На аэродроме повисла мертвая тишина. Прошло всего несколько мгновений с того момента, как звук мотора окончательно смолк вдали, но за это время у меня в голове пронеслась целая буря мыслей. Секунды тянулись, как резиновые, и в этом вакууме безмолвия я кожей чувствовал приближение ледяного дыхания катастрофы.

Если Чкалов разбился — это конец всему. Сталин не просто ценил его как выдающегося летчика, Валерий был его личным другом, символом мощи советской авиации. Я прекрасно помнил, что в «моей» истории случилось с КБ Поликарпова после гибели Чкалова на И-180. Гнев Хозяина будет страшен и скор. На амбициозной программе И-17 тут же поставят жирный крест, а блестящая конструкторская карьера Александра Яковлева закончится, не успев толком начаться. Да и мои собственные перспективы после такого провала рисковали превратиться в неприятности труднопредсказуемого, но явно фатального размера.

Я покосился на Яковлева. На него было больно смотреть — за эти несколько минут ожидания он словно постарел лет на двадцать. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край планшета, и его застывший взгляд был устремлен туда, где за лесом исчез истребитель.

Звенящая, мертвая тишина, повисшая над бетонкой после исчезновения истребителя, казалась физически осязаемой. Яковлев стоял рядом со мной, замерев как соляной столб. Его лицо приобрело землистый оттенок, а губы беззвучно шевелились.

— В машину! Живо! — рявкнул я, первым сбрасывая оцепенение и хватая конструктора за рукав пальто.

Мы пулей запрыгнули в служебный «Студебеккер». Водитель, всё поняв без лишних слов, вдарил по газам. Тяжелая машина сорвалась с места, разбрасывая комья грязного снега, и на огромной скорости понеслась к кромке леса, за которой скрылся самолет.

Пока мы пробивались сквозь раскисшую весеннюю распутицу, меня колотила крупная дрожь. В голове билась одна-единственная, черная мысль: «Неужели всё? Неужели я своими руками, своим гребаным желанием ускорить испытания, только что угробил главную легенду советской авиации? Какой к черту эффект бабочки, это эффект кувалды!»

Машина с ревом проломилась сквозь редкий кустарник и вылетела на заболоченную, залитую талой водой опушку.

Посреди поляны чернела глубокая, рваная борозда взрытой земли. В самом конце этой борозды, метрах в ста от нас, лежал И-17. Он явно садился на брюхо в аварийном режиме. Но дыма не было. Самолет не загорелся.

А на помятом крыле, свесив ноги в перепачканных грязью унтах, сидел живой и относительно невредимый Валерий Павлович Чкалов.

Легендарный военлет раскуривал смятую папиросу, трясущимися руками чиркая спичкой, и во весь голос, с чувством, виртуозным многоэтажным крыл матом французских моторостроителей, невысокий перелесок и весеннюю погоду.

— Валерий Павлович! Живой! — Яковлев вывалился из остановившейся машины на ходу и, проваливаясь по колено в ледяную жижу, бросился к самолету.

Я с облегчением выдохнул так, что едва не сполз по сиденью. Жив, чертяка. Вытянул.

— Живой, Сашок, живой, — прохрипел летчик, сплевывая табачную крошку и принимая помощь конструктора, чтобы слезть с крыла. — Не дождетесь. А вот мотор этот французский — дерьмо редкостное.

Выйдя из машины, я пошел по мокрому снегу и грязи к разбитой машине, едва не потеряв по пути ботинки. Подойдя, оглядел и самолет, и пилота. На скуле Чкалова красовалась здоровенная ссадина, комбинезон был перемазан в масле и грязи, но глаза горели яростным, несломленным огнем.

Машина оказалась в худшем состоянии. Шасси было снесено начисто, дюралевое брюхо смято в гармошку, лопасти винта загнуты в причудливый бараний рог. В воздухе тяжело и тревожно пахло пролитым авиационным бензином, горячим маслом и горелой землей.

— Что случилось в воздухе? — я подошел вплотную, переходя сразу к делу. — Лопасти как ножом обрезало.

Чкалов глубоко затянулся и посмотрел на изувеченный винт.

— Всё шло как по маслу. Набрал пять тысяч, перевернул машину, дал ручку от себя, чтобы уйти в крутое пике. Как только нос пошел вниз и меня подвесило на ремнях — мотор чихнул пару раз и встал намертво. Тишина. Встречный поток винт авторотирует, а тяги ноль! Даю газ, чуть РУД не сломал — бестолку! Без обдува от винта рули высоты стали ватными. Ну, думаю, машину не вытянуть. А внизу-то — лес, мать его *~@^$#!

Он махнул рукой в сторону верхушек елей, у которых были начисто срублены макушки.

— Хорошо, на пикировании разогнался, так что скорости хватило, чтобы над самым лесом нос задрать и до поляны дотянуть. Вот, на брюхо в это болото плюхнулся. Земля мягкая, повезло. Был бы твердый грунт — раскатило бы нас с «ласточкой» тонким слоем.

Яковлев растерянно переводил взгляд с пилота на заляпанный грязью капот мотора.

— Но почему он встал? Двигатель надежный, на стендах часами гоняли…

— Поплавок, — жестко произнес я, и в этот момент фрагменты моего «послезнания» из другой эпохи окончательно сложились в четкую техническую картину.

И конструктор, и летчик удивленно уставились на меня.

— Обычная физика, Александр Сергеевич, — я подошел к капоту и постучал по нему пальцем. — Что происходит, когда самолет резко уходит в пике? Возникает отрицательная перегрузка. Бензин в поплавковой камере карбюратора по инерции бьет в потолок камеры. Поплавок мгновенно всплывает и намертво запирает игольчатый клапан. Подача топлива в жиклеры прекращается. Двигатель захлебывается воздухом и глохнет от кислородного голодания.

Чкалов нахмурился, прокручивая в голове мои слова, и вдруг с силой хлопнул ладонью по бедру.

— Мать честная! Точно! Как только повис на ремнях — так топливо и обрубило!

— И это не просто технический сбой, товарищи, — мрачным тоном продолжил я. — Это тактическая катастрофа. Представьте себе реальный воздушный бой. Враг уходит из-под атаки резким пикированием. Ты дашь ручку от себя, чтобы сесть ему на хвост, а мотор глохнет! И все: из охотника ты мгновенно превращаешься в падающую, беспомощную мишень. Так что ты — труп, Валерий Павлович. И любой наш летчик на такой машине — труп.

Яковлев побледнел еще сильнее, осознав всю глубину проблемы.

— Но ведь весь мир летает на поплавковых карбюраторах…

— Значит, мы будем первыми, кто от них откажется, — категорично отрезал я. — Эру поплавков на истребителях пора заканчивать.

Я еще раз окинул взглядом изувеченный серебристый планер, глубоко застрявший в подмосковной грязи. Остывающий металл тихо потрескивал.

— Не расстраивайтесь из-за разбитой опытной машины, Александр Сергеевич, — я ободряюще хлопнул Яковлева по плечу. — Это не провал. Отрицательный результат — тоже результат. Считайте, что это — бесценный урок, купленный очень малой ценой. Именно для того, чтобы выявлять такие смертельные конструктивные язвы до начала большой войны, мы здесь и собрались. Заворачивайте планер в брезент, вызывайте тягачи. Работы у нас прибавилось.

Пока мы ехали обратно, я напряженно обдумывал случившееся. «Захлебнулся», — весело говорил Чкалов, а у меня внутри от этой новости все похолодело. Я прекрасно знал, почему это произошло. С авиационными моторами, имеющими так называемый поплавковый карбюратор, такие фокусы случались нередко. Вся беда крылась в самой конструкции: поплавковая камера жестко завязана на гравитацию.

Пока самолет летит ровно или набирает высоту, поплавок исправно плавает в камере, открывая и закрывая клапан, поддерживая постоянный уровень бензина. Но при резком уходе в пике возникает сильная отрицательная перегрузка — сила, тянущая не вниз, а вверх. В этот момент поплавок попросту «зависает» в невесомости или бьется о верхнюю стенку камеры. Топливо начинает хлестать неравномерно. Двигатель получает либо слишком бедную смесь, либо смертельно богатую. Итог один: мотор чихает, теряет мощность и глохнет прямо в воздухе. В реальном бою остановка двигателя в пикировании — это приговор, ведь пилот теряет управление тягой и резко теряет скорость на выходе из маневра.

Приехав на аэродром, я дал текущие указания. В сущности, они были просты.

— Полеты прекратить! — рявкнул я так, что стоящие рядом механики вздрогнули. — Машину извлечь из болота. отремонтировать, зачехлить и в ангар. Александр Сергеевич, поехали разбираться подробно. Немедленн!

Радость от чудесного спасения нужно было срочно гасить, пока она не переросла в преступную расслабленность.

Через час мы сидели в кабинете при ЦКБ-1 авиазавода номер один. Собрались сотрудники КБ, вполголоса пересказывая друг другу результаты первых вылетов. Все были встревожены. Провал в таком деле был чреват разного рода последствиями.

— Ну что же, товарищи, — тихо, но очень внятно произнес я, окидывая взглядом коллектив. — Сегодня мы с вами чудом избежали расстрельного подвала. Вы понимаете, что если бы Чкалов не вытянул машину на одном голом мастерстве, нас бы уже паковали в «воронок»?

Конструкторы притихли. Яковлев побледнел и нервно сглотнул.

— Понимаю. Но мотор… мы же планер делали, Леонид Ильич! А раз проблема в моторе…

— Разбираться, кто делал планер, а кто мотор, следователь из НКВД не будет. Машина ваша. И проблема общая. Первое — это поплавковый карбюратор. На пикировании он нас угробит.

— И что вы предлагаете? Законы физики отменить? — защищаясь, огрызнулся конструктор.

На этот вопрос у меня уже был готовый ответ. В моей «родной» истории точно такая же, крайне опасная ситуация приключилась с английскими истребителями во время Битвы за Британию. Немецкие «Мессершмитты» с их моторами прямого впрыска легко уходили из-под удара с отрицательной перегрузкой, а двигатели «Роллс-Ройс» с поплавковыми карбюраторами захлебывались и глохли. И тогда было найдено простое, хоть и временное решение, спасшее жизни сотням пилотов — так называемая «шайба мисс Шиллинг», названная в честь придумавшей ее женщины-инженера.

— Для начала — обмануть! — вдохновенно произнес я. — Пока мы не решим вопрос кардинально, придется поставить в топливную магистраль ограничительную шайбу с калиброванным отверстием. Она будет пропускать ровно столько горючего, чтобы на максимальных оборотах мотор не захлебывался избытком при скачках давления.

Присутствующий при разговоре пожилой ведущий инженер КБ недоверчиво хмыкнул:

— Шайбу? Кустарщина какая-то… Это же просто костыль, товарищ начальник! — Это не костыль, а единственный шанс дожить до завтрашнего дня и продолжить испытания, — жестко отрезал я. — Да, это временное решение. А вот в будущем… — я сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Яковлеву. — В будущем я обязательно поставлю перед Климовым вопрос ребром: никаких поплавков на новых модификациях М-100. Будем делать непосредственный впрыск топлива.

Яковлев удивленно вскинул густые брови:

— Впрыск? Как на тяжелых дизелях? — Александр Сергеевич недоверчиво покачал головой. — Леонид Ильич, это же нужна ювелирная точность обработки! Топливные насосы высокого давления, форсунки, синхронизация… Наш авиапром такую тонкую механику не потянет, брака будет море.

— Потянет, — жестко парировал я. — Это вопрос выживания наших ВВС. Специнспекция ЦК берет эту тему под свой полный контроль. Я выбью целевые фонды и подключу к вам лучшие умы из профильных дизельных институтов. Возьмем их наработки по насосам и адаптируем под авиационный бензин. Сделаете впрыск — получите мотор, который будет тянуть в любом положении, да еще и прибавку к мощности даст за счет точной дозировки.

Тут же я вспомнил свою прошлогоднюю поездку в Штаты. Ведь я же выбил, выгрыз это оборудование «Америкен Бош» для систем впрыска! С ним мы могли бы навсегда забыть о капризных карбюраторах. Может, надо было сразу озадачить Климова? Совместить освоение «Испано-Сюизы» и е модернизацию?

Но тут же одернул себя — нет, нельзя. Все я сделал правильно. В Рыбинске на двадцать шестом заводе сейчас и так искры летят: «Испано-Сюизу» М-100 осваивают с огромным скрипом, рабочие и инженеры спят у станков. Грузить их еще и непосредственным впрыском — значило просто сорвать серию. И в производство пошел бы этот пакостный, бесперспективный И-16.

Увы, все не так просто. Непосредственный впрыск — дело будущего. Дай бог к 38-му году освоим. А пока приходится терпеть, работать с тем, что есть, и молиться на мастерство пилота.

Яковлев задумчиво кивнул, что-то быстро записывая в блокнот. Кризис с мотором мы временно купировали, переведя стрелки на производственников, но оставалась еще одна, не менее острая проблема.

— Второе, — я постучал карандашом по столу, переходя к аэродинамике. — Низкая скорость, выявленная в первом полете. Совершенно понятно, что у нас огромные проблемы с культурой исполнения. Машина шершавая, как напильник. Нужно подровнять стыки панелей — хотя бы киянкой осадить, зашпаклевать неровности, убрать хлопуны обшивки.

Яковлев поморщился, словно от зубной боли.

— Я согласен, Леонид Ильич. Но этого мало. Вылизывание обшивки добавит нам, ну, может быть, 15–20 километров в час. Не более. Главный тормоз — это система охлаждения. Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Очень большое сопротивление дает радиатор. Хоть мы и сделали всё возможное для лучшего капотирования, его сопротивление остается существенным.

Я нахмурился, лихорадочно перебирая в уме варианты. Как в реальной истории авиаконструкторы решали эту проклятую проблему? Может быть, спрятать радиатор вообще, выведя его из набегающего потока глубоко внутрь фюзеляжа? Нет, тогда придется тратить изрядную долю мощности двигателя на привод тяжелого вентилятора для принудительного обдува. Перейти на этиленгликолевые радиаторы? Да, можно, они компактнее. Но это потребует серьезной переделки самого мотора — горячий этиленгликоль вызывает очень сильную коррозию, с которой наши сплавы пока не справятся. Испарительное охлаждение? Абсолютно бесперспективно, слишком уязвимо в бою, и не стоит даже пытаться тратить на это время. Но ведь было же какое-то изящное решение… Именно связанное с аэродинамическими особенностями обтекания радиаторной решетки…

И тут в памяти яркой вспышкой возникла конструкция знаменитого американского истребителя «Мустанг» из моего послезнания. Ну конечно!

— Александр Сергеевич, — медленно начал я, глядя на расстроенного конструктора. — А что, если радиатор будет не замедлять полет, а, наоборот, немного ускорять движение самолета?

Яковлев недоверчиво прищурился, явно ожидая подвоха.

— Это чистая термодинамика, так называемый эффект Мередита, — я придвинул к себе чистый лист бумаги. — Смотрите. Обычно радиатор просто висит под брюхом и тупо тормозит набегающий поток. Но что, если мы поместим его в специальный профилированный аэродинамический канал, имеющий форму ракетного сопла? На входе воздух тормозится и сжимается, его давление растет. Затем этот плотный поток проходит сквозь горячие соты радиатора. Что происходит с газом при сильном нагреве? Он стремительно расширяется.

Уверенным движением я нарисовал сужающийся выходной канал.

— То есть, каналу радиатора надо придать вот такую конфигурацию. Расширившийся от тепла воздух будет с силой вырываться наружу, создавая дополнительную тягу за счет реактивного эффекта. По сути, мы интегрируем в планер примитивный прямоточный воздушно-реактивный двигатель, который питается дармовым теплом от поршневого мотора!

Яковлев несколько секунд молча смотрел на схему, шевеля губами и быстро прикидывая в уме физику процесса.

— Потрясающе… — наконец выдохнул он, пораженный изяществом идеи. — Но, Леонид Ильич, вы же понимаете, что это потребует полной перекомпоновки системы охлаждения двигателя? Придется менять практически всё!

— Понимаю. Но дело того стоит.

Затем я принялся в деталях объяснять Яковлеву конструкцию этого хитрого радиаторного тоннеля, и мы вместе склонились над столом, увлеченно вычерчивая новый эскиз. И тут, глядя на рождающиеся обводы капота, я вспомнил еще одну важную деталь.

— Кстати, о реактивной тяге! Есть еще выхлопные патрубки! Зачем мы просто сбрасываем газы? Выходные патрубки двигателей тоже можно сделать реактивными. Если направить их строго назад и придать им правильную форму, энергия выхлопа будет толкать машину!

Столпившиеся вокруг нас конструкторы зашумели, бурно обсуждая идею.

— Это добавит, пусть немного, но всё же немножко увеличит общую скорость истребителя. Пара десятков километров в час совершенно бесплатно нам точно не помешает.

Яковлев с горящими глазами уже вносил изменения в чертеж. Однако нашу эйфорию быстро охладила суровая инфраструктурная реальность СССР. Я с грустью вспомнил, что большая аэродинамическая труба ЦАГИ в подмосковном Жуковском пока еще не готова. Время неумолимо шло, но уже сейчас было кристально ясно, что строителям, скорее всего, не удастся построить эту аэродинамическую трубу в отведенные два года.

А между тем, чтобы отработать сложнейший профиль для эффекта Мередита и выверить аэродинамику, она была нам крайне нужна. Без точной продувки все наши красивые эскизы оставались лишь опасным гаданием.

И тут я вспомнил об Александре Северском. С этим выдающимся русским конструктором-эмигрантом, осевшим в США, у нас была твердая договоренность о техническом обмене, подкрепляемая регулярными выплатами. Возможно, именно сейчас пришло время воспользоваться этой договоренностью на полную катушку. Северский по сути являлся нашим негласным агентом влияния за океаном. Тут же возникло решение: мы тайно переправим ему масштабную модель обновленного И-17, а он прогонит ее через передовые трубы NACA. Для начала можно ограничиться одним узлом системы охлаждения, прогнав ее в ЦАГИ, на их маленькой трубе. А там видно будет…

Прошла ровно неделя. В свой следующий выходной я снова приехал на участок в Барвиху.

Дело спорилось. Ленточный фундамент из красного кирпича был полностью готов и радовал глаз ровными гранями. Рядом аккуратными штабелями лежали завезенные по фондам доски, брус, тяжелые рулоны толя и деревянные ящики с гвоздями. А вот с инструментом накануне вышла серьезная, показательная заминка.

На государственных строительных базах ничего путного не оказалось. Удивительная страна! Мы проектируем радиоуправляемые бомбы, строим тысячесильные моторы и циклопические домны, но чтобы купить нормальную ножовку и плотницкий молоток, который не слетает с черенка после третьего удара, мне, руководителю Специнспекции ЦК, пришлось бегать по московским подворотням и втридорога скупать у частных артельщиков острые топоры, двуручные пилы и качественные импортные молотки-гвоздодеры.

А что делать? Без хорошего инструмента быстрой стройки не бывает.

— Ну что, Матвей Кузьмич, инструмент я привез, — скомандовал я, довольно осматривая площадку. — Раздавай мужикам. Давай стены ставить.

Прораб, до этого довольно куривший самокрутку, аж кепку снял от возмущения. — Помилуйте, Леонид Ильич! — взмолился он, указывая на свежую кирпичную кладку. — Раствор же еще не встал как следует! Земля весенняя, сырая. Фундамент выстояться должен, осесть, иначе поползет всё и трещинами пойдет!

— Это под тяжелый бревенчатый сруб или кирпичные стены он должен выстояться, — уверенно отмахнулся я. — А у нас будет легкий деревянный каркас. Коробка из досок почти ничего не весит, фундамент ее даже не почувствует. Уже можно поднимать стены. Начинайте!

Кузьмич обреченно махнул рукой бригаде. Рабочие спорить с начальством не стали. Раскатали по кирпичу толь для гидроизоляции, уложили нижний венец из толстого бруса и принялись работать.

Зрелище оказалось печальным. Один рабочий изо всех сил держит тяжелую трехметровую вертикальную доску. Другой, щурясь на солнце, пытается поймать болтающимся на нитке отвесом ровную вертикаль. Третий корячится внизу, пытаясь вбить стомиллиметровый гвоздь под немыслимым углом так, чтобы доска не сдвинулась. Дело шло медленно, неудобно и откровенно криво.

— Стоп! — решительно произнес я, походя и забирая у ближайшего плотника молоток. — Мужики, так мы с вами этот скворечник до белых мух строить будем. Делаем иначе.

Те удивленно уставились на меня, вытирая пот со лбов.

— Бросайте стены, — скомандовал я. — Быстро накидываем на фундамент лаги и настилаем поверх них временные черновые доски. Делаем ровную платформу.

В моей голове живо всплыли воспоминания из далекого будущего — вернее, из моего прошлого. Студенческие годы, летние подработки в стройотрядах. Мы тогда возводили целые поселки из таких каркасных домов по классической американской технологии, у нас почему-то называвшейся канадской. Американцы, нация прагматичная до мозга костей, давно поняли: незачем держать доску на весу, если ее можно положить. Технология «платформы» позволяла собирать идеальные дома руками студентов, впервые взявших в руки молоток. И все это очень, удивительно быстро! Главное — рулетка и ровная поверхность.

Буквально за час бригада Кузьмича накидала на фундамент лаги и сколотила черновой пол. Получилась отличная, ровная деревянная площадка размером с будущий дом.

— А теперь слушайте сюда, — я вышел на середину настила. — Это теперь наш верстак. Раскладываем доски нижней и верхней обвязки прямо здесь, на полу, параллельно друг другу. И стойки кладем между ними. Другими словами, мы будем собирать стену лежа!

Плотники переглянулись, Кузьмич недоверчиво почесал затылок, но мужики послушно начали раскладывать лес.

На ровной горизонтальной поверхности дело пошло в разы веселее. Мы вооружились рулетками и быстро отмерили нужный, строго одинаковый шаг между вертикальными стойками — ровно под ширину будущих листов фанеры, чтобы потом не пришлось ничего резать и подгонять.

— Бейте гвозди прямо в торец, сквозь обвязку в стойку! — руководил я процессом. — Никаких углов, бейте прямо!

Раздался дружный, ритмичный стук топоров и молотков. Прямо в горизонтальном положении мужики лихо, минут за двадцать, сколотили всю деревянную раму будущей десятиметровой стены. Никаких отвесов, никаких мучений с удержанием равновесия. Идеально ровный прямоугольник с частым шагом стоек лежал у наших ног.

— Готово? — крикнул я, довольно оглядывая плоды нашего труда. — А теперь подошли все! Взялись за верхний край! По моей команде — взяли! Разом!

Бригада дружно навалилась. Десятиметровая, намертво сбитая готовая стена легко оторвалась от настила, взмыла вверх и плавно, как по волшебству, встала в вертикальное положение, точно на край фундамента. Идеально ровно.

Рабочим осталось только подпереть ее парой временных укосин и прибить нижнюю обвязку к брусу.

Кузьмич и его плотники замерли с открытыми ртами, переводя взгляд со стоящей стены на свои мозолистые руки. Уважение ко мне как к практику-строителю в их глазах моментально взлетело до небес. Они были профессионалами и сразу поняли суть: таким манером весь деревянный скелет дома можно поднять не за месяц, а всего за пару-тройку дней.

— Ну ты, Леонид Ильич, даешь… — восхищенно выдохнул прораб, поглаживая ровный край доски. — Это ж ума палата! Сколотил на земле — и в дамки!

— Я тут не при чем, Кузьмич, — довольно улыбнулся я, вытирая руки. — Американская технология. Завтра соберем остальные три стены, свяжем их поверху, и можно будет стропила на крышу ставить.

Глядя на этот голый, но ровный деревянный скелет, я на секунду задумался об утеплителе. По-хорошему, по всем правилам технологии, внутрь этого «пирога» нужно закладывать плотную минеральную вату, которую сейчас днем с огнем не сыщешь. Конечно, дача пока задумывалась исключительно как летняя резиденция. В жару утеплитель не критичен, а к зиме что-нибудь придумаем.

Но в целом, вопрос интересный. Надо будет прояснить эту ситуацию!

На следующий день в моем кабинете раздался звонок кремлевской «вертушки» Отложив в сторону листы сводок о ходе проектирования нового арттягача, испещренные пометками красного карандаша, я снял тяжелую эбонитовую трубку ВЧ-связи.

— Слушаю.

— Леонид Ильич, — сухо и без предисловий скрипнул голос Поскребышева. — Хозяин собирает совещание. Быть немедленно.

Через пятнадцать минут я уже быстро шел по длинным коридорам Кремля. Красные ковровые дорожки глушили шаги, в свете ламп тускло поблескивали бронзовые ручки массивных дверей, вытянувшиеся по струнке бойцы охраны провожали меня взглядом. Я привычным шагом направился к приемной Сталина, ожидая обычного, кулуарного совещания. Как оказалось, напрасно.

— Не сюда, Леонид Ильич, — вполголоса, но веско произнес Поскребышев, оторвавшись от своих бумаг. — Хозяин перенес встречу. Проходите в зал заседаний Совнаркома.

Я внутренне подобрался. Заседания узкого круга редко выносились из личного кабинета вождя в большое помещение. Если Хозяин решил сменить локацию, значит, повестка выходила далеко за рамки рутинного планирования. Быстрым шагом преодолев длинные коридоры Кремля, я приблизился к дверям малого зала Совнаркома, где обычно собирались партийные лидеры, когда кабинет Сталина не мог вместить всех.

Длинный, вытянутый зал был полон. Под лепным потолком уже густо слоились сизые пласты табачного дыма — заседание явно началось не пять минут назад. Вдоль помещения тянулись два массивных стола, затянутых ярко-красным сукном и разделенных центральным проходом. В самом конце зала располагалось председательское кресло, а между ним и основными рядами примостился небольшой столик секретариата с телефонным аппаратом для оперативной связи.

Люди сидели по обе стороны столов, лицом друг к другу, и свободных мест почти не оставалось. Заняв свободный стул с левой стороны стола, я взглядом присутствующих.

Собралось не только почти все Политбюро. За красным сукном теснились кандидаты в члены Политбюро, видные члены ЦК и даже группа дипломатов из Наркоминдела, резко выделявшихся своими нарочито строгими костюмами. Это было не просто совещание, а полномасштабное расширенное заседание.

Присутствовали даже Станислав Косиор с Украины и Сергей Киров, специально прилетевший из Ленинграда. А вот кресло Валериана Куйбышева почему-то пустовало.

У трибуны, нервно протирая стекла круглого пенсне куском замши, переминался наркоминдел Максим Максимович Литвинов.

— … Таким образом, товарищи, сложившаяся система европейского баланса рушится на глазах, — глуховатым басом вещал нарком иностранных дел, близоруко щурясь в зал. — Германия пришла в движение. В январе, как вы знаете, прошел плебисцит в Сааре. Немцы забрали регион себе.

— Уголь, — негромко, но так, что услышали все, произнес Сталин. Он размеренно прохаживался вдоль рядов стульев, не выпуская изо рта неизменную трубку. — Они вернули себе угольный бассейн. Дальше.

— Но главное произошло шестнадцатого марта, Иосиф Виссарионович, — Литвинов водрузил пенсне на нос и зашуршал бумагами. — Гитлер официально денонсировал военные статьи Версальского договора и ввел в стране всеобщую воинскую повинность.

По залу прокатился тяжелый, настороженный гул. Ворошилов помрачнел, с нажимом черкая что-то в своем блокноте — так, что под грифелем едва не рвалась бумага.

— И как на это смотрят господа из так называемых западных демократий? — с легким прищуром спросил Сталин, остановившись у окна.

— Идут интенсивные консультации по созданию антинемецкого блока, — дипломатично закруглил Литвинов. — Мы ведем активный диалог с Парижем. Но французы и англичане играют сразу на нескольких досках. — Нарком сделал паузу, словно готовясь сообщить нечто немыслимое. — Лондон и Париж сформировали коалиционный союз… с Италией.

От изумления я едва не сломал карандаш, который машинально вертел в пальцах. С Италией⁈ В моем сознании, намертво прошитом историей Великой Отечественной, всегда присутствовала ось «Берлин-Рим». Фашист Муссолини и нацист Гитлер против всего мира. Никогда не доводилось слышать, что в истории дипломатии был такой невероятный кульбит.

— С дуче? — недоверчиво хмыкнул Молотов, поправляя круглые очки, блеснувшие в свете хрустальных люстр. — С чего бы вдруг фашистам идти против фашистов?

— Австрия, Вячеслав Михайлович, — быстро ответил Литвинов. — Муссолини терпеть не может Гитлера из-за его агрессивных поползновений на австрийские территории. Англо-французская дипломатия виртуозно сыграла на этих противоречиях.

— Пауки в банке, — резюмировал Сталин, усмехнувшись в усы. — А что предлагаете вы, товарищ Литвинов?

Полный нарком выразительно оглядел зал.

— Нам жизненно необходим пакт с Францией и, по возможности, с Англией. Возможно удастся вступить в союз и с некоторыми восточноевропейскими сателлитами Франции, например, с Чехословакией. И дело не только в Германии. Наша первоочередная дипломатическая задача — выбить козыри у Варшавы.

При слове «Варшава» люди в военной форме за столом заметно подобрались.

— Правильно мыслите, Максим Максимович, — прогудел Ворошилов, тяжело опираясь пудовыми кулаками о столешницу. — Пилсудский спит и видит, как бы ударить нам в спину. Если поляки попрут, они пойдут не одни. У них за спиной будут стоять французские дивизии и броня английского флота. Их цель ясна как день — оторвать у нас Украину и Белоруссию.

— Именно! — подхватил Литвинов. — Наш союз с Парижем свяжет полякам руки. Это наш главный инструмент умиротворения Польши. Успокоим Варшаву — разрядим обстановку на всей западной границе.

Слушал я все это, опустив глаза в исписанный лист блокнота, и поражался. Абсурд какой-то. В тысяча девятьсот тридцать пятом году эти умные, жесткие, тертые жизнью люди всерьез считают главной угрозой панскую Польшу. Они собираются сдерживать Гитлера с помощью Муссолини. И совершенно серьезно надеются на союз с Францией.

Я обвел взглядом зал, всматриваясь в эти, словно сошедшие с плакатов, лица. Никто, абсолютно никто здесь сейчас даже не допускал мысли о тотальной, беспощадной войне на уничтожение с немецкой бронированной машиной. Картина мира будущего, которая жила в моей голове, и та реальность, которую сейчас обсуждали в Кремле, расходились, как два берега стремительной реки.

И ведь не объяснишь им, как все будет на самом деле! Не поверят.

— Пауки в банке, — повторил Сталин, выбивая пепел из трубки в массивную пепельницу. — Это всё дипломатическая лирика, Максим Максимович. Договоры пишутся на бумагэ, а бумага, как известно, тэрпит всё. Что мы можем предпринять практически, чтобы заставить их пойти на союз с нами на наших условиях? Вэдь общественное мнение под влиянием буржуазных газэт все еще рисует нас чертями со звэздами на рогах!

Раздались сдержанные смешки. Литвинов поправил пенсне, явно чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом вождя.

— Один из важнейших шагов, Иосиф Виссарионович, — это наглядная демонстрация наших возможностей. Англичане и французы, как впрочем и все остальные, признают лишь один аргумент — грубую силу. Если удастся показать их военным и политическим кругам, общественное мнение сразу изменится. Под влиянием тех же газет.

Ворошилов, до этого молча черкавший в блокноте, с шумом отодвинул стул и встал, положив крупные ладони на зеленое сукно.

— Разрешите доложить соображения? Думаю, нам нужны показательные маневры, — веско произнес нарком обороны. — И не где-нибудь в тылу, а на западных рубежах. Предлагаю провести осенью масштабные учения в Киевском военном округе. Стянем туда лучшую технику: новые танки, авиацию. Выбросим массовый парашютный десант, покажем взаимодействие родов войск. И официально пригласим военных атташе всех европейских держав. Пусть смотрят в бинокли и мотают на ус.

Присутствующие тут же загудели, обсуждая услышанное. Сталин чиркнул спичкой. Пламя на секунду осветило его рябое лицо. Подумав, он одобрительно кивнул, выпуская первое сизое облако.

— Правильно. Нам надо показать возросшую мощь армии, — произнес он. — Их выучку, технический уровэнь. Чтобы перед иностранными гостями — ни сучка, ни задоринки.

Я машинально записал в ежедневник: «Киевские маневры. Осень». Как человек, знающий, в каком состоянии войска встретят лето сорок первого года, я прекрасно понимал механику этого решения. Предстоящие учения станут масштабной показухой. Ставка будет не на отработку реального, сложного боя, а на красивую картинку для иностранцев. Танки пойдут ровными ромбами, самолеты пролетят парадным строем, десант эффектно приземлится точно на поляну. Очковтирательство ради большой политики, которое неизбежно ударит по реальной боеготовности. Проблема, с которой мне предстоит работать.

Тем временем Сталин прошелся вдоль стола и остановился.

— А теперь скажи, Клим, — прищурился он. — Чего не хватает сейчас армии? Что надо менять, чтобы механизм работал как часы? Как помочь, чтобы ви смогли показать иностранным атташе товар лицом?

Ворошилов подобрался. Было видно, что к этому разговору он готовился давно.

— В Красной Армии, товарищ Сталин, давно назрели изменения. Первое — единоначалие, Иосиф Виссарионович, — рублено ответил нарком. — Необходимо закрепить полное единоначалие командира. Двоевластие в полках, когда командир шага не может ступить без подписи комиссара, плодит безответственность.

Киров, сидевший напротив, сурово нахмурился, Молотов педантично поправил бумаги. Чувствовалось, что разговор этот происходит не в первый раз, и партийным органам эта идея не нравится. Партийная верхушка неохотно отпускала армию из-под идеологического контроля.

Почувствовав молчаливое сопротивление, Ворошилов упрямо наклонил голову:

— Я утверждаю, что в войсках это назрело. И второе. Нам пора вводить нормальные, персональные воинские звания для комсостава.

— Это еще зачем? — сухо поинтересовался Молотов. — Вам мало комбригов и комдивов?

— Мало. Нужны понятные, традиционные звания: лейтенант, капитан, майор, полковник. Это сразу поднимет авторитет командира в казарме. А то сейчас сплошное панибратство, отсюда и проблемы с дисциплиной.

Сталин, не проронивший ни слова во время этого обмена репликами, плавно погасил зарождающийся спор.

— Вопрос политически нэпростой, — негромко констатировал он. — Но старые порядки уходят, строится современная армия. Стало быть, время пришло. Поручаю членам Политбюро обдумать этот вопрос и подготовить предложения.

Ворошилов удовлетворенно кивнул. Вождь же неожиданно повернулся и остановился прямо напротив меня.

— А теперь о технике. Товарищ Брежнев, — Сталин смотрел требовательно, но без угрозы. — На грядущем большом авиапразднике в Тушино нам обязательно нужно показать новый истребитель. Товарищ Чкалов мне на днях весьма лестно отзывался о вашей машине.

Я мысленно поставил галочку — значит, доклад о недавнем инциденте с карбюратором уже прошел по инстанциям в правильной, сглаженной редакции испытателя. — Машина получается неплохая, — продолжил Сталин. — Но надо форсировать работу. И по танковым двигателям вам тоже слэдует ускорить разработки. Армия трэбует новый танк и артиллерийский тягач.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович. Резервы по времени есть, — ровно ответил я, глядя ему в глаза.

Совещание плавно переходило к текущей повестке, а я окончательно осмыслил для себя новые вводные. Новая, передовая техника для руководства страны сейчас — это не столько инструмент будущей войны, сколько важнейший внешнеполитический ресурс. Показав новую технику, мы попробуем установить новые внешнеполитические союзы. Срок у меня — до начала осени. Возможно, потом можно будет перенести на 7 ноября, к параду в честь Революции. Но не далее того.

Хоть что-то к этому сроку придется представить.

Совещание закончилось, и высокие дубовые двери распахнулись, выпуская уставших членов Политбюро. Я шел к выходу, на ходу застегивая пуговицу пиджака, когда почувствовал, как чья-то рука крепко перехватила мой локоть.

— Леонид, задержись на минуту, — негромко произнес Сергей Киров.

Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Мы отошли в нишу окна, подальше от проходящих мимо наркомов и охраны. Мартовское солнце слепило, отражаясь от кремлевских стен, но разговор предстоял мрачный.

— Следствие над Ягодой фактически закончено, — Киров понизил голос. — Скоро суд. Знаешь, Лёня, я многое повидал, но то, что вскрылось сейчас… Просто черти что. Это какая-то византийщина.

Он нервно потер переносицу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ягода, сволочь такая, заходил издалека. Нигде не светился сам, всё делал чужими руками. Тонко, хитро. Планировал смерть всего высшего состава. Заранее ликвидировал возможных конкурентов за власть, всех, кто мог бы заступить место Иосифа. Видишь, Валериана сегодня не было?

Я кивнул. Куйбышев, глава Госплана, оставался ключевой фигурой в экономике, и его отсутствие на таком совещании бросалось в глаза.

— Его ведь тоже убить хотели, — мрачно произнес Киров. — Причем так, чтобы комар носа не подточил. Представляешь, они его месяцами «подкармливали» солями бария. Добавляли по чуть-чуть в еду, в питье. Сердечко у него от этого стало барахлить, пульс скакал. А в планах было нанести финальный удар через врача. Тот должен был в нужный момент дать Валериану дозу строфантина. Обычное сердечное средство, но в сочетании с накопившимся барием…

Киров сделал паузу, и по глазам его я увидел, как тяжело он воспринял услышанное на следствии.

— … должен был случиться жесточайший приступ. Мгновенная смерть. И никакой экспертизе не подкопаться. Чистая медицина, «сердце не выдержало нагрузок».

Я слушал, внешне сохраняя хмурую невозмутимость, а в голове быстро сопоставлял факты. «Куйбышев. Январь тридцать пятого». В моей родной истории он умер где-то в течении 35-го года, и официальной версией как раз числился сердечный паралич. Значит, спасая Кирова и выбивая почву из-под ног Ягоды раньше срока, я действительно сломал старый сценарий. Я сохранил Куйбышеву жизнь, а значит, индустриализация не потеряла своего главного куратора.

— Мы его вовремя выдернули, — продолжал Киров, не замечая моей секундной заминки. — Сейчас врачи его чистят, прогноз хороший. Но самое скверное не это.

Он оглянулся по сторонам и придвинулся почти вплотную.

— Следствие нащупало ниточки, которые тянутся в армейскую среду. Пока только подозрения, косвенные улики, фамилии в списках… Но, похоже, это «гнездо» куда больше, чем мы думали.

— Конкретные фамилии удалось установить?

— Нет. Контактами с военными ведал Фриновский. А он перед арестом покончил с собой. Вот такие дела, Леонид!

Киров еще раз крепко сжал моё плечо и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору. Я остался у окна.

Фраза про «армейскую среду» резанула по нервам. Это дело надо обмозговать. То, что Ягода искал выходы на армейцев — несомненно. Понятно, что без серьезной силовой поддержки, или. хотя бы, нейтралитета самых высокопоставленных командующих его заговор был бы обречен. Понятно, что навряд ли он действовал сам. Военные никогда не любили чекистов. Скорее всего, у него был некий «двигатель», свой крот в военной среде, через которого он и пытался наладить связи. Насколько были успешны его попытки? Кто знает…

Лишь одно я четко понял: оставаться в стороне от военных дел мне больше нельзя.

Вернувшись к себе в кабинет на Старой площади, я плотно закрыл дверь, бросил папку на стол и опустился в кресло. В кабинете было тихо, только мерно тикали часы. Я смотрел на разложенные бумаги, но видел перед собой зеленые поля под Киевом, по которым ровными, выверенными ромбами шли на парад танки.

Дело реальной боевой подготовки было пущено на самотек, и грядущая киевская показуха станет лишь венцом этого абсурда. Я понимал это предельно ясно. Я мог выбить валюту на станки, мог заставить директоров заводов не гнать брак, но здесь, на пороге армейской казармы, мандат моей Специнспекции терял всякий вес. Все-таки я не военный, и, более того — далек от вооруженных сил. Закрытая каста командиров с ромбами в петлицах ни за что не пустит к себе чужака из партаппарата. В их иерархию мне при всем желании не встроиться.

Я вспомнил насупленное лицо Ворошилова, требовавшего убрать двоевластие в полках. Военные настырно и ревниво пытаются отгородиться от любого контроля над ними. Уже не первый и не вторйо раз они поднимают вопрос о ликвидации военных комиссаров.

И тут мысль, до этого ускользавшая, оформилась в четкую схему. Если в командиры мне путь заказан, то институт военных комиссаров — это партийный орган!

Я быстро пододвинул к себе чистый лист бумаги. Военные комиссары обладают колоссальными полномочиями. Они не просто читают лекции о мировой революции. Они ведут жесткий надзор за всем командным составом. Комиссар наравне с командиром дивизии несет ответственность за реальную боевую готовность, за состояние техники и хозяйства. Он контролирует соблюдение военной тайны. В конце концов, ни один приказ по части не имеет законной силы, если под ним нет второй подписи — подписи комиссара.

Это же идеальный, всеобъемлющий рычаг. Как партия вмешивается в работу советских органов и правительства, так и комиссары могут замкнуть на себя абсолютно любые вопросы армейского управления. Политика — она обо всем. Мне нужно попасть в структуру Политуправления РККА, стать одной из ключевых фигур военного политаппарата. И тогда можно будет строить весь наркомат обороны.

Но как попасть в ПУ РККА? Я никогда не варился в этой специфической среде. Как человеку со стороны влезть в чужой монастырь и стать, к примеру, заместителем самого Гамарника, обладателя звания армейского комиссара первого ранга? Нахрапом такие крепости не берутся. С кем бы посоветоваться…

В правительстве был только один человек, способный плести византийские кружева такой сложности — опытнейший интриган Анастас Микоян. Сняв тяжелую трубку, я набрал его прямой номер.

В эбонитовой мембране раздалось несколько длинных гудков, прежде чем на том конце щелкнуло. — Микоян, — прозвучал спокойный голос. — Добрый вечер, Анастас Иванович. Это Брежнев беспокоит.

Тон наркома снабжения мгновенно изменился. В нем тут же зазвучало кавказское радушие.

— А-а, Леонид! Здравствуй, дорогой, здравствуй! Всегда рад тебя слышать. Что-то случилось, или просто решил проведать?

— Есть один крайне важный разговор, Анастас Иванович. Посоветоваться нужно по деликатному вопросу. И разговор этот точно не для телефона.

— Посоветоваться — это мы всегда готовы, — оживился Микоян. — Ну так в чем проблема? Приезжай! Я сейчас за городом, на даче в Калчуге. Зубалово-второе, дорогу знаешь?

— Дорогу-то я знаю, — с сомнением ответил я, бросив взгляд на настенные часы. — Но время уже позднее, Анастас Иванович. Не хочу стеснять. Может, лучше завтра днем у вас в наркомате? В трубке раздался искренний, мягкий смешок. — Э-э, брось эти формальности, Леонид! Поздно? Да ну и что с того! Самые важные государственные дела всегда решаются после захода солнца. Приезжай давай, не раздумывай.

— Я все же утром приеду, если вы не против.

— Зачем так говоришь? Как я могу быть против! В любое время приезжай, всегда рады!

В трубке послышались короткие гудки. Я положил ее на рычаг, застегнул воротник френча и покинул кабинет.

Утром я поехал в Зубалово. Находилось оно на том же самом Рублево-Успенском шоссе, только подальше Барвихи.

«Студебеккер» мягко шуршал шинами по мокрому шоссе. Мимо проплыл поворот на Барвиху. Я на секунду притормозил, глядя в темноту, где за стеной сосен скрывался мой участок. «Может, завернуть? Глянуть, как там каркас под крышу завели?» — мелькнула мысль. Ладно. Потом.

Через десять минут машина остановилась перед массивными воротами усадьбы Зубалово-2. Часовой в суконном шлеме-буденовке внимательно проверил пропуск, козырнул и жестом разрешил проезд.

Дача Микояна оказалась натуральным дворцом. Анастас Иванович вышел встречать в холл, по-хозяйски запахивая уютный шерстяной халат.

— Заходи, Леонид, заходи! — он лукаво прищурился, крепко пожимая мне руку. — Как раз чай подали. Посмотри, какие витражи мне из Риги привезли, а? Совсем как в Европе.

Я шел за ним, невольно рассматривая интерьер. На стенах — тяжелые французские гобелены с пасторальными сценами, в углах — холодный блеск итальянского мрамора. Под ногами глухо пружинил ворс прсидских ковров. Наркомат снабжения явно не знал дефицита.

— Впечатляет, Анастас Иванович, — я остановился у подножия античной статуи. — Живете, как в музее.

— Э-э, какой музей, дорогой? Это просто старый дом, — Микоян обернулся, его взгляд вдруг стал острым и внимательным. — Ну да ладно. Ты ведь не витражи приехал обсуждать в такой час?

Мы вошли в малую гостиную. На столе дымил серебряный самовар.

— Пей чай, вот пахлава. Угощайся!

Присев в глубокое кресло, я заговорил, понизив голос:

— Дело деликатное, Анастас Иванович. Касается армии и нашего общего… спокойствия.

Микоян замер с чашкой в руке. Его глаза метнулись к лепному карнизу, затем на тяжелые портьеры. Он медленно поставил чашку на блюдце и мягко улыбнулся:

— Знаешь, Лёня, на улице сегодня такой чудесный воздух. Подмосковная весна, понимаешь? Снег тает, дышится легко. Чаю попьем и пойдем, прогуляемся?

Тут я всё понял без слов. Стены Зубалово-2 имели не только гобелены, но и «уши» ОГПУ.

Отставив чашки, мы вышли на крыльцо. Воздух был сырым и прохладным. На самом деле для прогулок было явно холодно, но деваться было некуда. Мы медленно пошли по дорожке, хрустя ледяной коркой, покрывшей лужи.

— Ну, теперь говори, — Микоян заложил руки за спину. — Что ты задумал? В армию решил податься?

— Хочу в ПУРККА, Анастас Иванович. Заместителем к Гамарнику.

— Ого! — Микоян даже остановился. — Решил надеть ромбы? Ты же инженер, Леонид, строитель. Зачем тебе этот гадюшник с политотделами? Военные тебя съедят и не поперхнутся.

— Тут вот в чем дело, Анастас Иванович. Армия сейчас — закрытая каста. Чую, там творится бардак. Кроме того, мне вчера товарищ Киров кое-что рассказал о Ягоде и «армейском следе». Надо бы покопаться.

Микоян долго шел молча, глядя под ноги на черные проталины.

— Идея смелая. Очень в твоем духе, — наконец произнес он с легким армянским акцентом. — Но зайти с парадного входа тебе Гамарник не даст. Нужно найти аргументы для реформы ПУ РККА Создать там новую должность, а потом ее и занять. Понимаешь меня?

— Звучит разумно! — согласился я.

— Воот. Слушай старого Анастаса!

Остановившись, нарком начал перечислять варианты:

— Первый путь — технический. Сталин помешан на новых танках и самолетах. Ты в этом деле — первый в стране специалист. А комиссары в них разбираются, как я в балете. Скажем Кобе: «Иосиф Виссарионович, нам нужно новое управление в Политуправлении — по пропаганде получения новых знаний, освоения техники». Будешь комиссаром-инженером. Это модно. Это на слуху.

— Интересно. Что еще можно придумать?

— Даже придумывать не надо! — Микоян хитро прищурился. — Снабжение! Армия — это бездонная пропасть. Пойди к Куйбышеву. Он кстати тебе по гроб жизни обязан за свое спасение от Ягоды. Пусть Валериан поднимет вопрос о контроле за снабжением РККА. Ну а мы назначим тебя «Оком ЦК» по тылу. Как там говорил товарищ Ленин — «Советская власть — это учет и контроль!» Ну вот, по-ленински и надо подойти к этому делу! Тот, кто считает патроны и сапоги, правит дивизиями, поверь мне.

На это я только головой покачал. Микоян — старый лис. Вот уж кто собаку съел на интригах! С ходу придумал два мощных аргумента для нового управления в системе ПУ РККА. А ведь я только-только вопрос задал!

— Кроме того, Леонид: Киров упоминает армейский след в деле Ягоды, — продолжал Микоян. — Вот тебе и третий путь! Самый острый, как кинжал Сталин сейчас в каждом командире видит тень Бонапарта. Ведь они почему сейчас снова дебатируют вопрос об отмене военных комиссаров? Потому что чуют, — в связи с делом Ягоды грядут чистки. И очень хотят выйти из-под удара!

Простившись с Микояном (это оказалось нелегко — Анастас Иванович никак не хотел меня отпускать), я тут же поехал в Барвиху. Раз Валериан Куйбышев, чудом избежавший гибели от рук врачей-вредителей, сейчас восстанавливает здоровье в новом санатории — значит, сам бог велел его посетить.

Подъезжая к Барвихе, я решил сделать небольшой крюк перед встречей. Мой собственный выделенный участок находился совсем рядом от санаторных корпусов, и мне захотелось проверить, как идут дела.

«Студебеккер» свернул на неприметную лесную дорогу и вскоре остановился. Я заглушил мотор и вышел в прохладную весеннюю ночь. Здесь пахло оттаявшей землей и свежей сосновой смолой. В темноте, подсвеченный лишь бледной луной, высился силуэт моего строящегося дома. Бригада сработала на совесть: стены были уже подняты, здание подвели под крышу, перекрытую временно толем. Теперь нужно обшить его снаружи доской, внутри — фанерой. Ветрозащитных пленок, применяемых в современных мрне каркасниках, тут, конечно, нет, но тот же толь пойдет в замену. И надо бы раздобыть какого-то утеплителя.

Глядя на ровные линии деревянных стоек, я задумчиво закурил папиросу. Мой новенький, пахнущий смолой «каркасник» — это, если подумать, отличный вариант недорогого жилья. В Стране Советов, строя индустриальные гиганты, очень часто забывают про соцобьекты. Каркасные дома были бы отменной возможностью хоть как-то заткнуть жилищную дыру. Строятся быстро, стоят дешево по сравнению с кирпичными строениями. Конечно, это эрзац. Но чтобы вытащить миллионы людей из гнилых бараков и землянок, все средства хороши!

Стал размышлять дальше. Что для всего этого надо? В первую очередь — утеплитель. За все время пребывания в этом времени я еще ни разу не видел стекловаты. А она — необходимая составная часть каркасников. Конечно, можно попробовать эрзацы типа льняной костры или соломы, но самое дешевое и технологичное — именно каменная вата.

«Надо внедрять технологию быстрого домостроения в общесоюзном масштабе, — думал я, глядя в абсолютную темноту леса, где вдали мерцали редкие огоньки строящегося санатория. — Дешево и зло. Это решит проблему колоссальной нехватки жилья на гигантских стройках вроде Магнитки или Кузнецка. Но без нормального, дешевого утеплителя наши каркасы вымерзнут в первую же сибирскую зиму. Это всё баловство».

Кстати. Строительство промышленных зданий тоже требует новых подходов. В моем «послезнании» из двадцать первого века идеальным решением были сэндвич-панели. Готовый пирог: прочная оболочка, а внутри — плотный слой минеральной ваты или пенопласта. Но суровый 1935 год диктовал свои безжалостные технологические условия. Пенопласт? До массовой химии и полимеров нам еще пахать и пахать десятилетия. Минеральная вата? Можно попытаться наладить производство, но для этого нужны сложные технологии плавления базальта и специальные центрифуги. Слишком дорого и долго для текущего момента.

В памяти всплыл газобетон. Отличная штука! Идеальна для быстрого строительства: блоки легкие, теплые, режутся обычной пилой. Работал с ними в студенческие годы, знаю. По сути, даже быстрее каркасного дома. Но тут возникала глухая, непробиваемая стена: для химической реакции и вспучивания бетона нужна алюминиевая пудра. А весь алюминий в Советском Союзе — это стратегический материал и дефицит. Он до грамма распределен по авиазаводам и уходит на крылья скоростных бомбардировщиков.

Никто не даст мне драгоценную пудру, чтобы «инспектор Брежнев блоки для дач отливал». Когда-нибудь, когда алюминия этого будет просто море, мы сможем себе позволить и краску-серебрянку, как американцы, и газобетон. Пока — увы.

И тут меня осенило. Арболит!

Цементно-щеповый камень. Вот оно, решение, идеально подходящее для советских реалий тридцатых годов. Древесной щепы, горбыля и опилок на наших бесчисленных лесопилках — горы. Сейчас этот ценнейший материал просто сжигают в печах или гноят в отвалах. Цемент в стране есть, заводы работают на полную мощность.

Так вот, Если смешать копеечную древесную щепу с цементным молоком и добавить немного доступной химии для минерализации древесины (жидкого стекла или хлористого кальция), получится вечный, удивительно теплый и абсолютно пожаробезопасный строительный блок. Он не гниет, держит тепло лучше кирпича и формуется в любых деревянных ящиках силами неквалифицированных рабочих.

— Арболит — это реально уже сегодня, — удовлетворенно прошептал я себе под нос, вглядываясь в собственный каркасный дом. — А щитовые типовые домики с дешевым арболитовым заполнением стен — это настоящая победа над бараками. Затянувшись в последний раз и щелчком пальцев выбросив окурок папиросы в весеннюю грязь, я отправился в сторону корпусов санатория, где лежал Куйбышев.

Пройдя через КПП, я углубился в парк санатория. Внутри здание поражало воображение. Еще пару лет назад, будучи здесь с инспекцией, я видел лишь голые стены и строительные леса. Теперь же передо мной предстал настоящий дворец: сверкающий паркет, тяжелые бархатные портьеры на окнах, лепнина на потолке и мягкий свет хрустальных люстр. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой мастики и каких-то медицинских препаратов.

Первым делом я подошел к стойке дежурного администратора — монументальному сооружению из полированного дуба. За ней сидела строгая женщина в белоснежном халате.

— Добрый вечер, — я достал свое удостоверение инспектора ЦК. — Мне нужно повидать Валериана Владимировича Куйбышева.

Женщина внимательно изучила красную корочку, затем заглянула в регистрационный журнал.

— Валериан Владимирович сейчас на вечерней прогулке, товарищ инспектор, — вежливо ответила она. — Врачи настоятельно рекомендуют ему дышать свежим воздухом. Вы найдете его на центральной аллее, у фонтана. Он не любит уходить далеко от корпуса.

Кивнув, я вышел обратно в прохладный весенний день. Солнечные тени от редких сосен ложились на мокрые дорожки, скользя по островкам нерастаявшего снега.

Я заметил его издалека. На изящной скамье у неработающего пока фонтана сидела грузная фигура, укрытая тяжелым шерстяным пледом Валериан Владимирович Куйбышев сидел неподвижно, тяжело опираясь на трость, и смотрел куда-то вглубь парка.

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не слишком ли холодно для прогулок? Сыростью тянет.

Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете весеннего солнца казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё же по-ленински острым.

— Неожиданная встреча! — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не поздно ли для прогулок? Сыростью тянет. Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете фонаря казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё еще по-ленински острым. — А, наш неугомонный инспектор, — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

Я присел на край скамьи.

— Да, вам надо себя беречь. На вас же весь Госплан, можно сказать — вся индустрия страны.

Куйбышев горько усмехнулся и покрепче сжал набалдашник трости. — Уже понял. Знаешь, товарищ Брежнев, а ведь не так давно чуть на тот свет не отправился. Думал — всё, отвоевался старый большевик. Еле откачали.

Он замолчал, и я мысленно сопоставил факты. Где-то в тридцать пятом он должен был умереть от сердечной недостаточности. Но здесь он сидел передо мной. Да, похожи рассказы о врачах-отравителях все же имели под собой некоторую почву.

— Товарищ Киров мне сказал, что это не случайность…. — осторожно начал я.

— Говорят, так, — Куйбышев подался вперед, понизив голос. — Следователи Берзина раскопали такие бездны… Оказалось, мой лечащий врач, которого Ягода приставил, вместо сердечных капель потчевал меня солями бария. Понемногу, месяцами. Сердце стало барахлить, соли накапливались. Потом они планировали дать дозу строфантина. Обычное лекарство, но на фоне бария оно вызвало бы жесточайший приступ. И никакой экспертизе не подкопаться. Приступ и приступ. С кем угодно могло случиться.

Слушая его, я понимал: мое вмешательство в историю сработало на полную мощь. Убрав Ягоду раньше срока, я спас этого исполина, изменив весь баланс сил в Политбюро. Сталин, оказывается, не такой уж параноик — тут реально могут накормить чем угодно. Черт, надо бы и мне оглядываться. Слишком заметной фигурой я становлюсь.

Размышляя, я не забывал поддерживать светскую беседу с Куйбышевым.

— Считайте, второй день рождения, Валериан Владимирович!

— Твоя правда. Ладно, хватит об этом. Ты-то сам какими судьбами здесь в такой час?

— Стал вашим соседом. Вон за той просекой дачу строю, каркасную. Быстро, дешево, по-американски.

Куйбышев заинтересованно вскинул брови:

— Каркасную? Хорошее дело.

— Да, только как бы этот опыт распространить на всю страну? У нас же с жильем — сами знаете. Особенно в восточных районах.

Валериан Владимирович задумчиво покачал головой.

— Мысль здравая. Но где мы на всесоюзный масштаб столько леса и утеплителя возьмем?

— Ну, леса тут надо — чуть. А производство утеплителя надо налаживать! Шлака у нас — завались. Разве дело, что у нас на стройках Магнитки люди в землянках гниют?

— Не дело, товарищ Брежнев. Не дело, — подтвердил «принц Госплана».

— Кроме того, если жалко строевой лес — можно обойтись чем попроще. Вон, на лесопилках горы щепы и опилок просто сжигают. Если эту щепу минерализовать хлористым кальцием и смешать с цементом, мы получим арболит. Блоки легкие, теплые, пожаробезопасные. Мы сможем штамповать теплые дома прямо на стройках. Или, еще лучше — делать панели на домкомбинатах и собирать на стройках Это снимет колоссальное напряжение!

Куйбышев долго молчал, переваривая услышанное. В нем явно проснулся расчетливый хозяйственник.

— Арболит, говоришь… Слушай, Брежнев. Подготовь-ка мне к понедельнику записку по этому материалу. С расчетами и химией. Это серьезный разговор. Думаю, это можно пробить!

Он оперся на трость, собираясь встать. Я подхватил его под локоть.

— Сделаю, Валериан Владимирович. Но раз уж мы заговорили о делах… Мне нужна ваша помощь.

Куйбышев остановился, вопросительно глядя на меня.

— Мне нужна закрытая статистика по армейским складам и тыловому обеспечению РККА. Цифры списания топлива, потери амуниции, перерасход по сметам на военное строительство. Всё то, что Ворошилов прячет за грифом «секретно».

Глава Госплана прищурился.

— Решил пощупать армию за вымя? Знаешь ведь — Климент Ефремович за это голову оторвет.

— Армия — это бездонная бочка для нашей экономики, — жестко ответил я. — Уверен, там дикий бардак. Техника гниет под открытым небом, а деньги уходят в никуда. Чтобы доказать это Сталину, мне нужны ваши цифры. Голая фактура, против которой не попрешь.

Куйбышев долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая решение. И, видимо, память о солях бария перевесила номенклатурную солидарность.

— Хорошо. Дам тебе цифры, — наконец произнес он. — Завтра к вечеру мой курьер завезет тебе сводку Комиссии советского контроля по военным округам. Почитаешь — волосы дыбом встанут. Используй это с умом, Леонид.

Возвращаясь в Москву, я раздумывал над следующим шагом. Итак, сводки по воровству и бесхозяйственности в тылах у меня будет. Но этого мало. Главный аргумент для Сталина — безопасность.

«Иосиф Виссарионович совсем по-другому отнесется к работе Главупра, если поймет, что в армии зрела измена», — думал я, привычно сжимая тонкий руль Студебеккера. — «Мне нужно доказать, что Политуправление РККА не просто работает из рук вон плохо, оно ослепло. Проглядело реальный заговор. А за фактами нужно идти к первоисточнику».

И, оказавшись в Москве, первым делом попросил Устинова устроить мне встречу с Яном Берзиным.

Здание НКВД встретило меня привычной, напряженной тишиной. Внешне ничего не говорило о том, что уже добрых полгода тут выжигали каленым железом аппарат Ягоды.

Кабинет наркома был огромен и мрачен. Ян Карлович Берзин, временно сменивший военную разведку на кресло главного чекиста страны, сидел за длинным столом, почти скрывшись за горами папок.

Кажется, память о нашем, довольно холодном расставании в прошлый раз, уже успела выветриться. По крайней мере, встретил он меня вежливо и ровно.

— Проходи, Леонид Ильич, — Берзин отложил карандаш и потер красные от недосыпа глаза. — Присаживайся. Уж извини, чай предлагать не буду — у меня тут в каждой папке по «сюрпризу» от Генриха Григорьевича. Видишь? — он показал на гору папок. — Обвинительное заключение готово. Скоро — в трибунал.

Я сел напротив, всем телом ощущая тяжелую, гнетущую атмосферу этого кабинета.

— Тяжелое наследство, Ян Карлович? — Не то слово, — Берзин криво усмехнулся. — Вычищаем авгиевы конюшни. Каждый день поражаюсь, как же был полезен твой сигнал по Ленинграду. Если бы не ты, мы бы сейчас не Ягоду судили, а Кирова хоронили. Ну, зачем пришел? Кого снова на прослушку поставить надо?

— Мне нужны сведения о ходе следствия, — не став ходить вокруг да около, начал я. — Сергей Миронович сказал, что ниточки от Ягоды потянулись в штабы военные округа. Мне нужна фактура для доклада Хозяину.

Берзин замолчал, медленно доставая из серебряного портсигара папиросу. Он долго раскуривал ее, глядя в окно на площадь.

— Армия — это сейчас тонкий лед, Леонид Ильич. И, к сожалению, сведений мало. Главный связной между Лубянкой и военными, Фриновский, пустил себе пулю в лоб при аресте. Концы в воду. Прямых доказательств измены у меня на столе нет.

— Мне не нужны ордера на арест, Ян Карлович, — спокойно прервал его я. — Мне нужна аналитика. Вы ведь знаете, чем дышат в округах. Знаете, что командиры говорят о «комиссарской опеке».

— Настроения там препаршивые, — Берзин зло сплюнул табачную крошку в пепельницу. — Похоже, Ягода, когда активно обхаживал «бывших», обещал им свободу от партийного диктата. Ну и, как водится — имения, акции, золотые погоны, и прочее, и прочее.

— С кем конкретно велись разговоры, неизвестно?

Берзин покачал головой.

— Имена Свечина, Егорова, Тухачевского всплывают в некоторых допросах. Но ничего конкретного. Кто-то что-то слышал… Может, это просто болтовня. Может, поклеп. Твердых доказательств нет.

— Вот именно это мне и нужно! — быстро произнес я. — Документальное подтверждение того, что в армии зреют антипартийные настроения, а аппарат Гамарника их в упор не видит. Я готовлю масштабную реформу Политуправления. И хочу зайти туда замом.

Берзин поперхнулся дымом и недоверчиво хмыкнул.

— В ПУРККА? К Гамарнику? Ты рисковый человек, Брежнев. Это закрытая каста. Они тебя живьем съедят.

— Не съедят, если я приду с мандатом на техническое и политическое оздоровление. Сейчас от этой структуры толку мало. А ведь у нее огромный потенциал! Вам ведь тоже выгодно иметь в армейской верхушке трезвого союзника, а не сонных политработников?

Берзин задумался, взвешивая «за» и «против».

— Хорошо. Я подготовлю тебе справку. Там не будет прямых формулировок, но картина политической слепоты аппарата ПУРККА окажется очень… красноречивой. Пришлю курьером завтра к утру.

Я встал и крепко пожал протянутую руку, понимая, что первый и самый важный элемент моей аппаратной комбинации уже готов.

Итак, главный, политический козырь для атаки на Политуправление был у меня в кармане. В арсенале уже была аналитика от Берзина и обещание Куйбышева. Две опоры готовы. Оставалось свести их в одну бронебойную докладную записку. Это заняло у меня целую ночь.

Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.

Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.

Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:

«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».

Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:

«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».

Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.

Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.

«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».

Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.

«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».

Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.

«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».

Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.

Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.

Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.

Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.

На столе, прямо под светом лампы, сиротливо лежал мой отправленный накануне пакет. Теперь уже вскрытый.

— Проходите, товарищ Брежнев, — негромко произнес Сталин, не останавливая своего мерного шага по кабинету. — Товарищ Гамарник только что ознакомился с вашим… литэратурным трудом. И считает вашу записку гнусным пасквилем на доблестную Красную Армию. Защищайтесь.

Гамарник резко обернулся ко мне. В его глазах читалось холодное бешенство.

— Вы штатский человек! — голос начальника Политуправления с ходу сорвался на хрип. — Вы пороха не нюхали, Брежнев! А смеете обвинять политический аппарат Красной Армии в слепоте и потакании врагам! Мои комиссары днем и ночью куют пролетарскую дисциплину, они пресекают любую контрреволюцию в зародыше! А ваша записка — это удар в спину всему партийному руководству войск!

Я подошел ближе к столу, стараясь не выйти из себя. Главное сейчас — не сорваться на крик в ответ. Сталин не терпел истерик.

— Пролетарская дисциплина — это прекрасно, Ян Борисович, — спокойно ответил я. — Но почему под носом у ваших бдительных комиссаров в Киевском военном округе деньги, выделенные Госпланом на строительство теплых казарм, ушли на возведение командирских дач? И почему миллионы рублей списываются как «непредвиденные расходы на учения»? Я могу предоставить повагонные накладные. Ваше ведомство покрывает воровство, прикрываясь военной тайной.

Гамарник задохнулся от возмущения:

— Это частные хозяйственные недочеты! Технические накладки! Армия — это живой организм, а не заводской цех!

— Именно потому, что армия — не цех, там сейчас и творится натуральный бардак, — перешел я в наступление. — Ваши политработники застряли в эпохе тачанок. Новый танк не поедет от выразительного чтения «Капитала» Маркса. Комиссары не знают устройства авиационных моторов, над ними в открытую смеются. К ним относятся так, как когда-то относились к попам: бесполезные люди, даром едящие армейский хлеб. Вы потеряли авторитет.

— Ложь! Мои люди обеспечивают абсолютную преданность комсостава! — рявкнул Гамарник, с силой оперевшись ладонями о стол. — Армия монолитна и верна!

— Кому она верна? — я сделал шаг вперед и выложил свой главный аппаратный довод. — Они верны своим командирам, а не Партии. Вы, Ян Борисович, стали для них очень удобной, комфортной ширмой. Пока вы пишете красивые отчеты в ЦК, комсостав в открытую требует отменить институт комиссаров. Им нужно единоначалие. Они готовятся превратить армию в закрытую касту, которая не подчиняется никому, кроме собственных командармов. Ваша слепота позволяет врагам спокойно взращивать бонапартизм!

Слово было произнесено.

Сталин резко остановился и медленно вынул трубку изо рта.

— Бонапартизм… — тихо повторил Иосиф Виссарионович. Он подошел к столу и легким движением сдвинул мою докладную записку на край. — Армия — это не частная вотчина, товарищ Гамарник. И не закрытый клуб по интересам. Партии нужны зрячие комиссары. Комиссары с жэлезной хваткой, которые понимают и в моторах, и в бухгалтерии, и в… настроениях командного состава.

Гамарник побледнел еще сильнее, его губы сжались в тонкую линию. Он понял, что проиграл.

— С завтрашнего дня, — голос Сталина зазвучал жестко и сухо, — товарищ Брежнев назначается вашим заместителем. В ранге армейского комиссара. Он возглавит новый отдел технического и экономического контроля ПУ РККА. И будет докладывать о результатах не только вам, но и напрямую в Центральный Комитет. Обеспечьте ему условия для работы. Вы свободны.

Мы развернулись и синхронно вышли из кабинета. Дверь за нашими спинами глухо захлопнулась.

В приемной Поскребышева Ян Гамарник остановился у вешалки. Он медленно надел фуражку, тщательно поправил ремень и только после этого поднял на меня глаза. В них стояла тяжелая, нескрываемая враждебность.

— Вы переиграли меня здесь, на начальственном ковре, товарищ инспектор, — тихо, угрожающе произнес он. — Но армия — это другой мир. Чужеродные тела она отторгает жестко. Смотрите, не сломайте шею, комиссар Брежнев.

Круто развернувшись, Гамарник зашагал по ковровой дорожке к выходу. Я смотрел в его широкую спину и отчетливо понимал: я только что выиграл битву за доступ к рычагам военной машины, но вместе с тем нажил себе смертельного, умного и безжалостного врага.

И этот враг будет ждать моей первой же ошибки.

Прошло несколько дней, за которые многое изменилось — и в мире, и в стране, и в моей жизни.

Прежде всего, 2 мая в Париже наркоминдел Максим Литвинов и Пьер Лаваль подписали Франко-советский пакт о взаимопомощи. В Наркомате иностранных дел царила эйфория: там всерьез верили, что взяли Гитлера в стальные клещи Системы коллективной безопасности.

Увы, я прекрасно помнил, чем все это кончится. Мюнхен. Никакие дипломатические системы не сработают. Западные демократии сдадут все позиции одна за другой, скормят Гитлеру Рейнскую область, Австрию, Чехословакию, — лишь бы направить немецкую военную машину на Восток, в нашу сторону.

Самое забавное, что первые звоночки прозвучали почти немедленно. Французская политика оказалась насквозь шизофреничной. Министр иностранных дел Франции Лаваль подписывал пакты, а военный министр генерал Луи Морен категорически, до истерики, отказывался обсуждать военную конвенцию. А именно она должна была дать реальное наполнение советско-французского пакта: кто, когда, какими силами и по каким маршрутам будет наносить удар в случае агрессии Германии. Морен саботировал любые попытки перевести разговоры о мире в плоскость генштабов.

А еще была Польша. Глухая стена, которая ни при каких условиях не собиралась пропускать через свою территорию Красную Армию на помощь союзникам. И французы даже не пытались на Варшаву надавить.

А еще очень интересные новости приходили от агентуры из Лондона. Престарелая «Владычица морей» вдруг начала тайные сепаратные переговоры с Риббентропом. Британцы готовились заключить с немцами военно-морское соглашение, фактически разрешая Гитлеру перечеркнуть Версальский договор и легально строить свой флот. Англичане уже начали политику умиротворения, выращивая противовес как амбициям Парижа, так и Москве.

По этому поводу у меня состоялся разговор с Хозяином. Во врпмя одного из моих докладов он сам поднял эту тему:

— Товарищ Брэжнев, слышали новости из Парижа? Наш Наркоминдел сегодня празднуэт, — негромко произнес он, останавливаясь у окна. — Товарищ Литвинов уверен, что мы ухватили за хвост сэребряную птицу счастья. Но сдается мне, товарищ Брежнев… Литвинов тянет нас куда-то не туда.

— В расчетах Максима Максимовича есть резон, Иосиф Виссарионович, — осторожно начал я. — Если смотреть на сухие цифры, объединенный фронт Советского Союза и Франции прямо сейчас мог бы легко обратить Гитлера вспять. Немцы еще не набрали силу.

— «Если бы», — усмехнулся Сталин, раскуривая трубку. В воздухе поплыл густый аромат табака. — Политика не делается на «если бы»!

— Совершенно верно. И вся проблема в том, сможет ли Франция реализовать этот резон со своей нынешней внутренней шизофренией. Лаваль подписывает декларации, а военный министр Морен грудью ложится, лишь бы не допустить подписания реальной военной конвенции с нашими генералами. А без конкретных обязательств генштабов этот пакт — просто кусок бумаги. Громкий, но бесполезный.

Сталин кивнул, его глаза сузились.

— Значит, вы тоже это видите. Французы хотят, чтобы мы таскали для них каштаны из огня, не давая ничего взамен. А что скажете про англичан?

— Англичане никогда не любили французов, а нас они откровенно боятся, — жестко ответил я. — Их переговоры по флоту с Берлином доказывают: Лондон готов допустить военное возрождение Германии. Им нужен цепной пес в центре Европы, чтобы держать в страхе и Париж, и Москву. Они будут кормить этого пса, надеясь, что он укусит нас, а не их.

Вождь долго смотрел на меня сквозь сизый дым. Похоже, он понимал логику империализма не хуже меня, пришедшего из будущего.

— Хорошо, что дивизионные комиссары в нашем Главпуре понимают политику лучше некоторых дипломатов, — наконец резюмировал Сталин. — Значит, надеяться мы можем только на себя.

Покидая Сталина, я раздумывал о том, что он, как ни удивительно, много точнее и лучше понимал международную ситуацию, чем наши дипломаты. Никто не придет нам на помощь, когда грянет гром. Наш единственный реальный пакт о ненападении должен быть выкован из броневой стали, пламени и воли к победе. А на французов, увы, надежды никакой.

Для меня лично тоже пошла совсем иная жизнь.

Новое назначение потребовало смены образа. Вместо привычного гражданского пиджака пришлось пошить суконную гимнастерку защитного цвета. В петлицах с золотистой окантовкой хищно поблескивали по два темно-красных эмалевых ромба.

Дивизионный комиссар. По нынешним меркам — уровень комдива, фактически генеральский чин.

К форме полагалась портупея с личным оружием. Мой наградной наган, в основном лежавший в столе, теперь переселился в кобуру на бедре. Я остался в своем кабинете на Старой площади — на нем лишь появилась новая табличка — но мой стол теперь был завален не только промышленными отчетами, но и армейскими сводками, ведомостями и проектами штатного расписания нового Управления ПУ РККА.

Гамарник, мой непосредственный начальник в ПУ РККА, как и стальные сотрудники этого ведомства, формально был вежлив, но я чувствовал, как из них буквально прет глухое неприятие. Для них я был выскочкой, «паркетным комиссаром», который вознамерился учить боевых командиров бухгалтерии и инженерному делу.

А я разрывался между новыми и старыми обязанностями. Новое назначение в ПУ РККА сжирало почти всё мое время, заставляя сутками разгребать политические интриги и кадровый навоз. На многое меня просто не хватало.

Очень помогал Дмитрий Устинов. Последнее время он стал моей правой рукой, работая по шестнадцать часов в сутки. Вот и сейчас он, ворвавшись в кабинет, порадовал доброй вестью:

— Леонид Ильич, есть новости из Горького! — он положил на стол запечатанный пакет. — Прямая телеграмма от Грабина, с «Нового Сормово».

Я быстро вскрыл конверт. Василий Гаврилович сообщал: опытный образец новой дивизионной пушки готов к полигонным испытаниям. Та самая «универсальная», в хорошем смысле, пушка, способная выполнять роль полевого орудия, но при этом бить и по танкам, которую мы с трудом отстояли от зенитных претензий Тухачевского, а потом так долго «пропихивали» через бюрократические рогатки ГАУ.

— Дождались, — я поднял взгляд на Устинова. — Дмитрий, ситуация сложная. Главное артиллерийское управление спит и видит, как похоронить этот проект. Тухачевскому нужна «универсалка», а ретроградам из ГАУ — трехдюймовка царских времен, но с полуавтоматическим замком. Так что и те и другие будут придираться к каждой заклепке. Я сам не могу помочь Грабину — видишь, весь в делах. Так что, сам понимаешь, придется взяться за дело тебе!

Устинов буквально подобрался, как кот перед прыжком.

— Готов ехать хоть сейчас!

— Отлично. Ты едешь в Горький не просто как инженер. Ты едешь как мой личный представитель с мандатом ЦК. Твоя задача — обеспечить Грабину «зеленую улицу». Если кто-то из приемки ГАУ начнет намеренно заваливать испытания или ставить палки в колеса — решай вопрос. Если что, пользуйся моим именем. Дивизионный комиссар Брежнев — это право спрашивать за саботаж по законам военного времени.

Устинов кивнул, становясь не по-молодому серьезным.

— Сделаю, Леонид Ильич. Костьми лягу, а пушка в серию пойдет. Разрешите идти?

Кивнув, я проводил его взглядом. «Парень тянет за троих. Хватка мертвая, память феноменальная. Хватит ему ходить в помощниках. Пора делать его официальным замом по военной промышленности. Мне нужен здесь свой человек с такими же полномочиями, чтобы я мог спокойно заниматься чисткой этого армейского болота. А там, может быть, и далее продвигать. Кем он там был во время войны? Нарком вооружений? Вот туда и надо его вести. Лучше кандидатуры и не придумать».

Устинов обернулся в три дня. Вскоре он вновь появился на пороге кабинета. Мой помощник выглядел так, словно не спал трое суток, но глаза его горели совершенно мальчишеским восторгом.

С размаху опустив на мое сукно пухлую папку, из которой торчали синьки чертежей и свежие фотографии, Устинов выпалил:

— Отстреляли, Леонид Ильич! Блестяще отстреляли!

— Рассказывай. ГАУ сильно кровь пило?

— Не то слово! — Дмитрий плюхнулся на стул, вытирая лоб платком. — Приемщики Главного артиллерийского управления приехали хоронить грабинскую пушку. Придирались к каждой заклепке. Заявили, что машиностроительные методы в артиллерии недопустимы, что лафет не подходит — с поддоном надо им, видишь ли… Конкурирующие конструкторы — Маханов, Петров — тоже не спали. Очень ругали полуавтоматику копирного типа, предложенную Грабиным. В общем, начали откровенно валить орудие на испытаниях.

— И?

— И я достал ваш мандат, — Устинов улыбнулся. — Положил на бочку прямо перед председателем комиссии и сказал: «Дивизионный комиссар Брежнев уполномочил меня передать, что любой необоснованный срыв испытаний будет расцениваться как вредительство и саботаж решений ЦК». Знаете, как ветром сдуло их спесь! Отстреляли полную программу. Баллистика отменная, бронепробиваемость на километре такая, что любой нынешний танк насквозь прошьет. Масса великовата, над технологичность надо работать. А в прочем — отличное орудие.

Я медленно кивнул, листая фотографии с полигона. Пушка выглядела хищно и вполне современно, в чертах ее уже угадывалась будущая ЗИС-3.

— А что Василий Гаврилович говорит про танковую версию? — спросил я, не отрывая взгляда от снимка.

— Готова в металле! — с гордостью отрапортовал Устинов. — Откат укоротили, казенник перекомпоновали. В башню встанет как влитая. Ну что, Леонид Ильич, даем отмашку на запуск в массовую серию? Грабин уже мощности на «Новом Сормово» готовит!

Я закрыл папку и тяжело посмотрел на своего горячего помощника.

— Остынь, Дмитрий. Никакой массовой серии прямо сейчас не будет.

Устинов поперхнулся и удивленно моргнул.

— Но как же… Вы ведь сами говорили…

— Массовое производство — это авантюра, — жестко оборвал его я. — Рано! Сейчас мы сделаем установочную, опытную партию пушек. И отправляем ее на широкомасштабные войсковые испытания. Не на полигон, где с опытного образца пылинки сдувают, а в войска, к неграмотным наводчикам и чумазым ездовым. В процессе непременно выявятся конструктивные недоработки — их будем устранять в порядке модернизации.

Устинов слушал, мрачнея.

— Кроме того, при попытке запустить орудие на конвейер неизбежно полезут производственные «узкие места». Вылезут нетехнологичные узлы, которые слесари будут доводить напильниками. Вылезут узлы с дефицитными легированными сталями, которых у нас кот наплакал. Мы всё это проработаем, заменим материалы на более доступные, упростим допуски, где это возможно. И вот только затем, в массовое производство, мы пустим обкатанную и в войсках, и в цехах пушку. Назовем ее, скажем… «Ф-22М». Модернизированная. Понятно?

Устинов несколько секунд переваривал сказанное, а затем его лицо просветлело.

— Абсолютно понятно, Леонид Ильич. Очень разумный подход. Лучше потерять полгода на доводку, чем получить тысячи пушек, которые заклинит в первом же бою.

— Вот именно. Теперь второй вопрос, — я вернулся к столу. — Танковая пушка у нас есть. А что с сердцем для танка? Что пишет Харьков про В-2? Новый танк стоит ориентировать на новый двигатель!

Тут Устинов снова засиял.

— Пошло дело. Ожил дизель! Оборудование, которое мы в прошлом году через Амторг выбили — топливная аппаратура «Америкен Бош», их прецизионные станки — всё сработало! Заводчане смогли выточить нормальные плунжерные пары для форсунок. На последних стендовых испытаниях мотор стабильно выдал 70 часов ресурса. Иногда дотягивает до 80.

Семьдесят часов. В моей прошлой реальности для нормального танка этого было катастрофически мало, но для СССР 1935 года — это грандиозный прорыв. В моей истории этого достигли в году, наверное, 41-м

Я вспомнил ночной разговор со Сталиным. Время утекало сквозь пальцы. Европейская дипломатия трещала по швам.

— Значит так, Дмитрий, — я оперся кулаками о стол. — Время сухопутных многобашенных дредноутов вроде Т-28 ушло. Передайте харьковчанам: немедленно приступать к разработке нового среднего танка. Наклонная броня, грабинская пушка и дизель В-2. Не ждите, пока мотор станет идеальным — ресурс конструкторы дотянут в процессе создания машины. Нам нужна принципиально новая база. Прообраз танка будущей войны.

Я выдержал паузу, давая Устинову записать всё в блокнот, и добавил: — И еще одно. Раз уж мы взялись ломать хребет ГАУ… Объявите закрытый конкурс на тяжелый артиллерийский дуплекс. Нам нужна 122-миллиметровая пушка-гаубица и 152-миллиметровая гаубица на едином, унифицированном лафете. Это упростит производство вдвое. Сбросьте это задание в Мотовилиху, пусть Федор Петров там мозгами пораскинет.

Устинов захлопнул блокнот. Усталости в нем больше не было — в своей артиллерийской стихии он чувствовал себя как рыба в воде.

— Леонид, тут есть одна сложность. Выстроить новый танк вокруг грабинской пушки и дизеля мы сможем,, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Опытную партию дадим. Но если Хозяин завтра потребует массовый выпуск таких машин… мы захлебнемся.

Я вопросительно поднял бровь.

— Двигатели?

— Двигатели, — кивнул Устинов. — Точнее, топливная аппаратура.

Проклятье. Опять эти станки! То прецизионное оборудование, что мы выбили в «Америкен Бош» в прошлом году, сейчас работают в Харькове в три смены на износ. Но их — единицы. Приобретая то оборудование, я рассчитывал, что мы сможем его воспроизвести методом обратного инжиниринга. Но, судя по всему, ничего за год так и не сделано.

А нам срочно нужны собственные высокоточные станки в массовых количествах, иначе вся наша моторная программа встанет колом.

А ведь дизели — далеко не все! В планах — новые авиационные моторы. Карбюраторы скоро уйдут в прошлое, авиации понадобится непосредственный впрыск топлива в цилиндры — а это снова форсунки микронной точности. Флот требует гироскопов для торпед и систем управления огнем, авиация — гирополукомпасов для слепых полетов. Оптические дальномеры, артиллерийские панорамы… наконец, управляемые авиабомбы — все требует гироскопов, а это тонкое оборудование.

Мысленно я вспомнил про все новейшее и перспективное вооружение, требующее невероятной точности изготовления. Радиолокаторы, электроника, рации и радиовзрыватели, реактивные двигатели, высокоточные приборы, что появятся совсем скоро. Без точнейшей, почти ювелирной металлообработки страна просто не сможет шагнуть в эту новую эру. Ведь я знаю, как выполнить конструктивно то или иное военное оборудование, но если исполнители не смогут его изготовить по технологическим причинам — грош цена этому знанию.

— Так, Дмитрий, но у нас же есть станкостроение, — резко заметил я. — Целый институт, ЭНИМС! Заводы гонят обычные токарные и фрезерные станки тысячами, производят новейшие агрегатные станки. Почему мы стоим на месте в точной механике?

— Я читал их отчеты, — пожал плечами Устинов. — Они пишут о нехватке фондов, о сложности освоения…

— Чушь. Отписки для наркомата, — отрезал я. — Я прекрасно знаю Владимира Дикушина, мы вместе пробивали создание этого института. Дикушин — гений, он днюет и ночует в лабораториях. Если Володя не может выдать прецизионный станок, значит, проблема не в фондах. Там какая-то объективная стена, в которую они уперлись. И из кабинета мы эту стену не разглядим.

— Ладно, Дима. Займись танками и артиллерией, запускай бюрократическую машину по перспективному танку, дуплексу и Ф-22.

— А вы куда, Леонид Ильич? — Поеду трясти нашу науку. Пока мы не разошьем это «бутылочное горлышко» с микронной точностью, грош цена всем нашим танковым проектам.

Вскоре моя машина затормозила у кирпичных корпусов Экспериментального научно-исследовательского института металлорежущих станков. Когда–то я создавал это учреждение, но еще ни разу не был в их новом здании на 5-м Донском проезде.

Едва переступив порог главного цеха, я с наслаждением вдохнул до боли знакомый, густой запах машинного масла, остывающей эмульсии и горячей металлической стружки. Владимира Дикушина я нашел в дальней лаборатории, где монтировали какой-то сложный агрегат. Молодой, но уже начавший лысеть, мой бывший однокурсник, а ныне фактический мозг всего советского станкостроения, он стоял у станины с закатанными по локоть рукавами рубашки.

Услышав шаги, Дикушин обернулся, узнал меня, и его лицо расплылось в приветливой улыбке. Но затем, скользнув взглядом по моей защитной гимнастерке и задержавшись на темно-красных ромбах в петлицах, он вдруг как будто осекся. Улыбка стала натянутой, в глазах мелькнула неуверенность. Конечно, я его однокурсник, когда-то мы запросто общались на «ты». Но теперь я взлетел на такие аппаратные высоты, что бедный Владимир иванович не знал, как ко мне подойти.

— Э-э… Здравия желаю. Товарищ дивизионный комиссар? Или лучше по имени-отчеству, Леонид Ильич?

Подойдя к нему вплотную и, не обращая внимания на остатки смазки на его пальцах, я крепко пожал его руку.

— Брось, Володя. Для тебя я просто Леонид. Как раньше. Мои ромбы — это для генералов и наркомов, а здесь мы с тобой инженеры. Как дела в институте?

Напряжение мгновенно спало.

— Дела идут, Лёня! И еще как идут! — он увлек меня за собой вглубь цеха. — Смотри. Мы освоили новые агрегатные станки. Собираем их из стандартизированных узлов, как конструктор. Базовое станкостроение мы подняли, заводы уже штампуют токарные и фрезерные группы тысячами. Мы на глазах слезаем с иностранной иглы, конвейеры автозаводов обеспечены!

Он с гордостью показывал мне массивные, окрашенные в серо-зеленый цвет механизмы. И я искренне радовался: институт, который я когда-то опекал, выдавал реальный результат.

— Это отличная работа, Володя, — наконец, кивнул я, обрывая его восторженный монолог. — Обычные станки — это наш хлеб. Но я приехал за другим. Где наша точная механика? Внутришлифовальные и координатно-расточные автоматы?

Дикушин непонимающе нахмурился.

— Зачем тебе сейчас расточные автоматы?

— Потому что послезавтра нам понадобятся танковые дизели, Володя! — мой голос зазвучал жестче. — Мне нужна микронная точность для плунжерных пар. На подходе новые авиамоторы с непосредственным впрыском — там допуски на форсунки еще жестче. Флот задыхается без точных гироскопов для торпед. Авиации нужны гирополукомпасы для слепых полетов. Оптические дальномеры, панорамы, радиоло… Да что там, скоро такие приборы пойдут, где допуски измеряются тысячными долями миллиметра! Почему мы топчемся на месте с прецизионными станками? Чего вам не хватает? Фондов? Оборудования?

Лицо Дикушина помрачнело, весь его энтузиазм улетучился, словно сдутый сквозняком. Он тяжело вздохнул и молча поманил меня за собой.

Мы подошли к разобранному опытному образцу шлифовального станка.

— Смотри, Леонид, — Дикушин похлопал ладонью по массивному чугунному основанию. — Станину мы можем отлить идеально, металл у нас есть. Наши слесари-лекальщики вручную шабрят направляющие так, что они блестят, как зеркало. Геометрия безупречна.

Он перевел палец на вращающийся вал, на котором должен был крепиться инструмент.

— Но это — шпиндель. Сердце станка. Чтобы он вращался с микронной точностью, чтобы не было ни малейшего биения или люфта, шпинделю нужны сверхточные подшипники высшего класса. Класса «А» или хотя бы «С».

Дикушин с горечью посмотрел мне в глаза.

— Наш гигант, ГПЗ-1, штампует миллионы подшипников. Для тракторов, для полуторок, для вагонов. Но они грубые! Если я поставлю тракторный подшипник в свой прецизионный шпиндель, станок будет вибрировать. И вся микронная точность улетит к чертовой матери. Для опытных образцов я выбиваю валюту и покупаю шведские подшипники «SKF». Но я не могу пустить в серийное производство станок, который зависит от шведов! Мы не топчемся на месте из-за лени, Лёня. Мы просто уперлись в стену. У нас нет базы микромеханики. Нет подшипников. И это катастрофа!

С тоской смотрел я на разобранный шпиндель. Всё предельно просто и страшно. Нет прецизионных подшипников — нет прецизионных станков. Нет станков — нет форсунок и гироскопов. А значит нет современных танков и самолетов, управляемого оружия и радаров.

Устинов был прав. ЭНИМС сделал всё, что мог. Вины Дикушина здесь не было никакой.

— Я понял тебя, Володя, — я ободряюще хлопнул однокурсника по плечу. — Извини, что наехал. Продолжайте гнать агрегатные станки, они тоже нужны как воздух.

— А с точностью что делать? — глухо спросил он.

— Подшипниковый тупик я беру на себя. Пошли к тебе в кабинет, — я решительно развернулся к выходу из цеха. — Кажется, есть одна сумасшедшая мысль. Надо пораскинуть мозгами и кое-то зарисовать.

Пока мы шли, я размышлял над решением. Шведы из «SKF» не зря считались мировыми лидерами. Они шли к своей монополии десятилетиями, скрупулезно оттачивая металлургию, изобретая уникальные сплавы и доводя до абсолюта станки для шлифовки шариков. Догнать их в лоб, пытаясь прямо сейчас повторить этот путь на наших грубых заводах, было нереально.

У нас же просто этих десятилетий просто не было. Нам предстояло за 10 лет пробежать путь, который другие прошли на 100. Иначе — каюк.

Кабинет главного инженера ЭНИМС оказался типичной берлогой конструктора. Большую часть пространства занимал огромный кульман с незаконченным чертежом какого-то узла. На столе громоздились стопки немецких технических журналов и отечественных справочников, массивную стеклянную пепельницу переполняли окурки папирос. Стены были плотно заклеены синьками и графиками режимов резания.

Присев, я пододвинул к себе чистый лист бумаги и взял остро заточенный карандаш. У меня был туз в рукаве, знания из будущего. Но нужно было легализовать эту идею так, чтобы она не вызвала лишних подозрений.

— Смотри, Володя, какой есть вариант. В прошлом году, когда я мотался по Америке, выбивая для нас станки, довелось мне скоротать вечер за стаканом виски с одним профессором из Гарварда, — начал я, нанося на бумагу первые контуры. — Фамилия его тебе ничего не скажет, скажу сразу — это не Эйнштейн. Но мужик гениальный, специалист по гидродинамике.

Дикушин, наливая остывший чай из пузатого чайника, слушал со скепсисом, но не перебивал.

— Так вот, этот американец жаловался мне на их капиталистические порядки, — продолжал я плести легенду. — У него родилась революционная идея, но корпорациям вроде «Форда» она даром не нужна. Зачем вкладывать миллионы в переоборудование заводов, если их старые станки на обычных подшипниках и так приносят отличную прибыль? А идея у него была потрясающая. Левитирующие валы.

— Левитирующие? — Дикушин хмыкнул и поставил передо мной стакан в подстаканнике. — Звучит как ковер-самолет из сказки.

— Почти, — я улыбнулся и постучал карандашом по рисунку. — Вот смотри. Мы выкидываем к черту все металлические шарики и ролики. Вот здесь, вместо подшипника качения, ставим массивную втулку. В ней делаем систему микросопел. И подаем через них масло под колоссальным давлением. Получается такой мощный масляный фонтанчик, бьющий со всех сторон к центру.

Карандаш быстро набросал схему шпинделя, охваченного кольцом стрелочек, обозначавших давление жидкости.

— Понимаешь, что получается? — я поднял глаза на Дикушина. — Вал станка вообще не касается металла. Он висит в воздухе. Точнее, опирается на сверхжесткую масляную подушку. Понимаешь?

Начальник ЭНИМС буквально замер. Его глаза, секунду назад выражавшие усталую иронию, вдруг расширились. Он медленно поставил вскипевший чайник на стол, словно боясь расплескать внезапно пришедшую мысль.

— Матерь божья… Да это же великолепно!

Он буквально выхватил у меня карандаш и склонился над листом, моментально просчитывая плюсы и минусы.

— Лёня, это очень интересная мысль! Нет контакта металла с металлом — значит, вообще нет механического износа! Нет шариков — нет микровибраций и биения! Точность обработки будет зависеть только от жесткости масляного клина!

Он в возбуждении зашагал по тесному кабинету, размахивая руками.

— Твой американец прав, это революция! Да на таком гидростатическом подшипнике мы получим немыслимую, микронную точность! И обойдем шведов на повороте!

— Остынь, Володя, — я примирительно поднял ладони. — Все не так просто. Идея… американца красивая, но дьявол кроется в деталях. Ты сам понимаешь, что сделать такую гидравлику — задача не из легких.

Дикушин тут же остановился, бросившись анализировать риски.

— Да, конечно… — он потер лоб, испачканный смазкой. — Нам понадобится насос, который будет давать идеально ровное давление, без малейших пульсаций. Иначе шпиндель начнет дрожать. Сами сопла во втулке придется сверлить с ювелирной точностью.

Он снова склонился над столом, хмуро глядя на чертеж.

— А самое главное — масло. Его придется фильтровать так, как нигде в мире еще не фильтруют. Если в систему попадет хотя бы одна крошечная металлическая стружка или соринка — сопло забьется. Давление в этой точке упадет, вал на огромных оборотах ударит по металлу втулки, и станок разлетится вдребезги. Такой станок на коленке не сделать. Это целая история, Лёня.

— Целая история, — согласился я, делая глоток крепкого чая. — Но согласись, создать хороший насос и систему тонкой очистки масла — вполне посильная задача, которую наши заводы могут решить уже сейчас. Это не десятилетиями доводить до ума металлургию этих чертовых шариков.

Дикушин посмотрел на меня, и его лицо озарилось широкой, по-настоящему счастливой улыбкой.

— Согласен. Это мы вытянем. И, самое главное — вырвемся вперед. Черт возьми, Лёня, ты привез мне настоящий подарок! Берем это в разработку немедленно!

Следующие несколько часов мы посветили мозговому штурму — как организовать производство и применение сверхточного оборудования. Мне в прошлой жизни доводилось бывать в «сверхточных» цехах, и я хорошо помнил, как все там организовано: фильтрация воздуха, одноразовые халаты из полупрозрачного нетканого материала, строгий температурный режим, и, главное — массивные, вывешенные на гидроопоры станины станков. Очень скоро выяснилось, что ловить микроны на бумаге и в металле — это две совершенно разные вселенные.

Первым делом Дикушин подвел меня к массивному, отлитому из лучшего чугуна опытному стенду. На тяжелой станине был закреплен микронный индикатор часового типа — сверхточный прибор, измерительный щуп которого упирался в полированную стальную болванку.

— Смотри на стрелку, Лёня, — тихо сказал Владимир, потирая покрасневшие от недосыпа глаза. — Дыши ровно и просто смотри.

Я вперился взглядом в белый циферблат. В пустом цеху стояла мертвая тишина, даже вентиляцию на ночь отключили. И вдруг стрелка индикатора едва заметно, но отчетливо дрогнула. Раз, другой, потом затряслась мелкой, нервной дрожью, отклоняясь на два, три микрона.

— Что это? Кто-то в соседнем цеху паровым молотом работает?

— Нет, — горько усмехнулся Дикушин. — Это трамвай «Аннушка». Сейчас он делает поворот на Калужскую заставу. От нас до него — два квартала и толща земли. А земля, Лёня, она прекрасно проводит волны. Мы пытаемся поймать идеальную ось вращения, а Москва под нами дышит и трясется. Любой грузовик на улице или проходящий поезд метро превратит нашу микронную точность в труху. А скоро еще метро введут. Совсем весело будет!

Мы вернулись в кабинет и тяжело опустились в кресла. Проблема казалась неразрешимой. Как оторвать многотонный станок от планеты?

Дикушин долго сидел молча, бездумно глядя на стакан с остывшим чаем. На поверхности темной жидкости плавала едва заметная рябь от далеких вибраций. Внезапно Владимир подался вперед, его взгляд собрался на этой ряби.

— Вода… — пробормотал он. Затем схватил карандаш и склонился над кульманом. — Лёня, слушай, а что, если мы вообще отвяжем фундамент станка от земли? Полностью!

— Как ты себе это представляешь? Подвесишь его к потолку?

— Нет! Мы его утопим! — Карандаш Дикушина яростно зачертил по ватману. — Смотри. Роем в цеху котлован. Бетонируем огромный бассейн. Заливаем его водой или специальной густой эмульсией. А в этот бассейн помещаем тяжелый железобетонный понтон — настоящую баржу! И вот уже на эту баржу мы ставим наш прецизионный станок. Вода — идеальный демпфер. Она просто сожрет все эти высокочастотные колебания от трамваев и грузовиков. Станок будет плавать в абсолютном покое!

Что же, решение было безумным по масштабам, но физически вполне осуществимым.

— Прекрасно, Володя, — искренне сказал я. — Внешнюю дрожь мы отсекли. Но давай смотреть дальше. Внутри самого станка тоже есть жизнь. У нас шпиндель левитирует на масле, отлично. А как мы будем его крутить? Привод, коробка скоростей… Там же шестерни. Зуб бьет о зуб, сталь лязгает о сталь. Для обычного токаря это рабочий шум, а для нас — микроудар, который передастся на резец.

Дикушин нахмурился, его карандаш замер. — Менять шестерни на ремни? Ремни тянутся, дают неравномерность хода…

— Если мы перевели опору на жидкость, давай будем последовательны до конца, — предложил я, развивая логику гидростатики. — Давай уберем шестерни вообще. Сделаем привод тоже на масле. Применим гидрообъемную передачу. Мощный гидронасос качает жидкость на гидромотор, который крутит шпиндель. Никаких зубчатых зацеплений, никаких толчков. Идеально плавный, бесступенчатый разгон.

— Гидропривод… — Дикушин медленно кивнул, записывая мысль на полях чертежа. — Сложнейшая гидравлика, но это решит проблему внутреннего лязга. Одобряю.

Он вдруг хлопнул ладонью по чугунному пресс-папье на столе. — Но и это еще не всё, Лёня. Тепло!

— Температурное расширение, — понял я с полуслова.

— Именно! Чугун станины реагирует на всё. Упал из окна солнечный луч на одну сторону станка — металл нагрелся на градус и выгнулся дугой на три микрона. Геометрия поплыла. Токарь подошел слишком близко, надышал теплом — деталь ушла в брак. Нам мало отвязать станок от земли, нам нужно отвязать его от климата.

Мы склонились над ватманом, и к утру на бумаге выросли контуры не просто станка, а совершенно фантастического для тридцать пятого года сооружения. Огромный, заглубленный под землю цех без единого окна. С мощнейшей системой кондиционирования, которая должна была круглый год, днем и ночью, поддерживать внутри температуру ровно в двадцать градусов по Цельсию, с допуском не более одной десятой градуса. Фильтровентиляционная установка. Воздух должен был подаваться сверху вниз, чтобы сразу уносить тепло от тел рабочих и работающих моторов.

Заработавшись, мы и не заметили, что пролетела ночь. Утреннее солнце, пробившееся сквозь немытое окно кабинета, безжалостно высветило наши измятые лица и стол, заваленный эскизами. Иллюзии ночного мозгового штурма таяли в свете наступившего дня.

Мы смотрели на ватман, где был набросан наш технологический шедевр — подземный термостабильный цех с бетонными понтонами и гидростатическими шпинделями, — и оба понимали одну очень печальную, даже убийственную вещь.

— К действующим заводам мы это не пристроим, — хрипло констатировал Дикушин, закуривая очередную папиросу. — Представь, что мы сунемся с этим проектом на «Красный пролетарий» или на станкостроительный имени Серго. Да директора нас на порог не пустят!

— У них план по валу, — кивнул я, прекрасно зная реалии советской промышленности. — Давай тонны чугуна, давай тысячи штук до конца квартала. Хоть они и считаются заводами высокоточного машиностроения, но это не тот уровень.

— Именно! Штурмовщина и перевыполнение, — Владимир нервно затушил спичку. — А у нас тут деталь нужно неделю выдерживать при одной температуре, чтобы снять внутренние напряжения металла. Потом шабрить микрон за микроном. На обычном заводе нас просто сомнут графиком. Нам ведь и люди нужны другие, Лёня. Не просто ударники с кувалдами, а рабочие с менталитетом часовщиков. Элита.

— Согласен. И производство скорее на уровне науки, чем индустрии. Значит, вывод один, — я отодвинул пустую чашку и положил ладонь на чертеж. — Нам нужен абсолютно новый завод. Отдельное, специализированное предприятие. Назовем его, скажем… Завод Высокоточного Оборудования. ЗВО.

Дикушин заинтересованно слушал меня.

— Этот завод убьет сразу двух зайцев. Во-первых, он будет собирать вот эти гидростатические и координатно-расточные станки для нашей оборонки. С них мы получим топливные форсунки для танков и гироскопы для флота. Во-вторых, будет делать высокоточные детали на заказ для других станкостроительных предприятий, чтобы повысить точность выпускаемых там станков. А в-третьих… этот же завод сделает уникальное шлифовальное оборудование для ГПЗ-1! И тогда наши металлурги наконец-то смогут сами катать сверхточные шарики для подшипников класса «А». Круг замкнется. Мы полностью обрежем зависимость от шведов и американцев.

Дикушин слушал меня, и его лицо, минуту назад воодушевленное масштабной идеей, на глазах становилось серым и обреченным. Он хорошо знал, как работает государственная машина.

— Лёня, ты фантазер, — глухо произнес он. — Красиво стелешь, но Наркомтяжпром пошлет нас с этими чертежами куда подальше.

— Почему? Проект стратегически важный.

— Потому что на дворе тридцать пятый год! Середина Второй пятилетки! — Дикушин ударил ладонью по столу. — Все лимиты Госплана жестко расписаны. Каждый рубль, каждая тонна цемента, каждый куб леса и килограмм конструкционной стали уже поделены между Магниткой, Кузнецкстроем и авиазаводами. Никто не даст нам фонды на строительство такого циклопического, сверхсекретного спецзавода прямо сейчас. В лучшем случае — заложат в план Третьей пятилетки. На тридцать восьмой год.

«В тридцать восьмом будет Мюнхенский сговор, а через год после него заполыхает Европа, — тут же вспомнил я. — В тридцать восьмом строить будет уже поздно. Мы к тому времени должны иметь готовые моторы».

Я посмотрел на Дикушина, который сидел, обхватив голову руками, глядя на крушение своей инженерной мечты о бюрократическую стену. И позволил себе легкую, уверенную улыбку.

— Брось паниковать, Володя. Госплан — это не бетонная стена. И лимиты — это не законы физики, их пишут живые люди.

— И кто же ради нас перепишет весь план Союза? — саркастично хмыкнул Владимир.

— Председатель Госплана СССР. Валериан Владимирович Куйбышев, — спокойно ответил я. — Помнишь такого?

Дикушин поднял на меня ошарашенный взгляд. — Он же тяжело болел… Говорили, с сердцем совсем плохо.

— Был плох. Но сейчас он поправляется. И так уж вышло, что Валериан Владимирович сейчас отдыхает в Барвихе, где я как раз заканчиваю строить себе дачу. И мы с ним очень… конструктивно общаемся.

Встав, я аккуратно свернул эскизы левитирующих валов и станин в тугую трубку.

— Твоя задача, Володя, — перевести все наши ночные фантазии на сухой технический язык. Готовь подробные сметы. Считай всё: кубометры бетона для бассейнов, метры труб, киловатты для холодильных установок, количество станков и людей. Сделай безупречное технико-экономическое обоснование. А фонды, лимиты и землю под стройку я беру на себя. Я знаю, с какой стороны подойти к этому вопросу.

Дикушин медленно поднялся. В его глазах снова зажегся огонь, на этот раз — не просто инженерный, но подкрепленный реальной политической силой.

— Сделаю, Леонид. Через неделю сметы будут лежать у тебя на столе.

Это был один из тех редких дней, когда сумасшедший ритм Старой площади и бесконечные совещания в ПУ РККА остались где-то далеко, за пеленой соснового бора. Конец мая выдался погожим: воздух в Барвихе был настолько густым и чистым, что его, казалось, можно было пить, как молодое вино.

Спустя неделю смета Завода Высокоточного оборудования была у меня. в ближайшие выходные, я привез Лиду на наш участок.

Переезд в Барвиху напоминал маленькую войсковую операцию. «Студебеккер» был забит до самого верха: тюки с постельным бельем, корзины с посудой и, конечно, главный герой нашего кухонного быта. Стоял прекрасный июньский день, на березах шелестела нежная зелень, сосны источали аромат хвои. Вскоре мы были на участке.

— Леня… Неужели это всё? — Лида замерла, не выходя из машины, прижав ладони к щекам.

Вместо кучи мусора и колышков на пригорке красовался аккуратный дом. Свежая зеленая краска — классический дачный цвет — еще поблескивала на солнце, наполняя всю округу запахом густой масляной олифы. Снаружи каркас был плотно обшит доской внахлест, «елочкой», что придавало строению строгий и законченный вид. Это был мой маленький триумф — собрать такое здание в такие сроки можно было только при армейской дисциплине и четком снабжении.

— Ну не совсем «все». Видишь, крыша пока в толе? Железо я выбил, но кровельщиков еще надо будет найти. Пока так постоит, дожди нам не страшны. Да и внутри кое-что доделат надо. Сейчас сама увидишь. Идем внутрь, — я с улыбкой открыл перед ней дверцу.

Внутри пахло сосновой стружкой и новой жизнью. Стены, зашитые светлой фанерой, делали комнаты на удивление просторными и солнечными. Солнечные зайчики плясали на гладком дереве пола.

Лида ходила из комнаты в комнату, трогала стены, а в глазах у нее уже читался лихорадочный план обустройства.

— Здесь поставим шезлонги… А вот тут, под окном, я разобью клумбу. Леня, мне нужна лопата! Срочно!

Я рассмеялся, обнимая её за плечи.

— Погоди ты с лопатой. Давай машину разгрузим.

Начали вносить вещи.

— Леня, осторожнее, не поцарапай! — Лида бережно приняла из моих рук тяжелый, блестящий латунью прибор. Это был роскошный примус, подаренный мне когда-то Анастасом Ивановичем Микояном. В те годы такой прибор считался верхом роскоши.

— Угадал тогда с подарком Анастас Иванович, — усмехнулся я, занося прибор в дом. — Наркому снабжения виднее, на чем инспекторы ЦК должны чай кипятить.

Но для чай нужна была вода, а водопровода не было. Пришлось взять ведро и отправиться на деревенский колодец.

Когда я вернулся с ведром холодной колодезной воды, Лида встретила меня с влажными глазами.

— А помнишь, — тихо сказала она, — как ты в девятнадцатом воду бочками возил? С Новиковым и Грушевым? Мы вас тогда еще к нашему колодцу пускали, жалели… Кто бы сказал тогда, что ты будешь работать в ЦК, и в Барвихе за три недели дом поставишь!

Я только улыбнулся в ответ, обнимая её. Мы прошли долгий путь от той бочки и колодца. Но предстоит еще очень, очень многое.

Наш разговор прервал хруст гравия. К дому уверенной, хозяйской походкой шел представительный мужчина в добротном френче и фетровой шляпе. Прфессорская бородка и пенсне выдавали в нем человека, связанного с медициной.

— Добрый день, соседи! — звучным басом произнес он, остановившись у террасы. — Разрешите отрекомендоваться: Птушко Николай Абрамович, начальник санатория «Барвиха». Наблюдаю за вами вторую неделю и, признаться, в глубоком изумлении. Как это вы умудрились? У меня корпуса по году стоят, а тут — раз, и этакий терем!

— Леонид Брежнев, ЦК, Глава Специнспекции, — я спустился с крыльца и крепко пожал ему руку. — Технологии будущего, Николай Абрамович. Обшитый каркас и голый энтузиазм.

Я жестом пригласил его на террасу. Лида понимающе исчезла в доме и через минуту вышла с двумя стопками и бутылкой отличного армянского коньяка — из тех запасов, что полагались по спецраспределителю.

— За знакомство, — я разлил янтарную жидкость. — Мы теперь соседи, Николай Абрамович. Нам друг другу помогать надо. У вас — медицина и инфраструктура, у нас в Специнспекции — контроль за снабжением. Сами понимаете, вопросы снабжения сейчас решаются быстро, если знать, с какой стороны подойти.

Начальник санатория прищурился, моментально оценив подачу. Он пригубил коньяк, довольно крякнул и посмотрел на меня уже совсем другими глазами — не как на застройщика-самоучку, а как на очень полезного и весомого человека.

— Дельное предложение, Леонид Ильич, — начальник санатория прищурился, моментально оценив подачу. Он пригубил армянский коньяк, довольно крякнул и посмотрел на меня уже совсем другими глазами. — К слову, о помощи… Я вижу, вы пока без света? В санаторий как раз тянут ветку. Думаю, мы сможем договориться о «врезочке» для соседа по линии ЦК. Электрики мои всё сделают в лучшем виде.

— Буду крайне признателен, Николай Абрамович, — я поднял свою стопку.

— Только вы уж не обессудьте, Леонид Ильич, — сосед тяжело вздохнул и покрутил пустую рюмку в пальцах. — Подмосковные сети сейчас на ладан дышат, перегружены страшно. Чуть ветерок посильнее или гроза — и сидим во тьме. Так что керосиновыми лампами всё-таки запаситесь.

Я удивленно поднял бровь:

— Погодите. У вас же здесь объект высшей категории. Члены Политбюро, академики, наркомы отдыхать будут. И что, при любой грозе вы им прикажете при свечах сидеть? А резервного генератора у вас нет?

Николай Абрамович махнул рукой с таким искренним отчаянием, какое бывает только у советских снабженцев.

— В том-то и беда! Резервный дизель-генератор сейчас — это фантастическая редкость. Я за него с Госпланом бился насмерть! Не выбил даже сюда. Сказали: всё идет на оборонные заводы и флот. Так что будем, как в девятнадцатом веке, лучины жечь.

Он потянулся за баранкой, а у меня в голове словно щелкнул невидимый тумблер.

«Генераторы… — мысль стремительно набирала обороты, выходя за пределы барвихинского леса. — А ведь Николай Абрамович прав. Это же узкое место не только для элитных санаториев. Мы вкладываем колоссальные силы в создание танкового дизеля В-2, но совершенно забыли о его „младших братьях“ — стандартизированных армейских электростанциях. Это катастрофа для армии. Будущая война — это война моторов и электричества. Полевые госпитали, передвижные штабы, узлы связи, зенитные прожектора. А совсем скоро появятся первые радиолокаторы, которым нужно стабильное питание в чистом поле. Нам понадобятся не единицы, нам потребуются десятки тысяч автономных дизель-генераторов!»

Посмотрев на загрустившего соседа, я решительно придвинул к нему бутылку.

— Значит так, Николай Абрамович. Договоримся по-соседски. Вы тянете мне линию и ставите столбы. А вопрос с вашим резервным дизель-генератором я возьму на контроль Специнспекции ЦК. Думаю, мы найдем для Барвихи один надежный агрегат. А заодно… — я усмехнулся своим мыслям, — заодно я поговорю с Наркоматом тяжелой промышленности, чтобы таких агрегатов в стране стало побольше.

Глаза начальника санатория округлились от радости. — Леонид Ильич… Да если вы это организуете, мои электрики вам не просто линию кинут, они вам персональный трансформатор поставят!

К вечеру в доме стало по-настоящему уютно. Николай Абрамович не обманул — от санаторской линии к нам уже протянули «времянку». Одинокая лампочка Ильича под потолком весело освещала фанерные стены, превращая наш недостроенный терем в настоящий очаг цивилизации посреди леса. Еще из санатория принесли во «временное пользование» пару плетеных кресел и венских стульев.

Наконец, суета улеглась.

Майский вечер опускался на Барвиху неспешно, укутывая сосновый бор сизыми сумерками и принося долгожданную прохладу. Я сидел на еще не до конца обструганной террасе своего нового дома, вслушиваясь в умиротворяющий лесной шум, когда на гравийной дорожке хрустнули шаги. Лида уснула на новых железных кроватях. Тишина стояла такая, что было слышно, как сосновая шишка падает на крышу.

Вдруг в тишине снова раздался звук шагов. Со стороны санатория к моему участку неспешно шел Валериан Владимирович Куйбышев.

Я спустился с крыльца навстречу председателю Госплана СССР. Он разительно изменился с нашей последней встречи. Смертельная, восковая бледность ушла с его лица. Он всё еще опирался на легкую прогулочную трость, но скорее по привычке — в его движениях, в развороте плеч снова чувствовалась былая, тяжелая партийная энергия.

— Валериан Владимирович, да вас не узнать! Хорошо выглядите!

— Добрый вечер, Леонид Ильич, — Куйбышев крепко пожал мне руку. — Врачи говорят, что через пару дней выписывают. Мотор подлатали, пора возвращаться к штурвалу. А то я смотрю, ты тут без меня целые терема возводишь. Птушко рассказал, ты за две недели дом поднял! Вот, я не утерпел, пришел посмотреть.

— Присаживайтесь, Валериан Владимирович, — я пододвинул ему плетеное кресло. — А я тут сижу. Воздухом дышу. Воздух тут действительно лечебный.

На террасу неслышно вышла Лида. Приветливо улыбнувшись высокому гостю, она тут же бросилась хлопотать по хозяйству. Раскочегарила примус, поставила на сколоченный из свежих досок стол пузатый заварник, источающий аромат крепкого чая, блюдо с баранками и вазочку с вишневым вареньем, и вскоре тактично исчезла в доме, оставив нас одних.

— Хорошо у тебя, — Куйбышев с наслаждением отхлебнул горячий чай, глядя на темнеющие стволы сосен. — И хватка у тебя, Леонид, железная. За три недели дом поднять. Нам бы такие темпы повсеместно на Урале и в Сибири.

— С темпами у нас неплохо, Валериан Владимирович, — я поставил свой стакан в подстаканнике на стол, понимая, что лучшего момента для разговора не будет. — А вот точности нам категорически не хватает.

Куйбышев перевел на меня внимательный, цепкий взгляд человека, привыкшего оперировать хозяйством в масштабах всей страны.

— Поясни!

— Мы уперлись в предел микромеханики, — негромко, но веско начал я. — Отлить тонны чугуна, стали, и собрать из них трактор мы можем. Но трактор не выиграет будущую войну. Без принципиально новых, прецизионных станков мы не сможем массово делать топливную аппаратуру для нового танкового дизеля. Не будет авиамоторов с непосредственным впрыском. Не будет точных приборов и гироскопов для флота. Мы просто станем слепыми и медленными на фоне наших врагов. Закупается кое-что за границей, но этого мало.

Сделав паузу, давая ему переварить информацию, я выложил свой план.

— Нам нужен отдельный Завод Высокоточного Оборудования. ЗВО. Это должен быть не просто цех, а уникальное термостабильное предприятие. Заглубленное под землю, с идеальным климатом, где шпиндели станков будут вращаться не на шведских шариках, которых у нас нет, а на масляных подушках. И этот же завод создаст оборудование для нашего ГПЗ-1, чтобы мы, наконец, научились сами делать сверхточные подшипники.

Валериан Владимирович слушал меня, не перебивая, но его лицо — лицо главного бухгалтера Империи — неумолимо мрачнело.

— Красиво излагаешь, Леонид, — тяжело вздохнул он, отодвигая чашку. — И, по-своему, всё верно. Но ты хоть понимаешь, чего ты просишь? На дворе середина Второй пятилетки. Бюджет натянут как струна. У меня фонды на бетон, спецстали и медь расписаны до последнего грамма. А тут, извини меня, немалая стройка намечается. Чтобы дать тебе этот подземный термос с гидростатикой, я должен выдернуть кусок хлеба изо рта у других наркоматов. Отнять цемент, металл, а главное — рабочих. Нет у меня сейчас на это свободных лимитов!

— Значит, их нужно найти, — жестко ответил я. — Иначе нам этот цемент просто не понадобится.

Куйбышев нахмурился: — Это почему же?

— Вы же читаете сводки ИНО ГУГБ и Разведупра, Валериан Владимирович, — я подался вперед. — В Лондоне сейчас идут тайные переговоры. Англичане готовы разрешить Гитлеру строить военный флот, наплевав на Версаль. Французские генералы саботируют военную конвенцию с нами. Нас оставляют один на один с поднимающимся германским зверем. Капиталисты спят и видят, как направить эту машину на Восток.

Посмотрев прямо в уставшие, но умные глаза председателя Госплана, я веско произнес:

— Если мы заложим этот Завод Высокоточного Оборудования в план Третьей пятилетки, на тридцать восьмой год, — будет поздно. Немцы придут к нам не с политическими лозунгами, а сразу на танках с новейшими моторами от «Майбаха» и цейсовской оптикой прицелов. И мы должны встретить их своими дизелями и своими прицелами, которых без этого завода у нас не будет.

Над террасой повисла тяжелая тишина. Только где-то в лесу монотонно куковала кукушка, отсчитывая время, которого у страны оставалось всё меньше.

Куйбышев долго смотрел в темноту соснового бора. Он был не просто чиновником, он был старым большевиком, который прошел ссылки и революцию. Этот человек обладал колоссальным кругозором, и прекрасно понимал логику развития событий. Война близко. И надо быть к ней готовым.

А еще он понимал то, о чем мы вслух не говорили: если бы не мое прямое вмешательство в дела Ягоды несколько месяцев назад, он бы сейчас не сидел на этой террасе, а лежал бы в могиле у Кремлевской стены.

Наконец, Куйбышев тяжело оперся двумя руками на набалдашник своей трости и медленно кивнул.

— Умеешь ты, Леонид, брать за горло аргументами, — его голос зазвучал с лязгающей, командирской твердостью. — Значит так. Неси сметы своего инженера мне на стол в понедельник. Бюджет перекроим. Найду я тебе скрытые резервы, срежем лимиты со второстепенных строек легкой промышленности. Если для выживания страны нужны масляные бассейны под землей — значит, построим масляные бассейны. Завод у тебя будет.

А Сталину мы вместе все объясним.

Поскольку поступили обнадеживающие сведения о готовности дизеля В-2 — мотор стабильно выдал на стенде восемьдесят часов работы, — я решил: время полумер прошло. Пора было вплотную ставить задачу по созданию среднего танка совершенно нового поколения.

Есть, конечно, Т-28М. Вполне рабочий вариант танка, на сегодняшний день. Модернизированный, укороченный Т-28 стал намного лучше своего неуклюжего многобашенного предшественника. Но он всё равно имел ряд серьезнейших, неустранимых недостатков. Прежде всего — архаичная, тяжелая и малоэффективная ходовая часть. Строить и развивать средний танк нового поколения на этой базе было бы несусветной глупостью.

Еще одним критическим недостатком Т-28 оставалась его заоблачная цена. Несмотря на всю нашу работу по упрощению конструкции танка, принципиально снизить его стоимость не удалось. Если легкий Т-26 в массовой серии стоил 45 000 рублей, то Т-28 изначально обходился казне в чудовищные 260 000. И, несмотря на все усилия технологов, сбить эту цифру ниже 186 000 рублей так и не вышло. Для машины, которая должна стать стальным хребтом нашей армии в грядущей мировой войне, это было непозволительно дорого.

Перед тем как запустить маховик нового проекта, я потратил пару дней на его обдумывание. Постарался вспомнить и систематизировать всё, что знал о современных бронемашинах из своего будущего. Знал я не то чтобы много — всё-таки моя специализация там, в другой жизни, лежала совсем в другой сфере, — но и не так чтобы мало.

За время командировок в зону СВО мне доводилось видеть вблизи и харьковский Т-64, и нижнетагильский Т-72, и ленинградский Т-80. На двух последних мне даже довелось покататься на месте мехвода. Т-72 мне, тогдашнему бэпэлашнику, показался трактор трактором — замызганный, гремучий, с неизменной лужей масла, растекшейся по днищу. А вот «восьмидесятка» произвела совершенно другое впечатление: ровный, мощный гул газотурбинного двигателя, невероятно плавный ход и какая-то абсолютная уверенность в собственных силах, которую получаешь, находясь в этой машине.

В общем, кое-что я знал и понимал на уровне интуиции и насмотренности. Кое-что читал, кое-что видел в кино, что-то слышал от ребят на «нуле» и от деда-фронтовика. Так или иначе, мои знания многократно превосходили всё, чем обладали советские конструкторы тридцатых годов. Оставалось лишь передать им это знание грамотным образом, не вызвав подозрений в сумасшествии.

Главным конструктором нового проекта я решил назначить Семена Александровича Гинзбурга. Несмотря на все его недостатки, всё-таки именно у него был самый большой и реальный опыт конструирования танков средней массы в этой стране. К главным недостаткам Гинзбурга как инженера можно было отнести его маниакальную страсть к чрезмерной сложности создаваемых машин и, как следствие, их высокую цену.

Но, как известно, нет людей без недостатков. Я решил нивелировать эту проблему, дав Семену Александровичу исключительно сильного заместителя, который будет с самого первого дня проектирования жестко бить его по рукам и заниматься исключительно вопросами технологичности и удешевления. Таким заместителем должен был стать Михаил Ильич Кошкин.

Поскольку вопрос конструирования среднего танка был критически важен для обороноспособности, для усиления конструкторского бюро Гинзбурга следовало также придать им группу толковых сотрудников из Академии ВАММ во главе с молодым и многообещающим Жозефом Котиным. Приехали Цыганов, Дик, Троянов, Астров. Кроме того, к работе я приказал немедленно привлечь молодого, въедливого студента, учившегося в одном из ленинградских вузов, — Николая Шашмурина.

Так как я прекрасно понимал, что при своей загрузке на Старой площади просто не смогу достаточно плотно контролировать эти работы (особенно с учетом того, что они будут происходить в Ленинграде и Харькове), всю линию работ по созданию и совершенствованию нового среднего танка я решил поручить Дмитрию Федоровичу Устинову.

Это было жизненно необходимо и для пользы дела, и непосредственно для самого Дмитрия. Ему было пора расти, пробуя себя в разных, смежных сферах военного производства. Чтобы в будущем стать настоящим Наркомом вооружений, способным вытянуть на своих плечах индустрию воюющей империи, ему было мало разбираться только в пушках или только в моторах. Он должен был пройти суровую школу: научиться сводить воедино капризную броню, сложную гидравлику, оптику и артиллерию, ломая ведомственные барьеры и амбиции конструкторов. Этот танк должен был стать его дипломной работой управленца.

Перед самым началом проектных работ я решил устроить крупное, установочное совещание в Москве, где и я, и военные смогли бы сразу, глядя в глаза исполнителям, высказать все свои пожелания.

Для этой цели Гинзбург и его ведущие специалисты были срочно вызваны из Ленинграда. Из Харькова ночным поездом уже ехали Кошкин с Морозовым. Сотрудники Академии ВАММ вместе с Котиным по сути уже находились здесь, в столице.

Сбор был назначен на утро. На моем столе лежали чистые листы ватмана, на которых мне предстояло набросать для них контуры машины, которая перевернет их представление о танкостроении.

Народу собралось много, всех мой кабинет не смог бы вместить. Совещание пришлось перенести в просторный зал Здесь, за длинным дубовым столом, покрытым краснйо материей, собрался цвет советского танкостроения — люди, чьими руками в ближайшие годы будет выкован стальной щит империи.

Войдя, я окинул взглядом присутствующих. Главной фигурой тут несомненно был Семён Александрович Гинзбург — высокий, остроносый, с подчеркнуто академичной, столичной выправкой. Напротив него расположились харьковчане — Михаил Ильич Кошкин и Александр Морозов. Они только что сошли с поезда. Кошкин показался мне обычным партийным функционером. Морозов, еще молодой, но уже начавший заметно лысеть конструктор, произвел более серьезное впечатление. Возможно, просто бритая голова придавала его лицу выражение какой-то преждевременной, тяжелой серьезности.

Чуть поодаль сидел щеголеватый Жозеф Котин, представлявший Военную академию механизации и моторизации. А в самом конце стола, на краешке стула, примостился совсем юный студент Николай Шашмурин. Он был совершенно изумлен и даже слегка напуган тем, что его выдернули из Ленинграда на совещание такого немыслимого государственного уровня, и теперь во все глаза смотрел на мои генеральские ромбы.

Справа от меня сел Дмитрий Устинов, разложив перед собой блокнот. Я не стал тратить время на долгие преамбулы.

— Товарищи, — я оперся кулаками о стол. — Танк, над которым мы будем работать — это очень инновационная, сложная машина, которая, я уверен, определит облик нашего танкостроения на ближайшие пять, а то и десять лет. Прошу отнестись к порученной работе со всем вниманием. Прежде всего, вам следует понять, что этот танк будет универсальным.

Я выдержал паузу, видя, как нахмурился Гинзбург. — До сих пор конструировали или только скоростные танки, такие как БТ, или только танки сопровождения пехоты, такие как Т-26. И те, и другие имеют один серьезный, врожденный недостаток — слабую противопульную броню. Из-за насыщения пехотных войск противника скорострельными противотанковыми орудиями эти танки уже не отвечают своему назначению. Они устарели, товарищи.

По рядам прошел гул. Кошкин задумчиво потер подбородок, Морозов быстро застрочил в блокноте. — Сейчас за рубежом идут работы по созданию танков сопровождения пехоты, имеющих сильное бронирование, — продолжил я. — Но они даже не пытаются сделать их скоростными. Такие танки, товарищи, нам тоже не нужны! Они будут слишком медленно двигаться по полю боя, а значит, будут расстреливаться всеми огневыми средствами, вплоть до крупнокалиберных зениток. Мы будем делать совершенно уникальный, невиданный в истории проект — бронированный скоростной танк. Эта машина будет достаточно защищена, чтобы выдерживать попадания малокалиберных снарядов, достаточно подвижна, чтобы быстро уходить из-под обстрела тяжелых орудий, и сама будет обладать огневой мощью, достаточной для подавления ПТО противника.

— Разрешите вопрос, товарищ инспектор! — Морозов поднял руку. Я кивнул. — У нас на ХПЗ раньше велись работы по танкам БТ. Они были высокоподвижны, ходовая и трансмиссия позволяли осуществить их дополнительное бронирование. Почему этот проект прекращен? Зачем ломать базу?

— Хороший вопрос, товарищ Морозов. Танки семейства БТ обладали врожденным недостатком в виде колесно-гусеничного движителя — избыточно сложного и дорогого. Кроме того, они были слишком тесными, у них было неправильное и крайне опасное размещение баков с топливом, а запаса прочности ходовой было объективно недостаточно для действительно достойного бронирования. Так вот, новый танк должен выглядеть совершенно по-другому.

Я подошел к доске и взял мел. — Прежде всего — это торсионная подвеска. Она обеспечит нормальную плавность хода и в то же время не займет много места в корпусе танка. Товарищ Гинзбург с этой системой уже знаком по теме модернизации Т-28.

Семён Александрович важно кивнул, но моя следующая фраза заставила его замереть: — Однако тележки, примененные в Т-28, надо менять. Будем ставить катки большого диаметра, примерно такие, как были на БТ. И ставить индивидуальную торсионную подвеску. На первый и последний каток обязательно поставить мощные гидроамортизаторы, которые будут гасить продольные колебания.

Конструкторы переглянулись. Я ломал привычную школу на их глазах. Студент Шашмурин строчил в тетради с такой скоростью, что, казалось, бумага сейчас задымится.

— Двигатель, — я вернулся к столу, — будем ставить харьковский В-2. Он пока до конца не доведен, восемьдесят часов на стенде — это маловато, но есть все надежды на успех. Однако на случай неудачи давайте планировать возможность установки карбюраторного двигателя, вероятнее всего М-5 или М-17. Но главное не в марке мотора. Прошу обратить особое внимание: двигатель должен быть установлен поперек корпуса и сблокирован с КПП.

В зале повисла звенящая тишина, которую прервал сухой треск — это Семён Гинзбург от неожиданности сломал в пальцах карандаш. Степень изумления присутствующих трудно было передать. О таком они даже не слышали!

Среди конструкторов пробежал шум взволнованных голосов. Для меня объединение мотора и коробки передач в единый силовой блок было азбучной истиной, нормой для техники будущего, обеспечивающей невероятную компактность моторно-трансмиссионного отделения. Но для тридцатых годов это звучало как полет на Луну.

— Как будет осуществляться ремонт и замена этого блока⁈ — изумленно воскликнул Жозеф Котин, подавшись вперед. — Ведь этот единый агрегат будет очень тяжелым! В полевых условиях его не достать!

Я согласно кивнул, признавая проблему. — Да, масса приличная. Но дизель В-2 и сам по себе очень тяжелый, руками этого в любом случае не сделать. Давайте сделаем так: блок ставим внутри корпуса на специальные салазки. А кормовой бронелист делаем откидным. При необходимости нужно будет просто вытянуть блок двигатель-КПП на корму.

— Как вытянуть? — нахмурился Кошкин, моментально примеряя идею к заводским реалиям.

— Например, зацепив тросом за другой танк. А в случае, если другого танка нет — поставить систему с полиспастом или винтовую передачу.

Когда эта дерзкая мысль улеглась в головах конструкторов, и гул немного стих, я продолжил добивать их шаблоны.

— Коробку передач надо делать на основе планетарных шестерен с преселектором. Широко использовать пневматические системы управления, как в чехословацком танке LT vz. 35, документацию по которому вам передаст Дмитрий Фёдорович.

Устинов молча кивнул, похлопав ладонью по одной из папок.

— И еще одно. В обязательном порядке поставить циклонную систему очистки входящего воздуха. Вообще, обратите на фильтры и вентиляционную установку самое серьезное внимание — от качества выполнения этого узла напрямую зависит моторесурс дизеля.

Я вспомнил пыльные бури и систему воздухоснабжения газотурбинного Т-80. — Прежде всего, воздухозаборник ставим там, где меньше всего пыли от ходовой части — на крыше МТО, прямо за башней. Система «циклон» будет осуществлять грубую очистку воздуха, а фильтры тонкой очистки должны иметь систему рекультивации. В нужный момент подается механический или пневматический ударный щелчок, который стряхивает пыль с фильтра в специальный отстойник.

Я выложил перед ошарашенными конструкторами грубую схему этого устройства. Пока они изучали её, тихо, но эмоционально переговариваясь между собой и тыкая пальцами в ватман, я достал из папки следующие эскизы. Настало время трансмиссии.

Я поднял со стола новые эскизы и жестом привлек внимание зала. Повисла тишина — конструкторы, еще не до конца переварившие идею поперечного двигателя на салазках, приготовились к новому удару.

— Итак, продолжим, товарищи. Теперь самое важное — сердце управления машиной. Обратите внимание на схему трансмиссии.

Я развернул ватман, и Семён Гинзбург первым подался вперед, почти вплотную приблизив лицо к чертежу. Его длинный нос едва не касался бумаги, а глаза за стеклами очков лихорадочно бегали по линиям.

— Прежде всего, — я обвел карандашом центральный узел, — эта трансмиссия не имеет главного фрикциона. Вообще. В его классическом понимании.

По залу пронесся вздох. Отказаться от сцепления, которое было на каждом танке, от «Виккерса» до Т-28, казалось святотатством.

— Как это — не имеет? — глухо спросил Морозов, не отрывая взгляда от схемы. — А как вы собираетесь разрывать поток мощности?

— Его функции будут выполнять фрикционные элементы самой планетарной коробки передач, — спокойно ответил я. — Но это только начало. Что касается бортовых фрикционов, то от них мы тоже отказываемся. В классическом виде их здесь нет. Вместо них работают специальные фрикционные устройства планетарной коробки передач, которые управляют переключением различных режимов работы.

Конструкторы переглянулись. Степень их изумления достигла апогея. Для инженеров тридцатых годов эта конструкция выглядела так же необычно, как для меня в моё время выглядел бы исправно работающий Луноход или летающая тарелка в гараже. Они привыкли к тяжелым рычагам, к физической силе, к лязгу огромных дисков. А я предлагал им изящество планетарных рядов.

Я начал четко перечислять, видя, как Шашмурин едва успевает записывать: — В нашей планетарной трансмиссии вместо традиционных фрикционов используются: блокировочные фрикционы, тормозные фрикционы и фрикционные элементы самой коробки. Они, и только они, выполняют все задачи движения танка: изменение скорости, управление тяговыми усилиями, поворот машины, торможение и полное отключение двигателя от ведущих колёс.

— Леонид Ильич, — Гинзбург выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом. — Это же сложнейшие агрегаты, часы с кукушкой! Вы понимаете, какая здесь нужна точность изготовления? Это не тракторная коробка, которую можно в любом депо кувалдой поправить. Здесь качество сталей должно быть высочайшим, точность — запредельной!

— Семён Александрович прав, — поддержал коллегу Михаил Кошкин. — У нас на заводах сейчас просто нет такого оборудования. Мы не выточим эти шестерни с нужной чистотой поверхности. Проект слишком инновационный, слишком сложный для нашей промышленности.

Я обвел их взглядом. Они боялись. Боялись сложности, боялись ответственности, боялись того, что не смогут воплотить этот «прыжок в будущее» в грубом металле. У них были для этого основания — ведь в «моей» истории такой уровень был достигнут лишь в 60-е годы.

Надо их подбодрить.

— Да, я прекрасно осознаю технологическую сложность этой задачи, товарищи. Но ваше дело — спроектировать эту машину. А задачу подготовить соответствующее высокоточное оборудование, станки и кадры я беру на себя. Специнспекция ЦК займется созданием специализированной производственной базы. Мы не будем догонять Запад, копируя их вчерашний день. Нам надо быть на шаг впереди, заглядывать вперед сразу через десятилетие.

Светила отечественного танкостроения неуверенно переглядывались, явно не до конца веря в возможность реализации такой сложной машины.

— Продолжим, товарищи. Теперь перейдем к корпусу и защите. Корпус из броневой стали должен иметь бронезащиту лба не меньше 60 миллиметров, а башни — не меньше 80 миллиметров.

По залу вновь прокатился гул. Для 1935 года это были параметры тяжелого танка прорыва, а я требовал втиснуть эту броню в габариты средней машины.

— Да, знаю, это много. Поэтому обращайте внимание на компоновку машины, не допускайте бесполезных объемов. И вот еще что: башню и лобовую деталь корпуса в перспективе надо изготавливать литыми. Сопряжение деталей осуществлять с помощью полуавтоматической сварки.

Жозеф Котин, до этого слушавший с легким недоверием, вдруг оживился и одобрительно закивал. Идея тяжелого броневого литья явно пришлась ему по душе — в будущем именно он станет главным апологетом этой технологии на тяжелых машинах КВ и ИС.

— И еще о металлургии. Надо будет разработать новые составы сталей, которые будут иметь минимум легирующих элементов. Нам нужно сократить зависимость от импорта молибдена и никеля. Но в то же время эти стали дадут достаточную прочность, вязкость, будут позволять одностороннюю закалку и иметь хорошую свариваемость. И еще очень важный момент: ни в коем случае не ставьте люк механика-водителя прямо в лобовом листе: выносите его на крышу отделения управления.

Конструкторы недоуменно переглянулись. В 30-е годы такой люк не был чем-то из ряда вон выходящим: так делали все и всегда. Но я-то знал, что тут не могло быть компромиссов. В моей памяти слишком ярко стояли кадры хроники и воспоминания ветеранов о тысячах сгоревших Т-34. Наклонная броня лба корпуса этой машины была фатально ослаблена этим злосчастным люком, в который так любили целиться немецкие наводчики.

— Скажите, а какую массу будет иметь танк? — спросил Гинзбург.

— Здесь ситуация следующая. Базовая машина будет иметь массу 30–32 тонны, но надо рассчитывать на резерв модернизации, когда масса увеличится до 36–38 тонн.

Студент Шашмурин, до этого молча глотавший каждое слово, восхищенно выдохнул. Идея торсионной подвески с мощными гидроамортизаторами, способной нести такой вес на высоких скоростях, явно поразила его юный инженерный ум.

— Но это для нормального танкового пятикаткового шасси. Мы будем еще делать укороченное четырехкатковое шасси и удлиненные варианты — шести- и семикатковые.

— Что будет на них? — удивился такому размаху Морозов.

— На укороченном шасси будем делать ЗСУ, противотанковую САУ, возможно, легкий тягач. На нормальном пятикатковом — собственно танк, штурмовую САУ, ремонтно-эвакуационную машину, тяжелую машину пехоты. На увеличенных шасси будем ставить тяжелые самоходные установки, инженерные машины разграждения, командно-штабные машины и тяжелые тягачи, — пояснил я. — То есть планируется целая линейка разнообразных машин на базе одной трансмиссии и подвески.

— Ширина гусениц? — деловито уточнил Кошкин.

— Надо обеспечить низкое удельное давление, — кивнул я. — Думаю, что надо ориентироваться на 600 миллиметров.

Гинсбург едва не присвистнул. Да, это было серьезно — такой ширины траков не делалось нигде. Но я прекрасно помнил о важности проходимости. Только так мы сможем пройти там, где враг увязнет по самую башню.

— Ладно, товарищи. Теперь, — я отложил эскизы корпуса, — пришло время перейти к самому «сладкому». К вооружению и оснащению. Мы будем ставить в башню 76-мм пушку товарища Грабина, она полностью унифицирована с новым дивизионным орудием. Данные о характеристиках и чертежи товарищ Грабин прислал. Образцы для установки в прототип танка товарищ Василий Гаврилович обещает прислать уже осенью.

Я перевел взгляд на Семена Александровича.

— Товарищ Гинзбург сразу займется установкой этой пушки в башню танка Т-28М. Таким образом, при конструировании башни нового танка у нас будет прекрасный опыт.

— Особое внимание обратите на приборы наблюдения, — я выдержал паузу и показал им эскиз устройства кругового обзора, в сороковых годах получившего название MK-IV. — Вот посмотрите, вот такие приборы сконструированы в Польше, думаю, что нам тоже подойдет. Командир должен видеть поле боя, не высовываясь под пули.

— Учитывайте, товарищи, что, возможно, в будущем в башне будет установлено более мощное орудие, — продолжил я, понимая, что гонка калибров неизбежна. Кроме того, нам жизненно необходимо кардинально улучшить эргономику работы экипажа, танкисты не должны толкаться локтями. — Поэтому погон башни нужно делать очень широким, думаю, что в районе 175–180 сантиметров.

Гинзбург, поджав губы, покачал головой.

— Это невозможно. Такой погон не встанет в корпус. Если только выходить за пределы железнодорожного габарита! А это недопустимо при переброске эшелонами.

— Возможно. Но мы применим местное расширение подбашенной коробки. Вот посмотрите, — и я набросал эскиз технологического решения, со времен конструирования танка Т-54 известного как «редуты». После изучения эскиза возражения Семена Александровича были сняты.

— Далее, обратите внимание на пожарозащиту: баки с топливом ни в коем случае не должны находиться в боевом отделении. Размещайте их в придонном пространстве. Но надо обеспечить запас хода в 500 километров.

— Не хватит места, товарищ Брежнев, — сразу заявил Михаил Кошкин, прикидывая необходимые для выполнения задания объемы топлива.

— Согласен! Поэтому сразу конструируйте внешние баки, из которых будет производиться питание при движении на марше. Если надо будет разместить еще топливо в корпусе, выбирайте место внимательно. В принципе, можно поместить блоки в носовой части — она хорошо защищена, потому малоуязвима, но в этом случае обязательно отделяйте их бронеперегородкой.

Вспомнив, что еще надо сказать, я тяжело оперся о стол и очень внимательно посмотрел на руководителей проекта.

Итак, проект нового универсального танка был запущен и сгружен на широкие плечи товарища Устинова. Дмитрий Федорович вцепился в него мертвой хваткой, и теперь этот локомотив было не остановить. С авиацией тоже наметился серьезный сдвиг — Яковлев плотно работал над новыми скоростными машинами, на заводе № 1 спешно готовили целых три прототипа И-17, а заодно ремонтировали пострадавший при жесткой посадке первый экземпляр.

Поступали обнадеживающие новости о полноприводных автомобилях: уже были готовы варианты «полуторок», в ближайшие месяцы обещали показать полноприводные версии ЗИС-5 и ЗИС-6. Так что мне оставалось лишь изредка контролировать ход работ.

Настало время вплотную заняться своими прямыми обязанностями на посту заместителя начальника ГЛАВУПРа. Техника техникой, но воюют люди. Пора срочно переключаться на вопросы обучения войск. Иначе могло получиться, что гитлеровским войскам в первые месяцы войны достанется не просто «много трофейного оружия», а «много хорошего трофейного оружия».

Первое, на что я хотел обратить внимание, это намеченные на сентябрь большие маневры Киевского военного округа. Там уже вовсю шла подготовка: войска перебрасывались, размещались лагерями, штабы составляли планы учений. А еще — выглаживались дороги, колхозные поля буквально выравнивались тракторами, чтобы танки, не дай бог, не застряли на глазах у начальства и иностранных гостей.

Короче, намечалась показуха, и мне очень хотелось это предотвратить. Поменять эту порочную систему, превратить Политуправление в действительно полезный, действенный инструмент. И одна из проблем, с которой я сразу столкнулся — отсутствие подходящих кадров. Нужен был надежный, толковый заместитель, моя правая рука в аппарате ГЛАВУПРа.

Последние два дня я листал личные дела политработников, отбраковывая одну кандидатуру за другой. Одни были натуральными дундуками, застрявшими в лозунгах Гражданской, другие — и их было большинство — осторожными канцеляристами, умеющими лишь писать гладкие отчеты о политико-моральном состоянии. Ни те, ни другие для реальной работы в войсках не годились.

К тому же почти все они слишком хорошо и плотно общались с Гамарником. А к этому типу не стоило поворачиваться спиной.

А мне не нужен был надсмотрщик или агитатор. Мне нужен был человек, понимающий или хотя бы способный понять специфику маневренной войны.

Уже за полночь я, уже потеряв надежду, перевернул очередную картонную обложку. И тут в глаза бросилось имя. «Рыбалко Павел Семёнович».

Знаменитая фамилия! Рыбалко — будущий маршал бронетанковых войск. Один из лучших, если не самый лучший танковый полководец Великой Отечественной. Командарм, вскрывавший немецкую оборону в рейдах немыслимой глубины. На минуточку, человек на танках с ходу форсировал Днепр.

Но что он делает в архивах ГЛАВУПРа?

Бегло вчитался в скупые строки биографии, и сразу все стало понятно. Павел Семёнович начинал карьеру комиссаром. У него огромный стаж политработы, еще со времен Первой Конной! И лишь совсем недавно, в начале тридцатых, он совершил редкий карьерный маневр — ушел с «чистой» партийной линии на строевую должность. Сейчас он служил помощником командира горно-кавалерийской дивизии.

В волнении я захлопнул папку. Вот оно! Это идеальный кандидат. Человек, знающий комиссарскую работу изнутри, но не побоявшийся прейти на командирскую должность. Вернуть его обратно в «политотдел» формально означало понижение в глазах армейской среды. Но ничего. Ведь я собирался дать ему такие полномочия и масштаб задач, которые и иным комкорам не снились.

Но сначала надо было решить вопрос с его шефом.

Мысленно перекрестившись, я снял трубку правительственной «вертушки». Звонил Ворошилову. Он не спал — нарком обороны подстроил свой рабочий график под ритм жизни товарища Сталина. Как, в общем-то, и все мы.

— Климент Ефремович? Добрый вечер. Брежнев.

Ворошилов ответил бодро, хотя в голосе сквозила усталость.

— Слушаю тебя, Леонид. Что у тебя опять стряслось на ночь глядя?

— Ничего не стряслось, Климент Ефремович. Наоборот, всё идет по плану. Мне в ГЛАВУПР нужен толковый помощник. Не болтун-теоретик, а человек, понимающий маневр и строевую службу, но при этом «наш», партийный. Комиссар до мозга костей. Есть такой товарищ — Павел Рыбалко. Где-то в горнострелках. Прошу распорядиться о его переводе в мое прямое подчинение.

В трубке повисла короткая пауза. Нарком обороны не любил, когда дергали его кадры.

— Рыбалко? Кавалерист… Знаю такого. Толковый мужик. А зачем он тебе в политуправлении? Нам командиров страшно не хватает.

— Он мне жизненно необходим, Климент Ефремович. Нужно ломать очковтирательство в войсках, наводит дисциплину, а это может сделать только опытный политработник, знающий специфику командной работы. Товарищ Рыбалко тут просто незаменим: он опытный комиссар, и при этом знает изнанку командования частями. Я тут хочу на неделе проинспектировать, как идет подготовка к Киевским маневрам. Вот он был бы мне очень полезен! Пусть прибывает прямо в Киевский округ, я его там встречу.

Ворошилов на том конце провода на мгновение замолчал, а потом в трубке вновь раздался его озадаченный голос:

— Так, погоди, погоди. Ты хочешь, чтобы Рыбалко явился к тебе через несколько дней? Так он же сейчас в Китае, Леонид. Работает по линии военного советника. Ты представляешь, сколько времени займет его оттуда выдернуть? Да и задачи там у него непростые…

Поначалу я опешил. Фигасе, занесло мужика! Ну, ничего. Вернем досрочно. Вряд ли там, в Китае, Рыбалко наберется новых военных доктрин. А вот я постараюсь, чтобы он побывал в самых интересных местах. В Испании, например.

Все эти соображения еще мелькали у меня в голове, а я уже наседал на наркома обороны. Свежие успехи моего ведомства давали право на определенную дерзость.

— Ничего страшного, Климент Ефремович. Я согласую этот вопрос со Сталиным лично. Будет в Китае на одного военного советника меньше — небо на землю не упадет, Хуанхэ вспять не потечет. Отзывайте! Он мне нужен здесь. Надо будет — подожду. Уж к сентябрю он наверняка доберется до Киева.

В трубке послышался тяжелый вздох. Но Ворошилов знал, что на формировании нового Управления так или иначе потребуются кадры. Да и моя молодая напористость в сочетании с аргументами сделала свое дело.

— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Добро. Завтра приказ об отзыве будет на подписи. Забирай своего кавалериста.

Положив трубку, я невольно улыбнулся. Вот что значит послезнание! Да если бы Ворошилов только знал, какой бриллиант он мне так запросто отдает… Но нет. Это я знаю, кто такой Рыбалко. А ему невдомек.

Где-то там, в далеком Китае, Павел Семенович скоро получит шифровку, которая круто изменит его жизнь. Наверняка он будет рад такому повороту — все лучше вернуться в Москву к большой работе, чем торчать у черта на куличиках в чужой стране, вдали от главных событий.

Через несколько дней, наскоро собрав походный чемоданчик, я отвез семью на дачу, а сам сел на Киевском вокзале в СВ.

Поезд мерно постукивал на стыках, унося меня на юго-запад. За окном «мягкого» вагона проносились залитые жарким июньским солнцем подмосковные перелески, сменявшиеся бескрайними полями. Чтобы не скучать в дороге, я вывалил на столик пухлую папку с материалами по моему новому ведомству — ГЛАВУПРу. И вот я еду в комфортабельном купе, пью чай и листаю отчеты, изредка поглядывая на летний пейзаж. Красота! До войны еще целых шесть лет!

Или всего шесть лет.

Беглое изучение последних донесений и сводок показало безрадостную картину. Дисциплина в войсках была откровенно слабой. Бойцы нередко своевольничали, а командиры — особенно младшее звено — либо не могли, либо попросту не хотели пресекать эти безобразия. Армия все еще слишком сильно напоминала вооруженную толпу, где устав — рекомендация, а приказ обсуждается, а не выполняется мгновенно.

В Наркомате Обороны на этот счет уже вовсю гуляла идея: мол, чтобы укрепить дисциплину, нужно поднять статус командира. Сделать его этаким небожителем, чтобы солдаты уважительно кланялись и шапки ломали. Именно поэтому в войсках все чаще раздавались требования ввести персональные воинские звания, открыть отдельные командирские столовые с белыми скатертями, вернуть заметные знаки различия, командирскую униформу, и прочее в том же духе.

Я к этим идеям относился, мягко говоря, неоднозначно.

С одной стороны — да, порядок нужен. Но с другой… с другой, красивая офицерская форма и знаки различия в наше нелегкое время — это, прежде всего, отличные мишени. В условиях современной войны, где плотность огня и роль снайперов растут с каждым днем, превращать командира в нарядную елку — значит обрекать его на смерть в первые же минуты боя. И через пару месяцев боевых действий всех придется закатывать в одинаковое хаки.

Но это ладно. На самом деле проблема в другом. Все эти «командирские столовые» и резкое выделение начальства неизбежно ведут к консервации командирской среды, ее отрыву от солдатской массы. А это — верный путь к кастовости. Именно на этом в свое время «белые» проиграли «красным». Тесная, почти родственная взаимосвязь бойца и командира была и остается сильной стороной Красной Армии, а не ее слабостью!

Вот в царской армии с уважением к командиру было все в порядке. Золотые погоны, дворянский статус, «вашеблагородие», и все в этом духе. Солдат не имел права в ресторан зайти, где гуляют господа офицеры. Да что там — он не мог в трамвае ехать вместе с чистой публикой! И чем все кончилось? Полной хренью.

Нет, это на самом деле порочный путь. На мой взгляд, авторитет вырабатывается не количеством «кубарей» в петлицах и не качеством сукна на френче. Даже погоны со звездами, если их когда-нибудь введут, не заменят сути.

Настоящий авторитет — это не погоны и звания. Он держится на компетентности командира и политработника. Солдат должен видеть в начальнике человека, который знает больше него, соображает быстрее и ведет к победе, а не просто кричит громче всех и размахивает ТТ. И вот если рядовые будут уверены, что командир лучше всех проведет их сквозь огонь и смерть — тогда его будут уважать.

Затушив сигарету в пепельнице, я вновь кинул взгляд на пламенеющие в закатном солнце поля. Казалось бы, все просто. Набери толковых кадетов. Дай им образование. И вуаля — у тебя хорошие командиры. Умные, опытные, авторитетные.

Только не работает эта схема. Все намного сложнее.

Главная беда в том, что нам катастрофически не хватало людей, способных этот авторитет нести.

Сейчас ведь как все работает? Наберут в командирские училища буквально «по объявлению». Изначального тестирования командирских качество никто не проводит. Потом начинается буквально обратная селекция — выдвигают не инициативных, а наоборот, исполнительных. А это совсем не то, что надо в грядущей воне! Те, кто умеют хорошо подчиняться, далеко не всегда могут успешно руководить.

Короче, наши командиры — случайные люди с военным образованием. Вот и все, что мы имеем.

Нужно в корне менять систему рекрутинга. Уметь вычислять и отбирать будущих командиров так, чтобы они изначально были харизматичны, умны и обладали лидерскими качествами. И только потом уже учить их военному делу.

Но как это наладить в масштабах огромной армии, как найти настоящего вожака в серой шинели до того, как он проявит себя под огнем? Как вычленить бойца с задатками лидера из общей массы, причем сделать это ненавязчиво, без лишней бюрократии? В приказном порядке? Не выйдет. Все сразу же превратиться в пустую формальность. Начнут посылать в военные училища или «заядлых комсомольцев», этаких отличников, любимчиков начальства, или, наоборот, избавляться от неугодных, услав их куда подальше. И как все устроить, не превратив компанию по оздоровлению командных кадров в очередную бюрократическую ерунду?

За окном вагона медленно густели сумерки. Я допил остывший чай, закурил и вернулся к главному вопросу — как найти этих самых вожаков. Дело непростое! Но, кажется, у меня начинала вырисовываться одна идея, подсмотренная в будущем. Осталось только понять, как адаптировать ее под суровые реалии тридцать пятого года.

Включив в купе свет, я достал чистый лист бумаги и начал рисовать схему.

Например, берем небольшую группу солдат. Ставим задачу — построить блиндаж. И на этом всё. Никаких подробных инструкций, никаких чертежей, и, что самое главное, старший группы не назначается. Дали инструмент и ушли.

А политрук в это время сидит в сторонке и просто наблюдает в бинокль. В такой искусственно созданной неразберихе обязательно кто-то проявит себя и возьмет командование: разделит людей на подгруппы, прикажет одним копать, другим — тесать бревна, ну и тэ дэ. Сообразит, куда обратить амбразуры и сколько накатов нужно сделать. Ну а если не разберется сам — пойдет и вытрясет эту информацию из начальства.

Если такой человек нашелся, сумел организовать остальных и довел дело до конца — вот он, готовый кандидат на командную должность, с которым надо работать дальше. А сам этот несчастный блиндаж при этом, конечно же, совершенно никому не интересен.

Размышляя, я одновременно рисовал. На бумаге появился кособокий блиндаж, из-под наката которого торчали еловые ветки. Рядом я изобразил трех «солдатиков». Двое получились этакими недотепами. Они застыли в недоуменных позах перед кучей бревен. Увлекшись, я старательно пририсовал им руки, чешущие затылки, и вопросительные знаки над пилотками.

Зато третий фигурка вышла на загляденье. Орел, да и только. Было прямо-таки видно, как этот нарисованный человечек орет на своих заторможенных товарищей, указующим перстом распределяя фронт работ. Подумав, я пририсовал парню крошечный ранец, из которого торчал такой же микроскопический маршальский жезл.

Чуть поодаль, за символическим кустом, я накарябал крошечного политрука с огромным, не по размеру, биноклем, из-за которого едва виднелась буденновка. Охотник за талантами в естественной среде обитания, тэкскзать. Хотел даже наполеоновскую двууголку ему изобразить, но вовремя себя сдержал. Не надо этого кринжа.

С некоторым удовольствием оглядев это художество, решил, что схема выходит вполне себе рабочей. «HR-стратегия» в картинках выглядела наглядно и даже многообещающе. Только вот в нашей стране все, что красиво выглядит на бумаге, оказывается на дне оврагов.

Не все так просто, товарищ Брежнев! Как заставить начальников на местах всё это применять, а не назначать людей формально? Простым приказом из Москвы тут ничего не добьешься. Командир просто возьмет под козырек, а потом по привычке поставит командиром взвода своего любимчика или земляка. Москва-то далеко…

Мотивировать их рублем за каждого найденного таланта? Можно. Но главное — любой командир должен четко понимать цену своей кадровой ошибки!

Во-первых, инстинкт самосохранения. Если он поставит взводным послушного, но глупого любимчика, тот при первом же серьезном деле все провалит. Бойцы погибнут, задание сорвется. А за провал сурово спросят с самого командира — либо трибунал приедет, либо свои же за погубленных товарищей пулю в спину пустят. Политрук должен аккуратно, но жестко давить именно на это: назначишь дурака, он людей положит, и мы оба пойдем под трибунал.

Во-вторых, расчет на карьерный рост. Толковый низовой командир поможет добиться наград и повышения званий. А глупый притащит только раненых, за которых кроме взысканий ничего не дадут. Если умные лейтенанты хорошо воюют и выполняют задачи, то отчеты идут наверх, а новые звезды на погоны и ордена получает их начальник.

Ну а если командир все равно упирается и тащит на должность своего непутевого племянника? Что делать с не особо толковыми выпускниками командирских курсов? Ответ очевиден — «почетная ссылка». Предложить племяннику безопасное место завскладом или начпродом — там ведь тоже надежный человек нужен. А в бой, под пули, отправить того самого угрюмого толкового парня, которого приметили на постройке блиндажа. И волки сыты, и дело делается.

Я всмотрелся в свое отражение в темном стекле окна. Инструмент отбора был понятен. Оставалось решить следующую, куда более сложную задачу: как сделать так, чтобы наша неповоротливая армейская машина не перемолола этих найденных самородков своей уставной муштрой.

Найти толкового парня через «метод блиндажа» — это только половина дела. Главная беда была в том, что, попав в наши обычные командирские школы, этот самородок через полгода запросто превратится в такого же серого исполнителя, как и все остальные. Сама система не благоволит инициативным! Армейская муштра успешно убивает и мозги, и любую привычку к самостоятельности. В регулярной армии, где всё решает плотность огня и дисциплина, биоробот — это, может, и неплохо. Но в лесу, в разведке или в глубоком рейде нужно шевелить мозгами и й.

Нам была нужна другая система. Методичка по выращиванию «волков», а не цепных псов. Учить людей не параграфам устава, а алгоритмам принятия решений в условиях полной неопределенности.

Я набросал пять базовых принципов для будущих курсов:

Во-первых, целеполагание вместо инструкций. Убираем «микроменеджмент». Инструктор дает курсанту только цель: «Уничтожить колонну», и имеющиеся ресурсы. Всё остальное — выбор тактики, места засады и путей отхода — это проблема самого курсанта. Выполнил — молодец, завалил — разбираем, почему. Рамочный приказ, то есть. Назовем его «директивой».

И как-то так надо сделать, чтобы получать «директивы» стало почетно и предельно выгодно с карьерной точки зрения. Не знаю, как это сделать, но что-то придумать надо.

Второе. Право на ошибку! Страх ошибиться рождает безынициативных исполнителей, которые в бою будут ждать приказа, пока их расстреливают. Жестко карать стоит только за две вещи: трусливое бездействие и вранье начальству. Ошибка на учениях — это просто материал для анализа, а не повод для взыскания.

Третье. Жесткий разбор полетов. После каждой задачи группа садится в круг. Инструктор не орет, а задает вопросы: какая была цель, что пошло не по плану и что мы сделаем иначе в следующий раз. Искать «козлов отпущения» запрещено, оценивается только механика действий.

Четвертое. Горизонтальная критика. Это будет самым сложным для старых вояк. После операции рядовые бойцы группы обязаны в лицо высказать временному командиру всё, что они думают о его решениях. Без чинов и субординации. Это быстро сбивает спесь, уничтожает «корону» на голове и учит командира слушать тех, кем он распоряжается.

И наконец, последнее, но не по значению. «Динамические вводные». Инструктор обязан ломать планы курсантов прямо в процессе. Пошли в рейд? На полпути у вас «ранили» двоих и отобрали рацию. Лидер должен мгновенно менять схему работы, а не впадать в ступор.

Наступила уже глубокая ночь, но мне не спалось. Мысли бурлили и требовали выхода. Всё это выглядело красиво, но я понимал: попытайся я внедрить это прямым приказом на всю армию — и военная бюрократия напополам с рутиной сожрет реформу быстрее, чем вражеский снайпер. Военная машина просто саботирует процесс.

Значит, нужна вирусная стратегия. Начинать надо с узкого сегмента — там, где старый устав гарантирует стопроцентную смертность. Штурмовые группы, десантники, танковые войска, разведка.

Сначала создаем «инкубатор». Закрытый клуб с ореолом элитности, особой формой, лучшим пайком и жесточайшим отбором. Отсев — процентов семьдесят. Выжившие будут смотреть на остальную армию сверху вниз, и это правильно — когда в руках молоток, всё вокруг становится гвоздями.

Затем — запуск вируса. Толковые лейтенанты из обычной пехоты выдергиваются на эти курсы, проходят мясорубку и возвращаются обратно в свои полки, уже являясь носителями «заразы». Вокруг них неизбежно начнут формироваться очаги новой тактики, потому что их взводы будут воевать эффективнее и нести меньше потерь. А чтобы рутина не захлестнула их снова, надо дать им карьерный «зеленый свет». Для таких надо разработать вариант ускоренной карьеры.

Конечно, придется прикрыться бумагами. Я пробью через Специнспекцию «Временное наставление по действиям малых групп» с гербовой печатью. Это будет щит для инициативного лейтенанта: если упертый полковник старой закалки захочет сдать его под трибунал за «отступление от шаблона», парень просто достанет этот документ.

И, наконец, надоразвязать информационную войну, дабы стигматизировать тех, кто будет препятствовать реформе. Черый пиар, так сказать. Скажем, запустить в оборот хлесткие ярлыки: «Армейский дуболом», «мясник», «Скалозуб», «хуже Аракчеева». Новая школа должна ассоциироваться с победами и орденами, старая — с бессмысленными потерями и жестяными звездочками на могилах.

Да, этот путь неизбежно расколет армию. Появится думающий, злой авангард и основная «серая масса», годная лишь для удержания траншей. Между ними возникнут трения, возможно, даже перерастающие в тихую ненависть, а «старая гвардия» служак из чистой зависти примется саботировать продвижение «выскочек».

Да, проблемы будут. Но это всё равно лучше, чем сплошное дубьё. Пусть хотя бы часть армии научится думать и управлять по-человечески. Главная часть. Ударная часть.

Еще одна вещь, которую я твердо решил реализовать на посту замначальника ГЛАВУПРа — это система «рамочных приказов». Нужно было добиться того, чтобы у младших командиров появилась своя, пускай небольшая, но реальная «мера свободы». Они должны были учиться развиваться как самостоятельные тактики, а не превращаться в механических исполнителей, тупо следующих спущенным сверху пунктам инструкций.

Конечно, я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что, получив волю, кто-то из них начнет хулиганить, кто-то будет тупить, а кто-то и вовсе ударится в нарушение дисциплины. Но я считал, что это не повод всё душить и запрещать. Если человек не тянет, не умеет пользоваться полномочиями по назначению — значит, надо просто безжалостно прерывать его командирскую карьеру и ставить на его место другого, более достойного.

Беда была в том, что сейчас в РККА ситуация сложилась прямо противоположная: командиров люто не хватало. И именно этот дефицит кадров служил отличным щитом для бездарностей, не позволяя проводить нормальную выбраковку — начальство просто боялось, что заменить дурака будет некем.

Чтобы вылечить эту болезнь, нужно было искусственно создать переизбыток командных кадров. Пусть будет конкуренция, пусть они дышат друг другу в затылок. Для этого –то и надо запустить интенсивный рекрутинг среди простых бойцов, опираясь на тот самый способ, который я для себя уже мысленно окрестил «методом блиндажа».

При этом придется пойти на непопулярную меру — снизить требования к формальному обучению. Сейчас именно эти бесконечные курсы и школы создают пробку на пути новых людей. Между тем, никакое образование ничего не дает командиру, если у него нет врожденных качеств вожака. А значит, нечего тратить время на обучение людей, которые никогда не станут настоящими командирами. Начинать надо именно с поиска врожденных вожаков. Главное — найти лидера, а базовым навыкам мы его научим быстро.

Что же касается тех, кто имеет блестящие аттестаты, но напрочь лишен командирской жилки — их тоже можно использовать. На штабной работе, в тылу или на преподавательских должностях они принесут пользу (что, кстати, тоже не факт).

Но командовать линейными частями им нельзя. Категорически!

Для меня началась рутинная работа по организации летних маневров Киевского военного округа. Впрочем, это сам я считал «работой». Командующий КОВО и его подчиненные наверняка думали, что я приехал им всячески мешать.

Проехав по полям, побывав на полигонах, где вовсю уже шли репетиции будущих маневров, первым делом я категорически запретил заниматься благоустройством. Местным командирам очень хотелось заранее подготовить места прохода танков: выровнять канавы, засыпать балки, накидать гати через топкие берега рек. Более того, кое-где по маршрутам выдвижения техники по приказу отцов-командиров заботливо расставлялись флажки и столбики с указателями.

Пришлось бить инициативным товарищам по рукам. Танкисты, понятное дело, оскорбились первыми. Полетели жалобы Якиру. Командующий округом несколько раз звонил мне, пытался давить авторитетом, ссылался на Тухачевского и Ворошилова, но поделать ничего не мог — мои полномочия перевешивали любое местное недовольство.

Вторым ударом по окружным порядкам стала выволочка, устроенная корпусу «посредников». Здесь махровым цветом расцвела порочная практика: штабы противостоящих «красных» и «синих» накануне репетиций полюбовно договаривались, кто куда наступает, в каком леске обороняется и на каком рубеже торжественно одержит победу. Командиры-посредники не только не препятствовали, но и активно участвовали в этом безобразии. Боевая учеба превращалась в балет.

Мириться с таким очковтирательством было нельзя. Я приказал комиссарам пресекать на корню любые тайные согласования, прямо заявив, что маневры должны вскрывать недостатки управления, а не маскировать их.

Результат не замедлил сказаться. Уже через пару дней я оказался в центре скандала. Мне позвонил начальник штаба округа Максим Алексеевич Пуркаев. Голос начштаба дрожал от едва сдерживаемого гнева.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, вы знаете, что из-за ваших указаний целая танковая бригада не смогла выполнить свое задание?

— Нет, не знаю. Что случилось? — спокойно ответил я рассвирепевшему штабисту.

— Они застряли в топкой балке. И ни туда, ни сюда!

— Зачем же они полезли в балку? Обойти ее они не могут?

— Нет, товарищ армейский комиссар 2-го ранга, согласно плану маневров они должны были пройти именно там. А теперь весь план летит к чертям!

Мы с Амелиным немедленно выехали на место происшествия. Картина в злополучной балке открылась безрадостная: несколько легких танков Т-26 намертво завязли в раскисшей глине, причем некоторые закопались почти по самые башни. Вокруг суетились измученные, перепачканные танкисты. Двигатели ревели вхолостую, а гусеницы бессильно месили жижу, глубже зарывая технику.

Спустившись к машинам, я поинтересовался у командиров, почему они не вытягивают друг друга тросами.

— Не выходит, товарищ комиссар! — злобно зыркнув на меня, ответил коротко стриженный белобрысый танкист. — Двигателю мощей не хватает! Т-26 только по ровному полю могут друг друга тащить. Из болотины — никак!

Ситуация получалась скверная. Мощности мотора Т-26 и надежности его узлов не хватало для буксировки по глубокой грязи. Чему удивляться — мощность двигателя всего лишь 90 лошадиных сил! У Лады-Веста, и то мощность двигателя больше! Попытка выдернуть соседа неизбежно вела к сожженному сцеплению или увязанию самого танка-тягача.

Время шло, моторы ревели, танкисты матерились, а воз был и ныне там.

— Вот как нам проводить маневры в таких условиях? — горячился комбриг.

Пройдясь по местности и поглядев на людей, я понял, что чего-то в моей картине мира не хватает. Не сразу я понял, в чем дело. Нет бревна самовытаскивания! Этот очень распространенный, можно сказать, незаменимый в моем времени девайс, судя по всему, советским танкистам тридцатых годов был незнаком.

«Ну разумеется. Откуда им знать про такие вещи, если у них на маневрах осуществляется выравнивание местности?» — невольно подумалось мне.

Ну что же — наверное, самое время его внедрить!

Подойдя к измученным танкистам, я подозвал командиров взводов застрявших танков.

— Товарищи, маневры делаются в том числе для того, чтобы выявлять такие вот проблемы. И находить им решение.

— И как тут решишь-то чего-то, товарищ армейский комиссар 2-го ранга? — в сердцах сдергивая буденновку, спросил один из командиров.

— Вот давайте попробуем так…

И я им объяснил, как именно пользоваться бревном самовытаскивания. Надо сказать, что чудесная технология из будущего поначалу не вызвала у советских танкистов совершенно никакого доверия.

— Да ну, ерунда какая-то. Сцепление только спалим, — недовольно заявил все тот же белобрысый комвзвода.

— А вы попробуйте сначала, а потом ругайтесь! — перебил его я. — А чтобы сцепление было целым, посадите в вытаскиваемый танк самого лучшего мехвода!

Приказ есть приказ. Покряхтев, экипажи свалили подходящую сосну, наспех очистили ствол от веток и топорами подогнали под габариты машины. Под моим руководством штатные буксировочные тросы продели сквозь траки и намертво притянули деревянный кряж поперек гусениц перед самым носом застрявшего Т-26.

Внутрь забрался опытный механик-водитель. Мотор взревел, выплюнув облако сизого дыма.

— Самый малый ход! — скомандовал, отступая на сухой пригорок. — Внатяг давай!

Металл лязгнул. Гусеницы медленно поползли. Бревно провернулось, с громким чавканьем ушло в грязь и оказалось затянуто под опорные катки. Получив жесткую опору под днищем, легкий танк с натужным воем дернулся, приподнялся из жижи и толкнул себя вперед на добрый метр.

— Стоп! Отвязывай, перекидывай вперед!

Процедуру повторили. Хмурое недоверие на чумазых лицах танкистов на глазах сменялось жгучим интересом, а затем — бурным, почти детским восторгом. Спустя полчаса упорной работы первый танк, тяжело переваливаясь на деревянном спасителе, выкарабкался из грязевого плена на твердый грунт. За ним немедленно последовал второй.

Подъехавший на место происшествия Пуркаев молча наблюдал за спасательной операцией. Когда последняя машина выбралась из балки, начштаба округа подошел ко мне.

— Ловко вы это придумали, товарищ комиссар, — глухо произнес он, глядя на облепленный глиной профиль танка. На его лице больше не было первоначального гнева — только задумчивая оценка кунштюка с бревном. — Дешево и просто.

— Воевать, Максим Алексеевич, на паркете не получится, — сухо ответил, стряхивая комья с сапога. — Надо учиться месить грязь.

— И все же, Леонид Ильич, я вас убедительно прошу не

Спустя несколько дней я устроил совещание политработников. Ожидалось, что после категорического запрета «договорных» боев пойдет вал докладов о вскрытых недостатках. Однако картина вырисовывалась подозрительно гладкая. В штабы поступали бравурные отчеты. Мне лично почему-то тоже очень мало докладывали о недостатках.

— Товарищи, в чем дело? — прямо спросил я. — Ваша прямая обязанность — вскрывать недостатки в подготовке маневров, всякого рода показуху. Почему не докладываете?

В ответ повисла тяжелая пауза. Наконец, поднялся один из бригадных комиссаров, немолодой уже человек с изможденным, серым от недосыпа лицом.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга, так ведь не дают докладывать, — в сердцах выпалил он. — Как только часть срывает задачу — например, танкисты без горючего встали или пехота под условный артобстрел залезла, — командир тут же закрывает доступ к связи.

— То есть как закрывает? — нахмурившись, уточнил сидящий рядом со мной Михаил Петрович Амелин, заместитель начальника Политуправления.

— А так, товарищ корпусной комиссар. Не пускают к рациям и полевым телефонам. Радисты и телефонисты — прямые подчиненные командира полка или дивизии. Приказ начальника для них закон. В итоге мы отправить донесение вовремя не можем. Приходится посылать вестовых на лошадях или пешком, информация запаздывает на сутки, а наверх по линии штаба идет сплошная липа!

— Ну, наверное, дело не только в этом? — хитро прищурившись, спросил Амелин.

— Не только. Комиссары, бывают, и покрывают командиров. В одной части служим, не резон ссориться! — признался бригадный комиссар. — Но и лишение связи — тоже дело очень частое!

Дождавшись, когда совещание закончится и политработники разойдутся, повернулся к Амелину. Михаил Петрович задумчиво курил, пуская сизый дым под брезентовый свод.

— Михаил Петрович, что скажете? — стал наседать я на Амелина. — Командиры не дают докладывать о недостатках, а многие комиссары не проявляют принципиальности!

Сняв буденовку, Амелин вытер

— Ну что вам сказать, Леонид Ильич… Обычные армейские будни!

С горечью пришлось согласиться сним. Возмущаться поведением командиров бессмысленно: инстинкт самосохранения и страх за карьеру всегда будут толкать их на сокрытие собственных ошибок. Эта проблема перекочует еще в 21 век! Проблема крылась не в людях, а в самой, скажем так, архитектуре управления. Кто держит руку на рубильнике — тот и контролирует потоки правды.

— Вы правы. Мы имеем дело с системной ошибкой. Если связисты зависят от комполка и получают от него взыскания, они никогда не передадут радиограмму, порочащую своего командира!

— И что предлагаете? — Амелин прищурился. — Приставить к каждому радисту по особисту с наганом?

— Оособист, допустим, тоже не помешает. Но главное — надо изменить систему. Связь должна стать независимой. Войска связи необходимо выделить в отдельную структуру, подчиняющуюся только своему профильному начальству на уровне округа или даже наркомата.

Амелин, явно не ожидавший столь радикального подхода удивленно поднял брови.

— Это как же? Оставить командиров без связи? Они взвоют.

— Ни в коем случае, — пояснил я. — Связисты будут придаваться пехотным и танковым частям на время выполнения боевой задачи. То есть, прямо командирам частей они не будут подчинены, но при этом им будет поручено действовать в их интересах. Как, например, приданная артиллерия усиления или зенитчики. Комдив ставит им задачу на обеспечение связи, руководит ими в бою. Но он не является их прямым начальником: не может снять радиста с довольствия, понизить в должности или запретить ему передавать шифровки комиссара. То есть надо создать отдельный корпус связи со своей системой подчинения. Тут уже командиры никак не смогут затыкать комиссарам рот!

Михаил Петрович задумчиво затушил папиросу в жестяной пепельнице.

— Смело, — медленно протянул замнач ПУР. — Если мы выбьем у командиров монополию на информацию, Политуправление получит реальную картину происходящего в войсках. Это перестроит всю систему управления Красной Армией. Я подготовлю докладную записку по линии ПУР, а вы, товарищ инспектор, поддержите ее по линии ЦК.

— Договорились. Только есть еще одно начинание, которое я хотел бы с вами обсудить. Приходите вечером, надо будет переговорить о порядке выдвижения инициативных бойцов в командиры!

Ударив по рукам, мы закрепили этот негласный союз.

Вечером, закрывшись в выделенном мне номере в гостинице «Континенталь», я обложился бумагами. Реформа связи — дело первостепенное, но она решала лишь часть проблемы. Техника мертва без людей. Наблюдая за подготовкой к маневрам, я еще раз убедился: Нам нужно срочно менять способ комплектования командирских кадров.

Беда в другом. Выявить в этой солдатской массе волевого, напористого командира относительно просто. Полигон все показывает. Только вот слепая инициатива без должного интеллекта страшнее любого вредительства. Дурак с инициативой, дорвавшийся до командования, положит людей, сожжет технику и даже не поймет, почему так вышло.

«Система блиндажа», как я ее мысленно называл, по сути будет намного лучше существующей. Но она нуждалась в доработке. К проверке инициативности надо добавить массовый и беспристрастный психометрический фильтр, способный выявлять логику и аналитические способности.

Как говорил, кажется, Наполеон, у хорошего командира должен быть и ум, и воля. И если волю можно измерить, скажем, по «методу блиндажа», то понять умственные способности несколько сложнее.

Как это сделать? Вопрос! В РККА больше миллиона человек. Заставить бойцов писать развернутые эссе или проходить индивидуальные собеседования — это, конечно, утопия. Во-первых, уровень грамотности у вчерашних крестьянских парней скакал от церковно-приходской школы до крепкого рабфака. Во-вторых, армейская система просто захлебнется, пытаясь проверить и оценить сотни тысяч исписанных листов.

Решение пришло из моего времени. В будущем это назовут система «Мультипле чойс» — множественный выбор.

Метод прост до примитивности. Боец получает книжку с заданиями и отдельный бланк ответов. Читает вопрос, выбирает один из вариантов и просто ставит крестик в нужном квадрате. Все!

А дальше все еще проще. Проверяющему — пусть это будет даже самый тупой штабной писарь — не нужно вникать в суть ответов. Достаточно взять жесткий картонный трафаретик с прорезанными в нужных местах окошками и наложить его на бланк бойца. Виден крестик в прорези — молодец, плюс балл. Не виден — минус. На проверку одного бланка из пятидесяти вопросов уходит ровно пять секунд.

Оставался один нюанс — политический. Словосочетания вроде «психологический скрининг» или «тест на IQ» в текущем тридцать пятом году пахли буржуазным вредительством и педологией, которую как раз начинали громить на всех партийных углах.

«Значит, назовем это иначе», — решил я, выводя в заголовке чистовика: «Комплекс вводных задач по тактической смекалке». Подам это как проверку классового чутья и способности красноармейца усваивать уставы в боевой обстановке. А по факту — это будет тот самый безжалостный фильтр.

Дверь скрипнула. На пороге возник Амелин, с интересом глядя на разложенные по столу исчерканные листы и вырезанные из папки картонки.

— Не помешаю, товарищ инспектор? — спросил замнач ПУР, проходя в комнату. — Чем это вы тут занимаетесь? Аппликацией?

— Оружие кую, Михаил Петрович, — ответил, придвигая гостю табурет. — Организационное. Присаживайтесь, смотрите.

Взяв один из исчерканных бланков, я положил его перед замначальника ПУР. Сверху накрыл той самой картонкой с прорезями.

— Тестирование будущих командиров по системе множественного выбора. Смотрите, вот таблица вопросов. Боец ставит крестик напротив ответа. Проверяющий накладывает трафарет. Крестик виден в дырке — плюс балл. Проверка занимает пять секунд.

Амелин наклонился над столом, потрогал картонку. В его глазах мелькнуло понимание управленца, мгновенно оценившего дешевизну и технологичность процесса.

— А содержание? — спросил он. — Что именно мы проверяем этими крестиками?

— Три уровня, — убрав трафарет, я достал листы с набросками. — Первый выявляет чистую способность находить закономерности, независимо от образования и словарного запаса. Даем бойцу, скажем, последовательность нарисованных шестеренок, топографических знаков или схем траншей. Одной детали не хватает. Нужно выбрать правильную из шести вариантов. Тот, кто не способен увидеть логику ряда, никогда не сможет прочитать карту или спланировать многоходовый план боя. Его сразу отсеиваем.

— Допустим, — кивнул Амелин. — Но как быть с теми кто пройдет первый этап?

— Для них второй этап. Ситуационное тестирование. Отделяем здоровую инициативу от самоубийственной глупости. Вот вам пример.

Пододвинув к нему следующий лист, зачитал вводную:

— Например, такое задание. «Ваш взвод держит перекресток. У вас один исправный пулемет, трое тяжелораненых, связи с полком нет. По дороге движется превосходящая колонна противника. Ваши действия?»

Михаил Петрович нахмурился, вникая в тактическую задачу.

— И какие варианты предлагаются бойцу?

— Четыре на выбор, — загнул палец. — Первый: броситься в штыковую атаку, чтобы дорого продать жизнь. Это ответ активного дурака, сорвиголовы без тормозов. Второй: бросить пулемет, забрать раненых и отступать лесом. Это ответ гуманиста-паникера, теряющего главную огневую мощь. Третий вариант: оставить одного бойца с пулеметом для прикрытия, остальным скрытно отходить с ранеными на запасной рубеж. Четвертый — ждать указаний вышестоящего начальства.

— Правильный ответ, — третий — удовлетворенно кивнув, резюмировал Амелин. — Жестокое, но единственно верное решение командира. А третий уровень?

— Фильтрация информации. Ловушка на внимание, — усмехнувшись, я показал ему последний бланк. — Задание будет выполняться на скорость. В самом начале аршинными буквами пишем: «Внимательно прочитайте все задания с первого по двадцатое. Не ставьте никаких отметок, пока не дочитаете до конца». А в последнем, двадцатом пункте, прячем приказ: «Если вы дочитали до этого места, просто сдайте пустой бланк командиру. Вы прошли».

Замначальника ПУР на мгновение замер, а затем коротко, сухо рассмеялся.

— Так ведь девяносто процентов этих орлов даже инструкцию до конца не дочитают! Поняв, что задание на скорость, они так и кинутся лихорадочно с первого номера крестики ставить!

— Именно. Сначала делают, потом думают. В стрессовой ситуации они выхватят из сложного, путаного приказа только первую строчку и погубят людей.

Отсмеявшись, Амелин снова посмотрел на разложенные бумаги. Его лицо посуровело. Опытный политработник просчитывал, насколько рискованна моя затея.

— Идея сильная. Очень сильная. Только как бы вам не сложить на ней головы… Скушают нас с вами за такое. Скажут — буржуазная психометрия. Обвинят в протаскивании педологии в ряды Красной Армии.

— Никакой «педологии», — жестко оборвал я его сомнения. — Надо придать этому приличную рабоче-крестьянскую оболочку. Назовем это «Комплексом вводных задач по тактической смекалке». А в сопроводиловке для Центрального Комитета и товарища Мехлиса напишем прямым текстом: проверяем смекалку бойцов и способность усваивать уставы РККА в боевой обстановке. Кто в своем уме посмеет выступить против проверки знания уставов?

Михаил Петрович тяжело вздохнул, разглядывая мои наброски.

— Тяжело придется проталкивать вашу «смекалку» в войска.

Я молча кивнул. Да, тяжело. Но кто обещал, что будет иначе?

Разговаривая, мы так увлеклись, что Амелин ушел от меня уже затемно. Я было совсем уже собрался ложиться спать, как вдруг в мою дверь постучали.

Это был дежурный администратор.

— Товарищ Брежнев, вас к телефону. Срочный звонок из Москвы!

Пройдя с администратором к гостиничному телефону, я снял тяжелую эбонитовую трубку.

— Товарищ Брежнев, это Яковлев! — голос конструктора, пробивающийся сквозь легкий треск телефонных помех, звучал очень воодушевленно. — Докладываю: производственники на Первом авиазаводе героическими усилиями выполнили задание партии. Два новых прототипа И-17 полностью собраны. Машины серьезно доработаны и готовы к полетам. Первый экземпляр тоже отремонтирован!

Вот черт! Тут только я вспомнил недавний разговор со Сталиным. Его указание было совершенно недвусмысленно: новейший истребитель необходимо продемонстрировать руководству страны на ближайшем большом авиационном празднике.

— Александр Сергеевич, напомните, когда у нас День Воздушного Флота в Тушино? — быстро спросил я, торопливо ища карандаш.

— Восемнадцатого августа, Леонид Ильич! Буквально на днях.

Вот тебе раз. Времени оставалось в обрез!

— Понял вас. Сворачиваю текущие дела в округе, — решительно ответил я. — Немедленно выезжаю в Москву. Буду на месте, чтобы лично проконтролировать показ самолета.

Положив трубку на рычаги аппарата, я невольно улыбнулся. Это был тот самый редкий и счастливый случай, когда государственное поручение высочайшей важности идеально совпало с моим личным желанием поскорее вернуться к семье. За эти дни я очень соскучился и по дочери, и по жене. Теперь у меня появился шанс их повидать!

Поезд лязгнул буферами и замер у перрона Киевского вокзала. Едва я спустился по ступенькам вагона, как из толпы встречающих вынырнул Яковлев. Под глазами Александра Сергеевича залегли глубокие тени от хронического недосыпа, но взгляд горел неподдельным азартом.

— Леонид Ильич! — он крепко пожал мне руку, даже не пытаясь скрыть радость. — Дождаться не мог. Первый завод сработал как часы. Собрали два новых прототипа, а первую, поврежденную машину, полностью восстановили.

— И как результаты испытаний?

Яковлев аж засветился от гордости.

— Пятьсот десять! А на мерном километре выжали все пятьсот четырнадцать километров в час.

— На том же самом моторе? — я искренне удивился, пока мы шли к ожидающей служебной машине.

— В том-то и дело! — Яковлев нырнул вслед за мной на заднее сиденье и хлопнул дверцей. Автомобиль плавно тронулся. — Выжали исключительно за счет культуры производства. Вылизали поверхности до зеркального блеска. Зашпаклевали каждую заклепку, залили лаком все швы, капоты подогнали так, что лезвие бритвы не просунешь. Аэродинамика резко улучшилась. Но главное — мы точно знали, где именно нужно «вылизывать».

Он щелкнул замками своего портфеля, достал тонкую картонную папку без надписей и протянул ее мне.

— Операция увенчалась успехом, — вполголоса добавил конструктор, покосившись на затылок водителя.

Я раскрыл папку. Внутри лежали плотные листы с графиками продувок и таблицами аэродинамического сопротивления на английском языке. Американская труба НАКА. Глядя на столбцы цифр, я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Рискованная ставка сыграла на сто процентов. В прошлом году мне удалось лично встретиться с Александром Прокофьевым-Северским и договориться о негласном сотрудничестве. Знаменитый русский эмигрант и авиаконструктор имел доступ к передовой исследовательской базе США, которой в Союзе пока просто не существовало. Переданные им графики сэкономили заводу месяцы слепых поисков.

Остаток пути по московским улицам мы обсуждали мелкие технические детали, а окончательный разговор состоялся уже в моем рабочем кабинете. Спрятав американскую папку в личный сейф, я сел за стол.

— С полировкой и обшивкой ясно. Что по нашим перспективным наработкам? Впрыск водо-этаноловой смеси, радиатор по принципу Мередита?

Лицо Яковлева посерьезнело.

— Леонид Ильич, работаем! Чудес в инженерном деле не бывает. Реактивные выхлопные патрубки и система впрыска сейчас крутятся на испытательных стендах. Компоновку нового радиатора пересчитываем, ищем оптимальные сечения. Работа идет круглосуточно, но ставить сырые, недоведенные узлы на машины перед показом товарищу Сталину я категорически отказался. Риск отказа слишком велик!

— Абсолютно правильное решение, — кивнул я. — Нам сейчас нужна стабильно летающая машина. Готовьте истребители к параду! Александр Сергеевич, вы свободны.

Конструктор попрощался и энергично вышел из кабинета. Я запер сейф, навел порядок на столе и сказал дежурному секретарю, что на сегодня меня больше нет. Дела могли подождать. Впереди оставалось два дня до праздника в Тушино, и я собирался провести их на даче, с семьей.

Служебный автомобиль плавно затормозил у деревянных ворот дачного участка. Едва стих гул мотора, как навалилась непривычная, оглушающая тишина подмосковного леса, нарушаемая лишь легким шумом ветра в кронах вековых сосен. После раскаленного киевского асфальта, штабной суеты и вокзальной сутолоки здесь все казалось тихим и умиротворенным. Даже воздух, пахший смолой и нагретой землей, казался каким-то вкусным.

Хлопнула дверца машины. С крыльца, радостно топоча сандалиями по доскам, навстречу бросилась Галя.

— Папа плиехал!

Я подхватил дочку на руки, зарывшись лицом в ее светлую макушку. Следом на крыльцо вышла Лида. Она улыбалась, на ходу вытирая руки о передник — видимо, хлопотала на кухне.

— Лёня! А мы тебя только к сентябрю ждали, — она подошла и крепко обняла меня, прижавшись щекой к плечу. — Как же я соскучилась!

Спустя полчаса мы сидели на просторной открытой веранде. На столе тихо попыхивал пузатый самовар, в плетеных креслах было удивительно уютно. Галя возилась на ступенях с деревянной лошадкой, а я с наслаждением пил горячий чай, чувствуя, как медленно отпускает напряжение последних недель.

Лида выглядела отдохнувшей и посвежевшей. Она с воодушевлением рассказывала о дачном быте, о долгих прогулках по лесу и о том, как здесь спокойно по сравнению с гудящей столицей.

— А ты надолго вырвался? — спросила она, подливая мне заварку. — Вроде бы ваши учения еще не скоро.

— На пару дней, по делам службы, — я отставил чашку. — Послезавтра, восемнадцатого августа, в Тушино будет грандиозный праздник — День Воздушного Флота. Мне поручено проконтролировать показ новой техники. Сталин будет присутствовать, так что ответственность — сама понимаешь!

При упоминании Тушино Лида заметно оживилась.

— Вот здорово! Об этом празднике вся Москва гудит! Соседки по даче и отдыхающие в санатории только и говорят, что про дирижабли и какие-то небывалые самолеты, — она чуть наклонилась ко мне, тихонько коснулась плеча своей ладонью. — Лёнь, возьми нас с Галей, а? Мы тоже хотим поехать!

Я вопросительно поднял брови.

— Думаешь? Там же будет столпотворение, пыль, жара, десятки тысяч людей…

— Ну и что? — мягко перебила жена. — Во-первых, нам безумно интересно посмотреть. А во-вторых… мы тебя и так почти не видим. Хоть побудем все вместе в твой законный выходной.

Посмотрев на Лиду, потом на дочку, увлеченно расчесывающую гриву своей игрушке, я решил — да почему бы и нет? Спорить не хотелось совершенно. Да и не было причин отказывать. А главное — мне и самому хотелось побыть с семьей.

— Хорошо, уговорила, — я улыбнулся и сжал ее пальцы. — Поедем вместе. Я выпишу на вас специальные гостевые пропуска, чтобы не пришлось толкаться в общей толпе. Будете смотреть парад с хорошей, удобной трибуны.

Глаза Лиды радостно блеснули. Впереди у нас оставалось два безмятежных дачных дня, а затем нас ждал главный авиационный праздник страны.

Утро восемнадцатого августа выдалось ясным и безоблачным. Наш служебный автомобиль медленно продвигался по Волоколамскому шоссе, которое по мере приближения к Тушино всё больше напоминало полноводную реку. Дорога превратилась в сплошной людской поток. Вдоль обочин, поднимая пыль, шли нарядные москвичи. Нас то и дело обгоняли переполненные рейсовые автобусы и грузовики, в кузовах которых, прямо на деревянных скамейках под натянутыми тентами, сидели радостные люди.

Лида, почти прильнув к стеклу, с искренним удивлением разглядывала это великое переселение.

— Лёня, ты только посмотри, сколько народа идет! — пораженно произнесла она. — Вся Москва, наверное, опустела!

Я и сам с интересом смотрел по сторонам. Скорость движения упала настолько, что мы оказались в самой настоящей автомобильной пробке. Никогда бы не подумал, что в столице тридцатых годов вообще найдется достаточно машин, чтобы закупорить широкое загородное шоссе! В плотном потоке между неуклюжими грузовиками то и дело мелькали сверкающие лаком элегантные легковушки. На крыльях многих из них трепетали маленькие разноцветные флажки. Дипломатический корпус ехал на праздник в полном составе — иностранные атташе и послы не могли упустить случая лично оценить достижения советской авиации.

Благодаря спецпропуску наш водитель благополучно миновал дальние кордоны милиции и высадил нас совсем недалеко от гостевых трибун. Едва мы покинули салон машины, как нас накрыло волной праздничного многоголосья. Над огромным зеленым полем из репродукторов гремели бравурные марши, смешиваясь с гулом десятков тысяч голосов.

Прямо под открытым небом выстроились длинные ряды деревянных буфетов. Пахло теплой пылью, нагретой травой и свежей выпечкой. Продавщицы в белоснежных накрахмаленных фартуках споро отпускали румяные сдобные булки и горячие пирожки. Из сифонов с вкусным шипением разливали золотистое ситро. Галя вертела во все стороны светлой головкой, тыкала пальчиком и лепетала:

— Это хосю. И это хосю!

Пока Лида покупала дочке лимонад и угощения, я огляделся. Высоко в пронзительно-синем небе, над празднично гудящей толпой, величественно и абсолютно неподвижно застыли серебристые туши дирижаблей. Эти гигантские небесные киты словно наблюдали за суетой свысока, одним своим присутствием задавая масштаб торжества. Воздух над аэродромом казался густым от всеобщего предвкушения — до начала главного парада страны оставались считанные минуты. Я легко подхватил Галю на руки, Лида взяла меня под руку, и мы не спеша направились к своим местам на трибуне.

Мы удобно устроились на гостевой трибуне. Ровно в полдень праздник начался. Под восторженный гул десятков тысяч голосов в небо плавно поднялись гигантские привязные аэростаты. К их корзинам были прикреплены огромные портреты Сталина, Ворошилова, Кагановича и других членов Политбюро. Толпа встретила их появление оглушительной овацией.

Затем воздушное пространство над аэродромом заполнил вибрирующий гул сотен моторов. Самолеты шли над полем безупречно ровными строями. Они выстраивались в воздухе ромбами, складывались в гигантскую пятиконечную звезду и даже образовывали буквы. Лида с восхищением показывала Гале на пролетающие армады. Следом протарахтели стайки странных аппаратов, похожих на неуклюжих стрекоз с большими верхними винтами — автожиры заставили публику изумленно ахнуть. За ними чинно прошли легкие АИР-6.

Мы столкнулись у пропускных пунктов, когда я вел Лиду и Галю к трибунам. Александр Сергеевич, одетый в свой лучший костюм, нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поправляя галстук. Заметив меня, он бросился навстречу.

— Леонид Ильич! — скороговоркой выпалил он, блестя от волнения глазами. — Машины полностью готовы. Чкалов в кабине, ждем зеленой ракеты.

— Отлично. А вы сами откуда наблюдать планируете? — поинтересовался я, отводя его чуть в сторону от людского потока.

— Да вот, выписал пропуск на центральную гостевую, — Яковлев махнул рукой в сторону забитых народом деревянных рядов. — Сяду повыше, чтобы глиссаду лучше разглядеть…

— Не пойдет, — я покачал головой и, взяв конструктора за локоть, решительно развернул его в сторону оцепленной чекистами главной правительственной ложи. — Александр Сергеевич, вы сегодня не простой зритель. Вы — главный конструктор новейшего истребителя.

Яковлев непонимающе моргнул.

— Отправляйтесь прямо к Иосифу Виссарионовичу, — веско произнес я. — Будете лично давать пояснения по ходу полета.

— К… к товарищу Сталину? Прямо в ложу? — конструктор смешался, на мгновение потеряв дар речи.

На его лице проступила целая гамма эмоций: секундный испуг мгновенно сменился жгучей, плохо скрываемой профессиональной гордостью. Щеки авиаконструктора пошли красными пятнами, он невольно расправил плечи, но тут же замялся:

— Но у меня нет туда особого пропуска, Леонид Ильич… Охрана не пустит.

— Охрану я предупрежу. Назовёте фамилию, вас пропустят, — я ободряюще хлопнул его по плечу. — Когда ваши соколы выйдут из пике, Хозяин должен лично от вас услышать про аэродинамику, про двигатели и достигнутую скорость. Давайте, не тушуйтесь, Александр Сергеевич. Смело идите наверх. Ваше место сегодня там.

Яковлев ушел, а я остался с семьей. Тем временем в небе разыгрался настоящий учебный воздушный бой. Юркие бипланы И-5 и новые И-15 крутили бочки, закладывали невероятные виражи, делали мертвые петли и иммельманы. Публика, завороженная этой каруселью, восторженно кричала, аплодировала, махала летчикам платками. Галочка, сидевшая у меня на коленях, восторженно тыкала пальчиком в небо, позабыв про надкушенный пряник.

— Лёня, ты только посмотри, что делают! — Лида, стараясь перекричать гул толпы, придвинулась ближе ко мне. — Словно ласточки в небе, крутятся, гоняются друг за другом! Разве можно такую верткую машину вообще сбить в настоящем бою?

Поудобнее перехватив дочку, я улыбнулся жене.

— Пилоты показывают настоящие чудеса выучки, Лидочка, — ответил я, наклонившись к самому ее уху. — И самолеты эти по-своему очень красивы. Два крыла дают им превосходную маневренность. Но в будущей войне победит не тот, кто крутит самые красивые петли.

— А кто же? — удивленно спросила она, не отрывая взгляда от воздушного боя.

— Тот, кто быстрее догонит и стремительнее ударит, — я кивнул на пролетающую стайку бипланов. — Скорость станет важнее маневра. Эпоха этих романтичных тихоходных машин, увы, уходит навсегда.

И словно в подтверждение моих слов, внезапно привычный прерывистый стрекот звездообразных моторов потонул в совершенно ином звуке. Это был тяжелый, ровный и низкий вой рядных двигателей «Испано-Сюиза», выведенных на максимальные обороты. Я невольно напрягся в тревоге. Все должно пройти без сучка и задоринки. Получится ли?

Из облаков в крутом пике вывалились три стремительных силуэта. Три И-17, вылизанные на заводе до зеркального блеска, безупречно вышли из пикирования и на бреющем полете пронеслись над самыми трибунами. Контраст оказался ошеломляющим. Новые гладкие, остроносые монопланы визуально шли раза в полтора быстрее всего, что публика видела в небе до этой минуты. Они прошили пространство над полем, оставив за собой лишь рев растревоженного воздуха.

Трибуны на секунду онемели от неожиданности, а затем взорвались неистовым криком восторга, заглушившим даже удаляющийся шум моторов.

— Лёня! Что это за молнии? — потрясенно выдохнула Лида, пытаясь разглядеть быстро тающие вдали точки.

— Наше будущее, Лида, — ответил я, чувствуя глубокое удовлетворение от проделанной работы.

Показ удался в полной мере. Я ни секунды не сомневался, что прямо сейчас в правительственной ложе товарищ Сталин благосклонно кивает, слушая торопливые и гордые пояснения Яковлева.

На следующее утро Яковлев появился в моем кабинете буквально сияя. Хроническая усталость в глазах сменилась триумфальным блеском.

— Леонид Ильич, докладываю: полный успех! — с порога заявил конструктор. — Товарищу Сталину машина очень понравилась.

— Присаживайтесь. Давайте подробности, Александр Сергеевич!

— Иосиф Виссарионович наблюдал за проходом в бинокль, не отрываясь. А когда они сели, сразу велел пригласить Чкалова в ложу. Валерий Павлович докладывал лично. Сталин его подробно расспрашивал о поведении машины на предельных скоростях. Чкалов ответил прямо: самолет в управлении легкий, доступен пилоту средней квалификации, скорость превосходная. По его словам, это идеальная машина для вертикального маневра и настоящего боя.

Отлично! Сталин очень прислушивается к мнению Чкалова. Оценка лучшего летчика страны в присутствии вождя дорогого стоила.

Однако Яковлев вдруг замялся. Его радостная улыбка слегка померкла.

— Леонид Ильич… Я вот что хотел обсудить в связи с испытаниями. Давайте найдем другого пилота-испытателя.

Я вопросительно поднял бровь.

— Чем вас не устраивает Чкалов?

— Слишком он рискованно летает, — с явной досадой ответил конструктор. — Вы же помните аварию с первым прототипом? Я абсолютно уверен, что это произошло исключительно из-за его лихачества. Машину тогда чуть не угробили. Нам нужен летчик с более осторожным подходом, который будет скрупулезно выполнять полетное задание, а не полагаться на интуицию и цирковые рефлексы.

Это оказалось неожиданно. Тут есть о чем подумать!

Да, Чкалов тогда повредил шасси на посадке. Но ведь именно благодаря тому, что он гонял машину в хвост и в гриву на запредельных углах, мы вовремя выявили опаснейшую проблему с поплавковым карбюратором. В реальном бою заглохший мотор стоил бы строевому летчику жизни. Валерий Павлович делал ровно то, что должен делать настоящий испытатель — искал предел прочности техники.

Но давить на главного конструктора я не стал. Тандем создателя самолета и его шеф-пилота должен работать без трений, на полном доверии.

— Хорошо, Александр Сергеевич, — ровным голосом ответил я. — Ищите кандидатуры на замену. Я тоже поспрашиваю по своей линии, посмотрим, кто есть в резерве у военных.

— Договорились! — Яковлев снова оживился, словно сбросив тяжелый камень с плеч. — И еще одна важнейшая новость. Вчера товарищ Сталин сказал, что он нашел нам пушку на самолет!

Я искренне удивился. Найти готовую, надежную авиапушку, которую можно было бы установить в развал блоков цилиндров нашего мотора, было задачей не из легких.

— И чья же это конструкция?

— Товарища Шпитального! — с гордостью сообщил Яковлев. — Его конструкторское бюро сейчас делает полноценную пушку на основе крупнокалиберного пулемета ШВАК. Калибр двадцать миллиметров. Товарищ Сталин сказал, что они обещают невероятную скорострельность и высокую степень унификации производства.

Яковлев продолжал что-то увлеченно рассказывать про вес секундного залпа, но я его уже почти не слышал.

Пушка ШВАК.

Черт побери… Борис Шпитальный, пользуясь безграничным доверием вождя, в очередной раз протаскивал откровенно порочную конструкцию. Сложная, капризная, невероятно дорогая в производстве пушка с откровенно слабым снарядом, сделанным на базе гильзы от крупнокалиберного пулемета. Баллистика у нее будет посредственной, а фугасное действие снаряда — смехотворным.

И что делать? На горизонте маячит еще один откровенно вредный для РККА вид вооружения, за который в будущей войне придется расплачиваться кровью летчиков!

Едва за Яковлевым закрылась дверь, я снял трубку внутреннего телефона. Настроение, еще полчаса назад бывшее приподнятым, здорово испортилось.

— Устинова ко мне. Срочно.

Дмитрий Федорович появился в кабинете быстро, на ходу одергивая форенч. По моему лицу он сразу понял, что разговор предстоит тяжелый.

— Присаживайся, — я кивнул на стул. — Объясни мне, Дмитрий Федорович, как так вышло, что Борис Шпитальный влез со своей пушкой в конструкцию нашего истребителя, а мы с тобой узнаем об этом постфактум от Яковлева?

Устинов тяжело вздохнул и развел руками. Оправдываться он не любил, но сейчас ситуация была откровенно скверной.

— Леонид Ильич, вы же прекрасно знаете статус Бориса Гавриловича. У него независимый, прямой доступ к товарищу Сталину. Как только в его конструкторском бюро сообразили, что крупнокалиберный пулемет можно перестволить и превратить в пушку, Шпитальный ни с кем здесь советоваться не стал. В тот же день помчался в Кремль с докладом.

— И Хозяин поверил ему на слово?

— Сталин знает его как крайне успешного конструктора, — резонно заметил Устинов. — Пулемет ШКАС показал себя превосходно, вождь Шпитальному безгранично доверяет. А тут ему преподносят проект пушки ШВАК как быстрое, дешевое решение с колоссальной степенью унификации производства.

Я в раздражении потер переносицу. Дешевое решение? Как бы не так. Запуск в серию этого чуда дорого обойдется нам. Насколько помню, для нее пришлось делать специальный снаряд и патрон с закраиной. Сделанный на базе пулеметной гильзы, он имел откровенно слабую баллистику, а фугасное действие снаряда из-за крошечного заряда взрывчатки было просто смехотворным. Это не пушка, а эрзац.

— Эта авантюра бьет по нашим собственным разработкам, — жестко произнес я, глядя Устинову в глаза. — Появление ШВАКа прямо сейчас угрожает похоронить перспективные проекты нормальных, мощных двадцатипятимиллиметровых пушек. Тот же проект Серебрякова теперь запросто могут задвинуть на второй план или вовсе лишить финансирования. Зачем тратить ресурсы на доводку новой системы, если любимец вождя обещает завалить армию готовыми стволами?

Устинов молча кивнул, прекрасно понимая суть проблемы.

Надо думать… Прямо сейчас отыграть ситуацию назад было абсолютно нереально. Сталин уже принял решение, очарованный заманчивыми перспективами. Чтобы переубедить первое лицо государства, теперь требовались не слова и докладные записки, а железобетонные результаты полигонных испытаний, которые наглядно вскроют все язвы системы Шпитального. А на это нужно время.

Я немного помолчал, обдумывая ситуацию, и задал следующий вопрос:

— Дмитрий Федорович, а что вообще за фрукт этот Шпитальный? Как человек, как руководитель?

Устинов поморщился, словно от зубной боли.

— Крайне тяжелый субъект, Леонид Ильич. Характер скверный, склочный. Интриги плетет виртуозно, конкурентов съедает без соли.

— А как конструктор?

— Его личные способности, откровенно говоря, вызывает большие сомнения в профессиональной среде, — Устинов развел руками. — Борис Гаврилович в основном выезжает на соавторах. У него потрясающий нюх на чужие идеи. Тот же пулемет ШКАС — это во многом заслуга Иринея Комарицкого. Шпитальный умеет вовремя присоседиться к перспективной разработке и блестяще подать ее наверх как свою.

— Кто сейчас реально тянет на себе этот проект пушки ШВАК?

— Семен Владимиров, — не задумываясь, ответил Устинов. — Вот это действительно настоящий самородок, блестящий оружейник. Но человек он исключительно скромный, безотказный трудяга. Всю черновую работу, чертежи и расчеты делает Владимиров, а сливки снимает и к товарищу Сталину бегает Шпитальный.

Я удовлетворенно кивнул. Если в проекте есть настоящий творец, задвинутый на вторые роли наглым администратором, это открывает определенные перспективы. С Владимировым нужно будет очень тесно побщаться, когда придет время топить Шпитального.

— Ладно, — я с силой захлопнул лежащую на столе папку. — Прямо сейчас мы с этим ничего не сделаем. Завтра я уезжаю обратно в Киев. Большие маневры на носу, там своих катастроф хватает. Со Шпитальным и его поделками будем разбираться позже. Собери мне пока всю техническую документацию по реальной стоимости производства его узлов.

Отпустив Устинова, я поехал домой, собирать вещи в дорогу. Однако тягучее чувство тревоги не отпускало. Позже, уже под мерный стук колес поезда, увозящего меня обратно на Украину, я раз за разом прокручивал в голове этот разговор. Мало было создать хороший самолет — нужно было еще не дать вооружить его откровенным хламом. Битва за нормальное оружие для будущей войны только начиналась, и вступать в нее приходилось не в самых выгодных условиях.

Но ничего. Прорвемся.

Наконец, в середине сентября, на обширных пространствах к юго-западу от Киева развернулось грандиозное действо, в просторечии называемое Киевские маневры. Стоя на главном наблюдательном пункте, окруженный пестрой толпой высшего комсостава и приглашенных иностранных гостей, я с интересом наблюдал, как вдалеке, в полях, разворачивались части 100-й стрелковой дивизии. Рядом со мной, не отрывая от глаз цейсовских биноклей, восхищенно переговаривались французский генерал Луазо и британский военный теоретик капитан Лиддел Гарт.

Посмотреть действительно было на что. По широким полям, поднимая столбы пыли, шли стальные армады из легких Т-26 и многобашенных Т-28. Сновали на флангах бронемашины. Густые цепи пехоты шли следом за массами танков. Бронированные машины с нанесенными на башни огромными белыми крестами слаженно утюжили рубежи условного противника. Иностранцы возбужденно галдели, фотографировали, строчили что-то в блокнотах. Военные атташе явно были потрясены масштабом применения техники, слаженностью действий, поразительно низким, по их меркам, уровнем поломок. Короче, постановка была выполнена безупречно.

Затем небо над полигоном наполнилось гулом моторов. Это, в сопровождении юрких тупоносых И-5 подошли десятки гигантских четырехмоторных ТБ-3. Началась первая в мире массовая высадка воздушного десанта. Иностранные атташе взорвались восторженными комментариями, когда из чрева бомбардировщиков посыпались сотни десантников и небо буквально расцвело сотнями белоснежных куполов парашютов.

Я же только качал головой и досадливо морщился. Отсюда, с наблюдательного пункта, все выглядело великолепно. Однако содержание не выдерживало никакой критики.

Как ни странно, в учениях принимали участие только ТБ-3, устаревшие истребители И-5, древние Р-5 и Р-6. Не было даже И-15! А ведь Киевский военный округ не зря называется «особым» — находясь на западных границах, он, наряду с белорусским считается важнейшим в системе РККА.

В воздухе мы видели схватки нескольких эскадрилий И-5 Вряд ли в воздухе одновременно находилось более тридцати-сорока самолетов. А ведь на самом деле в грядущей войне на острие главного удара будут действовать сотни, а то и тысячи разнообразных летательных аппаратов!

Так что авиация РККА в этом случае выглядела анемичной.

Дело в том, что советская авиация сейчас практически полностью подчинена общевойсковым командирам. У каждого комкора или командарма есть «своя» приданная эскадрилья. И это очень, очень плохо.

«Авиация — это прежде всего маневр, — стучало в висках, пока глаза следили за неповоротливыми бипланами. — Это инструмент, который идеально подходит для массирования сил. Буквально в течение нескольких дней можно собрать всю фронтовую авиацию страны на одном узком участке и сокрушить, смести противостоящие силы противника. Но если авиационные части тонким слоем размазаны среди армейских корпусов, из этого ничего не выйдет. Ни один комкор добровольно не отдаст соседу свои самолеты».

Память услужливо подкинула кадры кинохроники из моего родного времени. Воздушные флоты Люфтваффе, собранные в единый бронированный кулак, прорубающие дорогу танковым клиньям Гудериана в тридцать девятом и сорок первом годах. Армады американских тяжелых бомбардировщиков сороковых годов, организованные в гигантские воздушные армии, стирающие в пыль целые промышленные районы. Они воевали массированно. А текущая организационная структура ВВС РККА сама по себе делает нашу авиацию слабой. Мы пытаемся бить растопыренными пальцами, а не кулаком.

Вне всякого сомнения, какие-то воздушные силы наземным войскам нужны позарез. Армии необходимы глаза — разведывательные эскадрильи. Нужна легкая транспортная авиация для снабжения и ближней связи. Возможно, дежурные силы ближнего истребительного прикрытия. Но основная часть авиации — все бомбардировщики, тяжелые штурмовики и главные истребительные соединения — должна быть безжалостно изъята у пехотных начальников. Ее необходимо выделить в самостоятельный род войск, подчиняющийся напрямую Ставке, и применять абсолютно независимо от наземных сил.

Что касается высадки десанта то здесь, на мой взгляд, вообще всё было плохо.

Парашютистов сильно разбросало ветром. Сбор на земле, который в реальном бою должен занимать минуты, шел непростительно долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить аэродром Бровары, безнадежно опаздывала. И в этот самый момент, не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, на него начали тяжело приземляться планеты и ТБ-3 с основным посадочным десантом! В реальной войне их бы изрешетили малокалиберными зенитками. Да что там зенитки — хватило бы пары уцелевших пулеметов на краю летного поля, чтобы прямо на глиссаде сжечь эти неповоротливые сараи, превратив высадку в чудовищную бойню!

Еще интереснее оказалась на линии условного соприкосновения, там, где действовала пехота. Атакующий стрелковый корпус действовал отвратительно. Никакого взаимодействия с поддерживающей артиллерией и танками не просматривалось — танковые бригады давно ушли вперед, артиллерия тоже жила своей, отдельной жизнью. Пехота, вместо того чтобы использовать складки местности, делать перебежки и окапываться, просто брела по полю. Ровные цепи распадались, бойцы постепенно сбивались в плотные, бесформенные толпы, инстинктивно кучкуясь вокруг командиров.

Ну офигенно. Не надо быть пришельцем из будущего, чтобы понять — это форменная катастрофа. Любой офицер, воевавший в первую Мировую (или хотя бы читавший о ней), сразу бы понял: эти толпы — просто корм для пулеметов противника. Одна пулеметная точка, один грамотный немецкий расчет с единым пулеметом МГ-42, имеющий достаточный запас патронов просто выкосит нахрен эту бредущую по полю толпу! До последнего человека.

То же самое можно было сказать и про гордость округа — бронетанковые части. Поначалу массированная атака сотен Т-26 и многобашенных Т-28 выглядела внушительно. Едут, скрежещут гусеницами, пылят, все дела. То, что половину этих слабо бронированных машин вынесет в одну калитку противотанковая артиллерия, оставим за кадром. Но стоило стальным клиньям прорвать условную оборону, как начался бардак: отработав первый этап, танковые батальоны развернулись и… поползли обратно в тыл! Заправляться поехали, оставив поле боя. Даже не оставили боевого охранения для прикрытия пехоты!

В реальной наступательной операции боевые машины носиться туда-сюда не смогут. Гонять технику на стационарные заправочные пункты — верный способ в первые же сутки загубить наступление. Топливо и боекомплект должны подвозиться грузовиками прямо на передовую, безотрывно следуя за боевыми порядками. А так вот, возвращаясь на заправочные пункты, наши танки любезно предоставляли противнику прекрасную возможность для контратаки и возврата позиций.

Радовало, конечно, малое число сломанных и застрявших машин. Только это тоже достигалось путем показухи. Тормознув возле замершего на обочине Т-26, я подошел ближе. В открытом люке виднелось запыленное лицо танкиста. Перевел взгляд на его петлицы. Два кубаря!

За рычагами сидел не молодой механик-водитель, а опытный командир танка. У мехвода должны быть треугольники

— Почему на месте мехвода сидите? — хмуро поинтересовался я.

— Так приказано, товарищ инспектор ЦК, — неохотно ответил танкист, вытирая руки ветошью. — Чтобы машину на марше не угробить. Нам же для парадной картинки приказано на максимальной скорости идти. А у штатных механиков часов вождения кот наплакал, всего часов по пятьдесят. Вот нас, командиров, за рычаги и посадили.

— А стрелять в бою кто будет?

Ответом стало виноватое молчание.

Понятно. Еще один показушный элемент. В реальной войне половина нашего танкового парка встала бы намертво еще на маршах с разного рода поломками.

Достав из планшета блокнот, быстро набросал эти тезисы на плотной бумаге. Эту концепцию придется пробивать с боем. И на ближайшем докладе Сталину этот вопрос станет одним из главных.

Немало сведений добавили и комиссары частей. В Москву я возвращался с папкой, до отказа набитой убийственными фактами. Понятно, что Якир и его штаб лишь играли по правилам, спущенным сверху. Бить следовало по самой системе.

Одна надежда — что Сталин снова меня поддержит. Все-таки не зря его называли «Хозяином». Он реально болел за результат.

По возвращении в Москву я направил рапорт с просьбой собрать расширенное совещание по результатам маневров. И вскоре оны было организовано.

В просторном зале заседаний собралась верхушка военного ведомства и руководство страны. Председательствовал на совещании нарком обороны Ворошилов, хмуро оглядывая присутствующих. Сталин, неспешно раскуривая трубку, устроился чуть в стороне, заняв привычную позицию внимательного наблюдателя.

Удобно устроившись за столом, разложил перед собой пухлый блокнот с записями. Атмосфера в зале царила приподнятая, почти победная. Слово для главного доклада Климент Ефремович предоставил своему заместителю. К трибуне вышел Михаил Николаевич Тухачевский. Блестящий оратор и признанный теоретик, он лучился уверенностью в собственной правоте.

Легко, почти бегом взобравшись на трибуну, он поправил бумаги и обвел взглядом притихший зал. В его уверенной позе и спокойном, хорошо поставленном голосе чувствовалась абсолютная убежденность в собственной правоте. Блестящий оратор, он умел держать аудиторию.

— Товарищи! — начал Михаил Николаевич, и его красивый баритон эхом отразился от высоких сводов. — Главный урок, который мы вынесли из опыта империалистической войны — это ужас позиционного тупика. Мы помним Верден и Сомму. Мы помним, как миллионы жизней перемалывались в кровавых мясорубках ради продвижения на несколько километров. Оборону приходилось прогрызать месяцами, умываясь кровью. А пока наступающие штурмовали первую линию траншей, противник успевал подтянуть резервы и выстроить новую стену.

Зал слушал затаив дыхание. Тухачевский сделал эффектную паузу, опершись руками о края трибуны.

— Так вот, товарищи, прошедшие Киевские маневры доказали всему миру: Красная Армия больше никогда не увязнет в позиционной войне! Мы нашли действенное противоядие. И имя ему — глубокая наступательная операция!

По рядам пробежал одобрительный гул. Ворошилов в президиуме важно кивнул. Сталин неторопливо раскуривал трубку, сквозь прищур наблюдая за докладчиком.

— Сущность нашей теории, которая теперь блестяще подтверждена практикой, заключается в синергии новых родов войск, — голос замнаркома набрал силу, зазвучал металлом. — Мы больше не будем толкать оборону в лоб. Благодаря массированному применению новейшей штурмовой авиации и танков поддержки пехоты, РККА способна расколоть вражеский фронт одним сокрушительным ударом на всю тактическую глубину! Мы бьем не только по окопам, мы одновременно накрываем их артиллерию, их штабы, их узлы связи. Мы ослепляем и оглушаем врага.

Тухачевский выбросил руку вперед, словно указывая направление главного удара.

— А затем происходит главное. В пробитую брешь неудержимой лавиной хлынут наши танковые группы дальнего действия и кавалерия! Они не станут топтаться на месте. Они уйдут в прорыв на десятки километров.

В зале послышались аплодисменты.

— Особую роль, товарищи, сыграют наши десантные силы. Тяжелые бомбардировщики сбросят на головы отступающего противника парашютные десанты. Воздушная пехота захватит переправы, перережет дороги и парализует оперативные резервы врага, не дав им заткнуть дыры во фронте. Противник окажется окружен, рассечен на части и уничтожен!

Заместитель наркома перевел дух и обвел зал торжествующим взглядом.

— Под Киевом мы показали, как это работает. В маневрах были задействованы сотни танков, тысячи парашютистов, крупные силы авиации и артиллерии. Округ товарища Якира продемонстрировал превосходную выучку, идеальное взаимодействие воздушных, десантных, бронетанковых сил и стрелковых частей. Мы перешагнули через траншейную войну прошлого. Красная Армия к войне будущего — готова!

Тут зал просто взорвался аплодисментами. Сначала зааплодировали в первых рядах, затем целиком овация накрыла собрание. Хлопали искренне, с энтузиазмом. Высший комсостав страны праздновал рождение непобедимой военной машины. Иностранные атташе, чьи восторженные отчеты уже наверняка летели в европейские столицы, служили лучшим подтверждением этого триумфа.

Сидя за своим столом, я смотрел на бушующий от восторга зал и чувствовал только холодную, расчетливую ярость.

Теория глубокой операции действительно была гениальной. Тухачевский не ошибался в стратегии. Он ошибался в реальности. Под гром этих аплодисментов наркомат обороны с упоением принимал красивый, выверенный до секунды тепличный спектакль за истинную боеготовность. Слушая эти гладкие фразы, я вспоминал посаженных за рычаги командиров танков и пехоту, плотной толпой бредущую по полю.

Дождавшись, пока овация пойдет на спад и Тухачевский под одобрительные реплики вернется на свое место в президиуме, я открыл свой блокнот, до отказа набитый сухими цифрами убийственных фактов, и поднял руку, прося слова.

Звучало это как музыка. Замнаркома с нескрываемой гордостью расписывал идеальное взаимодействие родов войск, несокрушимость стальных армад и блестящую выучку командиров. Сталин слушал, мерно выпуская клубы табачного дыма, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Слушая эти гладкие, выверенные академические фразы, молча смотрел в свои исчерканные записи. В памяти вместо идеальных штабных схем стояла реальная картина: бредущая толпой пехота, стреляющие наугад командиры-мехводы и выжженный ресурс моторов. Сама по себе теория глубокой операции была правильной, прорывной и абсолютно логичной. Но техническое и кадровое исполнение отставало от нее на десятилетия. Наркомат обороны с искренним восторгом принимал красивый тепличный спектакль за реальную боеготовность. Внутри медленно закипала холодная, расчетливая ярость. Дождавшись, пока докладчик завершит речь и сорвет шквал аплодисментов, приготовился взять слово.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, поднялся с места. Раскрыв блокнот, не спеша подошел к трибуне. Зал, еще не остывший от победных реляций, смотрел на меня с благодушным любопытством.

— Товарищ Тухачевский нарисовал захватывающую картину, — негромко начал, оглядывая ряды командиров. — Но я вынужден вас разочаровать. Этот великолепный спектакль под Киевом совершенно ничего не подтвердил и не опроверг.

Собравшиеся насторожились. В повисшей мертвой тишине скрипнула чья-то портупея. Михаил Николаевич, уже успевший сесть в президиуме, резко подался вперед, багровея.

— Это преступление, товарищи, — я повысил голос, стремясь донести свои доводы для каждого. — У нас красноармейцы служат слишком короткие сроки, чтобы тратить драгоценное время на дешевые театральные постановки.

— Вы забываетесь, товарищ инспектор ЦК! — вспыхнул Тухачевский, ударив ладонью по столу. — Маневры доказали…

— Маневры доказали лишь вашу способность пускать пыль в глаза иностранным атташе! — жестко оборвал его. — О какой боевой выучке штабов идет речь, если все приказы на прорыв для дивизий были написаны, проверены округом и переписаны набело за две недели до начала условной войны? Командиры частей не приняли в поле ни одного самостоятельного решения, потому что сценарий маневров был им известен заранее. Войска двигались по предварительно проложенным и улучшенным дорогам. Вы бы еще колхозников с указателями на перекрестках расставили! Ах да, вы же так и сделали. А как мы с такой выучкой будем воевать? Может, мы и немцам с японцами сценарий заранее пошлем, чтобы они знали, где уступать дорогу нашим танкам?

По рядам прокатился тревожный шепоток.

— Товарищ Брежнев, маневры — это не война! — попытался удержать позиции Тухачевский. — Конечно, в наших маневрах был известный элемент условности. Но это неизбежно! Зато мы подтвердили общую концепцию: применение танковых клиньев, предполагаемые темпы наступления…

— Чепуха! Вы не подтвердили, а дезориентировали командиров Красной Армии! Нельзя полагаться на результаты маневров, организованных по правилам театрального искусства! Ваши клинья застряли бы еще на марше, а темпы упали бы до нуля! — отрезал я, заглядывая в свои записи. — Возьмем сорок пятый механизированный корпус. Буквально за неделю до выхода в поле почти на сорока процентах танков Т-26 пришлось перебирать моторы в объеме заводского ремонта. В условиях реальной военной тревоги это было бы невозможно. А кто сидел за рычагами? Штатные молодые механики-водители, у которых наезд по пятьдесят часов? Нет, вы посадили за рычаги опытных командиров танков, чтобы они машины на ухабах не побили. И кто тогда вел огонь из башенных орудий? В реальном бою ваши слепые экипажи просто сожгли бы.

Не давая залу опомниться, я продолжал гвоздить аргументами, листая материалы поступившие от комиссаров.

— Танки — это только полбеды, — чеканя слова, продолжил выступление. — Допустим, они пошли в прорыв. Как вы ими управляете? Откроем отчет по войскам связи. Зачитываю дословно: каждый раз, когда штабы меняли расположение, связь исчезала. Радиосредства, работающие на ходу, просто не использовались!

В зале кто-то нервно кашлянул. Оторвавшись от записей, я обвел взглядом притихший президиум.

— Вы понимаете, что это значит в условиях мобильной войны? Вместе со связью штаб моментально терял и управление. Армия становилась слепой и глухой при любом мало-мальски сложном маневре.

— Радиофикация войск только набирает обороты, товарищ Брежнев, — попытался подать голос кто-то из штабных командиров с задних рядов. — Телеграфисты не успевают…

— Дело не в радистах! — резко оборвал я оправдания. — Дело в командных кадрах. Они не умеют и не хотят пользоваться радиосвязью. Я уж не говорю о том, что начсостав крупных штабов попросту не умеет ясно и кратко выражать свои мысли в боевой обстановке! Приказы тонут в чудовищном многословии. В политдонесениях прямо указано: у командиров полностью отсутствует четкость командного языка. Со связью у нас просто беда, товарищи. Надо срочно что-то менять!

— А теперь перейдем к авиации, — убавив тон, продолжил я, не глядя на багровеющего Тухачевского. — Товарищ замнаркома только что блестяще живописал, как мы будем стирать оперативные резервы врага в порошок массированными ударами с воздуха. Звучит грозно. Только как вы собираетесь массировать то, что изначально распылено? Наша организационная структура Воздушных сил глубоко архаична. Самолеты тонким слоем размазаны по пехотным и кавалерийским корпусам. У каждого общевойскового командира есть своя, карманная эскадрилья. Вы серьезно думаете, что в хаосе и неразберихе реального сражения вы сможете что-то массировать? Что командарм или комкор по первому зову отдаст свои самолеты соседу для создания того самого ударного кулака?

Тухачевский открыл было рот, чтобы возразить, но нужных слов, видимо, не нашел.

— Никогда он их добровольно не отдаст, — жестко констатировал, глядя в зал. — В итоге вместо сконцентрированной мощи, способной проломить любой фронт на узком участке, мы бьем растопыренными пальцами. Сама концепция глубокой операции требует абсолютной концентрации средств. А ваша текущая штатная структура диктует их безнадежное распыление. Это не война будущего, товарищи. Это тупик.

В этот момент, чутко уловив настроение мрачно молчащего Сталина, в разговор вступил Ворошилов. Поняв, что инспектор ЦК бьет наверняка и с ведома Хозяина, Климент Ефремович решил дистанцироваться от провала командования округа и сохранить лицо Наркомата.

— Товарищ инспектор прав, — тяжело вздохнув, веско произнес нарком обороны, заставив зал вздрогнуть. — Приходится с горечью констатировать, что на учениях так поступают оттого, что войска и командиры пока должным образом не подготовлены. Нам еще очень многое предстоит сделать в смысле обучения. Показухой врага не напугаешь.

Повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь скрипом стульев. Оказавшись в изоляции, Михаил Николаевич предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти фасад своей концепции.

— Вы намеренно сгущаете краски! — глухо, но с нажимом произнес замнаркома, опираясь обеими руками о стол. — Танки можно починить, радистов — доучить. Но вы замалчиваете, что мы продемонстрировали совершенно новые, нигде в мире не опробованные тактические приемы. Чего только стоит наш воздушный десант! Впервые в мировой истории мы выбросили в глубоком тылу свыше тысячи парашютистов, а затем посадочным способом доставили еще полторы тысячи бойцов с техникой и артиллерией. Ни одна армия мира не способна на такое!

Оторвавшись от своих записей, внимательно посмотрел на бледное лицо теоретика.

— Давайте детально разберем ваш десант в Броварах, — спокойно парировал, перелистывая страницу блокнота. — Открываем отчеты посредников. Сводный парашютный полк после выброски собирался недопустимо долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить летное поле, безнадежно опоздала. И что произошло дальше?

Обведя взглядом притихший президиум, я пояснил, что, собственно, вышло из десанта. Ничего хорошего. Как потом, в войну, под Каневым…

— Не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, вы пустили на посадку тяжелые корабли ТБ-3 с основным десантом. Шестьдесят гигантских, неповоротливых машин садились на поле, за которое еще шел бой! В условиях реальной войны там не понадобилась бы даже зенитная артиллерия. Да их бы уничтожили еще в воздухе! Вы бы потеряли и самолеты, и людей. А выброшенные ранее парашютисты, оставшись без поддержки тяжелого оружия, были бы раскатаны подошедшими резервами противника. Вы делаете вид, что десант получился. А на самом деле это провал, Михаил Николаевич. Полный провал. И об этом надо говорить открыто сейчас. Завтра будет поздно!

Тухачевский, скривившись, тяжело осел на стул. Возражений не последовало.

Закрыв блокнот, аккуратно положил его на трибуну. Пришло время подводить черту.

— Эти маневры, товарищи, обошлись государству в колоссальную сумму. Но показали они лишь одно: наши войска способны передвигаться по ровной местности и выполнять заранее расписанные приказы в тепличных условиях. Командиры умеют читать карты. Штабы умеют чертить красивые стрелы на кальке, зная, что противник будет действовать строго по их сценарию. Теорию мы усвоили. Но вести реальный бой — с грязью, кровью, ненадежной связью, и, самое главное, с внезапными вводными — Красная Армия пока не умеет.

В зале повисла мертвая тишина. Никто из высшего комсостава не решился издать ни звука. Слишком страшным оказался озвученный диагноз, и слишком весомой — поддержка Ворошилова, уже открестившегося от этого спектакля.

За столом президиума неторопливо поднялся Сталин. Подойдя к пепельнице, он неспешно, с легким стуком выбил трубку. Звук разнесся по замершему залу, словно удар судейского молотка.

Окинув присутствующих тяжелым, нечитаемым взглядом, вождь остановил его на мне.

— Товарищ инспектор ЦК нарисовал нам весьма… поучительную картину, — негромко, с характерным акцентом произнес Иосиф Виссарионович. — Критиковать, однако, всегда проще, чем строить. Разрушать иллюзии полезно. Но армии нужно воевать.

Выдержав короткую паузу, Сталин задал главный, предельно прагматичный вопрос, мгновенно переводивший дискуссию из плоскости избиения теоретиков в плоскость созидания:

— Что предлагаете делать, товарищ инспектор?

Выдержав тяжелый, изучающий взгляд Хозяина, я ответил предельно четко, без лишних предисловий.

— Предлагаю в корне менять саму методологию боевой подготовки, товарищ Сталин. Сегодня мы учим армию по принципу школьной зубрежки. Командиры сдают экзамен, заранее зная, какой билет вытянут. А должны учиться управлять хаосом.

— О чем вы? — хмуро спросил Климент Ефремович.

— Маневры должны перестать быть парадом. Это должна быть безжалостная проверка. Условия, максимально приближенные к боевым. Никаких заранее утвержденных и розданных в войска планов розыгрыша. Командиры должны получать пакет с боевой задачей за час до марша, а не за две недели. Никаких сведений о противнике пусть сами ведут разведку и выясняют, что за местность перед ними и кто им противостоит.

Тухачевский сидел неподвижно, сжав челюсти. Ворошилов хмурился, внимательно слушая.

— Посредники на учениях должны не подгонять войска под красивый результат, а создавать им максимальные проблемы, — продолжил я. — Имитировать внезапную потерю связи, условно подрывать мосты перед носом у наступающих колонн, забрасывать диверсионные группы в тылы. Создавать невыносимые условия. Никаких сценариев! Как мы будем учить командиров, если вместо реального командования от них требуется, по сути, зачитать приказы по бумажке? Пусть комкоры проваливают задачи, глохнут в болотах и блуждают по лесам сейчас, в мирное время. За это мы их, в худшем случае, просто снимем с должностей. Если они сделают это на войне — мы потеряем страну. Пусть лучше до седьмого пота умываются грязью на полигонах, чем потом истекают кровью на фронте.

По залу заседаний словно пронесся ледяной сквозняк. Видно было, что многие признают мою правоту.

— Чтобы это не осталось просто благим пожеланием, — я перешел к главному аппаратному ходу, — прошу дать мне две недели. Я подготовлю развернутый доклад и проект директивы ЦК по линии инспекторского надзора за обучением войск. Этот документ зафиксирует новые, обязательные правила проведения любых войсковых учений для Наркомата обороны.

Сталин неторопливо достал из кармана френча спички.

— Командиры будут жаловаться, — наконец произнес Иосиф Виссарионович, выпуская сизый дым. — Но ви правы. Война не прощаэт расхлябанности. Готовьте вашу директиву, товарищ инспектор. Срок — две недели.

Сталин чуть повысил голос, обращаясь уже ко всему залу:

— Совещание окончено. Товарищи военные могут быть свободны.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Участники заседания потянулись к выходу — кто-то подавленно молчал, кто-то тихо, сквозь зубы переговаривался с соседями. Михаил Николаевич покинул зал одним из первых, не взглянув в мою сторону.

Когда помещение почти опустело, Хозяин вынул трубку изо рта и негромко добавил:

— А вас, товарищ инспектор, я попрошу зайти ко мне.

Мы прошли в кабинет Сталина. Он неспешно раскурил трубку, привычно прохаживаясь вдоль длинного стола.

— Вы, товарищ Брэжнев, были в Киевском округе, с головой ушли в дела политуправления и, должно быть, нэ знаете последних новостей по линии наркоминдела, — Сталин остановился и посмотрел на меня сквозь сизый дым. — Назревает война между Абиссинией и Италией. Товарищ Литвинов считает, что война эта уже неизбежна.

Я нахмурился, быстро анализируя ситуацию. Мое послезнание тут же услужливо развернуло карту будущих событий. Эта авантюра Муссолини в Африке запустит цепную реакцию. Лига Наций введет беззубые санкции, Франция с Англией осудят (формально, для галочки), но в результате этой войны произойдет окончательный переход Италии в лагерь Гитлера. А значит, у Берлина окажутся развязаны руки на предмет Рейнской области, аншлюса Австрии, и многого, многого другого.

— Дело становится все хуже, Европа плавно катится к большой войнэ, — словно читая мои мысли, произнес Сталин,. — Нам надо срочно укреплять наши вооруженные силы. И в связи с этим, товарищ Брежнев, ускоряйте запуск в производство вашего истребителя И-17.

Это было неожиданно.

— Иосиф Виссарионович, но ведь еще даже не закончены государственные испытания! Конструирование еще не закончено, не проведено ни полных заводских, ни войсковых испытаний. Машина объективно сырая, мы только-только выявляем узкие места…

Сталин прервал меня мягким, но непререкаемым жестом.

— Я в вас вэрю. Все получится. Машина хорошая, хотя ее, конечно, надо доработать. Но о серийном производстве надо думать уже сейчас. Времени на долгие раздумья у нас не осталось. В войсках ее освоят.

Понимая, что спорить с такой логикой в условиях надвигающейся грозы бессмысленно, я согласно кивнул. — Хорошо. Тогда надо немедленно выбрать завод для выпуска. Под эту задачу надо задействовать наши самые крупные мощности. Предлагаю Горьковский завод номер двадцать один, и, возможно, потребуется еще один завод-дублер.

Я замолчал на секунду. Внутри меня все кипело после поездки в Киев, и сейчас был идеальный момент, чтобы попытаться донести до вождя всю глубину проблемы.

— Иосиф Виссарионович… Глядя на то, что происходит в Европе, и видя реальное, а не бумажное состояние нашей армии, я испытываю глубочайшую тревогу. Если враг ударит по-настоящему, без политесов, наши западные рубежи могут не выдержать первого удара.

Сталин перестал раскуривать трубку и тяжело, не мигая, посмотрел на меня. Я не отвел взгляда.

— Возможно, и даже вероятно, что удар противника заставит нас отступить намного дальше, чем предполагает наш Генеральный штаб. Возможно, до Москвы.

Сталин нахмурился.

— Что вас заставляет так думать? — резко спросил он. — Это какое-то пораженчество!

— Товарищ Сталин, — поспешил я объяснить свою мысль — с той стороны тоже не дураки сидят! Если они будут нападать на нас, то соберут большие силы. Достаточные, по их мнению, для нанесения нам поражения. А значит, удар будет силен. Причем враг наверняка постарается поразить наши промышленные центы. Если европейская часть страны станет зоной боев, наша стратегическая промышленность окажется под угрозой уничтожения, — жестко закончил я. — Поэтому я предлагаю немедленно сделать резервный авиазавод глубоко в тылу. В Новосибирске.

Сталин несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Моя резкая оценка армии его явно задела, но все же он кивнул.

— Сибирь… Это разумно. Я обещаю проработать этот вопрос с Госпланом. А теперь вернемся к вашим словам об армии. Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, товарищ Брэжнев…

Сталин выдержал долгую паузу. Неспешно вернувшись к столу, он сел в кресло и отложил потухшую трубку.

— Значит, вы считаете, что всё, что происходило в Киевском округе у товарища Якира — это пустая трата государственных денег и чистая показуха? — голос вождя звучал ровно, но в нем чуствовалось напряжение. — Вы обвиняете командующего округом в сознательном обмане партии?

Я не стал отрекаться от своего, уже высказанного, мнения. Все слова произнесены и отступать, в сущности уже некуда.

— Это не личный обман Якира, Иосиф Виссарионович. К сожалению, все сложнее: это врожденная болезнь нашей военно-бюрократической системы. Иона Эммануилович выполнял дипломатическую задачу — пустить пыль в глаза французам. Плюс обычное желание отчитаться об успехах: все обучены, всё замечательно. Но беда в том, что мы учим войска побеждать на бумаге, а не в поле. Иностранные атташе, может, и аплодируют, а я смотрю и вижу, как в реальном бою всё это пойдет прахом

Сталин чуть прищурился, оценивая мою непреклонность, а затем неожиданно сменил тему.

— Хорошо. Оставим пока Киевский округ в покое. А что вы скажете о товарище Уборевиче? Вы ведь с ним знакомы. Иероним Петрович сейчас готовит большие маневры в Белоруссии.

— Иерониму Петровичу я доверяю, — твердо ответил я. — Он настоящий военный, суровый практик. На мой взгляд, он один из немногих в нашем высшем командовании, кто действительно понимает суть и темп современной маневренной войны.

— Раз вы так высокого о нем мнения… — Сталин едва заметно усмехнулся. — Не желаете ли вы навестить Белорусский военный округ? Посмотреть, нет ли и там этой вашей «показухи»? Внести, так сказать, свои коррективы прямо в процессе.

Предложение застало меня врасплох. Только-только я проторчал два месяца в командировке, вдали от семьи. И что же — снова здорово?

Но в то же время что-то кольнуло меня в самую душу. Это был вызов. И одновременно — невероятный шанс. Но ехать туда в статусе простого проверяющего было бы бессмысленно.

— Иосиф Виссарионович, если я поеду туда просто как высокопоставленный гость, мне покажут ровно такой же спектакль, только минского разлива. Уборевич — практик, но он тоже заложник системы. Если вы действительно хотите встряхнуть армию и узнать, чего она стоит на самом деле, мне нужны полномочия. Особый мандат от ЦК.

— Какие именно полномочия? — сухо уточнил Сталин.

— Право прямо вмешиваться в ход учений. Менять вводные без согласования со штабом маневров и посредниками. Запрещать заранее подготовленные маршруты выдвижения и выглаженные поля. Фактически — право устраивать войскам… назовем это «контролируемый хаос». Только так мы проверим, умеют ли наши командиры думать самостоятельно.

Сталин молчал, обдумывая услышанное. Он прекрасно понимал: то, что я прошу, вызовет ярость у всей армейской верхушки. Никто не любит, когда ломают их годами выстроенные схемы и выставляют в невыгодном свете.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите такие полномочия. Товарищ Поскребышев подготовит документ. Но помните, товарищ Брежнев: если вы своим хаосом парализуете округ и не дадите внятного результата, военные вам этого не простят. И я тоже.

— Я это понимаю, — кивнул я, забирая со стола свою папку. — Но лучше пусть они злятся на меня сейчас, чем будут проклинать нас всех потом… в сорок… когда придет настоящая беда.

На следующий день я появился в своем кабинете на Старой площади. Поезд на Минск уходил завтра вечером, а мне надо было дать кучу указаний. Прежде всего, дело касалось запуска в производство И-17. Испытанные и продемонстрированные над Тушино прототипы были лишены многих важных для боевой машины элементов — вооружения, протектирования баков, бронеспинки, рации. Надо было сделать образец, который можно предъявить промышленности в качестве эталона, а соответственно, — отдать распоряжения Яковлеву и руководству авиапрома.

Кроме того, стоило выяснить, как идут дела у Поликарпова с двухдвигательным штурмовиком и у Туполева с СБ.

И был еще один вопрос с дальним бомбардировщиком. Управление ВВС РККА считало необходимым иметь 2 двухмоторного бомбардировщика: скоростной и дальний. Различались они профилем крыла и целями применения: дальний нужен был для ударов по тылам противника, скоростной — для фронтовой авиации. Первый — СБ — уже находился в работе, а вот с дальним самолетом все было сложно. Туполев вел работы сразу над ДБ-А и над ТБ-7 (будущим Пе-8). Но и тот и другой самолет не обещали хороших показателей. Теперь, когда у нас были и М-25 и М-100, можно было взяться за этот самолет всерьез.

Первым делом я встретился с Яковлевым. Мы утрясли вопрос с установкой радиостанции, адаптацией конструкции под производство и дальнейшим совершенствованием самолета. Над аэродинамикой и весом еще можно было работать и работать.

— Обратите внимание на аэродинамику фонаря, — пояснил я ему. — У нас сейчас слишком частый переплет, это дает сильное сопротивление воздуха. Надо делать каплевидный фонарь с минимальным каркасом — а в идеале, вообще без него. Кроме того, надо разрабатывать радиатор реактивного типа, о котором мы уже говорили. И надо срочно формировать плазы для производства резиновых штампов под крупнопанельное производство элементов корпуса…

— Товарищ Брежнев, — немного смущаясь, произнес Александр Сергеевич. — Пока новые алюминиевые комбинаты не запущены, придется ограничивать использование алюминия. Товарищ Сталин просил выполнить заднюю часть фюзеляжа по старой технологии — перкаль на каркасе!

Это было неожиданно. Черт… Сталин, ухватившись за новый истребитель, хочет быстро выпустить большую серию. А алюминия нет. Но мы изначально проектировали полумонокок, конструкцию с работающей обшивкой. Но перкаль не сможет принять на себя никакую нагрузку. Получается, надо все переделывать! Перед выпуском в производство надо создавать новый самолет…

— Александр Сергеевич, а вы не возражали? Вы понимаете, что это чудовищный объем работы с непредсказуемым результатом? Нам, по сути, надо полностью переделывать и пересчитывать силовую схему фюзеляжа, весовые характеристики, центровку! Самолет надо делать заново!

Яковлев мрачно молчал. Впрочем, я и без объяснений понял, в чем дело. Он не осмелился противоречить. Не так часто ему приходилось общаться со Сталиным, чтобы не бояться высказывать свое мнение.

— Леонид Ильич, — наконец произнес он. — Товарищ Сталин ведь был прав. Алюминия действительно нет. Что тут возразить?

Некоторое время я молчал, собираясь с мыслями.

— Послушайте. Каркас с перкалем, конечно, сделать можно, в задней части фюзеляжа это не так критично. Скорость упадет, конечно, но не так уж сильно. А вот переделывать всю силовую схему — это катастрофа. Давайте сделаем по-другому.

В памяти моей всплыли воспоминания о тех решениях, что принимались авиаконструкторами во время войны. Пришло время у них поучиться!

— Каркас с перкалью не подходит. У нас полумонокок. Зато мы можем сделать деревянную обшивку из шпона, пустив ее по существующему каркасу. Деревянная обшивка, в отличие от ткани, тоже будет воспринимать нагрузки, и пересчитывать силовую схему не понадобится. Весовые характеристики, конечно, поплывут, но это можно компенсировать. Все равно в передней части самолета будем помещать вооружение, и ее вес тоже увеличится. Кстати, что у нас с вооружением?

— Товарищ Сталин говорил о пушке ШВАК…

— Пушки ШВАК пока нет. А как идут дела у Серебрякова?

— Прототип есть, но пока далек от принятия на вооружние.

— Значит, без вариантов, ставим ШКАСы. Наверно, как мы и говорили, следует установить их в носовой части, с синхронизатором.

— Сколько?

— Минимум четыре. Скорее даже шесть.

Брови Яковлева поползли вверх.

— Вы уверены? Это беспрецедентно! Такого вооружения нет ни у кого!

— Уверен.

— И все в носовой части? Там нет места для шести пулеметов!

Он был прав. Капот мы делали очень плотно «обтягивающий» двигатель.

— Хорошо, давайте так. Два — в развале цилиндров, четыре — в крыле. Потом, когда будет пушка, крыльевые пулеметы заменим на орудие. Заодно с весовой компенсацией будет проще.

Следующим посетителем был Николай Николаевич Поликарпов с докладом о ходе работы над штурмовиком.

Как оказалось, проект был готов, прототип находился в производстве.

— Делайте сразу три или четыре. — тут же приказал я. — Прототипы имеют свойство разбиваться!

На чертежах я увидел нескладный двухблочный самолет, немного напоминавший формой будущую «Раму» Фокке-Вульф-189. Широкие «лбы» двух М-25 не оставляли надежд на высокую скорость: предположительно, она должна была составить 380–390 км/ч. Зато грузоподъемность изащищенность самолета оказались свыше всяких похвал: четыреста килограмм брони и тысяча двести килограмм бомб! Конечно, броня не способна будет защитить от «Мессершмидтов», но здесь главную роль должна была сыграть мощная огневая точка в задней части фюзеляжа.

Приглядевшись к ней внимательнее, я ахнул.

— Так, товарищ Поликарпов, а что у вас в задней турели?

— Пулемет ШКАС, товарищ Брежнев, — не ожидая подвоха, ответил конструктор. — Другого же нет!

Черт побери! Пулемет винтовочного калибра против будущего вооружения немецких истребителей — это, можно сказать, ничего. Полная ерунда. Атакующий «мессер» будет иметь многократное огневое превосходство.

— Николай Николаевич, так дело не пойдет. Нужен как минимум крупнокалиберный пулемет.

— Но ведь у нас нет авиационного пулемета крупного калибра! — недоуменно ответил Поликарпов. — Вы же прекрасно знаете состояние дел в нашем авиационном вооружении!

Да. Я знаю состояние дел. Но один жалкий ШКАС на обороне задней полусферы — это ерунда.

И тут я вспомнил про грядущую ШВАК.

Да, пушка будет так себе. Но зато она будет, причем довольно скоро. Калибр 20 миллиметров — это не 7,62! Так что вот именно здесь, в огневой точке штурмовика, она будет очень даже кстати!

Тем более что иного варианта действительно нет. Да, когда-нибудь будет пулемет Березина. Но когда его доведут — бог весть. А ШВАК у нас будет гарантированно. Кроме того, такой солидный калибр задней огневой точки позволит поражать даже наземные цели на выходе из пикирования.

— Товарищ Поликарпов, поставьте хотя бы спаренную установку. И будьте готовы поменять ее на пушку товарища Шпитального.

Тот сразу занес замечания в блокнот. Мы еще поговорили про протектирование баков, систему наддува отработанными газами двигателя.

— Товарищ Поликарпов, почему вы не сделали баки в консолях крыла? Это сильно увеличило бы дальность!

— Такие баки будут очень уязвимы, — справедливо заметил конструктор. — А для штурмовика, действующего по переднему краю, дальность полета не так важна!

Со своей стороны он был прав. Управление ВВС действительно не требовало от штурмовиков большой дальности полета. Но они не знали того, что знаю я: возможность длительное время находиться в воздухе делает самолет очень гибким оружием, повышает тактические возможности его применения.

— Все это так, но дальность на самом деле очень важна, Николай Николаевич. У нас просто одна рука не знает что делает другая. Представьте себе, пойдут наши танки согласно теории глубокой наступательной операции в дальний рейд по тылам врага. Кто их будет поддерживать с воздуха? ТБ-3? Да их собьют еще на подходе. Это дело штурмовиков. А как они это будут делать, если у них крохотный радиус полета?

Поликарпов неуверенно пожал плечами.

— Также, не хочу показаться оракулом, но благодаря развитию радиосвязи через несколько лет боевые действия будут выглядеть так: танки идут в прорыв, самолеты дежурят в воздухе. Как только танки встретили серьезное сопротивление, они тут же по радио вызывают авиаподдержку. Штурмовики тут же наносят удар. Но, как вы понимаете, для этакого кунштюка нужны самолеты, способные длительное время ждать в воздухе!

— Да согласен я, согласен, товарищ Брежнев! Но это очень загрузит консоли, особенно если делать баки протектированными!

— Не обязательно. Давайте поступим так: консольные баки делаем по американской технологии, «крыло-бак». Но ставим там наддув отработанными газами от двигателя, что снизит уязвимость. Однако, главное — надо эти баки расходовать в первую очередь, еще на пролете над своей территорией в режиме ожидания. Все понятно?

Поликарпов ушел, а я с удовольствием убрал в папку его эскизы. Штурмовик будет, что надо! Если добавит на него систему впрыска водо-метаноловой смеси, применяя ее на взлетных режимах, он будет брать почти две тонны полезной нагрузки — не сравнить с анемичными 400 кг у исторического Ил-2. Правда, эти широколобые М-25 сильно портили дело в плане максимальной скорости. Похоже, надо дергать Швецова на предмет создания радиальной звезды уменьшенного диаметра.

От Туполева ко мне явился товарищ Архангельский — ведущий специалист по СБ. Александр Александрович с ходу заверил меня, что дело идет наилучшим образом.

— Ну не знаю, не знаю! — с сомнением вымолвил я, осматривая чертежи.

Никакого протектирования баков. Никакой брони. Оборонительное вооружение — все те же ШКАСы. А главное — это конструкция задней оборонительной турели.

— Вот вы как себе это представляете, Александр Александрович? Представим ситуацию: наш самолет атакует истребитель противника. Стрелку приходится сначала сдвинуть фонарь кабины, выдвинуть пулемёт ШКАС из специального гнезда в фюзеляже в верхнее положение, вылезти наружу (практически по пояс) и только после этого открыть огонь по противнику. А в спину ему в это время со скоростью 400 километров в час дует ледяной ветер. Так?

Архангельский помрачнел. Мы оба понимали что такая система имела существенные недостатки. По сути, задняя оборонительная огневая точка СБ была небоеспособной с момента ее проектирования.

— Товарищ Туполев одобрил проект! — наконец, сухо заметил Александр Александрович.

— А он довел до вашего сведения мотивы такого решения? — не без ехидстваспросил я.

— Если делать иначе — самолет уже не будет скоростным! — сердито ответил Архангельский. Кажется, ему надоели поучения от «мальчишки из ЦК». — Вы понимаете, что альтернатива одна — полное отсутствие задней турели? А если ставить нормальную вращающуюся турель — она украдет почти сорок километров в час. Сейчас вражеские истребители могут нагнать нас на пикировании и провести одну атаку затем они отстанут. На отбитие одной атаки такой турели достаточно. А если ставить обычную турель — нас будут атаковать постоянно и со всех сторон, потому что скорость упадет!

Услышав все это, я тяжело вздохнул. Да, именно на это и рассчитывали наши конструкторы. Но затем истребители потенциального противника резко нарастили параметры, стали летать на скоростях 550–600 километров в час, и вся эта концепция пошла прахом. И наши небронированные СБ с непротектированными баками и слабым оборонительным вооружением стали для них легкой добычей.

— Товарищ Архангельский, — наконец произнес я. — Такой самолет будет бесполезен для наших ВВС. Я могу одобрить его ограниченный выпуск, с тем что впоследствии все эти машины уйдут в учебные части. Но уже сейчас надо проектировать совсем другую машину: с хорошим оборонительным вооружением, защитой баков, и, главное — способную нести не менее двух тонн бомб и сбрасывать их в пикировании!

Конструктор оторопел.

— Но это будет уже совсем другой самолет! Новое крыло, новый фюзеляж, другое размещение экипажа!

— Да, поэтому у нас много работы. Берётесь?

Архангельский сделал вид, что размышляет.

— Если партия потребует, то я…

— Ну вот и замечательно. Формируйте свое КБ. Я окажу содействие.

Для Александра Александровича это было крайне неожиданное, но, как я видел — приятное предложение. Ему (как и многим другим) очень хотелось выйти из тени могущественного Туполева.

— Хорошо, товарищ Брежнев. Я подготовлю предложения.

— Договорились.

Архангельский ушел, а я остался в раздумьях. Вопрос о дальнем бомбардировщике был крайне сложен. Работы Туполева и Петлякова, как я помнил, принесут лишь ограниченный успех. Проект ДБ-А будет закрыт (и слава богу), а Пе-8 окажется не самым удачным самолетом в сравнении с одноклассниками. В нашей дальней авиации превалировали двухмоторные машины, ДБ-3 и Ер-2. Причем последний считался получше, но в силу ряда причин не выпускался большой серией. А проектировал этот Ер-2 товарищ Бартини.

Вот именно его я и решил вызвать.

Роберт Людвигович прибыл на следующий день. Выглядел он настороженно. Моя репутация «душителя смелых проектов», наводящего в авиапроме свои порядки, да еще и замешанного в темной истории с заговором, создавала мне крайне сложную и противоречивую ауру.

— Чем занимаетесь, товарищ Бартини? — приветливо встретил его я. — У вас сейчас есть свой проект?

— Нет! — недружелюбно буркнул он. — С тех пор как вы закрыли проект Сталь-7, я не имею самостоятельных разработок. Последнее чем я занимался — проект крыла самолет СБ.

— Ну вот и замечательно. О крыле и поговорим. Нам нужен дальний бомбардировщик, способный нести две тонны бомб на расстояние в четыре тысячи километров. Соответственно, потребуется очень хорошее, аэродинамически чистое крыло.

В глазах Бартини вспыхнул интерес. Такого рода вызовы он любил.

— Нужен фюзеляж треугольной в плане формы и крыло «обратная чайка» — тут же затараторил он. — И обязательно поставить щелевые закрылки Фаулера!

— Любой каприз! — добродушно ответил я. — Еще запросите у Яковлева данные по новому типу радиатора. Скажете, я приказал. Но сначала прошу вас подумать вот над чем. По некоторым данным из-за границы, существует так называемый «ламинарный» профиль крыла. Он очень капризен, но дает большие преимущества именно по экономичности.

И я набросал ему грубую схему ламинарного профиля.

— Так что, дорогой Роберт Людвигович, ставлю перед вами крайне сложную задачу — изучить этот профиль и спроектировать самолет на основе этой аэродинамики!

— На какой двигатель ориентироваться?

— Пока — на М-100. Пока. Затем, если у Чаромского получится его дизель, перейдем на него.

— Высота полета?

— Рабочая высота 7–8 тыс. метров.

— Значит, понадобится высотная версия двигателя!

— Да. И нужен будет разведывательный вариант самолета с гермокабиной. Причем имейте в виду: основной задачей будет применение управляемого вооружения, которое сейчас разрабатывается в Остехбюро. Поддерживайте контакт с Бекаури.

Пока мы общались, в дверь негромко постучали. В кабинет заглянул мой помощник.

— Леонид Ильич, вас тут ищет какой-то военный. Говорит, по срочному вызову.

— Сейчас, закончим с Робертом Людвиговичем, и пусть заходит.

Когда Бартини ушел, в дверях появился человек, чей облик разительно контрастировал с тем, что я привык видеть в штабах и наркоматах в последнее время. Простое, типично русское лицо, нос картошкой. Широко расставленные светлые глаза смотрели тяжело и цепко.

— Товарищ Брежнев? Военный советник Рыбалко по вашему вызову прибыл.

Это был Павел Семенович Рыбалко. Я с интересом осмотрел его. Никакого лоска, никакого «паркетного» щегольства, которым так гордился товарищ Тухачевский и киевский командующий Якир. На Рыбалко была выцветшая гимнастерка, держался просто и с достоинством, без подобострастия и лишней суеты. От него буквально веяло уверенностью. «Вот он я, товарищ Брежнев — будто бы говорил весь его вид. Знаю, неказист, ну уж, каков есть. Если пригожусь, так хорошо, а нет — поеду обратно в Синцзян»

Мы крепко пожали друг другу руки. Я указал ему на кресло у приставного столика.

— Присаживайтесь, Павел Семенович. С возвращением. Знаю, что выдернул вас внезапно, но дела не терпят. Рассказывайте, что сейчас происходит там, в Китае.

Рыбалко тяжело опустился на стул, и я почувствовал, как сильно он устал.

— Обстановка там крайне неспокойная, Леонид Ильич, — спокойным, чуть хрипловатым, под стать внешности голосом начал он. — Постоянно идут бои между Гоминьданом и коммунистами. Каша жуткая. Коммунистов разбили в Центральном Китае. И теперь они через горы идут на север, ближе к нам. А сам я последнее время находился в Синьцзяне. Усмиряли там местные бунты, буквально зубами вытаскивали ситуацию.

Он замолчал на секунду, словно заново переживая недавние бои, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Знаете, какой главный урок я вынес из этого похода?

— Поделитесь.

— Сильное действие авиации и бронетехники, — Рыбалко выразительно рубанул ладонью по воздуху. — Это решает всё. Без поддержки брони и с воздуха пехота сейчас малодейственна. Просто мишени в поле, расходный материал. Если мы не посадим армию на броню и не прикроем с неба, в большой войне нас просто раскатают!

Я едва заметно улыбнулся. Не ошибся я в этом человеке. Мы говорили на одном языке. Сработаемся.

— Вы устали с дороги, Павел Семенович? — спросил я, вставая из-за стола.

Рыбалко пожал плечами:

— Отосплюсь когда-нибудь. Как там у Чехова — мы отдохнем, увидим небо в алмазах… А что?

— Тогда прямо с поезда пересаживайтесь на другой. Я приглашаю вас немедленно принять участие в больших маневрах в Белоруссии. Мы выезжаем сегодня вечером.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая пояснений.

— Едем мы туда не гостить! У меня на руках мандат от ЦК с особыми полномочиями. Моя цель — радикально реформировать саму армию и систему политуправления, сделав ее по-настоящему действенным инструментом.

Я подошел к окну, за которым шумела предвечерняя Москва.

— Политработник больше не будет просто попом-проповедником с цитатником Маркса наперевес. Он должен стать аудитором, кадровиком и контролером, который не даст строевым командирам завраться в своих штабных донесениях. Нам нужно ломать показуху, выявлять реальных лидеров и выкидывать из армии бездарностей до того, как они положат людей в настоящем бою. И мне нужны такие люди, как вы, чтобы оценивать происходящее не по красивым отчетам, а по законам войны.

Рыбалко слушал внимательно, и я видел, как разгораются его глаза. Конечно, ему, боевому мужику, до смерти осточертела армейская бюрократия.

— У меня чрезвычайные полномочия, — продолжал я завлекательные речи. — И желание серьезно реформировать всю систему. Задача посложнее Авгиевых конюшен, как вы понимаете. Но зато польза для армии может быть невероятна. Вы со мной?

Он тяжело поднялся из кресла, одернул гимнастерку и коротко кивнул:

— Я согласен. Когда поезд?

Поезд «Москва — Минск» мерно покачивался, набирая ход и унося нас на запад. В купе горел мягкий свет, на столике позвякивали ложечки в стаканах с крепким чаем, рядом лежала нехитрая дорожная снедь — нарезанный хлеб, колбаса и пара яблок.

Рыбалко, немного пришедший в себя после суматошных сборов, переездов и московской суеты, отхлебнул горячего чая, посмотрел на меня с прямотой человека, привыкшего рубить с плеча правду-матку:

— Так как вы видите работу новых политорганов, Леонид Ильич? Что конкретно комиссары должны делать по-новому?

Вопрос заставил меня крепко задуматься. Тут столько всего, что в двух словах и не расскажешь! Впрочем, дорога длинная, до Минска еще далеко.

— Пожалуй, начинать надо с разрушения круговой поруки, Павел Семенович. С борьбы за элементарную честность, донесение правдивой информации до вышестоящих инстанций. Вы знаете, система нашего управления отличается очень высокой централизацией. (тут Павел Семенович понимающе кивнул). Так вот: политрук не должен быть просто удобным приложением к командиру, докладывающим в один голос с ним ради того чтобы не выносить сор из избы. Если командир приукрашивает реальность, скрывает поломки техники, задержки на марше или бардак в подразделении — комиссар обязан дать наверх правдивую картину. Нам нужно полноценное информирование о том, что действительно происходит в армии, а не сладкие сказки. На всех уровнях! И самое главное, чтобы это вообще работало — сделать комиссаров заинтересованными, вы понимаете, лично заинтересованными в том, чтобы выявлять недостатки.

Рыбалко вновь медленно кивнул. Начинавший служить еще в Гражданскую, Павел Семенович и сам мог бы много порассказать мне про то, как на всех уровнях скрывают правду от высшего руководства.

— Во-вторых, кадры, — продолжил я. — Комиссар должен чутко держать руку на пульсе, анализировать настроения среди солдат. Но не для того, чтобы писать кляузы. Цель — выявлять природных лидеров. Нашел толкового, инициативного бойца, который в критической ситуации берет командование на себя — бери на карандаш и отправляй на командные курсы. Точно так же надо оценивать действующий комсостав. Толковых практиков двигать вверх, а «паркетных» генералов и бездарностей — безжалостно дисквалифицировать и гнать с командных должностей. И все это — без какого-либо кумовства. Это будет непросто. Но возможно.

Посмотрев в темное окно, где проносились редкие огни полустанков, я озвучил свою главную тревогу:

— Особенно меня беспокоит отсутствие у нас реального опыта современной войны. И неспособность наших войск его наработать. С такими отрепетированными, театральными маневрами и учениями, какие Якир устроил в Киеве, мы ничему не научимся. Мы просто занимаемся самообманом за государственный счет.

— Товарищ Брежнев, у многих командиров есть опыт гражданской войны… — начал было Рыбалко, но я его перебил.

— Гражданская война — это немного не то. Сами знаете, техника ушла далеко вперед. Вы это видели в Синцзяне. А в будущем это проявится еще сильнее. Нельзя сказать чтобы ее опыт совсем уж бесполезен, но… Но в целом, надо готовиться к иному. Самим мысленно создать образ будущей войны и готовить к ней войска. Чтобы выжить в той мясорубке, которая скоро начнется в Европе, косметических правок мало. Надо кардинально и сильно менять всю нашу армию!

Рыбалко молчал, глядя на остывающий чай. Перед его глазами явно стояли пыль, хаос и кровь азиатских боев. Мы еще долго проговорили, обсуждая, что именно можно сделать. Мы оба понимали, что нам предстоит первый, тяжелый и грязный бой с армейской бюрократией. И для успеха мне очень нужно было заручиться поддержкой Уборевича.

Раннее утро вползало в купе вместе с сизым туманом, клочьями висевшим над низинами. Поезд уже пересек невидимую черту, за которой начинались земли Белорусского военного округа. Ритмичный перестук колес стал тише, словно сам состав боялся потревожить эту предутреннюю тишину.

Павел Семенович спал на нижней полке — тяжело, по-солдатски, вытянув натруженные ноги. Я же так и не смог сомкнуть глаз. Опершись лбом о холодное стекло в коридоре вагона, я всматривался в проплывающие мимо пейзажи.

Для любого другого пассажира это были просто красивые виды: густые сосновые боры, перемежающиеся заболоченными поймами речушек, мирные деревеньки с редкими огоньками в окнах. Но я видел другое. Мое проклятое послезнание услужливо накладывало на эту мирную панораму карты 1941 года.

Вот эти леса — идеальные районы сосредоточения для засад и будущие партизанские края. А эти болота, которые сейчас кажутся просто досадной помехой, станут непреодолимым барьером для танковых групп Гота и Гудериана… конечно если, мы успеем правильно выстроить здесь оборону.

Я смотрел на проплывающие мимо перелески и видел географию будущей трагедии. Брест — Минск — Смоленск. Кратчайший путь на Москву. «Минские ворота». В голове всплывали страшные термины из учебников истории, которых здесь еще никто не читал: «Белостокский выступ», «Минский котел», катастрофический разгром Западного фронта в первые недели войны. Здесь еще не было войны, но незримый нож уже был занесен над этим краем.

Взгляд невольно фиксировал детали: вот узкий мост через безымянную речку. Выдержит ли он мои новые тяжелые танки? Насыпь железной дороги слишком высокая — отличная позиция для противотанкистов, но и прекрасная мишень для немецких пикировщиков. Проселочные дороги внизу превратятся в кашу после первого же серьезного дождя — это и наша беда, и наше спасение.

Я понимал, что «Линия Сталина», эти бетонные коробки укрепрайонов, в реальности окажутся почти бесполезными. Граница отодвинется, и эти доты станут просто памятниками неверной стратегии. Нам нужна маневренная оборона. Здесь, в этих лесах, нужно было учить войска воевать по-настоящему: умело, жестоко, изобретательно, не давая врагу продыху на марше. На самом деле Белоруссия — это почти готовый укрепрайон: болота, озера, многочисленные дефиле превращают ее в очень сложный театр боевых действий. Если умело воспользоваться рельефом, соответственно подготовить войска, — можно рассчитывать на успех.

Поезд начал заметно замедлять ход. Загромыхали буксы, тяжелый перестук на стыках рельсов стал все реже и реже, и вот уже впереди показались серые строения минского вокзала. На перроне виднелись военные патрули и люди в длиннополых шинелях. Павел Семенович проснулся и стал спешно собираться, а я все прокручивал в голове предстоящую задачу.

Уборевич — мастер, он понимает войну лучше многих. Его уважают в армии — возможно, сильнее даже, чем Тухачевского. Если мне удастся перекрестить его в свою веру — я получу мощного союзника.

Значит, надо его убедить.

Поезд, тяжело лязгнув буферами, замер у перрона Белорусско-Балтийского вокзала. Минск встретил нас мелким ноябрьским дождем. Едва я спустился по ступенькам вагона, как увидел направляющуюся к нам делегацию. Впереди шел высокий, статный человек в безукоризненно сидящей шинели с четырьмя ромбами командарма 1-го ранга в петлицах. Это был сам командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич.

За время, что мы не виделись, Иероним Петрович заметно изменился — на висках отчетливо серебрилась седина, у глаз пролегли глубокие складки-морщины, выдающие огромный, нечеловеческий груз ответственности, который он нес все последние годы. Но взгляд был все тот же — пронзительный, живой и глубокий, какой я запомнил еще с далекого девятнадцатого года, когда молодой еще Уборевич, командовавший четырнадцатой армией, лично вручил мне памятный наган. Тот револьвер до сих пор лежал в моем домашнем сейфе как одна из самых дорогих реликвий.

Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Глаза Уборевича смотрели умно, цепко, без заискивания. — С прибытием, Леонид Ильич. Наслышаны о ваших киевских делах.

— Здравствуйте, Иероним Петрович, — я чуть улыбнулся. — Позвольте представить: Павел Семенович Рыбалко. Выдернул его прямиком с Дальнего Востока, из Китая. Человек только что с реальной войны, так что порохом от него пахнет куда сильнее, чем штабной мастикой.

Уборевич с явным уважением пожал руку Рыбалко, окинув взглядом его сильно загорелое под Синцзяньским солнцем лицо. Кажется, они сразу прониклись друг к другу симпатией.

Через несколько минут мы уже сидели на заднем сиденье просторного служебного автомобиля, мягко катившего по брусчатке утреннего Минска в сторону штаба округа.

Пока мы ехали, в голове промелькнула мысль о причинах такого радушия. Такой высокопоставленный военачальник не был обязан встречать меня на вокзале. То, что Уборевич приехал сам, означало одно: слухи о том шорохе, который я навел в Киевском округе, уже долетели до Минска. И Иероним Петрович решил не отсиживаться в кабинете, а с первых минут лично переговорить, с каким настроем я явился в его округ.

Когда мы выехали на широкую, активно застраивающуюся Советскую улицу, я спросил:

— Иероним Петрович, я слышал, в округе назначены маневры. Введите в курс дела, — попросил я. — Какой сценарий маневров подготовили ваши операторы?

Уборевич заговорил сразу четко и по делу.

— Район действия — восточнее Минска. Начинаем седьмого ноября в шесть утра. По вводной «синие» наносят удар авиацией и проводят разведку боем на границе. Восьмого числа отрабатываем марш, сближение главных сил сторон и атаку оборонительной полосы. А вот девятого утром планируем наше главное новшество, — в голосе командарма зазвучала сдержанная гордость. — Комбинированный воздушный десант. Сорок седьмая авиационная бригада особого назначения должна будет захватить крупный населенный пункт, аэродромы противника и переправы до подхода пехоты. Будем сбрасывать не только людей, но и доставлять по воздуху танки и артиллерийские орудия. Ну а в ночь на десятое число — ночные боевые действия. Будем учить войска воевать в темноте.

Рыбалко на переднем сиденье понимающе хмыкнул. Все это очень напоминало Киевские маневры в миниатюре.

— Все это впечатляет, особенно десант — я выдержал паузу, посмотрел Уборевичу прямо в глаза. — Только ответьте мне честно, Иероним Петрович, не как командующий проверяющему, а как профессионал профессионалу. Вы сами как считаете: маневры правильно организованы? Наши войска, наши командиры по их результату чему-то научатся?

Уборевич на мгновенье задумался. По его глазам я видел, как борются в нем сомнения. Конечно, он бы начать защищать честь мундира, мог бы отговориться дежурными фразами. Но Уборевич никогда не был «паркетным генералом».

— Недостатков много, Леонид Ильич, — наконец произнес он. — И главный из них кроется в самой сути таких учений. Маневры идут по заранее известной местности. Мои командиры здесь каждый куст знают. Все подходящие районы развертывания, танкоопасные направления, удобные рубежи обороны, дороги, броды через болота — всё это заранее изучено и известно до метра. Сценарий жестко задан сверху штабами.

— Это получится профанация! — перебил я. — А ведь в реальной войне противник не станет атаковать там, где нам удобно. Войскам придется действовать на незнакомой местности, в условиях полной неопределенности!

Уборевич болезненно поморщился.

— Вы правы, Леонид Ильич, только вот в чем дело: наши войска так слабо обучены, что даже такие маневры даются с трудом. Ведь вы подумайте: даже здесь, на своей земле, у войск почти нет хороших, актуальных карт местности.

Пораженный, я откинулся на спинку сиденья.

— Нет карт? На направлении вероятного главного удара в будущей войне? Иероним Петрович, вы же понимаете, что это катастрофа!

— Понимаю. Топографы работают медленно, не успевают за изменениями рельефа и дорожной сети.

— Значит, будем ускорять, — жестко сказал я. Мозг уже лихорадочно искал выход из топографического тупика. — Давайте использовать разведывательную авиацию! Проведите сплошную аэрофотосъемку района грядущих действий. Не надо ждать, пока картографы нарисуют всё по стандартам — прямо по этим свежим снимкам сделайте оперативные рабочие карты-планшеты и раздайте комсоставу. Это можно сделать за пару дней. Заодно и потренируем наших летчиков!

Уборевич удивленно, но с нескрываемым одобрением кивнул. Идея, при всей ее экстравагантности, решала проблему «здесь и сейчас».

Вскоре мы оказались в монументальном здании штаба округа, прошли в зал совещаний. Здесь уже все было готово к нашему приезду: на огромном столе, составленном из нескольких массивных дубовых тумб, была расстелена подробнейшая оперативная карта Белорусского военного округа.

Изучив состав войск округа, я не мог скрыть изумления.

— Иероним Петрович! У вас здесь пятнадцать стрелковых дивизий, пять кавалерийских, полно танковых бригад. Но почему-то нет ни одного механизированного корпуса. Даже в Киевском округе, при всей его показушности, есть сорок пятый мехкорпус. А у вас, на острие главного удара потенциального противника — ни одного. Почему?

Уборевич пожал плечами. Пенсне блеснуло отсветом от окна.

— Все не так просто. В Генеральном штабе зреет убеждение, что механизированные корпуса в их нынешнем виде — это колосс на глиняных ногах. Да, танков там много, но при этом катастрофически не хватает своей артиллерии, почти нет моторизованной пехоты и крайне слабая противовоздушная оборона. Оторвавшись от тылов, такой «голый» танковый клин быстро выдохнется, потеряет связь и станет легкой мишенью. Так что, мы в округе придерживаемся иной доктрины. От мехкорпусов надо отказываться. Будущее — за Ударными армиями. Это будут мощнейшие, сбалансированные объединения, где стрелковые корпуса органично слиты с танковыми бригадами поддержки, усилены тяжелой артиллерией резерва Главного командования и прикрыты авиацией. Танки должны прорывать оборону вместе с пехотой, а не убегать от нее за горизонт.

Я слушал Иеронима Петровича, на ходу соображая, что эта позиция имеет свою логику. Под словами «ударная армия» понималось крупное соединение, наполненное танковыми бригадами и артполками, то есть — со сбалансированным составом. В чем–то такая штука устойчивее и привлекательнее армады танковых корпусов. Ее можно создать на любом участке фронта, из любой общевойсковой армии или даже корпуса, подогнав туда части усиления — танковые и артиллерийские части, авиацию. А стрелковые дивизии общевойсковой армии дадут столь необходимое пехотное наполнение.

Только вот мое послезнание говорило, что ничего из этой идеи не выйдет. Дело в том, что даже вполне сформированные танковые и механизированные дивизии постоянного состава страдали от нескоординированности. А что говорить про крупные части, собранные по случаю, с бору по сосенке? Ударная армия будет еще менее управляемой, чем мехкорпус — в нем хотя бы все служат вместе несколько лет, и хоть немного налаживают горизонтальные связи. А ударная армия в условиях нашего слабого обучения обречена на полную несогласованность.

Припомнилось мне и то, что после опыта Испании мехкорпуса действительно расформируют, раздергав танки по бригадам поддержки пехоты. Но затем, весной сорокового, насмотревшись на то, как немецкие танковые группы Клейста и Гудериана за месяц раскатают в блин Францию, наше руководство в панике кинется восстанавливать мехкорпуса. Их начнут лепить в страшной спешке, не успевая ни обучить экипажи, ни обеспечить их связью и тягачами. И эти огромные, неуправляемые, слепые танковые массы сгорят в приграничных сражениях сорок первого года.

Надо изменить это прямо сейчас!

— Идея Ударной армии звучит грандиозно, Иероним Петрович, — дипломатично начал я, — но совершенно нереалистична.

Уборевич нахмурился:

— Поясните?

— Эта концепция сработает только в одном случае: если у вас есть идеальная, секундная связь и безупречная выучка всех родов войск. Но давайте смотреть правде в глаза! У нас пехота, артиллеристы и танкисты не умеют нормально взаимодействовать даже на уровне батальона и полка. Они не понимают маневров друг друга. Какая, к черту, Ударная армия? В условиях реального хаоса боя, без связи, эта армия превратится в неуправляемую толпу! Получится будет лебедь, рак и щука на лазоревом поле: танки уедут вперед и попадут в засаду, пехота заляжет под пулеметами, а артиллерия просто отстанет.

Рыбалко, до этого молча слушавший наш спор, веско вставил свое слово:

— Леонид Ильич прав, товарищ командарм. Какая Ударная армия, если у нас даже на Т-26 почти нет раций? Командир взвода командует флажками из люка. Чуть дым, пыль или огонь противника — и танки глохнут, теряют управление. Как они в такой слепоте будут координировать маневр со стрелковой дивизией, которая наступает в трех километрах правее?

Командующий БелВО сжал челюсти. Ему было неприятно это слышать, но и отмахнуться от аргументации он не мог.

— Вы критикуете, Леонид Ильич. А что предлагаете? — сухо спросил он.

— Предлагаю перестать теоретизировать и заняться практикой. Вот у вас назначены маневры. Давайте сделаем их лакмусовой бумагой, попробуем наладить взаимодействие хотя бы двух частей в условиях, приближенных к боевым. Возьмем вот эту самую Десятую мехбригаду и какую-нибудь стрелковую часть. Снимем их с насиженных мест, перебросим в незнакомый район и бросим в учебный бой. Заставим взаимодействовать «с листа», без подготовленных маршрутов и заранее размеченных рубежей.

Уборевич посмотрел на меня с нескрываемым недоумением.

— Перебросить? Сейчас? Товарищ Брежнев, вы понимаете, что это означает? Полный срыв учений, нарушение утвержденных планов обучения и графиков снабжения. Москва ждет отчетов о ходе плановых маневров!

— Я сам приехал из Москвы, Иероним Петрович, — стальным тоном ответил я. — И я беру ответственность за слом сценария на себя. Нам нужна не красивая картинка для газет, а понимание того, на что реально способна армия.

Командарм тяжело вздохнул, бросив последний взгляд на карту, и коротко кивнул:

— Хорошо. Давайте импровизировать. Куда будем перебрасывать войска?

Я подошел к столу, чувствуя на себе настороженные и выжидающие взгляды штабных офицеров, и перечеркнул аккуратно размеченный операторами район восточнее Минска — место проведения старого, «тепличного» сценария маневров. Ест места поинтересней!

Острие карандаша опустилось на двести километров южнее — в район Слуцк — Солигорск.

— Новая вводная, товарищи, — спокойно произнес я. — Маневры переносятся сюда.

Для уборевича это место ни о чем не говорило. Но я-то знал, что именно здесь, южнее Минска, знойным летом сорок первого года покатятся на восток стальные клинья танковой группы Гудериана, чтобы намертво замкнуть гигантское кольцо окружения вокруг всего Западного фронта. Так что это было место будущих тяжелейших оборонительных и маневренных боев. К тому же, командиры той же Десятой мехбригады эту местность совершенно не знали — а значит, никакой домашней заготовки не получится. Придется воевать с чистого листа, в условиях полной неопределенности.

Уборевич насупился, разглядывая новую отметку на карте. В зале повис гул удивленных и испуганных голосов.

— Леонид Ильич, вы представляете, какие трудности унас возникают⁈ — подал голос начальник оперативного отдела. — С железнодорожным транспортом большие сложности, придется вести танки своим ходом. Перебросить такие массы войск на двести километров из мест постоянной дислокации по осенней грязи без подготовки? Да половина выйдет из строя! Графики снабжения, подвоз горючего, эшелоны, фураж для кавалерии — всё летит к черту!

Нельзя было не согласиться с мнением штабиста. Да, все так и будет.

— Отлично. Пусть летит, и именно к черту. Привыкайте к маневрам, максимально приближенным к боевым! В реальном бою никто вам графиков снабжения согласовывать не будет и времени на раскачку не даст. Вот мы и проверим штабную культуру округа в условиях жесткого тылового шока.

Когда первый шеек и возмущение прошли, мы начали выяснять, какие части будут задействованы в учениях. Решили, что за «синих», которые будут наступать с запада с целью нанести удар по Минску с юго-западного направления, пойдут 4-я кавалерийская дивизия, 11-я кавдивизия, 1-я тяжелая механизированная бригада с ее Т-28, а также 2-я стрелковая дивизия. «Красные» должны будут этому наступлению жестко противодействовать. В их распоряжение мы отдавали 10-ю мехбригаду, 7-ю и 29-ю кавдивизии и 5-ю стрелковую дивизию.

Далее встал вопрос, кто этим всем будет командовать. По логике, «красных» должен был возглавить Уборевич. Но у меня была другая идея.

— Масштаб для уровня военного округа маловат, всего несколько дивизий и бригад! Даже целого корпуса не набирается.

Для командующего округом эти масштабы мелковаты. Ваша роль в этой игре должна быть иной — вы будете Верховным арбитром. А эти маневры мы используем как жесткое сито для поиска талантов среди командиров младшего и среднего звена. Доверим руководство группировками комдивам и комбригам.

Уборевич удивленно приподнял брови. Для устоявшейся армейской системы, где каждый шаг контролировался высшим начальством, доверить управление разнородными армейскими группами обычным комдивам было неслыханной, почти крамольной дерзостью.

Пока штабные испуганно обсуждали новую вводную, я взял со стола отпечатанный список командиров частей округа и начал бегло просматривать фамилии. Искал тех, на кого можно будет опереться в будущем. И вдруг мой взгляд споткнулся о две строчки. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось чаще.

В списке, кроме всего прочего, значилось: 4-й кавалерийской дивизией в Слуцке командовал комбриг Георгий Константинович Жуков. А 37-й стрелковой дивизией — комдив Иван Степанович Конев.

Вот это да! Два будущих величайших маршала, которые в моей реальности будут яростно соперничать за право первыми ворваться в поверженный Берлин в сорок пятом, оказывается, служили в одном округе! Это был просто фантастический, невероятный подарок судьбы. Шанс столкнуть их лбами в честном тактическом поединке прямо сейчас, в тридцать пятом году, когда они еще не обросли чинами и бронзой славы — да это просто праздник какой-то! В случае успеха маневров, один, а то и оба они могли бы произвести впечатление на вышестоящее руководство. А уж как они будут стараться, понимая, что от результатов маневров зависит их карьерный взлет!

Я был так возбужден, что, не отдавай себе отчета в некорректности собственного поведения, повернулся к командующему округом, и, не скрывая торжества в голосе, произнес: — Есть отличное решение: командование наступающими «синими» возложим на комбрига Жукова. Оборону «красных» возглавит комдив Конев.

Уборевич на мгновение лишился дара речи, переведя взгляд со списка на меня:

— Жуков и Конев? Леонид Ильич, один из них — кавалерист, другой — пехотинец. Оба совсем недавно получили назначения на свои части. Ни тот ни другой не учились в Академии Генштаба. Во время учений у них под рукой окажутся чужие механизированные бригады и тяжелые танки! Справятся ли? Они не готовы к такому серьезному испытанию! И что делать с остальными командирами дивизий? Они ведь старше по званию или опыту, начнется путаница, обиды…

— Никаких обид, — отрезал я. — Остальные комдивы и комбриги составят при Жукове и Коневе коллективные штабы. Пусть спорят, разрабатывают планы, подкидывают идеи, подают отдельные мнения, если не согласны с решениями командующих. Это заставит их работать вместе. А их собственными дивизиями и бригадами в поле на время маневров пусть командуют их заместители. Заодно проверим качество вторых лиц в округе. Если командира убьет в первом же бою, его зам должен принять командование без заминки, а не ждать приказов из Минска.

Уборевич долго молчал, всматриваясь в карту, словно пытался разглядеть на ней характеры предложенных мной людей. Он был слишком умным и глубоким практиком, чтобы не оценить жестокую пользу этого эксперимента.

— Сурово вы задумали, Леонид Ильич, — наконец тихо произнес командарм, и на его губах появилась жесткая, азартная улыбка. — Штаб округа превратится в сумасшедший дом, но… даже интересно посмотреть, что из этого выйдет. Добро. Будь по-вашему.

Он повернулся к застывшему у аппарата начальнику связи: — Телеграфируйте Жукову и Коневу. Срочно вызвать в штаб округа для получения особых предписаний.

Через два дня начались маневры. Войска были подняты по тревоге, и спешно брошены в район предстоящего театра военных действий. Мы с Рыбалко решили понаблюдать за переброской 5-й стрелковой дивизии. Так сказать, увидеть воочию то, что произойдет через 6 лет.

Погрузка этой части, брошенной на усиление группировки Конева, как и ожидалось, проходила в атмосфере первозданного хаоса. Неожиданная смена района маневров выбила всех из колеи, и теперь на погрузочных аппарелях творилось нечто невообразимое.

Поутру мы с Рыбалко на машине командующего округом прибыли на платформы Минского вокзала. Картина, открывшаяся моим глазам, была классической иллюстрацией расслабленности мирного времени. На первые платформы головного эшелона суетливые интенданты загоняли штабные повозки, полевые кухни и грузовики с каким-то имуществом. Пехота топталась вокруг, ожидая своей очереди, а артиллеристы со своими трехдюймовками угрюмо курили вдали.

Пришлось вызвать к себе комполка. За его плечом, тяжело дыша, замер взмыленный начальник эшелона — железнодорожник лишь безропотно выполнял чужую волю, спрашивать с него было нечего. Весь спрос был с командира.

Я резко указал на тушу погруженной походной кухни:

— Что вы творите, товарищ полковник? Вы на пикник собираетесь или на войну?

Командир полка вытянулся, попытался оправдаться:

— Грузим тылы и штаб, согласно расписанию…

— Расписание отменяется! — оборвал я его. — В первый эшелон немедленно ставить разведывательные подразделения и артиллерию! Стволы с платформ не снимать, расчеты держать при орудиях. Если ваш поезд на подходе к станции выгрузки попадет в засаду или под авианалет, разведка должна мгновенно пойти в поиск прямо с подножек, а пушки — ударить по врагу прямо с платформ! Вот как действуют в предвидении встречного боя! А вы что придумали? У вас повара с поварешками отбиваться будут? Перегрузить немедленно!

Полковник побледнел.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, кухня грузится чтобы в районе развертывания у нас было подготовлено питание рядового и комсостава…

— Я понимаю. Но ситуация чрезвычайная. Вас подняли по тревоге не просто так! Выдайте НЗ, и сделайте, как я вам сказал. Можете идти!

Досадливо поморщившись, комполка пошел исполнять указание.

— И еще, передайте радистам: в пути следования — строжайшее радиомолчание, — крикнул я ему вслед. — Никаких докладов открытым текстом! Жуков вас слушать будет!

Убедившись, что погрузка получила правильное направление, мы с Павлом Семеновичем вернулись в нашу «эмку» и выдвинулись на юг, в сторону Слуцка. По дороге мы наблюдали как, увязая в ноябрьской грязи, шла «на своих гусеницах» главная ударная сила «красных» — 10-я отдельная механизированная бригада полковника Николая Андрушкевича.

Зрелище было впечатляющим и удручающим одновременно. По грунтовым дорогам тянулась огромная стальная змея: около трехсот единиц бронетехники. Рычали моторы легких двухбашенных и однобашенных Т-26, лязгали гусеницами танкетки. Но стоило присмотреться, как наружу вылезали все системные болячки, о которых я говорил Уборевичу. Танков было много, но бригаде катастрофически не хватало грузовиков — пехота просто не поспевала за броней. Не было тяжелой артиллерии. И самое страшное — колонна шла совершенно без зенитного прикрытия.

Настоящая война началась для танкистов на первом же десятке километров. Жесткий маршевый темп стал безжалостным экзаменатором для матчасти. То тут, то там на обочинах стояли закипевшие, сломавшиеся танкетки Т-27. Их экипажи, чумазые от копоти и масла, яростно ковырялись в двигателях. Плавающие Т-37А тоже капризничали, выбивая механиков-водителей из сил.

Рыбалко, глядя на эту жесткую «усушку» техники, мрачно кивнул: — Вот вам и маршевая подготовка. К Слуцку в лучшем случае две трети танков дойдет. Т-27 вообще никуда не годятся, игрушки, а не машины. И это по нам еще никто не стрелял.

Словно в подтверждение его слов, в небе послышался нарастающий гул моторов. Из-за леса, прямо на идущую открыто колонну, вывалилась эскадрилья бипланов с белыми крестами на крыльях — условными знаками «синих». Авиаразведка у Жукова сработала успешно, и самолеты с ревом прошлись над дорогой на бреющем полете, условно сбрасывая бомбы и поливая колонну пулеметным огнем.

Танкисты сначала только косились на них и ругались, затем, получив втык от командиров, бросились врассыпную, выполняя условное рассредоточение. Посредники начали отмахивать красными флажками, фиксируя тяжелые потери.

Я повернулся к Рыбалко:

— Твой выход, Павел Семенович. Иди, найди головного комбата и «убей» его. Посмотрим, как его заместитель подхватит управление под бомбами.

Рыбалко довольно усмехнулся, натянул фуражку и широким шагом направился в самую гущу суеты, где командир танкового батальона пытался навести порядок. Я видел, как Павел Семенович подошел к нему, коротко рубанул рукой воздух и указал комбату на обочину. Заместитель комбата, молодой старший лейтенант, сначала растерялся, но уже через несколько секунд срывающимся голосом начал раздавать команды, пытаясь увести уцелевшие танки с дороги под прикрытие деревьев.

Во время короткого привала я вызвал к нашей машине командира бригады, полковника Андрушкевича. Он подошел, вытирая платком покрытое густой пылью лицо.

— Товарищ полковник, вы идете как слепое стадо, — не стесняясь в выражениях, начал я. — Авиация «синих» вас уже раскатала. А если бы комбриг Жуков, который славится своей жесткостью, выслал вам навстречу засаду с противотанковыми орудиями? Вы бы прямо походной колонной въехали в огневой мешок! Где ваша разведка?

Андрушкевич нахмурился:

— Разведывательный батальон идет в голове колонны, товарищ проверяющий. В трех километрах.

— Три километра для механизированной части — это дистанция пистолетного выстрела! Вы узнаете о засаде, когда первые танки уже загорятся. — Ваш передовой разведотряд должен идти в двадцати километрах впереди! Чтобы у вас было время на развертывание в боевые порядки, пока они ввязываются в бой. Немедленно выслать дозоры вперед!

Комбриг, не став спорить, побежал к радийному танку. И вскоре несколько Т-37А выползли из колонны и на максимальной скорости умчались вперед.

Разведка ушла, нам оставалось только ждать ее результатов.

Настал второй день учений. Ноябрьское хмурое небо низко висело над раскинувшимся полем под Слуцком, изливаясь нескончаемым мелким дождем. Десятая механизированная бригада разворачивалась в боевой порядок тяжело, вслепую, посреди сплошного месива размокшей белорусской земли. Над колоннами стоял густой туман, намертво смешавшийся с сизым выхлопом сотен двигателей и тяжелым запахом перегретого масла.

Я наблюдал эту картину, стоя на подножке открытого штабного фаэтона ГАЗ-А. Мимо, с трудом проворачивая забитые жирной грязью катки, проплывали линейные Т-26, их угловатые бронированные корпуса тускло блестели от влаги. Чуть в стороне, безнадежно буксуя в глубоких колеях и заливая корму жидкой жижей, пытались держать строй легкие пулеметные танкетки Т-27. На противоположном конце этого скрытого непогодой поля, на правом берегу реки Случь, приближался условный противник — высланная вперед разведка обнаружила передовые части 1-й танковой бригады «синих». Судя по всему, их тяжелые трехбашенные монстры Т-28 тоже увязали по самые надгусеничные полки.

К машине, поднимая фонтаны грязной воды, подкатил трехколесный мотоцикл дозора. Замерзший, покрытый слоем жидкой глины лейтенант-разведчик доложил: «синие» двигались в походных колоннах, сильно растянувшись вдоль шоссе. Самое удивительное — похоже, они совершенно не знали, где именно сейчас разворачиваются «красные».

Плотная пелена тумана лишь усугубляла глубокий системный изъян нашей военной структуры. У наших бригад и дивизий образца тридцать пятого года напрочь отсутствовала собственная тактическая авиация. Низшей организационной единицей оставался корпусной авиаотряд — КОРАО, подчинявшийся исключительно управлению стрелкового корпуса, но никак не отдельной бригаде. Если полковнику позарез нужна была воздушная разведка, чтобы пробить этот сырой морок, он не мог отдать прямой приказ пилотам. Ему приходилось слать официальную заявку наверх, в штаб корпуса, откуда самолеты нарезались по инстанциям с катастрофической потерей времени. Ну а поскольку штаб корпуса в маневрах не участвовал, разведывательной авиации у нас, можно сказать, не было.

Размышления прервал тяжелый хлюпающий топот. К фаэтону, едва переводя дух, подбежал начальник штаба бригады.

— Товарищ полковник… Экстренное от кавдозора. Передовые подвижные отряды «синих» заняли переправы.

Командир бригады дернулся, пряча от дождя дымящуюся папиросу:

— Кто? Танки смяли заслоны?

— Не танки, товарищ полковник. Конница. Похоже, Жуков послал вперед свои подвижные конные отряды. Они обошли наши дозоры в тумане и с ходу заняли переправы через Случь. Рубеж реки можно считать полностью потерянным для организации обороны!

Что же, этого следовало ожидать. Кавалерист Жуков послал вперед отряды кавалерии для того чтобы захватить выгодные тактические рубежи. Если бы части 5-й стрелковой дивизии выслали вперед артиллерию, она могла бы здорово проредить эти отряды. А теперь мы имели тактически безупречный разгром нашей группировки еще до первого выстрела. Инициатива была утеряна полностью, все планы занять оборону по берегу реки Случь летели в корзину.

Полковник Андрушкевич растерянно смотрел на карту, где синие карандашные стрелки жуковской конницы намертво перечеркивали жирный изгиб водной преграды.

— Ну что, товарищ полковник? — негромко спросил я, глядя в растерянные глаза командира. — Рубеж реки потерян. Противник перехватил инициативу и запер мосты. Что делать намерены?

Андрушкевич долго молчал, угрюмо разглядывая синие стрелки на размокшей штабной карте. Его палец, испачканный в табачной крошке, уперся в жирную черту, обозначавшую мосты у Слуцка. Командир бригады явно пребывал в замешательстве и не знал, как реагировать на дерзкий маневр кавалерии «синих». В его голове, воспитанной на прямолинейных догмах прошлых лет, возник лишь один, самый очевидный, вполне уставной, и именно поэтому — глубоко ошибочный вариант.

— Будем разворачивать батальоны прямо с марша и атаковать в лоб, — хмуро процедил полковник, натягивая перчатку на озябшую руку. — Опрокинем эти летучие отряды, собьем конницу с переправ, пока они не успели закрепиться на нашем берегу.

Идея была, прямо скажем, так себе. Определенно, «синие» только этого и ждали. Как только легкие Т-26 втянутся на предмостную узкую полосу, их условно сожгут первыми же залпами скрытой в кустах противотанковой артиллерии. Бригада просто застрянет в этой жиже, превратившись в идеальную мишень.

— Есть другое решение, товарищ полковник, — веско произнес я наклоняясь над капотом фаэтона. — Лобовая атака — это именно то, к чему «синие» сейчас готовы. Нам нужно сыграть не по уставу.

Поясняя свою мысль, я повел пальцем по синей жилке реки на север, прочь от города.

— Предлагаю увести бригаду вправо, вдоль левого берега, в обход Слуцка. Севернее города, в районе лесных перелесков, Случь делает петлю. Там должен быть слепой брод. Мы скрытно перейдем реку на левый берег, выйдем к шоссе и устроим жесткую засаду на растянутые тыловые колонны их главной танковой бригады. А когда их штабы запаникуют, мы развернемся и ударим по кавалеристам у мостов с тыла, откуда они нас вообще не ждут.

Полковник Андрушкевич задумался. В глазах комбрига отразилась мучительная борьба: на одной чаше весов лежали привычные, безопасные для карьеры схемы, на другой — безумный, но тактически безупречный план этого странного человека, суливший либо сокрушительный триумф, либо позорный трибунал за самовольный срыв графиков наступления. Полковник заколебался, шумно выдохнул сырой воздух и наконец решился:

— Черт с вами. Маневр незаурядный, рискнем. Начштаба! Головной батальон — налево в обход! Соблюдать полное радиомолчание.

И 10-я бригада тяжело, со скрипом, надрывным ревом моторов и матюгами развернулась, уходя в серую пелену ноябрьского дождя.

Форсирование Случи оказалось крайне непростым делом. Никаких точных инженерных карт бродов для танков в этом глухом районе севернее Слуцка, разумеется, не существовало. К тому же, туман висел над серой водой липким саваном, скрывая противоположный берег.

Несколько разведчиков, весело перешучиваясь, полезли в ледяную, свинцовую воду. Они медленно двигались по дну, прощупывая русло длинными деревянными шестами в поисках каменистой или песчаной гряды. Наконец, почти на середине реки, один из бойцов крикнул — под ногами обнаружился твердый наносной перешеек, способный выдержать тяжесть машин.

Немедленно начали переправу. Первыми в темную воду, пуская из выхлопных труб бурлящие фонтаны газов, поползли линейные Т-26. Вода доходила им почти до надгусеничных полок, заливала смотровые щели, но траки упрямо цеплялись за нащупанный камень, и танки один за другим выползали на противоположный топкий берег, тяжело отдуваясь бензиновым перегаром.

Настоящая проблема наступила, когда очередь дошла до крошечных пулеметных танкеток Т-27. Пускать их своим ходом через эту круговерть было чистым безумием — из-за низкого клиренса ледяная вода мгновенно залила бы агрегаты через воздухозаборники, моторы заглохли бы прямо посреди течения.

— Глуши моторы! Люки на защелки! — перекрывая рев реки, скомандовал он бронированным экипажам.

Решение нашлось быстро, прямо на месте. Уже переправившиеся на тот берег Т-26 развернулись кормой к воде и подали назад длинные стальные буксирные тросы. Маленькие танкетки наглухо задраили, прицепили к тяжелым танкам и буквально поволокли через Случь на буксире, как глухие железные консервные банки. Вода с головой накрывала Т-27, они ныряли в серую пену, но тугие стальные канаты упрямо вытягивали их на сушу. На правом берегу экипажи открывали люки, запускали залитые водой двигатели.

Спустя три часа изнурительной работы промокшая, покрытая речным илом и грязью Десятая бригада в полном составе закрепилась на левом берегу Случи. Вопреки всему тактическая задача-минимум была выполнена. Полковник Андрушкевич, стоя у раскисшего кустарника, вытер рукавом шинели капли дождя и пота с лица. Он посмотрел на него с невольным, глубоким удивлением — этот безумный, не предусмотренный ни какими уставами план только что сработал. Бригада скрылась в лесных перелесках и начала разворачиваться вдоль шоссе, готовя засаду.

Десятая бригада замерла на самой опушке. Сырой ноябрьский лес надежно укрывал машины под своей протекающей крышей из голых, почерневших от сырости ветвей. Танки заглушили моторы; остывающий металл брони Т-26 тихо, сиротливо пощелкивал под каплями непрекращающегося дождя. Танкетки Т-27 забились под лапник, как серые железные крысы, полностью растворившись во влажном тумане. Все замерли в ожидании.

Вскоре со стороны Слуцкого шоссе донесся глухой, натужный рокот десятков тяжелых двигателей. Из плотного серого морока на дорогу начала выползать бесконечная, жирная кишка тылового снабжения 1-й тяжелой мехбригады «синих». Они шли довольно беспечно, растянувшись на километры, буксуя на размокших обочинах и не особенно заботясь о боевом охранении — видимо, считали, что раз переправы заняты, то и беспокоиться не о чем. Гуськом тащились трехтонки ЗИС-5 с боеприпасами, автоцистерны на базе ГАЗ-АА, неуклюжие коробки штабных автобусов и угловатые трехосные броневики БА-6. Из-за отсутствия тактической авиации синие не подозревали, что в их глубокий тыл уже проник противник.

У комбрига азартно блеснули глаза. Полковник Андрушкевич хищно подался вперед, стискивая ладонями холодный, покрытый каплями поручень «газика».

— Вот они, голубчики… Накрыть их боевой линией! — жарко зашептал он, резко оборачиваясь ко мне и начальнику штаба. — Перережем шоссе третьим батальоном, развернем полки во встречный бой и заблокируем их до самой реки!

Я посмотрел на колонну. Сквозь туман было видно, как по шоссе вперемешку с грузовиками обеспечения шли боевые машины «синих». Тяжелые трехбашенные Т-28 растянулись на марше, уверенные в своей безнаказанности и отсутствии у нас авиаразведки.

— И совершите глупость, товарищ полковник, — оборвал я разгоряченного комбрига. — Для вас ввязаться здесь в позиционную драку — верная смерть.

Андрушкевич удивленно уставился на меня.

— В открытом встречном бою против средних танков наши легкие Т-26 долго не протянут. Тут нужен дерзкий налет! Давайте мы сделаем так: быстро вылетаем из леса единым бронированным кулаком, бьем в упор прямо по уязвимым бортам их танков прямой наводкой, пока они в походных колоннах и не успеют развернуть башни! Т-28 длинные, они нескоро развернутся. Пока у противника замешательство — фиксируем разгром у посредников и немедленно уходим обратно в чащу. Принцип «ударил — отскочил». Не давайте им времени опомниться.

Полковник на секунду задумался, матерно выругался сквозь зубы и ивнул начальнику штаба.

В сторону танковых командиров взмахнули сигнальные флажки. Лес мгновенно взорвался яростным ревом. Сорок легких танков Т-26 разом сорвались с мест, вываливаясь из-за мокрых стволов деревьев на раскисшее поле перед шоссе. Они шли плотным стальным утюгом, сминая кустарник. — Огонь! — рявкнули в шлемофонах командиров орудий.

Слаженный, оглушительный залп сорокапяток разорвал сырую тишину. Тяжелые хлопки холостых выстрелов больно ударили по ушам, а сизый пороховой дым мгновенно смешался с дождевым туманом. Били в упор, условно — по длинным бортам и гусеницам маршевой колонны Т-28. Вслед за линейными танками из кустов веером высыпали юркие Т-27. Маленькие танкетки с ходу залили шоссе сухим, яростным треском пулеметных очередей, обозначая сплошную зону уничтожения для пехоты и автомобилей.

На шоссе начался сущий ад. Водители и механики синих в панике били по тормозам, тяжелые машины заносило на скользкой глине, танки сталкивались между собой и беспомощно сползали в глубокий кювет. Из башен выскакивали ошарашенные танкисты, озираясь под условным «свинцовым ливнем». Между машинами уже метались судейские посредники с белыми повязками поверх промокающих шинелей, задорно свистели, размахивали красными флажками и на ходу выводили из строя целые танковые роты синих. Грозные боевые порядки — все они на бумаге арбитров превращались в дымящийся, уничтоженный лом.

— Назад! Отступаем! — скомандовал я комбригу, видя, что посредники зафиксировали успех нашей вылазки. Пока «синие» в суматохе пытались организовать хоть какое-то подобие обороны и развернуть уцелевшие башни, наша 10-я бригада, неслаженно дав обратный ход, начала пятиться. Танки, выбрасывая клубы сизого выхлопа, плавно втянулись обратно под защиту мокрых сосен.

Спустя пару минут грохот стих. Ноябрьский туман послушно сомкнулся за их кормой, надежно пряча нас в своей сырой глубине. Колонна противника, будь это настоящая атака, надолго была бы парализована.

Кажется, примерно так действовал под Мценском Катуков.

Итак, первая задача — парализовать снабжение и растащить маршевые колонны танковой бригады «синих», была блестяще выполнена. Но расслабляться не следовало: перед нами во весь рост встала вторая, куда более тактическая задача: требовалось во что бы то ни стало ликвидировать плацдарм «синих», выбить их подвижные отряды с захваченных мостов и буквально сбросить противника в реку Случь. Без этого вся идея маневренной обороны теряла смысл.

Мы снова склонились над разложенной прямо на капоте штабного фаэтона картой. Андрушкевич, раззадоренный успехом лесной засады, теперь горел нетерпением, но его тактическая мысль все еще двигалась по привычным, рельсовым шаблонам мирного времени. — Ну что, Леонид Ильич, тылы мы им знатно распотрошили! — жарко зашептал комбриг, ломая пальцами очередную папиросу. — Надо ковать железо, пока горячо. Разворачиваем батальоны на юг и бьем вдоль левого берега прямо по кавалерийским заслонам у переправ. Сметем конницу к чертовой матери, пока к ним танки Фавицкого не подтянулись!

Внимательно всмотревшись в символы, которыми штабные обозначали расположение «синих», и покачал головой.

— Сейчас идти нельзя, Николай Николаевич. Сейчас условный противник ждет от нас удара с севера, со стороны Минска или с востока, и нацелил туда все свои пулеметы и противотанковые пушки. Нам нужно перехитрить его. Предлагаю дождаться ночи и атаковать внезапно с запада. Они совершенно не ожидают такого удара! Когда наши танки попрут со стороны их собственного тыла, в первые минуты нас примут за свои бронечасти. А мы воспользуемся замешательством, сомнем их оборону с тыла и сбросим в воду. Противотанковая артиллерия за мостом, они не сумеют нам противодействовать.

— С запада… — задумчиво протянул полковник. — Дерзко. Нагло, черт меня дери! Они и впрямь все стволы развернули на восток. Начштаба, ко мне! Приготовиться к ночной атаке, передать комбатам маршрут обхода. Двигаться в полной темноте, ни одного огонька, радиостанции — на прием!

Ноябрьская ночь опустилась на окрестности Слуцка глухой, непроницаемой стеной. Дождь к полуночи наконец утих, зато вновь опустился плотный туман. В темноте угадывались лишь смутные, угловатые силуэты замерших машин. Механики-водители сидели на своих местах впотьмах, не смея зажечь даже приборные панели; радиостанции держали строгое молчание. Экипажи без лишнего шума заводили остывшие машины, готовясь к ночному броску.

Полковник и начштаба сложившейся ситуацией были крайне обеспокоены.

— Всем хороша ваша задумка, Леонид Ильич, но вот туман… И так ночью идти — дело непростое, а тут еще и это!

— Идите с включенными фарами, товарищ полковник, — подсказал я.

Андрушкевичу идея не понравилась:

— Демаскируем себя, вся внезапность псу под хвост!

— Увидят не нас. Они увидят слепящую стену, — цинично усмехнулся я. — В таком густом тумане направленный свет сотен фар сработает на ослепление. Мы намертво ослепим их артиллеристов, дезориентируем пулеметные расчеты, а кони от этой иллюминации просто с ума сойдут: взбесятся и разнесут собственные позиции. Идти нужно на максимальной скорости, единым фронтом.

Командир бригады помедлил, тяжело поскреб ладонью заросший подбородок и решительно махнул рукой начальнику штаба:

— По машинам! Передать по цепочке — включать по сигналу. В ночное небо с тихим шипением ушла зеленая сигнальная ракета.

И в ту же секунду глухую ноябрьскую тьму разом вспороли десятки мощных, безжалостных лучей. Фары Т-26 и маленьких танкеток вспыхнули одновременно. В плотной пелене тумана этот яростный свет преломлялся, дробился и разбухал, создавая пугающую иллюзию, будто из лесной чащи прет не одна бригада, а колоссальная, бесконечная стальная армада. Рев двигателей сотряс сырой воздух, бригада походнйо колонной на полной скорости покатилась к переправе.

Это зрелище невольно поразило меня. Конечно, на СВО я видел технику посерьезней, но никогда она не использовалась такой массой. Когда наступают сотни танков, даже легких — это производит впечатление, особенно ночью!

Разумеется, к настоящему мосту мы не пошли — он находился прямо в городе и был для нас недоступен. Посредник сориентировал нас, указав, где находится условная переправа, за которую и должны были состояться самые тяжелые бои.

Фары передовых Т-26 осветили условную переправу. На позициях «синих» у моста началась паника. Лошади кавалерийских сотен, испуганные внезапным грохотом и ослепительным сиянием, шарахались в темноту, давили палатки и сбрасывали седоков. Орудийные расчеты находились на той стороне реки. Конечно, они могли обозначить и стрельбу через реку, развернувшись в сторону атаки, но наводчики физически не могли целиться — пробивающий морок свет резал глаза до слез, превращая все в сплошное, ревущее белое марево. Наши легкие танки с ходу, не сбавляя оборотов, зажали предмостные укрепления с обоих флангов. Сквозь пороховой дым и лучи фар заметались судейские арбитры. Главный посредник учений, отчаянно дуя в свисток и размахивая красными флажками, истошно орал, выводя из строя ошалевшую оборону «синих». Мост был взят в считанные минуты.

Конечно, атака с включенными фарами — та еще авантюра. В условиях реальной войны с технически развитым врагом этот фокус мог бы запросто обернуться для нападавших кровавой баней. Одна-единственная батарея противника, прикрытая окопавшейся пехотой, без труда расстреляла бы Т-26 как мишени в тире, ориентируясь прямо по источникам света.

Фары — это только для маршей в глубоком тылу. В бою нужны другие средства. Конечно, тепловизоров у нас нет, но и без них много чего можно придумать для ночного боя! И я мысленно зафиксировал: армии, как воздух необходимы мощные осветительные и сигнальные ракеты, люминофорные прицельные приспособления для ночной стрельбы и приборы скрытой подсветки шкал. Демаскировать бронетехнику в ночном бою — преступление. Эту мысль обязательно нужно будет отразить в итоговом отчете для Уборевича.

После долгого спора с посредниками о количестве потерянных нами боевых машин бригада двинулась на другой берег, окончательно разбудив сонный городок. Уже поутру мы заняли оборонительные позиции на восточном берегу. Танкисты заночевали — кто внутри, кто под днищами танков.

Наутро стартовал последний день учений. Хмурое ноябрьское утро едва пробивалось сквозь свинцовые, набрякшие влагой тучи. Ноябрьская распутица и траки танков окончательно превратили пологие холмы под Слуцком в сплошные глиняные ловушки, в которых ноги тонули по самую лодыжку, а колеса штабных машин безнадежно буксовали, выбрасывая фонтаны грязной жижи.

Поутру нам поступило сообщение что стрелковая дивизия «красных» наконец разгрузилась, и теперь маршем идет на берег Случи. Вскоре с востока, со стороны ближайшей узловой станции, где наспех разгружались эшелоны, донесся глухой, мерный гул сотен шагов. Это была пехота — передовые полки 5-й стрелковой Витебской дивизии под командованием полковника Дмитрия Николаевича Гусева. Бойцы шли, насквозь промокшие под ледяным непрекращающимся дождем, в потяжелевших от влаги шинелях, но шли ходко, удерживая строевой шаг. Шок, устроенный мною штабу округа внезапным решением перенести маневры под Слуцк, заставил тыловиков и командиров шевелиться с утроенной силой. И теперь 5-я дивизия, шедшая на усиление нашей группировки «красных», успевала как раз к завязке главного узла этой тактической драмы.

Почти одновременно с подходом пехоты к нашему замаскированному командному пункту, хлюпая грязью, прибежал запыхавшийся связной от передового дозора танкистов. Доклад был кратким и тревожным: к реке Случь подошли основные силы «синих» — вся грозная махина 1-й тяжелой механизированной бригады полковника Фавицкого. Перегруппировавшись после ночного позора на мосту, жуковцы жаждали сокрушительного реванша. Из плотного серого тумана на противоположном берегу уже выползали их тяжелые трехбашенные монстры Т-28, разворачиваясь для массированного таранного удара. По данным от посредников, 1-я танковая бригада потеряла 40 процентов танков, но получила подкрепление от кавалерии.

Полковник Андрушкевич заметно обеспокоился. Ночной триумф на переправе добавил ему куражу, но появление тяжелых танков противника вернуло командира 10-й бригады к суровой реальности.

Первый вопрос встал о том, где именно устроить линию обороны. Казалось бы, самое логичное — прямо по берегу реки. Но увы, берега Свислочи были сильно заболочены, что означало невозможность устройства тут окопов.

Я предложил устроить линию обороны на возвышенностях за рекой, и хорошо оборудовать местность: ведь бой со средними танками 1-й бригады, пусть далее ослабленной вчерашним налетом, грозил его бригаде разгромом.

— Срочно батальоны на вершины холмов! — сорвавшимся голосом скомандовал комбриг, оборачиваясь к своему начальнику штаба. — Зарыть машины по самую башню прямо на гребнях! Встретим их огнем сверху, расстреляем на подходах к переправе!

— Отставить вершины, — ледяным тоном вмешался я, намертво перечеркивая приказ комбрига своим стеком прямо по карте. — Танки надо укрыть за обратными скатами. Использовать их исключительно как мобильный резерв. А вот подошедшей пехоте 5-й дивизии немедленно окопаться! Причем копать окопы только на обратных скатах холмов! Спрятать людей и противотанковые средства на противоположных, обращенных к нашему тылу склонах.

В этот момент к нам как раз подошел командир 5-й дивизии, полковник Гусев — плотный, подтянутый, с обветренным лицом и проницательным взглядом. Услышав мои слова, оба командира замерли, в изумлении уставившись на меня.

— Да вы в своем уме, Леонид Ильич⁈ — возмутился полковник Гусев. — Какие окопы, да еще и на обратных склонах⁈ Ладно, танки — но пехота! Бойцы только что совершили тяжелейший марш-бросок под дождем и едва держатся на ногах! Вы хотите, чтобы измотанные люди сейчас, вместо отдыха, горбатились с шанцевым инструментом в этой жиже, да еще и добровольно отдавали противнику господствующие высоты⁈ По всем правилам и уставам оборона строится на вершинах, чтобы иметь максимальный сектор обстрела!

Полковник Андрушкевич хмуро кивнул, поддерживая коллегу:

— Товарищ проверяющий, устав требует занимать гребни высот. Оттуда мои пулеметчики и артиллерийские расчеты смогут накрыть «синих» еще на подходе к реке, зажать их у мостков. Спуститься на обратный скат — значит ослепнуть, сдать холмы без боя!

— На гребнях холмов можно оставить артиллерийских наблюдателей и пулеметные расчеты. Но если вы поставите тем всю пехоту — ее проутюжат сначала авиацией, потом — артиллерией. Поймите вы, наконец, простую вещь: на вершинах «синие» расстреляют нас прямой наводкой еще на подходе. Их Т-28 имеют мощное пушечное вооружение и пулеметные башни, они просто подавят ваши огневые точки числом, пользуясь тем, что вы будете у них как на ладони. А артиллерия перепашет гребни фугасами еще до того, как танки пойдут в атаку.

Говоря все это, я одновременно чертил карандашом схему разреза высоты:

— А на обратном скате мы для них невидимы до последней секунды. Наступая, их Т-28 будут вынуждены карабкаться на гребень, задрав носы к небу. В момент перевала через вершину они полностью потеряют обзор и подставят под наши сорокапятки свои самые уязвимые места — днища и тонкую броню подкрылков. К тому же, их пушки из-за ограниченных углов склонения просто физически не смогут стрелять вниз, по нашим окопам! Мы встретим их кинжальным огнем в упор, с дистанции в сто-полтораста метров, когда их многобашенная схема превратится из преимущества в обузу. Выполнять!

Первым суть уловил Гусев. Его глаза сузились, он коротко взглянул на Андрушкевича, затем на карту и тяжело сглотнул:

— А ведь верно… Главная опасность пехоте грозит от артиллерии. За обратными скатами она слепа. Артиллерийский наблюдатель «синих» с того берега наши окопы не засечет — холм закроет. Танк на гребне тоже бесполезен, пушку вниз на такой угол не опустишь. В этой задумке есть смысл…

— Допустим. Дмитрий Николаевич, твои пехотинцы помогут наши танки укрыть в капонирах?

— Поможем! Одно дело делаем!

Приняв решение, Андрушкевич глухо бросил начкару: — Занимаем передовые позиции на гребнях, для обстрела переправ, а основные — в пятистах метрах от гребней. На обратных скатах. Делаем капониры. Живее!

Через полчаса поле за холмами превратилось в кипящий муравейник. Измотанные красноармейцы, матерясь сквозь зубы, яростно вгрызались в неподатливый грунт. Глина налипала на лопаты пудовыми комьями, ледяной дождь заливал глаза, но приказ есть приказ.

Именно пехота стала нашей главной надеждой. Бойцы копали окопы полного профиля на обратных склонах, тщательно маскируя брустверы жухлым дерном. Артиллеристы дивизии вручную втаскивали свои 45-ти миллиметровые пушки в капониры, устраивая огневые засады. Легкие Т-26 10-й бригады на гребне, заняв позиции так, чтобы на фоне неба видны были только башни. Танкетки Т-27 и плавающие танки замерли чуть позади, в низинах, готовые поддержать огнем пехоту или по первому сигналу рвануть во фланг прорвавшемуся противнику.

Я вместе с Рыбалко и группой разведчиков оборудовал скрытый наблюдательный пункт на самой вершине господствующей высоты, укрывшись в густом кустарнике. Отсюда, с гребня, мы имели прекрасный обзор. Поскольку условный мост был нами условно взорван, Прильнув к холодному окуляру бинокля, я отчетливо видел сквозь редеющий морок, как на том берегу Случи «синие» под условным огнем дивизионной артиллерии спешно наводили понтоны. Тяжелые Т-28 уже начали втягиваться в узкое горлышко переправы.

— Штаб! Давай координаты в сетку артиллерии, — скомандовал Андрушкевич в трубку полевого телефона, сидючи рядом со мной. — Накрыть их прямо на мостках!

Используя прямую связь со штабом маневров, мы вызвали условный сосредоточенный огонь дивизионных батарей. Вдоль берега реки один за другим начали вспыхивать судейские дымовые шашки и громыхать сигнальные пакеты. Посредники фиксировали тяжелые условные потери в авангарде «синих», но лавина бронетехники противника, огибая «уничтоженные» машины, упрямо перла вперед через реку. Жуков гнал свои полки напролом.

«Синие», пользуясь колоссальным численным превосходством, все-таки прорвали береговую линию. Началась фаза подвижной обороны, и вот тут моя схема тактики «невидимого боя» заработала во всю мощь. Передовые отряды Т-26 отступили на основные позиции. Тяжелые Т-28 «синих» с ревом взбирались на холмы, уверенные, что мы по старинке ждем их на вершинах.

И вот наступил кульминационный момент. Многотонная, неуклюжая туша головного Т-28 с ревом выползла на гребень холма, переваливая через него и на секунду задрав нос к свинцовому небу. Танк из бригады Фавицкого открыл свое незащищенное брюхо. И в ту же секунду из низины обратного ската, из окопов 5-й дивизии, в упор грянул слаженный, резкий залп противотанковых орудий и замаскированных Т-26! Посредники тут же вскинули флажки, фиксируя частые, фатальные попадания в незащищенные брюха машин. Стальная армада, шедшая на парадный штурм высот, напоролась на невидимую, зубастую стену.

Увлеченный боем, я не сразу услышал, как кто-то окликает меня.

— Леонид Ильич, это к вам! — одернул меня Рыбалко, указывая на человека в нелепом мотоциклетном шлеме и крагах. Тот протянул мне пакет.

— Товарищ Брежнев, срочное сообщение из Москвы!

Помедлив, я взял запечатанный сургучом пакет с красной диагональной полосой и грозной пометкой «Молния. Вручить лично».

Мотоцикл укатил, а я, сломав сургуч, развернул влажный бланк правительственной телеграммы. Текст был коротким, сухим и бил наотмашь: «Товарищу Брежневу. Немедленно прибыть в Москву, в Наркомат обороны, для дачи пояснений о допущенном самоуправстве и срыве плановых маневров».

Холодный душ. Тот самый момент, когда система, неповоротливая и консервативная, очухалась от первого шока и нанесла ответный удар. Я медленно свернул бланк и сунул его за пазуху шинели. Бой в поле я, может, и выиграл, но главный, аппаратный бой только начинался.

Оставив Андрушкевича и Рыбалко добивать «синих», я прыгнул в «эмку» и помчался в Минск, чтобы успеть на вечерний московский поезд. Всю дорогу, глядя на мелькающие за окном мокрые белорусские сосны, я лихорадочно анализировал ситуацию.

Кто настучал? И, главное, как они успели сделать это так быстро, ведь активная фаза маневров только началась? Ответ напрашивался сам собой: доносы и жалобы полетели по проводам правительственной ВЧ-связи еще вчера днем, в самый разгар логистического шока. Обиженных было два огромных лагеря. Во-первых, тыловики и железнодорожники. Мой внезапный приказ перебросить войска на двести километров южнее полностью разрушил их уютные, согласованные месяцами графики снабжения. Чтобы прикрыть свои задницы от будущих обвинений в некомпетентности, они наверняка начали оборвать телефоны в Москве, жалуясь на самодурство проверяющего из ЦК. Во-вторых, политработники. Люди Яна Гамарника из ПУРККА. Я ведь жестко запретил им лезть под руку командирам, отменил все «политические часы» на марше и заставил комиссаров месить грязь наравне с бойцами. Я горько усмехнулся своим мыслям: хорошо еще, что одиозный Мехлис в этой реальности моими силами переведен на другую работу, иначе масштаб истерики был бы в разы больше! Но и кадры Гамарника — серьезный противник, не привыкший спускать унижения.

Колеса поезда меланхолично постукивали на стыках, унося меня в неизвестность, а в голове лихорадочно крутился один и тот же вопрос: что делать? Логика подсказывала единственный верный выход — мне позарез нужно собрать вокруг себя надежных сторонников, сколотить крепкий кулак для аппаратной драки. Вот только людей у меня в военной среде пока было кот наплакал, я просто физически не успел их добыть за этот короткий срок!

Вся надежда оставалась на тех, с кем я только что месил грязь на полигоне. Иероним Петрович Уборевич железно должен быть за меня. Деваться ему особо некуда, ведь он, по сути, лично санкционировал смену регламента учений и их перенос под Слуцк. Жуков и Конев тоже, по идее, обязаны меня поддержать. Все-таки я выдернул их из рутины, дал уникальный шанс поруководить крупными маневрами, чем прямо, недвусмысленно намекнул, что вижу в них куда более весомые, масштабные фигуры в РККА, чем они есть на сегодняшний день.

Правда, прямо сейчас, в тридцать пятом году, эти будущие маршалы еще совсем невлиятельны на московском Олимпе и не имеют веса во властных кабинетах. Но в моем положении привередничать не приходилось. Это было хоть что-то, какая-никакая опора в предстоящей схватке. А то, что схватка будет, я уже не сомневался.

На следующее утро Москва встретила меня колючим ветром и серым небом. Прямо с вокзала я направился на Знаменку, в монументальное здание Наркомата обороны.

Нарком встретил меня крайне сухо и жестко. Он стоял у длинного стола для совещаний, заложив руки за спину. Перед его рабочим креслом лежала пухлая, перевязанная тесемками картонная папка.

— Проходите, товарищ Брежнев. Присаживайтесь, — голос Ворошилова звучал глухо, без привычных простонародных интонаций.

Он подошел к столу, хлопнул ладонью по пухлой папке и вперил в меня тяжелый взгляд: — Что вы себе позволяете, Леонид Ильич? У меня со вчерашнего дня телефоны красные от звонков из Минска! От начальника военных сообщений, от интендантского управления, от политотдела округа!

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Нарком не дал мне вставить ни слова.

— Вы хоть понимаете, что натворили? — Ворошилов начал перечислять обвинения, красней от гнева — Грубое вмешательство в организацию маневров! Слом утвержденного самим Генеральным штабом сценария учений! Вы отдавали прямые приказы комбригам и комдивам через головы их прямого начальства. Подменяли собой командиров на поле боя. Из-за вашей прихоти на железнодорожном узле Минска возник затор, едва не парализовавший гражданские перевозки!

— Климент Ефремович, — прервал я эти словоизлияния, — это была не прихоть. Я создал условия реальной войны. Я проверял не то, как войска умеют ходить парадным шагом по знакомому полигону, а как они будут действовать, когда завтра на нас нападет реальный противник. И результаты…

— Результаты мы будем обсуждать не здесь, — резко оборвал меня Ворошилов, хотя в его глазах, как мне показалось, на секунду мелькнул интерес старого кавалериста. — Ваша инициатива, товарищ Брежнев, — это, может быть, и хорошо. Но армия — это прежде всего дисциплина и субординация. А то, что вы устроили — это махровая анархия и партизанщина.

Нарком тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы на столе.

— Товарищ Брежнев, с такими сигналами я не могу оставить дело просто так. В ближайшие дни я созываю большое совещание с участием высшего комсостава по итогам первой фазы этих ваших… «маневров». Там будут присутствовать и те, кто писал на вас эти рапорты. Готовьтесь, товарищ Брежнев. Вам придется очень многое объяснить и доказать, что ваш… эксперимент стоил того бардака, который вы развели в округе. Не смею задерживать.

Я вышел с ясным пониманием: впереди тяжёлый бой. Не в поле — в кабинетах. И одних слов там будет мало. Нужны люди, которые видели всё своими глазами. Уборевич, Жуков, Конев. Судя по всему, они тоже должны были вот-вот появиться в Москве.

Выйдя из массивных дверей Наркомата на Знаменке, я понял, что до вечера у меня есть несколько часов глухого, мучительного ожидания. Рыбалко уехал разыскивать комдивов, Уборевич только обустраивался, а мне нужно было где-то укрыться от этого зудящего аппаратного мандража. Ноги сами понесли меня домой.

Дома встретил тихий, родной уют, согретый теплом обжитого очага. После грозовой, удушливой атмосферы в кабинете Ворошилова он показался мне островком из какой-то совсем другой, бесконечно мирной жизни. Едва я переступил порог, как навстречу с радостным визгом выбежала дочка. Я подхватил ее на руки, крепко, до хруста прижал к себе, зарываясь носом в пушистые, пахнущие домашним теплом волосы. Маленькие ладошки доверчиво обняли меня за шею, и эта детская, чистая безмятежность хоть немного разжала железные тиски, сковавшие мне грудь.

Из кухни вышла Лида. Она вытирала ладони полотенцем, собираясь улыбнуться, но стоило ей вглядеться в мое лицо, как улыбка мгновенно сошла с ее губ. В глазах жены плеснулась глубокая, застарелая тревога — верная спутница любого партийного выдвиженца в наше непростое время.

— Лёня… Что случилось? — тихо спросила она, подступая вплотную и касаясь прохладными пальцами моей щеки. — На тебе лица нет, Лёня.

— Всё хорошо, Лидочка, всё нормально, — постарался я улыбнуться как можно мягче, бережно опуская дочурку на пол и отправляя ее играть в комнату. — Обычная рабочая круговерть. Проверка сложная, отчеты, Москва суматошная, сама знаешь. Устал просто с поезда, не выспался.

Лида грустно качнула головой. По ее поджатым губам и потемневшему взгляду я понял: не поверила. Ни на единый грош не поверила. Слишком много мы прошли вместе, слишком хорошо она меня знала, чтобы не суметь отличить обычную дорожную усталость от глухого, затаившегося на дне души напряжения. Но расспрашивать дальше Лида не стала. Она уже знала: если я молчу, значит, так нужно.

Вместо этого она мягко улыбнулась, стараясь отвлечь меня от тяжелых мыслей, и завела разговор о нашей даче в Барвихе.

— Знаешь, Лёня, у нас там дела налаживаются, — тихо заговорила она, прислонившись к моему плечу. — От соседнего санатория к нам наконец-то провели водопровод, так что теперь с поливом никаких проблем. Я на днях все клумбы в порядок привела, рассадила георгины и пионы. А на следующий год надо обязательно посадить плодовые деревья — я уже нашла, где взять хорошие саженцы. Анастас Иванович предлагает со своей дачи алычу и сливы. А товарищ Куйбышев прислал смородину.

Я слушал ее тихий, убаюкивающий голос, рассказывающий о цветах, водопроводе и ягодах, и чувствовал, как внутри, вопреки всему, закипает упрямая злость. Весь этот их тихий, мирный мир, пахнущий домашним теплом и будущим садом, я должен был защитить во что бы то ни стало. Немецкие танки не дойдут до Подмосковья. Они и до Слуцка-то не дойдут. И никакие наркоматовские интриги и доносы тыловиков не заставят меня отступить.

Побыть с семьей удалось совсем недолго. Едва за окнами начали сгущаться ранние ноябрьские сумерки, я поцеловал своих и натянул шинель.

Вечером того же дня мы с Рыбалко стояли перед тяжелыми дубовыми дверями гостиницы «Националь». Здесь, в тишине устланных коврами коридоров, традиционно размещалась высшая военная элита страны. Мне предстояло непростое дело: перетянуть Уборевичаиз лагеря Тухачевского в свой. Первы шаго уже был сделан: раз Уборевич принял мой сценарий учений, значит, он будет защищать и мои решения. Но надо было добавить ему ясные и весомые карьерные перспективы. Повесить перед носом осла морковку, так сказать. И это было очень непросто: ведь Уборевич далеко не было ослом!

Иероним Петрович ждал нас в просторном люксе. Командарм встретил меня спокойно, хотя отголоски моего тяжелого разговора с Ворошиловым уже долетели до этих стен.

— Проходите, Леонид Ильич. Наслышан о вашем визите на Знаменку, — Уборевич указал на кресло у массивного стола. — Интенданты и политработники подняли вой на всю Москву.

— Климент Ефремович обещал устроить судилище с участием высшего комсостава, — я присел, устало вытянув ноги. — Мне понадобятся союзники, Иероним Петрович. Практики, которые видели все своими глазами.

— Не переживайте, — командарм ободряюще кивнул. — Я лично санкционировал слом сценария маневров, и я разделю с вами ответственность перед Наркомом. То, что мы увидели под Слуцком, стоило этого скандала. Но одних нас двоих мало.

— Давайте пригласим командиров, руководивших силами «синих» и «красных» — предложил я. — Павел Семенович, будьте добры, найдите, где остановились комбриг Жуков и комдив Конев, и привезите их сюда! Возьмите мою машину.

— Именно поэтому мой человек сейчас везет сюда еще двоих, — ответил я, поглядывая на часы.

Павел Семенович Рыбалко отравился на площадь Коммуны, в шумную и набитую военными гостиницу ЦДКА. Меньше чем через полчаса в дверь люкса постучали, и в номер вошли те, чьи имена в моем времени были отлиты в бронзе.

С интересом, стараясь не выдавать своего послезнания, я изучал вошедших. Георгий Константинович Жуков шагнул в комнату первым. Коренастый, плотно сбитый, с тяжелым, давящим взглядом исподлобья. В каждом его резком, уверенном движении сквозила чистая кавалерийская мощь и пробивная сила. Иван Степанович Конев вошел следом. Высокий, чуть сутуловатый, с внимательным, цепким прищуром. Бритая наголо голова — так часто делали те, кто рано начал лысеть

Оба военачальника выглядели слегка напряженными. Кулуарный вызов к командарму первого ранга и проверяющему из ЦК явно выбивались из привычной армейской субординации.

Уборевич предложил всем сесть, коротко обрисовал ситуацию с грядущим совещанием у Наркома и перешел к делу.

— Оставим политику, товарищи командиры. Давайте разберем итоги маневров. Ваша засада на шоссе, Леонид Ильич, была отлично организована. Но вот оборона на реке Случь вызывает у меня серьезные теоретические вопросы.

Командарм прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Ваша тактика обратных скатов уберегла пехоту Гусева от прямых попаданий танков и артиллерии противника. Это факт. Но ведь вы, спрятав людей за гребнем, полностью лишили стрелков обзора! По уставу пехота обязана простреливать поле перед собой на пятьсот, а то и на восемьсот метров. А у вас бойцы сидели в яме и не видели цель, пока та не появлялась прямо над их головой. Не кажется ли вам, что эта тактика ослепляет стрелковые части?

Жуков согласно и веско кивнул:

— Пехота, лишенная секторов обстрела, это мишень, а не заслон.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Не каждый день приходится учить воевать будущих маршалов Советского Союза! Тем более, мне предстояло высказать откровенную ересь, разрушающую укоренившийся в РККА культ меткого стрелка-ворошиловца.

— Идеальные условия полигона, Иероним Петрович, сильно отличаются от реальности, — заговорил я, глядя поочередно на каждого из присутствующих. — На стрельбище, по фанерной мишени, солдат, может, и попадет с пятисот метров. Но в реальном бою… Представьте себе грохот разрывов, летящую комьями землю, дым, крики раненых и дикий адреналиновый стресс. В такой мясорубке средний боец с трехлинейкой дальше двухсот-трехсот метров ни в кого прицельно не попадет. Дальние дистанции — это прерогатива артиллерии и станковых пулеметов.

Пока я говорил, мои собеседники реагировали по-разному. Конев хитро щурился, Жуков хмурился и явно подыскивал контраргументы, Уборевич глубоко задумался, будто пытался увидеть поле боя моими глазами.

— Вот вы как себе представляете вражескую атаку? Цепи солдат с примкнутыми штыками? Но так перестали воевать еще в первую мировую. Сейчас либо вперед скрытно идут штурмовые группы, либо пехотинцы прячутся за танками. И в том и в другом случае винтовки бесполезны. В то же время передний край обороны, не скрытый за возвышенностью, очень уязвим для артиллерии врага.

Совсем иная картина предстает, если мы укрываем оборону за гребнем. Теперь опасность артобстрела резко падает, мы можем сохранить полнокровное пехотное наполнение окопов. Да, когда вражеская пехота переваливает через гребень холма или запрыгивает в нашу траншею, начнется жаркий стрелковый боя. И здесь нам нужен не один точный выстрел из винтовки, а натуральная стена свинца. То есть задача в том, чтобы создать колоссальную плотность огня на дистанции в сто метров.

— И чем же вы собираетесь создавать эту плотность? — прищурился Конев.

— Пистолетами-пулеметами, — твердо ответил я. — Вот оружие будущего для пехоты. Короткий ствол, вместительный магазин и автоматический огонь. Вооружить ими всех, кроме снайперов и пулеметчиков. Да, они бьют недалеко, но в окопной свалке или на обратном скате высоты, где дистанция боя минимальна, отделение с автоматами просто сметет атакующую цепь с винтовками.

Жуков хмыкнул, потирая подбородок, Конев задумчиво смотрел на скатерть. Для них, воспитанных на тактике глубоких винтовочных цепей, отказ от дальнего ружейного огня в пользу ближнего автоматного шквала звучал, мягко говоря, непривычно.

— Сомнительная затея, — наконец заявил комбриг Жуков. — Добровольно отказаться от возможности дальнего огня… да никто на это не пойдет! Военная наука уже сто лет как идет по пути увеличения дальности стрелкового огня. От гладкоствольных ружей к штуцерам, от штуцеров к винтовкам. С чего бы сейчас было по-другому?

Черт. Плохи мои дела, если даже будущий маршал Победы сомневается в моих словах.

Я перевел взгляд на Уборевича. Чтобы сломать консерватизм присутствующих здесь будущих маршалов, мне нужен весомый, неоспоримый авторитет. А Уборевич пользовался огромным уважением в армии. Кто в тогдашней Красной Армии знал толк в передовой европейской тактике лучше, чем командующий Белорусским округом?

— Иероним Петрович, вы ведь в свое время много общались с офицерами Рейхсвера, изучали их академию и полевые уставы. Расскажите товарищам, как немцы сейчас учат свою пехоту наступать. Зная, как они собираются нападать, мы будем четко понимать, как нам от них обороняться!

Уборевич на секунду задумался, его тонкие пальцы прошлись по гладко выбритому подбородку. Тема германского военного опыта была для него живой и глубокой. Он кивнул и заговорил спокойно, размеренно, словно читал лекцию в Академии Генштаба:

— Немецкая тактика пехотного боя сейчас претерпевает кардинальные изменения. От затяжных перестрелок на дистанциях в полкилометра они сознательно отказываются. При наступлении от солдат Рейхсвера требуется первым делом намертво подавить вражеские огневые точки, особенно пулеметы. Для этого вся их пехотная доктрина опирается на огонь мощных, скорострельных станковых и единых пулеметов. Немцы требуют обстреливать окопы с такой интенсивностью, чтобы противник в траншее физически не мог поднять головы.

Командарм подошел к окну, всматриваясь в огни вечерней Москвы, но мыслями явно пребывая на немецких полигонах.

— И вот, когда под этим шквалом огня окопы замолчат, а обороняющиеся солдаты в полушоковом состоянии сожмутся на самом дне траншей, не решаясь и носа высунуть, в дело вступает штурмовой расчет. Командир немецкого отделения или взвода не гонит людей в полный рост. Он ищет малейшую мертвую зону, складку местности, слабое место в линии обороны, куда можно подползти сравнительно безопасно. И они ползут в это место. Пулемет продолжает молотить над их головами, прижимая оборону, а штурмовая группа сближается. Доползли на дистанцию броска — и закидывают окоп гранатами. Коротким яростным рывком преодолевают оставшиеся метры, перекатом падают в траншею и начинают ее зачистку. Внутри окопа они действуют исключительно гранатами и холодным оружием, продвигаясь по зигзагам ходов сообщения. Очень активно, методично выбивают гранатами каждый блиндаж и ячейку.

Я слушал Уборевича, и внутри меня снова зашевелилось проклятое послезнание. Его рассказ до мельчайших деталей напоминал то, о чем я читал и слышал в начальный период СВО на Украине, когда дронов на поле боя еще было мало, а классический штурм опорных пунктов оставался главным инструментом продвижения пехоты. Подавление огнем изо всех калибров, не с целью убить, а именно с задачей запугать и подавить. Затем — просачивание малыми группами через низины, гранатный бой в упор внутри траншей. Обороняющийся противник отступает, его загоняют в блиндаж и предлагают сдаться. Или подрывают ТМкой. Всё то же самое, вечное лицо войны.

— Ну и где же здесь ваши винтовки? — иронично посмотрел я сначала на Конева, а затем на Жукова. — Вы сами видите: основа боя потенциального противника — это пулеметы и гранаты. Для стрельбы из трехлинеек на дистанцию в полкилометра просто не будет целей. Никто не пойдет на наши позиции густыми, красивыми цепями, как в Гражданскую. Нас будут давить лавиной пулеметного огня, а затем методом просачивания заходить прямо в окопы и закидывать гранатами в упор.

Уборевич что-то хотел возразить, но остановился. Зато не смолчал Конев:

— Неизвестно, кто будет нашим противником. Возможно, не немцы, а поляки или французы.

— Возможно. Но и они придут к тем же тактическим схемам. И где в этой схеме нашему стрелку ловить врага на расстоянии в километр — решительно непонятно. Вот почему нам как воздух нужны пистолеты-пулеметы! Чтобы боец в окопной свалке, на «ничейной полосе» или на том самом обратном скате высоты, на дистанции от ста до трехсот метров, мог выдать такую плотность огня, которая просто срежет немецкую штурмовую группу на корню!

Жуков, до этого слушавший молча, резко подался вперед. Его тяжелый подбородок упрямо выставился вперед, а в голосе прорезался металл:

— Рейхсвер нам не указ, Леонид Ильич. Когда товарищ Уборевич бывал на их маневрах, немцы были зажаты тисками Версальского договора, у них по их законам вообще нет танков. Вот они и выдумывали эрзац-тактику для штурмовиков. А у нас танки есть! И у нас их много, тысячи! Стальной кулак полностью меняет весь рисунок современного боя. Наша пехота не будет ползать на брюхе по оврагам. Она пойдет за танками — цепями ли, штурмовыми группами, но за броней, прикрываясь танковым щитом от любых пулеметов!

Тяжело ломать иллюзии человека, который верит в сокрушительную мощь советских танковых армад, но сделать это было необходимо ради спасения миллионов жизней в будущем.

— Георгий Константинович, те танки, что у нас есть сейчас в округах — считайте, что их нет.

Жуков аж дернулся от такого заявления. Но я продолжил развивать мысль, не давая ему перебить себя:

— Броня у наших Т-26 — противопульная, пятнадцать миллиметров. У Т-37А и Т-27 бронирование и того меньше. Завтра противник выкатит на поле боя массовые противотанковые пушки, раздаст каждому пехотному отделению противотанковые ружья, насытит передовую легкими полевыми орудиями. И наши легкие танки как консервные банки будут дырявить изо всего подряд! В открытом поле, под огнем противотанковой артиллерии, эта броня превратится не в щит для пехоты, а в братскую могилу для экипажей!

Переведя дух, добавил:

— Кстати, именно поэтому во время маневров под Слуцком я и приказал полковнику Андрушкевичу убрать танки 10-й бригады с вершин холмов и спрятать их за обратными скатами! Только так, укрывшись за гребнем и маневрируя на обратных склонах, они скрыли свой поражаемый силуэт от прямой наводки и получили хоть какую-то защиту от вражеских снарядов. Танк — это не абсолютное оружие и не панацея, Георгий Константинович. Это всего лишь инструмент, который без грамотной тактики сгорает за первые пять минут боя

Уборевич внимательно выслушал мою тираду о легких танках, задумчиво поправил очки и холодно посмотрел на меня.

— Постойте, Леонид Ильич, — мягко, но с явным подвохом прервал меня командарм. — Вот вы сейчас в пух и прах разнесли нашу бронетехнику за тонкую броню. Но ведь вы же сами в ЦК сейчас с пеной у рта пробиваете и курируете создание принципиально нового танка с противоснарядным бронированием? Как я наслышан,, с наклонными толстыми листами. Если вы так не верите в бронированные машины, зачем мы тратим колоссальные народные деньги на эти проекты? Разве этот новый танк не станет тем самым неуязвимым щитом, о котором только что говорил товарищ Жуков?

Покачав головой, я горько усмехнулся.

— Всё относительно, Иероним Петрович! Абсолютной непробиваемой брони не существует в природе. Это хорошо показывает история с развитием линкоров: как не пытались сделать неуязвимый корабль, артиллерия все равно сильнее. С танками то же самое. Да, наш новый танк будет надежно защищен от существующих противотанковых пушек калибра тридцать семь или сорок семь миллиметров. Это даст нам временное преимущество. Год, от силы два наши танковые войска будут доминировать на поле боя. Но противник ведь тоже не дурак! Столкнувшись с нашей новой броней, он немедленно перестроит свою промышленность, сделает пушки мощнее, наконец — выкатит на прямую наводку полевые или зенитные орудия калибра семьдесят пять, а то и сто миллиметров. И они снова, с тем же успехом, начнут пробивать броню наших танков насквозь. Так что танк — это не панацея. Все равно последнее слово в любой большой войне останется за пехотой. И надо, чтобы эта пехота умела наступать, пользуясь своими собственными тактическими средствами и головой, а не просто слепо надеялась укрыться за стальными коробками.

Иван Степанович Конев, до этого момента внимательно изучавший отчеты посредрников о результатах Слуцких учений, поднял на меня свой сухой, проницательный взгляд.

— Хорошо, Леонид Ильич. Допустим, — степенно, с расстановкой заговорил комдив. — Стрелковые цепи, как требуют наши уставы, вы отменили — пулеметы их скосят еще на нейтральной полосе. За танками пехоте прятаться тоже нельзя — пожгут противотанковой артиллерией. Как тогда пехоте брать вражеские позиции? Как прикажете штурмовать укрепленные рубежи в наступлении?

В этот момент перед моими глазами невольно всплыли страшные, кровавые, но бесценные реалии практики СВО. Там, на полях Донбасса, где каждый метр простреливался артиллерией, минометами и миллионами дронов, ходить в атаку широким фронтом разучились в первые же недели. В основном там применяли просачивание. Наступали «колоннами» — мелкими, маневренными штурмовыми группами. Нащупывали слабое место в обороне противника и шли гуськом, вдоль лесополосы, прячась за рельефом местности.

— «Просачивание». Именно так и надо воевать в наступлении, товарищи командиры, — твердо сказал я, переводя взгляд с Конева на притихшего Жукова. — Забудьте про атаки широким фронтом и громогласные крики «Ура». Наступать пехота должна штурмовыми группами, двигаясь по одному — гуськом. Сначала наша артиллерия, минометы и станковые пулеметы должны устроить врагу ад на переднем крае, заставив его расчеты зарыться в землю и временно ослепнуть. А дальше вся ответственность ложится на плечи младших командиров — лейтенантов и сержантов.

Подкрепляя свои слова, я повысил голос и многозначительно подняв вверх палец:

— Обратите внимание, как при этой тактике вырастает роль младших командиров. Теперь в наступлении от них требуется не просто орать «Вперед, за Родину, в атаку», а принимать решение, выбирая место дл инфильтрации. Именно они, находясь непосредственно на поле боя, должны определять, где именно во вражеской линии обороны есть слабина или прореха. Например, если какая-то конкретная огневая точка подавлена нашим артиллерийским огнем, раздавлена танками, или вражеские огневые точки расставлены неграмотно, с мертвыми зонами. И именно туда, в эту обнаруженную щель, командир отделения должен вести своих людей гуськом, используя малейшие складки местности и воронки от снарядов. Просочились одно-два отделения в глубину вражеской траншеи, закрепились — и всё, жесткая оборона посыпалась. В эту же прореху немедленно втягивается вся остальная штурмовая колонна, расширяя прорыв изнутри с помощью гранат и пистолетов-пулеметов. А любой другой способ — это пустая трата человеческих жизней!

В люксе «Националя» воцарилась тишина, нарушаемая лишь далекими приглушенными гудками автомобилей со стороны Охотного Ряда. Жуков и Конев переглянулись. Концепция малых штурмовых групп, действующих самостоятельно, противоречила всем доктринам тогдашнего советского военного мышления.

Конев медленно покачал головой, в его глазах вспыхнул интерес:

— Это, конечно, странная мысль, Леонид Ильич, но что-то в ней есть. Тяжесть принятия тактических решений из штаба полка переносится прямо в окоп, на уровень сержанта-лейтенанта. Он должен сам думать, сам видеть поле боя. Но чтобы так воевать, нам придется полностью переписывать боевые уставы пехоты и заново переучивать половину армии!

— Нет, всю армию. И именно этим нам и придется заняться, Иван Степанович, — отрезал я. — Конечно, если мы хотим выиграть будущую войну малой кровью, а не заваливать вражеские доты трупами наших бойцов. Если мы не изменим систему прямо сейчас, в будущей войне мы умоемся кровью и будем плестись в хвосте у немцев.

Жуков сурово сдвинул брови и коротко кивнул. Конев мрачно потер переносицу. Масштаб необходимой ломки стереотипов пугал даже их, людей не робкого десятка.

— Ладно, товарищи. Разговорами в гостиничных номерах армию не спасти, — я решил брать инициативу в свои руки. — Нам нужен единый мозговой центр. Группа специалистов, некий штаб, который сможет продумать и обосновать реформы Вооруженных сил.

— Тайные кружки военных, Леонид Ильич, это прямой путь под трибунал, — осторожно, с характерной хваткой бывшего комиссара заметил Конев. — НКВД расценит такие посиделки как заговор. Нам всем головы свернут раньше, чем мы напишем первый параграф нового устава.

— Никаких тайн, Иван Степанович, — я покачал головой. — Это будет официальная комиссия при ЦК ВКП (б) или при Наркомате обороны. Я использую свой мандат и прямой выход на товарища Сталина, чтобы пробить ее создание. Я стану вашей политической «крышей», буду ограждать вас от нападок бюрократов и доносчиков. А вы — дадите армии свой практический военный интеллект.

Я пододвинул к себе чистый лист из бювара с логотипом «Националя», достал карандаш и быстро набросал несколько пунктов:

— Вот программа-минимум, по которой мы предложим собрать группу специалистов. Четыре главных тезиса. Первое: облик войны будущего. Полный отказ от иллюзий красивых кавалерийских рейдов. Ставка на моторы, радиосвязь и маневры. Второе: реформа РККА, направленная на то, чтобы соответствовать духу времени, включая переписывание боевых уставов пехоты. Третье: техника и требования к вооружению будущего — пистолеты-пулеметы, противотанковые ружья, зенитки, приборы ночного видения. И четвертое: требования к организационным структурам. Нам нужно решить, как правильно формировать механизированные корпуса и штурмовые части, чтобы они не были слепыми котятами на поле боя.

Уборевич, Жуков и Конев склонились над столом, внимательно изучая мои записи. В их глазах загорался тот самый хищный азарт, что отличает истинных полководцев от паркетных генералов. Это был их исторический шанс сделать армию по-настоящему современной, вырвать ее из плена устаревших догм. И, добавлю от себя, что люди, готовые взять на себя ношу армейских реформ, несомненно, займут достойные их высокие посты в РККА!

Целая гамма чувств отразилась на лицах военачальников. Намек был очень прозрачен: я поддерживаю их, они — меня, и мы вместе штурмуем командные высоты. Причем, что немаловажно, я, как человек невоенный, не мог претендовать на их епархию: ни наркомом обороны, ни начальником Генерального штаба РККА мне не быть. Значит, я им не конкурент, а равноправный партнер.

Особенный интерес проявил Уборевич. По его затуманенному взгляду я видел, как амбиции в нем борются с лояльностью Тухачевскому. Иероним Петрович совершенно не собирался оставаться в тени замнаркома. Но в текущем положении пост командующего округом был его потолком. Мое предложение открывало перед ним новые кадровые перспективы. Что касается Жукова и Конева, то этих двух честолюбцев не надо было и пришпоривать: они давно уже рыли землю копытом. Почувствовав во время маневром особое к себе расположение и со стороны командующего округом, и с моей стороны, оба уже мысленно добавляли к ромбам на петлицах звезды.

— Масштабно, — наконец резюмировал Уборевич. — Я готов работать в этой группе.

— И я, — твердо сказал Жуков.

Конев молча, но веско кивнул.

— Отлично, — я обвел их взглядом. — Но чтобы создать эту комиссию завтра, сегодня мы должны выжить. Утром у нас большое совещание у Наркома обороны. Ворошилов будет рвать меня на куски за сорванные графики маневров. Видимо, многие потребуют моей головы.

Георгий Константинович криво усмехнулся, опираясь тяжелыми кулаками о стол:

— Пусть пытаются, Леонид Ильич. Мы скажем наркому правду: что впервые за много лет увидели не красивый парад, а настоящую войну. Мы вас поддержим.

— Спасибо, товарищи, — я облегченно вздохнул. — Тогда до завтра. На Знаменке.

Встреча закончилась. Командиры, накинув шинели, один за другим покинули люкс, растворившись в холодной московской ночи. Я остался у окна, чувствуя колоссальное, ни с чем не сравнимое облегчение. Завтра все решится. Кажется, я сделал, что мог: обеспечил себе мощнейших союзников на грядущем совещании у Ворошилова. И завтрашний бой в кабинете Наркома обороны я встречу во всеоружии.

Но бой есть бой.

Заседание было назначено на утро. В десятом часу дня я, в сопровождении Рыбалко, Жукова, Конева и Уборевича вошел в большой зал заседаний Наркомата обороны. Грандиозное помещение с высокими лепными потолками, тяжелыми дубовыми панелями и длинными рядами столов, обтянутых зеленым сукном уже было под завязку набито высшей военной элитой страны.

Едва я переступил порог, как спиной почувствовал десятки ледяных, откровенно враждебных взглядов. В зале сидели командармы, комкоры и комдивы в безупречно отглаженных френчах с ромбами в петлицах. Закрытая, гордая военная каста, недавно получившая вожделенные персональные звания. Сегодня они сплотились ради одной цели: вышвырнуть вон зарвавшегося партийного выскочку.

Меня демонстративно усадили за отдельный небольшой стол сбоку от трибуны. Ощущение было такое, словно я нахожусь на показательном судилище, а мое место — скамья подсудимых.

В президиуме царило мрачное оживление. Нарком обороны Климент Ворошилов перебирал бумаги с подчеркнуто хмурым и озабоченным видом. Чуть в стороне от него, у самого края длинного стола, сидел Сталин. Вождь неторопливо, методично разминал папиросу «Герцеговина Флор», набивая табаком свою неизменную трубку. Лицо его представляло собой мрачную маску: на нем не отразилось ни единой эмоции, ни единого намека на то, чью сторону он сегодня займет. Но то, что он даже не посмотрел в мою сторону, не предвещало ничего хорошего.

Я бросил быстрый взгляд в зал, оценивая диспозицию. Иероним Уборевич, поблескивая стеклами очков, сидел в первом ряду, держась, как всегда, немного надменно и отчужденно. Его тонкое, аристократичное лицо выражало непроницаемое спокойствие интеллектуала. Рядом, по правую руку, сели беспокойно переглядывавшиеся Жуков и Конев. Мои вчерашние собеседники сидели напряженные, как взведенные пружины, готовые в любой момент вступить в бой. Но пока что право первого удара принадлежало нашим противникам.

Ворошилов коротко прокашлялся, постучал по графину с водой, призывая зал к тишине, и открыл расширенное заседание Военного совета. Не тратя времени на долгие вступления, он сразу же предоставил слово начальнику Генерального штаба РККА.

Александр Ильич Егоров тяжело поднялся из-за стола и прошел к трибуне. Авторитетный, убеленный сединами военный, он не стал брызгать слюной или срываться на крик. Напротив, начальник Генштаба говорил сухим, академическим, безжалостным языком приказов и директив, и от этого его удар получился по-настоящему страшным.

Начав с краткого разбора хаоса во время Белорусских маневров, Егоров очень быстро перешел к моей персоне. Он обвинил меня в беспрецедентном вмешательстве в оперативно-тактический ход учений.

— Товарищ Брежнев самочинно отменил утвержденный Генеральным штабом регламент маневров, — читал по бумажке Егоров, то и дело бросая на меня нарочито суровый взгляд. — Более того — товарищ проверяющий давал прямые указания командирам частей! Подменяя собой командование, он лично определял тактику участвующих в учениях войск прямо на поле боя.

По залу прокатился глухой, одобрительный гул. Командармы и комкоры согласно кивали. Влияние в войсках политорганов было давней болью комсостава РККА. Ноябрьская реформа военного управления, казалось, качнула чашу весов в их пользу: отныне комиссары стали «политруками», заместителями и помощниками командира. Но Егорову этого было мало — он мастерски подводил базу под модное в это время идеологическое обвинение, нажимая на самую больную мозоль Красной Армии.

— Напоминаю присутствующим, — начальник Генштаба повысил голос, перекрывая шум в зале, — что еще десять лет назад, второго марта 1925-го года, приказом Реввоенсовета СССР в нашей армии было введено строгое единоначалие. С этого момента командиры стали отвечать за все стороны деятельности своих подразделений, выполняя большую часть функций комиссаров. Сами же комиссары сохранились в войсках исключительно в качестве помощников командиров по политической части!

Егоров сделал театральную паузу, оперся руками о края трибуны и пророкотал так, будто наносил голосом сокрушительный удар:

— А что делает проверяющий из ЦК? Товарищ Брежнев грубо нарушает этот важнейший приказ! Он сознательно противопоставляет комиссаров командирам, и даже пытается поставить их над кадровыми командирами!

Зал буквально взорвался. С мест повскакивали командиры, кричали, аплодировали, возмущенно выкрикивая обвинения в анархизме и разрушении армейской дисциплины. Особенно усердствовали люди Гамарника и Якира.

Я сидел, стиснув зубы, и анализировал масштаб бедствия. Кажется, наезд на меня хорошо подготовлен и скоординирован. Военная верхушка верно почуяла, что я подбираюсь к ее епархии, и ничего хорошего от меня их не ждет. И вот, они подготовили ответный удар. Быстро! Впрочем, повод для обвинений найти нетрудно: любое нестандартное поведение в нашей системе легко извратить, сделать основанием для самых различных обвинений. Это только во время войны сразу видно, кто чего стоит. А сейчас надо славить партию, Сталина, и ни в чём не выделяться — и твое будущее будет обеспечено.

Сквозь гвалт я посмотрел на президиум. Сталин раскурил трубку и медленно выпустил густую струю сизого дыма. Сквозь это табачное марево его желтоватые, по-тигриному цепкие глаза внимательно изучали реакцию зала.

Едва начальник Генштаба сошел с трибуны, как зал одобрительно загудел. Ворошилов, выдержав паузу, предоставил слово начальнику Политуправления РККА Яну Борисовичу Гамарнику.

Атака пошла с другого фланга. Гамарник, поправив очки, обрушился на меня с позиции партийной этики.

— Товарищ Брежнев своим волюнтаризмом растоптал авторитет политических работников на местах! — гневно вещал он. — Отмена политзанятий на марше, пренебрежение воспитательной работой — это прямой удар по боевому духу бойцов. Вмешательство гражданского функционера, пусть даже и с мандатом ЦК, в сугубо военные дела дискредитирует саму суть партийного контроля, превращая его в анархию!

Его тут же горячо поддержал с места командующий Киевским округом Иона Якир. Вскочив, он принялся быстро говорить, отчаянно при этом жестикулируя:

— Армия — это сложнейший, тонко настроенный механизм! Его нельзя ломать об колено ради сомнительных тактических экспериментов одного проверяющего!

Зал ревел, распаляя сам себя. И тут к трибуне неспешно, с легкой вальяжностью уверенного в себе человека, подошел заместитель Наркома обороны Михаил Николаевич Тухачевский. Гул мгновенно стих. Окинув присутствующих холодным, чуть снобистским взглядом истинного аристократа военной науки, затем посмотрев на меня, он произнес:

— Я внимательно выслушал претензии к товарищу Брежневу, — голос Тухачевского звучал снисходительно, словно профессор отчитывал нерадивого первокурсника. — Проблема нашего проверяющего в том, что он — дилетант, ничего не понимающий в военном деле. Возможно, он почитал несколько иностранных военных журналов, но при этом все еще ничего не смыслит ни в оперативном искусстве, ни в теории глубокой операции. Вы, товарищ Брежнев, просто не представляете себе ни смысла, ни проблем современной войны, поскольку никогда ее не видели. В то время как мы здесь командовали армиями и фронтами, громили деникинцев и белополяков. Военное дело — это удел кадровых, специально обученных профессионалов. И партийным товарищам с их внезапными «озарениями» на командных пунктах не место.

Тухачевский сорвал аплодисменты. Что же, картина ясна: меня методично и старательно закатывали в асфальт. Но вот последняя фраза у вас, товарищ Тухачевский, была лишней. «Партийным товарищам не место» — такого нельзя говорить в присутствии товарища Сталина. Товарищ Сталин в сове время не последнюю роль играл под Царицыным, да и в Польскую кампанию не вылезал из штаба Юго-Западного фронта.

Пока я размышлял, место у трибуны решительно занял Иероним Уборевич. Выступал он в согласованном со мною ключе, и настроения в зале качнулись в другую сторону. Командарм Белорусского округа завел разговор по существу прошедших маневров.

— Товарищ Тухачевский весьма красноречиво рассуждает о теории глубоких операций, — спокойно и веско заговорил Уборевич, обводя зал уверенным взглядом. — Однако любая теория сильна лишь тогда, когда она подтверждается практикой. В Белорусском военном округе мы провели не просто очередные маневры по заранее расписанному шаблону чем до сих пор грешат некоторые соседние округа, а сложные, во многом экспериментальные учения. И при всей неоднозначности полученного опыта они оказались колоссально полезны. В ходе маневров вскрылись многие серьезные недоработки, которые при обычном, гладком течении дел так и остались бы невыявленными до начала настоящей войны.

Командарм сделал паузу, строгим взглядом заставив притихнуть начавших было шептаться командиров, и продолжил:

— Прежде всего, это касается организации переброски войск. Замечание товарища Брежнева о том, что на марше в первом эшелоне необходимо высылать сильную разведку и боевое охранение, а не тыловые службы и походные кухни, имели под собой железную практическую основу. Под Слуцком мы наглядно увидели, к чему приводит слепота на марше. Далее — тот факт, что наши танковые бригады до сих пор лишены собственной мобильной артиллерии сопровождения, а штатная артиллерия на марше катастрофически отстает от стрелковых частей — это тоже бесспорный факт, зафиксированный посредниками. Товарищ Брежнев не ломал учения, он заставил штабы столкнуться с реальными, а не бумажными проблемами управления, связи и взаимодействия родов войск. И вместо того, чтобы устраивать здесь судилище над проверяющим из ЦК, нам нужно детально изучить эти материалы. И учиться на собственных ошибках сейчас, пока нас не заставил это сделать реальный враг.

— Правильно говорит Иероним Петрович! — не дожидаясь очереди и даже не выходя к трибуне, прогудел из зала Жуков. Его тяжелый, раскатистый бас перекрыл зарождающийся ропот. — На бумаге у Генштаба всё, конечно, красиво! А в белорусской глине ваши распрекрасные маршевые колонны сгорели за полчаса от одного удара из леса! И если бы не жесткие решения Брежнева, загнавшего пехоту на обратные скаты, мы бы и реку не удержали!

В зале вспыхнула яростная, неуправляемая перепалка. Генералитет во главе с Якиром и Гамарником надрывался о нарушении уставов, принципах единоначалия и субординации. Практики в лице Жукова и Уборевича с такой же яростью били их фактами: проваленной логистикой, слепыми танками и тотальной неготовностью войск к войне нового типа.

Я сидел на своем месте, словно в центре ревущего урагана, и внимательно наблюдал за этой бурей. Передо мной разворачивалась не просто ссора. Высший комсостав — Тухачевский, Якир, Гамарник, Егоров — отчаянно, зубами и когтями защищали свою монополию на власть в армии. Они категорически не желали пускать в свою закрытую касту реальный, зубастый партийный контроль.

Что же, спорить с ними их же оружием было бессмысленно — они задавят меня авторитетом, регалиями и ссылками на приказы Реввоенсовета. Но вот посыл о том, что партийцам нечего делать в армейских структурах, должен здорово задеть одного человека. Именно того, чье мнение имеет значение в этом зале.

Я медленно перевел взгляд на президиум. Сталин сидел абсолютно неподвижно, забыв про трубку. Его глаза, сузившиеся в две опасные щелки, цепко сканировали зал. Вождь видел то же самое, что и я. Он видел, как военные, забыв о партийной субординации, сплотились в единую, агрессивную, замкнутую на саму себя силу.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Все эти маршалы, командармы и начальники управлений, брызгающие слюной с трибуны — просто массовка. Декорации. Единственный человек в этом грандиозном зале, для которого я сейчас должен произнести свою защитную речь, сидел с трубкой у края стола.

И бить мне нужно было не по уставам, а по самому глубокому страху Вождя — перед неконтролируемой военной фрондой. Эти маршалы и командармы превратили армию в свою личную, закрытую вотчину и теперь яростно защищают ее от любого партийного вмешательства.

И я поднял руку, прося у Ворошилова слова. Тот нехотя кивнул, предоставляя мне слово.

Под шум зала я встал за трибуну, положил руки на полированное дерево и посмотрел прямо на сидящего сбоку Сталина. Вся эта увешанная орденами генеральская элита — не более чем массовка. Моим единственным зрителем, моим единственным судьей сегодня был только один человек. Человек, который еще со времен обороны Царицына люто ненавидел военную фронду, высокомерие спецов и любые попытки армейской верхушки выйти из-под контроля Партии. Именно на этой струне мне и предстояло сыграть.

— Что же, товарищи. В мой адрес тут прозвучало много обвинений. Давайте разберем их по существу!

Шум постепенно стал стихать. Набрав в грудь воздуха, я бросал слова прямо в притихший зал, как бросают гранату в амбразуру:

— Вы говорите, что я противопоставляю кого-то кому-то. Что я вношу раскол в ряды командования! — мой голос разнесся под высокими сводами, звеня от сдерживаемой ярости. — Так может говорить только интриган и подлец — тот, кто думает, что всё вокруг делается исключительно ради кулуарных интриг, а не для реального дела!

По залу пронесся общий судорожный вдох. Кто-то из комдивов в задних рядах поперхнулся. В присутствии Сталина и Ворошилова так разговаривать с высшими чинами РККА, с начальником Генерального штаба не осмеливался никто. Я заметил, как побагровел Тухачевский и как дернулась щека у Гамарника.

Но не давая им опомниться и, повысив голос, продолжил наступление: — Я не имею целью кого-то там кому-то противопоставить. Моя единственная цель — это совершенствование и выживание наших вооруженных сил. И если при этом надо кому-то наступить на хвост, сломать чей-то комфортный график или ударить по самолюбию — я сделаю это, не колеблясь ни секунды! Если кого-то я в своей деятельности напрасно обидел — прошу прощения. Но я имею целью вскрыть армейские гнойники, а это всегда больно. Я противопоставляю себя не командирам! Я противопоставляю себя интриганам, ретроградам и формалистам!

Краем глаза я посмотрел в сторону Сталина. Он, кажется, был впечатлен. Забыв трубку, он немигающим взглядом уставился на меня, внимательно слушая каждое слово.

Хорошо. Переведя дух, я продолжал.

— Выступавшие тут товарищи Тухачевский и Егоров заявляли, что партийным органам нельзя вмешиваться в военное строительство. Что это, мол, не наше дело. Не дождетесь! Нам до всего есть дело!

По залу пронесся недовольный гул. Сталин наклонился и буквально ел меня глазами.

— Что такое партия? Это лучшие умы и сердца страны, которым Родина вручила безграничное доверие и власть. Партия — это те, кто повел народ в бой и победил. И мы не можем, не имеем права оставлять без внимания ни одну сторону жизни в стране! Да, партийцы не экономисты. Но именно партия руководит развитием промышленности. Мы не крестьяне. Но именно мы преобразуем отсталые крестьянские хозяйства в колхозы, именно мы покрыли страну сетью МТС. Партийцы — не авиаконструкторы. Но именно они принимают решения о новых самолетах, организуют авиапром. И армия не будет исключением. Не будет, даже не надейтесь!

Бросив быстрый взгляд в президиум, я увидел: этот аргумент попал в цель. Сталин уделял огромное внимание и промышленности, и сельскому хозяйству, и авиапрому. Сейчас он примерял мои аргументы на себя.

— Можем ли мы полностью доверять оборону страны военным? Нет, нет и еще раз нет! Пока у нас начальник Генерального штаба — бывший царский полковник, а зам. наркома — бывший царский офицер, мы не вправе успокаиваться. Но главное — оборона страны слишком важно дело, чтоб оставлять его на самотек. Именно с нас, с партии, спросит народ, если мы проиграем. Именно нас поставят к стенке интервенты. Мы не только вправе, но и обязаны знать все, что происходит в армии, и указывать на недостатки! И поверьте, не надо быть семи пядей во лбу и закончить десять академий Генерального штаба, чтобы не увидеть, что в армии у нас далеко не все благополучно!

Продемонстрировав, что не собираюсь каяться, я перешел от эмоций к конкретике.

— Теперь по существу дела. Тот махровый формализм при проведении учений, который я наблюдал в округе, уже был предметом моего доклада в ЦК. Так дело не пойдет, товарищи командиры! Вы рисуете красивые, ровные стрелочки на штабных картах, но мы не учим ни солдат, ни младших офицеров действовать в условиях реального боя. При столкновении с настоящим, технически оснащенным, а не условным врагом, вся эта ваша бумажная тактика рухнет в первые же часы. Надо решительно всё менять!

Выдержав паузу, я снвоа вернулся к демагогии:

— И партия, как авангард нашего общества, как наша одухотворяющая и направляющая движущая сила, просто обязана возглавить это направление! Мы не можем оставить важнейший вопрос модернизации на откуп ведомственным интересам. Я предлагаю создать единый центр для реформирования армии — Управление модернизации РККА. Пусть там будут работать вместе и кадровые военные практики, и комиссары, и члены Центрального Комитета партии, и представители нашей военной промышленности. Именно этот орган, опираясь на партийный контроль и передовой опыт, будет определять, куда двигаются наши вооруженные силы!

Закончив речь, я резко отошел от трибуны. В зале стоял неумолчный гул голосов. Военная элита кипела от ярости, оскорбленная брошенными в лицо словами про «интриганов и подлецов», но возразить мне сейчас означало возразить направляющей роли ЦК ВКПб.

Заняв свое место, я вновь бросил быстрый взгляд на президиум. Сталин сидел в той же позе, но сквозь сизое облако табачного дыма я отчетливо увидел, как в его густых усах скользнула едва заметная, одобрительная усмешка. Моя дерзость, помноженная на точный удар по замкнутой касте военных снобов, похоже, легла ему на душу. Впрочем, вслух Вождь не произнес ни слова. Развязка этого боя была еще впереди.

Несмотря на поддержку Уборевича, официально расширенное заседание Военного совета завершилось для меня поражением. Иосиф Виссарионович так и не произнес ни единого слова в мою защиту, предоставив Наркому возможность самому разыграть финал. Климент Ефремович, подводя итоги, сурово осудил мои методы работы в Белорусском округе. Вердикт прозвучал хлестко и официально: за грубое нарушение армейской субординации, пренебрежение принципами единоначалия и самоуправство вынести товарищу Брежневу строгий выговор по партийной линии.

Военные в зале едва ли не светились от счастья. Тухачевский и Егоров обменялись торжествующими взглядами. Выскочка повержен, их монополия защищена, а партийному контролю снова указали их место. На душе у меня было скверно, но внутренний голос успокаивал: Сталин просто не мог прилюдно, на глазах у всего высшего руководства РККА, пойти против консолидированного мнения Наркомата и Генштаба.

Кость была брошена, военные получили свое удовлетворение. Но настоящая развязка ждала впереди.

Едва я вышел в гулкий, устланный ковровой дорожкой коридор Наркомата, как ко мне бесшумно приблизился неприметный человек в полувоенном френче.

Это был один из сотрудников личной охраны Вождя.

— Товарищ Брежнев, пройдите со мной. Вас ожидают, — вполголоса произнес он.

Меня провели мимо постов в глубину здания и открыли массивную дверь небольшого, изолированного кабинета. Здесь не было ни свиты, ни стенографисток. Только мы. Один на один.

Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, заложив одну руку за борт френча, а второй удерживая остывающую трубку. На его лице не было и следа той мягкой усмешки, которую я уловил во время заседаний. В его взгляде сквозило глубокое раздумье.

Наконец он остановился напротив меня и заговорил негромко, с характерным, густым грузинским акцентом, чеканя и взвешивая каждое слово:

— Вы повэли себя как мальчишка, товарищ Брэжнев. Слишком много эмоций. Назвать цвет нашей армии, начальников управлений и Генерального штаба интриганами и подлецами в присутствии членов Политбюро? Очэнь неосмотрительно. Вы умудрились за один час настроить против себя абсолютно весь высший комсостав! Знаете, товарищ Брэжнев, после таких серьезных обвинений в ваш адрес со стороны военных я очень сильно сомнэваюсь, что вы сможете стать членом Центрального Комитета! Партии не нужны скандалисты, которые парализуют работу военного аппарата!

Это был момент истины. Сталин давил всей колоссальной мощью своего авторитета, проверяя меня на излом. Ждал, согнусь ли я, начну ли лебезить, оправдываться и просить пощады.

Отступать было некуда.

— Товарищ Сталин, — твердо произнес я, — вот вы лично отдаете колоссальное количество сил и времени нашей военной промышленности. Вы строите новые танковые заводы, создаете передовые авиационные КБ, заводы точной механики. И в этой области у нашей страны действительно есть огромные, заметные всему миру успехи!

Сталин чуть приподнял брови, не прерывая меня.

— Но при этом, — продолжал я, — в армии совершенно нет должного внимания к тем, кто всё это новое оружие будет применять на поле боя! А тут у нас всё совсем не благополучно. Мы гоняем пехоту по старым уставам, мы учим танкистов воевать по шаблонам прошлой войны. Сложная современная техника попадает в руки людей, не обученных ею пользоваться. Может получиться так, — продолжал я — что все эти прекрасные образцы вооружения будут трофеями в руках наших врагов, которые будут благодарны нам за такой подарок!

Мои слова упали в тишину кабинета подобно разорвавшемуся снаряду. Сталин буквально замер, его рука с трубкой так и осталась неподвижной на полпути к губам.

Для человека, который лично выжимал из полуголодной страны последние соки ради индустриализации, который лично утверждал чертежи каждого трактора и пушки, мысль о том, что советские заводы в итоге сработают на вермахт, была невыносима. Я попал в самую незащищенную, самую болезненную точку его геополитических страхов.

— Есть поговорка, — продолжил я, — что военные всегда готовятся к прошедшей войне. И что война слишком серьезное дело чтобы доверять ее военным. Вы и сами должны помнить, как все было под Царицыным. Что воротили «военспецы», бывшие царские генералы, и что делал бывший слесарь Ворошилов и бывший портной Щаденко.

Вождь долго, бесконечно долго молчал, не сводя с меня своего тяжелого, гипнотизирующего взгляда. В тишине кабинета было слышно только наше дыхание. Наконец он медленно повернулся к столу, положил трубку на пепельницу и сухо бросил:

— Возможно, вы правы. Идите, товарищ Брэжнев. Я подумаю над вашими словами!

Кивнув, я вышел из кабинета на непослушных ногах. Спина под гимнастеркой была абсолютно мокрой. Я сделал всё, что мог. Теперь моя судьба целиком и полностью зависела от того, какие выводы сделает Хозяин за эту ночь.

Эта ночь тянулась бесконечно. Я ворочался на простынях, то и дело проваливаясь в тревожное, рваное забытье, где штабные карты Слуцкого полигона мешались с ледяным прищуром желтоватых сталинских глаз. В голове раз за разом прокручивался вчерашний разговор. Я понимал, что поставил на карту абсолютно всё. Если мой пророческий аргумент про «немецкие трофеи» не пробил глухую стену то следующим моим пристанищем станет вовсе не кабинет в ЦК, а, в лучшем случае, отдаленное предприятие где-нибудь в Казахстане. По соседству с Хрущевым и Кагановичем.

Около девяти утра тишину разорвал резкий, требовательный звонок правительственной «вертушки». Я рванул трубку.

— Товарищ Брежнев? — раздался в мембране бесстрастный голос Поскребышева. — Машина внизу. Вас ожидают в Кремле.

В приёмной Сталина оказалось многолюдно. Пришлось ждать. Я сидел на жёстком стуле у стены и старался не смотреть на папку, лежавшую у Поскрёбышева под локтем.

На серой обложке крупным синим карандашом было выведено: «Белорусские манёвры. Инцидент. Политическая оценка».

Красивое слово «инцидент». Им можно назвать всё что угодно: от разбитого стакана до кровавой мясорубки.

Я конечно вчера дал жару. Слишком резко, слишком открыто, слишком при всех. В нашей системе такие вещи начальству говоря не на публичных выступлениях — здесь у нас должна быть тишь да гладь — а в аналитических записках под грифом «Совершенно секретно». Умный человек, не первый год работающий в аппарате ЦК, должен был бы это понимать.

Только если эти люди будут воевать так, как показали на манёврах, немцы в сорок первом получат не ад, а гору первоклассных трофеев.

Раздался зуммер внутреннего телефона. Поскрёбышев поднял трубку, показал мне глазами на дверь.

— Проходите, товарищ Брежнев. Иосиф Виссарионович ждёт.

Сталин стоял у стола, чуть боком к окну, с трубкой в руке. На столе лежали папки, газеты, несколько сводок. В заголовке одной из них в глаза бросилось красивое длинное слово «Абиссиния».

Хозяин выглядел усталым. Под глазами — тени, сероватое лицо, но взгляд живой и внимательный.

— Садитесь, товарищ Брэжнев.

Сталин прошёл вдоль стола, остановился у карты, потом снова двинулся обратно. Мягкие сапоги едва слышно скрипели при каждом шаге.

— Много шуму вы вчера наделали, — сказал он наконец. — Очэнь много.

Я промолчал.

— Шум иногда бывает полезен. Когда в доме пожар, надо кричать. Но если кричать всё время, люди перестают понимать, где пожар, а где просто человек любит слушать свой голос.

Он повернулся ко мне.

— А вы, товарищ Брэжнев? О пожаре кричите, или свой голос любите,?

Услышав вопрос, я тихонько, с подавленной грустью, вздохнул. Вот сколько лет он меня знает, должен был уже изучить, как облупленного. А все еще задается такими вопросами! Увы, невозможно раз и навсегда заслужить доверие товарища Сталина. Не такой это человек. Любое, самомалейшее происшествие может быть поводом, чтобы счетчик его эмпатии сбросился до нуля.

— Люблю результат, Иосиф Виссарионович. Любой шум — только инструмент.

Сталин чуть прищурился. То ли оценил, мою прямоту, то ли мысленно поставил галочку: выкрутился, гад.

— Инструмэнт тоже надо держать в порядке. Иначе он может по пальцам ударить.

Поскребышев внес в кабинет ту самую папку. Сталин посмотрел на неё, но читать не стал.

— Я всю ночь думал над вашими словами. Во многом вы правы. Это серьёзный разговор, нэльзя отмахнуться.

Внутреннее напряжение чуть отпустило. Не полный отлуп — и то хорошо!

— Но, — Сталин поднял руку с трубкой, — армию через колено партия ломать не позволит. Понимаете?

— Понимаю.

— Нэ думаю, что понимаете. Вы человек молодой, горячий. Техника у вас в голове хорошо стоит. Тут у вас порядок. А люди — это не шестерёнки. Особэнно военные люди. Они воевали, командовали фронтами. Видели кровь, видели смерть. Вы приходите и говорите им: всё у вас нэправильно, товарищи, всё надо иначе.

Сталин чиркнул спичкой, закуривая, и широким жестом подчеркнул свою мысль.

— Можэт, вы и правы. Но армэйская среда нэ принимает вашего мнэния. С таким подходом они вас не слушать будут, а думать, как бы вам шею свернуть!

«Вот это уже ближе к делу», — подумал я. Но вслух сказал другое:

— Разве я когда-нибудь подводил вас, товарищ Сталин?

Он усмехнулся одними глазами.

— Хороший вопрос. Очэнь партийный. Вы хотите сказать: раз я раньше был прав, верьте мне и дальше.

— Я хочу сказать, что мои предложения обычно оказывались дельными, а оценки — верными.

— В тэхнике — да. Пушка стреляет или не стреляет. Мотор тянет или не тянет. Броня держит снаряд или не держит. Железо, оно честное. Его можно бить молотком, оно не обидится. А вы теперь хотите судить не железо. Вы хотите судить людей, школы, привычки, опыт войны. Это уже другое дело.

Он сел за стол, положил трубку в пепельницу и внимательно посмотрел на меня.

— Вы кандидат в члены Центрального Комитета, товарищ Брежнев. Кандидат. Это не орден, который дают и потом носят на груди. Это испытание. И его надо выдержать. Если не научитесь ладить с товарищами, членом ЦК не станете.

Аа, черт! Это был удар точно под дых.

Членство в ЦК было для меня вопросом честолюбия. Просто чтобы хоть что-то изменить, мне нужны полномочия. Пропуск в кабинеты, где решается, жить ли нашим заводам, людям, проектам, или умереть где-то в ворохе бумаг. Без власти я оставался талантливым мальчиком при больших людях. С властью — мог стать решающим фактором будущей победы «малой кровью, на чужой земле»

И Сталин сейчас спокойно показал: всё висит на волоске.

— Я понял, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, если поняли. Правым быть мало. Надо ещё сделать так, чтобы другие не чувствовали себя дураками. Особенно если эти другие командовали армиями, когда вы ещё под стол пэшком ходили.

Я едва удержался от ответа, что некоторые командовали так, что лучше бы ходили под столом. К счастью, иногда мне удается удержать язык за зубами.

Сталин взял со стола верхнюю сводку.

— Вот вы говорили о будущей войне. О танках, авиации, связи. Говорили, что химическое оружие не будет решающим. А здесь, — он постучал пальцем по бумаге, — итальянцы в Абиссинии применяют отравляющие вещества. И весьма успэшно. Самолёты сбрасывают газовые бомбы, и все получается. Грациани наступает на Аддис-Абэбу. Как это понимать?

Я посмотрел на сводку. Конечно. Абиссиния. Дуче решил строить империю на костях людей, у которых против авиации были винтовки, молитвы и храбрость. Все перечисленное — очень плохая защита против иприта.

— Это как раз подтверждает мой тезис, товарищ Сталин.

Он поднял брови.

— Интерэсно. Все факты против вас, вы говорите, что они за вас!

— Факты не против меня. Они против армии, у которой нет защиты, дисциплины, противогазов, санитарной службы и дегазации. Против такой армии газ страшен. Даже не так: для них это приговор. Но это не значит, что газ решит войну между индустриальными армиями.

Сталин заинтересованно молчал.

— Против эфиопов ОВ еще действенны. Говорят, у них даже обуви нет! Но против подготовленных войск, где есть противогазы, защитные накидки, обучение, нормальная медицина, газ уже не сработает. Итальянцы травят людей, беззащитных перед индустриальной машиной.

Сталин еще раз взял сводку, пролистал ее.

— Значит, вы не предлагаете отказываться от химической защиты?

— Наоборот! Всячески усилить. Противогаз должен быть не складским имуществом, а частью солдатской жизни.

— А химические войска?

— Нужны. Но как подстраховочное средство. Делать ставку на газы как на оружие победы — опасно. Противник тоже не дурак. Он ответит тем же. В итоге обе стороны получат грязь, ожоги, трупы, сорванные операции, но войну всё равно решат те, у кого лучше управление, снабжение, артиллерия, авиация и подготовка командиров.

Сталин наконец закурил. Дым потянулся в сторону лампы.

— Хорошо. Допустим. Вы умеете уточнять свои слова. Это полэзное качество. Не всегда у вас бывает, но бывает.

Спасибо, дорогой Иосиф Виссарионович. Почти комплимент. Можно в рамочку и на стену.

— Тогда позвольте мне уточнить и другое, — сказал я. — На манёврах мы увидели не частный сбой. У нас чудовищные проблемы в обучении. Если мы это не исправим, то все прекрасные танки и самолеты, что мы с вами ставим на конвейер, станут трофеем врага. Понимаете? Если мы бросаем все силы на производство вооружений, не обращая внимание на обучение войск, — это выходит работа на Гитлера.

— Вы опять хотите подмять под себя всю армию, — перебил Сталин.

— Я хочу, чтобы армия умела пользоваться тем, что для неё строит страна.

— Хотэть можно многое. А командовать армией вам никто не поручал.

Повисла неприятная пауза.

— Я и не прошу командования.

— Просите. Только другими словами. Вы говорите: дайте мне право разрабатывать тактику, проверять обучение, писать уставы. Это и есть власть над армией. Может быть, не прямая, но власть.

— Не мне, а партии. Без такой проверки мы будем слепы.

— Совсем слепы мы не будем. Но и вручать вам шашку, чтобы вы могли рубить направо и налево, тоже не станем.

Сталин встал, прошёл к окну. За стеклом висела серая московская муть. Кремль снаружи всегда казался крепостью. Изнутри — машиной, в которой перемалывали не хуже.

— Сделаем так, — сказал он. — При Центральном Комитете будет создана Особая группа по проверке предложений модернизации РККА.

Я быстро поднял глаза.

«Особая группа». Не управление, не комиссия Политбюро. Просто группа. Слово вроде бы серьёзное, но при желании его можно свернуть в трубочку и засунуть в архив.

Сталин будто прочёл моё лицо.

— Не морщитесь. Для начала этого хватит. Мы понимаем ваш аргумэнт, что рабочий класс будет недоедать, строить машины, а потом плохой командир подарит их врагу Особая группа будет собирать предложения, проводить экспертизу, требовать материалы через ЦК, организовывать опытные проверки и готовить доклады. Мне, Политбюро, Наркомату обороны. Но прямых приказов войскам она отдавать не будет, в оперативное командование вмешиваться не станет. Все практические решения — через Наркомат обороны и решение ЦК партии!

— Ясно.

— Вы сейчас думаэте: мало дали. По глазам вижу, думаэте. А я считаю, это достаточно, чтобы проверить, умеете ли вы работать в армейской среде, а не только спорить.

Он вернулся к столу.

— Начнёте с того, что можно потрогать руками.

— С боевой подготовки? — спросил я, хотя уже почувствовал подвох.

— С облика красноармейца.

Тут я не сразу нашёлся.

— Облика?

— Каска. Головной убор. Винтовка. Штык. Снаряжение. То, что солдат носит на себе и с собой. Нэ нравится?

— Не то, с чего я хотел начать.

— Знаю. Поэтому и начнёте. Большая война начинается не с красивой стрелы на карте. Она начинается с того, что у красноармейца на голове, в руках и за спиной. Докажете на малом — поговорим о большом. Кого предлагаете включить в Особую группу? — спросил Сталин.

Я был готов. Не полностью, конечно. К такому разговору полностью готовым быть нельзя. Но несколько фамилий держал в голове ещё с ночи.

— Себя — как представителя ЦК и руководителя группы. Рыбалко — заместителем по организационной части и связи с войсками. Он умеет работать с людьми и не боится практики. Жукова и Конева — как командиров, показавших на манёврах свои способности. Они грубоваты, но дело понимают.

Сталин кивнул.

— Ещё?

— Товарища Уборевича. Для научно-тактического направления.

Сталин медленно вынул трубку изо рта, стряхнул пепел в пепельницу и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом.

— Уборевич, значит.

— Да.

— Человек, близкий к известной компании.

«К Тухачевскому», — мысленно перевёл я.

— Именно поэтому он нужен! Если в группе будут только мои люди, военные её не примут. Уборевич имеет авторитет. Он знает германскую школу, умеет мыслить крупно, его слушают командиры. Если мы хотим, чтобы предложения не умерли на первом же совещании, нам нужен человек, которого армейская среда не сможет сразу объявить случайным.

Сталин слушал, молча расхаживая по кабинету.

— Кроме того, я думаю, его можно вывести из-под влияния клики Тухачевского. Иероним Петрович умен. Он не захочет находиться в тени замнаркома.

Сталин молчал. Глядя на него, я лихорадочно подбирал новые аргументы. Уборевич был нужен: такие люди на дороге не валяются. Но тащить к себе человека из орбиты Тухачевского — это как вытаскивать голыми руками провод под напряжением.

— Уборевич пусть будет, — сказал Сталин наконец. — Посмотрим, как он будет работать. Но не один. В группу войдёт Семён Михайлович Будённый.

Кажется, я не смог скрыть разочарования. Внутри кто-то устало сказал: «Приехали. Сейчас нам выдадут шашку, тачанку и длинную лекцию о рейдах Первой конной и о том, как конница решила все вопросы мировой истории».

— Вижу, не нравится.

Пришлось отвечать аккуратно:

— Семён Михайлович — герой Гражданской войны. Его опыт огромен. Но наша задача — готовиться к будущей войне.

— Нэ спешите. Семён Михайлович пользуется доверием у старых командиров, бойцов, у партии. Если ваши предложения выдержат спор с Будённым, они, может быть, чего-нибудь стоят. Если не выдержат — значит, плохие предложения.

Стало понятно, что решение окончательное. Ладно, что поделать!

— Опыт Семёна Михайловича будет полезен, — сказал я. — Мы сработаемся.

Господи, какую чушь иногда приходится произносить ради выживания. Сработаемся. Конечно. Как два кота в одном мешке.

Сталин, кажется, уловил фальшь, но придираться не стал.

— Сработаетесь, если захотите. А не захотите — партия поможет.

Он нажал кнопку звонка.

Через несколько секунд вошёл Поскрёбышев.

— Запишите, Александр Николаевич. Подготовить проект решения о создании Особой группы при ЦК по проверке предложений модернизации Рабоче-крестьянской Красной армии. Руководитель — товарищ Брежнев. Работа совместно с Наркоматом обороны. Состав предварительно: Брежнев, Рыбалко, Уборевич, Жуков, Конев, Будённый. Остальных согласуем.

Поскрёбышев записывал быстро, без единого лишнего движения.

— Первое заседание, — продолжал Сталин, — провести по вопросу облика, стрелкового вооружения и носимого имущэства красноармейца. Наркомату обороны подготовить материалы. Доложить мне первые выводы.

— Будет исполнено.

Сталин посмотрел на меня.

— Вот и всё. Работайте. И помните: если хотите стать членом ЦК, учитесь не только побеждать в споре. Учитесь оставлять работать и ладить с людьми.

Разумеется, работа Особой группы должна была начаться не сразу. Нужно было подготовить постановление, всех уведомить, составить планы. командиры пока должны были вернуться к месту службы. Конев уже уехал, а комбриг Жуков ждал вечернего поезда. Я попросил Рыбалко доставит Георгия Константиновича ко мне.

Товарищ Жуков, выслушав новость о создании Особой Группы, тяжело покачал головой:

— Хорошо, конечно. Только это всё равно не то.

Мне оставалось только согласиться с ним.

— Знаю. Нас загрузят разными мелочами, до тактики дело дойдет не скоро. А до оперативного искусства — так и подавно!

Комбриг тяжело кивнул.

— Нам крайне нужны новые наставления. Как учить роту, как командиру батальона наладить связь, как обеспечить взаимодействие танков с пехотой, пехоты и артиллерии, артиллерии и танков. Боюсь, товарищ Брежнев, всю эту науку нам придется познавать в бою!

— Ни в коем случае! Это слишком дорого обойдется. Нужно отладить новые тактические схемы на учениях.

Тут Георгий Константинович со мною не согласился.

— Учения нужны, спору нет. Только учтите, Леонид Ильич: всей правды они вам не покажут. Учения — это всегда условность, искусственно созданная ситуация. В бою все может быть по-другому. К тому же, на учениях все хотят понравиться начальству. А нам нужна такая проверка, где противник настоящий, не по нашему плану ходит.

Комбриг резко махнул рукой, подчеркивая свою мысль.

— На манёврах полк заблудился — ему дорогу покажут. В бою заблудился — его сожгут или возьмут тёпленьким. На манёврах связь пропала — пошлют посыльного, потом в отчёте напишут: «связь восстановлена». В бою связь пропала — батальон исчез. На манёврах танки ушли без пехоты — на разборе поругают. В бою их подпустят, подожгут и добьют расчёты.

— Ну, тут вы преувеличиваете, товарищ комбриг.

— Нет. На учениях все хотят понравиться. Командир боится не поражения, а плохой характеристики. Посредник не хочет портить картину. Штаб пишет не правду, а то, что можно положить наверх. Противник действует по сценарию. Даже когда изображает хитрость, — делает это в дозволенных местах и в известных пределах. А иначе почему, по вашему, наши белорусские маневры так всех возмутили?

— Значит, вы считаете, что учения бесполезны?

— Нет, конечно. Учения нужны. Но они не скажут всей правды. Если вы напишите устав, сославшись на «опыт маневров», никто к нему серьезно относится не будет. Все понимают — на маневрах можно что угодно изобразить, какой результат начальству нужен, такой и будет показан. Только реальная война может быть настоящей школой. Только так!

Мы еще некоторое время поговорили, потом я вызвал Жукову машину. Чтобы отвезти на вокзал.

Он ушел, а я остался в тяжелых раздумьях. Черт побери! Нам нужна была война, которая скажет правду раньше большой войны.

Невольно я вспомнил утрени разговор в сталинском кабинете, и сводку по Абиссинии. Итальянцы применяют газы. Успешно. Что скажете, товарищ Брежнев?

Абиссиния! Она черти где, на другом континенте, с совершенно иными, чем у нас условиями и рельефом. Но все равно реальный боевой опыт войны босоногих негритосов и макаронников оказался весомее моих обоснованных идей. Сталин удивительно легко принял опыт чужой войны как аргумент против моей теории.

Вот что ценится. Не кабинетный доклад, не схемы, не прогнозы. Война. Пусть колониальная, далекая, очень неравная — но зато реальная война.

Где мне взять «образцово-показательную» войну?

Слово вспыхнуло коротко, как спичка. Испания

Мадрид. Марокканские части, немцы, интербригады, итальянцы. Советские танки. Лётчики. Советники. Бомбёжки городов. Уличные бои. Плохое командование, бардак. Храбрость, несогласованность, танки без пехоты.

Вот она, будущая лаборатория, чужая кровь, что могла бы сэкономить нашу!

В волнении я сорвался с места, совсем по-сталински заходил по кабинету.

Это идеально. Опыт этого конфликта, при известной ловкости, можно интерпретировать по-своему. Найти летчиков, кто отработает бои на вертикальном маневре и в паре вместо тройки. Найти командиров, кто сможет наладить совместные атаки пехоты и танков. Отработать работу артиллерии, штурмовиков, бомбардировщиков, диверсантов. И представить все в правильном свете.

Отлично! Через пару лет у меня на руках будет правильная бумажка. Броня!

А для этого надо все заранее подготовить. И как минимум, туда попасть.