ОЛИВИЯ ХЕЙЛ — БОСС ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

Больше всего ненавижу ожидание. Напряжение нарастает, комом оседает в желудке, меня подташнивает, ладони становятся липкими на бокале. Зачем я заказала «Космо»? Я никогда в жизни его не пила.

Брайан опаздывает. Сколько минут опоздания считается приемлемым, чтобы я могла уйти, не обидев его?

Уйти было бы проще. Быстрый текст с просьбой перенести встречу. Но это было бы бегством, а я пообещала себе смотреть страхам в лицо.

Идиота кусок, — думаю я. — Надо было начинать с чего-то помельче. Со страха замкнутых пространств, пауков, концепции бесконечности.

Только не со свиданий вслепую.

Я не выношу эту неловкость. Видеть, как он смотрит в телефон. Или, что еще хуже, самой уставиться в свой в поисках оправдания. Что, если я его явно разочарую? Или еще хуже: что, если он захочет выпить на ночь, а я нет?

Я делаю глоток своего розового пойла. Один напиток — всего один, нам предстоит разделить. А потом я скажу, что мне пора домой, потому что завтра на работу. По дороге закажу еды, чтобы отпраздновать свое выживание.

Бар, по крайней мере, выглядит прилично. Он предложил его после недели неловкой переписки. Приглушенный свет, посетители в нарядной одежде. Музыка идеальной громкости: не слишком громко, не слишком тихо. Цены чуть ниже разорительных, что для Манхэттена хорошо.

Телефон вибрирует на столе — приходит сообщение. Брайан опаздывает, что я и так уже знаю, и обильно извиняется.

Он реально использует слово «обильно».

Я кладу телефон на стол и делаю пять успокаивающих вдохов. Может, надо было поесть после собеседования, до того как ехать сюда. Может, назначать свидание вслепую и собеседование в компанию мечты на один день было перебором. Но тогда я поддалась порыву адреналина и храбрости и сделала это.

И вот теперь расплачиваюсь.

— Это всего лишь свидание, — шепчу я себе. Ком нервов в желудке не слушается, продолжая крутиться, вызывая тошноту. — Просто свидание. Если мне не понравится, я могу уйти. Просто уйти.

Легче не становится, поэтому я пробую другой аргумент. Тот, который Нина повторяла снова и снова прошлой ночью, отговаривая меня отменить встречу в последний момент.

Единственный способ чувствовать себя комфортнее — это практика.

Но сегодня вечером практика не кажется такой безобидной, особенно когда Брайан только что заставил меня еще пятнадцать минут сидеть одной и выглядеть дурой, пока мои нервы превращаются из безобидных бабочек в хичкоковских птиц в животе.

Мне нужен стакан холодной воды.

Я оставляю свой «Космо» на столе и направляюсь к бару. Он почти пуст, только несколько бизнесменов облокотились на стойку в своих самодовольных костюмах. Стоять — хорошо. Двигаться — тоже.

Я опираюсь на барную стойку и барабаню пальцами по стеклянной поверхности.

Бармен замечает меня.

— Да?

— Стакан холодной воды, пожалуйста, — говорю я. — Много льда.

— Без газа или с газом?

— Без газа.

— Конечно, — он поворачивается, но останавливается. — Добавить лимон?

— Только воду. Пожалуйста, — почему свидания для меня — это ужасно, чудовищно нервно? Все остальные, кажется, делают это на раз-два. Они порхают с одного свидания на другое, словно это игра.

Бармен ставит передо мной высокий стакан с водой. Я осушаю его до последней капли, пока не остается только звенящий лед.

Слева раздается голос:

— Ты в порядке?

Я ловлю краем глаза рукав пиджака рядом с собой, крупную кисть, обхватывающую стакан с виски, но продолжаю смотреть в свою пустоту. Грудь вздымается.

— Да. Все отлично, спасибо.

— Еще стакан воды? — голос мужской, мягкий и глубокий.

Я качаю головой и закрываю глаза. Последнее, что мне нужно — это тратить остатки сил на пустые разговоры.

— Нет. Все путем.

Маленькая мисочка с бесплатными орешками выдвигается в поле моего зрения.

— На всякий случай.

Этот жест заставляет меня фыркнуть. Звук выходит похожим на нервный писк, но он выпускает часть напряжения, поднимающегося внутри меня, как в чайнике.

— Спасибо, — говорю я, поворачиваясь к нему.

Светлые, золотисто-карие глаза встречаются с моими. Я никогда не видела таких глаз у мужчины. Темно-рыжие волосы зачесаны назад, открывая квадратное лицо.

— Если ты планируешь впасть в паническую атаку, — говорит он, — я могу придумать места получше, чем этот бар.

— У меня нет панической атаки. И вообще, кто планирует такое?

— Это просто фигура речи.

— Глупая фигура, — говорю я и одергиваю платье. Потом осознаю, что только что ляпнула. — Прости. Я не хотела тебя оскорбить.

Он поворачивается ко мне всем корпусом, уголок его губ приподнимается. Теперь, выпрямившись в полный рост, он высокий.

— Я не оскорблен.

— Хорошо. Что ж… спасибо за орешки.

— Пожалуйста, хотя признаюсь: они уже тут стояли.

Я снова фыркаю. Может, это и к лучшему. Выпущу пар с этим банкиром с Уолл-стрит.

— Я так и подумала. Но жест приятный.

Он машет рукой бармену, который на полпути останавливается, чтобы выслушать, что скажет парень с орешками. Я окидываю взглядом его костюм. Он выглядит, словно все деньги мира — его. Это видно по качественной ткани, поблескивающей в приглушенном свете. Я не доверяю парням, которые так выглядят. Слишком обаятельные, чтобы быть настоящими, и слишком богатые, чтобы быть скромными.

— Еще воды для леди, — говорит он. — Много льда, без лимона. Ты знаешь порядок.

Бармен кивает.

— Сейчас будет.

Он исчезает в конце стойки, а парень с орешками поворачивается ко мне.

Я хмурюсь.

— Ты не сказал «пожалуйста».

Его брови ползут вверх.

— Прости?

— Бармену, — я говорю откровеннее, чем обычно, особенно с незнакомцем, но нервы будто перевернули меня с ног на голову. Мои щеки заливаются краской. — То есть, просто вежливее было бы сказать «пожалуйста».

— Заметано, — говорит парень с орешками. Он опирается на стойку, губы все еще изогнуты в усмешке. — Хотя уверен, этот бармен за свои дни видал людей и погрубее меня.

— Это не повод хамить в будущем.

— Я щедро даю на чай, — говорит он. — Всегда так делал.

— Разбрасываться деньгами — не замена хорошим манерам.

— Значит, теперь у меня плохие манеры? Интересно.

Я качаю головой.

— Я не это имею в виду. Боже, может забудем, что я пыталась тебя учить? Извини. Это было грубо с моей стороны.

Он выглядит ни капли не обиженным.

— Не особо.

Бармен возвращается с полным стаканом ледяной воды и ставит его передо мной. Я открываю рот, чтобы сказать спасибо, но парень с орешками меня опережает.

— Спасибо, — говорит он, понизив голос. — Мы очень ценим твою помощь сегодня вечером.

Бармен даже не останавливается, проходя вдоль стойки.

— Всегда пожалуйста, — бросает он через плечо.

Парень с орешками поворачивается ко мне с торжествующей улыбкой.

— Я снова у тебя в милости?

— Да. Прости.

Он кладет руки в пиджаке на барную стойку.

— Итак, что тебя так вывело из равновесия?

— Вывело из равновесия, — повторяю я, потянувшись за своей ледяной водой. Я осушаю половину, прежде чем признаться. — Я вообще-то кое-кого жду.

— Я так и понял. Он опаздывает?

— Да. Это заметно?

— Ну, ты здесь, а его нет, так что да. Парень?

— Просто свидание, — я кручу стакан в руках. — Первое свидание, вообще-то.

— И он опаздывает? Это плохой знак, — парень с орешками тянется за настоящим орешком, и его рука мелькает перед моим лицом. Она широкая, слегка покрытая темно-русой растительностью. Мужественная рука с длинными пальцами. — Сколько времени ожидания для тебя будет слишком?

— Не знаю. У меня нет жесткого правила на этот счет.

— А у тебя есть жесткие правила насчет многих вещей?

Я смотрю на него. Это плохая идея, потому что он до глупости красив. Квадратная челюсть и глаза, которые встречают мой взгляд с уверенным обаянием. Как ни странно, разговаривая с ним я не нервничаю. Совершенно очевидно, мы не пара: он развлекается, я отвлекаюсь.

Практика, — думаю я.

— Насчет некоторых вещей, наверное. У меня есть критерии.

— Давай послушаем, — говорит он.

— Ну, он не должен курить.

Парень с орешками кивает.

— Ясно.

— Мне бы хотелось, чтобы он время от времени готовил мне ужин.

— Значит, ему нужно быть шеф-поваром с именем, — говорит он. — Понял.

Я усмехаюсь.

— Ага. О, и еще у него должна быть подписка на газету или журнал. Хотя бы на одно издание, а лучше на несколько, и это не могут быть только цифровые подписки.

— Странные требования, — говорит он. Длинные пальцы обхватывают стакан, глаза цвета виски. — Это проверка на грамотность? Думаю, можно с уверенностью предположить, что парень твоего возраста умеет читать.

— Нет, я журналистка.

— Вот как?

— Да. Мне нужен тот, кто ценит печатное слово, понимаешь? Я хочу проводить воскресные утра, споря о том, кому какая часть газеты достанется, — услышав себя, мои щеки снова вспыхивают. — Я знаю, как это звучит — безнадежно романтично.

— А ты такая?

— Я реалистичный романтик, — говорю я. — Поэтому я и сижу здесь на первом свидании с незнакомцем.

Он снова приподнимает бровь.

— Это свидание вслепую?

— Да.

— И он опаздывает. Действительно, начало не из лучших.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как нервы укладываются в ровное течение в животе. Разговор с этим парнем помогает.

— Ну, я дам ему шанс. Может, с ним что-то случилось по дороге, знаешь. — я смотрю поверх его плеча, но бизнесмены в конце барной стойки болтают между собой, не обращая на него внимания. — А ты почему здесь? Ждешь свое собственное свидание вслепую? — я не могу сказать это без улыбки. Ага, конечно.

— Нет, — говорит он, покручивая янтарную жидкость в стакане. — Я уже встречался с ней раньше.

Это заставляет меня закатить глаза.

— Конечно. Она тоже опаздывает?

— Да. Часто, вообще-то.

— Тогда, полагаю, это не входит в твой список критериев.

— Нет. Если подумать, я даже не знаю, выписывает ли она газету.

— Тебе стоит спросить ее об этом сегодня вечером, — говорю я. — Я слышала, для некоторых это решающий фактор.

Его улыбка становится шире.

— Я тоже так слышал, мелкая, — говорит он. — Расскажи, почему свидания так тебя нервируют.

— Мелкая? Мы практически одного возраста!

Он все еще улыбается.

— Разве? Я не припомню, когда в последний раз так нервничал в ожидании кого-то, как ты сейчас.

Этот парень, как американские горки.

— Это не определяет мою зрелость. Мне двадцать шесть, — говорю я. Честность заставляет добавить остальное. — Ну, будет через четыре месяца. А тебе сколько?

— Тридцать два, — говорит он.

В этот момент мой телефон снова вибрирует в кармане. Лед пробегает по венам, примораживая меня к месту. Брайан, наверное, уже здесь. Неужели прошло пятнадцать минут? Боже, как я это ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Беглый взгляд на телефон подтверждает это.

Брайан: Я на месте. Ты заняла столик?

— Это он? — спрашивает парень с орешками.

— Да, — бормочу я. — Шоу начинается.

— Для него, не для тебя, — говорит он. — Просто будь собой.

— Верно, — мои пальцы летают над телефоном.

Одри: Я внутри, за столиком.

— Удачи, мелкая. Я буду здесь, если понадоблюсь.

— Хватит называть меня мелкой, — говорю я. Нервы снова накатывают, заставляя огрызаться. — И не смотри на меня все свидание. Это странно.

Он широко улыбается. Я замечаю намек на ямочку под темной вечерней щетиной, покрывающей его челюсть.

— Просто подай знак, и я придумаю тебе правдоподобное оправдание.

— Гм, спасибо. Хорошего вечера, — говорю я и направляюсь к своему столику. Мой отвратительный напиток стоит там, забытый. Я сажусь и разглаживаю платье на коленях. Я справлюсь. Когда я поднимаю взгляд, то ищу глазами мужчину, идущего в мою сторону.

Вместо этого я встречаю взгляд парня с орешками.

Он все еще опирается о барную стойку, с бокалом в руке, и едва заметно кивает мне. На его губах играет намек на улыбку.

Надменный засранец.

Но его быстро заслоняет мужчина, приближающийся ко мне. Должно быть, это Брайан. Нина устроила нам встречу, он с ее прошлой работы. Она обещала, что он хороший. Именно это слово она использовала.

Хороший.

Он выглядит хорошим, — думаю я. В дружелюбном смысле. На нем вязаная шапка, низко надвинутая на темные кудри. Он стягивает с плеч джинсовую куртку.

— Привет, — говорит он. — Прости за опоздание.

— Ничего страшного.

Он смотрит на мой напиток. Его лицо портит хмурая гримаса.

— Ты уже заказала?

Ага, чувак. Я просидела здесь одна двадцать минут.

— Да, заказала. Надеюсь, ты не против.

Он пожимает плечами и садится напротив меня.

— Конечно, конечно. Итак, Нина сказала, ты журналистка.

— Да, это так. Я бы хотела когда-нибудь заняться расследовательской журналистикой, — говорю я. Надеюсь, что «когда-нибудь» наступит скорее, если сегодняшнее собеседование прошло так же хорошо, как мне показалось. Я провела сегодня более двух часов в офисе «New York «Globe»».

— Значит, ты пишешь, ну, такие разоблачительные статьи о коррупции в правительстве и скандалах? — он откидывается на спинку стула, но глаза его горят энтузиазмом. Это обнадеживает.

Я кручу в руках свой отвратительный напиток и киваю.

— Мне бы хотелось, по крайней мере.

— Знаешь, у меня есть много мнений о прессе.

— Вот как?

Он поднимает палец. Почти как будто читает мне лекцию.

— Вам, ребята, нужно начать больше сообщать о фактах и меньше о своих эмоциях.

Эм…

— Да. Что ж, сообщать факты такими, какие они есть — это признак хорошей журналистской честности.

— Конечно, но так часто они этого не делают. Знаешь, я годами не подписывался ни на одну газету. Все факты, которые меня волнуют, есть в интернете. Я могу найти их нажатием кнопки.

Я провожу рукой по шее.

— Ну, многие сейчас так и делают. Печатные СМИ борются за выживание именно по этой причине.

— Они вымирают, если честно. Но если бы вы больше сообщали о фактах, дела у вас шли бы лучше, — он поднимает руку, подзывая официантку. — Сюда!

О, чувак. Это уже ни в какие ворота. Мои нервы приходят в состояние раздражения.

— Скажи «пожалуйста», — бормочу я. Он меня не слышит.

— Мне пиво, — говорит он официантке. — Поменьше пены, хорошо? И не пшеничное. Какое угодно, только не пшеничное, — он поворачивается ко мне, словно наш разговор и не прерывался. — Вот почему многие люди больше не доверяют журналистам. Это же не такая уж сложная работа, верно? Сообщать факты. Не то что физический труд или, скажем, работа на пивоварне.

— Не такая сложная, как твоя работа, ты хочешь сказать? — говорю я. Моя рука сжимает бокал.

Он пожимает плечами и одаривает меня улыбкой, словно мы разделяем шутку.

— Это ты сказала, не я. Эй, у меня есть парочка историй, о которых тебе стоит написать. Я уверен, все так говорят, но я серьезно. Думаю, это могло бы быть тебе полезно.

О, боже.

— Правда? — спрашиваю я. — Какие же?

— Я состою в одном онлайн-сообществе. Мы обычно не рассказываем о нем посторонним, но делимся новостями, о которых СМИ не пишут. Я знаю точно, как ты отреагируешь, но выслушай непредвзято. Недавно видели снежного человека, здесь неподалеку, в северной части штата. Местные фермеры это скрывают, а мой друг в сети видел машины ФБР, — его глаза расширяются. — Это тянется до самого верха.

Я делаю долгий, трудный глоток своего отвратительного напитка.

О Господи, думаю я.

Поверх плеча Брайана я вижу того парня с орешками, разговаривающего с длинноногой блондинкой. Ее волосы ложатся волной на плечо, она держит его за руку. Он что-то говорит, она запрокидывает голову и смеется.

Хоть кто-то хорошо проводит время.

— Это сенсация, — говорит Брайан. — Может быть очень полезно для твоей карьеры. Я имею в виду, если ты хочешь помощи.

Час спустя я все еще не нашла способа сбежать. Брайан просто не замолкает. О том, как моя карьера могла бы пойти в другом направлении, будь у меня смелость сообщать реальные факты. Его десятиминутный монолог был бы очаровательным, если бы не был таким вопиющим примером менсплейнинга.

Он поправляет очки в прозрачной оправе, и я начинаю подозревать, что он носит их только для красоты, и откидывается на спинку стула.

— Вот почему, — говорит он. — Мне пришлось уволиться с той работы.

— Потому что они не уважали твои инициативы.

— Именно, — говорит он.

Похоже, ему действительно нравится. Вероятно, потому что его спутница в основном слушала, как он говорит.

— Но сильные люди любят тех, кто берет на себя ответственность. Они узнают в них себя, — говорит он. Его голос стал каким-то странным и мягким. Мой желудок снова сжимается от нервов. Нет, нет, нет. Вот чего я не люблю — отказывать кому-то или давать отпор. Я из тех, кто всеми силами избегает конфликтов. — Особенно женщины, — продолжает он. — Им очень нравится тот, кто умеет предложить хорошее время.

— Я не…

Он бросается через стол и прижимается губами к моим. Это так неожиданно, что я отшатываюсь. Он тянется за мной, губы липнут к моим, как пиявка.

И, о Боже, это что, его язык?

Я не отвечаю на поцелуй. Я сижу там, сжав кулаки на столе, две долгих секунды, прежде чем толкнуть его в грудь. Он откидывается назад с теплым взглядом.

— Что ж, — говорит он. — Ты хорошо целуешься, по крайней мере.

По крайней мере? ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ? Этот мужчина невероятен.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — говорю я, потому что не могу заставить себя перестать быть вежливой. — Но я, пожалуй, готова пойти домой.

— Ко мне? — спрашивает он. — Или к тебе?

Я тянусь к клатчу.

— Эм, мне завтра рано на работу. Не думаю, что смогу.

— Завтра суббота, — говорит он.

О, действительно. Черт.

Мой взгляд скользит поверх его плеча и встречается с глазами мужчины, который был здесь раньше. Парня с орешками, который называл меня мелкой, но все же обещал помочь. Он стоит один у бара. Блондинки нигде не видно.

Он ловит мой взгляд и приподнимает бровь. «Нужна помощь?»

Я киваю, едва-едва, самую малость.

— Одри? — говорит Брайан. — Давай, выпьем по одной на ночь. Дай хотя бы проводить тебя домой. Я даже позволю тебе покопаться в моих мозгах насчет новых историй.

Единственное, что может быть хуже, чем копаться в мозгах этого парня, — это позволить ему снова попытаться высосать мои через зубы.

— О, — говорю я. — Как здорово. Но я не думаю…

Парень с орешками уже подошел к нам. Он кладет руку на спинку моего стула. Его высокая фигура нависает над нашим столиком.

— А вот ты где, — говорит он мне. Лицо серьезное — ни следа ямочки или обаятельной улыбки. — Мы обыскались тебя.

— Правда?

— Да. Твоя мама места себе не находит. Пойдем, нам пора.

— Прямо сейчас? — пищу я, переводя взгляд с него на Брайана. Глаза Брайана широко распахнуты, когда он смотрит на моего спасителя в костюме.

— Да, — говорит парень с орешками. — У меня машина на улице. Если выйдем сейчас, еще успеем. Пойдем, — он поворачивается к Брайану. — Ты, я уверен, поймешь.

— Да, — слабо отвечает тот. — Иди, Одри.

Я встаю. Парень с орешками держит мой тонкий жакет. Я проскальзываю в рукава.

— Извини. Спасибо за сегодняшний вечер.

Он кивает и даже не отвечает взаимностью. Придурок. Может, он расстроен, что не может и дальше объяснять представительнице чужой профессии, как ей работать.

— Поторопись, — говорит рядом парень с орешками. Я стараюсь не отставать, подстраиваясь под его длинные шаги, пока мы идем через бар к выходу.

— Мой счет, — шепчу я ему. — Мне нужно…

— Я оплатил, — говорит он. — Идем, он смотрит.

Мы выходим в теплый Нью-Йоркский воздух. Он отпускает мое запястье. Кожа на том месте, где он держал, покалывает.

— О Боже, — говорю я, оглядываясь через плечо на закрытую дверь бара. — Это было ужасно.

— Выглядело не очень, — говорит он, но выглядит чертовски довольным собой. Здесь, на улице, он даже выше, чем когда сидел, ссутулившись у барной стойки. Возвышается надо мной.

Вспышка нервов порхает в моем животе.

— Итак, что он сделал не так? — спрашивает он. — Слишком много говорил о своей матери? Сравнивал тебя с бывшими? Предложил зайти к нему посмотреть на коллекцию кактусов?

Мои нервы умирают, и я смеюсь.

— Это было бы, возможно, еще хуже. Нет, он не делал этого. Он давал мне советы по карьере.

— Это плохо? — спрашивает парень с орешками, приподняв бровь.

— Да! Он ничего в этом не понимает!

— А. Молол чушь, значит.

— Да. Это было так снисходительно, что я забыла о нервах. Не могу поверить, что я так вырядилась для этого, — говорю я, глядя на свои неудобные туфли. — Похоже, тебе повезло больше.

Он проводит рукой по шее, почти смущенно, жестом указывает на улицу.

— Нам стоит пройтись. Он может выйти в любую минуту.

— Ах да. А я ведь не спешу к моей… как там? Моей больной матери?

— Я выразился расплывчато, — говорит он. — С ложью так обычно лучше работает.

— Ты в этом эксперт?

Он фыркает.

— К сожалению, да.

— И как? — наседаю я, засовывая руки в карманы жакета. — Как прошло твое свидание?

Он пожимает плечами.

— Нормально.

— Прости, если я помешала своей просьбой о… помощи, — говорю я.

— О, оно уже закончилось. Я сказал ей, что не хочу больше встречаться.

Я останавливаюсь и смотрю на него. Он замечает это и закатывает глаза. Рыжеватые волосы упали на квадратный лоб, линия челюсти с этого ракурса кажется острой.

— Не смотри на меня так, — говорит он. — Она тоже знала, что это ни к чему не приведет.

Я вспоминаю оживленную блондинку, с которой он болтал у бара.

— Ясно, — говорю я.

— По крайней мере, я не читал ей лекций о том, как делать ее работу, — говорит он с кривой улыбкой. — Я достаточно умен, чтобы не делать этого.

Я провожу рукой по губам.

— Боже, он еще и поцеловал меня. Вернее, набросился.

— Я видел, — говорит он, и в его голосе звучит сочувствие. — Выглядело не очень.

— Так и было, — мы дошли до моей станции метро. Я останавливаюсь, роясь в сумочке в поисках карточки. Сомневаюсь, что он тоже спускается вниз. — Спасибо, что помог там.

Он кивает, глядя на меня.

— Всегда пожалуйста, мелкая.

Я стону.

— Опять двадцать пять.

— Заводить тебя — весело.

— Тебе стоит найти хобби, — это снова грубость, но почему-то с ним это весело. Зная, что он может принять удар и ответить тем же.

Он прислоняется к фонарному столбу, невозмутимый и собранный, и кажется, не замечает проходящих мимо людей.

— О, это и есть мое хобби, — говорит он. — Спасать попавших в беду дев в барах после неудачных свиданий вслепую.

— Часто такое случается?

— Чаще, чем можно подумать, — говорит он. — И где ты вообще находишь этих парней? В приложениях для знакомств?

— Я пробовала парочку, — признаюсь я. — Они не самые лучшие, но… свидания ты хотя бы получаешь.

— Уверен, что да, — говорит он.

Я пропускаю мимо ушей это загадочное замечание.

— Но этого парня, вообще-то, мне подруга сосватала.

— Откажешься от дружбы?

— Стоило бы, — говорю я. — В любом случае, это было… приятно. В смысле, не свидание. А то, что до и после.

Он усмехается.

— Рад помочь.

— Мне, наверное, пора домой. День был насыщенный. У меня сегодня, вообще-то, было собеседование. На работу мечты.

— Вот как?

— Да, — говорю я, наверное, уже неся чушь. Я медленно продвигаюсь к ступенькам метро. — Я, кстати, так и не узнала твое имя?

Он лезет во внутренний карман пиджака и достает маленький блокнот и ручку. Ловкий ход — под стать его костюму, его манере держаться, его денежному виду. Я не доверяю таким парням. Никогда не доверяла, с самого детства. Но что-то в нем заставляет меня чувствовать прилив энергии.

Живой энергии.

— Картер, — говорит он, что-то черкая ручкой в блокноте. — Мне было приятно поболтать с тобой. Не рассматривай это как что-то обязывающее. Но если тебе понадобится чей-то мозг или снова потребуется помощь с ужасными свиданиями вслепую…

Я смотрю на бумажку, которую он протягивает.

«Картер» — написано там. А ниже — семь цифр.

— Твой номер телефона?

— Он самый, — говорит он.

Я беру его и удивляюсь, почему не нервничаю. Он мужчина. Даже чрезвычайно привлекательный. Но я видела женщину, которой он отказал сегодня вечером. Она легко могла сойти за модель. Выглядела счастливой и улыбчивой. Эта штука, он и я — это явно просто дружба. Поэтому я совсем не нервничаю, принимая бумажку.

— Спасибо, — говорю я. — Возможно, будет полезно узнать мужскую точку зрения на вещи.

— Всегда пожалуйста, — говорит он и кивает мне. Как старомодный джентльмен, провожающий леди. — Безопасной дороги.

— Спасибо, — бормочу я снова и спускаюсь по ступенькам. Лишь на полпути домой, одурманенная всеми впечатлениями дня, я понимаю, что так и не назвала ему свое имя. Дрожащими пальцами я добавляю его номер в телефон и даю ему великолепное имя «Картер Орешки».

Затем я отправляю ему одно сообщение.

Одри: Меня зовут Одри. Спасибо за орешки.

Его ответ приходит, как только я открываю дверь комнаты, которую снимаю на втором этаже таунхауса из бурого камня. Я прислоняюсь к закрытой двери и читаю его, чувствуя, как вокруг меня бурлят бесконечные возможности.

Картер: Всегда пожалуйста, мелкая. Приятно познакомиться.

Картер: Когда следующее свидание с гипервентиляцией?

Одри: Я не гипервентилировала, не до конца. И я, кстати, общаюсь с кое-кем новым.

Картер: Расскажи мне об этом парне.

Одри: Просто совпадение в приложении. Переписка так себе, но он вроде симпатичный, и у него есть собака.

Картер: Хорошо, что разговоры — не главная часть отношений.

Одри: Смешно. Не все парни разговорчивы, знаешь ли. В отличие от тех, кто готов завязать беседу с совершенно незнакомым человеком в баре.

Картер: Понимаю. Я бы, например, никогда так не сделал.

Одри: Я тоже. Что, если другой человек окажется психом?

Картер: Или того хуже. Кругом полно серийных убийц.

Одри: Именно поэтому я так и не попробовала ни одного орешка, которые ты предлагал. Ты их перед этим отравил?

Картер: Ты меня раскусила. Я всегда ношу с собой пузырек с мышьяком.

Одри: Я так и поняла. От тебя исходили такие флюиды. Но скажи мне. Что ты делаешь на первом свидании?

Картер: Кроме гипервентиляции, ты имеешь в виду?

Одри: Ага. Расскажи, как готовится парень.

Картер: Ну и вопрос. Это говорит мне все, что нужно знать.

Одри: Это как??

Картер: Ты готовишься, да? И накручиваешь себя во время всего процесса. Фокус в том, чтобы вообще не готовиться. Я не готовлюсь.

Одри: То есть просто… прийти?

Картер: Да. Он идет на свидание с тобой, а не с платьем, которое ты четыре часа выбирала. Просто приходи с хорошим настроем. Это единственная подготовка, которая тебе нужна.

Одри: Это такой типично мужской совет.

Картер: Разве не этого ты хотела? Мужской точки зрения?

Одри: Да. Но ничего себе, какой он мужской. Однако продолжай, пожалуйста. Самые ужасные ошибки, которые может совершить девушка?

Картер: Это зависит от мужчины, мелкая. Я могу сказать только то, что оттолкнуло бы меня.

Одри: Выкладывай. Я выдержу, обещаю. Это агрессивное поедание бесплатных орешков? Твой отравленный подарок на самом деле был проверкой?

Картер: Не думаю, что умение очаровать мужчину на первом свидании — твоя проблема, судя по прошлому разу.

Одри: Он точно был странным. Давай уже. Поделись чем-нибудь.

Картер: Ладно. Меня раздражает, когда кто-то хочет изменить все в своем заказе. Я имею в виду, если у тебя непереносимость лактозы — справедливо. Но когда партнер хочет скомбинировать два блюда, подать их строго на север и, пожалуйста, можно еще кунжута сверху? Это бесит.

Одри: О, я понимаю. Я бы никогда так не сделала. Итак, я уже знаю, что пунктуальность для тебя не важна. А что важно?

Картер: Ты забыла про грубость. Видимо, я обожаю хамить официантам.

Одри: О боже. Мне до сих пор стыдно, что я это сказала. Хочу списать это на нервы, но может, я просто ужасный человек. Прости!!

Картер: Это сообщение доказывает обратное.

Картер: Итак. Что важно. Чтобы она умела смеяться. Если я не могу рассмешить женщину, для меня это конец игры.

Одри: Твое эго этого не вынесет?

Картер: Мелкая, это моя суперсила. Если я не буду тренировать ее регулярно, я умру.

Одри: А еще ты довольно успешен?

Картер: Я бы поспорил со словом «довольно», если бы мы только что не познакомились.

Одри: Лол. Ладно. Значит, ты очень успешен и остроумен. Свидания для тебя — игра, в которой ты всегда выигрываешь.

Одри: Это здорово. Я буду спамить тебя вопросами о парнях. Ты пожалеешь, что дал мне свой номер.

Картер: Пока не пожалел. Ты забавная, мелкая.

Одри: Всего на пару лет младше тебя.

Картер: Ах, но ты приходишь ко мне за советом. Я здесь явно наставник.

Одри: Ииии вот ты снова невыносим.

Картер: Так будет постоянно. Можешь привыкать.

Одри: Сочту себя предупрежденной.

Картер: Когда встречаешься с парнем с собакой?

Одри: В следующий четверг. Я получила новую работу, так что хочу несколько дней освоиться, прежде чем снова бросаться в огонь.

Картер: Поздравляю. И все будет не так плохо. Расскажешь мне потом.

Одри: Расскажу. Спасибо за это. Как бы странно это ни звучало, я рада, что психовала в том баре.

Картер: Я тоже, мелкая.

Мой кран снова течет.

— Черт, — я стучу по нему, закидывая сумку повыше на плечо, чтобы избежать брызг, но это не помогает против медленной и неуклонной капели. Моя маленькая заплатка из изоленты со вчерашнего вечера не держится. Она промокла насквозь.

Черт, я опоздаю… и это моя вторая неделя в «Globe». Я приседаю на корточки и открываю тумбочку. Где же это… ага! Хватаю изоленту и начинаю обматывать трубу. Надеюсь, продержится еще часов двенадцать. Затем я запихиваю чистое полотенце под тумбочку и молюсь, чтобы оно не промокло насквозь к моему возвращению.

Я выбираюсь из крошечной комнаты, которую снимаю, прохожу мимо закрытой двери вечно спящего и постоянно курящего травку соседа и спускаюсь вниз.

На крыльце лежит почта. Конечно, почта.

Я хватаю ее и бегом возвращаюсь к двери моего арендодателя на первом этаже. Пирс владеет этим таунхаусом и сдает переделанные комнаты наверху студентам или безденежным молодым специалистам.

— Мистер Пирс? — почти кричу я. Он туговат на ухо. — Вам почта! Я положу ее у вашей двери!

Внутри раздается глухой стук.

— Это ты, Одри?

— Да!

— Понял, — кричит он в ответ. Голос у него, как всегда, прокуренный, и выбор слов заставляет меня улыбнуться. Старик редко говорит спасибо.

Время для трудного разговора.

— Мой кран снова течет! Новости о сантехнике есть?

Еще один глухой стук внутри, а затем его тяжелые шаги.

— Да, да, я звонил ему вчера. Он занимается этим, — говорит Пирс. Если я знаю своего арендодателя, значит, он просто забыл и прямо сейчас собирается звонить сантехнику.

— Спасибо!

А потом мне приходится бежать в метро.

Я добираюсь до «Globe» за пару минут до начала. Идти через престижный холл, мимо позолоченных рам с легендарными статьями, элегантного логотипа за стойкой регистрации, доставать свою служебную карточку сотрудника… даже сейчас, спустя две недели, это вызывает у меня трепет. Эта работа — словно выигрыш в лотерею, и даже жалкая зарплата не заставит меня думать иначе.

Я поднимаюсь на лифте на свой этаж с улыбкой на лице. Возможно, это глупо, и я уверена, что измотанные журналисты и руководители отделов, которые едут со мной, считают меня ненормальной. Но я просто младший репортер-расследователь в «Globe», который только что получил добро на расследование моей первой истории. И, наверное, действительно немного чокнутая.

Телефон жужжит в кармане, и моя улыбка становится шире. Уже половина девятого — время его первой чашки кофе.

Картер: Ты ошибаешься. Ароматизированные сливки делают его хуже, а не лучше. Я буду драться с каждым, кто скажет иначе.

Я печатаю ответ, идя по длинному коридору на своем этаже.

Одри: Я говорила тебе добавлять только полтора глотка. Ты налил два? Два все портят.

Картер: Думаешь, у меня есть время отмерять полглотка?

Одри: У тебя есть время писать мне, так что да.

Картер: Косвенно.

За последние недели наша переписка выросла из робких «привет» в вихрь подколов. Никогда ни о чем серьезном и редко о наших собственных жизнях.

Но мы расходимся во мнениях почти по всем вопросам. Я сажусь за свой стол в открытом пространстве офиса и, пока компьютер загружается, отправляю ему еще одно сообщение.

Одри: Знаешь, я до сих пор не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь. Это не странно?

Картер: Я же говорил. Спасаю женщин от неудачных свиданий вслепую.

Одри: Нет, ты сказал, что это твое хобби. Не очень-то хорошо запоминаешь всю свою ложь, да?

Картер: На самом деле это проблема номер один для супергероев. Трудно следить за множеством личностей. Приводит к множеству досрочных выходов на пенсию.

Я ухмыляюсь, глядя в телефон. Он никогда не говорит того, что я ожидаю. Всегда придумывает что-то другое, что-то неожиданное. Ему не нравится, как я пью кофе. Он был не согласен с моим выбором места для свидания на прошлых выходных.

Мы больше не виделись с того неудачного свидания.

Я даже не знаю, хочу ли я этого. Наша переписка, дружба по смс… идеальна. Именно то, что мне нужно.

Кто-то, кто вытаскивает меня из колеи. Терапия привыканием.

— Ты выглядишь счастливой, — раздается голос слева. — Слишком счастливой. Ты помнишь, над какой историей должна работать?

Я поворачиваюсь к Деклану. Мой сосед по столу всегда приходит в редакцию рано. Он смотрит на меня с неодобрительной гримасой. Его круглые очки сидят низко на носу.

Как и я, Деклан — младший репортер. Он носит на работу кожаную сумку через плечо, а вчера щеголял в вязаном жилете. Думаю, он воображает себя журналистом 40-х годов. Но я надеюсь однажды получить Пулитцеровскую премию, так что, бог свидетель, у нас обоих есть журналистские мечты.

— Помню, — говорю я ему. — Как продвигается твоя статья?

Он поправляет очки.

— Отлично. Я после обеда иду брать интервью у членов церкви.

— Они согласились на твою просьбу?

Он колеблется, но потом вскидывает подбородок.

— Согласятся.

Я улыбаюсь его решимости и принимаюсь открывать свой почтовый ящик. Я начинаю день с чтения всех официальных меморандумов от главного редактора и от исполнительной команды.

Сегодняшний короткий. В нем упоминается приобретение «The New York Globe» компанией «Acture Capital». Это не вмешивающаяся венчурная фирма. Объявление сформулировано красивыми словами, но я читаю его с ощущением падающей в пропасть безнадежности.

Печатные СМИ продаются инвестфондам один за другим. Мы все знаем, как худшие из них обращаются с газетами. Они увольняют сотрудников, взвинчивают цены на подписку и доводят компанию до банкротства.

Деклан прерывает мое утреннее чтение.

— Букер просмотрела черновик статьи о Джонсоне, над которой ты помогала вчера.

— Она?!

Он кивает, но выглядит довольным собой.

— Да.

— Ты видел, как она читала?

— Ага.

— Деклан, — говорю я. — Пожалуйста. Как она выглядела?

Он наконец смягчается и поворачивается ко мне, пожимая плечами.

— Она сказала, что это прилично.

— Прилично, — выдыхаю я. — Правда?

— Да.

Может, это и не много, но «прилично» в терминологии Букер — это практически «отлично». Тара Букер — редактор отдела расследовательской журналистики и мой прямой начальник, хотя обычно она занимается репортерами, у которых нет приставки «младший» перед названием должности.

— Ты получила заявления от семьи жертвы? — спрашивает Деклан.

Я киваю.

— Да. Сегодня буду писать статью.

— Должно получится хорошо, — говорит он. Это самое дружелюбное, что я от него слышала.

Что это? Мой день рождения?

Я выделяю час на свой личный проект. Это история, за которой я слежу месяцами: о бодеге в Куинсе, которую незаконно закрывают из-за растущих цен на аренду. Владельцы пытались обратиться в суд, но из-за отсутствия нужных документов и денег на адвоката, который помог бы с ними, они не прошли даже начальный этап. Так строительная компания, которая хочет их выселить, останется безнаказанной.

История в духе Давида и Голиафа, от которой у меня закипает кровь. Я работаю и в обеденный перерыв, слова льются рекой, и я едва замечаю, как чья-то фигура останавливается у моего стола.

— Одри, — говорит резкий женский голос. — Сделай перерыв.

Я поднимаю взгляд на Букер. Она скрестила руки на персиковой блузке, цвет подчеркивает ее темно-коричневую кожу. Карие глаза, которые обычно пронзают опытных репортеров, встречаются с моими.

— Хорошо, — говорю я. — Я сделаю, как только наберу расшифровку своих интервью.

— Сделай перерыв сейчас, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно поговорить с тобой.

— О, — я закрываю крышку рабочего ноутбука и поворачиваюсь на стуле.

— Плохие новости, — говорит она. — Твоя самостоятельная тема приостановлена.

— Простите?

Она склоняет голову, и ее голос звучит напряженно.

— Хотела бы сказать иначе, но таковы новые распоряжения от руководства. «The Globe» купили. Похоже, сверху задают другую тональность.

— Я только что читала об этом… но, это пассивный владелец? Кто-то, кто просто войдет в совет директоров?

— Нет. Руководство сменили. Два дня назад у нас появился новый генеральный директор.

Я откидываюсь на спинку стула. Моя статья пропала. Еще одному Голиафу.

— Почему они сократили мою статью?

— Они о тебе не знают, — говорит Букер. — Но вся самостоятельная работа репортеров приостановлена, пока руководство проводит структурные изменения.

Последние два слова она произносит так, будто у них кислый вкус. В ее глазах тихая паника.

— Это плохо, — предполагаю я.

— Возможно, — соглашается она, и ее откровенность пугает меня больше всего. Букер всегда казалась королевой на троне, опережающей события, раздающей темы в редакции, как полководец своим легионам.

Она вздыхает.

— В любом случае, мы еще долго не узнаем больше. Говорят о сокращении целых отделов, массовых увольнениях, но ничего еще не подтверждено.

— Целых отделов, — повторяю я. — Они ведь не могут так поступить?

— «Acture Capital» купила контрольный пакет акций, — говорит она. — Они могут делать с «Globe» все, что захотят.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но ее взгляд прикован к точке у меня за плечом. Я поворачиваюсь и вижу мужчину, идущего по коридору с коробкой. Из-за края торчит рамка с фотографией.

— О боже, — шепчу я. Его уволили.

— Черт, — говорит Букер. — Это Фил, наш музыкальный обозреватель.

— Они уже увольняют людей?

— Похоже на то. Он проработал здесь десятилетиями, — ее голос звучит так, будто доносится издалека, и она смотрит на дверь, в которой исчез Фил. — У меня для тебя другая работа, Одри.

— Да?

— Это не бог весть что, и я не буду тебе врать, — говорит она. Без дураков, как всегда. — Кому-то нужно взять интервью у нового генерального директора для корпоративной рассылки.

— У человека, ответственного за все это, — говорю я. — Так?

Ее тон суров.

— Да. Заказ на интервью исходит от самого руководства. Что-то о том, чтобы представить генерального директора сотрудникам. Без сомнения, это будет заказная статейка, Одри. Скорее всего, ты поговоришь с помощником. Может, даже получишь заранее записанные ответы.

Я киваю. Это черновая работа, в отличие от моей собственной статьи, но я младший репортер. Я сделаю это. Я сделаю все, любую журналистскую работу, которую мне позволят. Но мне не обязательно должно это нравиться.

— Я займусь этим прямо сейчас, — говорю я.

— Хорошо. Мне сказали, тебя ждут на пятнадцатом этаже.

— Сейчас?

— Сейчас, — мрачно повторяет она, качает головой и уходит. У меня такое чувство, что у нее гораздо больше мыслей о новом руководстве, чем она показывает.

Они уволили Фила. Они сократили мою статью и многие другие, даже не зная, о чем они. Просто остановка всех инициатив, исходящих от сотрудников.

Отделы могут сократить. Целые группы людей, как Фил.

Я хватаю блокнот и направляюсь к лифтам. Может, им и нужна заказная статья, но черта с два я не задам новому генеральному директору хотя бы один вопрос о том, что происходит. Я поднимаюсь на пятнадцатый этаж с бешено колотящимся сердцем. Это то, что я люблю делать. Задавать трудные вопросы, получать настоящие ответы. Но я также встречусь лицом к лицу с тем, кто теперь владеет компанией, в которой я работаю. Осознание этого факта накрывает меня.

Одно неверное слово — и я могу оказаться той, кто собирает свои вещи со стола и уходит. Не то чтобы у меня было много вещей. И если они планируют выпотрошить редакцию, сократить штат «Globe», младшие репортеры будут не в первых рядах на сохранение. Все это — моя работа мечты, начало моей карьеры, может закончиться, даже не успев начаться.

Меня встречает тихий помощник в атриуме. Его зовут Тимоти, согласно табличке на столе. Он исполнительный секретарь на ресепшене.

— Меня зовут Одри Форд, — говорю я. — Я здесь для интервью с новым генеральным директором для корпоративной рассылки?

— Ах, да. Спасибо, что пришли так быстро, — говорит Тимоти. — Мистер Кингсли ждет вас прямо здесь.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать его слова. Я действительно встречусь лицом к лицу с генеральным директором. Никакого бойкого помощника, никаких заранее записанных ответов.

Я прижимаю блокнот к груди, как щит, и иду к закрытой двери. Постучав дважды, я представляюсь.

— Одри Форд из отдела расследований, на интервью!

— Войдите, — раздается голос.

Я толкаю тяжелую дверь и захожу в залитый светом кабинет. У генерального директора лучший кабинет, — думаю я. Как банально.

А потом я понимаю, кто сидит за стеклянным столом.

Рыжеватые волосы зачесаны назад с квадратного лба. В уголке рта прячется улыбка, которая, кажется, всегда готова очаровать. И знакомые золотисто-карие глаза, которые встречаются с моими.

— Картер? — спрашиваю я.

Одри стоит в дверях моего кабинета, прижимая блокнот к груди, словно это доспехи. Она выглядит иначе, чем в тот вечер, три недели назад, когда гипервентилировала в темном баре.

Ее темные кудри убраны в низкий хвост, а платье, которое было на ней, исчезло без следа. Передо мной женщина в брюках и блузке — собранная, профессиональная, и все ее внимание приковано ко мне.

Ее глаза широко распахнуты.

— Картер?

— Одри? — я встаю. — Что ты здесь делаешь?

— Я здесь работаю.

— Здесь? В «Globe»?

— Да, — говорит она. Потом смотрит в коридор, словно мой помощник может подслушать. Она прикрывает дверь. — Я же говорила тебе, что я журналистка!

— Я никогда не думал, что ты работаешь здесь, — говорю я.

— Вообще-то, начала две недели назад.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Поэтому они и послали тебя брать у меня интервью для корпоративной рассылки.

Она хмурится, словно я только что ее оскорбил. Словно мы не обменивались куда более колкими ударами в переписке.

— Ты генеральный директор, — говорит она напряженным голосом. — Ты работаешь на «Acture Capital»?

— Я один из совладельцев, да, — говорю я. — Мы приобрели «Globe» несколько недель назад, хотя переговоры шли больше года.

Она садится на стул напротив моего стола и демонстративно открывает блокнот. Я сажусь обратно. Несмотря на раздражение, застывшее на лице, ее черты светятся ярче без макияжа, который был на ней в баре. Веснушки танцуют на носу.

В голове проносится старая фраза, которую любит говорить моя мать: «Такая женщина, которую заслуживают, а не очаровывают».

— Итак, — Одри берет ручку. — Что побудило вас приобрести ««Globe»?» — потом, прежде чем я успеваю ответить, она снова кладет ручку. — Как ты можешь быть новым начальником компании, в которой я работаю? Как это вообще не всплыло в переписке?

— Мы никогда не говорили о работе.

— Надо было, — говорит она. — Не могу поверить.

Я провожу тыльной стороной ладони по губам, скрывая улыбку. Ее это, значит, не впечатляет. Как ни странно, эта саркастичная, забавная, умная и загадочная женщина нравится мне от этого еще больше.

Многим женщинам нравится то, чем я занимаюсь. Никогда не вдаваясь в детали, но SparkNotes-версия их заводит.

Я открываю рот, но она перебивает меня раздраженным вздохом.

— Наверное, это значит, что я больше не могу просить у тебя совета.

— Конечно, можешь, — говорю я. — С нетерпением ждешь свидания в пятницу?

— Я не могу говорить с тобой об этом, ты мой начальник! Начальник моего начальника, наверное. Это было бы неправильно.

— Мы те же самые люди.

— Нет, совсем не те, — говорит она и снова открывает блокнот. На этот раз, кажется, она настроена решительно, потому что начинает делать записи.

— Я еще ничего не сказал, — замечаю я.

— Ты сказал достаточно, — бормочет она. В этот раз я даже не пытаюсь скрыть улыбку.

— Какие вопросы ты подготовила?

— Никаких, — отвечает она. — Мне сказали подниматься сразу, как только дали задание, и что, скорее всего, будут заранее подготовленные тезисы.

Технически они есть. Они лежат передо мной на столе — список пунктов, которые дал мне главный редактор Уэсли. Аспекты моего руководства, которые, по его мнению, будут полезны для корпоративного духа.

Я не смотрю на бумагу.

— Будет лучше, если интервью проведешь ты, — говорю я. — Ты же журналистка, верно?

Она бросает на меня темный от раздражения взгляд. Значит, ее бесит, что она больше не может мне писать, иначе бы она так не реагировала. Как ни странно, это радует. Разговоры с ней стали одним из ярких моментов моего дня.

Странно и неожиданно, да. Порой отвлекают от работы.

Но веселье было таким, какого у меня не было с женщиной много лет. Веселье без ожиданий и притворства.

— Ладно, — говорит Одри. — Тогда повторю свой первый вопрос: зачем вы захотели приобрести «Globe»?

Я откидываюсь на спинку кресла. Придется дать ей честный, профессиональный ответ, даже если единственное, чего мне хочется — продолжать ее дразнить.

— «Acture Capital» уже много лет искал возможность выйти на медийный рынок. «Globe» идеально подошел. Это газета с богатой историей, крепким кадровым составом и перспективами. При этом у нее были проблемы в областях, которые «Acture», как мы считали, мог исправить.

Одри кивает, склонив голову над блокнотом.

— «Acture Capital» или вы лично раньше работали с медиаиндустрией?

Она знает, какие вопросы задавать.

— Для нас это новое направление, — признаю я. — Но мои партнеры и я уверены, что наши знания и капитал соответствуют задаче.

— Понятно, — бормочет Одри. Ручка продолжает писать. — Почему именно вас выбрали генеральным директором «Globe»? Если у вас есть партнеры?

Я кладу руки на край стеклянного стола.

— Мне интересна эта индустрия. Ее стоит сохранять и защищать.

Одри поднимает взгляд от блокнота, и я вижу колебание в ее глазах.

— Вы правда так считаете? — спрашивает она.

— Правда.

— Значит, вы здесь не просто ради прибыли?

— Хороший журналист умеет расположить к себе собеседника, — говорю я с усмешкой. — А я сейчас чувствую себя немного атакованным.

— Атакованным, — бормочет она, качая головой. — Ты вовсе не чувствуешь себя атакованным.

— Честно? Я хочу получать прибыль, — говорю я. — Конечно, «Acture Capital» этого хочет. Как, собственно, и сам «Globe». Он уже давно не приносил прибыли, это не секрет для сотрудников, которые могут прочитать эту рассылку. Можешь смело это писать.

— Но вы сокращаете отделы, — говорит она. — Разве нет?

Я делаю паузу.

— Откуда вы это слышали?

— Коллеги говорят.

— Никаких решений не принято, — говорю я.

— Но вы увольняете людей, — возражает Одри. Ее глаза горят, глядя на меня. — Я только что видела Фила из музыкального отдела.

А.

Здесь мы на скользкой почве. Я мог бы объяснить свое решение, но не стану, если есть риск, что это разлетится по всей компании, где сотрудников сотни.

— Были приняты трудные решения, — говорю я. — В будущем придется принять еще. Но «Acture» здесь не для того, чтобы уничтожить «Globe». Мы не разбираем его на части. У нас нет планов продавать его по кускам. Конечная цель — сделать «Globe» стройнее, эффективнее и готовым к меняющемуся медиаландшафту. Я хочу, чтобы вы включили это в интервью.

Она послушно записывает.

— «Acture» часто так делает? Когда приобретает компании?

— Делает их лучше? Да.

Взгляд, который она бросает на меня, равнодушен.

— Увольнения.

— Если необходимо, да, — честно говорю я. — Это не та часть процесса, которая нам нравится, но в организациях часто остаются пережитки прошлых поглощений, проектов, реорганизаций. И они часто могут тормозить потенциальный рост компании.

Одри склоняет голову набок.

— Вы знали? Когда мы встретились в том баре?

— Знал что?

— Что я как раз в тот день была на собеседовании в «Globe»?

На этот раз я не могу скрыть улыбку.

— Думаешь, я лично проверяю каждого, кого нанимает эта компания? Могу заверить, у меня нет на это времени.

Это перекликается с сообщением, которое я в шутку отправил ей раньше, после того как попробовал кофе так, как она настаивала, утверждая, что так лучше. Оказалось, нет. Как и во многих вещах, мы расходились во мнениях.

Она, должно быть, тоже это слышит, потому что ее щеки заливаются румянцем.

— Верно. Конечно, нет.

— Продолжай, — говорю я. — Спроси меня еще о чем-нибудь для рассылки.

Ее глаза встречаются с моими. Смущенная, взволнованная, раздраженная. И заинтригованная. Как бы она ни пыталась вести себя отстраненно, ей интересно — точно так же, как тогда, когда она стояла рядом со мной у бара.

Я знаю, что ее следующий вопрос меня удивит. Она всегда удивляет.

— Какова ваша стратегия выхода? — спрашивает она.

Обе мои брови взлетают вверх.

— Мы только что купили компанию. Мы не думаем о ее продаже в ближайшее время.

— Но когда-нибудь вы это сделаете, — говорит она. — Такова стратегия венчурных капиталистических фирм, если я правильно понимаю, мистер Кингсли.

— Мистер Кингсли?

— Нам следует быть профессиональными, — говорит она.

— Следует, — соглашаюсь я. — Я подам официальную жалобу в HR на твой отвратительный вкус в выборе кофе.

Ее глаза вспыхивают.

— Ты должен был использовать полтора глотка. Но не уходи от вопроса. Какова твоя стратегия выхода?

— Этот вопрос действительно в твоем маленьком списке?

— Мистер Кингсли, — предупреждает она.

— У тебя есть выдержка стать журналисткой, — бормочу я, но откидываюсь на спинку кресла и обдумываю ее вопрос. Он справедливый. Возможно, не то, что я хочу объявлять всему миру прямо сейчас. — Она есть, — говорю я. — Достаточно сказать, что «Acture» намерена видеть «Globe» процветающим, универсальным источником новостей — местом с таким же прочным будущим, как и прославленным прошлым, прежде чем мы подумаем о том, чтобы отпустить вожжи.

— Обналичить свою прибыль, — переводит она. — Верно?

Я улыбаюсь ей. Она знает, что я не могу на это ответить.

Неохотно она вздыхает, глядя в блокнот.

— В этом интервью не так уж много содержательного.

— Это нормально, — говорю я. — Это не то, что сейчас нужно твоим коллегам.

Она стучит ручкой по блокноту.

— Им нужны уверенность и информация, а у меня пока нет ни того, ни другого.

— Нет, есть, — поправляю я ее. — Возможно, не в том виде, в каком ты хочешь. Но ты можешь сказать им, что наверху есть человек с видением и планом. Они, должно быть, нервничают, услышав об увольнениях.

Одри перестает писать и встречается со мной взглядом. Я не могу расшифровать, что в ее глазах.

— Вау, — говорит она. — Ты правда так думаешь, да?

— Да. Почему я не должен?

Она качает головой и продолжает писать, а мои пальцы раздраженно барабанят по стеклянному столу. Для меня это был стандартный ответ.

— Ты молод для такого успеха, — говорит она, все еще склонив голову. — Всего тридцать два и уже генеральный директор этой компании.

— Ты запомнила?

— Если только это не было ложью, — говорит она. — Ты ведь не можешь уследить за всей своей ложью.

Ссылка на нашу предыдущую переписку не заставляет меня улыбнуться. Я не хочу этого терять. Эту дурашливость с ней, эти сообщения, призванные ее рассмешить…

— Это не было ложью, — говорю я. — А тебе двадцать шесть.

— Через четыре месяца, — добавляет она. — Но это не имеет отношения к данному интервью.

— А мой возраст имеет?

— Конечно. Я представляю Картера Кингсли, тридцатидвухлетнего партнера «Acture Capital» и новоназначенного генерального директора «Globe», всем вашим сотрудникам. Очень немногие из них, замечу, когда-либо видели ваше лицо.

— Я еще не проводил всеобщее собрание, — признаю я, проводя рукой по подбородку. — Но проведу.

Одри поджимает губы. Сегодня они без блеска, замечаю я, теплого темно-розового оттенка и выглядят естественно и мягко.

— Вы будете доступны для своих сотрудников?

— Доступен?

— Если у кого-то возникнут вопросы, опасения или… жалобы на то, как внедряются изменения. Куда им обращаться?

— А. Ну, они всегда могут написать мне или Уэсли, и мы постараемся ответить на их вопросы.

Одри снова смотрит в свой блокнот. Вероятно, оценивает, что у нее есть, но, судя по легкой складке на лбу, она недовольна.

— Каковы шансы, что я получу от вас реальный ответ о каких-либо будущих планах? О том, что вы будете внедрять дальше?

— Ноль, — говорю я.

— Как я и подозревала, — она встает со стула и одергивает брюки. — Спасибо за уделенное время, мистер Кингсли.

— Всегда пожалуйста, Одри.

Она замирает, положив руку на спинку стула.

— Мисс Форд.

— Мисс Форд, — повторяю я.

— Я пришлю вам интервью, с копией вашему помощнику, как только оно будет готово, — говорит она. Ее глаза смотрят не на меня, а на блестящую именную табличку на моем столе.

Картер Кингсли, генеральный директор, «The New York Globe».

Уэсли заказал ее для меня, когда я приехал. Это был пафосный подарок от подхалима, и я это знал. Теперь жалею, что выставил ее напоказ. Почему-то сейчас, когда она смотрит на нее, это кажется особенно нелепым.

— Спасибо, — говорю я. — Уверен, останусь доволен.

Одри уже на полпути к двери, когда оборачивается. В ее глазах на этот раз не вызов. В них неуверенность.

— Да?

— Это никак не повлияет на мою работу, — говорит она. — Да?

Что-то внутри меня сжимается от этого вопроса. Конечно, она задумается об этом. И с этим самое нормальное общение, которое у меня было с кем-то, самый непринужденный разговор без обязательств, уходит навсегда. Гвоздь в крышку гроба.

Может, она и не ждет от меня того же, что мои бывшие, но она точно ждет чего-то. Просто это не лестно.

— Нет, — говорю я. — Не повлияет. Тебе никогда не придется об этом беспокоиться.

Она выдыхает.

— Хорошо. Ладно, что ж… спасибо тогда. Мистер Кингсли.

— Нет, это вам спасибо… мисс Форд.

«Мелкая» вертелось на языке. Не потому что ей это подходит, а потому что это отсылает к тому первому разу, когда я поддразнил ее. Она это ненавидела. Но в переписке я использовал это слово постоянно.

Одри кивает мне на прощание и закрывает за собой дверь. Оставляя меня одного в слишком большом, слишком светлом кабинете. Я тянусь к золотой табличке со своим именем и засовываю ее в нижний ящик стола.

Телефон на столе мигает, и я нажимаю кнопку.

— Да?

— Кольт Уиттакер пришел к вам, сэр. Мне его впустить?

Я закрываю глаза. Еще один человек, которого мне нужно уволить, и я ненавижу это каждый раз. Но черта с два я приму решение, а потом пошлю кого-то другого делать за меня грязную работу. Если я что-то и усвоил в этом бизнесе, так это то, что честность важна.

Отец научил меня этому, будучи сам абсолютно бесчестным человеком.

— Впусти, — говорю я.

Я выхожу из своей крошечной квартиры, минуя подтекающий кран — старик Пирс так и не вызвал сантехника. Он позвал одного из своих старых друзей с почты, который пришел и установил временную заплатку.

Настолько временную, что она продержалась всего два дня.

Ему снова пришла почта, хотя, судя по виду, это просто купоны. Я засовываю их под его дверь и бегу к метро.

Мой телефон молчал всю неделю. Ни одного сообщения от Картера после той сцены в его кабинете. Я тоже не писала. Этот канал закрыт.

Не могу поверить, что мужчина, с которым я шутила, — тот же человек, который вчера выставил за дверь трех участников программы стажировки. Это решение озадачило всех, включая Букер, которая велела всей редакции не паниковать. Но выражение ее лица было таким напряженным, что я думаю, она нервничает не меньше остальных.

Неужели это начало конца для «Globe»?

Деклан всю неделю сам не свой, словно подозревает, что он может быть следующим. Но он проработал там год, и хотя в его должности все еще есть приставка «младший», есть репортеры, которые младше его.

Например, я.

Во всем этом есть горькая ирония. Картер действительно оказался тем скользким, костюмным, ищущим прибыль бизнесменом, каким я его и представила с первого взгляда.

Теперь, когда я увидела его в этой стихии, он слишком напоминает мне человека, который много лет назад обобрал моего отца. Тот аферист тоже носил безупречные костюмы и обаятельные улыбки, а его родным языком было пустословие. И он оставил моего папу без сбережений на мое обучение и пенсию, с разбитой гордостью.

К тому времени, как я добираюсь до офиса, Букер уже раздает темы. Но делает это раньше обычного.

— Что происходит? — шепчу я Деклану, сидящему рядом.

— Не знаю, — шепчет он в ответ. — Но все начальство сегодня на взводе.

Я встречаю его встревоженный взгляд своим собственным. Неужели это наш последний день в «Globe»?

Гром грянул в четверть двенадцатого, когда объявление приходит по электронной рассылке.

Через пятнадцать минут общее собрание.

Новость проносится по офису, как выстрел. Люди оборачиваются друг к другу, строя догадки, другие бледнеют за своими столами, как призраки. Я ненавижу это. Ненавижу то, что это значит и на что это похоже. И больше всего я ненавижу то, что Голиаф в этой ситуации — человек, которого я знаю.

Хотя я совсем его не знаю, не так ли?

Есть только одно место, достаточно большое, чтобы вместить весь штат «Globe» — это новостной зал с прилегающей звуковой сценой. Там проводят интервью в студийной обстановке, прежде чем они попадают на наш сайт.

Сейчас там пусто.

Уэсли приходит первым. Как главный редактор, он правая рука Картера.

— Посмотрите на него, улыбается, — бормочет Деклан рядом со мной. Это тот тип комментариев, который я слышала об Уэсли не раз. Люди, кажется, не доверяют ему.

Картер следует за ним в зал. Шум голосов стихает.

Он выглядит как обычно. Безупречный костюм, без галстука, волосы зачесаны назад. Но на этот раз в уголке его рта не прячется улыбка.

Он останавливается перед встревоженной группой.

— Здравствуйте всем. Я ценю, что вы нашли время в своем рабочем дне для этой встречи.

Как будто у нас был выбор, — думаю я.

— Я понимаю, что за последние несколько недель в «Globe» произошли значительные изменения. Я хочу, чтобы вы все знали: хотя изменения будут продолжаться, я, как и вся исполнительная команда, всегда буду стремиться ясно и прямо говорить с вами о принимаемых решениях.

В наступившей тишине весь зал затаил дыхание.

— К сожалению, причина, по которой я попросил вас всех собраться здесь сегодня, заключается в том, что мы вынуждены предложить ряду сотрудников выходные пособия. Два отдела «Globe» прекратят свое существование к концу месяца. Нескольким отдельным сотрудникам будет предложено остаться в другом качестве.

По залу мгновенно пробегает ропот. Картер поднимает руку, останавливая приглушенные возгласы.

— Это касается редакции и отдела распространения.

Я оглядываю комнату. Хотя я еще не знаю всех по именам, с некоторыми из затронутых отделов меня знакомили. Они огромны. Неужели он просто реструктурирует? Я вижу Мону, сидящую с опущенной головой, закрывающую глаза руками. Она была так добра ко мне в мой первый день.

Что-то сжимается у меня в груди.

Он разрушает их карьеры.

— Я понимаю, что это тяжелые новости, — говорит Картер. Мой взгляд прикован к нему. На его лице сейчас нет ни доброты, ни игривости, только серьезные черты. Это заставляет его выглядеть старше.

По крайней мере, он, кажется, не наслаждается этим.

— Эти решения назревали давно и были приняты нелегко. Руководители соответствующих отделов будут вашими контактными лицами по вопросам выходных пособий и логистики. Всем спасибо, и если нет дополнительных вопросов, я позволю вам вернуться к своим делам.

Он кивает нам и поворачивается. Он уходит?

«Если нет дополнительных вопросов», — сказал он. Но он не спросил, есть ли они у нас.

Я поднимаю руку.

Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть, но я держу руку высоко, сердце колотится в груди. Если никто другой не собирается бросать ему вызов, это сделаю я.

Уэсли замечает меня.

— Мистер Кингсли? — говорит он.

Картер поворачивается к толпе, его глаза ищут. Они расширяются, когда останавливаются на мне. Едва заметно, но узнавание есть.

— Да?

— Вы сказали, что это решение было принято нелегко, — говорю я, мой голос разносится по комнате. — Не могли бы вы объяснить, почему оно вообще было принято? И почему именно эти два отдела?

Его взгляд отрывается от меня, скользит по толпе людей. Все поворачиваются к нему в поисках ответов. Воздух тяжелый.

— Как многие из вас знают, «Globe» много лет испытывал трудности. Ландшафт печатных медиа меняется, и мы должны меняться вместе с ним. Хотя затронутые отделы важны сами по себе, сокращения необходимы, и после подсчетов… эти отделы не окупаются.

Его взгляд возвращается ко мне. Наконец-то в нем появляется вызов. Этого достаточно?

— Будут ли еще сокращения? — спрашиваю я. Адреналин бьет под кожей гипнотическим ритмом, предупреждая об опасности. Но слова выходят без дрожи.

Картер качает головой.

— Я не могу вам этого сказать, мисс…?

Он знает, так что, должно быть, притворяется ради меня.

— Форд, — говорю я.

— Мисс Форд, — эхом отзывается он, глаза загораются. Словно ему это нравится. — Я понимаю желание большей ясности, но уверяю, как только у меня будет больше информации, я поделюсь ею с вами. На сегодня все.

Судя по тону, на этот раз он серьезно.

Люди расходятся. Слышны приглушенные разговоры, тихие сетования. Я вижу, как один человек бежит в туалет, шаги торопливы, рука прижата к глазам.

Это бойня.

Я в оцепенении бреду по главному коридору. Рабочие места людей исчезли в одно мгновение. Вот так просто. Люди проходят мимо меня, расходятся в разные стороны, а я просто прислоняюсь к стене. Я проводила время с Картером. Я смеялась с ним. Теперь эти воспоминания кажутся грязными. Запятнанными.

Может, я преувеличиваю, но все, что я вижу — это Мона, закрывающая лицо руками. Не знаю, сколько я так стою.

— Привет.

Это Картер. Я отталкиваюсь от стены, оглядываюсь, но люди уже не толпятся. Они сбежали из этой комнаты. Сбежали от него, скорее всего.

— Я прочитал интервью, которое ты подготовила для рассылки. Хорошая работа, — говорит он.

Улыбка в уголке его рта вернулась. Словно он только что не разрушил жизни людей.

— Не будь снисходительным, — говорю я. — Это была заказная статья.

— Да, — говорит он. — Но хорошо написанная.

Я поворачиваюсь к нему и ненавижу то, что приходится запрокидывать голову, чтобы встретить его взгляд.

— У всех этих людей была работа. Средства к существованию. Всего этого больше нет, просто так.

Его улыбка исчезает.

— Я в курсе.

— Правда?

— Да. Думаешь, нет?

— Ты даже не пытаешься спасти эту газету, да? Тебя интересует только срезать лишнее. Выжать ее досуха, как и другие фонды-стервятники. Мы все знаем, что случилось с газетами по всей стране.

Картер приподнимает бровь, но под этим насмешливым выражением я вижу его сжатую челюсть. Это дает мне маленькое чувство победы — он не так беззаботен, как притворяется.

— Это не первая компания, которую я спасал.

— И не первый отдел, который ты сокращал, — говорю я.

— Нет, и не последний, — говорит он.

Я смотрю на него в упор. Он смотрит на меня в ответ.

— Нам не следует так разговаривать, — говорю я, оглядываясь. Но никого не вижу.

— Ты брала у меня интервью для рассылки. Вполне нормально, если мы будем дружелюбны.

Дружелюбны, — думаю я. Меня не могут видеть дружелюбной с этим человеком перед редакцией «Globe», не сейчас, когда он продолжает сокращать рабочие места. А он хочет, чтобы наша переписка, наша дружба — если это можно так назвать — продолжалась? Это невозможно.

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову. Я поворачиваюсь и оставляю его там, прислонившимся к стене, и не оглядываюсь.

Поздно ночью, когда я уже уютно устроилась в постели со свежим номером «The Reporter», мой телефон вибрирует от сообщения.

Оно от него.

Картер: Мне понравилось, как ты мне возражала на собрании. Молодец, мелкая.

Одри: Нам не следует переписываться.

Картер: Ничего не изменилось.

Я смотрю на его сообщение. Два крошечных слова, которые не могут быть более ошибочными, даже если бы я хотела, чтобы было иначе. Я представляю улыбку Картера и Мону, закрывающую лицо руками.

Одри: Все изменилось.

Прошло три дня, а люди у нас в отделе до сих пор не могут забыть мои вопросы. «Зажигалка», — прокомментировала Букер после собрания, даже осмелившись похлопать меня по спине.

Деклан со своего места коротко и одобрительно кивнул мне. Должно быть, это эквивалент «молодец» на деклановском языке.

Моя смелость даже стала шуткой на летучке следственной группы Букер. Она раздала все темы, и в наступившей паузе мужчина по имени Рэймонд подал голос.

— А у Одри разве нет вопросов?

Люди засмеялись, а я встала и сделала вид, что кланяюсь, принимая это. Но мне не казалось, что я это заслужила. Я, конечно, рискнула: Уэсли смотрел на меня с убийственным выражением, когда я проходила мимо него в коридоре. Но что-то подсказывало, что Картер из-за этого меня не уволит.

— Скучаешь? — спрашивает Деклан из-за своего компьютерного монитора. — Я вот да.

Я вздыхаю.

— Да. Но я пытаюсь найти позитив.

— И какой же?

— Мы оттачиваем свои редакторские навыки.

Он не отвечает, что говорит о том, как низко он оценивает мое умение видеть светлую сторону.

Поскольку все наши собственные проекты приостановлены, единственное, что нам остается — проводить исследования и расшифровывать записи для репортеров, у которых нет приставки «младший» в названии должности. Это значит очень мало самостоятельного мышления, но много точной работы.

Я, однако, обнаруживаю, что это меня не беспокоит. Я работаю в передовой газете, которая десятилетиями была на острие репортажей, регулярно бросая вызов властям по всему миру. Могу и потерпеть, занимаясь исследованиями для некоторых журналистов-пулитцеровских лауреатов в моем отделе.

Ближе к полудню на моем телефоне загорается сообщение. Я отворачиваю экран, как только вижу имя.

Картер: Хочешь, расскажу о своих планах на газету? Пообедай со мной в «23 Northbourne», и я расскажу. Не для записи.

Я читаю сообщение три раза. Он серьезно или просто издевается? Это похоже на то, что он мог бы написать до того, как я узнала, что он новый генеральный директор. Фраза «не для записи» заставляет меня думать, что он шутит насчет моей профессии — репортера-расследователя.

Но если он серьезен…

Это была бы настоящая следственная работа. Говорить с кем-то, изучать их сигналы, выуживать информацию. Выманивать у человека со скрытым мотивом больше, чем он планировал рассказать.

Одри: Ты серьезно?

Картер: Абсолютно серьезно. Клянусь твоими любимыми сливками для кофе.

Одри: Я буду. В час?

Картер: Отлично.

Я смотрю на Деклана в его твидовом пиджаке, словно он мог каким-то образом это увидеть. Но он сосредоточен на мониторе, а не на мне.

Место для ланча, которое выбрал Картер, совсем не такое, как я себе представляла. Это даже не ресторан, а место с неоновой вывеской, висящей криво снаружи. Выглядит так, будто вот-вот пойдет под снос. Я захожу внутрь. Пахнет застоявшимся пивом и картошкой фри. Это захудалый бар: стойка занимает половину заведения, а стены увешаны старыми газетами. Они пожелтели от времени.

— Одри, — зовет Картер. Он сидит в кабинке в глубине, перед ним раскрыто меню на виниле. Я сажусь напротив него.

— Это место… интересное.

Он смотрит на меню.

— Да. Нью-Йоркские журналисты посещают его десятилетиями.

— Правда?

— Да. У него захватывающая история, знаешь ли. Тайные встречи и разговоры не для записи, — он оглядывает заведение, линия челюсти резкая под вечерней щетиной. — Скандалы с конгрессменами и сенаторами, утекшая запись секс-видео, мошенничество с переводами. Все это происходило здесь. Об этом месте даже книга есть.

— Есть?

— Да, — говорит он. — Вышла около десяти лет назад. Большой популярности не получила, тема нишевая. Я пришлю тебе экземпляр.

— Хорошо… спасибо. И спасибо, что показал мне это место, — я тереблю край блокнота. — Зачем ты хотел встретиться со мной?

— Я же сказал, — отвечает он. — Хочу рассказать тебе свои настоящие планы на «Globe».

— Без всяких условий? — я открываю блокнот.

Он протягивает руку и кладет свою большую ладонь на обложку, решительно закрывая его.

— Без условий, но это не для записи.

— Тогда зачем мне рассказывать?

Его тяжелый взгляд говорит мне, что я должна уже догадаться. До меня доходит мгновением позже: он все еще хочет, чтобы мы дружили, по какой-то причине.

— Одри, — говорит он тихо. — Выслушай меня, прежде чем судить.

Я отодвигаю блокнот на дальний край стола и кладу ручку сверху. Теперь они вне досягаемости.

— Не для записи, — соглашаюсь я. — Я слушаю.

Он откидывается на спинку дивана в кабинке.

— Ты спросила меня, думал ли я о том, что у всех людей, которых я уволил на днях, была работа. Средства к существованию. Целые карьеры, вершиной которых был «Globe».

— Да, было дело.

— Я думал. Каждый человек, которого я уволил из газеты, был тщательно обдуманным решением. Я тебе обещаю. Но, — он приподнимает бровь. — «Globe» балансирует на лезвии ножа. Некоторые руководители отделов знают, насколько все плохо, но не все.

— На лезвии ножа, — повторяю я. — Это одна из крупнейших газет страны. Даже мира. Хорошая расследовательская журналистика — это основа страны. Свободная и независимая пресса — это четвертая власть, — я понимаю, что мой голос становится страстным, и качаю головой. — Она стоит намного больше, чем просто доллары и центы.

Картер выглядит позабавленным.

— Да, — говорит он. — Свободная пресса — ключевое слово. Но прямо сейчас «Globe» в каждом номере зависит от рекламодателей, чтобы оставаться на плаву.

Я хмурюсь.

— Я заметила много рекламы. Но сейчас так у большинства печатных СМИ.

— Да, потому что все печатные СМИ борются за выживание. Ты не видела цифры, Одри, но если бы увидела… — он качает головой. — Эта газета в неделе, в месяце от краха. Люди больше не читают новости. Они уж точно не открывают местную газету, чтобы посмотреть, какие альбомы оценил музыкальный обозреватель, решая, покупать ли CD. Потому что они их не покупают. Мы должны адаптироваться.

— Увольняя лучших людей?

— Не все были уволены, — поправляет он меня. — Некоторые будут работать как независимые подрядчики. Фил, например, о котором ты так беспокоилась в моем кабинете на прошлой неделе. Он продолжит писать ежемесячные колонки для газеты. Ему не нужно для этого арендовать офис и быть в штате.

— Это отсутствие стабильности, — говорю я.

— Только если сама работа продолжит существовать, — говорит он. В его выражении лица серьезность, он хочет, чтобы я поняла. Чтобы поверила ему. — «Globe» — отличная газета, Одри. Я знаю это, и ты знаешь. Но предстоят тяжелые несколько месяцев, прежде чем это место найдет способ выбраться из того положения, в котором находится.

Я вздыхаю.

— Я не знала, что все настолько плохо.

— Так и есть, — говорит он. — Что еще хуже, мне не нравится, сколько власти у рекламодателей. Это ставит под угрозу те истории, которые может рассказывать твой отдел.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Его слова поражают меня, как гром среди ясного неба. Я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез, хотя время от времени эта тема всплывала на лекциях в школе журналистики.

Если мы действительно в таком отчаянном положении…

— Трудно это принять, вот и все. Что эти радикальные изменения необходимы.

— Я не пытаюсь искромсать газету, — говорит Картер, и в его голосе звучит тихая, страстная нотка, которой я раньше не слышала. — Со временем, надеюсь, остальные тоже это поймут.

— Но люди еще уйдут?

— Либо так, — говорит он. — Либо газета обанкротится.

Я вздыхаю, глядя в меню, но не читая ни строчки. Буквы могли бы быть на другом языке.

— Я хочу тебе верить, — говорю я.

У него нет причин мне лгать, нет причин перетягивать меня на свою сторону… Но он во всех отношениях тот самый привилегированный, слишком богатый бизнесмен, о которых я читала тысячи раз в статьях: человек, который разбирает компании по частям и не заботится о сотрудниках.

— Ты должна, — говорит он. — Я когда-нибудь давал тебе плохой совет?

— У тебя иногда бывает чудовищно плохое чутье, — не могу удержаться я. — Например, когда ты предложил мне пойти на свидание в «Cake».

— Хорошее место, — говорит он. — Я был там на многих свиданиях. Парню, с которым ты встречалась на прошлой неделе, страховому агенту, там понравилось бы, я уверен.

— Да, но в «Cake» очередь на два месяца. Ты живешь в башне из слоновой кости.

Он хмурится.

— Правда?

— Да. Как ты обычно бронируешь столик?

— Я звоню им, или мой помощник.

— И называешь свое имя?

— Конечно, — говорит он. — Нужно же, чтобы они забронировали, знаешь ли.

— Ага. Ну, вот почему ты можешь забронировать столик в «Cake».

Он скрещивает руки на груди.

— Это не значит, что у меня плохое чутье.

— Нет, ты просто оторван от жизни, — говорю я.

— По крайней мере, мне не нужны подсластитель и сливки, чтобы выпить нормальный кофе.

— Удар ниже пояса, — говорю я. — Полтора глотка.

Он открывает меню, на губах улыбка. Она превращает его в того мужчину, которого я встретила в баре несколько недель назад. Того, кто высмеял мой нервный срыв.

— Заказывай что-нибудь, мелкая, — говорит он. — У тебя всего лишь часовой обеденный перерыв.

— Ты сейчас разыгрываешь карту начальника?

— Начальника твоего начальника, кажется, — говорит он. — Здесь приличные бургеры.

Мы заказываем у стойки. Еду приносят подозрительно быстро. Наверное, это должно было меня насторожить, но я слишком голодна, чтобы сдерживаться, и впиваюсь зубами в бургер.

— Ммм, — бормочу я. — Это прилично. Даже вкусно.

— Я же говорил, — говорит он, глядя на меня поверх своей булочки. Глаза блестят. — Ты издаешь звуки, когда ешь, знаешь. Когда вкусно.

— Нет, не издаю.

— Издаешь.

Я тянусь к стакану с водой, чувствуя неловкость.

— Ты вредничаешь.

Его брови взлетают вверх.

— Не тот ответ, которого я ожидал.

— Зачем ты на самом деле привел меня сюда? — спрашиваю я. — Просто чтобы рассказать, почему у газеты так плохи дела? Не похоже, что такая информация предназначена для младшего сотрудника.

Картер откусывает еще кусок бургера, его острая челюсть работает. Он, кажется, не торопится с ответом.

Поэтому я кладу еду и жду.

Он смотрит на пустой захудалый бар.

— Несколько причин, — говорит он наконец. — Ты видишь «Globe» с другой стороны, чем я. Там ты общаешься с людьми, как с коллегами. Ты в редакции.

— Я не буду шпионить, — говорю я.

Уголок его рта дергается.

— Я бы и не ожидал. Но если ты так беспокоишься об этой газете, то… помоги мне привести ее в порядок, Одри. Ты увидишь, какие отделы работают больше всего. Увидишь, какие отделы почти ничего не делают.

Я уже качаю головой.

— Я не могу быть причиной того, что люди потеряют работу.

— Но можешь ли ты быть причиной того, что десятки, если не сотни других, сохранят свои рабочие места? — говорит он. Его золотисто-карие глаза полны энтузиазма. — Ты не должна давать мне никакой информации, которая заставляет тебя чувствовать себя неловко. Но у тебя явно есть мнение. Я хочу его услышать.

— Это только потому, что… — я замолкаю, не в силах подобрать нужные слова. Он и я, в переполненном баре, спорящие о пустяках с блестящими глазами.

— Потому что что? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Неважно. Я помогу тебе, если я… если мое мнение действительно может помочь.

— Может, — говорит он. — Мне нужно как можно больше взглядов на «Globe», на организацию, на то, как она работает.

— Не довольствуешься одним Уэсли? — сухо говорю я.

— Он хорош, но он знает не все, — говорит Картер. Потом в его глазах загорается огонек. — Знаешь, я помогу тебе в ответ.

— С чем?

— С мужчинами. Так же, как и раньше.

Я закатываю глаза.

— Предлагая «Cake» для моих свиданий. Ты должен понимать, что мужчины, с которыми я встречаюсь, не такие, как ты.

— Они мужчины, — говорит он. — А я один из них. Насколько это может быть сложно?

— Свидания для меня и так достаточно нервные, чтобы еще и твои плохие советы в голове держать, — говорю я, теперь тоже улыбаясь. — Ты видел, как я завожусь.

— Ты без проблем говоришь мне, что думаешь, — говорит он. — Ты не нервничаешь сейчас.

— Ну, нет. Но ты мой начальник, мы работаем. Это не значит, что ты серьезно настроен по отношению ко… мне, понимаешь? Это не так.

— Верно, — говорит он. — Потому что мы с тобой никогда бы не пошли на свидание.

— Конечно, нет, — говорю я.

Он шутит? Вспышка нервов пронзает желудок, появляется и исчезает. Должно быть, шутит. Он генеральный директор «Globe», и он также… он сам, чертовски красивый и обаятельный, и встречается с моделями.

Картер поднимает свой стакан к моему. Ледяная вода — к ледяной воде, ничего особенного, но улыбка на его лице говорит о другом.

— За дружбу, — говорит он.

Я касаюсь своим стаканом его.

— За дружбу, — говорю я и думаю, что это, должно быть, самая странная и неожиданная дружба, которая у меня когда-либо была.

Редко когда в офисе «Acture Capital» бывает больше двух человек одновременно, и, учитывая цифры, которые вышли сегодня, мне чертовски не везет, что двое из трех моих деловых партнеров на месте.

— У «Globe» дела идут из рук вон плохо, — говорит Виктор. — Хуже, чем мы ожидали.

Меня не удивляет, что он придерживается пессимистичного взгляда.

— Значит, это будет вызов, — говорю я. — Мы знали, на что шли.

По другую сторону стола Тристан проводит рукой по подбородку, в голосе скептицизм.

— Не знаю, Картер. Это может быть выше наших сил.

— У «Globe» были тяжелые полгода. Если бы не они, мы бы не получили компанию по такой смешной цене.

— Если они рухнут, — бормочет Виктор. — Грабителями окажемся мы.

Я упираюсь руками в стол.

— Они не рухнут. Мы уже значительно сократили расходы на персонал, накладные расходы уменьшаются, и два мецената, которые собирались выйти, передумали.

— Потому что могут списать это с налогов, — сухо говорит Тристан. — А не потому что верят в «Globe».

— Слушайте, я не собираюсь приукрашивать. Положение тяжелое. Цены на рекламу падают одновременно с уменьшением числа подписчиков, но это временно, — повторяю я. — Эта газета — одна из самых прославленных в стране.

— Репутация счета не оплатит, — говорит Виктор. Но он с интересом листает бумаги. — Однако у нее хорошая основа. Мы могли бы продать части.

— Не сейчас. Позвольте мне сначала попытаться что-то построить на этой основе.

— Попытка не пытка, — говорит Тристан. — Мы все знали, что «Globe» будет одной из самых сложных компаний, которые мы когда-либо пытались спасти. Но если получится, это будет чертовски жирный плюс в карму.

— Это вам не та прибыльная консалтинговая фирма, которую мы просто расширили, — говорю я. Возможно, это удар ниже пояса, но последние годы и Тристан, и Виктор по очереди были генеральными директорами «Exciteur Consulting». Сейчас это третья по величине консалтинговая фирма в мире. Но она была уже седьмой, когда они начинали.

Тристан фыркает.

— Понял.

— Я пойду на Бал Репортеров в следующие выходные, — говорю я. — Мы все знаем, что там будет много традиционных меценатов. Я поболтаю, покажу им новое руководство. Возможно, это поможет нам продержаться какое-то время.

— Звучит как неплохое начало, — говорит Тристан.

Виктор скрещивает руки на груди.

— Энтони был бы на моей стороне, будь он здесь.

— Возможно, но его нет, — говорю я. Наш четвертый партнер, наконец-то, уехал в зарубежный отпуск со своей невестой Саммер, и они оба полностью исчезли с радаров на три недели. Я точно знаю, кто из них двоих был ответственен за это решение.

Но я также знаю, что они посещают отели «Winter» для его брата, инспектируя несколько новых роскошных локаций сети. Какая жертва.

— Не знаю, — говорит Тристан. — Семья Энтони долго поддерживала «Globe». У него может быть эмоциональная привязанность.

Виктор качает головой, словно мы все идиоты.

— Мы придерживаемся курса, — говорю я. — По крайней мере, еще три месяца. Я буду держать вас в курсе. Но изменения еще предстоят, и в будущем возможна прибыль, я не готов от этого отказываться.

— Меня устраивает, — Тристан отодвигает бумаги с последними цифрами «Globe». Разговор окончен, он бросает улыбку Виктору. — Мы с Фредди получили приглашение.

Виктор кивает, глядя в окна.

— Хорошо. Что ж, если будет время, милости просим.

— Конечно, мы будем, — говорит Тристан. — Вы двое лишили нас нормальной свадебной церемонии, так что это меньшее, что вы можете нам дать.

Я усмехаюсь, глядя на Виктора. Ему явно неловко говорить с нами об этом. Как он ни старается это скрыть, это уморительно. Этот человек совершенно не способен справляться с публичной стороной своего брака.

Но я видел его с женой Сесилией. Когда он думает, что никто не видит, он совершенно другой человек.

— Я тоже буду, — говорю я, уже забронировав время в календаре для их обновления клятв. — Нужно убедиться, что это настоящая вечеринка.

Виктор хмурится.

— Это не что-то грандиозное. Скромно: только семья и несколько друзей.

— Тем лучше для моих танцевальных па, — говорю я.

Он смотрит на меня долгим взглядом, прежде чем вздохнуть, понимая, что я шучу.

Тристан усмехается и отодвигается от стола. Он в процессе покупки медицинской компании — той, что потребует некоторого контроля.

— Джентльмены, — говорит он. — Всегда приятно.

— Взаимно, — говорю я.

Виктор не комментирует, я снова усмехаюсь ему. Он закатывает глаза. В детстве у меня не было братьев и сестер. Были только я и моя мать, жившие в однокомнатной квартире в Куинсе. И я ценю те отношения, которые у меня сложились с партнерами.

Несмотря на то, что большую часть времени делаю вид, что мне все равно.

Вскоре после этого я выхожу из офиса. «Globe» требует больше моего времени на начальном этапе, чем мне бы хотелось. Честно говоря, цифры были ужасными. Провальными. Но я сказал то, что думал. У газеты слишком богатая история, чтобы мы так быстро сдались.

Брюнетка с вьющимися кудряшками и голубыми глазами тоже мелькает у меня в голове. Ее острый язычок и глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. Эта работа явно много для нее значит.

Я не хочу быть причиной, по которой она ее потеряет.

Одна мысль о ней заставляет меня улыбнуться. Она парадокс. Зажигалка со мной, но нервная до гипервентиляции с другими. Не знаю, почему это заставляет меня чувствовать себя на десять футов выше ростом.

Она согласилась на дружбу. Просто друзья, что, наверное, к лучшему. Она не только моя сотрудница, но и милая, амбициозная, страстная. Что-то с ней было бы серьезным, а я не умею справляться с такими вещами. Никогда не умел.

И все же ничто не мешает мне написать ей по дороге в офис «Globe».

Картер: У тебя сегодня свидание с учителем музыки?

Она отвечает сразу. Не должна бы — ведь рабочее время, но я полностью одобряю такое использование рабочего времени.

Одри: Нет, перенесли на среду.

Картер: Кто перенес?

Но даже пока жду ответа, я доволен ее сообщением. Не должен бы, и я это прекрасно знаю. Но вот он я.

Она долго не отвечает. Достаточно долго, чтобы я вернулся к работе, отмахиваясь от входящих писем. Они всегда в одном взмахе от того, чтобы заполонить ящик.

Приходит письмо с напоминанием о Бале Репортеров. Он на этих выходных. Боже, Одри была бы в восторге. Целый вечер общения на журналистскую тему, со списком гостей длиной в милю — таким прославленно-декадентским. Ей стоит пойти. Но приглашения тщательно охраняются и являются предметом вожделения, и я сомневаюсь, что у меня хватит влияния, чтобы замолвить словечко.

Насколько я знаю, от «Globe» идет только несколько человек.

Телефон снова пищит. Переписка с ней отвлекает от работы, но я бы не стал ничего менять.

Одри: Он перенес. Ему пришлось подменить другого учителя сегодня вечером.

Огромный вздох облегчения с моей стороны.

Картер: Все еще нервничаешь, да? Чем займешься вместо этого? Пойдешь домой и будешь смотреть документалки о политических скандалах одну за другой?

Одри: Лол. Я знаю, может так и не кажется, но у меня есть пара других интересов помимо работы. Хотя с ударением на «пара».

Да, вот именно. Ей бы понравился Бал Репортеров.

Черт, как бы я хотел взять ее с собой. Мое приглашение включает плюс один, но я не могу пригласить сотрудницу. И даже если бы мог, я упомянул это мероприятие Бекке недели назад — давней подруге с эпизодическими бонусами. Она согласилась еще до того, как я встретил Одри. Но это было просто, по взаимовыгодному соглашению: она любит светские мероприятия, а мне нравится иметь рядом кого-то, с кем можно поговорить, кто не интересуется моими отраслевыми мнениями. Теперь это кажется пустой тратой времени для нас обоих.

Одри оценила бы это больше.

— Зажигалка, — говорит Букер. Прошла неделя, а прозвище и не думает исчезать. — Сдашь мне черновик статьи о Деккере к завтрашнему обеду?

— Работаю! — говорю я.

— Деклан, как продвигается исследование для Эмери? Назови срок.

— Дорабатываю мелочи, — отвечает он. — Перешлю Эмери до ухода.

— Дорабатывай быстрее, — говорит она и исчезает в вихре практичных каблуков и решимости. Я смотрю на ее удаляющуюся фигуру — королеву этого офиса, властительницу тем. Она, должно быть, постоянно держит в голове завтрашний номер газеты. Перемещает статьи, редактирует, шлифует, толкает и тянет, чтобы каждый раз собрать лучший выпуск.

Просто быть рядом с ней делает меня лучшим журналистом.

— Дорабатывай быстрее, — бормочет Деклан рядом, но в его голосе тоже слышно невольное восхищение. Трудно не восхищаться Букер, даже если она может быть резкой и суровой, когда нужно.

Я живу в офисе последние несколько дней. С меньшим, чем обычно, штатом, но с теми же требованиями к печати и темам, газета с трудом справляется.

И каждый знает, кого винить.

Ну, может, не каждый, — поправляю я себя, наблюдая, как Том Уэсли проходит через этаж отдела расследований. Между сотрудниками и главным редактором «Globe» любви не водится.

Он ловит мой взгляд, и я быстро фокусируюсь на экране компьютера. История Деккера — интересная тема. Пальцы чешутся написать статью самой, а не просто делать исследование для старшего журналиста.

Краем глаза я вижу, как он приближается. Черт. Если Букер строга, но поддерживает, то голос Уэсли приторно-фальшивый.

— Одри, — говорит он.

Я встречаю глаза, в которых нет юмора, несмотря на улыбку на лице.

— Мистер Уэсли.

Он опирается о край моего стола и скрещивает руки на груди.

— Впечатляющее выступление на прошлой неделе. Да еще и перед нашим новым генеральным директором и владельцем.

Общее собрание. Я облизываю губы, крепко сжимая руки на коленях.

— Я чувствовала, что нам должны ответить, сэр.

Его улыбка становится шире, дрожь пробегает по моей спине.

— Как уместно для младшего репортера-расследователя.

— Эм, да.

Взгляд Уэсли перемещается на мой экран — свидетельство моей исследовательской работы.

— Что ж, удачи, Одри. Надеюсь, новый владелец отнесется к твоему… духу так же благосклонно, как и я.

Мои губы приоткрываются от шока, но ни одного слова не выходит. Уэсли дважды стучит по моему столу и уходит без единого слова.

Деклан встречает мой взгляд, и впервые в нем нет соперничества. И никакого «я же говорил».

— Если генеральному директору небезразлична расследовательская журналистика, — говорит он. — То он оценил твои вопросы.

— Спасибо, — говорю я.

Он торжественно кивает, словно мы только что заключили мир между двумя враждующими нациями, и возвращается к работе с бешеным набором текста.

Я провожу остаток ночи за работой, сражаясь с дедлайном. История хороша, но не великолепна — а мне нужно впечатлить Букер. Я хочу, чтобы она превратила меня из младшего сотрудника в человека с долгосрочным постоянным контрактом и, желательно, небольшим повышением зарплаты.

Я хочу, чтобы она прочитала статью и была впечатлена.

Возможно, это не самая разумная цель, но, черт возьми, я всегда была той, кто получал пятерки в школе журналистики. Я работала сверхурочно в университетской газете, делала все дополнительные задания, стремилась стать лучшей на курсе.

Так что я не собираюсь бросать привычку добиваться большего, когда наконец оказалась там, где это будет вознаграждено.

— Зажигалка, — говорит Букер.

Я вздрагиваю на стуле.

— Господи, простите. Да?

Она криво улыбается.

— Уже поздно. Что ты здесь делаешь?

— Работаю над статьей о Деккере.

— Этот материал не больше семисот пятидесяти слов.

— Знаю, но это не делает его менее важным.

Она фыркает.

— Ты такая юная.

Я незаметно закрываю крышку ноутбука.

— Спасибо?

Букер оглядывается на почти пустую редакцию. Деклан ушел час назад.

— Ты любишь эту работу, да?

— Это все, чем я когда-либо хотела заниматься, — честно говорю я.

— Понимаю. Слушай, сегодня вечером Бал Репортеров. Слышала о нем?

— Да, конечно, — говорю я. — Это самое большое событие года для журналистов в городе. Там, где…

— Я знаю, что это такое, — говорит Букер с нехарактерной улыбкой. — Я была там несколько раз и планировала пойти сегодня, но няня отменилась.

— О, мне жаль.

Она пожимает плечами.

— После одного бала они все одинаковы. Хочешь пойти вместо меня, Зажигалка?

Я смотрю на нее.

— На… Бал Репортеров?

— Да, — она смотрит на часы. — Он начинается через полтора часа, так что если хочешь, советую сразу ехать домой.

— Хочу, — говорю я. — Однозначно.

— Я так и думала, — говорит Букер. — Я пришлю тебе электронное приглашение. И, Зажигалка?

— Да?

— Ты достаточно хорошо пишешь, так что учись вовремя останавливаться с правками.

— Спасибо. Так и сделаю.

Букер кивает и уходит, оставляя меня кружиться в кресле — в переносном смысле, несмотря на то, что оно действительно крутится. Бал Репортеров через полтора часа. И она считает, что я достаточно хорошо пишу!

Я успеваю добраться до своей крошечной комнаты в Куинсе, чтобы принять душ в ванной, которую делю со студентом напротив. Мои волосы безнадежны в своей кудрявости. Большую часть я закалываю, удосужившись уложить только локоны, обрамляющие лицо.

Понятия не имею, как одеваются на Бал Репортеров. Знаю, что дресс-код — black tie, а в моем гардеробе точно нет ничего, что выглядело бы уместно для этого. К тому же ранняя осень, вечера прохладные.

Мой офисный гардероб, который я так кропотливо и дорого собирала последние полтора года, не включал красивое платье в пол.

Поколебавшись, я достаю свое старое выпускное платье. Я взяла его с собой в Нью-Йорк под влиянием импульса.

Вряд ли оно мне когда-нибудь понадобится, — думала я, но на всякий случай…

Оно черное, длинное, с прозрачной тканью на плечах. Почти десять лет назад я считала его верхом крутости. Сгодится, если надеть его с туфлями на каблуке, которые я иногда ношу в офис. Когда смотрю в зеркало, я выгляжу именно так, как себя чувствую: ошеломленная, взволнованная, нервная, с адреналином, бьющим по венам, и румянцем на щеках.

Я раскошеливаюсь на такси. Это непомерная трата — везти меня через весь город, но всю дорогу я притворяюсь, что для меня это нормально. Я приеду и буду разговаривать с интересными журналистами, которые мне ровня, а не начальство.

Военкоры. Политические обозреватели. Лауреаты Пулитцеровской премии.

— Сюда? — спрашивает водитель, останавливаясь у входа. — Выглядит пафосно.

— Да, мне сюда, — говорю я. — Кажется.

Я чувствую себя самозванкой, поднимаясь по ступенькам к охраннику. Вот-вот меня остановят. Вышвырнут. Напомнят, где я живу, какая у меня зарплата и сколько у меня долгов за учебу.

Но служащий лишь широко улыбается, когда я показываю электронное приглашение.

— Добро пожаловать, миссис Букер. Гардероб слева, фуршет дальше по залу.

Мои каблуки цокают по мраморному полу парадного входа. Ты больше не в Канзасе, — думаю я, хотя сама никогда не была в Канзасе. Двое мужчин в смокингах проходят мимо, увлеченные разговором. В центре зала — струнный квартет и арфистка.

Я никогда раньше не видела настоящую арфистку.

Официант останавливается рядом. Держа руку за спиной, он протягивает мне поднос.

— Выпьете, мисс?

— Да, спасибо.

Я принимаю бокал шампанского и думаю, как мне повезло попасть на Бал Репортеров, будучи только что нанятым младшим репортером. Вокруг меня люди, чьи работы я читала сотни раз. Я вижу Дина Аллена — журналиста, который однажды читал у нас в университете гостевую лекцию. Он смеется с коллегой.

И я на одной вечеринке с ним.

Это момент «ущипни меня». Момент «не верю, что я здесь». Это…

Картер Кингсли тоже здесь.

Я замечаю его у бара. Он выше мужчин вокруг. Его темно-рыжие волосы в приглушенном свете кажутся почти черными. Я вижу только его профиль, но узнала бы его где угодно.

Мой друг, превратившийся в придурка-босса, а теперь снова — в потенциального друга.

Он в смокинге, и ткань облегает его, как вторая кожа. Глядя на него сейчас, невозможно примирить того человека, с которым я переписывалась неделями, и с которым делилась сухими шутками, комментариями и глупостями.

Он не помещается в аккуратную коробочку в моей голове.

— Впервые на Балу?

Я вздрагиваю. Женщина слева от меня быстро улыбается.

— Простите. Моя дурная привычка. Я Джульетта.

— Одри, — говорю я.

Мы пожимаем руки. Я узнаю, что она из «Chronicler». На пару лет старше меня, возможно, болтливая. Оказывается, она еще и мастер налаживать контакты. Я теряю Картера из виду где-то в толпе и вскоре забываю о нем. Слишком много имен, которые нужно запомнить, и людей, с которыми нужно познакомиться.

К тому времени, как я добираюсь до бара за очередным напитком, у меня пересохло в горле, но на лице улыбка. Мне понадобится месяц, чтобы переварить разговоры, которые я вела здесь сегодня вечером. Год. Десятилетие.

— Похоже, вам здесь нравится, — говорит мужчина. В его голосе игривый флирт. На нем очки, в руке бокал с красным вином. Он улыбается мне.

И меня мгновенно охватывает нервная дрожь.

Удар прямо в солнечное сплетение — как на первых свиданиях. Дыхание становится поверхностным.

— Нравится, — говорю я. — Очень.

Он придвигается ближе.

— Я вас раньше не видел. Где вы работаете?

— В «Globe», — говорю я. Он достаточно симпатичный. Очень улыбчивый. Примерно моего роста и, наверное, одного возраста. Определенно неплохой вариант — поэтому мои внутренности горят огнем, и не в приятном смысле.

Терапия привыканием, — повторяю я. — Терапия привыканием.

— Ого. Впечатляет, — говорит он, снова приближаясь. — Вы здесь одна?

— М-гм, да. Но отлично провожу время. Здесь невероятные люди.

— Они и сами так считают, — бормочет он себе под нос. Потом смеется и кладет руку рядом с моей на барную стойку. — Вы выглядите новенькой. Не из Нью-Йорка?

— Я из северной части штата.

Он снова смеется, будто я пошутила.

— Что ж, я знаю все лучшие места в городе. Почему бы мне как-нибудь не показать вам город? Думаю, связи в «Globe» были бы отличными. И к тому же, вы легкая на подъем, — говорит он, подмигивая.

Я отстраняюсь. Все в его обаянии шиворот-навыворот.

— Где работаете вы?

— В «The Quintessential», — называет он онлайн-издание, известное тем, что публикует статьи без ссылок и фактов, им все равно. — Скажите мне кое-что. Почему такая девушка, как вы, здесь одна?

Я сжимаю бокал крепче.

— Пожалуй, я пройдусь по залу.

— Так скоро? Почему бы нам не…

— А вот ты где, — раздается знакомый голос сзади. Гладкий, культурный, но с несомненной мужской хрипотцой. — Прости, что опоздал, детка.

Картер кладет руку мне на плечо, я ловлю его запах — одеколон, лосьон после бритья и что-то чистое, мыльное.

Взгляд жутковатого типа мечется между нами.

— Вы двое пара?

— Да, — говорю я, прижимаясь к Картеру. — Почти три года.

Тот со звоном ставит пустой бокал на стойку.

— Черт, — говорит он, лишенный всякой тонкости, и уходит.

Картер убирает руку и поворачивается ко мне.

— Ты выглядела загнанной в угол.

— Немного, да. Спасибо.

— Спасать тебя от неловких ситуаций с мужчинами, кажется, мой конек, — он приподнимает бровь. — Не знал, что ты будешь здесь сегодня вечером, мелкая.

— Я тоже, еще два часа назад. У Букер был билет, который она не могла использовать, она очень любезно отдала его мне.

— Очень любезно, — говорит он. — Нравится?

— Да. Не могу поверить, кто здесь есть. Я говорила с Евгенией Ли ранее. Знаешь, женщина, которая делала репортажи из…

— Войны картелей, — заканчивает Картер. — Знаю.

Я улыбаюсь ему снизу вверх.

— Ты много знаешь об этой индустрии.

— Больше, чем ты ожидала?

— Ну, я этого не говорила.

Его голос сух.

— Ты и не должна была.

— Мне следовало догадаться после того, как ты показал мне тот захудалый бар.

Он пожимает плечами и смотрит на толпу. Но стоит полубоком ко мне.

— Может, я просто прочитал об этом месте, чтобы впечатлить тебя.

— Впечатлить меня? О, спасибо, — говорю я бармену, принимая очередной бокал. С этим надо бы поосторожнее. — Как будто ты стал бы стараться, чтобы впечатлить меня.

Взгляд Картера возвращается ко мне, глаза дразнят.

— Ты права. Ты и так впечатлена. Удивлен, что ты так долго не просила у меня автограф.

Я не могу сдержать смех.

— Автограф? За кого ты себя принимаешь?

— Совладельца очень успешной венчурной фирмы, — говорит он. — Некоторые были бы впечатлены этим, знаешь ли.

— О, я знаю. Сколько людей пытались выудить у тебя деньги сегодня вечером?

— Несколько, — признается он с кривой улыбкой. — Одна милая женщина потратила целых десять минут, пытаясь тонко и очень со вкусом убедить меня вложить пару миллионов в ее арт-хаусную газету, прежде чем я сказал ей, что у нее абсолютно нет будущего.

— Картер!

— Ну, я сказал это более деликатно. Будешь снова отчитывать меня за грубость?

— Не должна, — говорю я. — Ты мой начальник.

Он пожимает плечами с элегантной легкостью.

— Здесь нет. К тому же, я дал ей понять, что у меня и с «Globe» проблем выше крыши, но большое спасибо. Можно подумать, кто-то в газетной индустрии сделал бы домашнее задание.

— Опять язвишь, — говорю я, но смеюсь, несмотря на себя. Рядом с ним трудно не смеяться. Облокотившись о бар, он выглядит точно так же, как в ночь нашей первой встречи. Мужчина из другого мира, бог, спустившийся поиграть со смертными, и я почему-то его избранная наперсница. Это пьянит.

— Признайся, — говорит он. — Тебе это нравится, — я делаю глоток напитка, чтобы не отвечать, но он видит ответ в моих глазах, потому что улыбается шире. — Конечно, нравится.

— Знаешь, я называла тебя про себя «парень с орешками» в первую ночь нашей встречи?

— Парень с орешками?

— Это правда.

— Как тот маленький парень в цилиндре? Мистер Орешек?

Я пожимаю плечами.

— Ты предложил мне орешки, когда мы впервые встретились.

— Это был хороший ледокол, — говорит он. — Не предполагалось, что это станет прозвищем. Надеюсь, ты больше никогда так обо мне не думала. Парень с орешками, — бормочет он. — Какое унижение.

— Неплохое прозвище, между прочим.

— Оно ужасно.

— У меня в отделе тоже появилось прозвище.

Его глаза сияют.

— Правда, мелкая?

— Уф, — стону я. — Только не это.

— Мне нравится, что ты это ненавидишь.

— А мне нравится, что тебе это нравится.

— Косвенно, — говорит он. — А теперь скажи, какое у тебя прозвище в редакции.

Я смотрю на свой бокал и провожу пальцем по краю. Мое признание вдруг кажется глупым. Я ведь получила его за то, что возражала ему.

— Зажигалка, — говорю я.

Он усмехается.

— Ты и коллегам указываешь на их манеры, Одри? Или только начальству?

Румянец заливает мои щеки.

— Я не знаю, что на меня нашло в ту первую ночь, когда мы встретились. Или на том общем собрании, если уж на то пошло. Обычно я не такая… прямолинейная.

— Думаю, это ложь, — говорит он. — Ты, наверное, часто заводишься. Думаю, это необходимо, чтобы работать журналистом-расследователем.

— Да, но это в основном у меня в голове. Я редко действую. Не как эти великие, — говорю я, обводя рукой смешавшихся гостей. — Ты видел, что Дин Аллен здесь? Он прожил год с ополченцами, чтобы получить максимально точный репортаж. Он был там, в окопах и в грязи, и получил за это Пулитцера.

— Этого ты хочешь? Погружаться с головой в свои истории?

Я киваю.

— Да. Я еще не делала этого, по-настоящему… но однажды.

— Что ж, войн для репортажей хватает, — сухо говорит Картер. — Хотя мысль о том, что ты будешь год ночевать с ополченцами в джунглях, не особо успокаивает.

Я закатываю глаза.

— Как будто у тебя есть время волноваться о простом сотруднике.

— О простом сотруднике — нет, — признает он. — Но о друге? Да.

Я улыбаюсь ему. Может, это шампанское, а может, адреналин от пребывания в этом прекрасном месте, но мои слова льются свободнее, чем следовало бы.

— Прости, что я так сурово тебя осуждала раньше.

Лицо Картера становится непроницаемым.

— Ты о «Globe»?

— Да. Мне все еще не нравятся твои методы, и я все еще… волнуюсь, но мне не стоило предполагать, что ты желаешь газете худшего.

— Я не желаю, — говорит он, встречаясь со мной взглядом. Золото в его глазах кажется жидким. — Я и сам в последнее время заинтересовался расследовательской стороной дела.

— Правда?

— Да. Один друг сказал мне, что расследовательская журналистика — четвертая власть. Защитник демократии и неотъемлемая часть гражданского общества.

Я улыбаюсь ему.

— Друг сказал, да? Похоже на умную женщину.

— У нее бывают моменты, — говорит Картер. Он опирается локтями о барную стойку, поворачиваясь к толпе. Стоя плечом к плечу со мной. — Я хотел спросить твое мнение о «Globe» и некоторых изменениях, которые я рассматриваю.

Мои ладони мгновенно становятся липкими вокруг бокала с шампанским.

— О?

Я не хочу быть причиной чьих-то увольнений, и все же шанс повлиять, реально помочь изменить лицо «Globe», это больше, чем может отвергнуть любой амбициозный младший репортер.

И я ненавижу это, но балласт действительно есть. Я проработала там достаточно долго, чтобы теперь это видеть. Я открываю рот, чтобы признать это.

— Но не сейчас, — говорит Картер. — Было бы нечестно с моей стороны выуживать из тебя бизнес-секреты, когда ты на третьем бокале.

— На втором, — говорю я.

— Конечно, мелкая.

Я смеюсь на этот раз, двигаясь так, что наши локти соприкасаются.

— Итак, кого из красивых женщин здесь ты привел как спутницу?

— С чего ты взяла, что я пришел с кем-то?

— Да ладно, Картер, — говорю я. — Как будто ты посещаешь такое мероприятие один.

Он фыркает.

— Ты права. Обычно мне нужен надзиратель. Может, сиделка. Вот что происходит, когда достигаешь моего почтенного возраста.

— Ты всего на шесть лет старше меня.

— Не волнуйся, — говорит он. — Со временем ты достигнешь моего уровня мудрости.

— Разве мудрость не приходит со смирением?

— Это распространенный миф, — говорит он. — Рад его развеять.

Моя улыбка вот-вот готова перерасти в смех, радость поднимается в груди, как пузырьки шампанского в бокале.

— Ты самый нелепый мужчина, которого я когда-либо встречала.

— Превосходная степень, и так рано в нашей дружбе?

— Прости, — говорю я, снова толкая его локтем. — Дальше будет только хуже.

— Ничего страшного. У нас был хороший период, — говорит он. А затем, произнесит себе под нос. — Парень с орешками.

— Так, без спутницы?

Он молчит мгновение, но его голос, когда он снова говорит, такой же гладкий, как всегда.

— Я не сказал, что пришел без спутницы. Но она ушла некоторое время назад.

В груди возникает краткий укол чего-то. Разочарование, возможно, даже если это не имеет смысла. Не то чтобы я была его единственной наперсницей или другом, я точно не его спутница.

— Ты хорошо умеешь обрывать свои свидания, — говорю я вместо этого, игриво. — Ты сделал это и в ночь нашего знакомства, помнишь?

На этот раз его улыбка согревает глаза до янтарного цвета.

— Только когда появляешься ты.

Я смеюсь над абсурдностью.

— Верно. Ты слишком обаятельный, знаешь. Нельзя применять это на друзьях, не говоря уже о сотрудницах.

— Прости. Я не умею это отключать.

— Не надо, — говорю я, снова толкая его локтем. Он большой и надежный рядом, выше большинства и красивее всех. — Это для меня хорошая практика, знаешь. Я не зажимаюсь рядом с тобой так, как на свиданиях. Если бы я всегда могла быть такой.

Картер смотрит на меня долгим взглядом.

— Разве твое свидание с учителем музыки не завтра? Вы перенесли.

— Да, — говорю я, подавляя нервный ком в животе. На данном этапе это уже инстинкт, появляющийся при слове «свидание». Хотелось бы, чтобы это называли как-то иначе.

Как-то с меньшими ожиданиями.

— Хотя я более чем счастлив быть твоей подопытной свинкой, — говорит он. — Ты правда не нервничаешь рядом со мной?

— Нет, — говорю я с усмешкой. Мысль о нем, вечно саркастичном и улыбающемся, красивом и богатом, встречающемся со мной, нелепа. Он настолько прочно находится вне рамок романтических возможностей.

Он усмехается и демонстрирует ямочку на щеке, подтверждая мою мысль.

— Не знаю, стоит ли мне быть польщенным или обиженным.

— Наверное, облегченным, — говорю я. — Не смогла бы помочь тебе спасти «Globe», если бы язык у меня заплетался рядом с тобой, не так ли?

— Веский аргумент, — говорит он. — Ты вся в работе, Зажигалка. Я восхищаюсь этим в тебе.

Я допиваю остатки шампанского. Его глаза расширяются, а затем он тихо смеется. Это темный и чувственный смех, как и его голос, и посылает дрожь по моей спине.

— Жидкая храбрость, — говорю я. — Думаешь, я смогу представиться Дину Аллену?

Картер берет мой бокал, наши пальцы соприкасаются, и ставит его на стойку.

— Конечно, сможешь, хотя я могу представить вас, если хочешь.

— Ты его знаешь?

— Не близко, — признает он. — Но мы сидели рядом на одном отраслевом мероприятии в прошлом году. Я присматривался к «Globe» и посещал их все.

— Год только и делать, что говорить с такими людьми?! Как мне жить твоей жизнью?

Он снова усмехается и кивает в сторону толпы.

— Пойдем. Дин Аллен ждет. У тебя есть блокнот?

— Очень смешно, — говорю я. — Я не собираюсь записывать его ответы.

Картер наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Но признайся. Тебе хочется.

Я ухмыляюсь, чувствуя себя сильной, свободной и уверенной, женщиной, управляющей своей судьбой.

— Да.

Уже поздно, когда я наконец забираю пальто из гардероба. Не знаю, насколько поздно, потому что не смотрела на телефон несколько часов. Но, судя по стремительно редеющей толпе, я среди тех, кто задержался до последнего.

Оно того стоило.

Голос Картера звучит с той же сухой иронией, что и раньше.

— Пришлось отрывать вас друг от друга, — говорит он.

— Спасибо, — искренне говорю я ему. — Спасибо, спасибо, спасибо за то, что представил нас. Кажется, это был лучший разговор в моей жизни.

Он проводит рукой по подбородку.

— Что ж, мне придется это переплюнуть.

— Что?

— Неважно, — говорит он, придерживая мой левый рукав и помогая надеть пальто. — Судя по улыбке на твоем лице, вы хорошо провели время?

— Я точно. Думаю, ему тоже понравилось, но у него такое статичное лицо, понимаешь? Его трудно читать. Знаешь, что он сказал?

— Расскажи, — говорит Картер.

— Что будет следить за моими статьями в «Globe».

Мое сердце, кажется, трепещет, когда я говорю это. Дин Аллен — легенда, работающий далеко за пенсионным возрастом, с бесчисленными наградами. На этом мероприятии был дресс-код black tie, а он надел твидовый пиджак с дыркой на рукаве.

Деклан бы умер и попал в рай, увидев это.

— Я рад, — говорит Картер, с легкой улыбкой на лице.

— Ладно, ладно, я знаю, что фанатею, но, кажется, у меня был лучший вечер в жизни. Боже, я должна поблагодарить за это Букер. Но как? Не будет ли слишком подарить ей цветы?

Картер смеется, его рука находит мою.

— Пойдем, мелкая. Ты выпила слишком много шампанского.

— Я выпила ровно столько, сколько нужно. Если бы я выпила меньше, у меня бы не хватило смелости задать Дину Аллену все эти вопросы.

— Думаешь, теперь можешь называть его просто Дином?

Я качаю головой.

— Нет. С такими людьми не переходят на «ты». Он немного похож на тебя, знаешь. Не для нас, простых смертных.

Картер фыркает.

— Что ж, к этому замечанию я вернусь чуть позже. Как ты добираешься домой?

Я останавливаюсь на ступеньках. Нью-Йоркский воздух прохладен, в воздухе висит легкая морось. Мы окончательно вступили в осень.

— Я пойду… в ту сторону, — говорю я, указывая на ближайшую станцию.

— Ты поедешь домой на метро, — говорит Картер.

— Да. А как еще мне туда добраться?

Он делает шаг назад и окидывает меня взглядом с головы до ног, от моих черных лодочек до выпускного платья. Внутри оно смотрелось не слишком неуместно, но сомневаюсь, что я обманула хоть одну модницу.

Может, мне тоже стоит начать носить твидовые пиджаки.

— В этом? — говорит Картер. — К тебе же пристанут.

Я смотрю на свое скромное платье с недоумением.

— Это мое выпускное платье.

Он молчит долгую минуту.

— Твое выпускное платье, — тихо повторяет он. — Правда?

— Да. Я пошла с Свейнном, исландским студентом по обмену, мы большую часть вечера проторчали за трибунами. У меня было пищевое отравление.

— Ого, — говорит он, у него абсолютно нет слов.

— Ты потерял дар речи? Это, должно быть, впервые.

Он качает головой.

— Тут просто слишком много информации. Слишком много вопросов. Но сначала: на метро ты не поедешь. Пойдем, я отвезу тебя домой.

— Ты тоже пил шампанское, — указываю я. — И в Нью-Йорке никто не водит.

— Ну, мой водитель на этот вечер — водит.

Это меня мгновенно затыкает. Водитель. Я никогда не встречала никого, у кого есть водитель на подхвате. Мы молча спускаемся по ступенькам, он в телефоне, у меня в голове крутится тысяча мыслей. Каждый раз, когда я привыкаю к мысли, что мы друзья, несмотря на наши различия, реальность снова бьет меня по голове.

— Это не так уж необычно, — говорит Картер. — Воспринимай это как таксиста на окладе. Мой личный Uber, по сути.

Он правильно прочитал мое молчание. Он часто так делает, я заметила.

— Это не делает это менее странным, знаешь. У тебя еще и дворецкий есть?

— Я даже не знаю, где в современном Нью-Йорке можно найти дворецкого.

— В интернете можно найти все что угодно.

— Да, ну, я не хочу нанимать мужчину средних лет, который слишком много смотрел «Аббатство Даунтон», — он убирает телефон в карман и ведет нас к месту на тротуаре. — Мы скоро поедем. А теперь, кое-что, что ты сказала ранее.

Ветер треплет выбившиеся локоны, которые я несколько часов назад так искусно уложила вокруг лица. Без сомнения, они растрепались, помада размазалась, тушь потекла. И мне абсолютно все равно.

Сегодняшний вечер был всем, о чем я мечтала в плане карьеры.

— О нет, — говорю я. — Цитирование пугает. Что я сказала?

— Что я, как Дин Аллен. Не из тех, к кому простые люди могут приблизиться.

— А, это. Ну, я это подтверждаю. Отличное заявление. Можно на футболку напечатать.

Уголок его рта дергается, но это не обычная обаятельная улыбка. Похоже, он пытается сдержать искреннюю усмешку.

— Ты правда пьяна.

— Нет, а даже если бы и была, было бы очень не по-джентльменски с твоей стороны это отмечать.

— Ты имеешь в виду не по-джентльменски?

— Да. А что я сказала?

Он закатывает глаза.

— Ты обычный человек, и ты со мной знакомишься.

— Правда? — спрашиваю я. — Мы переписывались о всяких вещах, но это не стоящие вещи. Все, что мы делаем — смеемся и шутим. Мне это нравится. То есть, ты забавный, Картер. Некоторые твои сообщения заставляют меня смеяться до боли в животе.

Его улыбка мелькает на мгновение.

— Верно.

— Но я не знаю, с кем ты встречаешься, где ты вырос, где живешь… Я не знаю. Ты здесь, — говорю я, поднимая руку до уровня его ключиц, а затем опуская до своего. — Я здесь. Ты не для таких, как мы, простые смертные. Завтра ты снова уволишь целый отдел людей, а потом купишь Занзибар за ланчем.

— Купить Занзибар, — повторяет он. — Ну, я обычно занимаюсь покупкой стран по ночам.

— Ясно. Для этого есть телемагазины?

— Слишком много. Однажды ночью я не мог уснуть и случайно купил весь Скандинавский полуостров, а у меня даже места для него нет.

Мой смех обрывается, когда рядом с нами останавливается черный седан. Картер расстегивает пиджак и открывает для меня дверь на заднее сиденье.

— Залезай.

Я делаю глубокий вдох и шагаю в роскошный салон с запахом кожи. Он закрывает за нами дверь, и мы мгновенно оказываемся в другом мире. Морось и ветер исчезли. Мы одни, сидим рядом в темной машине.

— Твой адрес, — говорит Картер. Я называю ему данные, он передает их водителю. Нелепо, но я думала, что на нем будет шляпа, а потом чувствую себя глупо из-за этой мысли.

И внезапно мое сердце ускоряется. Картер рядом, он мужчина, и что, если у него тоже есть ожидания? Что, если я неправильно поняла, и несмотря на то, что он никогда, никогда не стал бы встречаться с такой, как я, он может…

— Скажи мне честно, — говорит он.

— М-гм?

— Думаешь, сможешь дружить со своим боссом, несмотря на его… методы ведения бизнеса?

Я улыбаюсь. Друзья, конечно. Вот чего он хочет. Мне не о чем беспокоиться.

— Я думаю над этим, да. Даже если это не имеет смысла и определенно не рекомендуется.

— Думаю, стоит ли мне обижаться, — говорит он. — Решаю не обижаться.

Я толкаю его колено своим. У него длинные ноги, вытянутые в просторном салоне седана.

— Тогда скажи мне что-нибудь честно в ответ.

— Да, я родился таким красивым. Пресса неоднократно обращалась к моей матери, но реального объяснения нет. Я просто прекрасная случайность природы.

— Ты хоть когда-нибудь бываешь серьезным?

— Жизнь иногда заставляет, — признает он. — Но я избегаю этого любой ценой.

Я усмехаюсь.

— Тогда скажи мне кое-что. Такой человек, как ты, я не имею в виду такой красивый, как ты, хотя ты красив, и ты это знаешь. Но я имею в виду такой успешный и общительный… почему мы с тобой в итоге так много переписывались? Что ты с этого получил, понимаешь?

Он поправляет манжету пиджака, я не вижу его глаз. Но голос все тот же уверенный, растягивающий слова.

— Неужели так трудно представить, что я хотел друга?

— У тебя, должно быть, сотня людей в этом городе, которые лучше меня подходят на роль друзей.

— Нет, — говорит он. — Не так. Люди меня боятся, знаешь. Это все лицо.

Я снова смеюсь. Рядом с ним трудно не смеяться, а когда ты пьяна от шампанского и лучшего вечера в жизни, тем более.

— Одежда, возможно, дорогие часы, машина с водителем, остроумие…

Горячие золотистые глаза встречаются с моими.

— Комплименты?

— Ты их выпрашивал, — говорю я, но откидываюсь на спинку сиденья.

Он медленно улыбается, и его взгляд снова скользит по моему платью.

— Что ж, мелкая, для взрослой женщины в своем выпускном платье… ты выглядишь чертовски сногсшибательно.

Мои брови взлетают аж до люка в крыше машины.

— Что?

— Мы обмениваемся комплиментами, разве нет?

— Да, но они должны быть правдоподобными.

— Ты не считаешь себя красивой, — говорит он скептически. — Не надо мне тут. На скольких же свиданиях ты была за последний месяц?

Я качаю головой.

— Нет, нет, я не пытаюсь быть ложно-скромной. Мне нравится, как я выгляжу. Я не супермодель и все такое, но я собой довольна. Но я видела женщин, с которыми ты встречаешься.

Только не ту, которую ты привел сегодня. Мысль мгновенно омрачают мои размышления. Он и с ними был таким же? Как будто больше всего на свете хочет их рассмешить?

— Это замечание мы разберем в другой раз, — говорит он. — Ты живешь в Куинсе.

Я киваю. За окнами улицы становятся знакомыми. Мы приближаемся.

— Да.

— Снимаешь квартиру?

— Я снимаю комнату в доме. Владелец живет на первом этаже.

Картер кивает.

— Понятно. Я вырос в Куинсе.

— Правда?

Он проводит рукой по затылку.

— Да. Так что теперь ты знаешь, где я вырос.

Я узнаю этот жест, полный неуверенности, и сквозь свою пьяную дымку задаюсь вопросом, не имел ли он в виду именно то, что сказал ранее. Может, некоторые его шутки вовсе не шутки, а самоирония скрывает что-то под поверхностью.

— Я выросла в Олриче, — говорю я. — Это городок в северной части штата.

Его улыбка маленькая и кривая.

— Приятно познакомиться, Одри.

Я протягиваю руку.

— Взаимно, Картер.

Он берет ее в свою. Она намного теплее, чем я ожидала. Его пальцы сжимаются вокруг моей на мгновение дольше, длинные и твердые, прежде чем он отпускает.

— Мы приехали, — говорит он. — Спасибо за сегодняшний вечер.

Я тру глаза рукой. Несмотря на то, что ночью я выспался лучше, чем за последние недели, чувствую себя смертельно усталым. Плохое финансовое положение «Globe» — лучшее средство от любого отдыха.

Нужно быть либо сумасшедшим, либо вдохновленным, чтобы взяться за такой проект. Когда я покупал газету, я был вдохновлен, но все чаще задаюсь вопросом, не попадаю ли я в первую категорию. Осталось только шляпу надеть и чайные вечеринки устраивать.

Уэсли молча сидит напротив моего стола. Он, наверное, знает, что грядет, я тоже знаю, но должен это сказать.

— Ты серьезно говоришь мне, — начинаю я. — Что реклама «Deckson» составляет восемь процентов нашей прибыли от газеты?

— К сожалению, да, — отвечает он. — Один из бывших членов совета директоров был близок с семьей Дексон. Думаю, дальше все пошло само собой.

— Уверен, тридцать лет назад это было замечательно, но сегодня эта компания — кошмар для пиарщиков. Мы не можем печатать их название на своих страницах.

Уэсли снимает очки и тщательно протирает их о рубашку.

— Это подорвет доверие к нашим репортажам.

— Следственный отдел работает над глубоким разоблачением их индустрии и методов производства. Подорвет? Мы потеряем последние остатки доверия, если напечатаем эту статью на первой полосе, а на следующей разместим рекламу «Deckson».

— Вы правы, — говорит Уэсли.

Я смотрю на этого человека. С момента моего прихода он был открыт к сотрудничеству, быстро принимал мои предложения и еще быстрее внедрял их. Но это разоблачение готовилось больше года. Он все это время был главным редактором.

Неужели он никогда не замечал этого противоречия?

— Мы можем продать рекламное место другим ритейлерам, — говорит он. — Я поручу нашему отделу продаж составить список возможных кандидатов сегодня.

Я провожу рукой по волосам. «Globe» не должна быть так зависима от рекламы. Это душит оригинальность компании, ее достоверность и, самое главное, подрывает доверие тех самых людей, которых мы хотим охватить.

— Займитесь этим, — соглашаюсь я, даже если ненавижу эту необходимость. — Следственный отдел тоже сыграет во всем этом свою роль. Если мы хотим привлечь новых подписчиков к «Globe», наши репортажи должны быть актуальными. Нужно публиковать сенсации.

— Я полностью с вами согласен, сэр, — говорит Уэсли.

Вскоре он покидает мой кабинет, а я наслаждаюсь закрытой дверью. Никого не нужно впечатлять или очаровывать, только я и мои мысли. Эта чертова медиакомпания, как минное поле. Я сокращаю один отдел, только чтобы обнаружить, что некоторые сотрудники из него на самом деле тянули дополнительную нагрузку для другого. Человека, которого я считал достаточно компетентным, чтобы возглавить новый отдел, переманила другая газета с более высокой зарплатой, и этот ублюдок даже не приходит ко мне или в HR, чтобы сначала попросить соразмерное повышение.

Внутренняя структура этой газеты — катастрофа.

Но я не могу винить во всем только «Globe», как бы ни старался. Есть одна крошечная причина, по которой не могу.

Это сообщение, которое я получил прошлой ночью. Я еще не ответил на него, оно лежит в телефоне, невинное и без ответа.

Одри: Я пережила свидание!! Все прошло так хорошо. Кажется, я наконец-то овладела искусством светской беседы. Мы идем на еще одно сегодня вечером. Я должна выбрать место. Хочу предложить кино, но есть ли у этого какой-то подтекст для мужчины?

Ее свидание прошло хорошо. Как друг, я должен быть рад этому. Разве не я предложил помогать ей со свиданиями, если она поможет мне с компанией? Пока мы не сделали ни того, ни другого. Меня бы устроило, если бы так и осталось.

Конечно, этот парень хочет второго свидания. Любой мужчина, который не идиот, видит, какая она замечательная. Честная до безрассудства, красиво оптимистичная без наивности, искренняя так, как я редко встречал. В ней нет фальши. Она быстро смеется и быстро вступается за свои убеждения.

Одри может критиковать меня за обаяние, но мое — все напускное. Ее привлекательность глубже.

Мысль о том, что у нее проблемы со свиданиями, нелепа. Я понял это в ту же секунду, как встретил ее. Все дело в ее голове, в нервах, ожиданиях, накручивании.

Я хочу, чтобы она поняла это… только не с каким-то случайным парнем из приложения для знакомств.

Я убираю телефон в карман и снова иду искать Уэсли. Он поднимает взгляд, когда я вхожу в его кабинет.

— Да?

— Ты сказал, что познакомишь меня со следственным отделом. Хочу сделать это сейчас.

— Хорошо, идемте, — надо отдать Уэсли должное, мои предложения никогда не застают его врасплох. Даже когда я сократил половину отдела распространения.

Мы доходим до редакции и идем по оживленному коридору. Когда мы проходим, люди замолкают, голоса стихают до неуверенного шепота. Они до сих пор мне не доверяют. Интересно, у меня над головой висит гигантская табличка «ваша работа в опасности» всякий раз, когда они меня видят? Один человек, которого я не узнаю, буквально ныряет обратно в свой мини-офис, словно он в безопасности, пока не видит меня.

Уэсли останавливается в центре офиса.

— Кто-нибудь видел Букер? — зовет он.

Долговязый мужчина в твидовом пиджаке отвечает. Он сидит рядом с Одри, с ее широко раскрытыми глазами, ее взгляд перебегает с меня на Уэсли.

— Она заканчивает телефонный разговор, — говорит он.

Уэсли прочищает горло, но я вмешиваюсь. Это та команда, о которой Одри говорила с таким воодушевлением. Такой тип репортажей, надо признать, она права, может снова вывести нас на первые полосы.

— Извините, что отвлекаю от работы, — говорю я, обращаясь ко всей комнате. Здесь, должно быть, не меньше сорока человек. — Мы уже встречались, но не лично. Я хотел бы получше узнать этот отдел и ознакомиться с работой, которую вы все делаете. Я пройдусь по комнате с Уэсли и поговорю с каждым из вас.

Как только я заканчиваю, поднимается тихий ропот. Журналисты колеблются. Четверти из них даже нет в офисе. Но некоторые открыто и с энтузиазмом рассказывают мне о статьях, над которыми работают. Один мужчина, постарше остальных, сообщает мне, что у него горит дедлайн и нет времени водить меня за ручку. Уэсли бледнеет рядом, но я усмехаюсь.

— Кто-то, кто понимает ценность времени. Ценю это. Тогда поговорю с вами в более удобное время.

— С нетерпением жду, — говорит он с энтузиазмом человека, общающегося со своим стоматологом.

Эта команда недолюбливает меня. Это нормально. Пока они выдают отличный контент, могут считать меня дьяволом, и я буду счастлив.

Стол Одри — самый последний, к которому я подхожу. Сначала я говорю с ее соседом.

— Деклан, верно?

Он кивает.

— Да. Приятно познакомиться, сэр.

— Здесь никаких «сэров», — говорю я. — Расскажите, над чем работаете.

— Проверяю факты для воскресной статьи Эмери.

— Понятно. Младший репортер-расследователь, да?

— Да. Вместе с Одри мы в основном поддерживаем других журналистов, — он поправляет очки. Несмотря на суровое выражение лица, на лбу выступила капелька пота.

Одри прочищает горло. Она следила за разговором, а я краем глаза наблюдал за ней. Волосы убраны в низкий хвост, на ней блейзер, без помады — совсем не та женщина, с которой я провел время на Балу Репортеров. Тогда она была почти на седьмом небе, полна такого энтузиазма к работе и жизни, что он заражал и меня.

— Ну, раньше мы работали над своими историями, — говорит она. — До заморозки наших статей. Идея Деклана была потрясающей.

Он бросает на нее сердитый взгляд.

— О? — спрашиваю я. — Расскажите.

Он рассказывает, сначала неохотно, но вскоре его глаза загораются энтузиазмом. Одри была права. Эти люди инициативные, и если они умеют писать, то они — одно из главных достояний газеты.

— Не забудьте изучить и другую точку зрения, — говорю я ему. — Я хочу, чтобы вы осветили обе стороны.

— Так и сделаю, — говорит Деклан. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — я поворачиваюсь к Одри. Она встречает мой взгляд своим настороженным, лицо составлено, как для старомодного портрета. Эта очевидная попытка казаться непринужденной заставляет меня хотеть улыбнуться. — Одри Форд, — говорю я. — Вы брали у меня интервью для рассылки.

— Да, верно, — говорит она. Даже голос звучит напряженно.

Я позволяю себе улыбнуться.

— Это было хорошее интервью. Итак, над чем работаете сейчас?

Она рассказывает мне о трех исследовательских проектах, которым помогает, коротко и профессионально. Даже открывает файл на компьютере, ее голос теплеет от волнения.

— Отлично, — говорит Уэсли рядом. — Мистер Кингсли, позвольте показать вам…

— Я бы хотел услышать, над какой историей вы работаете сами, — спрашиваю я Одри.

Она встречает мой взгляд своим сильным.

— Я фокусируюсь на одной бодеге в Куинсе. Владельцев выселяет строительная компания на ложных основаниях. Это все предлог, чтобы снести место и построить дорогие кондоминиумы.

— Вам небезразличен этот район? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Мы — газета с глобальным взглядом, но думаю, за последние пару лет потеряли из виду местных читателей. Нью-Йоркцев, которые и есть наша настоящая опора. Им небезразличен их город и то, что в нем происходит.

В воздухе повисает тихое напряжение. Она только что раскритиковала руководство газеты перед нынешним и бывшим главами, и сделала это с воодушевленной улыбкой.

И вот поэтому, думаю я, ее и называют Зажигалкой.

— Хорошая история, — говорю я. — Заморозка на самостоятельные статьи будет снята. Я хочу, чтобы вы нашли время поработать над ней.

Она кивает, и я вижу, как она прикусывает щеку изнутри, чтобы сдержать улыбку.

— Да, сэр. Отлично. Я… так и сделаю.

— Никаких «сэров», — повторяю я.

Я оставляю ее за столом, эту ужасную актрису с сияющими глазами.

Уэсли идет рядом со мной, по пути обратно, на исполнительный этаж. В его молчании чувствуется волнение.

— Просто скажи это, — говорю я ему.

— Некоторые из них перешли границы, — говорит он. — Я поговорю с Букер завтра. Заявлять, что у них нет времени, делиться непрошеными мыслями о направлении газеты…

Я хмурюсь на него. Это он так обычно руководит газетой?

— Мне нужны не подхалимы, а работающая газета, — говорю я. — Ты не скажешь Букер ни слова.

В глазах Уэсли мелькает краткая вспышка раздражения, но потом она исчезает, он снова полезный заместитель.

— Понял.

Как только я возвращаюсь в свой кабинет, я отвечаю на сообщение Одри.

Картер: Ты ужасная актриса.

Ну, «отвечаю» — громко сказано. Я обещал ей помогать со свиданиями. Но не обещал делать это оперативно.

Одри: Ты напугал всех в этой комнате, знаешь. Объявил, что хочешь познакомиться с отделом. Клянусь, двое на заднем ряду упали в обморок.

Я хмуро смотрю на телефон.

Картер: Ты преувеличиваешь.

Одри: Только самую малость. Что заставило тебя захотеть познакомиться с отделом поближе?

Она, должно быть, знает, что это из-за нее. Из-за слов Одри и ее горячего энтузиазма к теме. У меня еще есть планы на другие отделы, не говоря уже о приложении «Globe». Но ее страсть заразительна.

Может ли великая журналистика действительно стать спасителем этой газеты?

Картер: Кто-то сказал мне, что это основа этой газеты.

Одри: Кто-то очень умный, да?

Картер: Скажем так, умеренно.

Одри: Сойдет. Спасибо, что снова разрешил самостоятельные проекты. Знаешь, мы все работаем над ними в свободное время. Это то, что поддерживает огонь во многих журналистах.

Я никогда не думал об этом. Букер раздает темы, но все они хотят заниматься своими историями. Как та бодега Одри. Поддерживает огонь. Черт, у нее талант к словам.

Я трачу еще час, чтобы ответить на ее первое сообщение. Это свинство, потому что уже за пять, и она, вероятно, ушла из редакции, но я не мог заставить себя дать ей совет раньше. Половина моего сообщения — ложь.

Картер: Рад слышать о твоем свидании. Кино — хороший выбор. Если ты думаешь, будет ли он рассчитывать на что-то в темноте, то ответ — да, возможно, будет надеяться. Но он мудак, если будет ожидать.

Проходит всего полчаса, прежде чем она отвечает.

Одри: Спасибо, ты прав. Но он только что отменил:(Никакого кино для меня!

И в этом единственном сообщении я вижу возможность.

Это должно было меня расстроить. По всем пунктам Бен был отличным. Музыкант с постоянной работой учителя музыки, хорошо воспитан, не похож на скрытого психопата. Он был симпатичным в той учительской манере, а я всегда была любимицей учителей. В его сообщении об отмене было не меньше трех разных способов извиниться. «Прости», «извини меня» и «мне ужасно неловко».

Но я? Я чувствую только облегчение.

Мне не нужно проходить через очередное изматывающее свидание, где половина моего мозга весь вечер нервничает из-за того, что он думает. Хотела бы я не переживать. Хотела бы я быть как Нина, моя лучшая подруга, которая бросается с метафорических свидальных скал с безрассудной смелостью.

Я написала ей сразу после того, как написала Картеру, и она прислала мне целое эссе в ответ.

Нина: Ты не можешь позволить одной неудаче выбить тебя из колеи. У него может быть уважительная причина. Но я хочу, чтобы ты знала — я так горжусь тобой. На скольких первых свиданиях ты уже была? Кто ты и что ты сделала с Одри??

Она желает добра, и я улыбаюсь двойным вопросительным знакам. Но эти свидания ни к чему не ведут. Я преодолеваю нервы первых свиданий, да, но не более того.

Пятнадцать минут, потраченные на повторный макияж, теперь кажутся пустой тратой времени. Я поднимаю длинные волосы и укладываю их в пучок. Может, мне все равно пойти куда-нибудь? Поужинать одной в ресторане, как уверенная в себе женщина?

Но, ей-богу, я не миллионер.

Поэтому я расслабляюсь и сажусь за кухонный стол. У меня открыты три отдельных блокнота, заполненных моим неразборчивым почерком. Из-за сильного давления на работе я провожу большую часть вечеров за работой над историей о выселенных владельцах магазина и нарушении правил зонирования.

Я нажимаю кнопку воспроизведения на диктофоне и слушаю интервью с владельцем. Мой голос ровный, хотя и немного нервный. Его голос становится все более взволнованным, когда он описывает, как хищническая джентрификация вытесняет их из этого района.

Я начинаю расшифровку.

Владелец только что закончил описывать строительную компанию в очень красочных выражениях, когда звонит мой телефон.

«Картер Кингсли», — сообщает экран.

Мы никогда раньше не говорили по телефону.

— Алло? — отвечаю я.

— Твое свидание все еще отменено?

— Эм, да. Ничего не изменилось с момента моего сообщения.

— Тогда спускайся, я внизу.

Я подхожу к окну.

— Что?

— Я слышал, тебе нужен белый рыцарь.

Я отодвигаю занавеску и выглядываю наружу. К моему изумлению, он говорит правду. Картер стоит снаружи таунхауса Пирса, прислонившись к крыльцу.

— Почему, — спрашиваю я. — На тебе смокинг?

Внизу на улице Картер проводит рукой по плотно облегающему костюму. Он делает его еще более резким, черты лица четкими, фигуру высокой.

— Белым рыцарям нужны доспехи, — говорит он. — До этого я был на мероприятии. Давай, мелкая. Дай мне купить тебе ужин.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на него сверху вниз, такого неуместного среди обычно одетых прохожих.

— Ладно. Я спущусь через минуту!

Я натягиваю толстую пуховую куртку и засовываю ноги в кроссовки. Мы будем выглядеть, как самая несочетаемая пара в мире… какой мы и являемся. По крайней мере, это правдивое отражение.

Я закрываю за собой входную дверь.

— Привет.

— Здравствуй, — говорит он. Его губы расплываются в улыбке, когда он оглядывает меня. — Холодно?

— Не знаю, как тебе не холодно. Под смокингом есть термобелье?

Он прижимает руку к груди.

— Джентльмен никогда не раскрывает своих секретов.

Я демонстративно оглядываюсь по сторонам.

— Здесь есть джентльмен?

— Ой, — говорит он. — Голодна?

— Умираю с голоду.

— Отлично. Я знаю одно место, — он кивает в сторону улицы, я иду рядом, засунув руки в карманы. Я не могу перестать улыбаться. Он приехал, просто чтобы потусоваться, да?

При всех причинах, по которым нам не следует дружить, я не могу не хотеть проводить с ним время. Каким-то образом все, что он говорит, интригует. Он мог бы говорить о стиральном порошке или государственном долге и сделать это интересным.

Может, дело в его голосе или оборотах речи.

Может, просто в нем самом.

— Разве ты не сказал, что только что с ужина? — спрашиваю я. — Теперь снова хочешь есть?

— Да, но назвать это ужином — оскорбить само понятие. Единственное, что подавали — крошечные киши.

— Ой, — я смотрю на него, на резкую линию челюсти, безупречный костюм. — Но ты все равно пошел? Что это было?

Он пожимает плечом в элегантном жесте.

— То, на что я согласился давным-давно и не мог отмазаться. Нетворкинг в Британской торговой палате.

— Должно быть, тяжело быть таким популярным. Как ты разбираешь все приглашения?

— Это проблема, — торжественно говорит он. — Моя квартира регулярно ими завалена.

— Бедный богатый бизнесмен.

— Мы угнетенное меньшинство.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ты так и не ответил на мое сообщение о том, как сегодня переполошил всю редакцию.

— Честно?

— Да. Спуститься без предупреждения и объявить, что хочешь познакомиться с отделом поближе? Каждый там думал, что их уволят.

Он молчит мгновение.

— Ну, не ты.

— Не я, — говорю я. — Ну, я не была до конца уверена, но подозревала, что ты пришел не увольнять нас всех. У тебя не было твоего серьезного лица.

— Моего серьезного лица?

— Ну, сейчас это звучит глупо, если произносить вслух, — я натягиваю рукава куртки, чтобы закрыть руки. — Но я видела, как ты выглядел, когда выступал на общем собрании. Сегодня у тебя не было такого выражения, знаешь. Того, когда ты готовишься к ответной реакции.

Мы молча проходим расстояние от одного фонаря до другого.

— Ты наблюдательная, — говорит он.

— Хорошая черта для репортера.

— Уверен так и есть. Значит, сегодня ты, по крайней мере, не испугалась, раз уж можешь читать мои намерения по лицу. Как люди отреагировали после моего ухода?

Я пожимаю плечами.

— Люди не знали, что и думать. Большинство предположило, и, думаю, правильно, хотя дай мне знать, если я ошибаюсь, что это хороший знак. Это так? Значит ли это, что ты рассматриваешь возможность дать отделу больше ресурсов?

— Ты не сдаешься, да?

— Никогда.

Картер не отвечает. Вместо этого он останавливается у ресторана.

— Ты когда-нибудь здесь ела?

Я заглядываю в окна. Место итальянское и безвкусное, с нарисованной фреской Колизея на одной из стен. На столах красные пластиковые скатерти.

— Нет, — говорю я.

Он толкает дверь.

— Пойдем. Здесь лучшая пицца в Куинсе.

Я не двигаюсь сразу. Я смотрю на него, высокого, в отглаженном смокинге, который держит для меня дверь. Из динамиков тихо играет «Volare».

Взгляд Картера спокоен.

— Одри?

Я прохожу мимо него в теплый ресторан. Нас встречает улыбающаяся хозяйка лет пятидесяти и провожает в кабинку в глубине. Ее взгляд задерживается на Картере.

Наверное, гадает, что человек в таком костюме делает в таком месте.

— Ты был здесь раньше? — спрашиваю я.

— Может быть, да, — он пододвигает ко мне меню через стол. — Их кальцоне восхитительны.

Я открываю меню, не читая ни строчки. Как только мне кажется, что я поняла его, он меняется. Но в нашей дружбе нет ничего нормального. Почему я должна ожидать этого от него?

— У них также есть сносное домашнее вино, — говорит он. — Но думаю, пиво — более безопасный выбор.

— О, я больше не пью в твоем присутствии. Я становлюсь слишком… разговорчивой.

— Но это занимательно, когда ты такая.

Я закатываю глаза.

— Господи, уверена. Но я не могу отвечать за то, что говорю.

Губы Картера расплываются в хитрой улыбке.

— Ты помнишь, что говорила мне на балу?

— Я помню все, — говорю я, жар заливает щеки. — И было так много всего, что я даже не уверена, к какому именно неловкому моменту ты делаешь отсылку.

— Ты не была неловкой.

Я смотрю на пиццы в меню. Слишком много, чтобы простой смертный мог разобраться.

— Ты добр, но я определенно была.

— Хм. Одно из них — пищевое отравление на выпускном?

— О Боже. Я действительно призналась в этом, да?

Это был один из самых унизительных моментов в моей жизни — меня вырвало на танцполе. Учителя грозились позвонить моим родителям по поводу распития алкоголя несовершеннолетней.

Было слегка унизительно объяснять им, прижимая руку к животу, что я в жизни не пробовала ни капли, потому что меня никогда не приглашали на частые вечеринки, которые устраивали крутые ребята.

Голос Картера понижается. Он снова успокаивающий, низкий тембр накрывает меня, как бальзам.

— Исландский мальчик был с тобой добр?

— Да. Думаю, втайне он был немного расстроен, что я испортила его американский выпускной, — я усмехаюсь воспоминанию. — Но я сказала ему идти внутрь и веселиться, а он строго заявил, что никогда не бросит больного друга.

— А твои родители? — он тянется, чтобы взять солонку, крутит ее в больших руках. Я никогда особо не смотрела на них раньше, но сейчас смотрю: длинные пальцы ловко двигаются. Тыльную сторону ладоней покрывает легкая растительность. — Расскажи мне о своей семье.

Я улыбаюсь ему, но он смотрит на солонку. Это из-за моего глупого замечания о том, что я его толком не знаю? Мы пытаемся узнать друг друга ближе?

— Ну, мой папа стоматолог, а мама хиропрактик. Кевин на три года младше меня. Он сейчас живет в Бруклине, в арт-коллективе с шестью друзьями.

— У тебя есть брат?

— Да. Мы были лучшими друзьями в детстве. Я немного переживаю за него сейчас, но думаю, он просто ищет свой путь, — я пожимаю плечами, закрывая меню. — Трудно быть молодым и идеалистичным.

Картер приподнимает бровь.

— Говоришь по опыту?

— Ну, не знаю, заметил ли ты, но я, может быть, тоже немного идеалистична.

— Ты? Никогда.

Я ухмыляюсь ему, а он улыбается мне в ответ. Что-то переворачивается в груди. Похоже на взмах крыльев, легкий и воздушный, помогающий взлететь.

— Готовы заказывать? — спрашивает хозяйка. Я отвожу взгляд от золотистых глаз Картера, разрывая магию, и мы делаем заказ. Еду приносят быстро, почти подозрительно, но Картер принимает свою гигантскую пиццу с торжественным «спасибо».

— Лучше, чем миниатюрный киш? — спрашиваю я.

Он режет пиццу сильными, энергичными движениями.

— Мелкая, никогда не богатей. Это все мероприятия и «сэр, не могли бы вы взглянуть на это?» и чертовски маленькая еда. Люди никогда не перестают пытаться выудить у тебя деньги.

Слова задевают мои воспоминания. Я вижу расстроенное лицо отца, глубочайшее разочарование в себе после того, как человек в костюме пронесся по его жизни с медовыми обещаниями. Все деньги на мое обучение, исчезли. Деньги брата, исчезли. Сбережения всей жизни исчезли.

— Не обязательно быть богатым, чтобы тебя обманывали, — говорю я.

— Нет, ты права, — говорит Картер, в его голосе слышен оттенок горечи. — Неудачный выбор слов.

Я качаю головой.

— Нет, уверена, ты более вероятная мишень. Люди всегда предлагают тебе инвестиционные схемы, да?

— Да. Девяносто девять процентов из них — полная чушь.

— Этим ты и занимаешься как венчурный капиталист, да? Находишь тот один процент, который стоит твоего времени? Как «Globe»?

Он откусывает кусок пиццы и медленно жует, глядя на меня.

— Это вторая часть интервью для корпоративной рассылки? — спрашивает он. — Получил много запросов на продолжение.

Он фыркает, тянется к пиву. Все обманчиво нормально, но я не могу смотреть на него, не видя хорошо сидящий костюм, густые волосы, зачесанные от лица, которое, надо признать, необычайно красиво.

Я пожимаю плечами.

— Ну, ты завораживаешь. Ты для меня загадка, знаешь. Я до сих пор наполовину уверена, что однажды ты выдернешь ковер у меня из-под ног и скажешь: «Что, ты правда думала, что мы друзья? Я владелец компании, в которой ты работаешь!»

Картер кивает, словно это вполне вероятно.

— И буду при этом зловеще смеяться?

— Да. И крутить усы.

Он проводит рукой по линии челюсти, по вечерней щетине. Это делает его восхитительно мужественным.

— Я могу отрастить для тебя.

— Это и будет знаком, — говорю я. — Если однажды я приду на работу и увижу тебя с усами, это будет означать, что ты решил, что я ниже тебя. Никакого больше общения.

Его губы дергаются.

— Буду иметь в виду. Но не задерживай дыхание.

— Не буду. Мне скорее нравится переписываться с тобой, — говорю я, откусывая кусок пиццы, чтобы избежать его взгляда. Это чувствуется как уязвимое признание. Озвучить эту странную связь между нами, эту… не-вещь, которая является вещью сама по себе. Чувствуется безопаснее держать это в серой зоне.

— Мне тоже нравится говорить с тобой, — говорит он. Голос звучит грубее обычного. Не гладкая, культурная обходительность.

Мне больше нравится эта версия.

Мы едим в тишине несколько минут, тяжесть нашего взаимного признания оседает между нами. Как песок, опускающийся на дно озера, укрепляя его дно.

Он делает еще один глубокий глоток пива и встречает мой взгляд.

— Ты наконец расскажешь мне, почему свидания так тебя пугают? Значит, дело не в исландском мальчике, но в ком-то другом, да? Скажи кто, и я прикажу его убить.

Я разражаюсь смехом и вынуждена положить кусок пиццы. Уголок рта Картера дергается в полуулыбке, глаза блестят. Ему нравится меня смешить. От этого знания в груди теплеет.

— Это не был кто-то конкретный, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Одри.

— Правда, нет, — я провожу рукой по кудрям. Румянец ползет по шее. — Я не была особо… популярной в старшей школе. А в колледже все время проводила за учебой или в университетской газете. Я была редактором один семестр, знаешь.

— И газета тогда была лучшей?

Я пожимаю плечами, но мне нравилось быть у руля. Судя по выражению его глаз, он тоже это знает. Забавно, как мне никогда не приходится скрывать свои амбиции рядом с ним.

— Работала, как часы, — говорю я. — Но я еще и подрабатывала в университетской крендельной.

— В крендельной?

Я прочищаю горло.

— Желаете крендельки с соусом? У нас есть чеддер, карри и барбекю, а для сладкого: карамель, кленовый сироп или шоколад.

Картер усмехается.

— Ты до сих пор это помнишь?

— Буду помнить до самой смерти, — говорю я. — Боже, я съела их столько, что хватит на всю жизнь.

— Ты сама оплачивала учебу?

Я снова смотрю на свою пиццу.

— Частично, да.

И если это был не самый большой позор моего отца. Я лишь пару раз упоминала о своих студенческих кредитах дома, прежде чем боль в его глазах стала невыносимой. Я ненавидела видеть, как он себя корит.

— Впечатляет, — говорит Картер. — Но все это оставляло мало времени для свиданий?

Я прикусываю щеку изнутри.

— У меня никогда не было парня.

Его руки медленно опускаются на тарелку, кусок пиццы забыт.

— Никогда?

— Нет. Ничего… подтвержденного. Я и на свиданиях толком не была. До этого года.

Картер смотрит на меня долгий, молчаливый миг. Он осуждает? Я знаю выводы, которые делают люди. Те, что не соответствуют действительности, но все равно жалят.

— Это чертов позор, Одри.

— Ты назвал меня Одри, — шепчу я.

— Мне стыдно за свой пол, — говорит он. — Как, черт возьми, ни один из студентов тебя не отхватил? Кто-нибудь из газеты?

Я провожу рукой по затылку.

— Ну, моя единственная интрижка в колледже была с парнем из газеты.

— А. Вот оно, большое скандальное признание. Давай. Насколько он был ужасен и какой у него номер социального страхования? Я могу отправить группу SEAL, и через четыре часа у тебя будет правосудие. Десять, если он за границей.

Я смеюсь, качая головой.

— Нет, нет, ничего такого. Все было хорошо. Просто не традиционно. Мы никуда не ходили вместе. Мне никогда не приходилось танцевать этот неловкий танец первого свидания, где вы оба притворяетесь кем-то другим.

— Для этого есть простое решение, — говорит он. — Перестань притворяться.

Я закатываю глаза.

— Что, просто быть собой с самого начала?

— Да. Ты была собой со мной с первой минуты нашего знакомства, и я все еще здесь.

— Ну, я и не пыталась тебя впечатлить.

Он приподнимает бровь.

— И все же впечатлила. Возможно, тебе и не нужно притворяться, мелкая.

Я дарю ему дразнящую улыбку.

— Если я перестану притворяться, тебе тоже придется.

— Я никогда не притворяюсь, — говорит он.

— Я не убеждена. Ты самый большой обольститель, которого я встречала. Ты был собой на Балу Репортеров со своей спутницей? Или с блондинкой, с которой я тебя видела в ночь нашего знакомства?

Картер откидывается на спинку сиденья и окидывает меня оценивающим взглядом.

— Ты была внимательна.

— Конечно. Я знаю немного миллиардеров-венчурных капиталистов-генеральных директоров.

— Я знаю слишком много, — отвечает он.

— Но разве ты не согласишься, что носишь маску?

Он молчит еще мгновение.

— Может, и ношу, — говорит он, потянувшись за пивом.

— Понимаю, что это, вероятно, безопаснее для тебя в некоторых случаях, — признаю я. — Со всеми этими людьми, пытающимися тебя обмануть. Если бы они только могли видеть тебя сейчас, поедающим пиццу за двенадцать долларов в обшарпанном ресторане в Куинсе.

— Они бы никогда не перестали звонить, — говорит он.

— Итак, мы проанализировали меня. Я хочу знать то же самое о тебе. Чем занимаются твои родители?

Уголок его рта кривится в полуулыбке.

— Моя мама учительница. Она работает в начальной школе совсем рядом.

— Так вот почему ты вырос в Куинсе?

— Да. Мы жили всего в нескольких кварталах отсюда.

— Обычное детство?

— Достаточно обычное, — говорит он. — Никаких мини-кишей, если ты об этом.

— Мини-киши никому не нужны, — говорю я. — Итак, у тебя тоже есть брат или сестра, которые отвечают на твои сообщения от случая к случаю?

— Не совсем, — говорит он.

— Не совсем? Разве это не вопрос «да» или «нет»?

Его рот кривится в очередной улыбке, но эта кажется более отрепетированной.

— Не совсем, — повторяет он, голос гладкий.

Я смеюсь.

— Загадочно. Уважаю это.

— В основном были только мы с мамой, — говорит он. — Она до сих пор живет в этом районе, кстати.

Я складываю два и два.

— Ты был в этом ресторане много раз, да?

— Каждую вторую пятницу, как часы, — говорит он с усмешкой.

— Вот почему хозяйка тебя узнала!

Он смотрит на женщину, занятую тем, что провожает новых гостей к столику.

— Фиона. Она узнала меня, но, думаю, не совсем уверена, кто я.

— Ого.

Он одаривает меня ровным взглядом.

— Я обычный человек, знаешь. Даже если я начальник твоего начальника.

— Я начинаю это осознавать, да.

— У меня к тебе вопрос, — говорит он. — Ты всегда знала, что хочешь быть журналистом? Вся эта работа, колледж, газета… что натолкнуло тебя на этот путь?

Я медленно жую, растягивая паузу. Настоящий ответ сложный, но не обязательно давать длинный.

— Мне всегда нравилось писать, — говорю я. — Но мне всегда был интересен и мир вокруг. Мой отец каждый день читает «Globe». По воскресеньям он растягивает это на полдня. Я сидела рядом и расспрашивала о статьях. Это казалось чем-то волшебным. Истории, информация, горячие мнения. Казалось, весь мир помещается в этих тонких страницах.

Я качаю головой, улыбаясь.

— Знаю, это звучит фантастично. Но я выросла и узнала, что у историй есть сила. Они могут мобилизовать. Они могут вдохновлять, популяризовать. Они могут изменить жизнь человека, бизнес человека. Некоторые огромны, как истории разоблачителей. Другие меньше. Стройка остановлена из-за петиции.

— Идеалистично, — тихо говорит Картер. — И юно.

Я улыбаюсь ему, слегка смущенно.

— Да. Там есть еще многое, я знаю. Политика. Реклама. Пропаганда. Но лучшее в журналистике — это люди и перемены. Для меня это всегда будет магией.

— Я поражен, что ты сидишь здесь со мной, — говорит он. — Когда я тот, кто пускает шар для боулинга по газете, которую ты любишь.

Я снова смотрю на свою пиццу.

— Верно, я люблю ее. Но она борется за выживание. Уже много лет, как и все печатные СМИ. Твои изменения иногда трудно проглотить. Но я знаю, ты делаешь это, потому что искренне хочешь спасти эту газету.

— Да, — ровно говорит он. — И я не сомневаюсь, что ты поможешь мне это сделать.

— Верно. Ты говорил, у тебя запланированы некоторые изменения, да?

Оставшееся время мы говорим о «Globe». Все еще подшучивая, потому что, кажется, я не могу перестать рядом с ним, он смешит меня чаще, чем следовало бы. Но мы говорим о будущем газеты и цифрах, предварительном плане увеличить ресурсы, доступные для следственной группы.

И крылья птицы в моей груди бьются сильнее.

Он настаивает на том, чтобы заплатить по счету, а я настаиваю на раздельном, пока он наконец не вздыхает и не кладет свою большую руку на мою. Он прижимает мою карту к столу и протягивает свою к терминалу.

— Тогда в следующий раз, — говорю я.

Он делает вид, что не слышит.

— Спасибо, — говорит Картер Фионе, когда мы выходим. — Все так же вкусно, как всегда.

Ее лицо озаряется улыбкой.

— О, я так рада, — говорит она. — Передавай привет маме, хорошо?

— Обязательно.

Мы медленно бредем к моей квартире. Я сытая, мне тепло и радостно. Я еще и нервничаю. Немного. Не как на настоящем свидании. Но щекотно внутри от предвкушения.

— Знаешь, — говорит Картер, голос гладкий. — Жаль, что я не пошел на Бал Репортеров с тобой.

Это щекотание усиливается.

— Но закончили мы его вместе, по крайней мере, — говорю я. — Ты правда отослал свою спутницу?

— Будешь меня пилить, если я скажу «да»?

Я смотрю на тротуар.

— Наверное, должна, но… Что ты ей сказал?

— Мы договорились за несколько недель, — говорит он. — Я не хотел отменять в последнюю минуту, поэтому мы пошли.

— Ясно. Это мило с твоей стороны. Но что ты сказал ей на балу?

— Она, кажется, была даже рада. Думаю, она ожидала мероприятия, где средний возраст не сорок пять. Поблагодарила меня.

Мы останавливаемся у крыльца моего дома. Я поворачиваюсь к нему, вынужденная, как всегда, смотреть вверх и вверх, чтобы встретить его взгляд. В них колебание и что-то еще, взгляд, от которого у меня загорается живот.

— Что ты ей сказал? — снова спрашиваю я.

Уголок его рта дергается в полуулыбке. Он тянется и зажимает прядь моих волос между пальцами.

Я не могу дышать.

— Я сказал ей, — говорит он. — Что приехал кто-то очень особенный.

— О.

Мы молчим на тротуаре, глядя друг на друга.

— Спасибо, что составил мне компанию сегодня вечером, — бормочу я. — Было очень мило с твоей стороны приехать сюда из самого центра после ужина.

— Пожалуйста, — говорит он. — Ты нервничала сегодня?

— Нет, — Только сейчас, думаю я. Я нервничаю сейчас. — С чего бы?

Он снова улыбается. На этот раз меньше, и что-то в этом заставляет мое сердце болеть.

— Мы с тобой были на свидании, Зажигалка.

Воздух застревает в горле.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Хорошо провела время?

Я киваю.

— Отличная еда. Отличная… компания.

Рука Картера скользит с моих волос на щеку. Длинные пальцы порхают по коже, ложась на мою челюсть. Приподнимая мое лицо.

Я не думала, что я ему так нравлюсь. Я не думала…

А потом я вообще не могу думать, потому что его золотистые глаза горят, глядя на меня.

— Рад, что тебе было весело, — говорит он. — Но я не собираюсь прямо сейчас приглашать тебя снова.

О.

— Хорошо? — шепчу я.

Он улыбается.

— Я знаю, как ты относишься к свиданиям, поэтому хочу, чтобы ты подумала об этом. Обдумай, позволишь ли ты мне пригласить тебя. Сможешь?

— Да. То есть, да. Смогу.

— Отлично, — затем он наклоняет голову, я закрываю глаза, сердце колотится. Но он лишь прижимается губами к моей щеке. Шершавое ощущение его щетины на моей коже посылает дрожь по всему телу, до самых пальцев ног. — И, Одри? — говорит он. — Тот парень, который отменил свидание — идиот.

— Да. Конечно.

Картер выпрямляется во весь рост. Его улыбка самоуверенная, полная довольства собой. Каждый дюйм того мужчины, которого я встретила в баре несколько недель назад.

— Меня не будет в городе несколько дней. Думай об этом, пока я не вернусь, — повторяет он. — Позволишь ли ты мне пригласить тебя по-настоящему.

Я киваю, не находя слов, и смотрю, как он исчезает в темноте улицы. Трудно представить, что я буду думать о чем-то другом.

Я кручу ручку в руке, прохладный увесистый металл приятно холодит кожу.

— С учетом наших бюджетных ограничений, — бубнит докладчик. — Постепенное увеличение — лучший вариант. Но это будет означать…

Мои мысли снова улетают. На этой конференции это случается часто, и в самое неподходящее время. Во время встреч и панельных дискуссий. Слава богу, мне удалось взять себя в руки ровно настолько, чтобы произнести короткую речь, которую от меня требовали.

Тристан дважды спросил, о чем я думаю, и оба раза я ответил: О ««Globe»». Строго говоря, это лишь наполовину ложь. Одри — сотрудница «Globe», в конце концов.

Мы мало переписывались с тех пор, как я попрощался с ней у ее квартиры. Она выглядела потрясенной, раскрасневшейся, с широко раскрытыми глазами, словно я застал ее врасплох, утопающую в этом огромном пальто. Было больно целовать ее в щеку, а не в губы. Было больно поворачиваться и уходить от нее. Отдавать власть в ее руки.

«Скажи мне, — хотел я спросить. — Как тебе помочь».

Я хотел, чтобы ей было комфортно, прогнать нервы, выведать настоящую причину, по которой свидания ее пугают.

Но я проглотил каждое из этих предательских слов.

Одри хочет всего. Парня, который готовит ей ужин и читает с ней газету по выходным. И она заслуживает всего этого.

И я чувствую, что стою на краю пропасти — желая дать ей это. Желая быть тем мужчиной, к которому она обращается за всем этим, и сомневаясь, что когда-нибудь смогу соответствовать.

Это убьет меня, если я буду не таким, меньшим, чем ей нужно.

Я кручу ручку быстрее.

Что я вообще знаю? О верности и семье, и о том, как быть человеком слова?

Тристан наклоняется ближе.

— Скучаешь?

Я заставляю ручку замереть. Оставляю ее брошенной на столе.

— До смерти, — вру я. Правда в том, что я мог бы быть где угодно и думать о ней сейчас.

О том, не испортил ли я все к чертям, перейдя черту между нами.

Он усмехается. Мы достаточно далеко от выступающих, сидим напротив длинного конференц-стола. Нам обоим, строго говоря, необязательно здесь быть, но было ясно, что организаторы очень хотели видеть здесь две четверти «Acture Capital».

Без сомнения, после этого будет фото с докладчиком.

— «Globe» могла бы выиграть от его теории бюджета, — говорит Тристан. — Если ты сможешь убедить Энтони и Виктора, что ее все еще стоит сохранить.

Я киваю, челюсть сжимается. Еще несколько месяцев, чтобы развернуть корабль в глазах моих партнеров, или они захотят продать ее по частям. Если бы роли поменялись, я, наверное, выступал бы за то же самое.

Но они не поменялись. И я обещал спасти газету.

Я провожу рукой по волосам и снова фокусируюсь на докладчике. Что бы ни случилось с Одри, я знаю одно. Я не могу быть причиной, по которой ее работа мечты провалится.

Когда выступление заканчивается, Тристана и меня вежливо просят, не согласимся ли мы сфотографироваться с докладчиком.

— Для истории, — говорит организатор с искусственным смешком.

Для твоего PR-отдела, думаю я. Но я дарю ему обаятельную улыбку, которую оттачивал годами, ту, что никогда меня не подводит. Ту, которую Одри, кажется, видит насквозь.

— Определенно, момент, который стоит сохранить, — говорю я.

Его улыбка слегка дрогнула. Мой цинизм просочился наружу, и черт возьми, меня всего вывернуло наизнанку.

После этого мы с Тристаном спускаемся на фуршет. Отель уже полон людей, море костюмов и блейзеров. Нас проводят прямо мимо очереди к открытому бару в секцию, где ждут другие ключевые спикеры и инвесторы.

— Ну вот, поехали, — бормочет Тристан рядом. Он всегда был хорош в этом тоже. Мы с ним играли в доброго полицейского с инвесторами, а Энтони и Виктор — в злого.

Мы были командой.

Но, кажется, ни у кого из нас сегодня нет настроения для лишнего обаяния. У Тристана сейчас дела поважнее. Он женился в начале года, и вместе с маленьким сыном его интерес к нетворкингу поугас.

Это отнимает время у тех, кто ему дорог.

Я принимаю бокал бурбона и сажусь. Он обжигает горло.

Каково это? Знать, что дома ждут жена и ребенок. Семья, которая ждет тебя, пазл, где ты — одна из нескольких деталей, идеально подходящих друг другу?

Я представляю, как после этого еду домой к жене. В моем воображении женщина свернулась калачиком на моем диване, укутав колени пледом. Она читает книгу. Может, она даже поднимет на меня теплые глаза, глаза, которые рады, что я дома, глаза, которые не ждут от меня выступления.

Я делаю еще один глубокий глоток бурбона. Мой разум наделил ее чертами Одри, и этот образ нравится мне слишком сильно.

— Мистер Кингсли, — говорит мужчина слева. Он одаривает меня вежливой улыбкой. — Из «Acture Capital», верно?

— Именно так, — говорю я, протягивая свободную руку. — Приятно познакомиться.

— Взаимно. Джейкоб Финч из «Rosen Investing». Мы слышали о вашей покупке «Globe» и внимательно следим за развитием.

Я отгоняю все мысли об Одри. О жизни за пределами этого.

Это то, что я знаю, это то, что я делаю. Я налаживаю связи, я выступаю, я говорю.

— Все верно, — говорю я. — Хотите узнать больше?

Я уже на третьем бурбоне, когда выхожу из VIP-зоны. Она отгорожена жалкой веревочкой, больше для обозначения границы для остальных гостей, чем для безопасности. Когда я начал жить жизнью в отгороженных зонах?

Я нажимаю на ее имя в телефоне. Мы не переписывались три дня. Ни слова, мой телефон молчал в кармане.

Картер: Весело проводишь вечер?

Расскажи мне об этом, думаю я. Расскажи мне о чем угодно, что касается тебя, чтобы я мог представить, что я тоже там.

Когда Тристан объявляет вечер оконченным, я делаю то же самое. Мы пожимаем руки людям, до которых еще не добрались. Наш общий помощник из «Acture» показывает нам усталый большой палец вверх.

— Еще один день, — говорит она.

Тристан разминает шею.

— Я уезжаю завтра после обеда. Картер, ты берешь на себя завтрашний ужин?

— Если под «беру на себя», — говорю я. — Ты имеешь в виду, что я добуду «Acture» тридцать новых потенциальных инвесторов, то да.

Он улыбается.

— Вот это настрой.

— Спокойной ночи.

— Тебе тоже, друг, — он поднимает телефон и слегка встряхивает его. — Надо позвонить Фредди. Мы… ну.

Я приподнимаю бровь, рука замирает на дверной ручке моего номера в отеле.

— Вы что?

Тристан выглядит смущенным, что не вяжется с его обычной компетентностью и спокойствием.

— Мы пока никому не говорим.

— О, — говорю я. А потом до меня доходит смысл его слов. — Боже. Она…?

Он кивает, и смущение исчезает, сменяясь широкой улыбкой.

— Шесть недель.

Я тянусь к его руке, он позволяет мне притянуть его для полуобъятия.

— Черт, друг. Ты станешь отцом двоих детей.

— Да, — он качает головой, все еще улыбаясь. — Не знаю, как я справлюсь.

— У тебя десятилетний опыт отцовства, — говорю я. — Ты будешь великолепен.

Он пожимает плечом.

— С Джошуа все было не так, понимаешь. Моя жена не была беременна, я не был в родильной палате… и у меня не было его, когда он был младенцем. Столько всего может пойти не так.

— Но столько всего может пойти правильно, — говорю я. — Поздравляю, друг. И тебя, и Фредди. Не волнуйся, я все еще сделаю вид, что удивлен, когда вы расскажете всем.

Улыбка Тристана становится еще шире. Он выглядит так, будто светится изнутри от счастья.

— Спасибо. Пойду позвоню. Я, наверное, свожу ее с ума, прося сообщать о самочувствии несколько раз в день.

Я усмехаюсь и киваю в сторону его номера через холл.

— Тогда иди.

— Спасибо. Спокойной ночи, друг.

— Спокойной ночи.

Я закрываю за собой дверь номера и на мгновение прислоняюсь к ней головой. У него будет второй ребенок. Первый с женой, и они вдвоем, втроем, пройдут через это вместе.

Я оглядываю номер. Безликий, бежевый, настолько же пустой, насколько может быть сетевой отель. Кровать огромная и выглядит нетронутой. Я не чувствовал себя одиноким много лет, но вот оно, элегантно оформленное и едкое.

Мой телефон вибрирует в кармане. Это Одри.

Одри: Было нормально. Я, вообще-то, была на свидании. Тот парень, который отменил на прошлой неделе, помнишь?

Черт.

Во рту вкус пепла, приятное послевкусие бурбона давно исчезло. Это ее ответ на мой вопрос, значит? Позволит ли она мне пригласить ее.

Поражение, как яд в крови.

Она готовилась для него. Делала макияж, укладывала волосы. Сидела напротив кого-то, кто ее не знает, не понимает, вела приятную светскую беседу.

На экране появляются три точки, она печатает новое сообщение. Я смотрю на них. Жду приговора.

Они исчезают. Секунда. Две секунды. Потом появляются снова. Она пишет так долго, что я почти жду эссе, и если это будет вежливое «нет, спасибо», я не знаю, что буду делать.

Точки исчезают.

О, черт возьми. Мой палец зависает над кнопкой вызова. Той, которой мы почти не пользовались. Я нажимаю вызов. Одри отвечает после четырех долгих гудков. Может, она смотрит на телефон, как и я, гадая, почему я звоню.

— Картер? — говорит она.

Я закрываю глаза на ее голос.

— Да, это я.

— Все в порядке?

— Настолько хорошо, насколько может быть, — говорю я. — После дня сплошных встреч.

В моем голосе слышна резкость. Я слышу ее и не могу остановиться, не когда думаю о ней и ее свидании. Все еще ищет того мужчину, о котором она мне рассказывала, который будет готовить ей ужин и делить с ней газету.

На другом конце голос Одри смягчается и в то же время становится дразнящим.

— Бедный маленький генеральный директор.

— Кто-то отодвинул для меня стул за ужином.

— Как они посмели?

— Чуть не уволил их на месте, — говорю я. Несколько секунд мы молчим. Напряжение в плечах спадает, хоть немного.

— Ты только что вернулся в номер?

— Да, — говорю я и тянусь ослабить галстук. — А ты только что вернулась домой.

Она молчит мгновение, я слышу шорох на другом конце. Она лежит в постели? Хотел бы я увидеть ее квартиру, чтобы представить, где она сейчас сидит.

— Да, — тихо говорит она.

— Это был тот парень с прошлой недели. Когда мы с тобой вместо этого пошли ужинать.

Я отхожу от двери и иду через номер. Бросаю галстук в сторону чемодана.

— Ясно. Тот, который отменил в последнюю минуту.

Ей требуется время, чтобы ответить.

— Да. Я не… знала, как ответить, когда он в тот вечер предложил перенести, поэтому сказала «да».

Ее голос звучит извиняющимся. Черт, я могу выдержать отказ, но я не вынесу, если она будет ходить вокруг да около.

— И как прошло? — опираюсь руками на стол, гадая, как я усну после этого звонка. — Свидание?

— Было нормально. Не плохо и не хорошо, на самом деле, — говорит она. — По крайней мере, я больше так не нервничаю заранее. Становится… легче.

— Хорошо, — говорю я. — Это хорошо.

— Да. Думаю, это значит, что я буду меньше нервничать, когда пойду с кем-то, кто мне действительно интересен.

Я тянусь к пуговицам рубашки. Мне слишком жарко, кожа горит. Может, это моя гордость сгорает внутри, потому что я в секунде от того, чтобы спросить, думала ли она еще о моем вопросе.

— Отлично, — говорю я.

Еще одна тихая пауза. Мы никогда не молчим так много, но если здесь и есть шутка, которую можно ввернуть, я ее не нахожу. Не могу пробиться к той пикировке, которая сделает все нормальным.

— Он тебя поцеловал?

— Нет, Боже, нет, — говорит она. Мгновенное облегчение накрывает меня. — Мы больше не пойдем на свидание.

— И почему нет?

— Ну, я… — голос звучит смущенно, мягко.

— Одри, — говорю я. — Ты можешь мне сказать.

— Я не хочу больше ходить ни на какие свидания, пока я обдумываю, ну знаешь. То, о чем ты просил подумать? Я пошла с ним только потому, что уже согласилась на перенос.

Что-то ускоряется в груди. Не помню, когда в последний раз нервничал, много лет, но рядом с ней это постоянное чувство. Она в моем ухе, так близко и в то же время безумно далеко.

— Похоже, тебе нужно больше времени, чтобы обдумать это, — говорю я. Голос звучит гладко. Чудо.

— Немного, — признает она. Еще один шорох, и да, она точно лежит. Я вытягиваюсь на отельной кровати и представляю, что она делает то же самое на своей.

— Хочешь обсудить со мной свои мысли? — спрашиваю я, звуча так, будто спрашиваю о погоде, а не о том, позволит ли она мне пригласить ее. — Если нет, ничего страшного.

— Ладно, — говорит она. — Ну… мы с тобой друзья. Странные, может быть, и определенно новые, но друзья. Мне это нравится, мы можем это потерять.

Я закрываю глаза. Она звучит так, будто составила список плюсов и минусов, и мысль об Одри, сидящей и атакующей эту задачу, как историю, которую хочет написать, заставляет меня улыбнуться.

— Можем, да. Но нам может быть еще веселее.

— Верно. Ну, это еще одна проблема. Веселье. В какой-то момент оно закончится, а ты все еще будешь моим начальником.

— Я никогда не вмешаюсь в твою карьеру. Мне следовало яснее это дать понять, Зажигалка. Этого никогда не случится. Ты можешь сделать со мной что угодно, а я не стану.

— Я тебе верю, — говорит она, но в голосе слышится «но». Конечно, слышится. Потому что это ее средство к существованию и ее мечта, кто я такой по сравнению с этим? Слишком много случаев, когда мужчины злоупотребляют своей властью над женщинами на работе.

— Ты можешь сказать «нет», — говорю я. — Или можешь сказать «да», и никаких последствий не будет.

— Я знаю. Картер, я не… я знаю. Но сама мысль все еще пугает. Что, если кто-то на работе узнает?

Я изучил этот вопрос. Это не нарушение политики HR, нигде не упоминается в правилах компании. Но говорить ей об этом, значит признаться, как много я об этом думал, поэтому я молчу.

— Хорошие мысли. Даже отличные. Продолжай думать. Но я хочу, чтобы ты помнила: я не буду руководить «Globe» вечно, — я опускаю руку и кладу ее на ремень брюк. — Можешь обдумывать это долго.

— Надеюсь, мне не потребуется много времени, — говорит она.

Между нами повисает тишина. Она не тяжелая. Я слышу ее дыхание на другом конце провода и думаю, каково было бы чувствовать его на моей груди вместо этого.

Одри снова говорит.

— Картер. Это было бы похоже на прошлую неделю?

— Ты и я, ты имеешь в виду? Да. Думаю, да.

— Нам было весело.

— Нам всегда весело.

На этот раз я слышу улыбку в ее голосе.

— Ты так сильно меня смешишь. Это просто забавно, на самом деле.

— А ты обвиняешь меня в обаянии, — говорю я.

— Ты и правда обаятельный. Совсем не такой, каким я представляла генерального директора, особенно после всех тех изменений, которые ты принес.

Массовые увольнения. О них все еще неприятно думать, даже если они были необходимы. Столько жизней перевернуто.

— Я живу, чтобы удивлять, — говорю я.

— Что ж, ты меня удивляешь, — отвечает она. — Регулярно.

Может, ее слова вдохновляют меня, или это все еще мешающий образ Одри, ужинающей со своим кавалером, с раскрасневшимися от жизни щеками и блестящими глазами, когда она смеется над его гребаными шутками. Но я все равно задаю вопрос.

— Ты хотела, чтобы он поцеловал тебя сегодня?

— Нет, — приходит мягкий ответ. — Не хотела.

— Мы никогда не говорили об этом.

— О чем?

— Об интимности, — говорю я. — О том, какое место она занимает для тебя в отношениях и на свиданиях. С учетом твоих нервов.

Тишина между нами на этот раз кажется пьянящей. Я мог бы взять свои слова обратно. Но я не беру, позволяя им повиснуть в воздухе, мое напряжение, словно иголки под кожей.

Я слышу мягкий щелчок на другом конце и знаю, сам не догадываясь как, что Одри выключила свет в спальне. Погрузила комнату в темноту.

— Это сложно, — говорит она. — Я хочу близости с кем-то. Просто не с ним. И вообще ни с кем из мужчин, с кем была на свиданиях.

— Ужасное невезение, — говорю я.

— Может, или может, дело во мне, — говорит Одри. — Думаю, мне нужно больше, чем просто вежливая светская беседа, чтобы понять, хочу ли я быть… близка с кем-то.

Я улыбаюсь лампе на потолке. Ты и любая женщина, думаю я.

— Это не странно.

— Нет? Но ощущается странным, — на том конце слышно шуршание, и я представляю, как она переворачивается. Подкладывает руку под голову.

— Скажем, ты встретила кого-то, с кем почувствовала связь. Вы пошли на свидание, отлично провели время. Ты узнала, что он читает газету, и не только в цифровом виде.

— Ты помнишь?

— Конечно, — говорю я. Ее критерии для мужчин. — Что бы ты хотела, чтобы он сделал?

Ее голос тихий.

— Поцеловал меня.

— Тебе нравится, когда тебя целуют, — говорю я. Слова обжигают язык, я знаю, что делаю, и знаю, что должен остановиться. Я также с большей вероятностью буду сбит метеоритом или выдвинут в кандидаты в президенты.

Но затем Одри делает шаг дальше.

— Я обожаю, когда меня целуют, — говорит она. — Мне нравится секс, знаешь. Я не хочу, чтобы ты думал, что нет, только потому что у меня нет… опыта в отношениях.

Она сказала «секс», она сама заговорила об этом, мой разум заполняется образами. Не то чтобы я не представлял этого раньше. Как она будет выглядеть подо мной, мои руки по обе стороны от ее лица. Как будут ощущаться мягкие внутренние стороны ее бедер, сжатые вокруг моей головы. Застонет ли она, когда я войду.

— Тебе нравится секс, — повторяю я. Слова посылают мгновенную пульсацию в пах.

— Да, — шепчет она. — А тебе нет?

Банальный разговор. Банальный и абсурдный, моя рука скользит вниз, поглаживая твердеющий контур члена через брюки.

— Одно из моих любимых занятий, — говорю я.

С тобой, правда, это было бы поклонение.

— Думаешь, у нас был бы хороший секс? — спрашивает Одри. Ее голос тихий, но решительный, я каменею за секунду. Это происходит так быстро, что меня на мгновение накрывает дурнота.

Я не могу поверить, что она заговорила о нас и о сексе.

— Картер? — говорит она. — Не обращай внимания.

Как будто я могу.

— Думаю, у нас был бы потрясающий, офигенный секс.

Ее дыхание на том конце провода сбивается, и я закрываю глаза. Представляю ее сидящей напротив меня, наблюдаю, как румянец ползет по щекам.

— Был бы, да, — шепчет она. — Даже если сначала могло бы быть неловко.

Я мрачно усмехаюсь.

— Не будет неловко.

— Часто бывает, в первый раз, — говорит она, я испытываю краткий и жестокий порыв убить каждого мужчину, которому она посвящает это утверждение. Это проходит, и остается только жгучее желание доказать, что она ошибается.

— Может быть. Но не с нами.

— О? — ее голос, ласка в моем ухе. — Что, по-твоему, мы бы делали?

— Если ты хочешь, чтобы я продолжил, я продолжу. Но предупреждаю.

— Подожди, — говорит она. — Дай мне минутку, ладно?

Я не могу поверить, что она не остановила меня. Адреналин и что-то еще, что-то темнее, пульсирует в венах.

Ее голос — шепот в моем ухе, вместе с шорохом ткани.

— Я вернулась.

— Ты только что легла в постель?

— Да, — говорит она. — Это… нормально?

Я провожу рукой по волосам.

— Черт возьми, да, нормально.

— Что ж, я готова, Картер. Расскажи мне, как это было бы.

— Я знаю, что хотел бы сделать, — говорю я. — Если бы ты была здесь со мной на этой конференции. Мы бы пошли ужинать, как на прошлой неделе. Только вдвоем.

— Ты был бы в костюме?

— Тебе нравится, когда я в нем?

Короткая пауза.

— Да. Ты выглядишь красиво.

Я еще толком не начал себя трогать, а уже близок к финишу. Ее слова слишком сладкие. Еще слаще от осознания, что она в постели, что она обдумывает это. Размышляет о нас.

И правда просит меня рассказать, что бы мы делали. Я мог бы сказать ей, что фантазировал об этом, но не хочу, чтобы она сбежала.

— Что ж, тогда. Я буду в костюме. Твои кудри будут распущены, как на прошлой неделе. Мы бы говорили. Я бы сказал тебе, как красиво ты выглядишь, и имел бы это в виду. Я бы поцеловал тебя прямо там, за столом.

— В ресторане?

— Где любой мог бы увидеть, — говорю я. — Я бы не смог себя остановить.

Черт возьми, на прошлой неделе с трудом сдержался, когда провожал ее.

— О, — выдыхает она. — Мы бы целовались долго.

Я усмехаюсь.

— Правда?

— Да. Я обожаю целоваться. Медленно, дразняще… не слишком много языка.

— Ты даешь мне советы, мелкая?

— Может быть, — ее голос звучит смущенно. — Это нормально?

— Я процветаю на критике, — говорю я. — Так что я бы целовал тебя долго. Растягивал бы. Заставил бы умолять о большем.

— Умолять, — повторяет она. — Умолять отвезти меня в отель, ты имеешь в виду?

— Да. Ты бы согласилась?

— Если будешь целовать достаточно хорошо, возможно.

Это мгновенно становится целью.

— Тогда буду. Мы бы вернулись в мой номер в отеле. Сначала все было бы медленно. Я бы налил тебе выпить. Целовал бы твою шею.

Даже если бы мне хотелось сделать все очень, очень быстро. Но, судя по ее словам, у нее давно никого не было. Ей нужно доверие и дружба, и я не могу представить ничего хуже, чем упустить шанс трахнуть Одри как следует из-за собственной спешки.

— Все идет очень медленно, — говорит она.

Я придаю голосу шутливо-строгий тон.

— Разве ты не говорила, что это тебе нравится? Ты критикуешь и мои навыки секса по телефону?

— Значит, вот что у нас, — говорит она. — Странно слышать, как ты это говоришь.

— Мы движемся в этом направлении, по крайней мере, — говорю я. Голос хриплый. — Это плохая замена, но…

— Хорошая подготовка, — говорит она, и я прикусываю язык, чтобы не застонать. Значит, она говорит, что однажды у нас это будет. — Думаю, я бы сняла с тебя рубашку. Прежде чем ты снимешь мою одежду, я имею в виду.

— Разрешается, — говорю я.

— Я бы хотела, чтобы ты медленно расстегнул мое платье. Провел руками по мне. Заставил меня чувствовать…

— Заставил чувствовать что, Одри?

— Себя желанной, — шепчет она.

Я закрываю глаза.

— Я бы смог. Это было бы совсем не трудно.

— О.

— Я бы показал тебе, как сильно я тебя хочу. Сказал бы, как чертовски сильно ты меня заводишь.

— Я бы тебя заводила?

— Ты уже заводишь, — говорю я и прижимаю телефон подбородком, чтобы расстегнуть ремень. Брюки стали неудобно тесными, натянувшись на члене.

— Ты… — говорит Одри, потом прочищает горло. — Ты только что расстегнул ширинку?

— Да. Хотел дать тебе понять, насколько сильно ты меня заводишь.

— Прямо сейчас? Ты возбужден прямо сейчас?

— Я думаю о том, как трахаю тебя, не так ли? В этом номере отеля, если бы ты была здесь.

На том конце слышен прерывистый вздох.

— Я никогда такого не делала раньше.

— Это не сложно, — говорю я. — Ну, одна вещь сложная. Но это просто наш с тобой разговор. Мы делали это много раз раньше.

Ее голос низкий.

— Я бы хотела взять тебя в рот. Прямо там, в номере, после того как ты расстегнешь ширинку.

— О Боже, — я обхватываю рукой освобожденный член, представляя, что мои привычные пальцы — это ее теплый рот, и начинаю медленно поглаживать.

— Ты бы простонал именно так.

— Мне бы пришлось тебя остановить в какой-то момент. Или я бы кончил только от этого.

— Это подходит, — говорит она.

Я перестаю двигать рукой, прикусывая щеку изнутри, чтобы сдержать головокружительное ощущение у основания позвоночника. Она не может говорить о том, как я кончаю ей в рот. Не тогда, когда я в этой фантазии еще даже не раздел ее.

— Зажигалка, — говорю я. — Если ты думаешь, что я не буду поклоняться твоему телу в первый раз, когда мы трахнемся, ты ошибаешься.

— О. Ничего себе.

— Я бы раздел тебя медленно. Целовал бы, спускаясь по твоему телу. Сосал бы твои соски. Черт, я бы делал это тоже очень долго. Засунул бы руку тебе в трусики. Ты была бы мокрая?

— Да. Я… да.

— Ты сейчас мокрая? — на том конце провода тишина, только ее дыхание. Оно тяжелее, чем раньше. Односложный ответ, который я получаю, заставляет мою эрекцию дернуться.

— Да.

— Черт.

— Картер?

— Да, Одри?

— Ты сейчас трогаешь себя. Да?

Я усмехаюсь.

— Да. Хочу, чтобы ты делала то же самое, если хочешь.

— Хорошо. Я… ладно.

— Скажи мне, что ты делаешь.

Ее голос, как бархат, гладкий на моей коже, посылающий мурашки по рукам. Я сжимаю себя сильнее.

— Ты первый, — говорит она.

— Я глажу себя, думая о тебе, — говорю я. — О том, что бы я делал, будь ты здесь, в этой постели со мной. Как невероятно ты бы выглядела, после того как я стянул бы твои трусики по ногам. Как хорошо было бы, когда ты позволила бы мне трахнуть тебя в первый раз.

— В первый раз, — повторяет она. — Было бы много раз?

— Ты сомневаешься?

Ее дыхание учащается.

— Нет. Я могу это представить.

— Можешь, да?

— Ну… я тоже трогаю себя.

— Где? — требую я ответа. Что-то мерцает на периферии зрения, грозя погрузить меня в темноту, я так возбужден. Образы мелькают в голове. В том платье на балу. Дразнящая меня на заднем сиденье машины. Глаза, горящие страстью, когда она отчитывает меня за увольнение коллег.

Очертания ее в том платье. Как она будет смотреться без него?

И самое главное — каково будет иметь ее под собой. Быть внутри нее.

— Я трогаю свой клитор, — говорит она, в голосе едва заметный оттенок смущения. Это усиливает все. Она не делала этого ни с кем. Не делает этого часто. И вот она доверяет это мне.

Я стону, пальцы сжимают член так сильно, что почти больно.

— Вот так. Ноги раздвинула?

— Да. И колени согнула.

— Ты сняла трусики или просто отодвинула их в сторону?

— В сторону, — шепчет она. — Боже, Картер, не верится, что мы это делаем.

— Не думай ни о чем, — говорю я ей. — Просто закрой глаза. Сможешь сделать это для меня?

— М-гм.

— Представь, что это я между твоих ног. Мой язык на твоем клиторе. Я бы прижал тебя к этой отельной кровати и не отпускал, пока ты не начнешь кричать мое имя.

— О Боже.

— Скользни пальцем внутрь. Трахни себя для меня.

Мы молчим несколько долгих мгновений, если молчание — это подходящее слово. Мое дыхание тяжелое, ее — маленькие вздохи. Звук прямо здесь, в моем ухе. Я представляю, как она дышит мне в щеку, пока я вхожу в нее. Ее ноги обвивают меня. Черт, она будет сладкой, и моей, и я бы…

— Картер, — шепчет она. — Я могу кончить.

Она говорит «могу», а не «кончу», что-то сжимается в груди.

— Тогда кончай.

— Ты останешься на линии?

— Лучше умру, чем повешу трубку.

— Говори со мной, — говорит она.

Я более чем счастлив.

— Ты не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как отчаянно я хочу попробовать тебя на вкус. Ты будешь сладкой на моем языке, я знаю. Я так чертовски хочу тебя увидеть. Хочу, чтобы ты была здесь, сейчас. Мой член вот-вот взорвется, я такой твердый, и единственное место, куда я хочу кончить — внутрь тебя. Чувствовать твою сладкую ки…

— О Боже, — ее дыхание на том конце сбивается, сбивается снова, прежде чем она тихо стонет мне в ухо. Долго и протяжно, я не могу выдержать ни секунды дольше. Удовольствие взрывается от позвоночника, вниз по бедрам и через член. Я изливаюсь на живот, двигая рукой сильными толчками.

За закрытыми глазами только звездный свет и Одри.

— Чертов ад, — ругаюсь я.

Она выдыхает смешок.

— Ого.

Моя уставшая правая рука падает на кровать рядом со мной. Я смотрю в потолок, пытаясь и не в силах отдышаться.

— Я так мощно не кончал много лет.

— Ты кончил?

Я смеюсь.

— С силой тысячи солнц, да.

— Мне это нравится, — говорит она, и звучит довольно. Почти гордо. — Я тоже, вообще-то.

— Я заметил. Мне это тоже понравилось.

Я улыбаюсь потолку. Чувствую себя на десять футов выше. На сотню. Интересно, могу ли я спросить ее сейчас, пойдет ли она со мной на свидание, и скажет ли она «да». Если бы она спросила меня о том же, я бы дал ей все.

— Когда ты возвращаешься? В Нью-Йорк?

— Вечером в субботу, — говорю я.

— О. Это хорошо знать, — говорит она. — Картер, я не знаю… что теперь будет? Это сделает все неловким?

— Ты и неловкость, — говорю я. — Нет. Не сделает. Мы с тобой такие же, как и раньше.

— Друзья. И потенциально встречающиеся, — говорит она, а потом хихикает. Это совсем не ее звук, и он заставляет меня улыбнуться. — Боже, не могу поверить, что только что сделала это с тобой. Вино точно помогло.

— Ты пила до этого?

— Да. Немного. Мы ходили в винный бар.

Я закрываю глаза, на этот раз не от удовольствия. Она пила. Неужели я как-то подтолкнул ее к этому? И это гребаное свидание.

— Понятно.

— Спасибо, Картер. Я не… вау. Думаю, после этого я буду спать, как младенец.

— Хорошо. Увидимся, когда я вернусь.

— С нетерпением жду, — говорит она, и застенчивость в ее голосе пронзает меня насквозь. Я не знаю, что думать. Не знаю, что делать. — Спокойной ночи, Картер.

— Спокойной ночи, мелкая.

— Уже уходишь? — сухо спрашивает Деклан. Он смотрит на мой пиджак с недоумением. Блейзер, который на нем сегодня, не твидовый, но с заплатками на локтях. Его волосы выглядят так, будто побывали в аэродинамической трубе, и я готова поспорить, что это на сто процентов осознанный выбор.

— Да, — говорю я, затягивая пояс пальто. — У меня визит к стоматологу, я уже согласовала с Букер.

Его хмурый взгляд сменяется сочувственной улыбкой.

— О. Сочувствую. Удачи.

— Спасибо. Два зуба мудрости, а затем вечер, проведенный за работой дома. Будет фантастически.

— Думаешь, сможешь работать под анестезией? Пришли мне копию статьи, которую напишешь, ладно? Мне нужно повеселиться.

— Очень смешно, — говорю я ему, но улыбаюсь, он машет мне рукой. Кажется, я ему понравилась.

Я покидаю безумный ритм офиса. В редакции появилось два новых сотрудника, что вызвало немало удивленных взглядов по всей компании, учитывая общий запрет на найм. Оба бывшие частные детективы.

— Змеи, — назвала их Букер, но ее тон был восхищенным.

Картер усиливает этот отдел. На прошлой неделе пришло письмо на весь отдел, поощряющее все личные проекты.

«Предложения приветствуются», — было сказано в нем.

Картер.

Одна мысль о нем посылает дрожь по позвоночнику и это не неприятно. Я не могу поверить в то, что случилось в пятницу вечером. Сегодня понедельник, с тех пор мы не общались. Ни одного сообщения.

Я написала три разных сообщения и потом удалила каждое. Ничто не кажется подходящим. Ничто не кажется прежним.

В нашем разговоре была какая-то освобождающая сила… и в том, что произошло. Он дал мне чувство, что я могу сказать что угодно, сделать что угодно, и он поддержит. Он никогда не засмеется и не отвергнет меня.

Но он также начальник моего начальника, человек, который в буквальном смысле владеет газетой, где я работаю, и отношения — это настолько за гранью приличий, что это практически преступление. Мои коллеги никогда не будут меня уважать. Букер бы… я не хочу думать о том, что сказала бы Букер. Уэсли смотрел бы на меня, как на насекомое.

Однако ничто из этого не имеет значения, когда мы только вдвоем.

Когда он сидит напротив меня в закусочной в Куинсе или на другом конце телефона, его глубокий голос хриплый от удовольствия.

Лифт пуст, когда я спускаюсь вниз. Сейчас только послеобеденное время, люди еще усердно работают. Холл почти пуст. Я поправляю сумку на плече и смотрю на часы. Я должна успеть к врачу, если поезд не опоздает.

Группа мужчин в костюмах входит в холл. Я останавливаюсь в стороне, пропуская их к вращающимся дверям.

— Спасибо, — говорит мне один из них.

— Пожалуйста, — отвечаю я.

При этих словах высокий мужчина поднимает взгляд. Рыжеватые волосы. Золотисто-карие глаза. Картер среди них, он поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом, когда они проходят мимо.

Мои щеки заливает краска от воспоминаний. Он приподнимает бровь, я едва заметно качаю головой. Не здесь. Не сейчас. Не перед другими членами исполнительной команды. Он поворачивает голову вперед и продолжает идти.

Исчезает вместе с остальными в лифтах.

Я выдыхаю с облегчением. Он выглядел как обычно. Жизнелюбивый, невозможный для понимания, загадка в костюме. Красивый, властный и совершенно точно не для меня.

Я почти убедила себя, что пятница была лихорадочным сном, когда мой телефон пищит.

Картер: Покидаешь пост? Середина рабочего дня.

Мои пальцы слегка дрожат, когда я отвечаю. Разве он не шел на встречу?

Одри: Следишь за своими сотрудниками?

Картер: Кто-то должен. Идешь по следу?

Одри: Да. След ведет меня прямо в кабинет стоматолога. Мне выпала честь лишиться двух зубов мудрости.

Пауза в две минуты, прежде чем он отвечает, я представляю, как он слушает чьи-то идеи, Уэсли говорит ему на ухо, пальцы барабанят по столу.

Картер: Я бы пошутил на этот счет, но в этом нет ничего смешного. Сочувствую, Зажигалка. Завтра тоже возьмешь выходной?

Одри: Буду работать из дома. Или, по крайней мере, попытаюсь.

Картер: Газета переживет день без тебя.

Картер: Осознаю, как это сейчас прозвучало. Ты критически важна для успеха «Globe», но не настолько, чтобы не отдыхать после операции.

Одри: Я не обиделась. Просто полна решимости вырезать твой негатив из своей жизни. Больше мне не пиши.

Я ухмыляюсь, печатая это, стоя на платформе метро. Это я умею. Болтать с ним о пустяках, пока не забуду звук его хриплого дыхания в моем ухе.

Даже если это впечаталось в мою память и отпечаталось на костях.

Картер: Справедливо. Это последнее сообщение, прежде чем я оставлю тебя в покое навсегда. Тебя кто-нибудь заберет после? От лекарств, которые тебе дадут, ты будешь не в себе.

Одри: Должен был брат, но он только что отказался.

Картер: Черт. Назови мне хотя бы название клиники? На всякий случай. Кто-то должен знать.

Я обдумываю это целую остановку в метро. Хорошая ли это идея? Но он прав. Я хотела, чтобы брат был там, но теперь он не может. Нина, моя лучшая подруга, все еще мучительно далеко после перевода в Вашингтон. Мои другие друзья в городе все на работе.

Так что я отправляю ему адрес. На всякий случай.

Гораздо позже добрая медсестра ведет меня в комнату ожидания.

— Посидите немного, — говорит она мне. Ее голос доносится издалека. — Я принесу вам стакан воды. В вашей карте указано, что за вами приедет брат?

— О, нет, — говорю я. Мой голос звучит скачуще. Я повторяю слова снова, просто чтобы услышать, как они взлетают.

— Простите? Не приедет?

Я качаю головой, это ощущение кажется странным. Еще более скачущим, чем мой голос.

— У него выступление в Хобокене. Это был всего лишь обеденный концерт, но вся его группа рассчитывает на него. Хотя я рассчитывала на него первая, — я смеюсь, потому что это почти срифмовалось. — Почему? Я не знаю.

— Мисс, — говорит медсестра, и теперь ее голос звучит резко. — Мы бы не стали проводить анестезию и операцию, если бы знали, что вас некому проводить домой.

Ее слова трудно разобрать. Слишком много.

— Вы говорите очень резко, — говорю я ей. — Вы звучите как… кальмар. Со всех сторон. И они тоже острые, их щупальца. Боже, я хочу мороженого.

— Следующие двадцать четыре — сорок восемь часов вам нельзя есть твердую пищу. Милая, пожалуйста, позвольте мне кому-нибудь позвонить. Подруге или коллеге? Может, соседу?

Я закрываю глаза от яркого света в комнате ожидания. Трудно фокусироваться на них и на ее голосе одновременно. Как другие люди делают и то, и другое?

— Я здесь, чтобы забрать ее, — раздается голос.

Медсестра отпускает мою руку.

— О, слава богу. Милая, твой парень пришел.

Это заставляет меня хихикать, потом я не могу остановиться, даже несмотря на то, что во рту будто вата и я проглотила бегемота. Картер стоит передо мной, с каким-то странно озабоченным выражением лица. Я никогда не видела его таким раньше.

— Одри, — говорит он. — Это я.

Я хихикаю сильнее, пока это не переходит в свист. Как будто я могла бы его не узнать. Но он, кажется, чего-то ждет, медсестра тоже заглядывает из-за его плеча.

Я собираю слова.

— Привет. Ты тоже прогуливаешь работу.

Уголки его рта смягчаются.

— Да. Только не говори моему начальнику.

Требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл слов, но когда до меня доходит, я снова разражаюсь смехом. Он имеет в виду себя.

— Ты смешной. Почему ты всегда такой смешной?

Рука Картера обвивается вокруг меня, и мы идем.

— И ты думала, что сможешь добраться домой сама, — бормочет он.

Но я все еще над его прошлой шуткой.

— Стендап, — говорю я ему.

— Стендап?

— Да.

— Я уже стою. И ты тоже.

— Нет, ты и стендап! Людям бы понравилось. Я бы… сидела… в первом ряду.

Картер фыркает. Это делает его похожим на лошадь, мои мысли несутся к воспоминанию о семейном отпуске. Мы были в Аризоне, Кевин умолял, так что мы все поехали на лошадях вдоль каньона.

Открытые пространства. Это было так красиво.

— Я предпочитаю выступать с комедией в частном порядке, — говорит Картер. — Не волнуйся. Я всегда оставлю для тебя место в первом ряду.

Я качаю головой.

— Нам нужно поехать в каньон.

— В… каньон?

Мы движемся. Лифт, кажется, а потом холл. Его рука крепко обнимает меня.

— Сюда, — говорит он. — Так что там за каньон?

— У меня его нет, — говорю я, и мысль печалит меня. Они так далеко. — Прошла вечность с тех пор, как я видела красную землю. Пустынный ветер.

— Ладно, хиппи. Если ты действительно хочешь посетить каньон, мы можем съездить.

Я качаю головой.

— Они все исчезают.

— Правда? Куда они исчезают? Давай, это моя машина. Садись.

Я наклоняю голову и устраиваюсь на кожаном заднем сиденье его машины. Запах резко бьет в ноздри. Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Вау, я устала. Измучена. И рта тоже не чувствую.

— В квартиру мисс Форд, — говорит Картер. Потом называет мой адрес.

— Понял, — отвечает голос с переднего сиденья.

Я приоткрываю глаза.

— Откуда ты знаешь это место? — спрашиваю его.

Картер усмехается.

— Ты там живешь.

— Я знаю. А ты откуда?

— Я тебя там высаживал. И забирал оттуда, на прошлой неделе. Помнишь? Когда мы ходили есть пиццу?

Пицца… пицца… восхитительный сыр.

— Я хочу пиццу.

— Тебе придется немного подождать, мелкая. Какое-то время нельзя есть.

Я откидываюсь на спинку.

— Почему? И почему у меня во рту странное ощущение? Он выглядит странно? Мне кажется, я его потеряла, — Но когда я тянусь потрогать ватную область, что-то смыкается вокруг моего запястья. Теплая рука.

— Не надо, — говорит Картер. — Не трогай.

— Но я потеряла рот.

— Нет, не потеряла. Он все еще здесь. Я его вижу.

— Может, ты врешь.

— Я бы тебе соврал? — спрашивает он. — Я был с тобой честнее, чем с кем-либо за многие годы.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить слова. Честность. Ладно. Если он говорит, что у меня все еще есть рот, наверное, так и есть. Поэтому я переворачиваю руку и сжимаю его ладонь вместо этого.

— Ладно, — говорю я.

— Отлично, — шепчет он, наши переплетенные пальцы опускаются мне на колени. Я откидываю голову назад и закрываю глаза. Ничто не кажется реальным, ничто не кажется осязаемым, кроме сиденья подо мной и крепкой хватки вокруг моей руки. Долгое мгновение я просто позволяю себе плыть.

Но, может, это больше, чем просто долгое мгновение.

— Мелкая. Мы приехали. Сможешь выйти из машины?

Я моргаю, открывая глаза. Снова ярко. Почему так ярко?

— Да.

— Тогда иди сюда. Проводим тебя домой.

Я выхожу на нетвердых ногах на тротуар. Он треснул под ногами, я долго смотрю на трещину, надеясь, что она пошевелится. Это страшно. Что, если асфальт развалится?

Рука Картера сжимает мою.

— Готова идти внутрь?

— Да, — говорю я и бросаю последний взгляд на трещину. — Не двигайся, — предупреждаю я ее.

— Ну, нам придется, — говорит он. — У тебя есть ключи?

Я лезу внутрь куртки, ища внутренний карман. Руки тяжелые. Они весят тонны и тысячи тонн, но я наконец нахожу.

Картер забирает их у меня.

— Отлично. Пойдем, по этим ступенькам.

Я замечаю, как занавеска на первом этаже колышется. Старик Пирс наблюдает, как я возвращаюсь домой, без сомнения. Он держит свои орлиные глаза прикованными к крыльцу большую часть дней из удобного насеста своего столетнего кресла.

— Он смотрит, — говорю я Картеру.

Картер сосредоточен на открытии входной двери.

— Интересно, — говорит он. — Ты имеешь в виду Бога? Заходи внутрь.

— Не Бога. Арендодателя.

Входная дверь захлопывается за нами, я уже собираюсь указать на лестницу, ведущую в мою комнату, когда дверь квартиры Пирса распахивается. Он стоит там, в халате, очки на носу. Он похож на черепаху. Или стервятника. Смешок вырывается у меня, я прижимаю всю ладонь ко рту, чтобы остановить его.

Это больно.

— Одри? — говорит он. — В чем дело?

— Ей удалили зубы мудрости, — отвечает Картер. Он звучит как на работе. Прохладно и скользко, как камни под водой. — Я помогаю ей добраться домой от стоматолога.

— О. Я видел тебя раньше, — говорит Пирс. — Хорошо, хорошо. Я всегда говорил тебе завести парня, Одри.

Я смеюсь сильнее. Как будто. Пирс кивает мне напоследок и снова закрывает дверь, отступая обратно в свою квартиру. Дверь закрывается, остается только запах нафталина.

— Парень, — шепчу я. — Все так думают.

— Да, ну, это логичный вывод. Ты живешь здесь, наверху? — спрашивает Картер.

В его голосе слышится оттенок неодобрения. Он больше не звучит гладко. Он звучит хрипло, как наждачная бумага.

Я иду за ним вверх по лестнице.

— Ты не хочешь, чтобы люди так думали. Конечно, нет. Я понимаю. Я пониииимаю, — тяну я слово.

— Мелкая, у меня нет проблем с тем, что люди думают, будто мы в отношениях. Но мне не нравится, что ты живешь в месте, которое пахнет плесенью.

— О, — я смотрю на ковровое покрытие лестницы. — Была протечка… несколько лет назад. Следовательно, появилась плесень. Люди недостаточно используют «следовательно». Мне стоит начать добавлять это в свои статьи.

— Нет, это звучит пафосно, — говорит Картер. — И почему плесень не устранили? Ты дышишь этим ежедневно.

Я хватаю его за руку, чтобы он посмотрел на меня, необходимо отчитать за жалобы. Но его рука кажется огромной в моей хватке, я отвлекаюсь на ширину его бицепса. Бицепс. Тоже странное слово. Би-цепс.

— Одри?

— Ты никогда не называешь меня Одри.

Он смотрит на мою руку на своей.

— Иногда называю. Когда мне нужно, чтобы ты отнеслась ко мне серьезно.

— Я всегда отношусь к тебе серьезно. Когда ты не дурачишься.

— Я никогда не дурачусь, — торжественно говорит он, и я снова разражаюсь смехом. Я никогда не встречала никого глупее.

— Твоя комната справа или слева?

— Слева, — говорю я. — Справа живет Джон. Он постоянно курит травку.

Картер бормочет что-то себе под нос и тянется к ручке моей двери. Потом замирает.

— А где замок?

— У меня его нет.

— Какого черта, ты живешь в этом месте?

Я прохожу мимо него и открываю дверь в свой маленький дворец. Мой дом. Пахнет лавандой от диффузора с эфирным маслом, на который я раскошелилась на прошлой неделе, и это, пожалуй, единственное, что здесь меня устраивает. Но это место мое.

Во всей своей крошечной красе.

— Это я, — говорю я и направляюсь прямо к кровати. Мир плывет, и я тяжело сажусь. Снова закрываю глаза.

Так. Мне удалили два зуба мудрости. Два. Вот почему у меня начинает болеть рот.

— У тебя нет нормальной кухни, — говорит он. В голосе слышится смущенное возмущение, и я улыбаюсь. Тут же жалею об этом, когда острая боль пронзает челюсть. — Только микроволновка и раковина, — говорит он.

— И маленький холодильник, — поправляю я.

— Твой арендодатель явно сделал это, чтобы просто зарабатывать деньги. А ты… где твоя ванная?

— В коридоре.

— Ты делишь ее с соседом-курильщиком.

— М-гм, — я откидываюсь на кровать и наблюдаю, как он перемещается по моему пространству. С ним оно кажется намного меньше. Как будто он слишком большой человек для плохо обставленной мини-квартиры. Жаль, что я не убралась в прошлые выходные.

Картер останавливается у стола, превращенного в письменный. Он берет какие-то бумаги и перелистывает их.

— Ты пишешь статьи в свободное время.

— Угу, — сосредоточиться на этом разговоре трудно, я ложусь на кровать. Если бы мир только перестал мягко вращаться вокруг своей оси, я была бы в порядке.

— Подожди, — говорит Картер, и вот он уже здесь. Развязывает мне шнурки. — Куртку оставить?

Я провожу пальцами по гладкому материалу пальто. Это была инвестиционная вещь. Нина была со мной, когда я покупала его, мы повторяли это слово друг другу, пока оно не потеряло смысл.

«Ты инвестируешь, Одри», — говорила она. Я кружилась в нем.

«Смотри на мою инвестиционную вещь!»

— Оставь, — говорю я. — Оно дорогое.

— Отличная логика. Полежи немного, ладно?

— Но твоя одежда выглядит дорогой. Ты так красиво выглядишь в своих костюмах.

Он смеется.

— Мелкая, ты заставляешь меня хотеть просить у тебя больше честности, чем следовало бы. Ты закупилась едой заранее?

— У меня есть еда, — говорю я и закрываю глаза. Моя кровать, кажется, то поднимается, то опускается подо мной.

Картер открывает мой мини-холодильник и ругается. Кажется, сегодня он это делал много раз.

— У тебя есть яблоки, морковка и полкоробки еды на вынос.

— Именно, — довольно говорю я. Должно хватить на следующие сутки.

— Ты можешь есть только суп или мороженое. О чем ты думала? — он вздыхает, а затем я слышу звук связки ключей. — Я скоро вернусь. Никуда не уходи, ладно?

У меня нет никакого желания двигаться.

— И я даже не могу запереть дверь, чтобы ты была в безопасности, — бормочет он. Потом дверь за ним закрывается, а я уплываю на волшебном ковре анестезии.

Когда я наконец просыпаюсь снова, голова раскалывается. Во рту неприятный вкус, я чувствую себя как после первой в жизни пьяной ночи. Все еще немного под кайфом и с сильным похмельем. Это ужасно.

Картер сидит за моим столом, на единственном стуле в моей квартире. Он откладывает газету, которую читает, когда видит меня.

— Привет.

— Привет, — говорю я. — Куда ты ходил?

— Забил твой холодильник. Теперь у тебя четыре разных вида супа и пять вкусов мороженого. И много сока.

Я моргаю на него.

— О.

— Не был уверен, какой ты любишь, — он наклоняется вперед, золотистые глаза смотрят на меня. — Как ты себя чувствуешь?

— Бывало и лучше, — говорю я и осторожно двигаю челюстью. — О боже.

— Я не могу поверить, что ты собиралась ехать домой одна. Я бы злился на тебя, если бы ты сейчас не выглядела такой побитой.

— О, — потом я вспоминаю, что мы делали, о чем говорили в прошлый раз, по телефону, и зажмуриваюсь.

— Вот оно, — тихо говорит Картер. — Ты только что вспомнила, да?

— Да. Не могу поверить, что мы… что я на самом деле…

— Это было здорово, — говорит он. — Я не позволю тебе чувствовать себя неловко из-за этого.

Я прижимаю руки к глазам.

— Боже.

— Ты жалеешь об этом?

Мне требуется несколько глубоких вдохов, чтобы ответить.

— Нет. Может, и стоило бы, но нет.

Легкий вздох с его стороны, кажется, полон облегчения.

— Что ж, тогда. Мы оба взрослые люди. Можем делать все, что захотим, или не делать.

— Не могу поверить, что я кончила, — говорю я и тут же жалею об этом. Голова все еще какая-то ватная. — Боже. Не обращай внимания, ладно? Пожалуйста. Пожалуйста.

Картер усмехается.

— Я ничего не слышал. И даже если бы слышал, то, чего я не слышал, меня бы не огорчило, знаешь ли.

— Что?

— Неважно.

Я опускаю руки и смотрю на него. Сидит на стуле, скрестив ноги, длинные ноги вытянуты вперед. Все в том же элегантном костюме, в котором я видела его раньше. Его темно-рыжие волосы кажутся почти каштановыми, они взъерошены — он проводил по ним руками.

— Ты пришел с работы, — говорю я. — Ты… ушел со встреч? Сколько времени?

Он качает головой.

— Все равно не хотел там быть.

— Но у тебя дела. Я не хотела заставлять тебя быть здесь.

— Меня никто не заставляет, — говорит он.

— Картер, прости.

Он поднимается со стула, выпрямляясь во весь рост.

— Одна из привилегий быть начальником, — говорит он. — Не думай об этом.

Я сжимаю край своего одеяла. Почему я все еще в куртке? Мысль приходит и уходит, скользкая, мой разум не может удержать слишком много вещей одновременно. Но одно важно.

Самое важное.

— Спасибо, — говорю я ему. — Не знаю, что бы я без тебя сегодня делала.

Его губы кривятся в полуулыбке, я теряюсь в его спокойных глазах, смотрящих на меня сверху вниз.

— Всегда пожалуйста, мелкая.

Я тянусь к его руке. Он понимает, чего я хочу, и перехватывает мою ладонь. Теплые пальцы переплетаются с моими. Пульс грохочет от этого простого прикосновения, поднимаясь к голове.

Мы касались друг друга и раньше, но сейчас это ощущается иначе.

— Я думала об этом, — говорю я.

Картер замирает.

— А. О том, о чем я тебя спрашивал?

— Да, — говорю я. — В смысле, я бы очень-очень хотела, чтобы ты пригласил меня на свидание.

Его большой палец медленно гладит мою ладонь.

— Я был бы счастливее, если бы ты не была под анестезией. Когда мы говорили по телефону, ты тоже была пьяна.

Я не улыбаюсь, я усвоила урок, но сдержаться трудно.

— Это говорит не анестезия.

Он смотрит на мою руку в своей, невозможно скрыть сияющую улыбку, расползающуюся по его лицу.

— Тогда я спрошу тебя завтра. Когда буду уверен, что ты не под воздействием.

Мое сердце спотыкается в груди.

— Я скажу «да».

Это был не сон. Первое, что я осознаю на следующий день, когда просыпаюсь с ясной головой. Второе — что рот действительно очень сильно болит. Я разбираюсь со вторым немедленно с помощью аспирина и апельсинового сока. Он купил дорогой, органический.

Картер был здесь. В моей квартире.

Я смотрю на свою куртку, брошенную на пол. На туфли, вываливающиеся из слишком маленького шкафа. На столе лежит мрачного вида авокадо, необъяснимо покоящийся на старом номере «Globe», как грустное пресс-папье.

Он был здесь. Я улыбаюсь своему апельсиновому соку, игнорируя натяжение в щеках. Он приехал к моему стоматологу. Он звонил мне, когда был в командировке. И каким-то образом, как-то я не нервничаю из-за того, что иду с ним на свидание.

Поправка — я чертовски нервничаю. Но это тот волнительный вид, который заставляет меня чувствовать себя такой живой, будто моя душа гудит. Большую часть дня я лениво работаю из постели и одновременно смотрю старые повторы. Как ни стараюсь, сосредоточиться трудно, а двойная доза обезболивающих то и дело вырубает меня.

Он пишет мне после обеда, спрашивает, как я себя чувствую. Разговор быстрый, как обычно, сообщения заставляют меня улыбаться в телефон.

Пока в нем не появляется то, о чем мы говорили.

Картер: У тебя сегодня ясная голова?

Одри: Да. Достаточно ясная, чтобы понимать, что я имела в виду то, что сказала вчера. Перед тем как ты ушел.

Он звонит мне через несколько секунд после того, как я отправляю ответное сообщение.

— Привет, — говорю я.

— Привет. Хорошо спала?

— Удивительно, но да. Думаю, операция накануне способствует.

— Сегодня больно?

— Немного. И чувствую себя значительно менее мудрой, — говорю я.

Голос Картера теплеет.

— Послушай себя, шутишь. Ты в хорошем настроении.

— Да, в хорошем.

— Определенно с ясной головой?

— Чрезвычайно. Я никогда не была в более здравом уме, чем сейчас, в эту самую секунду.

— Это хорошо, — говорит он. — Именно то, что я хочу слышать.

— О?

— М-гм. Итак, мелкая. Ты позволишь мне пригласить тебя куда-нибудь в эти выходные?

Слышать эти слова — значит сделать это реальным, и эта реальность пугающе волнующая.

— Да, позволю.

— Что ж, — говорит Картер. А потом ничего.

Я улыбаюсь.

— Никакой остроты? Никакой шутки?

— Я ищу, — говорит он. — Дай мне несколько минут.

— Потерял дар речи. Это впервые.

— Ты свободна в эту пятницу?

— Да, свободна. Надеюсь, к тому времени отек спадет, — говорю я, прикусывая губу. Свидание. У меня свидание, впервые за месяцы я действительно взволнована.

— Если кто и будет хорошо выглядеть с отеком, так это ты, — говорит он. — Мне придется придумать, как тебя впечатлить. Как насчет…

На том конце провода приглушенные голоса, а затем я слышу отчетливые слова «мистер Кингсли». Он работает. Конечно, работает, это я взяла выходной.

Когда его голос возвращается, он звучит профессионально.

— Боюсь, мне пора. Прости, что так быстро.

— Ты был на встрече, когда позвонил мне? — спрашиваю я.

— Да, — говорит он. — Просто вышел на минуту. Поговорим позже.

— Хорошо. Что ж… удачи на работе сегодня, милый, — говорю я, дразня.

Он удивленно смеется.

— Зажигалка, — говорит он с нежностью, прежде чем повесить трубку.

Я покачиваюсь на каблуках, сжимая сумку в руке. Он сказал ждать у дома и одеться красиво, что бы это ни значило — достаточно красиво для бала? Или мы идем в бар? Отсутствие конкретики кажется очень мужским упущением.

Он также опаздывает. Ну, на две минуты, но этого достаточно, чтобы нервы в моем животе сошли с ума. Они размножаются со скоростью света, если график экспоненциальный, через десять минут мне конец.

Но ждать приходится недолго. Знакомая черная машина останавливается у тротуара. Мое сердце взрывается от нервов и я прикусываю щеку изнутри. Картер выходит, и в тот момент, когда я его вижу, что-то внутри меня замирает. Это он. Я справлюсь. Я делала это много раз раньше с ним.

— Привет, — говорит он. На нем костюм, без галстука, завершает образ кривая улыбка. — Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше, чем когда ты видел меня в прошлый раз. Зубы уже не болят.

Он наклоняется и целует меня в щеку.

— Рад слышать. Готова ехать?

— Куда?

— Думаю, оставлю это в секрете.

— Хитрец, — мы садимся в машину, она трогается, лавируя в пробках обратно к городу. Мы оба молчим.

Картер придвигается ближе.

— Я бы сказал, что ты выглядишь красиво, и имел бы это в виду, но не хочу провоцировать твои нервы.

Я усмехаюсь. Признавать их — легче.

— Они уже спровоцированы, — говорю я. — Но, как ни странно, это не так уж плохо.

— Оглушительный успех. Значит, я могу это сказать?

— Можешь, — я бросаю взгляд на водителя, но он смотрит на дорогу. Он слушает?

Картера, кажется, это не волнует.

— Ты выглядишь сногсшибательно, — говорит он. — Гораздо лучше, чем просто «красиво».

— На «красиво» трудно ориентироваться, — говорю я. — Это движущаяся мишень.

Его глаза опускаются к моим губам.

— Что ж, ты перевыполнила план. Но я не жалуюсь.

— А ты совсем не нервничаешь? Из-за нас и… свиданий?

— Внутри я в ужасе. Дрожу, как осиновый лист, мелкая, — это настолько очевидное преувеличение, учитывая, что он сидит здесь в своем обычном невозмутимом виде, что я смеюсь.

Машина останавливается у бара. Мне требуется мгновение, чтобы узнать место.

— Подожди. Это…?

— Где мы встретились, да, — говорит Картер. — Подумал, было бы поэтично провести здесь наше первое свидание.

Что-то теплеет в груди.

— Наше первое?

— Да. Это нормально?

— Более чем нормально.

Он ведет меня внутрь, его рука легко лежит на моей пояснице. Я прижимаюсь к нему и вдыхаю знакомый запах одеколона, мыла и чего-то еще, чем пахнет только он.

Мы садимся в глубине зала. Далеко от того места, где я сидела со своим невыносимым свиданием вслепую, и еще дальше от того места, где Картер непринужденно сидел у бара.

— Ты правда следил за моим свиданием? — спрашиваю я его. — В прошлый раз, когда мы были здесь?

— Конечно. Кто-то же должен был убедиться, что ты не встретишься с серийным убийцей на своем свидании вслепую.

— Я видела, с кем встречался ты, знаешь. С блондинкой.

Он пожимает плечом.

— Это было несерьезно.

— Нет, это было ясно, — говорю я и отбрасываю осторожность. — А ты вообще когда-нибудь встречаешься серьезно?

— Только если не могу избежать, — говорит он с подмигиванием.

Я смеюсь. Этого я и ожидала, подтверждение этому приятно. Как-то безопаснее. Что бы ни случилось, я знаю, мы сможем разойтись со смехом и улыбкой.

— Понятно. И как долго я буду удерживать твой интерес на этом свидании? — говорю я. — Хотя бы до десерта?

Картер склоняет голову, размышляя.

— Да, плюс-минус десятилетие, наверное.

Мы говорим обо всем, перескакивая с темы на тему с легкостью, которая кажется предопределенной. «Globe», журналистика, фильмы, которые мы видели, его командировка, его номер в отеле, а затем, неизбежно, тот звонок.

Я игнорирую жар на щеках.

— Я не ожидала этого, — признаюсь я.

— Нет, — говорит он. — Я тоже. Это не то, ради чего я звонил, знаешь.

— Зачем ты позвонил? Не то чтобы я возражала.

Он откидывается на спинку стула и окидывает меня изучающим взглядом.

— Давай, — говорю я. — Скажи мне. Я выдержу. Ты пил?

— Я позвонил не потому, что был пьян, — говорит он. — Я позвонил, потому что ревновал.

— О. Правда?

Он проводит рукой по затылку.

— Да. Не очень по-рыцарски, возможно, но это правда. Я обещал говорить с тобой о свиданиях, давать мужскую точку зрения, но, по правде говоря, мне перестало это нравиться уже некоторое время назад.

Мир переворачивается. Неужели я с самого начала все неправильно поняла? Неужели он всегда… было ли это…

— О, — снова говорю я.

— Ты выглядишь потрясенной. Неужели впервые мужчина признается, что хочет тебя?

Нет, думаю я, но это впервые за вечность, что я захотела его в ответ.

— Я не хотела докучать тебе рассказами о своих свиданиях. Я понятия не имела, что ты против, — говорю я. Воспоминания теперь кажутся ужасными. Заставлять его слушать то, что он не хотел слышать. — Я не думала, что ты…

— Не волнуйся об этом, — говорит Картер, его полуулыбка возвращается. — Я знаю, у тебя были сомнения на мой счет. Сокращение рабочих мест и все такое.

Я качаю головой.

— Нет, я просто не знала, что это вариант. Даже не рассматривала. Ты казался таким недосягаемым. И ты всегда в костюме.

Его брови взлетают вверх.

— Ты сказала, что я красиво выгляжу в костюмах.

— Правда? О. Анестезия.

— Да. Ты была очаровательна, кстати. Ты упоминала каньоны по какой-то причине, но так и не сказала почему.

— Каньоны. Как… Гранд-Каньон?

— Предположил, но кто знает, что творилось у тебя в голове.

Я смеюсь и тянусь к бокалу.

— Ты действительно красиво выглядишь в костюмах, — говорю я. — Мне не нужно быть под наркозом, чтобы так думать.

Он одаривает меня широкой улыбкой.

— Какой комплимент. Но почему это заставило тебя колебаться вначале?

— Ну, это… думаю, это долгая история, — говорю я. — Но мир бизнесменов, портфелей и костюмов всегда казался мне каким-то фальшивым.

— Фальшивым, — повторяет он.

— Да. Знаешь, шарлатаны, торгующие змеиным маслом, и уолл-стритские банкиры. Люди, которые не умеют работать руками, не знают ремесла. Я понимаю, что это звучит оскорбительно, я совсем не это имею в виду. Я знаю, ты не такой.

Он пожимает плечами.

— Что ж, другие могут не согласиться. Я помогаю строить компании и иногда их разбирать. Это ремесло, но не очень заметное. Мозолей от него не появляется.

Я качаю головой.

— Это определенно работа и важная. Это были действительно мои собственные предрассудки. А в сочетании с увольнениями в начале, ну…

— У тебя было невысокое мнение обо мне, — тихо говорит он.

— Не в начале, нет, — я колеблюсь мгновение, встречая его взгляд. Эти странно золотистые глаза, так часто танцующие с юмором. Сейчас они серьезны. — Ты спрашивал меня, почему я хочу быть журналистом, некоторое время назад. Помнишь?

Он кивает.

— Ты говорила о том, как читала газету с отцом.

— Да, и это определенно часть этого. Но когда мне было пятнадцать, с моей семьей кое-что случилось, — я кручу бокал, глядя на красную жидкость. — Мой папа стоматолог, к нему подошел бизнесмен с отличной инвестиционной возможностью.

Голос Картера звучит неуверенно.

— А.

— Да. Это была классическая афера, но тот человек так много знал об индустрии папы. У него была статистика, книги, и он мог показать, почему эта стоматологическая компания произведет революцию в отрасли. Несколько стоматологов в округе уже подписались.

— Мне жаль, — говорит Картер. Он уже понял.

Я киваю.

— Ну, папа вложил слишком много. Деньги на обучение, пенсионные накопления. Слава богу, он хотя бы не взял вторую ипотеку на дом. А бизнесмен, на самом деле — аферист, забрал все.

— Вы пытались подать в суд?

— Да, но не к чему было привязаться. Имя оказалось вымышленным. Адреса — абонентские ящики. Счета были обналичены.

— Дай угадаю, — говорит он. — Он носил костюмы?

— Безупречно сшитые, да. Он несколько раз ужинал с нами. Поил и кормил моих родителей по высшему разряду, — я никогда не забуду его до конца жизни. Почти такой же высокий, как Картер, с темными волосами. Морщинки вокруг глаз, когда он улыбался. Мужчина, излучавший тепло и надежность. Дрожь пробегает по мне, как всегда, когда я думаю о нем.

Смеяться с кем-то, кто все это время планировал украсть каждый последний цент, который мои родители так усердно зарабатывали.

— Одри, мне жаль, — говорит Картер.

Я качаю головой.

— Это было десять лет назад. Моя семья оправилась. Папа до сих пор… переживает, но, по крайней мере, никто не пострадал физически. Это главное.

— И после этого ты перестала доверять мужчинам в костюмах, — говорит он, теребя лацкан своего пиджака. — Я сожгу каждый, что у меня есть.

Я смеюсь и тянусь через стол, находя его руку. Она теплая под моей.

— Категорически нет. Ты не такой, как он, я это знаю. Я знала это с первой нашей встречи!

— Как его звали? — спрашивает Картер. — Вы его нашли? Добились правосудия?

Я качаю головой.

— Уилл К. Дженнер — псевдоним, который он использовал. Мы не нашли никого, подходящего под описание, с таким именем.

— Черт. Какой подлец, — говорит он.

— Да. Мы пытались обратиться в газеты. У папы не было его фото, но он мог очень хорошо его описать. Но никого не заинтересовала эта история, — говорю я. Это до сих пор чувствуется, как оскорбление. Хороший журналист-расследователь мог бы пойти по следу. Найти другие семьи, разоренные этим человеком. Сделать из этого большую историю об аферистах в стране. Но никому не было интересно. — Наверное, только Берни Мэдоффы привлекают национальное внимание.

Голос Картера тих.

— Вот почему ты хочешь быть журналистом. Почему работаешь над историей о той строительной компании, выселяющей жильцов в Куинсе.

— Да, думаю, да. Проблему нельзя решить, если люди о ней не знают, понимаешь? Это моя работа как журналиста. Наша работа как газеты. Снабжать людей знаниями.

Уголок его рта изгибается в легкой улыбке.

— Я наивно живу? — спрашиваю я. — Я знаю, у «Globe» не лучшие показатели.

— Нет, — соглашается он. — Не лучшие. Но ты продолжаешь приводить убедительные аргументы в пользу того, чтобы сохранить ее.

— Я тебя убеждаю?

— Мелкая, ты убедила меня давным-давно, — говорит он. — Мне просто нужно, чтобы цифры сошлись.

Уже поздно, когда мы выходим из бара. Достаточно поздно, чтобы бармен протирал стойку, осталось всего несколько задержавшихся посетителей. Выпитое оставило меня счастливой, легкой и немного храброй.

Очень храброй.

— Я отвезу тебя домой, — говорит Картер. Его рука касается моей, пока мы идем по тротуару. — Пожелаю спокойной ночи у твоего дома-ловушки.

— Не такой уж он плохой. В нем есть… шарм.

— У тебя нет замка на двери, — говорит он, словно это конец разговора.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, я просто более доверчивый человек, чем ты.

— Возможно, но не сказал бы, что это хорошо.

Мы останавливаемся на тротуаре и ждем его черный седан. Я покачиваюсь на каблуках, бабочки пляшут в горле.

— Ну… у него есть одна искупающая черта.

— Да, — говорит Картер. — Его жительница.

Я смеюсь.

— Спасибо. Но я имела в виду кое-что другое. Пожарную лестницу.

— Способ покинуть квартиру в случае пожара — не искупающая черта. Это требование закона.

Я толкаю его плечом своим. Он твердый, как кирпичная стена.

— Но это так по Нью-Йоркски. Для девушки из провинции я чувствую себя персонажем ситкома.

— Ты там сидишь?

— Иногда. Оттуда довольно хороший вид. И, ну… у меня есть бутылка вина дома.

Золотисто-карие глаза смотрят на меня сверху вниз. В них свет.

— Ты приглашаешь меня на бокал?

— Да, — говорю я.

— Что ж, тогда, — говорит Картер. — Я никогда не был так взволнован из-за пожарной лестницы.

Ноги Картера почти слишком длинные для тесного пространства за моим окном. Он вытягивает их, носки его лакированных туфель высовываются сквозь решетку.

— Разве это не отличный балкон? — говорю я. Я вылезаю следом с бутылкой вина и пледом под мышкой. Несмотря на непривычное тепло, в Нью-Йорке все еще ночь, и нам нужно будет оставаться в куртках.

— Да, — говорит он. — Фантастика. Это определенно причина не обращать внимания на четырнадцать других нарушений техники безопасности.

— Никаких придирок к моему жилью, пока ты гость, — строго сообщаю я ему.

Он поднимает руки, на лице полуулыбка.

— Прости, мелкая. Буду держать мысли при себе.

— Даже не думай об этом, — я протягиваю ему бутылку и сажусь напротив, с трудом умещая ноги в пространстве. Он наклоняется и, как будто это пустяк, как будто мы уже были близки, перекладывает их к себе на колени.

— Так лучше?

— Да, спасибо, — перила украшены крошечными гирляндами, единственным украшением, которое я добавила на пожарную лестницу. Это определенно не соответствует нормам и мне все равно.

Картер откручивает вино и не комментирует его низкое качество. Я угощаю владельца одной из старейших газет Америки бутылкой вина за шесть долларов. Я откидываюсь на перила и наблюдаю, как он наполняет два бокала.

Невозможность его присутствия здесь заставляет меня улыбнуться.

Он замечает.

— Почему ты выглядишь такой счастливой? — спрашивает он, протягивая мне один из бокалов. Но его глаза танцуют в приглушенном свете.

— Сама не знаю. Ты здесь, пьешь со мной это ужасное вино.

— Оно ужасное?

— Моя лучшая подруга купила его мне, когда я въехала, мы так и не выпили. Оно дешевое.

Он делает глубокий глоток, а затем приподнимает бровь.

— Пить можно.

— Ого. Я метила в дубовые нотки, но сойдет.

— Умница, — говорит он. Его правая рука ложится мне на икру, все еще лежащую у него на коленях. Связывая нас еще сильнее. — Ты не против, что я повел нас в тот самый бар, где мы встретились тогда?

Я качаю головой.

— Мы как бы замкнули круг, да? Вернулись туда, где все началось.

— Такова была идея, — признает он. — Я также подумал, что…

— Что подумал? — я подталкиваю его ногой, и его рука смещается. Перемещается на мое колено. — Скажи мне.

— Это не будет пугающим. Понимаешь, я не хотел, чтобы ты гипервентилировала в баре и нуждалась в каком-нибудь красивом незнакомце, чтобы спасти тебя.

Я усмехаюсь.

— Такое бывает?

— С одной моей подругой совсем недавно случилось, на самом деле, — говорит он. — Сегодня были только ты, я и алкоголь, я подумал, что никак не может быть, чтобы кому-то из нас не понравилось.

— Это было хорошее свидание. Даже отличное, — я чувствую себя храброй, полной жидкой смелости. — Я пригласила тебя на ночной бокал, разве нет?

Его глаза вспыхивают жаром.

— Да. Я признателен.

— Признателен?

— Может, неправильный выбор слов. Заинтригован, пожалуй. Определенно воодушевлен, — он смотрит на мои ноги, лежащие на нем, большой палец медленно движется по краю моего колена. Я чувствую это, даже через колготки. — Значит, ты думала, что я ужасен, когда мы встретились. Мой костюм выдавал во мне человека, которому нельзя доверять.

Я закатываю глаза.

— Я вообще не могла ясно мыслить. Я просто пыталась не оставить свой обед на полу от нервов.

— Верно. Орешки, вода, — тут он указывает на себя. — Спаситель. Наверное, я должен быть благодарен твоей панической атаке. Она дала мне шанс.

— Но ты не целился в шанс, — говорю я. — Разве? Я имею в виду, что ты подумал обо мне, когда мы впервые встретились? Будь честен.

Я была в том баре полной развалиной и не особенно любезна с ним. Помню, как отчитывала его за манеру разговора с барменом, когда он заказывал еще один напиток.

Улыбка Картера интимна.

— Ты не очень ясно видишь себя. Я замечал это и раньше.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты чертовски красива.

Я фыркаю.

— Ага.

— Я серьезно. Ты была такой и в тот вечер, знаешь. Большие глаза, острый язык и эти длинные вьющиеся волосы. Ты меня не знала, но говорила со мной так, будто знала. Мне это понравилось.

Я никогда не страдала от ложной скромности. Я выгляжу неплохо, если приложить усилия, но я знаю свои пределы. Довольно средняя.

Картер, кажется, читает мои мысли. Он делает еще один глубокий глоток вина, глаза все еще на мне.

— Ты мне не веришь.

— Это просто кажется… преувеличением. Ты — это ты. Красивый, высокий, богатый, способный. Я паниковала в баре.

— Ты видела меня, — говорит он. — Даже тогда.

Слова заполняют пространство в груди, согревают изнутри. Мог бы сейчас идти снег, а мне все равно было бы жарко, здесь, на этой пожарной лестнице с ним.

— О.

Он тянется к моему бокалу с вином и отставляет оба в сторону.

— Ты все еще видишь, знаешь. Рядом с тобой я такой, каким не был уже больше десяти лет.

— Я рада, — говорю я. — Никогда не будь другим рядом со мной.

Его губы изгибаются.

— Думаю, я бы не смог, даже если б попытался.

Мои кончики пальцев холодеют, обхватывая стальной прут перил.

— Что мы делаем, Картер? На самом деле?

Он захватывает локон моих волос и наблюдает, как тот проскальзывает сквозь пальцы.

— Мы проводим время вместе, — говорит он. — Узнаем друг друга.

— Но как же работа, — выдыхаю я.

Он улыбается.

— Я изо всех сил пытаюсь тебя соблазнить, а ты думаешь о «Globe». Мне нравится, как работает твой мозг.

— Не о газете, — говорю я. — Но о нас… и моей работе. Наших коллегах.

— Никто не узнает, — говорит он. — Твоя работа не пострадает.

— Мы никому не скажем?

Его дыхание касается моего.

— То, что между нами, никого не касается, — Картер скользит рукой под мой подбородок и приподнимает мое лицо. Заставляет встретить его взгляд, в нем вопрос. Я киваю, едва заметно, и наклоняюсь ближе. Сердце колотится так, будто пытается убежать.

Он сокращает расстояние между нами. Поцелуй — это мягкое прикосновение его губ к моим, раз, два, сдержанно и ровно. Я моргаю, открывая глаза, и вижу, что он смотрит на меня с полуулыбкой.

— То, что я должен был сделать, — говорит он. — Прежде чем позвонить тебе из того номера в отеле.

Я качаю головой. Мои руки находят лацканы его пиджака, сжимая жесткую ткань.

— Я не жалею.

— Боже, я тоже.

На этот раз я целую его. Прижимаюсь губами к его губам, пальцы скользят назад, находя мягкие волосы на затылке. Картер стонет мне в рот и углубляет поцелуй, горячий кончик его языка встречается с моим. Это краткое прикосновение — как удар тока по всему телу.

Его руки скользят по моим бокам, гладя мое тело через ткань пальто. Он целует меня так, будто долго и тщательно об этом думал. Будто это продолжение нашей пикировки, очередная дуэль остроумия. Глубоко и мягко, быстро и медленно, он меняет ритм.

Я сжимаю его крепче и таю под этим натиском.

Как раз когда я думаю, что больше не вынесу, он перемещает губы на мою щеку и целует дорожку вниз, к шее.

— Одри, — говорит он голосом таким хриплым, что почти неузнаваем. — Отличная пожарная лестница.

Я смеюсь. Смех переходит в прерывистый вздох, когда он находит то место, прямо под ухом, и мои руки крепче сжимают его плечи.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем я могу вымолвить слово.

— М-гм, — говорю я. — Искупающая черта.

Его рот возвращается к моему.

— Нет, — говорит он, касаясь моих губ. — Я же сказал, это жительница.

— Ты предвзят, — говорю я ему.

— И горжусь этим.

Мы целуемся долго, с каждым восхитительным прикосновением я чувствую, как все глубже погружаюсь в похоть к нему. В голове туман, почти как под наркозом, радость заливает меня.

Умелые пальцы находят пояс моего пальто и тянут. Он проскальзывает рукой внутрь, касаясь моей талии через тонкую ткань платья. Дрожь нервов пробегает по мне, ровно настолько, чтобы усилить предвкушение. Но рука остается там.

— Знаешь, — шепчу я. — Пожарная лестница, конечно, хороша, но мы можем и зайти внутрь.

Он закрывает глаза. Темные ресницы веером ложатся на раскрасневшиеся щеки.

— Опасная идея, — говорит он. — Я пытаюсь вести себя прилично.

— Внутри не получится?

— Было бы сложнее. Я не приручен.

Я прижимаюсь губами к его скуле.

— Может, это и хорошо.

— Это наше первое свидание, — говорит он. — Я мечу на второе.

Я забираюсь к нему на колени. Он позволяет, руки крепко держат мои бедра внутри пальто. Я устраиваюсь бедрами по обе стороны от него и хватаюсь за перила за его спиной.

— А что, если я скажу тебе, что второе свидание уже гарантировано?

— Тогда я действительно счастливчик, — говорит он и притягивает меня для поцелуя. Я прижимаюсь грудью к его груди, когда он стонет, я чувствую вибрацию. Мы проводим еще целую вечность в поцелуях.

В конце концов он отрывается от моих губ и откидывает голову на холодные перила, закрывая глаза.

— Черт, — бормочет он.

Я провожу пальцами внутри воротника его рубашки, касаясь горячей кожи.

— Я тебя сломала?

— Да. Сейчас перезагружусь.

Я двигаюсь у него на коленях и замечаю длинную, твердую выпуклость под своими бедрами. Как только я ее почувствовала, я не могу ни о чем другом думать. Обжигающие нервы проносятся по телу, перехватывая дыхание.

Я осторожно описываю бедрами круг.

Его руки сжимаются на моих бедрах.

— Мелкая, — предупреждает он.

— Пойдем внутрь.

— Я мог бы целовать тебя вечно, — говорит он. — Был бы счастлив.

Я откидываюсь назад в его руках.

— А ты не хочешь?

Он мрачно усмехается и смотрит на меня, сидящую на нем верхом.

— Очевидно, хочу. Но я помню, что ты говорила на днях. О себе и отношениях.

И об их отсутствии. Я крепче обхватываю его шею.

— У меня был секс раньше. Была близка с мужчинами.

— Я знаю, — говорит он. — Но не очень часто, полагаю.

Я качаю головой.

— Почему мы говорим об этом?

Он улыбается и целует меня, три быстрых касания губ.

— Потому что я не хочу тебя торопить. Вообще. Никогда. И потому что ты завела меня так сильно, что я не уверен, смогу ли быть таким медленным, как хотел бы, в первый раз.

— Я не чувствую спешки.

Он сжимает мои бедра и притягивает ближе, соединяя наши тела. Его эрекция — твердый, неподатливый предмет подо мной, мешающий думать.

— Когда это было в последний раз? — спрашивает он.

Я прижимаюсь лицом к теплой коже его шеи. От него пахнет мылом, мужчиной и кожаными сиденьями его машины.

— Одри? — говорит он.

Правда смущает.

— Чуть больше полутора лет назад, — даже тогда это были выходные с парнем, которого я знала в колледже. Он вернулся в город, и мы встретились. До этого… семь месяцев, кажется. По крайней мере.

Глаза Картера серьезно смотрят на меня.

— Полтора года, — повторяет он.

— Да.

Он не насмехается надо мной, не улыбается, не смеется. Он просто снова целует меня, на этот раз мягче. Это посылает бабочек кувыркаться в моем животе, сталкиваться и размножаться.

— Зажигалка, — шепчет он, рука скользит по моим волосам. — Мы не будем торопиться с этим.

Я не знаю, что на меня находит. То ли явная нужда в его голосе, то ли то, как его пальцы сжимают меня, но все в нем заставляет меня чувствовать себя желанной. Сильной. Поэтому я скольжу рукой вниз, туда, где он твердый, и провожу пальцами по длине. Он стонет и подается вперед, утыкаясь лбом в мое плечо.

— Одри, — бормочет он.

Я убираю руку и улыбаюсь в его волосы. Что бы это ни было, что бы мы ни делали, это не просто случайность. Это плохая идея по множеству причин, но ни одна из них не идет ни в какое сравнение с тем, как счастлива я в этот момент.

— До следующего раза, — говорю я.

Картер кивает, но его рука скользит вверх, касаясь нижней части моей груди. Это мимолетно, он стонет, а затем его руки надежно смыкаются вокруг моей талии.

— До следующего раза, — говорит он, и его голос звучит как обещание.

— Ты уверена, что тебе ничего не нужно? — спрашиваю я.

Мама качает головой. Она стоит, прислонившись к кухонному столу, яркое пятно на фоне желтых шкафчиков. Я помню, как она красила их больше десяти лет назад, напевая под радио, во время одной из многочисленных отлучек отца.

— Нет, нет, у меня все отлично, — говорит она.

Я скрещиваю руки.

— Новая стройка вниз по улице будет длиться годами, — говорю я. — Но ты абсолютно уверена?

Она смеется, морщинки у глаз собираются лучиками. Она всегда быстро улыбалась.

— Я справлюсь с небольшим строительным шумом.

— Конечно. Но посмотри хотя бы брошюру, которую я тебе отправил. Пожалуйста.

Они открывают современный многоквартирный дом прямо рядом с моим в Виллидж, у нее будет доступ к бассейну и спортзалу.

— Я посмотрела, — говорит мама. — Похоже на прекрасное место, хотя им нужно больше зелени.

— Ты могла бы это исправить, — говорю я. — Стать ответственной за растения в кондоминиуме.

Она одаривает меня примирительной улыбкой.

— Это было бы мило, дорогой.

— Ты просто не хочешь уезжать отсюда, да?

— Это мой дом, — говорит она. — Здесь я тебя вырастила. Ты правда хочешь, чтобы я продала дом твоего детства?

— Ты знаешь, что да. Не могу поверить, что ты не хочешь, — квартира принадлежит ей, да, но ее купил мой отец. Человек, от которого мы оба отказались много лет назад.

— Она тоже полна хороших воспоминаний, Картер, — говорит она. — Ты вырос в этих стенах. Кроме того, это близко к работе. Я могу дойти до школы пешком и смогу следить за поведением учеников, когда вижу их в супермаркете.

Я вздыхаю.

— Ладно. Закрыли тему.

— Спасибо. Хотя тебе не понравится тема, которую я должна поднять, — говорит она. Она поправляет свои рыжеватые волосы. Они убраны в косу, на висках серебрится седина.

Я опускаюсь на кухонный стул.

— Ты переезжаешь в квартиру в районе похуже.

Она улыбается моей неудачной шутке.

— Ни за что. Нет, дорогой, мне вчера звонил твой отец.

Мир замирает.

— Он позвонил тебе из ниоткуда?

— Да.

Гнев поднимается во мне, как приливная волна. Как он смеет, после всего. Вскрывать старые раны и врываться…

— Он извинился, — говорит мама. — Многословно, на самом деле.

— Ты не можешь ему верить.

Она пожимает плечами.

— Я не готова ему верить. Но я и не готова не верить. Ему нечего выиграть, прося у нас прощения.

— Ему всегда есть что выиграть, — говорю я. — Он в своей жизни не сделал ничего бескорыстно.

— Он отдал мне эту квартиру без всяких условий.

— Да, когда знал, что сядет в тюрьму и все его активы конфискуют, — говорю я сквозь зубы. Последние пару лет я потратил значительные суммы на адвокатов, чтобы гарантировать, что мама полностью и тщательно защищена от любых его незаконных махинаций.

И, как ни странно, поскольку их брак никогда не был юридически действительным, она вне опасности. Еще одна его ложь, которая в итоге сработала.

— Я не ищу ему оправданий, — говорит она и опускается на стул напротив меня. Ее глаза умоляют. — Я думаю о тебе.

— Обо мне? Мам, он…

— Я знаю, что он сделал, — говорит она. — Он причинил боль нам обоим. Я знаю, ты любишь сосредотачиваться на мне. Но он и тебе лгал.

Я смотрю на горчично-желтые шкафчики и ручки-ракушки. Еще одна деталь, которую она установила сразу после нашей поездки во Флориду. Это был единственный настоящий отпуск, в который мы когда-либо ездили с ним.

— Я в курсе, — говорю я.

— Он вышел из тюрьмы и упомянул, что хочет тебя увидеть, но не знает, захочешь ли ты.

— Я абсолютно не хочу, — говорю я. — Ему нет места в моей жизни.

Ее рука ложится на мою.

— Это твое право, дорогой. Ты никогда не должен видеть его снова, пока он жив. Но, не злись, я думаю, может, у тебя есть что сказать. Что спросить. Все случилось так быстро в конце, когда вся его… ложь раскрылась. Если бы ты встретился с ним, это было бы на твоих условиях. Ты мог бы сказать ему все, что захочешь.

— Ты имеешь в виду, я мог бы орать на него целый час, а потом уйти.

Она усмехается.

— Да. Ты очень напорист, когда кричишь, знаешь. Ты всегда был самым устрашающим футболистом.

— В детской лиге, — говорю я, но ее идея западает в голову. — Я понимаю, что ты говоришь, но ничего хорошего из этого не выйдет. Я не собираюсь с ним встречаться.

Мама убирает руку с моей.

— Хорошо. Это твое право, милый. Я просто хотела передать тебе его предложение.

— Я также не хочу, чтобы он тебе все время звонил.

Она складывает кухонное полотенце, пряча лицо, но я слышу улыбку в ее голосе. Бесит, что она так спокойна.

— Позвонить раз в десять лет — это не совсем домогательство. Мне безразличен твой отец во всем, кроме того факта, что он подарил мне тебя.

Я провожу рукой по шее. Мама слишком хороша в этом, слишком добра. Я не могу видеть это так, как она. Ей легче прощать обиды, которые он нанес ей, чем мне. Иметь настоящую жену, других детей, белый забор и дом в пригороде… жить двойной жизнью.

Я однажды проезжал мимо его другого дома.

Я никогда не рассказывал ей об этом и никогда не расскажу.

Мне было двадцать три, я был в ярости и сидел в арендованной машине перед домом, который выглядел так, будто сошел с рекламы страховки жилья. Собака лаяла где-то внутри, в окне появилась девушка-подросток. Младше меня. Моя сводная сестра?

Я нажал на газ так быстро, что оставил следы шин на асфальте.

— Я ни за что не смогу доверять ему или чему-то, что он говорит, — наконец говорю я. — Особенно сейчас, когда я…

— Такой безумно успешный? — дразняще говорит мама.

Я закатываю глаза.

— Да. Почему он объявился именно сейчас?

Она пожимает плечами.

— Понятия не имею. Я не на его стороне, дорогой, я на твоей.

— Я знаю, — говорю я. Потому что, если есть что-то, в чем я никогда не сомневался, так это в этом. Каждый раз, когда он исчезал, мы становились семьей с одним родителем и одним доходом. И она брала дополнительные смены, никогда не жалуясь. И теперь, когда я сделал так, что ей больше никогда не придется работать, она бесит меня тем, что отказывается останавливаться.

Голос мамы меняет тон, она скрещивает руки на груди.

— Ты посмотрел на часы три раза, пока был здесь. Куда ты торопишься после этого?

— Я никуда не спешу.

— Пф, я знаю, когда у моего сына шило в одном месте. Она кто-то особенный?

Я качаю головой. Взрослый мужчина, а она все еще может обращаться со мной как с восьмилетним.

— Возможно.

— Тот, о ком ты можешь мне рассказать?

— Пока все только начинается, — говорю я. — Но она живет, кстати, здесь неподалеку. В этом районе.

— Она мне уже нравится, — говорит мама. — Тебе нужен кто-то серьезный. Кто-то с нормальной работой.

Я приподнимаю бровь.

— Это комментарий о других женщинах, с которыми я встречался?

— Да. Ты умный мужчина, с таким же обаянием, как у твоего отца. Я знаю, ты можешь получить любую женщину, какую захочешь, но настоящий вопрос в том, какую женщину хочешь ты? Ты заслуживаешь лучшего, дорогой.

Я вздыхаю. Конечно, она так думает. Но я вижу перед собой глаза Одри, ее надежды на будущее, ее идеалистические мечты о мире и знаю, что это убьет меня, если я разрушу эту невинность.

И я не уверен, что способен ее не разрушить.

— Ты слишком высокого мнения обо мне, — говорю я.

— Это моя работа. Иди уже. Иди, очаруй ее и привези домой знакомиться.

Я смеюсь.

— Ты так хочешь невестку?

— Да. Ты слишком много работаешь. Баланс, Картер. Все дело в балансе.

Я все еще качаю головой над ее словами, когда иду удивительно короткое расстояние до разваливающегося дома-ловушки Одри. Отец звонил. Из ниоткуда.

Не знаю, как бы я отреагировал, если бы он сделал то же самое со мной. Боже, мне теперь нужно фильтровать звонки? Я не отвечаю за то, что скажу или сделаю, если сниму трубку и услышу его голос на том конце.

Последнее десятилетие я задвигал его существование на дно сознания. Но должен был догадаться, что он откажется оставаться погребенным.

Я жду у дома Одри, переписываясь и с ней, и с водителем, чтобы скоординировать встречу. Сегодняшнее свидание будет другим. Предвкушение и желание смешиваются во мне. У нее не было полтора года. Полтора года.

Я должен сделать его чертовски захватывающим.

Одри открывает входную дверь и замирает, увидев меня. Огромная улыбка озаряет ее лицо, зажигая глаза. Что-то дает сбой в груди.

Это преступление — так смотреть на мужчину. Как будто он твой любимый человек в мире.

— Привет, — говорит она.

— Привет, мелкая.

— Спасибо, что заехал. Что мы делаем сегодня?

— То, что ты однажды назвала необходимым в отношениях. Я подумал, тебе стоит дать шанс взять меня на тест-драйв.

Ее рот приоткрывается.

— О. То есть… да. Хорошо. Я бы хотела.

Я усмехаюсь и тянусь, чтобы мягко щелкнуть ее по подбородку.

— Не то, Зажигалка. Хотя это можно устроить.

Определенно, абсолютно, с удовольствием.

Она краснеет.

— Понятно.

Машина везет нас через город, обратно в Манхэттен и к Виллидж. Она казалась типом, который предпочитает непубличные свидания. Такие, где мы можем узнать друг друга, где нет риска, что нас кто-то увидит.

Она догадывается, как только Том останавливается у моего здания. Швейцар, узнав машину, открывает ей дверь.

— Картер…? — спрашивает она.

Я кладу руку ей на поясницу.

— Помнишь, как ты хотела мужчину, с которым можно готовить ужин?

— Смутно, да. Я такое говорила, да?

— Точно говорила. Что ж, сегодня твой вечер.

— Мы идем к тебе в квартиру, — шепотом говорит она.

— Либо так, либо я снял впечатляющий номер в отеле, чтобы поразить тебя. Тебе придется угадать, когда увидишь.

Она мягко шлепает меня по груди. Я почти хватаю ее тонкую руку и прижимаю на место.

— Шутник, — говорит она.

— Всегда. Пойдем. Лифт сюда.

Она молчит, пока мы поднимаемся, тишина становится напряженной. Я давно никого не приглашал в свою квартиру. Было время, когда вечеринки после мероприятий были обычным делом. Даже время, когда я безрассудно, настойчиво давал доступ женщинам, с которыми встречался, просил их ждать меня там после работы. Думаю, нам обоим нравилась нелепость этой идеи. Фальшивая изысканность и игра в отношения, которые, как мы оба знали, ненастоящие.

Те дни давно прошли. Это было поверхностно и безрассудно, а Одри не заслуживает ни того, ни другого. Это, напротив, чувствуется настолько реальным, что грозит раздавить меня.

— О, — выдыхает она, входя в холл. Она выглядит маленькой под высоким потолком. — У тебя лофт.

— Возможно, немного индустриально, но здесь отличное освещение.

Ее голос полон благоговения.

— Это место невозможно преуменьшить, знаешь.

— Значит, не стоит и пытаться?

— Нет, — она останавливается в центре огромного пространства и медленно кружится, рассматривая гигантские окна, изогнутый диван, кухню открытой планировки. Здесь, наверное, поместилось бы десять ее квартир.

— Нравится? — спрашиваю я.

Ее улыбка дразнящая.

— Нормально. Но нет запаха плесени, и, Картер, у тебя нет пожарной лестницы.

Я качаю головой и пересекаю пространство. Ее улыбка превращается в усмешку, она пятится, пытаясь убежать, но мой диван искусно блокирует путь. Это игра для двоих. Она все еще смеется, когда я целую ее, она как лесной пожар в моих руках.

Я ошеломлен, когда наконец поднимаю голову, в животе горит жгучая потребность. Каждый ее восхитительный изгиб в моих руках, как живой уголек… Готовый зажечься.

Рука Одри скользит вниз, сжимая мою, она тянет меня к кухне.

— Можно полную экскурсию?

— Эм, да. Да. Позволь мне показать тебе.

— Это гостиная.

— Да. Здесь кухня. Я думаю, но я здесь редко бываю.

Она фыркает.

— Конечно, нет.

— Домашний офис там, — говорю я, указывая на одну из комнат от коридора. — Гостевая спальня, гостевая ванная, а здесь…

— Твоя спальня, — она стоит на пороге, заглядывая в большую комнату. Вид моей кровати посылает еще одну волну жара через меня. Она выглядит как обычно, большая и заправленная, но ее присутствие меняет все.

Воздух ощущается наэлектризованным.

— Да, — говорю я.

— У тебя такая большая кровать.

Несколько неуместных ответов проносятся в голове. Один даже вертится на языке, но я не хочу, чтобы она чувствовала давление. Никогда.

— М-гм.

Одри смотрит на меня с усмешкой.

— Это был очень сдержанный ответ?

— Я боролся со своими порывами, поверь.

Она смеется, ее рука снова находит мою. Мы возвращаемся в гостиную, оставляя мою кровать со всеми ее дразнящими обещаниями в покое.

Она запрыгивает на один из стульев у кухонного островка.

— Итак? — говорит она. — Что это за штука, которая, по моим словам, обязательно должна быть в отношениях?

Я начинаю закатывать рукава рубашки.

— Готовить ужин.

Улыбка, расползающаяся по ее лицу, стоит всего этого.

— Мы будем готовить?

— Да.

— То есть… ты будешь готовить?

Я закатываю глаза.

— Насколько это может быть сложно?

— Это полностью зависит от того, что ты хочешь приготовить, — она делает движение, чтобы соскользнуть со стула, я поднимаю руку, останавливая ее.

— Я помню, ты конкретно упоминала, что хочешь, чтобы мужчина тебе готовил.

— Но я хочу участвовать.

Я роюсь в одном из шкафов в поисках разделочной доски.

— Можешь нарезать картошку.

— Картошку, — повторяет она. — Что мы готовим?

Прошло много лет с тех пор, как я нервничал рядом с женщиной. С тех пор, как переживал о свиданиях или сомневался в своей способности очаровывать. Но здесь, с ней, я не знаю, достаточно ли того, что я предлагаю.

— Стейк с картошкой.

— Очень по-домашнему, — говорит она, принимая нож и доску, которые я ей даю. — Я не ожидала этого.

— Плохой сюрприз?

Она качает головой.

— Вовсе нет. Просто показывает, что все больше и больше моих предположений о тебе ошибочны.

— Может, не все так ошибочны. Это впервые за… долгое время, когда я готовлю на этой кухне.

— Тогда я рада, что стала частью этого знаменательного события.

Я усмехаюсь.

— Да, ты должна чувствовать себя польщенной.

Она сидит за кухонным островком и то нарезает, то дает полезные советы, пока я готовлю нашу еду. Ее подбородок опирается на руку, острый язычок дразнит и подбадривает, и она быстро смеется. Глубокое чувство удовлетворения разливается по мне. Это пьянит, даже сильнее похоти.

Она здесь, в моем пространстве, со мной.

Мы едим за моим кухонным столом. Зажженные свечи отбрасывают мерцающие блики на ее кожу, а кудри мягко падают на лицо.

— Это, — говорит она. — Действительно вкусно.

Я смотрю на нашу еду. Картошка и мясо. Выглядит как-то скудно … я не сделал салат. Никаких овощей. И, о Господи.

— Кажется, я забыл соус.

Она усмехается.

— Может, немного суховато. Но неплохо.

Я ругаюсь и отодвигаю стул. Открываю дверцу холодильника.

— Можешь… кетчуп? Или соус барбекю. Нет, он просрочен. Или кетчуп, или кетчуп.

Голос Одри мягок.

— Мне ничего не нужно, Картер.

— Нет соуса, — бормочу я, снова садясь напротив. — Надо было подумать об этом.

— Ты не часто это делаешь? Готовишь для женщин, с которыми встречаешься?

Я тянусь к бокалу с вина.

— Боже, нет.

Легкая улыбка расползается по ее губам.

— О.

— Очень немногие здесь тоже были, — говорю я, обводя рукой всю комнату. — Обычно это ощущается немного… не знаю. Редко, в любом случае.

— Но ты много встречаешься, — осторожно говорит она.

— В прошлом да, — признаю я. — Все меньше и меньше сейчас. Некоторые, как мое свидание на Балу Репортеров, не совсем свидания. Мы дружим несколько лет и видимся время от времени.

Уголки губ Одри дергаются, будто она услышала подтекст. Что у меня много лет были не столько отношения, сколько друзья с привилегиями. В ее глазах вопрос, но он не возникает.

Я делаю еще глоток вина и жду. Но только тишина.

— Можешь спросить, — говорю я.

— Веет самонадеянностью, — говорит она. — Спрашивать, где мы с тобой находимся на этом спектре. То есть, мы работаем вместе. Ну, не прямо вместе, вместе, но… понимаешь.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

— Понимаю.

— Мы были на свидании в прошлые выходные. Мы постоянно переписываемся. Мы никому не можем рассказать о нас, конечно, и все же мы здесь. В твоей квартире.

Игнорируя недоеденную еду на тарелках перед нами, я тянусь, чтобы откинуть ее голову назад.

— Я не ищу очередную дружбу с привилегиями, — говорю я. — Хотя я бы назвал нас друзьями.

— И, надеюсь, будут привилегии?

— Их уже было предостаточно. Я бы сжег стейк, если бы ты не вмешалась.

Она издает прерывистый смешок.

— С тобой очень трудно держать оборону.

— Нужно ли тебе ее держать? — спрашиваю я. Ее глаза бездонно смотрят на меня, как два омута, где не видно дна. Кажется, я умру, если скоро не обниму ее.

Одри качает головой.

— Может быть. Но даже если и нужно, она пала.

Меня это должно пугать, наверное. Честное признание. И чувства внутри меня — да. Прошло много, много времени с тех пор, как я чувствовал себя неконтролируемо. С тех пор, как слова отказывали мне, я не мог просто отшутиться. Но ее признание заставляет что-то внутри меня ныть.

— Боже, я хочу тебя, — шепчу я.

Она смеется, два пятнышка цвета появляются на щеках.

— Я уже сказала. Оборона пала.

— Это не значит, что я перестану делать тебе комплименты, — предупреждаю я.

Мы убираем со стола, и я наблюдаю, как она движется в моем пространстве, как рубашка облегает ее грудь, ее тело движется плавно. Температура внутри поднимается градус за градусом.

Одри замечает. Она ставит тарелку в раковину и медленно поворачивается, встречая мой взгляд.

— Ну, — говорит она.

Я сглатываю.

— Что ты хочешь делать сейчас?

Она проводит рукой по юбке, обводя бедро.

— Эм, у тебя телевизор выглядит гигантским. Может, посмотрим фильм?

— Да. Конечно.

Когда я сажусь на диван, она устраивается на приличном расстоянии от меня. Напряжение в воздухе ощутимо, и меня скрутило туго. Но я стараюсь, чтобы голос звучал повседневно.

— У меня есть все стриминговые сервисы. Выбирай что хочешь.

— О, — говорит она. — Это даже сложнее, когда так много выбора.

— Тогда я не даю тебе выбора. Включай «Гладиатора».

Это работает — Одри улыбается.

— Быстро. К тому же, это слишком кроваво для свидания. А что насчет… этого? — она пультом наводит на романтическую комедию. Я смутно помню, что видел ее в самолете много лет назад.

— Конечно. Я в основном буду смотреть на тебя.

Она смеется и нажимает «плей».

— Честный до безрассудства.

— Иногда, по крайней мере.

Одри хватает подушку и пытается устроиться поудобнее. Закидывает ногу на диван, сворачивается калачиком, глядя на вступительные титры.

— Как ты достал такой огромный телевизор? — спрашивает она.

— Он приехал в коробке.

Она фыркает.

— Такие телевизоры вообще делают?

Я провожу рукой по шее. Честно говоря, он слишком большой. Показной.

— Это был подарок.

— От инженера, который сам его сделал?

— От инвестора, на самом деле. После того как мы заключили сделку. У него еще корейская электронная фирма.

Одри смотрит на меня. Ее губы выглядят мягкими, теплыми и слишком далекими.

— Значит, взятка.

— Считай это подарком-в-надежде-на-будущие-хорошие-отношения.

— Что и есть определение взятки, — говорит она.

— Тебя не проведешь, да, репортер?

Она пододвигается ближе.

— Никогда.

— Ты записываешь весь этот разговор? — я протягиваю руку и кладу ее на спинку дивана. Позволяя руке коснуться ее плеча. — Меня разоблачат на первой полосе «Globe»?

— Берегись, — она прижимается к моей руке, голос чуть прерывистый. — Может, на мне жучок.

Я приподнимаю бровь.

— Звучит как то, что стоит расследовать.

Ее рука ложится мне на грудь, пальцы сжимают воротник рубашки.

— Думаю, да, — шепчет она.

Я целую ее. Мое намерение быть нежным, дразнить, но эти мысли сбиваются, когда она приоткрывает губы. Что-то замыкает в мозгу, и я проскальзываю языком в ее рот. Мои руки находят ее бедра и поворачивают ко мне. Подальше от дурацкого телевизора и радостных тонов поп-песни.

Руки Одри снова скользят в мои волосы, как несколько дней назад, и я стону в ее шею. Нежное натяжение посылает дрожь по телу.

— Есть что-то другое, — шепчет она, задыхаясь. — Когда мы делаем это не на стальных прутьях на высоте двух этажей.

Я сжимаю ее бедра, прижимая плотнее к себе.

— Да. Даже лучше.

Она усмехается, но звук замирает, когда я нахожу место под ее ухом. В прошлый раз это заставило ее дрожать. Я смыкаю губы и мягко провожу языком, и, как по команде, она дрожит.

Я тверд, как камень, почти готов взорваться в брюках, и никто из нас еще не разделся. Я чертовски пропал.

Она стонет мне в ухо. Тихий, похотливый звук, мои руки сжимаются на ее бедрах.

— Черт, — говорю я. — Не могу поверить, что впервые услышал этот звук по телефону.

Рука Одри сжимает мое плечо.

— Не могу поверить, что я кончила, пока ты слушал.

— Лучший гребаный звонок в моей жизни, — я скольжу рукой вверх, касаясь мягкого изгиба ее груди. Нуждаясь увидеть ее обнаженной. — Жду не дождусь услышать это снова.

Она кладет голову мне на плечо.

— Картер, — шепчет она. Но я не знаю, в знак одобрения или предостережения, мольбы или вопроса. Она дышит часто, мои пальцы горят желанием добраться до края ее рубашки.

Вместо этого я тянусь к пуговицам своей. Одри откидывается и наблюдает, как я расстегиваю одну за другой.

— О, — выдыхает она. Она тянется и проводит рукой по моей груди, по легкой растительности там. Вниз, к животу, мышцы инстинктивно напрягаются. Удовольствие, такое сильное, что почти граничит с болью, заставляет мой член дернуться.

Ее рука так близко.

— Ты занимаешься спортом, — говорит она.

Это последнее, что я ожидал от нее услышать, я смотрю вниз, вижу, как ее пальцы обводят контуры моего пресса.

— Ага.

Ее руки двигаются, и это божественно — чувствовать их тепло на своей коже. Она тянет мою рубашку, я выскальзываю из рукавов, отбрасывая ее прочь. Ее глаза широко раскрыты и немного затуманены, я беру ее лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня.

— Ты такая красивая, — говорю я. — Мы можем делать что угодно, или вообще ничего, и я буду счастлив этим вечером.

Ее губы изгибаются в улыбке.

— Ты хорош.

— Просто честен.

Но она удивляет меня. Откинувшись на диван, она тянется к краю своей рубашки и стягивает ее через голову. Ее кожа такая бледная, что почти светится. Изгиб ее талии просит моих рук.

На ней кружевной лифчик, и, боже, у нее грудь идеального размера. Пульс желания проносится по телу такой силы, что кружится голова.

Одри встряхивает волосами и дарит мне улыбку.

В следующую секунду я на ней, она смеется, падая на диван подо мной. Я целую ее бесконечно. Время останавливается и фильм исчезает на заднем плане.

Запах ее кожи: теплая женщина, легкие духи и что-то еще, что-то только ее, и я тону в этом.

Я отодвигаю чашечки ее лифчика, открывая полоску за полоской мягкой кожи. Ее соски розовые и напряженные, на секунду я не могу дышать. Она слишком красива. Я смыкаю губы вокруг розовой вершинки, она вздыхает с мягким удовлетворением. Я в раю.

И, Боже, надеюсь, мне никогда не придется покидать его.

Я снимаю лифчик полностью и посвящаю себя поклонению. Ее волосы щекочут мой лоб, а руки переплетаются с моими, прижимая меня ближе.

Затем она делает то, что снова замыкает мой мозг.

Она двигает бедрами и раздвигает ноги, принимая меня.

И теперь единственное, что между нами, между мной внутри нее — несколько слоев ткани. Мой член такой твердый, что умоляет выпустить его из тесной ширинки, хотя это не единственная разрядка, которая мне нужна.

Я кладу голову на ее живот и глубоко дышу.

Но Одри не сдерживается эрекцией, даже моей, и приподнимает бедра. Как будто подначивает меня.

Мои пальцы впиваются в ее юбку. Она узкая, мешает, я встречаю ее взгляд. Ее темно-синие глаза смотрят на меня.

Я стягиваю юбку, открывая светло-лиловые трусики с кружевным краем и крошечным бантиком спереди. Черт возьми. Она пытается меня убить, даже не начав.

Она тянется вниз и кладет руку мне на плечо.

— Картер, — говорит она, и в ее голосе слышна ниточка неуверенности. Я заставляю сердце замереть.

— Да?

— У меня есть идея, — говорит она.

Его золотисто-карие глаза сияют, волосы падают на лоб от того, как я запускала в них руки. Полулежа надо мной, он кажется огромным. Широкие плечи, мускулистый торс.

— Да, — шепчет он. — Все, что угодно.

Моя внезапная смелость спрашивать исчезает. Это безумное предложение. Только что-то во мне боится быть первой. Боится, что все будет сосредоточено на мне, боится снять трусики, лежать здесь голой, когда он… нет.

— Одри? — подсказывает он. Он так редко произносит мое имя, в тоне мягкая серьезность. Это напоминает мне, что это он, тот самый мужчина, который сделал искусством заставлять меня смеяться, который писал мне о том, как пьет кофе, который забрал меня от стоматолога.

Я сажусь. Он следует за мной, не пытаясь скрыть эрекцию, отчетливо видную сквозь брюки.

— Я хочу увидеть то, что ты делал, когда мы говорили по телефону.

Рот Картера приоткрывается. Потом он усмехается, и в этой усмешке столько жара, что ноющая боль пронзает живот.

— Не то, что я ожидал услышать.

— Только если ты хочешь, конечно.

— Если я хочу? — он сжимает себя через брюки. — Да. Хочу.

Я тянусь к пряжке ремня, он позволяет, сильные руки лежат рядом с моими на его коленях. Я расстегиваю пуговицу на его брюках и опускаю молнию. Есть что-то успокаивающее в том, чтобы сосредоточиться на нем и неопровержимом доказательстве его возбуждения.

Картер стягивает брюки и достает свой член. Он длинный, твердый и толстый, и, боже, я не могу отвести взгляд. Особенно когда его рука смыкается вокруг ствола и начинает медленно двигаться.

Я заворожена.

— Вот что я делал, — говорит он. — Когда мы говорили по телефону.

Голос его хриплый, голова откинута на спинку дивана. Его глаза скользят по моим ключицам, лицу, обнаженной груди. Вниз, к трусикам.

— Представлял тебя именно такой. Как красиво ты выглядишь под одеждой.

— Ты думал об этом?

Он приподнимает бровь.

— Примерно через тридцать секунд после нашей встречи.

— Нет. В баре?

— Да, — горячо говорит он.

Слова формируются и умирают на языке снова и снова, а я не могу отвести взгляд от его руки, сжимающей себя. Длинные пальцы обхватывают каменно-твердую плоть.

— Что ж, — наконец шепчу я. — Лучше мне не разочаровывать тебя.

Рука Картера лениво двигается.

— Это невозможно.

Но невозможность для меня — оставаться зрителем. Я тянусь, его рука падает в сторону, позволяя мне взять инициативу. Его кожа горячая под моей рукой и скользит, как шелк, по твердости. Я повторяю его прежние движения, медленно гладя от основания до головки.

Картер откидывает голову на диван и шумно сглатывает. Мышцы горла двигаются.

— Черт, — бормочет он.

— Тебе приятно, — говорю я.

— О да, приятно, — говорит он с проблеском усмешки. Она исчезает, когда я провожу пальцами вокруг чувствительной головки. У него вырывается стон.

Я не знаю, сколько времени касаюсь его. Дразня, исследуя, узнавая мужчину, которому так комфортно сидеть голым на диване и позволять мне делать что хочу. Это завораживает. Он выглядит большим, толстым, и внутри у меня ноет от осознания, что скоро я почувствую каждый дюйм.

— Зажигалка, — наконец говорит он хрипло. — Как бы мне ни нравилось это, я был не единственным, кто трогал себя во время нашего телефонного разговора.

Я встречаю его глаза, отяжелевшие и горячие, последний остаток моей застенчивости исчезает.

— Ты прав, — говорю я. Я в последний раз медленно провожу по его эрекции, прежде чем тянусь к своему белью.

Сейчас или никогда.

Я приподнимаю бедра и стягиваю их вниз.

Картер, кажется, не дышит. Большая рука ложится мне на колено, я позволяю ему раздвинуть мои ноги. Одну закидываю на его, моя босая стопа покоится на его колене.

— Я лежала вот так, — шепчу я. — Но под одеялом.

— Как скромно, — его теплая рука покоится на внутренней стороне бедра, голос хриплый. — Но что ты делала?

Я неуверенно касаюсь себя. Пальцы движутся в привычном ритме. Я уже влажная, и это смущает, но потом я слышу мягкий шепот в ухо.

— Черт возьми, ты знаешь, какая ты горячая? Когда делаешь это? — его левая рука обвивает мою талию, прижимая меня к его телу. Длинные пальцы касаются моего соска. — Ты обычно дразнишь себя долго или доводишь быстро и жестко?

— Зависит, — шепчу я. — Если спешу, или если я… очень возбуждена.

Он наклоняется над моим плечом, чтобы увидеть, что я делаю, пряди его волос щекочут мою голую кожу. Его твердость — тяжелый, теплый груз на моей ноге.

— Посмотри на это, — бормочет он, наблюдая за круговыми движениями моих пальцев. — Вот так.

Я прислоняюсь головой к нему и сосредотачиваюсь на ощущениях. На удовольствии, исходящем от моего собственного прикосновения и от эротичного пощипывания его пальцев на моем соске. Я тяжело дышу, но держу себя в руках.

Пока он не целует меня в шею.

Я стону, дрожь пробегает по всему телу. Приходится остановить пальцы, иначе рискую сорваться слишком рано.

Большая рука Картера скользит по внутренней стороне бедра, пока его пальцы не касаются моих. Прося разрешения взять инициативу, как я сделала с ним.

Я позволяю.

О, это так по-другому, когда это не твоя рука, и, Боже, неужели я забыла об этом? Это было слишком долго, слишком давно, и я не могу ждать…

Он проскальзывает пальцем внутрь. Мы оба тяжело дышим, когда он добавляет большой палец, кружа, я полностью сдаюсь. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании.

— Ты не смотришь фильм, — говорит он мне в щеку. — Следи.

Я поворачиваю к нему лицо.

— Засранец, — говорю я.

Он мрачно усмехается и прижимается поцелуем к моим губам. С его пальцами, двигающимися внутри, прижатая к нему, проходит немного времени, прежде чем мое удовольствие превращается в тугую пружину, готовую распрямиться.

— Картер, — выдыхаю я. — Я не могу… я не…

— Дай мне услышать, — говорит он. — Дай мне почувствовать.

Удовольствие проносится по телу, заставляя выгнуть спину. Мои ноги инстинктивно смыкаются, его рука зажата между ними, все еще двигаясь. Продлевая последние мгновения моего оргазма.

Я чувствую слабость, когда наконец падаю на него. Бедра слабые, я чувствительна, что он, кажется, знает, потому что его рука просто мягко обхватывает меня.

— Черт, ты сексуальна, — говорит он мне в ухо. — Наблюдать за твоим оргазмом чуть не заставило меня взорваться.

— Не могу поверить, что это только что случилось.

Он снова целует мою шею.

— А я могу. Ты была так хороша вокруг моего пальца. Сжималась и разжималась, будто обхватывала мой член.

— О Боже.

— Слишком? — его руки благоговейно движутся по моему телу. — Я хотел тебя неделями. Когда мы спорили, когда шутили. Я думал об этом. Секс по телефону на днях чуть не свел меня с ума.

Я поворачиваюсь в его руках и тянусь к его шее, целуя. Мой энтузиазм, кажется, удивляет его, но он отвечает, руки обхватывают мою талию.

— В постель, — говорю я ему. — Сейчас.

Одним быстрым движением он встает, все еще держа меня на руках. Он идет, а я целую его шею и плечи. Отличное разделение труда.

Картер опускает меня на кровать и нависает сверху. Он тяжело дышит, руки по обе стороны от моей головы, и цвет его глаз в темной комнате кажется почти черным.

— Можно мне трахнуть тебя?

Я киваю, мои руки снова находят шелковистые пряди его волос. Он тяжелый между моих бедер.

— Да, да, Боже, да.

Он тянется вниз, останавливается и ругается.

— Презерватив, — говорит он и тянется к тумбочке. Я закрываю глаза и вдыхаю и выдыхаю, возбуждение, как адреналин в венах.

Картер надевает его, все еще стоя на коленях между моих ног. Никакой возни, никаких колебаний. Мы оба смотрим, как он сжимает себя и входит, дюйм за дюймом. Я ахаю, когда он наполовину внутри. Легкое жжение у самого входа. Он толще, чем я привыкла.

Его рука ложится мне на бедро.

— Расслабься, Одри, — выдыхает он. — Ты в порядке?

Я делаю глубокий вдох.

— Да. Продолжай.

Картер входит медленно, его рука все еще на моем бедре. Его хриплый голос осыпает меня нежными комплиментами, словами поддержки, самым сексуальным грязным разговором.

— Ты такая приятная, вот так… Господи Иисусе, Одри, ты такая сладкая. И красивая, как ты меня обхватываешь…

Мое тело принимает его, и вот он полностью во мне, тяжесть в животе. Это глубоко и ошеломляюще, меняюще мир, я забыла, насколько это интимно.

— Святые черти, — бормочет он.

Я обхватываю его ногами. Заставляя его быть еще ближе, пока его волосы на груди не щекочут мои соски, а губы не касаются моих.

— Я говорила, что прошло много времени, — говорю я.

Он, кажется, теряет дар речи, и когда начинает двигаться, тихие стоны в мое ухо звучат, как музыка. Так же, как на том конце телефона. Я провожу руками по его спине, пальцы гладят гладкую кожу и перекатывающиеся мышцы.

Он двигается во мне ровно, глубоко и медленно, все мое тело становится томным от этого. Картер опускается на локти, губами к моему уху. Он полностью накрывает меня, и я хочу, чтобы он никогда не останавливался.

— Останься на ночь, — шепчет он.

— Как будто я уйду после этого.

Он усмехается. Звук резко обрывается, когда я сжимаю мышцы вокруг него, экспериментируя.

— Я тут пытаюсь не кончить, толком не начав, — говорит он мне.

Я провожу рукой вниз, к его бедру, пальцы обводят сильные мышцы. Они напрягаются с каждым толчком.

— Я думала, я остаюсь на ночь?

Он издает низкий стон и ускоряется. После этого нет больше разговоров, только движения наших тел, я так настроена на его удовольствие и быстрое биение его сердца, что я уже на краю там с ним, когда он сбивается. Его тело становится напряженным, как натянутая тетива, и я смыкаю вокруг него руки и ноги.

После нескольких глубоких вдохов он приподнимается на руках, словно собираясь отодвинуться. Я снова притягиваю его к себе.

Он слабо усмехается.

— Вот так, да?

— Да, — я закрываю глаза, уткнувшись в его плечо. Он теплый, большой, и его вес приятен. — Знаешь, я читала про утяжеленные одеяла, которые люди используют, чтобы лучше спать? Кажется, я понимаю, почему они так популярны.

Картер высвобождается из моих объятий и приподнимается, золотистые глаза встречаются с моими. Он усмехается.

— Это то, о чем ты думаешь сейчас?

— Мысль только что пришла.

Он целует меня долго, а когда отстраняется, я не останавливаю его. Он идет в ванную с презервативом, а я переворачиваюсь на бок, наблюдая за ним.

— Твой разум — загадочная штука, — говорит он.

— Поэтому я тебе и нравлюсь, да? Потому что я загадочная.

— Высокая, темноволосая и красивая, — говорит он с подмигиванием и снова устраивается на кровати. — Иди сюда, мелкая. Дай я еще немного на тебе полежу.

Первая мысль, когда я просыпаюсь — я проспала. Я опаздываю на работу и мне придется бежать на метро. Вторая — молитва, чтобы Джон не занял душ.

Но потом я осознаю мягкость простыней и то, что лежу на слишком большой кровати. Комната, в которой я нахожусь, красивая и лишь смутно знакомая. Темно-серые тона, большой деревянный комод в углу. Над ним висит картина, отдаленно напоминающая стальные прутья.

Я в спальне Картера.

Его нет в постели, но простыни пахнут им. Я подтягиваю их к носу и глубоко вдыхаю. Лен, мыло и одеколон. Под пуховым одеялом я шевелю пальцами ног.

Мы переспали. Дважды. И это был один из лучших сексов в моей жизни. Я улыбаюсь под одеялом, чувствуя радостное возбуждение, застенчивость и легкость.

Я слышу звук из ванной. Кран включается, потом выключается. Дверь открывается и появляется Картер.

Он вытирает волосы полотенцем. На нем только брюки, его широкая грудь и пресс полностью на виду. При дневном свете он выглядит еще лучше.

Он застает меня врасплох, наблюдающую за ним.

— Ты проснулась?

Я киваю.

— Хорошо спала?

Я снова киваю.

— Голос потеряла, мелкая?

Я опускаю одеяло и качаю головой.

— Нет. Просто ошеломлена.

— Ошеломлена, — говорит он с улыбкой. — Моей красотой?

Это заставляет меня усмехнуться.

— Да.

— Что ж, когда придешь в себя, я буду на кухне с завтраком, — его улыбка становится кривой, он кивает в сторону ванной. — Там есть свежие полотенца. Можешь брать все, что найдешь.

После душа я краду одну из его рубашек. Моя одежда в гостиной, и хотя я не думаю, что он был бы против, я не собираюсь расхаживать по его квартире абсолютно голой.

Картер сидит за кухонным столом. Читает газету, разложенную перед ним, большие руки сжимают ее с двух сторон. Волосы наполовину высохли, взгляд сосредоточен на статье перед ним.

Мое сердце болезненно сжимается при виде этого. Мой, думаю я.

Он опускает газету. Медленная улыбка расползается по его лицу, когда он видит, что на мне.

— Ты сказал, я могу брать все, что найду, — говорю я.

— Именно так… Я целиком и полностью одобряю.

Я замечаю, что на кухонном столе. Круассаны, свежевыжатый апельсиновый сок, фруктовая тарелка, яичница, бейглы. Что-то, похожее на… асаи боул?

— Что это все?

— Завтрак, — говорит он.

— Ты не… ты это приготовил?

Он усмехается.

— Что, сомневаешься в моих способностях? После изысканного ужина, которым я тебя вчера кормил?

Я сажусь на стул напротив.

— Сомневаюсь.

— И правильно. Это бранч из места на Седьмой авеню. Я заказал доставку.

— Выглядит восхитительно.

Он складывает газету в аккуратный квадрат и откладывает в сторону. Их две, теперь я вижу. «The Globe» и ее дочернее издание в Вашингтоне.

— Угощайся, — говорит он и тянется к своей чашке кофе.

Я наливаю себе стакан апельсинового сока и поджимаю под себя ноги. Опираюсь головой на руку и просто смотрю на него. Странная застенчивость накатывает на меня. Видеть друг друга так, наутро, ощущение интимности, но другой, нежели прошлой ночью.

Я наблюдаю за ним: простая футболка, сильные руки. Он разрезает бейгл пополам, и это так обычно, но в то же время так необычно, что я смеюсь.

Картер поднимает взгляд.

— Что? — говорит он, но тоже улыбается.

— Не могу поверить, что у нас был секс прошлой ночью.

— В смысле, больше никогда не повторится? — спрашивает он, приподняв бровь. — Или в смысле…

— Ты прекрасно знаешь, в каком смысле я это говорю.

Он усмехается.

— Да. Знаю. Я доволен этим.

— Ты и выглядишь так, — говорю я.

— Говорит женщина в моей рубашке и с улыбкой только что трахнутой.

Я смеюсь, закрывая лицо широким рукавом.

— Виновата.

— Давай. Ешь. Здесь много вкусного.

— Ты купил все меню?

— Вроде того, — говорит он. — О, и в холодильнике есть кетчуп, если нужен соус.

Я смеюсь и хватаю одну виноградину из фруктовой тарелки, кидая в него. Он отражает ее ножом для масла и качает головой.

— Дикарка, — говорит он. — Молодое поколение такое нецивилизованное.

— Я всего на шесть лет младше тебя, малыш.

Он печально кивает.

— И это заметно, да.

Я закатываю глаза и набрасываюсь на еду. Счастье пузырится в груди. Я стала бутылкой шампанского.

— Но ты скоро станешь старше. Я немного поискала информацию о тебе после того интервью для корпоративной рассылки. Разве у тебя не день рождения на следующей неделе?

— У тебя слишком хорошая память.

— Значит, правда?

— Ага.

— Какие планы на большой праздник? Частный самолет для друзей из хедж-фондов? Проститутки и кокаин? Стриптизерши?

Он приподнимает бровь.

— Доброе утро, мисс Стереотип.

Это заставляет меня смеяться.

— Прости.

— Буду работать, в основном. Может, поужинаю с мамой вечером, — он замолкает, словно обдумывая что-то. Голос становится взвешенным, когда он говорит снова. — Вообще-то, я пригласил пару друзей на эти выходные. Проституток и кокаина не будет, боюсь, но ты можешь прийти, если хочешь.

Мой нож для масла замирает над бейглом.

— Познакомиться с твоими друзьями?

Его улыбка становится кривой.

— Если хочешь, да.

Я медленно киваю.

— Хочу. На самом деле, это было бы… не знаю. Но да, хочу. Только я еду в Олрич на эти выходные.

— О, — говорит он. — Ничего страшного.

— Это вечеринка в честь выхода на пенсию моего папы. Было запланировано давно. Но я могу…

— Категорически нет, — говорит Картер. — Ты едешь.

— Но я пропущу стриптизерш, выпрыгивающих из тортов.

— Я положу одну в холодильник для тебя.

Я делаю вид, что вытираю пот со лба.

— Фух.

Он фыркает и тянется через стол за круассаном, словно только что не приглашал меня познакомиться со своими друзьями. Может, это огромная вечеринка, и я вряд ли смогу побыть с ним наедине… но это много значит, несмотря ни на что. Жаль, что у меня уже есть планы.

— Мы отпразднуем до самого дня рождения.

Он улыбается.

— Нам не обязательно делать что-то особенное.

— Конечно, обязательно. Я что-нибудь придумаю, — говорю я бодро. — А чем ты обычно занимаешься по воскресеньям?

— Разбираюсь с работой, — говорит он. — Хороший день, чтобы расчистить завалы перед новой неделей.

Я качаю головой.

— Ужасный взгляд на лучший день недели.

— Надо направить продуктивность в другое русло?

— Да. Валяться на диване или идти в музей. Есть завтрак, вроде этого, несколько часов.

— Это то, чем ты обычно занимаешься?

— Ну, ты видел мою кухню. У меня редко бывает такой размах.

— Кухня, — фыркает он.

— Эй, — предупреждаю я. — Будь добрее.

Картер закатывает глаза, но ему забавно.

— Ладно, ладно. Твоя квартира — дворец.

— Вот именно, — я обхватываю руками поднятое колено, глядя на него. Волосы мокрыми прядями лежат на спине, и я чувствую, как они оставляют влажные круги на его прекрасной рубашке. — Что мы будем делать на работе?

Уголки его губ кривятся в полуулыбке.

— Работать, полагаю.

— Будет странно видеть тебя, — говорю я. — Идущим по коридору с Уэсли и твоими прочими приближенными, и не иметь возможности поздороваться. Знать, что ты всего на несколько этажей выше меня.

— Моими приближенными? Я не король.

— Ты обладаешь примерно такой же властью в «Globe», знаешь ли. Ты можешь вызывать приливы и отливы своими выкупами, увольнениями и реорганизациями.

Картер встречает мой взгляд, мои слова не выглядят так, будто тревожат его. Но легкий румянец появляется на щеках.

— Наверное, да.

— Тебя это беспокоит? Необходимость принимать решения, затрагивающие стольких людей?

Мне действительно любопытно. Я иногда полчаса мучаюсь над первым предложением статьи, которую пишу. Не могу представить, каково это рассматривать возможность увольнения кого-то.

Ему требуется время, чтобы ответить.

— Да, — говорит он наконец. — Возможно, не должно. Я знаю, это не беспокоит моих деловых партнеров. Двоих из них, по крайней мере. Но это все равно ужасный день, когда ты должен посмотреть кому-то в глаза и сказать, что они остались без работы.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, думая о веренице людей, которых уволили в первые несколько недель. Я была так зла тогда. Все были злы.

— Люди понимают, конечно, — говорит он. — Что нужно сокращать расходы. Пожертвовать частью, чтобы спасти целое. Но это не значит, что людям нравится быть этой частью.

Я качаю головой.

— Не говоря уже о том, что есть множество хедж-фондов, у которых нет таких амбиций, как у тебя.

Он приподнимает бровь.

— Как у меня?

— Да. Спасти газету, я имею в виду. Ты искренне веришь в важность газет, местных репортажей. Но есть и другие, ты слышал о них, да? Они покупают газеты и выжимают их досуха, опустошая редакцию журналиста одного за другим, взвинчивают цены для подписчиков.

— Я в курсе, — говорит Картер. — Я встречал некоторых из них.

Моя вилка падает.

— Правда?

— Да.

— Они никогда не дают интервью.

— Неудивительно, — фыркает он. — Они не хотят, чтобы их спрашивали о том, что они делают. Насколько можно судить по бизнес-моделям, их — прибыльная. Они живут за счет доброй воли, которую газета накопила за годы, пока сокращающееся число читателей не доведет ее до банкротства.

— Фонды-стервятники, — говорю я. — Все боялись худшего, когда ваша компания взяла управление, знаешь. Что «Globe» пойдет по тому же пути.

Взгляд Картера встречается с моим.

— Я догадывался. Вначале это выглядело похоже.

— Я так злилась на тебя, — говорю я, глядя на свой бейгл. — Когда пошла брать у тебя интервью для рассылки. Честно говоря, я даже подготовила кучу вопросов, чтобы припереть тебя к стенке. Я знала, что меня уволят, но… думала, ты, скорее всего, все равно выпотрошишь редакцию.

Он усмехается.

— Ты собиралась меня допрашивать?

— Да. Но потом я открыла дверь, а там был ты, ну, ты. Парень с орешками.

— Это гребанное прозвище, — стонет он.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Ага. Сбило меня с толку.

— Даже сбитая с толку, ты была грозным противником, — говорит он. — Мне пришлось держать оборону во время нашего ланча.

Я качаю головой.

— Я хотела тебе верить, даже тогда. С самой первой нашей встречи.

— О? — Картер усмехается, весь само очарование и уверенность. — Ты хотела меня с первого взгляда. Признайся, — я смеюсь и откусываю кусок бейгла, чтобы не отвечать. Его улыбка становится глубже, глаза танцуют, глядя на меня. — Ага. Я так и думал.

— Я воспользуюсь пятой поправкой, — говорю я. Нет смысла признаваться, что я считала его настолько недосягаемым, что даже не рассматривала эту мысль.

Картер перебирает газеты и протягивает мне одну. Бумага шуршит в руках, когда я разворачиваю ее, наблюдая поверх края, как он возвращается к своей статье. Воскресное утро, в красивой Нью-Йоркской квартире, бранч за газетой. В груди теснит от внезапного прилива радости.

— Значит, мы будем видеться вне работы, — говорю я. — По выходным… вечерами?

Он переворачивает страницу и смотрит на меня через стол. В его глазах обещание.

— Столько, сколько сможешь выкроить, мелкая, — говорит он. — Ты от меня не избавишься.

День начался хорошо. Даже отлично. Одри отправила мне сообщение с днем рождения в самую полночь, и этот жест заставил меня улыбнуться. Я знаю, она любит рано ложиться спать. Вечность прошла с тех пор, как кто-то делал такое.

Мама звонит во время завтрака и поет. Она делала так каждое утро моего дня рождения сколько я себя помню, даже в студенческие годы, когда я просил ее не делать этого. Я включаю громкую связь в машине по пути на работу и ловлю улыбку Тома на переднем сиденье.

Так что день отличный, в общем и целом. Еще лучше перспектива того, что Одри проведет ночь у меня сегодня. Сначала она идет выпить с коллегами, а я ужинаю с мамой. Не мог и желать лучшей среды, не говоря уже о дне рождения.

Но потом я вижу сообщение на телефоне.

Оно с незнакомого номера. Всего несколько невинных строк, которые падают как пушечное ядро в мой день.

«С днем рождения, сын. Трудно поверить, что уже прошло тридцать три года с тех пор, как ты осчастливил нас с мамой своим появлением. Если захочешь поговорить, по телефону или лично, я здесь. Был бы рад возможности увидеться. Папа».

Главный вопрос, который у меня возникает — как он нашел мой номер. Не чего он хочет, нет, потому что я не дурак. Он хочет денег. Он хочет облапошить меня, как и многих других, пробраться в мою жизнь. И скажет все, что нужно, чтобы добиться этого.

Мое настроение внезапно становится черным. Беспросветная тьма, ночь без солнца. И это тоже бесит. Что он все еще способен злить меня спустя столько лет. Я задвинул его на самое дно сознания не просто так, потому что я, блин, ненавижу чувствовать себя так. Ненавижу вообще что-либо чувствовать по отношению к нему.

Раздается робкий стук в дверь.

— Что? — рявкаю я. Если это снова Уэсли с подобострастной улыбкой, клянусь Богом, я…

— Это Тим, — говорит мой помощник. — Здесь журналистка из отдела расследований на встречу. Она говорит, что было запланировано?

Это должна быть Одри.

Я провожу рукой по волосам, заставляя голос расслабиться. Загоняю его обратно в обаятельные, гладкие манеры, которые оттачивал годами. Даже это — наследие моего отца.

— Впусти!

Дверь открывается, и входит она, с огромной коробкой в руках.

— Файлы, которые вы запросили, — говорит она. Ее глаза многозначительно расширяются. Призывая меня подыграть.

— Точно, — говорю я Тиму. — Спасибо. Передвинь мою следующую встречу на десять минут позже.

— Да, конечно, — говорит он, закрывая за собой дверь.

Я встаю.

— Мелкая?

— С днем рождения, — она усмехается, пересекая пространство ко мне. — Я принесла тебе кое-что.

— Я вижу. Файлы, судя по всему.

Она усмехается и ставит коробку на мой стол. Прямо поверх документов, которые я просматривал.

— Мне потребовалось много скрытности, чтобы принести это тебе. Даже сейчас уверена, что кто-то меня спалит. Спросят, почему я на исполнительном этаже.

— Я тебя прикрою, — говорю я. Это будет легко задним числом добавить в календарь.

Ее улыбка снова вспыхивает.

— Я надеялась на это. Смотри… та-дам! — она снимает верхний кусок картона, открывая крошечную коробочку для пирожных. Внутри один кекс со свечкой. — Он не зажжен. Я планировала, но выключить пожарную сигнализацию было бы не особенно скрытно.

— Верное решение, — я смотрю на кекс и на ее широкую, ожидающую улыбку и тянусь к ней. Она помещается в моих объятиях так, будто всегда там была. Потому что так и есть. Я целую ее крепко, словно могу забыть сообщение в телефоне и чувства, бушующие внутри. Исчезните, говорю я им. Вас здесь нет.

Когда я поднимаю голову, она выглядит ошеломленной.

— Что ж, — шепчет она. — С днем рождения, определенно.

Я усмехаюсь и тянусь за кексом.

— Ты правда принесла это сегодня на работу для меня?

— Я улизнула во время обеда. Пришлось взять огромную сумку, чтобы пронести обратно незаметно от Деклана.

— Деклана?

— Мой сосед по столу, — говорит она. — Ты с ним говорил, помнишь? Он замечает все.

— Да, — я смутно припоминаю долговязого парня в очках. В тот день было много имен.

— Это кекс с морковным вкусом, — говорит она, и выглядит такой гордой собой, что я целую ее снова.

— Ты запомнила?

— Да. Твой любимый вид, — она оглядывается на закрытую дверь кабинета, щеки раскраснелись от волнения. — Боже, чувствую себя так, будто делаю что-то запретное.

Я опираюсь о стол. Она помещается между моих ног, руки останавливаются на моей груди.

— Преступление против человечества, — говорю я. — Навестить мужчину, с которым встречаешься.

— Который также мой начальник, — напоминает она, улыбаясь.

С каждой секундой с ней в руках напряжение уходит из меня.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Просто отправить сообщение было недостаточно, — она поднимается на цыпочки и быстро целует меня в губы. — Могу я спросить о твоем плохом настроении тоже, или это его усугубит?

Я кладу голову ей на макушку.

— Ты заметила?

— Да, — говорит она. — Но ты очень старался это скрыть.

— Ты только что очень помогла.

— М-гм. Я рада, — но Одри не останавливается на этом. Она откидывается назад, волосы слегка растрепаны от моих прикосновений, и встречает мой взгляд. В нем добрая заинтересованность. — Уэсли тебя расстроил?

Я фыркаю.

— Нет. Он кроток, как ягненок.

Она хмурится.

— Правда?

— Да. Нет, дело не в нем. И вообще не в «Globe».

— Тогда в чем? Ты тайно ненавидишь свой день рождения?

— Нет, — я провожу пальцем по ее челюсти и нахожу край нижней губы. Она мягкая, но обманчиво. Под этим есть сила. — Мой отец прислал мне сообщение.

— О?

— Мы не общались много лет, это впервые.

Ее рот приоткрывается под моим пальцем.

— Мне жаль, Картер.

— Жаль, — повторяю я. Возможно, это то, о чем стоит жалеть, но я не могу найти этого чувства. — Есть веская причина, почему мы не общались.

Руки Одри находят воротник моей рубашки, пальцы обхватывают ткань, касаясь моей кожи.

— Хочешь рассказать мне об этом?

Умный ответ — нет. Особенно здесь, в моем кабинете, и особенно когда я едва сдерживаю вспыхнувшее раздражение.

Но, видимо, сегодня я не очень умен.

— Он недавно вышел из тюрьмы.

Глаза Одри расширяются, на ее красивом лице такое потрясение, что я мягко убираю ее руки с рубашки. Вместо этого сжимаю край стола, создавая дистанцию между нами.

— В тюрьме? — говорит она. — Ты никогда не упоминал его раньше. Поэтому?

Я думаю о ее описаниях своей семьи. О стоматологах и хиропрактиках, о брате, за которого она переживает. О вечеринках в честь выхода на пенсию и ванильном мороженом. Насколько иной, должно быть, кажется ей моя история.

— Одна из причин, да. Он нехороший человек, — говорю я. Одри молчит, просто смотрит на меня своими большими глазами. Мои зубы сжимаются. — Он много ездил по делам, когда я был ребенком. Только позже мы с мамой поняли, что у него была другая семья. И что большинство его дел были незаконными.

— О Боже, — тихо говорит Одри.

Я провожу рукой по волосам. Из всего, что я думал делать сегодня, объяснять грязное прошлое отца было в самом низу списка.

— Мы не виделись почти десять лет. Говорили только раз, пока он сидел в тюрьме. А теперь он вышел.

— Он поздравил тебя с днем рождения?

Я фыркаю.

— Ага. Наверное, первый шаг в его гениальном плане вернуть мое расположение.

— Хм, — говорит Одри. В ее глазах беспокойство, на языке еще что-то, но мы не будем вдаваться в подробности здесь. Вместо этого я притягиваю ее ближе и целую.

— Спасибо за кекс, — говорю я ей. — Тебе пора возвращаться вниз до моей следующей встречи.

Ее улыбка становится шире.

— Точно, пора. Придется снова пробираться незаметно.

— Чувствовала себя непослушной, да? Поднимаясь на этот этаж.

— Дико, — она оглядывается через плечо на дверь, но та остается закрытой. — Сначала я планировала другой сюрприз.

— Правда?

Она кивает и тянется к вырезу блузки, оттягивая его вниз, чтобы показать красное кружево лифчика.

— Это комплект, — шепчет она.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Иди, — говорю я.

Она смеется и направляется к двери.

— Увидимся вечером, — говорит она. — И еще раз с днем рождения.

Дверь за ней закрывается, оставляя меня одного в кабинете, но с подарком на столе. С кексом. Я отодвигаю встречу еще на пять минут, чтобы съесть его целиком до их прихода, воспоминание о ее улыбке и красном кружевном лифчике жжет за глазами.

— Нет, — говорю я. — Пожалуйста, скажи мне, что это шутка.

— Это не шутка, — настаивает Одри. Ее волосы прекрасным беспорядком разметались вокруг головы, глаза сияют. — Я целых десять минут думала, что он и есть владелец.

— И ты задавала ему вопросы, как владельцу?

— Да! «Как давно вы владеете этим бизнесом, сэр», — она стонет, но улыбается. — «Как это повлияет на вашу семью, сэр?»

Я смеюсь и кладу руку под голову. Невозможно отвести взгляд от нее, раскинувшейся на моей кровати, голой и смеющейся.

— Когда ты поняла, что говоришь с сыном?

— Унизительно поздно. Он сделал замечание о колледже, я подумала, что это странно, а потом увидела его обувь. Это были такие же кроссовки, какие носит мой брат. К тому времени, как зашел его настоящий отец, человек, которого я пришла интервьюировать, я уже выкрутилась из разговора.

— Очень ловко, — говорю я. — Но как ты могла перепутать двадцатиоднолетнего с сорокапятилетним?

Она поднимает в мою сторону палец.

— О, ты бы тоже перепутал, мой саркастичный друг. У него были усы, он был как минимум твоего роста. Плюс, у них одинаковые имена!

— Он не упомянул «младший», когда представлялся, да?

— Не-а, — говорит она. — Он очень удобно это опустил.

Я могу представить, как молодой парень увидел, что Одри заходит в его магазин, красивая и светящаяся любопытством об их борющейся бодеге, и ухватился за возможность.

Не могу винить парня, на самом деле.

— Ты получила все, что нужно для статьи?

Она кивает и тянется к краю моего одеяла, позволяя ткани скользить сквозь пальцы.

— Да. Я отправлю ее Букер на следующей неделе.

— Нервничаешь?

— Ужасно. Это будет моя первая самостоятельная статья для «Globe», тема, которую я предложила сама, — она зарывается лицом в одеяло. — Она хороша. Я знаю, что хороша. Так почему же я так нервничаю?

— Потому что это важно для тебя. Потому что втайне ты надеешься, что Букер прочтет ее, сочтет тебя гением и повысит до старшего репортера.

Она смеется, звук приглушен.

— Да. Откуда ты знаешь, на что я тайно надеюсь?

— Потому что мы все так делаем, когда начинаем. Думаешь, я не надеялся, что первая компания, с которой я работал, войдет в список Fortune 500?

— Вошла?

— Не вошла, — говорю я с усмешкой. — Она принесла прибыль, но едва-едва, а потом я ее продал. Я весь взмок во время переговоров. Если бы другая инвестиционная фирма не взяла ее, у меня не было запасного плана. Я был должен несколько миллионов и не имел других покупателей.

— Боже, — говорит она. — Как ты справляешься с давлением?

— Привыкаешь. А я не могу представить, как каждый день брать интервью у незнакомцев.

— Ну, это может быть нервным, признаю. Но не каждый день. И большинство людей хотят рассказать свою историю. Мне нужно только запустить мяч, а остальное они доделывают сами, — она опирается головой на руку, глядя на меня так же, как я смотрю на нее. Лучшие вечера — те, что она проводит у меня. Мы все еще мало куда выходим, и я знаю, это потому, что она боится, что кто-то из газеты нас увидит. — Это будет конфликтом интересов, если я попрошу тебя прочитать ее?

— Твою статью?

Она кивает.

— Да, прежде чем отправлять Букер. Хочу, чтобы кто-то еще взглянул, понимаешь.

— Я прочту, — говорю я. — Просто присылай.

— Ты уверен?

Я приподнимаю бровь.

— Да, абсолютно уверен.

Одри улыбается и пододвигается ближе на кровати. Я вижу мягкий изгиб ее груди, декольте, углубленное этим ракурсом. Потрясающий вид становится еще лучше от того, что ее свободная рука движется по моей груди. Она рисует узоры на коже.

— Спасибо, — говорит она.

— Подожди благодарить, пока не увидишь мои заметки.

— Думаешь, их будет много?

Я делаю вид, что обдумываю это.

— Наверное, ни одной, но я не могу позволить тебе думать, что я буду снисходителен, так что мне придется что-то придумать. Отчитать тебя за пропущенную оксфордскую запятую или порекомендовать более сильный синоним.

Ее пальцы играют с волосами у меня на груди.

— У тебя всегда есть замечания, — говорит она. — Особенно насчет моего жилья.

— Они полностью оправданы, когда речь идет о твоих жилищных условиях.

— Значит, принести новый замок в мою квартиру не было бестактностью?

— Было, — говорю я без тени раскаяния. — Но это чтобы бестактные люди не могли войти, знаешь. Включая меня. Ты говорила с арендодателем о том, чтобы установить его на дверь?

— Упоминала, да. Думаю, он сделал вид, что не слышит.

— Скажи ему, что мы займемся установкой. Я могу прислать человека в течение часа, чтобы поставить его на твою дверь.

— Ты слишком много беспокоишься, — говорит она.

— А ты слишком мало, — говорю я.

Она улыбается и смотрит на мою грудь. Пишет свое имя на коже.

— Кое-что случилось как раз вчера, на самом деле.

— Расскажи.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Обещаю сказать что-то совершенно другое. Я удивлю тебя, мелкая.

Она вздыхает.

— Я видела крысу на кухне.

— На кухне, — тихо повторяю я. — Значит… рядом с твоей микроволновкой в углу.

Ее ногти впиваются в мою кожу.

— Будь добр. Не у всех нас есть миллионы.

— Но крыса. Ты сказала Пирсу?

— Он ничего не будет с этим делать. Но я купила яд.

Я закрываю глаза. Мысль о ней в таком месте беспокоит меня сильнее, чем я думал. Это, как иголки под кожей — знать, что, прощаясь с ней, она возвращается туда. Живет в доме с двумя практически незнакомыми людьми, даже дверь запереть не может.

— Ты молчишь, — говорит она. — Это хорошо.

— Я очень стараюсь уважать твою независимость и не звучать как мультимиллионер, — говорю я, все еще с закрытыми глазами.

— Отлично!

— И еще я обдумываю, как это будет выглядеть, если я выделю тебе в редакции огромную прибавку к зарплате.

Ее рука шлепает меня по груди.

— Категорически нет.

— Я знаю. Это невозможно. Подумай о кошмаре для отдела кадров, — я печально качаю головой и перехватываю ее руку. — Придется дать прибавку всем.

— Если бы у тебя был на это бюджет, ты бы не проводил все эти выкупы и увольнения, — она качает головой. — Нет, тебе придется просто смириться с тем, что я живу в месте, соответствующем моему бюджету.

— Ты доведешь меня до язвы.

— А ты преувеличиваешь, — она кладет голову мне на грудь, щека теплая. Я тянусь и притягиваю ее плотнее вдоль своего тела, кожа к коже, ее нога между моими.

— Холодно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Ты вырос в Куинсе. У тебя точно не было идеально ухоженного лофта тогда.

— Нет, — говорю я, гладя рукой ее спину. Ее кожа как бархат. — Но у нас не было крыс и на двери точно был замок. Это хороший район. Тебе просто попался худший вариант.

— Хвастаешься, — говорит она. — Твой папа тогда жил с вами?

Моя рука замирает на ее спине, запинается, прежде чем я возобновляю медленные, ритмичные поглаживания.

— Ты сейчас обращаешься со мной как с одним из своих интервьюируемых? Запускаешь мяч и все такое?

Она улыбается, касаясь губами моей кожи.

— Работает?

Прошла неделя с моего дня рождения, с того сообщения, на которое я не ответил. Он больше не пытался связаться.

— Возможно, — признаю я. — Я очень давно не говорил об этой части своей жизни.

— Вы с мамой не говорите об этом?

— Нет, — говорю я. — Мы пытались забыть о его существовании, честно говоря. После того как узнали обо всей лжи.

— О его другой семье?

— И его профессии, — говорю я, слово звучит сарказмом. — Он занимался растратой, уклонением от налогов, выводом денег в офшоры. Не было человека, которым бы он не манипулировал, чтобы получить желаемое. Конечно, когда я был ребенком, я считал его самым крутым. Разъезжает по работе две-три недели в месяц, с портфелем.

Одри издает мягкий, гудящий звук.

— Он был хорошим отцом?

— Когда был дома, да, — неохотно говорю я. — Мы много играли в «Монополию». Это была его любимая игра, по иронии судьбы. Он жил в квартире с моей матерью, и недели, когда он был дома, были как Рождество. Она готовила все его любимые блюда, а мне разрешали не ложиться спать, чтобы смотреть с ним телевизор, — глупость этого заставляет меня покачать головой. — Теперь мы знаем, что он поселил нас вдалеке, чтобы его настоящая семья не заметила.

— Я не могу представить, — шепчет она.

— Я тоже не мог, когда осознал. Хуже всего то, что он не был женат на моей матери официально. Его настоящая жена была его единственной законной женой.

— Но он… притворялся?

— Да. Он попросил приятеля провести церемонию, причем не рукоположенного священника. Мама не знала, пока не приехала полиция после его ареста, — я фыркаю. — Оказалось, это даже хорошо. Их активы были разделены. Один из его худших поступков обернулся одним из лучших.

— У тебя есть… то есть, у него были другие дети?

— Да.

— Значит, у тебя есть…

— Я не думаю о них так, — говорю я. Потом делаю глубокий вдох и заставляю голос смягчиться. — Не могу, на самом деле. Может, когда-нибудь. Но не сейчас. Кроме того, я даже не знаю, знают ли они о нас с мамой.

— Ты знаешь их имена?

Мне требуется много времени, чтобы ответить.

— Да. Несколько лет назад я нанял частного детектива, чтобы узнать все это. Это файл на моем компьютере, но я открывал его только раз.

Две девочки и один мальчик. Женщины теперь, на самом деле, и мужчина. Один старше меня и двое младше. На семейной рождественской открытке, которую нашел детектив, они все сидят перед красивой елкой. Над камином висят пять чулок с их именами. Включая имя моего отца.

Неудивительно, что ему так часто приходилось работать и в праздники. Он проводил их с ними.

— За что он сел в тюрьму?

— За уклонение от уплаты налогов и мошенничество. Уверен, есть еще много, за что не смогли привлечь, но, видимо, они давно шли по его следу. Ему дали пятнадцать лет, он отсидел только десять за примерное поведение, — я качаю головой. — Он обаятельный, мелкая. Мог бы впаять змеиное масло кому угодно.

Она молчит, и я думаю, слышит ли она то же, что и я. Она много раз называла меня обаятельным. Внезапно я ненавижу эту часть себя. Ту, что подражает тому, что я много раз видел у отца: с официантками, таксистами, нашим арендодателем. Эта улыбка, которую я использую, не моя.

Но она спрашивает не об этом.

— Ты скучаешь по нему?

— Нет, — отвечаю я немедленно.

Ее рука гладит мою грудь.

— Картер…

— Не скучаю. Не после того, что он сделал. Не мне, конечно, в основном моей матери. Он… злодей. Патологический лжец. Меня не удивит, если клинически он психопат или социопат.

— Ты бы хотел сказать ему все это?

Я качаю головой.

— Не говори мне, что я должен с ним встретиться, просто чтобы облегчить душу.

— Дай угадаю. Твоя мама уже говорила то же самое?

Она слишком проницательна.

— Да, — признаю я. — Но я не собираюсь. Его нет в моей жизни, тут ему не место.

Мой тон не допускает возражений, потому что если есть место, где ему точно не место, так это в постели с Одри. Я обхватываю рукой ее талию и переворачиваю нас. Она ахает, но это быстро переходит в смех, когда я утыкаюсь лицом в ее шею.

— Ладно, — говорит она прерывисто. — Думаю, этот разговор окончен.

Я целую ее ключицу, грудь, спускаюсь к мягким округлостям. Они идеального размера для моих рук, помещаются в ладони, словно созданы друг для друга.

— Да, — говорю я и наклоняюсь к ее соску. Он розовеет под моим языком. — Пойдем со мной на ужин в эту пятницу.

— Куда мы… о. Боже, — ее голос дрожит, когда я добавляю зубы. Она чувствительна здесь, я это понял, это одно из моих любимых мест. — Куда мы пойдем?

Я позволяю пальцам продолжить дразнить.

— На встречу с моими деловыми партнерами и их девушками. Или супругами, на самом деле.

— Деловыми партнерами? Как… другие члены твоей венчурной фирмы?

Я усмехаюсь ей.

— Да, в «Acture Capital». И тебе нельзя брать интервью ни у кого для записи.

Она улыбается мне в ответ.

— Я не о том думала. Но… как ты меня представишь?

— Как мою девушку, — говорю я.

У нее перехватывает дыхание, на этот раз это не имеет ничего общего с моими руками или губами.

— О, — говорит она. — Мне бы понравилось.

Я приподнимаю бровь.

— Хорошо. Потому что, если бы ты настояла, я мог бы представить тебя как младшего репортера газеты, которой мы совместно владеем, но думаю, это было бы неловко.

Она смеется, в глазах нежное раздражение.

— Нет, я не хочу, чтобы меня так представляли.

— Хорошо. Слишком длинно.

— Мы им не скажем, да? Где я работаю?

— Если не хочешь, — говорю я, приподнимаясь на локте. Я обвожу пальцем вокруг ее соска. — Но, если честно, ни один из них не будет против. Не должны, по крайней мере. Остальные тоже встретили своих партнеров на работе.

— Правда?

— Ага. Возмутительно, на самом деле.

— Вы все ходячие нарушения трудового кодекса.

Я усмехаюсь ей.

— Да. Но один недавно женился, один помолвлен, а третьи скоро обновляют клятвы.

— Я пойду на ужин, — говорит Одри, ее пальцы скользят в мои волосы. — И скажу им всем, что встретила своего парня в баре.

— Будучи на свидании с кем-то другим, — говорю я, цокая языком. — Должно быть, этот твой мужчина особенный.

Ее глаза сияют счастьем.

— Определенно.

Картер сидит на моей кровати. Ему не нужно было подниматься, но он настоял, теперь он совершенно бесполезен, пока я ищу подходящий наряд.

— Ты красиво выглядишь, — говорит он.

— Ты то же самое сказал про прошлое платье.

— Одежда меняется, но женщина остается прежней, — говорит он с усмешкой. — И именно ее я и хвалю.

Я закатываю глаза, но тоже улыбаюсь. Невозможно быть в плохом настроении, когда он рядом.

— Не помогает, но спасибо.

— Мне нравился каждый наряд.

Я поворачиваюсь обратно к шкафу. Все либо практичное, либо офисное, включая мои удобные черные лодочки.

— Ты в костюме, — говорю я. — А остальные? Нужно выглядеть нарядно?

Мне не нужно видеть его, чтобы знать, что он пожимает плечами. Он выглядит непринужденно в костюме без галстука, из серой итальянской ткани и белой рубашке под ним. Жаль, что у меня нет такого же простого варианта.

— Бери выпускное платье, — говорит он. — То, в котором была на балу.

Я достаю его из шкафа. Оно слишком длинное, во-первых, но воспоминание заставляет меня улыбнуться.

— До сих пор не могу поверить, что говорила с Дином Алленом.

— Это был отличный вечер.

— Ты подвез меня домой, — говорю я, проводя рукой по ткани.

— Именно так, — говорит он. — Ты тогда еще сомневалась во мне.

— Я не сомневалась.

— Но ты не до конца мне доверяла.

Я улыбаюсь ему.

— Нет, наверное. Но это никогда не мешало мне наслаждаться твоим обществом.

Он присоединяется ко мне у шкафа. Верный своему слову, он не сказал ни слова о все еще не установленном замке на моей двери или о маленькой миске с крысиным ядом в коридоре. Он даже не прокомментировал неумолкающую электронную музыку, которую мой сосед-студент включает через стену.

Он кладет руку мне на голую талию и целует в висок.

— Твое свидание было лучшим, которое я когда-либо срывал, — тихо говорит он. — Ты будешь хорошо выглядеть в чем угодно, но мне нравится эта.

— О, — я тянусь к красной блузке, ткань шелковистая на коже. Надену ее с юбкой и хорошими туфлями. — Хороший выбор.

— Не волнуйся насчет встречи с моими деловыми партнерами или их девушками, — говорит он.

Я целую его в щеку, но нервы не исчезают. Как они могут?

Это люди, которые покупают и трансформируют, или банкротят, целые компании. Это волнующе и абсолютно пугающе.

Мы выходим из моей квартиры, Картер бросает последний раздраженный взгляд на мою дверь, когда думает, что я не вижу. Я прячу улыбку. Его беспокойство о моей квартире мило, но для моего бюджета это отличное место, а Пирс — невмешивающийся арендодатель.

В машине пахнет той же кожей, что и всегда, я здороваюсь с водителем Майклом. Я узнала, что Картер пользуется услугами компании, и два водителя сменяются. Майкл и Том.

Мы действительно живем в разных мирах.

— Я прочитал твою статью сегодня, — говорит Картер.

— Правда? Я отправила ее тебе только около обеда.

— Я выкроил время.

— Она довольно длинная, — извиняющимся тоном говорю я. — Думаю, Букер может сократить как минимум вдвое, если решит публиковать.

Картер удивляет меня, качая головой. Его глаза серьезно смотрят на меня.

— Это отличная статья. Ты связываешь это со строительством в городе, ошибочной политикой защиты арендаторов и деловой практикой, которая, мягко говоря, находится в серой зоне закона. Это местная, расследовательская журналистика.

— Потому что я сплю с тобой?

Он смеется, удивленный и довольный, и тянется к моей руке.

— Нет. Хотя, признаю, это помогло убедиться, что я выкроил время прочитать ее. Но нет. Я сделал несколько заметок и пришлю их тебе, но они незначительные. Ты немного злоупотребляешь словом «следовательно».

Я стону.

— Я уже вырезала три «следовательно».

— Что ж, осталось еще около восьми лишних, — он сжимает мою руку. — Предложи ее Букер. Я не сомневаюсь, что она ее опубликует.

— Боже, надеюсь. Она пугает, в хорошем смысле. Я так рада работать на нее.

Улыбка Картера искренняя. Как будто он понимает.

— У меня когда-то был такой наставник. И, когда я наконец потратил годы на создание своего состояния, знаний и собственной инвестиционной компании, он пригласил меня присоединиться к нему и его партнерам. Я многому у него научился.

— Правда? Кто он?

— Тристан Конвей, — говорит он. — Сегодняшний хозяин вечера.

Мы прибываем к красивому зданию на Верхнем Вест-Сайде практически без запаса времени. Движение было плотным, с каждой медленной пробкой нервы в моем животе нарастали.

Картер благодарит Майкла и протягивает мне руку. Холл здания весь из мрамора, со швейцарами и хорошо одетым администратором, как будто мы приехали в отель.

— Сюда, — тихо говорит Картер рядом. — И помни, они…

— Никаких интервью для разоблачения венчурных капиталистов, — шепчу я. — Я помню.

Он усмехается мне.

— Верно.

— Сделаем это, — я встаю на цыпочки и целую его. Его свободная рука скользит на мое бедро и притягивает ближе. Это восхитительный поцелуй, успокаивающий и глубокий, мне не хочется отпускать, когда открываются двери лифта.

Кто-то прочищает горло.

Картер отрывается от меня и усмехается.

— Эй, друг. Спасибо, что пригласил.

— Рад, что вы устраиваетесь поудобнее с порога, — тянет мужчина. Он стоит в красиво оформленном холле, в темно-синих брюках и глубокого синего цвета рубашке с закатанными рукавами. Он выглядит на пару лет старше Картера, с лучиками смеха у глаз.

Лифт открылся прямо в квартиру этого человека… а не в коридор.

Мои щеки вспыхивают жаром.

— Простите.

— Вам не за что извиняться. Я Тристан, — он протягивает руку, улыбка смягчает черты.

— Одри, — говорю я и пожимаю его руку.

— Приятно познакомиться. Проходите, оба. Картер, ты знаешь, где вино.

— Я возьму по бокалу для нас, — говорит Картер. — Вы в гостиной?

— Да.

Картер двигается по квартире так, будто знает ее, наливая нам по бокалу. Звук смеха ведет нас через пространство, под потолками с лепниной и картинами на стенах. Вид из гостиной заставляет меня замереть на месте.

Это Центральный парк, а на другой стороне — Верхний Ист-Сайд.

Дух захватывает.

— Красиво, да? — говорит Картер рядом.

Я киваю.

— Ага.

Он подталкивает меня вперед, к группе людей, сидящих вокруг дизайнерского кофейного столика. За ними целая стена в черно-белых фотографиях в рамках.

— Привет, — говорит Картер. — Есть место еще для двоих?

— Конечно, — говорит женщина. У нее пшеничного цвета волосы, она улыбается мне, подвигаясь. — Садитесь.

Все представляются: Саммер — улыбчивая блондинка. Рядом с ней темноволосый мужчина по имени Энтони, который крепко пожимает мне руку и долго смотрит на меня. Жену Тристана зовут Фредерика, миниатюрная женщина с длинными, роскошными черными волосами и умными глазами. Она смотрит на меня и Картера так, будто анализирует. Она мне сразу нравится.

Последние двое приходят примерно через полчаса после нас, прерывая приятную светскую беседу. Мужчина с темно-русыми волосами оставляет пиджак на нем и коротко кивает всем в знак приветствия. Женщина рядом с ним широко улыбается.

— Привет! Простите за опоздание!

— Еще пятнадцать минут, и мы бы подали заявление о пропаже, — говорит Картер.

Новоприбывшие — Виктор и Сесилия, с ними все гости в сборе. Чувствуется явная близость, скорее дружеская, чем просто деловое партнерство. Саммер и Сесилия втягивают меня в разговор о беге — занятии, которое мне никогда не нравилось, я узнаю, что они бегают в парке несколько раз в неделю.

— Присоединяйся, — говорит Сесилия. — Мы обычно бегаем по утрам.

Я думаю о своей квартире в Куинсе, поездке на метро, работе.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь. — Может, когда-нибудь.

Картер сидит рядом, когда мы перемещаемся к обеденному столу, он занимает место рядом со мной. Утешительно видеть его здесь, даже когда он увлечен дискуссией с Виктором о достоинствах новой фармацевтической компании, которую рассматривает Тристан.

Его рука находит мою ногу под столом и мягко сжимает. Я накрываю его ладонь своей в тихом ответе. Все хорошо.

В середине ужина Тристан произносит тост. Он благодарит нас всех за то, что пришли.

— И спасибо, Картер, что наконец-то привел с собой спутницу. Одри, ты здесь очень желанная гостья.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как взгляды обращаются ко мне.

«Наконец-то»? Разговор не уходит от этой темы. Фредди спрашивает, как мы познакомились.

Я режу спаржу на тарелке, избегая любопытных взглядов.

— Ну, я собиралась на свидание вслепую… и немного нервничала.

— Она пришла в бар за стаканом воды, — говорит Картер. — Я пытался успокоить ее нервы.

— Скорее, сводил меня с ума.

— Но нервы успокоил, — говорит он.

Я смеюсь.

— Да. Определенно. Он также пообещал помочь мне сбежать, если свидание будет плохим. Каким оно и было.

— Ужасным, — с нажимом говорит Картер, обводя рукой спинку моего стула. — Я видел от бара, как все ужасно. Так что она воспользовалась моим предложением где-то на середине.

Саммер за столом выглядит восхищенной.

— Правда?

— Да. Я подошел и сказал ей, что нужно срочно идти. Ее маме стало плохо. Времени было мало.

— Это дьявольски, — говорит Виктор.

Я пожимаю плечами.

— В любом случае, сработало. Я бы чувствовала себя хуже, если бы мужчина, с которым я была на свидании, не был таким грубым.

— Значит, ты украл чужую спутницу, — говорит Тристан, глядя на Картера. — Не знаю, впечатлен я или в ужасе.

— Спас, — поправляю я его с улыбкой. — Не украл. Спасибо, что вытащил меня оттуда, Картер.

Он улыбается мне сверху вниз.

— Всегда пожалуйста, Зажигалка.

Дальше разговор течет гладко, как бывает у людей, которые хорошо знают друг друга и часто видятся. Они обсуждают деловые встречи, поездки и конференции, прежде чем легко перейти к теме обновления клятв Виктора и Сесилии. Они женаты всего год, но, как я понимаю, их первая свадьба была быстрой церемонией в мэрии.

— У вас все готово? — спрашивает пару Фредди. Они идеально подходят друг другу — собранная брюнетка и стоический Виктор.

— Думаю, да, — говорит Сесилия. — Это будет скромно, только несколько друзей и семья. Отличная еда и музыка.

— Отличные гости, — бесстрастно произносит Картер.

Сесилия усмехается.

— О, самые лучшие. Ты тоже можешь прийти, Одри, если хочешь.

— Спасибо, это очень мило, — говорю я искренне. Слушать течение разговора весело, только иногда пугающе, как когда Саммер и Энтони упоминают свой пляжный дом в Монтоке. Я не могу представить головокружительное богатство, которым обладают некоторые из этих людей. Не говоря уже о том, что «Acture Capital», владельцы газеты, в которой я работаю, и вершители ее судьбы, все сидят за одним обеденным столом. Со мной.

Головокружительно. Я чувствую себя журналистом-расследователем и одновременно своей. Я никогда не использую то, что слышу здесь, но… вау. Ущипните меня.

После ужина я иду с Фредди на кухню, пока она наливает себе стакан воды с газом. Мужчины вернулись в гостиную.

— Итак, — говорит она. — Ты не слишком ошеломлена?

Я усмехаюсь.

— Немного, может быть, но в хорошем смысле.

— Я помню это чувство, — говорит она, опираясь о стойку. — Хотя, когда мы с Тристаном только начинали встречаться, остальные были одиноки.

— «Acture» был холостяцким клубом?

Она смеется.

— Боже, да. Я рада, что это изменилось.

— Ты теперь присоединилась к команде? — спрашиваю я. Она производит впечатление амбициозной женщины, и, как я поняла из разговора за ужином, сейчас работает с Тристаном над последним приобретением «Acture».

Фредди слегка качает головой.

— В некотором смысле, наверное. Меня всегда интересовала бизнес-стратегия, последние два года я провела в Exciteur — это компания, где Виктор сейчас генеральный директор, работая над стратегией. Теперь я, по сути, консультант «Acture». Мы с Тристаном хорошо работаем вместе.

— Впечатляет, — говорю я. — Работать с мужем?

Она криво улыбается.

— В некоторые дни это лучшее решение, которое я принимала, а в другие мы оба считаем это большой ошибкой. Но в целом… да, было замечательно. Ни за что не променяла бы.

Саммер и Сесилия присоединяются к нам, кухонный островок становится тесноват.

— Говорите о делах? — спрашивает Саммер. — Пожалуйста, скажите, что нет. Они тоже говорят и я уже дважды их отчитывала.

Фредди смеется. Я кручу в руках бокал с вином, улыбаясь другим женщинам.

— Это, наверное, обычное дело, когда вы все встречаетесь?

— Постоянно, — говорит Сесилия. — Иногда я думаю, вышла ли я замуж за таблицу Excel или за мужчину.

Мы все смеемся над этим. Саммер тянется за лаймом из фруктовой вазы и ищет в ящике нож.

— Время для напитков, — объявляет она. — Одри, чем ты занимаешься?

— Я журналистка, на самом деле.

— Ого. Правда?

— Да.

Умные глаза Фредди встречаются с моими.

— Какое совпадение, — говорит она. — Учитывая текущий проект Картера в «Acture».

Я слабо смеюсь и смотрю на свои руки.

— Да. Забавно.

— Вы говорите о работе?

— Иногда, да. Я большой сторонник традиционных печатных СМИ, местной журналистики. Их ценности для наших городов и страны.

Она задумчиво кивает.

— На самом деле, я согласна с тобой. Я тоже считаю, что долгосрочное владение газетой — отличный ход для «Acture».

Неожиданный союзник! Но прежде чем я успеваю спросить, почему она так думает, Сесилия увлекает нас всех обратно в гостиную, чтобы, как она это любя называет, остановить трудоголические наклонности мужчин. Когда они оказываются в пределах слышимости, она оглядывается на нас с многозначительным выражением. «Слушайте их», — говорит оно.

Обрывки разговора доносятся до меня тоже.

— …последние цифры были лучше, но все еще ужасны.

— Она приносит прибыль, — говорит Картер. — Скудную, возможно, но все же.

Мои шаги замедляются на паркете. Они обсуждают «Globe».

— Скудной недостаточно, — говорит Виктор. — Не в долгосрочной перспективе. Традиционные печатные СМИ — это возможность, да, но и огромная ответственность.

Теперь Энтони.

— Осталось всего два месяца до проверки второго квартала. Я все еще голосую за продажу, если цифры не улучшатся.

— Поддерживаю, — говорит Виктор.

Голос, который я слышу затем, знаком. До боли.

— Я согласен, — говорит Картер. — Но я не готов сдаваться до тех пор.

Фредди обходит комнату и садится рядом с Тристаном. Он рассеянно берет жену за руку и продолжает разговор.

— Мы все еще можем продать ее без убытков. «Rosen Investing» ясно дала понять о своей заинтересованности.

Картер вздыхает.

— Я знаю. Джейкоб Финч на связи. Я сохраняю столько, сколько могу, чтобы стоимость продажи была высокой, на всякий случай.

Что означает — он поддерживает на плаву прибыльные области. Те, которые фонд-стервятник вроде «Rosen» обдерет и продаст, разбирая всю организацию на части, пока в редакции не останется одинокий репортер, освещающий все темы, а читатели будут сталкиваться с постоянно растущими ценами. Доведет до банкротства и ускачет в закат с прибыльным трупом.

Именно то, что он обещал не делать, никогда не сделает. Но они обсуждают это как возможность.

Больше чем возможность.

Вероятность.

Тошнота подступает к горлу. Картер, кажется, не рассказал мне всего. Только то, что я хотела услышать, когда он убеждал меня, что он не такой. Гнев захлестывает меня. На него и на себя за то, что думала, будто это будет исключение.

Что он будет исключением.

— Одри, — зовет Саммер. — Иди к нам.

Я заставляю ноги двигаться. Картер оглядывается через плечо, наши глаза встречаются, в его взгляде извинение. Он знает, что я подслушала. Я сажусь рядом с ним на деревянных ногах, сосредоточившись на напитке в руке.

Виктор назвал «дьявольским» похищение чужой спутницы, но это не так. Вот это дьявольское. Они рассматривают возможность лишить этот город одной из его старейших и лучших газет.

Я защищала Картера и видение его исполнительной команды перед Декланом за ланчем, только вчера.

— Одри, — шепчет Картер рядом. Его рука тянется к моей ноге, словно хочет лечь туда. Я скрещиваю их, вне его досягаемости.

— Я знаю, что уже благодарил вас всех за то, что пришли, — говорит Тристан. Он держит руку на плече Фредди, но улыбка на его лице заставляет меня замереть. Что-то происходит, и я хотела бы воспринять это, но все, что я слышу — слова Картера, повторяющиеся снова и снова. «Это возможность».

Он сказал мне, что это не так.

— Вы тоже собираетесь обновлять клятвы, — угадывает Картер. — Это новый тренд? — его голос, как всегда, обаятельный, сухой и шутливый, остальные смеются.

Интересно, слышат ли они напряжение под ним тоже.

— Не совсем, — говорит Фредди. — Мы просто хотели… ах, черт, теперь это так масштабно. Наверное, так и есть, но мы просто хотели сказать вам, что если все пойдет хорошо, то через несколько месяцев Конвеев станет не трое, а четверо.

— О Боже, — шепчет Сесилия.

Саммер вскакивает со стула, чтобы обнять Фредди.

— Ты беременна!

Фредди смеется.

— Да.

В вихре радости и объятий, мужских хлопков по спине и гордой улыбки Тристана я чувствую себя внезапной самозванкой. Не чужой им… а мужчине рядом со мной.

Мы не говорим об этом, пока не покидаем квартиру Тристана. Картер молчит рядом. Это необычно, словно он проверяет почву. Но когда машина едет через Мидтаун, я подаю голос.

— Можем мы сначала заехать в Куинс, пожалуйста?

— Одри, — тихо говорит он.

— Я бы предпочла сегодня переночевать дома, — одна, думаю я, хотя не добавляю этого. В груди тяжело. Как будто я сейчас заплачу и не знаю почему. Из-за собственной глупости, возможно, или из-за мечты, разбившейся о его слова. Будущего, которое я воображала.

— Ты не позволишь мне объясниться, — шепчет он. — Или рассказать о нашем бизнес-плане?

— Я думала, что уже позволила. Много раз, и получала правду.

Картер вздыхает. Он молчит долго. Даже когда Майкл перестраивается и начинает двигаться в сторону Куинса.

— Это не тот исход, которого я хочу, — говорит он.

— Но это не невозможный исход.

— Нет, — говорит он. — Даже если бы я хотел, чтобы было иначе.

— Хотеть чего-то недостаточно, чтобы это случилось.

Он проводит рукой по волосам, фирменной улыбки нигде не видно.

— Думал, я уже усвоил этот урок, — бормочет он. — Слушай, мелкая, это бизнес. Ты это знаешь. В конце концов, мы вчетвером отвечаем перед акционерами «Acture Capital» так же, как и перед собственными кошельками.

— Верно.

— Если «Globe» не делает того, что мы хотим…

— Если вы не готовы дать ей достаточно времени, ты хочешь сказать. Или инвестиций.

— Печатные СМИ умирают.

Я поворачиваюсь к нему, руки сжимаются в кулаки.

— Да, и ты сказал мне, что хочешь это исправить! Модернизировать! А не выпотрошить.

— Мы бы так не поступили, — говорит он.

— Нет, но вы бы продали ее тому, кто поступит так. Какая разница?

Он закрывает глаза.

— Я составляю двадцать пять процентов «Acture». У меня один голос.

Он мог бы быть честен и об этом, думаю я. Или, может, мне не стоило быть такой наивной.

— Верно. Что ж, сегодняшний вечер был очень поучительным.

— Одри…

— Они милые люди. Ну, некоторые из них, когда не обсуждают, как лишить целое рабочее место ресурсов и персонала.

Его голос повышается.

— Это моя работа. По крайней мере, часть ее. Ты это знаешь.

— Я никогда не знала, что ты намерен так поступить с «Globe». Это ты убедил меня, что нет! Ты привел меня в тот захудалый бар и сказал мне… ты сказал мне, что ты другой.

Я закрываю лицо руками. Он очаровал меня, думаю я. Получил, что хотел, а я купилась на все это, полностью.

— Поехали ко мне, — говорит он. — Мы можем поговорить об этом. Я расскажу тебе все, что захочешь знать, а завтра…

Я качаю головой.

— Нет.

Его рука сжимается на дверной ручке.

— Хорошо.

Мы не разговариваем всю оставшуюся дорогу. Я остро осознаю присутствие Майкла на переднем сиденье, слышавшего весь наш спор, и собственные глупые слезы, застрявшие в горле. Вино не помогает успокоить бурю эмоций внутри.

Картер снова заговаривает, когда мы въезжаем на мою улицу.

— Я никогда не хотел, чтобы ты слышала, как о «Globe» говорят в таком тоне.

— Нам нужно было остаться на кухне еще на пять минут, ты хочешь сказать?

— Нет. Черт, я не это имел в виду, — его рука перехватывает мою руку, он смотрит на таунхаус. — Пожалуйста, не заставляй меня высаживать тебя здесь.

— Это вполне приличная квартира.

— Это небезопасная, кишащая грызунами дыра, — мрачно говорит он. — Поехали со мной.

Я выдергиваю руку, он сразу отпускает.

— Это все, что я могу себе позволить на свою зарплату, начальник, — ядовито говорю я. — И это мой дом.

— Мелкая, я…

— Я поговорю с тобой завтра, — говорю я и закрываю за собой дверь машины. Я успеваю подняться на полпути к крыльцу, прежде чем начинают падать слезы.

Статья готова. Пожалуй, даже перезрела. Букер просила первый черновик три дня назад.

— Та штука, над которой ты работала, — сказала она, щелкнув пальцами. — Что это было? Выселения, да?

— Ага, в Куинсе. Строительная компания воплотила это в жизнь.

— Вот именно. Думаю, это может подойти для воскресного выпуска. Чтобы было на моем столе в ближайшее время, хорошо?

Я кивнула, а внутри чуть не потеряла сознание. Воскресный выпуск — самый важный за неделю. Если хочешь, чтобы статью прочитали многие, ее помещают в воскресный выпуск.

Теперь моя статья лежит на столе, распечатанная и готовая. Правки, которые предложил Картер, были хороши. Незначительные, но хорошие. Они сделали ее сильнее. Даже если было трудно вносить их после того вечера.

— Ты закончила, — говорит Деклан рядом. — Давай, просто отправляй.

— Ага. Сделаю.

Он откидывается на спинку стула. Волосы сегодня художественно взлохмачены, но в другую сторону, чем обычно. Выглядит хорошо.

— Она вырезала половину моей и попросила Джонсона добавить это в его тему, — сухо говорит он. — Нельзя относиться к первым статьям, как к сокровищу.

Он прав, конечно. Я тоже это знаю. Когда я была редактором университетской газеты, я принимала бесчисленное множество таких решений. Но ставки были не так высоки. Совсем не так. Я вижу перед собой лица семьи, которую выселяют, их бодегу, метафорический шар для сноса, приближающийся все ближе.

Я хватаю бумаги.

— Ты прав.

— Возьми их за яйца, тигр, — говорит Деклан. Я смотрю на него, и он пожимает плечами смущенно. — В голове звучало лучше.

Я смеюсь.

— Спасибо, в любом случае. Я ценю.

Букер одновременно ведет два разговора. Разбрасывает темы с бешеной скоростью. Когда она поворачивается ко мне, ее глаза горят.

— Зажигалка, — говорит она. — Слава богу. Хочешь сделать мне еще одно одолжение?

Я опускаю статью.

— Конечно.

— Тайрелл заболел, а Джонсон только что сказал мне, что мы должны отложить статью об эпилепсии для сегодняшнего номера. Это значит, что нам не хватает нескольких статей для пятничного выпуска.

— Черт. Что я могу…

— У меня есть две полуготовые статьи в запасе. Они уже одобрены, но им нужен наполнитель, лучшие исследования и проверка всех фактов. Можешь задержаться и сделать это?

— Да, конечно.

— Отлично. Я также думала о твоей статье, это она?

— О, да, она, — я протягиваю документ. — Она длинная, но для воскресного материала может сработать.

Это смелые слова для младшего репортера.

Букер встречает мой взгляд своим проницательным.

— Я просмотрю. Обещаю, что дам ей честный шанс. Ты хороший писатель. Но сейчас я хочу, чтобы ты сосредоточилась на статьях для сегодняшнего вечера. Я пришлю тебе детали по почте.

— Сделаю.

Еще одна поздняя ночь в редакции, значит. Я возвращаюсь к столу с улыбкой.

— Все так хорошо? — спрашивает Деклан.

— Она попросила меня задержаться, — говорю я. Это черная работа, конечно, для младшего репортера. Но это также значит, что она доверяет мне.

Деклан издает неопределенный звук. Ему пришлось задержаться всего несколько дней назад, и он самодовольно жаловался на это весь день.

Работать — хорошо. Работа — это то, что я люблю делать, за что боролась, и это отличный способ отвлечься от других вещей. Например, от владельца газеты, в которой я работаю.

Слова Картера проигрывались в моей голове снова и снова последние несколько дней. Их невозможно забыть, даже если я пыталась посмотреть на ситуацию объективно со всех сторон. Отделить свои эмоции.

Да, он бизнесмен. Он не покупал «Globe» из филантропических побуждений. И да, печатные СМИ борются за выживание. Но мне так хотелось верить ему, когда он объяснял свое видение реорганизации газеты.

И, может, это больнее всего. Не сама правда, а боль от осознания, что мои собственные убеждения всегда были наивными и невозможными.

Один за другим сотрудники покидают редакцию. Взволнованная Букер кивает мне на выходе, говоря, что продолжит работать из дома, после того как заберет сына. Я на связи по почте, говорит она перед уходом, уходя, как воин на битву.

Пустая редакция. Такое случается редко, во время одного из моих пятиминутных перерывов я разминаю ноги, прогуливаясь по пространству. Здесь не шикарно. Просто офис и ряды и ряды столов. Но здесь разразились скандалы. Где «Globe» рисковал всем ради встречи с информатором в семидесятые. Где Айзек Мейсон разоблачил коррумпированных копов в восьмидесятые. Здесь творилась история.

На одной из стен в рамках висят самые важные первые полосы «Globe». Убийство Кеннеди, высадка на Луну, падение Берлинской стены. Тогда у «Globe» были иностранные корреспонденты. Это была другая эпоха.

— Я надеялся, что найду тебя здесь, — раздается голос.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться, но все еще не готова к виду его. Высокий, в костюме, густые волосы зачесаны назад. Он ощущается продолжением меня самой, к которому я больше не могу получить доступ. Словно ссора воздвигла между нами стену. Гнев прошел, осталось только мое разочарование, каким бы иррациональным оно ни было.

— Привет, — говорю я.

Картер склоняет голову.

— Привет. Задерживаешься?

— Двое репортеров заболели и не сдали материал для пятничного выпуска. Букер попросила меня задержаться.

Его голос смягчается.

— И ты не против?

— Вовсе нет, — я тереблю рукав рубашки, не зная, что сказать. Это не первый наш разговор за четыре дня после ужина у Тристана, но сообщения были сухими. «Давай поговорим». «Да, скоро». «Еще несколько дней». «Что ты думаешь?» «Я не знаю, на самом деле».

Картер постукивает пальцами по дешевому ламинату стола.

— Нужна помощь?

Тут есть статьи, которые он мог бы вычитать. Факты, которые нужно проверить.

И разговоры, которые нужно провести.

Поэтому я киваю.

— Да. Не должно занять много времени, если нас двое.

— Хорошо. Просто давай задания, начальник.

Это заставляет меня немного улыбнуться.

— Если ты ждешь, что я буду играть Букер, ты разочаруешься. Я даже не жалкое подобие.

— Пока, — говорит он. — Но время есть.

Он выдвигает стул и присоединяется ко мне за столом. Только мы вдвоем, бок о бок, в комнате, обычно заполненной его сотрудниками. Я стараюсь не позволять этой мысли беспокоить меня.

— Это статьи?

— Да. Букер нужны они в печатном виде к утру, готовые для ее утверждения.

— Понял. Проведи меня по процессу.

Я провожу, он терпеливо слушает, иногда кивая или задавая вопросы. Когда я заканчиваю, он сразу же приступает к проверке фактов.

— Оставлю редактирование текста тебе, — говорит он с кривой улыбкой.

Я скучала по нему эти дни. Скучала по его голосу, шуткам, его умению переворачивать фразы с ног на голову. Может, он чувствует то же самое, потому что следующие сорок пять минут его стул пододвигается все ближе и ближе к моему, пока наши бедра не соприкасаются под столом.

— Статья Джонсона почти готова.

— Готова, — говорит Картер. — Цитата в конце, которую ты добавила, убийственная.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Не знаю. Один из моих университетских профессоров всегда говорил мне быть избирательной, когда отдаешь последнее слово кому-то другому.

— Но использовать цитату ветерана, которого опрашивали ранее? Отличный способ закончить, — Картер качает головой. — С этой статьей ты закончила. Она идеальна.

— Если бы ты был моим редактором, — дразню я, и его лицо озаряется улыбкой.

— Если бы, — соглашается он. Я тянусь к мышке одновременно с ним. Он позволяет мне взять ее, но оставляет свою руку там, касаясь моей.

Он делает глубокий вдох.

— Одри, я хочу извиниться.

Я закрываю глаза.

— Правда?

— Да. Не за свои слова и не за то, что ты их подслушала. А за то, что не был более правдив с тобой с самого начала.

— О.

— Правда в том, что я… ну, я знал, что если признаю, что «Acture» рассматривает возможность продажи «Globe» фонду-стервятнику или разделения его самим, ты бы сбежала от меня. Это подтвердило бы все твои худшие подозрения.

— Возможно, — шепчу я. — Тогда.

— А не сейчас?

Я делаю глубокий вдох.

— Мне трудно понять эту логику. На самом деле, это не так. Я слишком хорошо ее понимаю и жалею об этом. Мне так небезразлична эта газета и индустрия, и я ненавижу, правда ненавижу эти фонды-стервятники. Ты знаешь, что они уже сделали с газетами по всей стране.

— Я знаю, — тихо говорит он.

— Но я также знаю, что ты не разделяешь этого. То есть, ты и твои деловые партнеры — часть этой экосистемы. Вы поддерживаете то, что работает, делаете лучше, а то, что не работает…

Рука Картера накрывает мою.

— Я хочу сохранить «Globe». Я хотел этого с самого начала. Продажа другому хедж-фонду всегда была запасным вариантом, и одним из тех, что помогли убедить моих партнеров, что это хорошая инвестиция.

— Я знаю, — говорю я. И хуже всего то, что это правда. Потому что если не «Acture», то кто-то другой. Кто-то хуже.

— Но я не должен был делать вид, что такого варианта вообще не существует.

Я смотрю на наши руки, его длинные пальцы обхватывают мои. Широкие, с короткими ногтями, рядом с моими миндалевидными.

— Картер… ты мне правда нравишься.

Его рука сжимает мою.

— Не то, что я ожидал услышать, — шепчет он. — Но ты мне тоже правда нравишься.

— Я хочу, чтобы у нас все получилось. Несмотря на наши странные рабочие отношения, несмотря на всю эту историю с «Acture» и «Globe». Но это получится, только если мы будем честны друг с другом, даже в трудных вещах.

Он долго молчит, странный золотистый цвет его глаз серьезнее, чем я когда-либо видела.

— Одри, прошло много времени с тех пор, как я был честен и открыт с кем-то. С тех пор, как доверял кому-то в трудные дни.

— Не знаю, доверяла ли я когда-нибудь, — шепчу я, он криво улыбается. Но я знаю, что он говорит о более глубоких вещах. О том, чтобы не убегать от боли, от споров, от трудностей.

— Но ты была открыта к этому с самого начала. Ты — это ты, мелкая. Всегда, и я восхищаюсь тобой за это, — его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони.

— Ты сделал первый шаг. Пригласил меня на свидание и все такое.

Он усмехается.

— Тогда, когда ты ненавидела свидания.

— Я до сих пор их ненавижу. Первые свидания, то есть.

— Хорошо, что наше первое уже позади.

Я тянусь к нему, обвивая руками его шею.

— Я тоже хочу извиниться.

— За что?

— За то, что осуждала это, — говорю я. — Как ты сказал в машине, ты никогда не скрывал, что здесь, чтобы зарабатывать деньги.

Он смотрит на наши тела, теперь повернутые друг к другу. Голос низкий.

— Но не за счет людей. И никогда за счет твоей привязанности. Мы будем больше говорить об этом впредь.

— Я могла бы говорить с тобой вечно, — признаюсь я. — Никогда не встречала никого, с кем хотелось бы говорить от рассвета до заката.

— Как странно, — говорит он, приближая лицо к моему. — Потому что я чувствую то же самое.

Поцелуй мягкий и нежный, пропитан эмоциями, от которых ноет в груди. Может, эта маленькая ссора была к лучшему… сделала нас сильнее. Я обвиваю руками его шею.

— Я скучала по тебе, — говорю я.

Его руки ложатся на мои бедра.

— Мелкая, каждый день на этой неделе был пыткой.

— Кстати, ты прав.

— М-м-м. Спасибо, — он целует вдоль моей челюсти, медленно, дразня. — В чем?

— Моя квартира — дыра.

Он замирает у моей шеи, тихий смех проходится по нему.

— Ого. Ты уверена, что в своем уме?

— Полностью, — говорю я. Не могу перестать улыбаться. — Она ужасна. Но она моя, и это то, что я могу себе позволить прямо сейчас.

— Пожалуйста, позволь мне помочь тебе найти что-то другое.

— Мы можем поискать, да. Но я бы очень хотела приготовить что-нибудь у тебя на этих выходных. Может, посмотрим еще один фильм?

— Останься у меня сегодня, — говорит он. — Я не погнушаюсь и умолять, знаешь.

— Я ничего не взяла сегодня. У меня нет зубной щетки, чистого белья, или…

— Тогда заедем в супермаркет по пути. Пойдем.

— Мне нужно закончить эту статью!

— Она и так достаточно хороша.

Я смеюсь и откидываюсь назад, вне досягаемости его блуждающих губ.

— Как владелец этой газеты, ты должен стремиться к совершенству.

— Совершенство — враг эффективности, — парирует он. — Если бы я стремился к совершенству, я бы пошел в другую область.

— У тебя на все есть ответ, да?

— На большинство вещей, — говорит он, широко улыбаясь. — Но не на все. Одри Форд, свет моей жизни, не согласишься ли ты пойти со мной домой сегодня вечером?

Я закатываю глаза, но усмехаюсь.

— Да, соглашусь. Но только если ты поможешь мне закончить эту статью.

— Никогда еще не был так предан делу, — говорит он.

Одри: Кажется, я нашла подходящий вариант. Посмотри на этот.

Я нажимаю на ссылку с квартирой, которую она прислала. Это пентхаус из четырнадцати комнат на Верхнем Ист-Сайде с ценником в сотни миллионов. Он также чудовищно безвкусный, отделанный мебелью из чистого золота и с безвкуснейшим фонтаном в холле. Я увеличиваю. Да, в центре — херувим.

Вид, правда, отличный.

Картер: Пожалуйста, скажи, что ты рассматриваешь вариант покупки с мебелью.

Одри: О, конечно. Я бы ничего не меняла. Я прекрасно тебя представляю, развалившимся на диване в форме ракушки.

Картер: Голым, да?

Одри: В моем воображении ты всегда голый.

Я откровенно смеюсь над этим. Разговор, как это часто бывает, скатывается в бессмыслицу, и мне это нравится. Прошедшая неделя с Одри — одна из лучших в моей жизни. Она ночевала у меня почти каждую ночь.

Во вторник мы вместе готовили фахитас на моей кухне. С нуля, включая лепешки. Оказалось, она делала это только раз раньше, и к тому времени, как мы закончили, кухня напоминала поле боя, везде была мука. Я в основном сосредоточился на том, чтобы нанести муку на кончик ее вздернутого носа, но все задачи одинаково важны.

Потом мы включили фильм, пока я медленно трахал ее на диване, рукой работая над клитором, пока она не задрожала в моих объятиях от оргазма.

Опять же, все задачи одинаково важны.

В среду нам обоим пришлось работать допоздна из дома. Она сделала нам попкорн и кофе, а под столом я держал руку на ее голом колене. Это было упоительно — насколько это было комфортно, насколько счастливой она меня делала. Это было настоящее счастье, а не мимолетный восторг от выигранной сделки или увиденного в печати своего имени.

Сегодня утром она ушла из моей квартиры раньше меня, стесняясь ехать в моей машине без меня. Как будто боялась, что это будет обузой, а не удовольствием на глубинном, молекулярном уровне, таким же, какое я испытываю, видя ее в одной из моих футболок в постели или чувствуя запах моего шампуня в ее волосах.

Одри: Кстати, удачи на твоей сегодняшней встрече.

Я отвечаю ей в лифте по пути вниз.

Картер: Спасибо. Дай мне знать, как только Букер даст нормальный отзыв о твоей статье, ладно?

Одри: Обещаю. Увидимся вечером.

Картер: Жду не дождусь, мелкая.

Это правда. Большая часть моего времени наяву, проведенная вдали от нее, кажется потраченной впустую. Я киваю Джону в холле, он ухмыляется мне в ответ. Они тоже заметили мою новую девушку, хотя никто из сотрудников здания не упоминал об этом.

Я делаю несколько шагов от здания и замираю.

Он стоит на тротуаре. Волосы седее, чем в последний раз, когда я его видел, морщины на лице стали глубже. Он выглядит представительно, но меньше, чем я помню.

Его глаза прикованы ко мне.

— Картер, — говорит он. — Рад тебя видеть.

Я рассматриваю вариант пойти в другую сторону. Оставить его и прошлое позади, там, где они больше никому не смогут причинить боль.

Но ноги не слушаются.

— Ты здесь, — говорю я. Обвинение делает мой голос мрачным.

— Да. Прости, что вот так нападаю на тебя, сын. Но ты не оставил мне много вариантов.

— Не нападать на человека у его дома — всегда вариант.

Мой отец улыбается, словно мы старые друзья.

— Ты прав. Но мне так хотелось тебя увидеть. Позволишь купить тебе кофе?

Хочется сказать «ни за что». Слова жгут язык. Но я также слышу в голове голос матери и Одри. «Это шанс высказать все, что думаешь».

И шанс сказать ему держаться подальше от меня и моей матери.

— Да. Ладно. Тут есть местечко дальше по улице, — говорю я.

— Это ненадолго, — говорит он, идя рядом. — Я знаю, ты теперь занятой человек. Большая компания и все такое.

Кислый привкус поднимается к горлу.

— Ты читал обо мне?

— Это было одно из моих любимых занятий в тюрьме, — говорит он. — Знаешь, там дают доступ к компьютерам. Я читал все, что публиковали о тебе. Твою первую сделку, и когда ты объединил «Kingsley Investment» с «Acture Capital». Умный ход. Было обидно терять свое имя в названии компании?

Черт бы его побрал.

— Да, — признаю я.

— Так и думал, — он усмехается, голос довольный. — Я знаю своего сына. Но это было необходимо. Дало тебе нужный рычаг. Теперь ты делаешь кучу денег.

Так часто я слышал от него подобные фразы, в детстве считал его самым умным человеком на Земле. Теперь я задаюсь вопросом, понимает ли он вообще большинство из них. Он никогда не интересовался созданием бизнеса.

Только кражей их активов.

— Ты вышел из тюрьмы, — говорю я. Мы дошли до кофейни, я придерживаю для него дверь. Он заходит и стягивает кожаные перчатки. Как долго он прождал у моего здания?

— Да, — говорит он. — Уже шесть месяцев.

— Твоя жена, наверное, рада.

Он бросает на меня проницательный взгляд.

— И да, и нет, — признает он. — Это немного упрощает бракоразводный процесс.

Мы заказываем два кофе, оба черных, и садимся у входа. Я не снимаю пальто, а под столом нога нервно дергается, пытаясь сжечь адреналин, бурлящий во мне. Гнев тяжелый и горячий за ним.

Папа широко улыбается.

— Итак? Как ты поживаешь?

— Ты знаешь, как я поживаю, если следил за новостями, — я делаю глоток кофе. Обжигает. — Зачем ты хотел этой встречи?

Он смотрит в свою чашку. Уголки рта смягчаются, словно он хмурится. Это выражение раскаяния.

Я не верю ему ни на йоту.

— Я сделал много такого, чем не горжусь. Больше, чем ты знаешь, больше, чем я бы упомянул. Но одна из вещей, за которые я себя ненавижу больше всего — это то, что я сделал с твоей матерью и тобой.

— Притворялся, что женат на ней, когда не был, — говорю я. — Притворялся, что работаешь в праздники, когда не работал.

Его, кажется, не удивляет кислота в моем голосе.

— Да. Все это. И за то, что сел в тюрьму, за то, что исчез из твоей жизни. За то, что вообще когда-либо занимался незаконными делами.

— М-гм, — я делаю еще один глубокий глоток кофе. Кажется, это единственное, что сохраняет мне рассудок.

— Я все еще твой отец, даже если все испортил. И я испортил. Но я буду твоим отцом до самой смерти, и я хочу… очень хочу, Картер, получить шанс доказать тебе, что я изменился.

Я смотрю на него в упор. Мне уже не девятнадцать, наивному и зеленому. Даже не двадцать пять, полному надежд.

— Ты никогда не получишь ни цента моих денег, — говорю я. — Я никогда не вложусь в твой стартап, никогда не позвоню влиятельному другу от твоего имени. Понимаешь?

— Да. Боже, да, я не за этим пришел.

— Мне плевать, если ты не за этим пришел сегодня. Но однажды ты подумаешь об этом, если не думал раньше. И я хочу, чтобы ты знал: эта дверь закрыта навсегда. Она, блин, наглухо заварена. Понял?

— Закрытая дверь. Понял, — говорит он, медленно кивая. Выражение его лица не меняется. — Ты прав, что говоришь мне это. Ты умнее, знаешь, чем твои братья и сестры.

Я прищуриваюсь. Это не то русло, в котором я хотел, чтобы шел этот разговор. Да черт, я вообще не хотел этого разговора.

— Они навещали меня в тюрьме, ты знал? Все трое. Они тоже злились, конечно, но позволили мне объясниться. Ты никогда, — папа звучит почти гордо этим фактом, одаривая меня кривой усмешкой. — Мы с тобой одинаковые, Картер.

— Нет. Мы ни капли не похожи.

Он усмехается.

— Думаешь, твоя целеустремленность — совпадение? У тебя мои амбиции, сынок, но у тебя хватило ума делать все законно. Это у тебя от матери.

Я качаю головой.

— Я не хочу это слышать.

Он смотрит на очередь хорошо одетых людей, ждущих у кассы. Все готовы идти на работу.

— Дженни только что вышла замуж. Ты знал? Она ждала, пока я выйду, чтобы я мог провести ее к алтарю.

Не то, что я хочу слышать. Совсем нет. Ярость, смешанная с сочувствием к той, другой семье. Как они могли его простить?

— Они знают обо мне? И о маме?

Папа кивает.

— Я рассказал им все несколько лет назад. Больше никакой лжи, Картер. Ни им, ни тебе. Никогда больше.

— Ты лучший лжец, которого я встречал.

— Я такой, — говорит он. На его лице нет ни стыда, ни сожаления. — Но это того не стоит. Это разрушило мою жизнь и ранило слишком многих, кого я люблю.

Любит. То, на что он никогда не был способен, думаю я, но не говорю.

— Уильям теперь врач. Он на два года старше тебя.

Я ставлю чашку так резко, что стол дребезжит.

— Я не хочу знать.

— Ладно, понял. Всему свое время, — говорит он. — Но им любопытно.

— Ты написал маме, — говорю я, голос, как гранит. Хватит. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова с ней связывался.

Папа медленно кивает.

— Я понимаю это. Но у нас с ней были отношения помимо тебя, знаешь. Она могла бы захотеть…

— Тогда ты ждешь, пока она сама свяжется. У нее есть твой номер. Но ты никогда, блин, не будешь ждать у ее квартиры, как сегодня меня. Ты понял? Сделаешь так, и я никогда не заговорю с тобой до самой смерти. И я, блин, серьезно. Ты больше не трогаешь маму.

Он откидывается назад, глаза слегка расширяются. Но кивает.

— Понял, — говорит он. — Ты хорошо к ней относишься.

— Не то, чему я научился у тебя, — я допиваю остатки кофе. Это уже слишком затянулось. — Слушай, я понимаю, ты вышел из тюрьмы и готов собирать осколки своей прошлой жизни. Но мы не сидели и не ждали этого. У меня есть жизнь. У мамы есть жизнь. И нам обоим лучше без тебя.

Папа неподвижен, глаза нечитаемы.

— Хорошо. Я понимаю.

— Ты лгал нам каждый божий день, что был с нами в Нью-Йорке. Если не словами, то поступками, — говорю я. — Я думал, мой отец — блестящий бизнесмен в разъездах. А оказалось, он мошенник, лжец и аферист.

— Я был всем этим, — говорит он. — И отцом. Я всегда дорожил этой ролью больше всего.

— Я не верю тебе, — слово, которое я не добавляю — «пока». Может, однажды и поверю. Но открыться этому человеку снова — это так далеко в будущем, что нужно смотреть в бинокль.

— Спасибо, что поговорил со мной, — говорит папа. — Хочешь, чтобы я…

— Ждал, пока я сам свяжусь.

— Хорошо. Я смогу.

Я встаю, готовый уйти, когда меня осеняет. Уильям и Дженни. Он назвал имена моих сводных брата и сестер, имена, которые я видел только раз в файле детектива и не мог забыть. Уильям, Дженни и Сара.

И я, Картер.

Ужасное подозрение пронзает меня. Я так мало знаю о том, что он делал, когда был в бегах… но ничего хорошего.

— Ты когда-нибудь был в Олриче? Лет десять назад? Должно быть, прямо перед тем, как сесть в тюрьму.

Его брови взлетают вверх, но он кивает.

— Да.

— У стоматолога, — тихо говорю я. Мир под ногами кажется шатким. — Двое детей-подростков. Он доверил тебе свою пенсию и деньги на обучение детей.

Папа на мгновение смотрит в окно.

— Теперь, когда ты упомянул… да. Я встречал их. Он один из многих, перед кем мне нужно искупить вину. У меня тогда была схема для стоматологов. Встретил нескольких в северной части штата.

— Ты мог бы вернуть им деньги.

— Хотел бы, — говорит он. — Но у меня ничего не осталось.

Этому, по крайней мере, я верю. С управлением деньгами у него всегда было ужасно.

Меня тошнит, когда я соединяю детали.

— Уилл К. Дженнер.

— Это был псевдоним, который я использовал в Олриче?

Он даже не помнит. Я киваю, дыхание учащается. Мне хочется ударить его. Хочется плакать. Папа был тем человеком, который разрушил семью Одри, который вогнал ее в студенческие долги, который пронесся ураганом по ее безопасной и любящей домашней жизни с ложью и обманом.

Папа слегка усмехается.

— Это была глупая, самонадеянная привычка. Я называл себя в честь вас, детей. Разные комбинации, знаешь. В том имени был Уилл, от Уильяма, конечно. К от Картера. Дженнер от Дженни.

— Ты, — говорю я ему. — Худший человек, которого я знал.

Он смотрит на меня глазами, в которых нет дна. Они такие же мудрые и древние, как в детстве, когда я думал, что он знает все. Интересно, когда он научился этому трюку.

— Я сидел в тюрьме, Картер, — говорит он. — И знаю, что есть люди гораздо хуже меня.

— Уверен, — говорю я. — Но никто из них не мой отец. Больше не связывайся со мной.

— Картер… — говорит он, но я уже тянусь к двери. Нью-Йоркский воздух холоден и свеж, я делаю глубокие вдохи, идя по улице.

Одри всегда хотела найти человека, который обманул ее отца. Мне становится смешно, безрадостно и безумно, думать, что я нашел его для нее. Но если я скажу ей правду, это может заставить меня потерять ее навсегда.

— Смотри, — говорит Картер, разворачивая газету на кухонном столе. — Ты прямо на первой полосе.

Я отодвигаю кувшин с апельсиновым соком подальше. Ничто не должно пролиться на это воскресное издание.

— Ого. Просто… о Боже. Я запомню этот момент навсегда.

Картер кладет голову мне на макушку, мы оба смотрим на первую полосу.

— Твоя первая ведущая статья в «Globe».

Заголовок напечатан жирным шрифтом с засечками, а под ним — фотография бодеги. Фотограф опустился на колени, чтобы снять строительные краны позади нее. Они не связаны, но это создает яркую картину, особенно с сопровождающим заголовком.

«Город ничего не делает, чтобы остановить незаконное выселение предприятий».

А под ним: «Автор: Одри Форд».

— Отличная статья, — говорит Картер. — Я прочитал ее вчера вечером, перед печатью.

— Дополнения Букер сделали ее сильнее.

— Да. Она знает свое дело.

Я откидываюсь на него. Он еще не надел рубашку после душа, его кожа теплая.

— Неудивительно, что она откладывала ее две недели. Источник Джонсона из строительной компании действительно помог.

— Статья от этого только выиграла, — говорит Картер. — Думаю, минут через пятнадцать мне позвонит генеральный директор той строительной компании.

Моя рука сжимается на его запястье.

— Я не подумала об этом.

Он усмехается.

— Я не против. Вообще-то, мне звонили несколько раз с тех пор, как «Acture» купила «Globe». От большинства приятно отбиваться.

— Разве люди не… злятся?

— Большинство, кто удосуживается звонить, злятся, — говорит он буднично. — Когда благодарят, это обычно по электронной почте. Но я люблю напоминать тем, кто расстроен, и их адвокатам, о Первой поправке.

Я смотрю на него снизу вверх. Под таким углом кончики его ресниц кажутся почти золотыми.

— Им это нравится?

— Нет, — говорит он, усмехаясь. — Но мне нравится. А теперь нам с тобой нужно купить дюжину этих.

Я киваю, снова глядя на газету.

— Мои родители захотят один экземпляр, бабушка с дедушкой тоже. Нужно отправить фото лучшей подруге. Боже, чем дольше я смотрю, тем безумнее это кажется.

— Ты много работала для этого.

— Да, но все же… И я знаю, что мне еще долго работать. Букер сказала, что мой стиль письма солидный, но слишком мелодраматичный, — я качаю головой. — Она, наверное, права.

— Значит, будешь продолжать совершенствоваться. Такова жизнь, — он целует меня в макушку. — Какой будет твой следующий самостоятельный расследовательский материал?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Может, это и авантюра, но я подумываю наконец сделать материал о мошенниках.

— О, — говорит Картер. — Ты имеешь в виду… попытаться найти человека, который обманул твоего отца?

Его беспокойство, неуверенная нотка в голосе заставляют меня улыбнуться. Воспоминание больше не причиняет мне боли. Оно злит меня, за родителей и всех остальных пострадавших.

— Да, — говорю я. — Но понимаю, что это авантюра. Но я буду продолжать пытаться. Однако личная связь могла бы стать входом в более крупный материал о мошенниках в штате или по всей стране. Их методы, их жертвы, в этом роде.

— Понятно, — Картер убирает руки с моей талии и направляется к кофемашине. — Добавки?

— Да, пожалуйста. Спасибо, — я сажусь за его кухонный стол и глажу рукой газету. Это все еще не чувствуется реальным. — Знаешь, кажется, это один из лучших дней в моей жизни.

— Посмотрим, сможем ли мы его продолжить, — говорит он. Но не возвращается за стол. Вместо этого он опирается о стойку, рука сжимает чашку с кофе.

Я подтягиваю ноги под его большую футболку.

— Картер?

— Да?

— Я говорила с родителями вчера вечером, — говорю я, пытаясь не улыбаться. — И, кажется, рассказала им о тебе.

Он смотрит в чашку с кофе, губы изгибаются.

— Правда?

— Да.

— Что ты сказала?

— Что у меня есть парень. Что все еще очень рано, но он замечательный и очень хорошо ко мне относится.

Картер теперь улыбается во весь рот.

— Он старается, знаешь. Всегда.

— В основном у него получается, — я выпутываю ноги и пересекаю пространство к нему, заставляя его поставить кофе. Мои руки обвиваются вокруг его шеи. — Я сказала им, что он умный, способный и смешной. И один из самых бесячих мужчин, которых я встречала.

— Бесячих? — повторяет Картер. Он сжимает мою талию, большой палец гладит тазовую кость.

— Да, но это нормально, потому что я обожаю спорить с ним о том, какой фильм посмотреть или как лучше пить кофе.

— Я прав насчет кофе.

— Я позволю тебе думать, что ты прав насчет кофе, — говорю я. Сердце в груди легкое, такое воздушное, что может улететь. — Они были очень рады.

— Правда? — шепчет он. Его взгляд прикован к моему бедру, где его рука пробирается под хлопок футболки.

— М-гм.

— Они спросили, как мы познакомились.

Его голос низкий.

— Что ты им сказала?

— Правду. Папа смеялся, а мама сказала, что ты герой.

— Герой, — тихо повторяет Картер. — Хотел бы я однажды с ними познакомиться. Должно быть, они потрясающие, раз воспитали тебя.

— Начни с этой фразы, и они тебя полюбят.

Он криво улыбается.

— Поверю тебе на слово.

— Ты обаятельный, очаруешь их так же основательно, как очаровал меня.

Картер снова смотрит на мое тело.

— Это то, что у меня получается лучше всего, — говорит он.

Я хмурюсь из-за тона его голоса.

— Ну, не только, конечно. Ты еще милый, умный, смешной, сильный, способный, и…

Он останавливает меня поцелуем.

— Ты пытаешься сказать мне, что я тебе нравлюсь, мелкая?

— Да. Рада, что ты это понял.

— Сообщение принято четко и ясно, — он притягивает меня ближе, мои бедра прижимаются к его. Но у меня есть еще один вопрос.

— Что нам делать с работой?

Он кладет голову мне на плечо, мягкие волосы щекочут шею.

— А что с ней?

— Раз мы с тобой в отношениях…

— Мы очень даже, — подтверждает он, касаясь губами моей кожи. Его руки сжимаются на моих бедрах. — Я никогда тебя не отпущу.

Я улыбаюсь, касаясь щекой его щеки.

— Значит, мы в серьезных отношениях. Но ты также начальник моего начальника, мы не можем, чтобы на работе узнали. Значит ли это, что мы будем скрываться вечно?

Это кажется неразрешимой загадкой.

— Не вечно, — говорит Картер. Голос уверенный.

— Ладно, — отвечаю я. — Но как это сработает? Мне очень нравится моя работа, и мне очень нравится мой парень. Я не хочу отказываться ни от того, ни от другого.

— Рад слышать, — говорит он, криво усмехаясь.

Я смеюсь.

— Тебе это нравится.

— Слышать, как ты снова и снова говоришь, что я тебе нравлюсь? Да, нравится.

— Картер, — жалуюсь я.

Его руки крепче ложатся на мою талию.

— Мы разберемся, мелкая. Я никогда не сделаю ничего, что поставит под угрозу твою работу.

— Я знаю. Но ты только что взял на себя управление газетой. И у тебя грандиозные планы на нее, я определенно не хочу, чтобы ты ее продавал.

— Я, кажется, тоже это понял, да.

— Так мы в тупике.

Руки Картера напрягаются под моими, он поднимает меня, усаживая на кухонную стойку. Неторопливо, как и подобает воскресному утру, которое мы проводим, он тянется к краю моей футболки. Я позволяю стянуть ее, на самом деле его рубашку, и отбросить назад. Она приземляется наполовину в раковину.

— Я не вижу тупика, — говорит он, глаза горячо скользят по моему лицу, волосам, животу, груди. — Я вижу только совершенство.

— Картер…

Он шагает ближе между моих раздвинутых бедер, я смыкаю их у него на бедрах. Проблема у нас может быть, но я не готова отказываться ни от одной из своих страстей. Ничто не помешает мне иметь его — и мою карьеру.

— Я не буду управлять «Globe» вечно, — говорит он. — Знаешь, Тристан ушел с поста главы Exciteur, когда встретил Фредди.

— Она работала в компании?

— Она была стажером, когда они познакомились.

Я морщусь.

— Ой.

— Было трудно, но они идеально подходят друг другу. У нее тоже отличная деловая хватка. В любом случае, он ушел, когда у них все стало серьезно.

Я обвожу контуры его голого пресса.

— Ушел? С поста генерального директора?

Картер кивает. Его руки движутся по моей голой спине, вниз к кружевному краю трусиков и снова вверх. Он чертовски многозадачен.

— Да. Здесь это тоже вариант, — говорит он.

Я качаю головой.

— Ты годами работал, чтобы купить «Globe». Разве ты не рассказывал мне о всей подготовке, которую провел, чтобы изучить индустрию?

— Ты важнее.

— Ты не бросишь свою карьеру, — говорю я. — И я свою тоже.

Уголок его губ дергается.

— Я могу уйти номинально.

— Номинально, — повторяю я.

— Да. Скажем, мы скрываемся год. После этого я могу передать бразды правления совету. «Acture» все еще будет владельцем. Но мое лицо не будет мелькать в повседневных операциях.

— Может сработать, — говорю я. — Но ты знаешь этих журналистов-расследователей…

— Они будут расследовать. Я знаю, — соглашается он. — В конце концов, я сделаю так, как ты захочешь, мелкая. Но я хочу, чтобы ты знала: я не могу дождаться дня, когда ты будешь моей спутницей на всех этих скучных мероприятиях, которые я вынужден посещать. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

— Если мы пойдем на Балы Репортеров, — говорю я. — Тогда по рукам.

Он стонет, но улыбается.

— Я никогда не смогу конкурировать с Динами Алленами этого мира, да?

— Проведи год в зоне боевых действий или получи Пулитцера, и, может быть.

— Я навсегда останусь в его прославленной тени, — его взгляд опускается на мою грудь, где большая рука дразнит сосок. — Но ему не позволено делать это, а мне — да, так что он может оставить себе все свои чертовы Пулитцеры.

Он сильно сжимает его, и у меня перехватывает дыхание. Боль-удовольствие разливается по телу, я сжимаю бедрами его талию крепче.

— Я вся твоя, — говорю я.

— Я связался с ним, кстати. По поводу фриланса для «Globe».

Я хватаю его за плечи.

— Что?!

Картер полуулыбается.

— Да. Помни об этом тоже, когда в следующий раз будешь злиться на меня.

— Ты его нанимаешь?

— Я вливаю больше средств в отдел расследований, да. Редакция — это то, что будет продавать газеты. Это и чертово новостное приложение с рекламным алгоритмом.

— О Боже, — я крепко обнимаю Картера, и он смеется, звук вибрирует в его голой груди. — Ты мне нравишься, нравишься, так-так сильно нравишься…

Он снова смеется и находит мои подколенные впадины. С легким усилием он смело снимает меня со стойки и шагает в сторону спальни.

— Моя красивая, появившаяся на первой полосе, фанатеющая от Дина Аллена, удостоенная наград девушка, — говорит он. — Не только твои родители любопытствуют насчет этих новых отношений.

Он бросает меня на кровать, все еще не заправленную с прошлой ночи. Я отползаю назад, к подушкам.

— Не только?

— Нет, — он забирается следом. — Я встречаюсь с мамой на ланч в следующие выходные. Пойдем со мной.

— Познакомиться с ней?

— Нет, вести записи. Да, конечно, познакомиться с ней.

Я снова смеюсь, но смех быстро прекращается, когда он наваливается на меня сверху. Он чувствуется восхитительно, так правильно, помещаясь между моих бедер. Ткань нашего белья ничуть не скрывает его твердую длину.

— Пойдешь? — спрашивает он, касаясь губами моей шеи.

Я провожу руками по его широкой спине. Штанга, как я узнала, и плавание. Я видела, как он тренируется

Это важно для него, как для меня было важно рассказать о нем родителям. Все мое тело ощущается как оголенный провод. Кажется, я люблю его.

— Я бы очень хотела познакомиться с ней.

Его рот движется по моей груди к твердой вершине соска. У нас есть завтрак на кухне. Апельсиновый сок, кофе, бейглы. И мне абсолютно все равно. Чудо его в том, как я поняла, что он делает ровно то, что хочет, когда хочет, и всегда ожидает от меня того же.

Это освобождает.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он у кружевного края моих трусиков. Его руки уже обхватили ткань, а золотистые глаза прикованы к коже, которую он медленно обнажает.

Я знаю, что он планирует… и он стал в этом опасно хорош. Может, знание того, как сильно ему это нравится, позволяет мне полностью сдаться.

— Картер, — шепчу я.

Он усмехается мне и наклоняет рыжеватую голову к ложбинке между моих бедер. Много времени спустя, после одного медленного, дрожащего оргазма, он наконец входит в меня. Он твердый и толстый, когда он полностью во мне, я чувствую, как он пульсирует внутри.

Он бормочет мне в шею.

— Боже, — говорит он, и я чувствую, как он дрожит.

— Тебе не нужно быть медленным.

Он стонет и ускоряется, бедра двигаются глубокими толчками, от которых мягкое изголовье его кровати ритмично бьется о стену. Я упираюсь в него рукой, а другую держу на его широкой спине.

Ничто не сравнится с этим. Чувствовать его внутри себя, на себе, обнимающим себя. Запыхавшиеся поцелуи и пьянящее удовольствие, чувствовать биение его сердца и знать, что нет способа, никогда не может быть, быть ближе к другому человеку, чем это.

Я люблю тебя, думаю я с каждым движением его бедер. Люблю, люблю, люблю.

Я обхватываю руками его бицепсы, твердые как камень от удержания веса тела, и нахожу изгиб его уха губами.

— Я так счастлива, что встретила тебя, — шепчу я. — Ты — все, что я хотела, и еще столько, о чем я не знала.

Он стонет. Низкий и хриплый звук, из самой глубины груди. Я чувствую спазмы внутри, когда он кончает, все это время прижимаю его к себе. Ногами, руками и сердцем — всем держу его.

— Черт, — слабо говорит он и зарывается лицом в мою шею. — Не знаю, что бы я делал, если бы ты когда-нибудь меня бросила.

Я улыбаюсь, слишком ошеломленная и уставшая, чтобы думать, и провожу ногтями по его спине.

— К счастью, я не планирую.

Я ожидаю, что его смех прокатится по груди и передастся мне. Он любит шутить в постели. Однажды он сказал, что секс со мной ощущется еще лучше, когда я смеюсь, из-за вибраций. Но это, может, тоже была шутка. Меня это точно рассмешило.

Картер, однако, не смеется. Вместо этого он целует меня, долго и лениво. Он все еще мягко двигается внутри, и я чувствую его в каждой клетке тела.

— Обещай мне, что никогда не бросишь, — шепчет он.

Это легко.

— Никогда, — говорю я.

— Он думал, что сможет договориться о чем угодно, — с нежностью говорит Сьюзан. Она роется в ящике комода, задвинутого в угол комнаты, которая когда-то была комнатой Картера. Теперь это гостевая и одновременно швейная комната — для визитов сестры или, как она мне говорит, когда приходит вдохновение.

Я улыбаюсь ее затылку. В чем-то она очень похожа на Картера, но есть и отличия. Тише, но с силой, которая видна в глазах. Она продолжает работать учительницей, потому что любит это. «Не потому, — как она сказала, — что мой сын слишком скуп, чтобы помочь мне выйти на пенсию пораньше».

— Мама, — возразил он. Наблюдать за ними вместе было завораживающе. Видеть, как он общается с тем, кто видит насквозь его браваду и шутки.

— Я не хочу, чтобы Одри думала, что ты обо мне не заботишься, — парировала она. — Потому что это не так.

Сейчас она ищет старые фотоальбомы, а ее сын и мой парень тем временем внизу ищет управдома. Напор воды, оказывается, отключили.

Мне показалось, что все в порядке. Слабоват, может, но нормально. Но Картер был непреклонен. Сьюзан согласилась тоном человека, который уступает в битве, чтобы выиграть войну, и подмигнула мне.

Похоже, он и ее чрезмерно опекает.

— Он был слишком умен для своего же блага, — продолжает она, зарывшись в шкаф. — Бывали случаи в школе, когда коллеги спрашивали, не давала ли я ему ответы на контрольные заранее. Он не любил учиться, знаешь, но все равно все делал правильно.

— Похоже на него. Раздражающе хорош во многих вещах.

Сьюзан смеется.

— Да, это лучший способ описать. О, вот они. Я должна тебе показать… он был самым милым ребенком.

— С удовольствием посмотрю, — искренне говорю я. Потому что не могу представить Картера ребенком, без той ауры непоколебимой уверенности, которую он теперь носит, как щит.

Она несет тяжелый переплетенный альбом к гостевой кровати и жестом приглашает меня присоединиться. Первая страница, которую она открывает, с фотографиями из Бронксского зоопарка… и Картером восьми лет.

— Он хотел фотографироваться у всех вольеров, — говорит она. — Вот он с шимпанзе, вот с сурикатами, вот с тиграми. Они не показывались, так что мне пришлось сфотографировать его у таблички.

Я улыбаюсь, глядя на изображение моего парня, такого юного, с широкой улыбкой в камеру. Он выглядит совершенно беззащитным. Густая копна волос, более светлого рыжеватого оттенка, чем сейчас, падает на глаза. Он выглядит долговязым, ноги только начинают вытягиваться.

— Он любил животных?

— Тогда да, очень, — она перелистывает несколько страниц вперед. — Тут есть одна, где он уснул перед Animal Planet… дай найду. О, нет. Посмотри-ка на эту. Его десятый день рождения.

Я смотрю на фотографию группы людей, все смотрят на Картера на полу. Он сидит за горой ярких подарков. Я замечаю молодую Сьюзан, стоящую позади него. Другие взрослые толпятся вокруг, а группа детей бегает на заднем плане, их фигуры размыты.

Но мой взгляд падает на мужчину в углу.

На нем хорошо выглаженный костюм. Густые темные волосы зачесаны назад с тяжелых бровей. Обаятельная улыбка знакома. Слишком знакома. Он смотрит на Картера с гордым выражением. Даже на фотографии он меня пугает. В нем есть что-то слишком чистое.

Это более молодое изображение Уилла К. Дженнера. Человека, которого я искала больше десяти лет.

Сьюзан заметила мой пристальный взгляд.

— А, — тихо говорит она. — Это отец Картера. Он рассказывал тебе о нем?

Я не могу найти голос, поэтому просто киваю. Едва заметно.

Человек, разрушивший жизнь моего отца — отец моего парня. Это было бы смешно, будь это ситком, фарс, романтическая комедия. Сейчас мне одновременно хочется плакать и кричать.

Сьюзан вздыхает.

— Это некрасивая история. Но это наша история, я больше не боюсь ее рассказывать. Он был сложным человеком. Блестящим в некотором смысле, он подарил мне моего сына. Но я не могу сказать, что он был хорошим.

— Нет, — тихо говорю я. — Картер рассказывал мне о нем.

— Он всегда был строже к отцу, чем я. Не то чтобы я тоже не злилась, — говорит она. — Но это прошло. Не думаю, что Картер отпустил это. Он объявился сейчас, я сказала ему, что, возможно, стоит встретиться… просто чтобы прояснить ситуацию, понимаешь? Чтобы получить шанс высказаться, — улыбка, которую она мне дарит, мягкая. Немного застенчивая, пожалуй, и ободряющая. — Мой сын сказал мне, что ты говорила то же самое.

Меня тошнит.

— Да, говорила.

— Посмотрим, послушается ли он, — говорит Сьюзан, переворачивая страницу, унося с собой изображение Уилла Дженнера. — Но Картер не склонен быстро прощать, когда его обижают.

Откровение выбивает почву из-под ног. Правда, наконец. И это совсем не то, чего я хотела, на мили от того, что ожидала.

Картер возвращается в квартиру, как герой-победитель, проблема с напором воды решена. Управдом сказал, что починит в течение часа. Кажется, нет проблем, слишком маленьких или слишком больших, которые он не мог бы решить. Он очаровал управдома тоже? Использовал свою широкую, кривую улыбку, свои силы убеждения или обещания денег? Я видела, как он делал это раньше. Я видела, как его отец использовал это по-другому.

Я не могу перестать видеть их обоих. Сходство.

Когда мы уходим от Сьюзан, беспокойство оседает комом отчаяния в моем желудке. Я не могу хранить это в секрете. Я должна поговорить об этом, но понятия не имею, что сказать и с чего начать.

Картер берет мою руку в свою. Он подносит ее к губам и целует тыльную сторону ладони.

— Спасибо, что пошла со мной.

— С удовольствием, — говорю я.

— Помнишь наше первое не-свидание? Пиццерию через дорогу?

— Да. После того как мое свидание меня продинамило.

— Худшая ошибка в его жизни, но я буду вечно благодарен, — говорит Картер. — Давай возьмем пиццу. Съедим ее на твоей пожарной лестнице. Кто знает, как долго у тебя еще будет это место?

В груди тяжесть, дышать трудно. Думать трудно. Я медленно качаю головой.

— Я не могу. Картер…

— Да?

— О Боже. Я не знаю, с чего начать. Я…

Встревоженные, золотистые глаза встречаются с моими. В них беспокойство.

— Без пиццы, — твердо говорит он. — Пойдем к тебе. Тебе дурно?

— Да, — говорю я, но не в том смысле, который он имеет в виду. Уилл К. Дженнер, думаю я. Я люблю сына человека, который забрал все у моей семьи.

Картер держит руку у меня на спине, он открывает дверь в дом старика Пирса. Знакомый запах плесени и сырости ударяет в нос. Мы молча поднимаемся по скрипучим ступенькам. Слова тяжелым грузом лежат на языке. Я не знаю, как он отреагирует. Заставит ли это его еще больше ненавидеть отца? Почувствует ли он… стыд, гнев, боль? Это не его любимая тема.

Она никогда не была и моей.

— Милая, что случилось? — говорит Картер. Он закрывает за нами дверь моей комнаты. Он никогда раньше не называл меня милой. Всегда было «мелкая» или «зажигалка», иногда Одри, и, к моему удивлению, это ласковое обращение заставляет мои глаза наполниться слезами.

В его глазах тревога.

— Что-то случилось?

— Да. Я не знаю, как тебе это сказать.

— Ты можешь сказать мне все что угодно. Не плачь, мелкая. Пожалуйста. Иди сюда, — он обнимает меня, я зарываюсь лицом в его грудь. — Скажи мне, — мягко говорит он.

Мои слова звучат приглушенно.

— Твоя мама показывала мне старые фотографии тебя в детстве.

Его руки напрягаются вокруг меня.

— Старые фотоальбомы?

— Да. И я увидела… я увидела… — мое дыхание сбивается.

— Черт, — тихо говорит он, встревоженные глаза встречаются с моими. — Скажи мне, что ты увидела.

Но это есть в его глазах. Подозрение. Знание.

— Ты уже знаешь?

— Скажи мне, что ты увидела, — повторяет он.

Я качаю головой и отступаю.

— Ты знаешь. Да? Я увидела фотографию твоего отца.

Глаза Картера закрываются, словно он не может на меня смотреть. На его лице боль.

— Черт, — бормочет он.

— Он Уилл К. Дженнер. Человек, который обманул моего отца, который сидел за нашим обеденным столом, который шутил с моим братом и спрашивал меня о моих планах на колледж. Который заставил моего отца чувствовать себя ничтожеством после того, как ушел со всеми деньгами, которые выманил своим обаянием, — мне хочется рыдать и кричать одновременно. — Почему ты не удивлен? Ты знал?

— Да. Одри, я никогда…

— Как давно?

Он выглядит страдающим.

— Не зацикливайся на этом.

— Как давно ты знал, что он тот самый человек? Тот, которого я ищу годами?

— Около месяца, — говорит он.

Признание взрывается бомбой в моей голове. Месяц. Месяц. Он знал, когда я предлагала ему свою статью о мошенниках. Он знал, и все равно водил меня ужинать, смеялся над моими шутками и занимался со мной любовью.

Он не доверил мне правду.

Я отступаю, пока не упираюсь в стену, чувствуя, что не могу дышать. Хорошо, что за мной твердая штукатурка, иначе я бы не устояла.

Картер шагает ближе, и все, что я могу разглядеть — внезапное сходство. Тяжелые брови. Широкий, обаятельный рот. Густые волосы.

— Ты собирался когда-нибудь мне рассказать? — спрашиваю я.

Он колеблется, и в этой паузе я слышу ответ достаточно громко, чтобы сотрясти кости. Нет.

— Я планировал, — говорит он.

— Нет, — шепчу я. — Не планировал. Не по-настоящему. Можешь хотя бы это признать?

— Одри, — говорит он, в его глазах боль. Как будто это я причиняю ему ее.

— О Боже. Я не могу поверить, что ты не сказал мне сразу, как узнал.

Его голос крепнет. Переключается в деловой режим, режим решения проблем.

— Сколько мой отец выманил у твоего?

— Что?

— Сколько? Я верну все. До последнего цента.

Я смотрю на него.

— Это не то, что можно исправить деньгами. Особенно твоими деньгами, — говорю я. Если есть человек, который не должен платить за ошибки Уилла К. Дженнера, так это его сын.

Но Картер отступает, словно я его оскорбила.

— Одри, — говорит он хрипло. — Я не могу позволить делам моего отца разрушить это. Разрушить нас.

Я закрываю глаза. Я тоже не хочу этого, но сейчас единственное, о чем я могу думать, что он не собирался мне говорить. Он планировал прожить всю жизнь, зная, и не говорить мне.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — шепчу я. — Пожалуйста, Картер. Мне нужно побыть одной.

Он не произносит ни слова. Просто тихо закрывает за собой дверь, шаги исчезают вниз по лестнице, а я медленно сползаю на пол.

Прошла неделя.

Одна долгая неделя с тех пор, как я узнала правду, с тех пор как Картер вышел из моей квартиры. С тех пор как я попросила его оставить меня в покое. Неделя с тех пор, как прекратились его забавные, раздражающие, милые, нежные сообщения.

Он знал. Это трудно осознать. Он знал и не сказал мне, даже после того, как мы говорили о честности. Предательство жжет, как соль в ране.

Голос Букер гремит по редакции.

— Деккер, Джонсон, Питерс и Ким. Чтобы ваши статьи были у меня на столе к концу дня. Можете привлекать младших, если нужно!

— Есть, шеф! — отзывается кто-то.

Деклан хихикает рядом.

— Привлекать младших, — повторяет он.

Черная работа — это именно то, чем кажется, но я не против. Работа с опытными журналистами иногда бывает занудной. Деккер особенно придирчив, а Питерс не терпит критики от младшего коллеги, но я многому учусь.

Я все еще люблю свою работу… даже если ненавидела приходить сюда каждый день на этой неделе. Знание, что Картер всего в нескольких этажах надо мной, ощущается пыткой. Часть меня жалеет, что я вообще узнала. Что значит, его план никогда не говорить мне был не худшим, эту часть себя я тоже ненавижу.

Я ненавижу, что не понимаю собственных мыслей там, где раньше всегда могла на них положиться. И я также ненавижу, что он знал и не сказал мне. Это заставляет меня чувствовать себя ненужной. Игнорируемой.

Но больше всего меня злит, что я скучаю по нему так сильно, что это больно.

Единственное, что помогает — сосредоточиться на работе, даже когда мое внимание то появляется, то исчезает. Статья, которую я сейчас исследую, о перспективах удаленной работы. Достаточно интересно, даже если мои мысли заняты Картером.

Ким останавливается у стола Деклана. Я ловлю обрывки их приглушенного разговора, пока не начинаю подслушивать в открытую.

— …длится уже больше полугода.

— Неужели так долго?

— Началось на рождественской вечеринке, судя по всему.

— Это безумие. Я понимаю, почему он это сделал, но зачем ей рисковать своим положением?

Голос Деклана полон злорадства от сплетен.

— Нейт горячий. Она, наверное, понадеялась, что никто не узнает.

— Задействован отдел кадров, насколько я слышал, — говорит Ким. — Нейт может потерять работу.

— Вот тебе и роман с начальником. Не помогло получить повышение, да?

Ким и Деклан оба усмехаются. Они замолкают, когда мимо проносится Букер, быстро расходятся. Я слышала этот конкретный кусочек офисных сплетен не впервые и уверена, что не в последний.

Но впервые он посылает дрожь страха по моему позвоночнику.

«Не помогло получить повышение, да?»

Вот что Деклан сказал бы обо мне и Картере, если бы знал. Что все бы сказали. Я закрываю лицо руками и впервые с тех пор, как начала работать в «Globe», чувствую, что вот-вот заплачу.

Я люблю его, думаю я. И это так больно.

К полудню редакция наполовину пуста, а я на пределе. Я хватаю наугад пачку файлов и направляюсь к лестнице. Никто ими не пользуется, и, по счастливой случайности, я никого не встречаю.

Тим сидит за своим столом перед исполнительными кабинетами. Я молюсь, чтобы Картер был на месте.

— Заношу еще кое-какие бумаги из редакции, — говорю я. — Как просили.

Он даже глазом не моргает. Должно быть, мы хорошо сыграли в прошлый раз, когда я пробиралась сюда на день рождения Картера.

— Проходи, — говорит Тим.

Картер меня не ждет, это ясно по его взгляду, расширяющемуся от удивления, прежде чем в нем поселяется золотистая настороженность. Он не знает, что я собираюсь сказать.

Как и я.

— Привет, — говорит он и, пройдя мимо меня, закрывает дверь кабинета. — Все в порядке?

— Да. То есть, наверное. Как ты?

— На этой неделе? — он опирается о стол, скрещивая сильные руки на груди. Желание прикоснуться к нему ноет в кончиках пальцев. — Не очень, мелкая.

— Я тоже, — говорю я. В горле ком, и слова выходят дрожащими. — Что мы вообще делаем, ты знаешь?

Его глаза — глаза ястреба.

— Что ты имеешь в виду?

— Это лишь вопрос времени, когда на работе узнают. И если мы не можем доверять друг другу… если я не могу тебе доверять… — я качаю головой, глаза затуманиваются. — Может, лучше прекратить это сейчас. Мы никогда не разберемся с ситуацией на работе, да?

Он так неподвижен, что мог бы быть статуей. Застывший до льда передо мной, от улыбки Картера не осталось и следа. Его глаза такие холодные, что обжигают.

— Хорошо, — медленно говорит он. — Если ты этого хочешь.

Нет, думаю я. Я совсем не этого хочу. Мое сердце как будто покрывается инеем, что-то разрывается глубоко внутри. Но я не знаю, могу ли я ему доверять… и мне нужно, чтобы эта боль ушла.

— Я не знаю, почему ты мне не сказал, — шепчу я.

Он закрывает глаза.

— Ты сдаешься. Ты не отправила мне ни одного сообщения на этой неделе, мелкая. Ни одного.

— Мне нужно было время подумать.

— И к этому ты пришла, — его глаза открываются, и в них нет ничего отстраненного. Они пылают. — Если ты думаешь, что проще просто все закончить, то ладно. Давай закончим.

Слеза срывается и бежит по щеке. Картер обходит стол и садится. Словно меня здесь нет, словно мне не больно. Словно ему не больно.

Я люблю тебя, снова думаю я. Тебе совсем все равно?

Где тот мужчина, к которому я привязалась? Который держал меня на пожарной лестнице, который спрашивал разрешения пригласить меня, который смешной и умный, никогда не отступает от спора?

— Ладно, — говорю я. — Хорошо. Я… ну. Вот несколько бумаг из копировальной комнаты внизу, — я кладу их на край стола, чувствуя себя ничтожеством. — Это был просто предлог подняться сюда, но я не могу уйти… не оставив их, — слова застревают в горле, в комке слез.

— Понял. Просто оставь их здесь.

Я отступаю к двери, рука дрожит. Почему он такой?

— Можно я позвоню тебе через неделю или две? — выдавливаю я. — После того, как мы оба подумаем?

Потому что это не может быть нашим последним разговором об этом.

— Конечно, — говорит он. Его взгляд скользит с меня на экран, словно я пустое место. — Хорошо.

Я выхожу из его кабинета, не глядя на Тима, на лестнице мои слезы превращаются в приглушенные рыдания.

Проходит еще одна неделя без сообщений или звонков от Одри. Еще одна неделя, другими словами, чтобы переварить ее гребаные слова. Она использовала «нам, наверное, стоит» и «как насчет того, чтобы мы» так, будто это было какое-то обоюдное решение. Будто она уже все решила, а теперь заставляет меня жить с последствиями.

Сначала я злился на нее за то, что она сосредоточилась на том, что сделал мой отец, хотя это никогда не было моей виной. Как долго я буду расплачиваться за то, что сделал он? Потом я снова злился на отца уже по совершенно новой причине. За то, что он, почти десятилетие спустя, все еще портит мою жизнь и разрушает одну из лучших вещей, что у меня были.

За то, что изменил то, как она на меня смотрит.

И наконец… на себя. Я кручу бренди в бокале и не свожу взгляда с янтарной жидкости, подальше от глаз тех, кто мог бы захотеть поболтать. Теперь я наконец злюсь на себя за то, что позволил ей уйти из того кабинета.

За то, что не боролся.

Но было больно слышать, как она сдается. Слышать боль в ее голосе и все равно видеть, как она принимает это решение. Подводит меня к нему, как школьный консультант. Как будто это даже не стоило спора.

Люди говорят, что любят меня, а потом уходят.

Бренди обжигает горло, я наслаждаюсь каждой мучительной секундой.

— Ты выглядишь счастливым, — раздается голос рядом. Спокойный, собранный, с оттенком озабоченного сарказма. Он использует на мне свой «папин» голос.

Я поворачиваюсь к Тристану.

— Мой бокал пуст.

Он задумчиво кивает и прислоняется к стене рядом со мной. Мы оба смотрим на смешанную группу людей, заполняющих зал. Энтони и Саммер, Сесилия и Виктор, тещи, тети и дяди. Фредди сидит в центре, принимая поздравления. Признаков живота пока нет.

Тристан, должно быть, на седьмом небе. Впервые я немного ненавижу его за это. За ту безусловную любовь, которую она ему дарит.

— Ты смотришь, — тихо говорит он. — Хочешь рассказать мне, о чем думаешь?

К черту. Я отбрасываю гордость.

— Как ты добился, что она тебя полюбила? Не ушла, когда узнала о твоих недостатках?

Уголки губ Тристана дергаются.

— Ты предполагаешь, что у меня есть недостатки, Кингсли.

— Будь со мной откровенен.

Он приподнимает бровь.

— Это из-за Одри и того, что ее здесь нет?

— Я первый задал вопрос.

— Значит, да, — говорит он. — Хорошо. У меня куча недостатков, как и у моей жены, знаешь. У всех они есть. Но если любишь кого-то, это незначительно по сравнению с этим.

— Да, но как она переступила через твои?

— Она тоже меня любит, — говорит он. — По какой-то чертовой причине, я никогда не перестану быть за это благодарным или стараться быть ее достойным. Но почему бы нам не начать с корня проблемы? Сначала расскажи мне, что случилось с Одри.

Я прищуриваюсь на него, но он просто безмятежно смотрит в ответ. Этот человек непоколебимый. Всегда таким был.

Так что я ставлю бокал и поворачиваюсь к нему.

— Ладно. Мой отец — кусок дерьма.

— Не с этого я ожидал, что ты начнешь, — говорит Тристан. — Но продолжай.

Я рассказываю ему всю историю в нескольких сокращенных предложениях. Об отце, о ее семье и о своем собственном решении скрыть это от нее. Произнесенное вслух звучит уродливо, я знаю, даже не признавая этого, что выгляжу не лучшим образом. Ни в какой части этой истории.

— А потом она ушла, — заканчиваю я. — Она решила, что будет проще, если мы просто расстанемся.

Тристан кивает.

— Понимаю. А ты хотел, чтобы она ушла?

— Что? Нет.

— Может, неосознанно, но не чувствовал ли ты себя в безопасности, когда она это сделала? А не когда говорил ей святую правду?

— Правду, — говорю я. — И какую же?

— Что ты ужасно боялся сказать ей правду, потому что подозревал, что она тебя бросит, — говорит он. — Как твой отец. Поэтому ты не сказал, но она узнала, и теперь она все равно тебя бросила. Именно так, как ты тайно и предсказывал. Подтверждает твою теорию, да?

— Пошел ты, — тихо говорю я и вполне серьезно.

Глаза Тристана смягчаются.

— Такие вещи всегда тяжело слышать. Я знаю, Кингсли. Поверь мне. Но судя по выражению твоего лица… ты хочешь ее вернуть.

Я смотрю в окно на падающие листья. Это очаровательный маленький городок. Жаль, что Одри нет здесь, чтобы тоже это увидеть.

— Да, — признаю я. — Больше всего на свете.

— Может, она пришла в твой кабинет, надеясь, что ты убедишь ее остаться, знаешь. Надеясь, что ты скажешь ей, что все будет хорошо? Может, даже надеясь, что ты извинишься?

Я стону.

— Я ничего этого не сделал.

— Нет, — в голосе Тристана слышится легкое колебание, когда он снова говорит, словно знает, что, возможно, переступает границы, но не остановится. — Ты уже защищался, я полагаю. Выстроил стену до небес?

Я закрываю глаза. Идиот, думаю я. Она была прямо здесь, смотрела на меня своими мягкими глазами, просила успокоить, извиниться, бороться. А я был слишком занят, упиваясь собственными чувствами, чтобы что-то заметить.

— Я никогда себе этого не прощу, — говорю я.

— Ну, это немного резко, — говорит Тристан. — Я видел, как вы двое смотрели друг на друга на ужине несколько недель назад. Ты правда думаешь, что уже слишком поздно?

— Лучше бы нет, — говорю я. — Боже, когда я смогу уехать отсюда?

Он смеется.

— Думаю, ты должен остаться хотя бы до конца церемонии.

— К черту церемонию. Они уже женаты.

— Уезжай первым же рейсом завтра утром, — говорит Тристан, кладя руку мне на плечо. — Будь с ней честен в том, почему ты отреагировал именно так. В этом секрет, знаешь. У нас с Фредди. Мы честны, даже когда это ужасно.

— Не мог бы секрет просто заключаться в том, чтобы иметь много-много отличного, офигенного секса? — бормочу я. — Потому что я бы справился.

Тристан снова усмехается, оглядываясь через плечо. Но нас никто не слышит.

— Это тоже помогает, — говорит он мне.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы наконец все рассаживаемся на улице, в тени дуба с быстро опадающими листьями. Вода в пруду тихо колышется на ветру. Солнечный день, в отличие от вчерашнего дождя. Удачный выбор.

Одри бы это понравилось. Она замечала бы то, на что я не обращаю внимания, например, шелковистость чехлов на стульях или то, как красиво солнечный свет пробивается сквозь листву. Я бы взял ее за руку и смотрел, как Виктор стоит там, ожидая, пока к нему присоединится Сесилия.

Гадая, что бы я чувствовал на его месте. Ожидая, пока женщина рядом со мной пообещает любить меня вечно.

Но ее здесь нет, и это отсутствие, как потерянная конечность, болезнь, боль.

Рядом со мной Саммер, а справа от нее Энтони. Краем глаза я вижу их крепко сцепленные руки.

Их свадьба тоже скоро.

Раньше я закатывал глаза от одержимости своих друзей семейным блаженством. Шутка уже не кажется такой смешной, когда я выбрал бы быть скорее объектом шутки, чем шутником.

Один скрипач начинает играть, мягкий, теплый звук. Все поворачиваются на своих местах, чтобы посмотреть на Сесилию… но я смотрю на Виктора. Он в смокинге, руки расслабленно опущены по бокам. Наблюдает, как его жена идет к нему по проходу.

И под его внешним спокойствием он пылает эмоциями.

Я вижу это в его глазах. Они прикованы к ней. Для него нас здесь могло бы и не быть. Дело даже не в том, что он бы предпочел, чтобы нас не было… ему просто все равно. Потому что он сосредоточен только на ней. Мы не существуем.

Этот человек, с которым я спорил снова и снова. Конкурентный засранец, который любит находить слабости и пользоваться ими, который не видел бизнеса, который нельзя было бы сделать более эффективным, который гораздо больше сторонник увольнений, чем я когда-либо был.

Он стоит здесь, и в его глазах сияет любовь.

Если Виктор Сент-Клер может измениться ради Сесилии и принять уязвимость, то я не могу сделать для Одри меньше. Я буду всем, чего она заслуживает.

Я смотрю, как они обновляют клятвы. Глаза прикованы друг к другу, безмолвный разговор течет под их тихо произносимыми словами. Одри, может, и не моя, но, Боже, я — ее. Потребность поговорить с ней — это костная боль.

Много лет убеждение людей было моей работой. Я использовал свое обаяние в большем количестве случаев, чем хочу вспоминать. Некоторыми я горжусь, многими — нет.

В этот раз все по-другому.

Мне придется быть собой на сто процентов, и даже этого может не хватить. Но я больше не буду убегать.

Пейзаж мелькает за окном поезда, миля за милей увеличивая расстояние между мной и моей семьей. Возвращение в город всегда вызывает смешанные чувства. Волнующе, с манящим Нью-Йорком и моей жизнью там. Работой, о которой я мечтала вечность. И грустью, потому что это отказ от моего дома, моего прошлого, моего маленького родного города и улицы, где я провела первые восемнадцать лет жизни. Безопасность и приключения, и вечный баланс между ними.

Сейчас я чувствую это острее, чем много лет до этого.

Прошла неделя с тех пор, как я слышала Картера. Разрушительный разговор в его кабинете прокручивался в моей голове снова и снова. Я пыталась проанализировать каждый угол. Найти точку, где все пошло не так. С ним невозможно было говорить. Он словно отгородился.

И в моей голове единственной мыслью было то, как он скрыл от меня правду. Он не сказал мне, не сказал мне, не сказал мне.

Но за прошедшую неделю эта мысль изменилась, слова перестроились. Я скучаю по нему так сильно, что он как песня под мою собственную мелодию. Я люблю его, люблю, люблю.

И у меня никогда не было шанса сказать ему это.

Разговор с отцом помог, сгладил острые углы моей боли. В конце концов, именно он был настоящей жертвой Уилла К. Дженнера, он и моя мать. Просто деньги, да, но больше всего пострадали его гордость и самооценка.

Может, поэтому мне было так трудно принять, что отец Картера — тот самый человек, который ранил моего папу, лучшего мужчину, которого я знала.

Мы гуляли по лесу за нашим районом, а черный лабрадор моих родителей шуршал листьями рядом.

— Человек — это больше, чем его родители? — спросила я.

Папа ответил сразу:

— Конечно, милая. Ты — больше, чем мы с мамой.

— Но я имею в виду… они — это больше, чем худшие поступки их родителей?

Он рассмеялся.

— Боже, да. К чему все это?

Я сделала глубокий вдох. Подумала, мудро ли это, а потом, отбросив осторожность, доверившись ему так же, как когда он учил меня плавать, кататься на велосипеде, я рассказала ему всю историю.

Я сказала ему, кем был отец Картера.

Папа слушал терпеливо. Он задавал пару осторожных вопросов там и сям, о сроках. Нет, я не встречалась с ним. Никогда, никогда не хочу.

— Бедный парень, — сказал он наконец, когда у меня кончились слова, и мы оба смотрели, как Нибблс усердно роет за пнем. — Я не могу представить, каково это — иметь этого человека в своей жизни постоянно. Быть его сыном… Боже.

— Они практически не общаются, по настоянию Картера.

— Правильное решение, — сказал папа. Он посмотрел на меня с полуулыбкой. — Это выбило тебя из колеи, да?

— Да. Как иначе? Я имею в виду, то, что он сделал, что случилось, я не знаю, если… Как я могла?

Это было полубессвязно в лучшем случае, но улыбка папы стала только глубже. Словно он сразу услышал настоящую проблему.

— Если ты переживаешь за меня, не надо. Этот человек — не его отец. Ты бы не была с ним, если бы был. Меня волнует только то, что он делает тебя счастливой и хорошо к тебе относится.

— Так и было, и так есть. Он просто не сказал мне об этом.

— Ты спрашивала его почему?

— Он закрылся.

Папа хмыкнул и свистнул Нибблса, который почти ушел из виду.

— Думаю, он испугался. Его всю жизнь определяли поступки отца, да? И теперь это снова вмешалось.

— Ты мудрый, — сказала я.

Он рассмеялся.

— Не знаю насчет мудрый, но я повидал жизнь, родная.

— Как ты можешь быть таким… прощающим? Мы никогда много не говорили о том, что случилось за эти годы. Ты пережил это? То, что сделал аферист?

Он помолчал, а когда заговорил снова, голос был тихим.

— Я не скажу тебе, что перестал жалеть об этом, — сказал он. — Не думаю, что когда-нибудь перестану. Но, милая… Уилл Дженнер пришел ко мне ни с чем, кроме цинизма и жадности, замаскированных обаянием. Я встретил его с надеждой. Наивно, возможно. Опрометчиво. То, что он мне продавал, было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным, и если я знаю тебя, ты тоже.

Эти слова застряли горячим камнем под грудной клеткой. Я несу их даже сейчас, день спустя, в поезде, который везет меня обратно в Нью-Йорк.

«Я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным». Может, я потеряла это мышление на время, застряв в своей мечте расследовать коррупцию и мошенничество, исправлять несправедливость и раскрывать секреты своей журналистикой.

Слишком доверчивым, чем слишком циничным.

Я не знаю, что будет. Захочет ли Картер вообще со мной разговаривать, сожжен ли тот мост, вернусь ли я к неудачным первым свиданиям и залечиванию разбитого сердца. Но я несу слова отца с собой, как талисман.

Город холоден и пуст, когда я прибываю на вокзал. Я тащу свою слишком тяжелую сумку в метро. Мама настояла на том, чтобы испечь хлеб, целых две буханки, и запихнуть их вместе с моей одеждой.

Я сворачиваю на свою улицу. Знакомое крыльцо манит, и я не могу дождаться, когда рухну на свою слишком маленькую кровать в своей слишком маленькой дыре. Завтра снова на работу, и мысль о том, чтобы видеть Картера издалека, причиняет боль.

Что-то, к чему придется привыкнуть, полагаю.

На моем крыльце сидит фигура. Я замедляю шаг. В городе полно чудаков. Может, просто пройти мимо и вернуться? Нет, это пальто выглядит дорогим… и волосы знакомы.

Картер сидит у моего дома.

Моя сумка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на мокрый тротуар.

Картер замечает. Он плавно поднимается со ступенек, выпрямляясь во весь рост. Он вытягивает ногу, словно просидел здесь долго.

— Привет, — шепчу я.

— Привет, мелкая, — тихо говорит он. — Прости, что нападаю вот так. Я уйду, если ты не хочешь меня видеть.

Мои волосы немытые и в низком хвосте, на мне ни капли косметики. Ноги болят, я устала. И я точно ни за что не скажу ему уходить.

— Не надо, — говорю я. — Как долго ты здесь сидишь?

— Слишком долго, — признает он. — Пирс выходил и спрашивал, не хочу ли я подождать наверху, в твоей комнате. Что, кстати, еще одна причина, почему… нет. Неважно.

Медленная улыбка расползается по моему лицу.

— Ты собирался сказать мне установить тот замок, который ты мне купил?

— Нет, — говорит он, выглядя смущенным. — Съехать, на самом деле.

— Сразу в лоб.

Он качает головой.

— Нет. Прости. Я не за этим пришел.

Я сглатываю.

— А зачем?

— Я думал… ты не против, если я приглашу тебя в пиццерию? Поговорить со мной? Пожалуйста, мелкая, позволь мне объясниться.

— Мне дадут неделю на размышление, как в прошлый раз? — спрашиваю я с улыбкой. Тогда, когда он пригласил меня на то почти-свидание, давая достаточно времени, чтобы отказаться, обдумать, насколько мудро, или нет, встречаться с начальником.

Картер засовывает руки в карманы. Так хорошо его видеть, знакомое лицо, острый изгиб челюсти, внезапное колебание в глазах. Он не хочет говорить «да». Но говорит.

— Конечно, — говорит он. — Сколько времени тебе нужно.

— Просто дай мне закинуть сумку наверх, ладно? Я сейчас спущусь.

— Конечно, да. Я подожду.

Мое сердце колотится, когда я врываюсь в свою комнату, и дело не только в том, что я бежала вверх по лестнице. Я быстро расчесываю волосы и меняю верх, прежде чем бежать обратно вниз.

Он там, где я его оставила. Ничего не изменилось, и он больше не та отстраненная, холодная фигура, какой был в своем кабинете. Мы молча идем к ресторану.

— Я нервничаю, — признаюсь я.

— Да. Черт, Одри, я тоже.

— Я не… знала, что ты будешь здесь.

— Мне стоило написать. Я просто как-то начал идти, думая о том, что хочу тебе сказать… и оказался здесь.

— Ты прошел пешком от самого дома?

— Мне нужно было много о чем подумать.

Надежда — хрупкая вещь в моей груди, танцующая под звук его слов.

— Я тоже много думала, — говорю я.

Мы не разговариваем, пока не доходим до ресторана. Может, никто из нас не хочет погружаться в это, пока мы не сядем, или, может, приятно оттянуть это. Продлить время, проведенное в компании друг друга.

Я скучала просто по тому, чтобы быть рядом с ним.

Нам дают столик у входа.

— Как прошло обновление клятв? — спрашиваю я. — Это же было в эти выходные, да?

Он кивает.

— Вернулся сегодня утром. Было мило.

— Мило?

— Мне было трудно сосредоточиться, — признает он. Длинный палец гладит край меню, которое он не читает. — Одри, я…

Официантка прерывает нас. Мы заказываем то же, что и в прошлый раз. Целую пиццу, хотя я не голодна, живот полон нервов и надежды.

— Я скучал по тебе, — тихо говорит он. Золото в его глазах расплавлено, приковано ко мне. — Так сильно. Видеть, как ты выходишь из моего кабинета, было самым ужасным зрелищем.

— Правда? — шепчу я.

Он кивает.

— Я жалею о многом, но больше всего мне жаль, что я заставил тебя думать, будто мне было легко это слышать. Что мне было все равно.

— Ты был таким холодным, — говорю я. — Казалось, ты согласен с тем, что я говорю. Что… расстаться будет проще.

— Может, я так и думал, — говорит он. — Но не так, как ты думаешь. Одри, так долго я… черт, — он проводит рукой по волосам, явно взволнованный. — Было больно слышать, как ты говоришь, что решила, что будет проще просто все закончить.

О.

— Я не понимала.

— Я не показывал, — говорит он. — Вот что я делал годами. Не был честен, когда что-то делает больно. Когда кто-то уходит.

Тут я понимаю. Связь. Для него это глубоко внутри… а я ушла. Не так, конечно. Но это вызвало те же чувства.

— Я должен был попросить тебя остаться, — говорит он. — Сказать, что мы разберемся. Но самое главное, я должен был попросить у тебя прощения.

— За то, что не сказал раньше?

— Да. Боже, да. Я должен был сказать тебе в тот же день, когда узнал, когда он напал на меня, когда мы встретились за кофе. Боже, я был бы в ужасном состоянии. Но я должен был развалиться на части перед тобой, а не прятать это от тебя.

— Я могу справиться с уродливым, — говорю я. — Это отношения.

— Я понимаю это, — Картер тянется через стол и сжимает мою руку в своей, так крепко, что я чувствую острые края его костяшек. — Я люблю тебя, мелкая.

Все замедляется. Вращение Земли, мое дыхание.

— Прости?

— Я люблю тебя, — повторяет он. — И я ужасно боялся тебя потерять.

Я тяжело сглатываю, мой мозг движется сквозь сироп. Он любит меня.

— Я заметила, — говорю я. — Не говорить мне о плане Б для «Globe», о связи твоего отца с моим, настаивать, чтобы у меня был замок на двери…

— Я ненавижу мысль, что однажды ты исчезнешь и не будешь иметь в виду ничего из того, что говорила. Или что я не смогу защитить тебя от того, кто хочет причинить тебе боль, — он качает головой, короткими, резкими движениями. — Уверен, кто-нибудь мог бы это проанализировать до чертиков.

Я дарю ему дразнящую улыбку.

— У «Globe» есть колонка психолога, знаешь.

Он усмехается.

— Боже, как же я тебя люблю. И жалею, что принял сотню других решений. Я должен был рассказать тебе о своем отце. Я должен был доверить тебе эту информацию, а не утаивать ее. Прости, что я с ним в родстве. Если бы я мог это изменить, поверь, я бы сделал.

Я смотрю на его руку, накрывающую мою. Медленно накрываю ее сверху своей второй рукой.

— Честность, — говорю я. — Это должно быть краеугольным камнем в будущем.

— Я буду рассказывать тебе все. Так много, мелкая, что ты попросишь меня заткнуться.

Я смеюсь.

— Не думаю, что когда-нибудь попрошу.

— Попросишь. Вот увидишь, — его свободная рука поднимается под мой подбородок, запрокидывая голову. — Значит ли это, что ты прощаешь меня? Это нормально, если нужно время. Если ты никогда не простишь. То, что я сделал, непростительно.

Я смотрю в эти колеблющиеся, любящие, уязвимые глаза напротив моих. Он никогда не говорил этих слов никому, понимаю я. Это удар по моей душе, отзывающийся в унисон с его душой через стол.

— Не непростительно, — говорю я. — Это не твоя вина, что твой отец сделал то, что сделал, знаешь.

— Я знаю, — отвечает он.

Слишком быстро.

— Это не твоя вина. Ни капли.

— Что ж, ему было недостаточно дела, чтобы оставаться на свободе ради своих детей, — говорит Картер. — Чувствовалось довольно личным.

— Это было отражение его, а не тебя.

Он медленно качает головой, и я знаю, что это разговор на другой раз. Но я не забуду его ответ.

— Прости, — говорит он снова. — Если я буду продолжать говорить это, боюсь, это будет звучать неискренне. Но я знаю, что должен сказать это еще сотню раз, прежде чем хотя бы приближусь к искуплению.

Я качаю головой.

— Нет.

— Найти моего отца — одна из главных целей твоей жизни. Я помню. И я скрыл это от тебя., — он лезет в карман пиджака и достает аккуратно сложенную пачку бумаг. — Вот.

— Что это?

— Боеприпасы, — говорит он.

Я разворачиваю листы. Фотографии его отца. Его тюремный срок. Документы из суда. Списки преступлений, которые он совершил. А под ними — список возможных псевдонимов, которые он использовал. Я вижу имя Картера несколько раз среди них.

— Картер… — шепчу я.

— Разоблачи его, — говорит он. — Используй его как главный пример в своей статье. Мне все равно. Его настоящее имя Марк Фишер.

Слезы наворачиваются на глаза.

— Он твой отец.

— Он перестал им быть давным-давно. Я сменил фамилию на мамину через полгода после того, как он сел в тюрьму.

— Но он отец твоих братьев и сестер. Бывший муж твоей матери. Я не буду этого делать, — я отодвигаю бумаги в сторону и тянусь к нему. Стол достаточно узкий, чтобы я могла это сделать, мои руки ложатся на его лицо. Щетина щекочет кожу. — Картер, — говорю я. — Тебе не нужно искупать его преступления.

Он кивает.

Нам есть о чем поговорить. Но в этот момент осталось сказать только одно.

— Значит, ты меня любишь?

Его губы изгибаются в улыбке, которую я люблю больше всего. Искренней, озаряющей глаза. От нее у меня внутри все порхает.

— Да, — говорит он. — Больше, чем знаю, что с этим делать.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я ему. — Но не волнуйся, у меня есть пара идей.

Его улыбка становится шире.

— Тебе придется мне показать.

Он целует меня дольше, чем прилично в общественном месте. В какой-то момент мы замечаем появление сочащихся моцареллой пицц под нами на столе, но ни один из нас не отреагировал, когда их поставили.

И, сюрприз, сюрприз… это лучшая пицца, которую я когда-либо ела.

— «Основы репортажа: руководство для журналистов», — говорю я, ставя потрепанную книгу в ее новенький книжный шкаф. Достаю следующую из коробки. — «Граф Монте-Кристо». Тут у тебя и взлеты, и падения, мелкая.

— Классика! — кричит она из кухни. Настоящей кухни, между прочим. Когда мы впервые осматривали эту квартиру, она просто растаяла, увидев холодильник нормального размера.

Тогда я понял, что она моя.

Я беру еще одну книгу.

— «История свободной прессы в повествованиях», — читаю я. — Боже, я встречаюсь с ботаником, да?

Одри смеется на кухне. Это мой любимый звук. Последние три недели я пытался вызвать его снова и снова, как можно чаще, чтобы наверстать упущенное время, когда его не было в моей жизни.

— Ты тоже ботаник! Я вчера вечером застукала тебя за чтением отчетов о расходах перед сном.

Я улыбаюсь книгам, которые распаковываю. Она настаивала, что я не обязан помогать ей переезжать, а я сказал ей, совершенно честно, что делать что угодно лучше, чем не быть с ней.

— Теперь это приятное чтение, — кричу я в ответ. — Я засыпаю с улыбкой на лице.

Она высовывает голову из дверного проема, кудри подпрыгивают вокруг лица.

— Значит, прошлой ночью эта улыбка была совсем не из-за меня, да?

Я медленно ухмыляюсь ей в ответ.

— О, определенно из-за тебя.

Ее щеки розовеют, и она выглядит так очаровательно гордой собой, что я не могу сдержаться.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Она смеется и ныряет обратно на кухню.

— Ты говорил это вчера вечером! После того как закончил.

Я берусь за следующую книгу, все еще улыбаясь. О, я закончил, это точно. Или, точнее она меня закончила. Своим ртом. Это было неожиданно и потрясающе, и потом она смотрела на меня с восторженным удивлением.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в этом месте? — говорит она. Слышен звон столовых приборов, которые она высыпает в ящик.

— Замок?

— Нет, но он на втором месте.

— Кухня, — говорю я.

— Снова мимо. Но это… близко к третьему? Нет, пересмотрю список. Замок — третье, кухня — второе.

— Насколько она близко к моей, тогда, — говорю я и ставлю последнюю книгу на полку. Еще одна коробка опустела. У нее было не так много вещей, и переезд от Пирса в новую квартиру занял всего полдня.

Она возвращается в гостиную, улыбаясь и в полосатом фартуке.

— Да, — говорит она.

— Угадал с третьей попытки.

— Она близко к твоей квартире и к работе, — она тянется вверх, обвивая руками мою шею, а я нахожу ее талию. Я люблю держать ее вот так.

— Ко мне и к работе, — говорю я. — Приятно знать, что мы заслужили одно сокращенное упоминание.

— Ты бываешь в двух местах.

— Я умный человек, — я целую ее, быстрое касание губ, которое становится затяжным и нежным. — Ты счастлива, мелкая?

Ее улыбка ослепительна. Что-то болит, физически болит в груди. Я бы убил любого, кто причинил бы ей вред — мысль кристально ясна в моей голове. Меня это даже не беспокоит.

— Я счастливее, чем когда-либо могу вспомнить, — говорит она. — Это место великолепно… и я знаю, что ты подключил связи. Даже не пытайся скрыть это от меня.

Я смотрю в потолок, делая вид, что обдумываю.

— Я обещал честность, да?

— Картер, — предупреждает она, но в голосе смех.

— Да, — говорю я, — Я подключил связи. Но они были незначительными. Владелец этого здания — друг семьи Конвеев. Я спросил, нет ли у них квартир с регулируемой арендной платой.

— И у них случайно оказалась свободна именно эта?

— Собственно, да. Они искали жильца, который, скорее всего, останется только на год или два.

— И ты подумал обо мне? — говорит она. Ее пальцы скользят в мои волосы, ногти мягко царапают кожу головы. Становится трудно сосредоточиться.

— Да, — говорю я. — Кто знает, где мы будем через год или два?

— Картер Кингсли, — шепчет она. — Ты думаешь о будущем?

— Меня в прошлом называли провидцем, знаешь. Дальновидным. Стратегическим. Блестящим молодым лицом в бизнес-индустрии. Я…

Она тянет меня через паркетный пол своей новой квартиры к дивану, который я подарил ей на новоселье. Это уменьшенная копия моего, того, который она часто хвалила.

Мы падаем на мягкие подушки. Я успеваю вовремя выставить руку, чтобы не раздавить ее.

— Ты высокого мнения о себе, да? — дразнит она.

Я нахожу губами изгиб ее уха.

— Можно сказать тебе секрет?

Она кивает, ноги поднимаются, обхватывая мои бедра.

— Самая шикарная женщина на земле меня любит, — шепчу я. — Так что да, я довольно высокого мнения о себе. Как иначе?

Одри смеется и притягивает меня для поцелуя. Он нежный, мягкий, и я никогда не думал, что буду здесь. Играть эту роль. Любить так открыто, что это ощущается как рана, которую я никогда не хочу залечивать. Она может разбить меня, и я бы не хотел по-другому.

— Тебе скоро уходить, — шепчет она много времени спустя. Ее руки бегают по моим волосам, вперед-назад, как она любит делать по ночам.

— Ничто не заставит меня уйти отсюда, — говорю я. — Прямо здесь я хочу жить и умереть.

— На мне? Твоим деловым партнерам это не понравится.

— Им не обязательно должно нравиться.

— Ты принял это приглашение давным-давно. Все важные люди из газеты будут там. Букер, кстати. Она даже нашла няню на сегодняшний вечер, специально для этого мероприятия.

— Да, но тебя там не будет. Пойдем со мной, — говорю я ей. — Будь моей спутницей. Пожалуйста.

Желание быть с ней на публике подавляющее. Может, это мое эго, но я не могу дождаться дня, когда она будет сопровождать меня на эти мероприятия. Они скучные в лучшем случае, и все же… я хочу, чтобы другие видели нас вместе.

Я хочу, чтобы другие видели ее со мной.

Одри вздыхает, ее руки сжимаются в моих волосах.

— Я хочу. Ты знаешь, что хочу.

— Тогда сделай это, мелкая.

— Ты знаешь, что я скажу «нет». У нас уговор.

— Один год, — говорю я, касаясь губами ее кожи. — Да. Я знаю.

Еще один год, когда я ее начальник. Двенадцать месяцев, пятьдесят две недели и никаких свиданий на публике. Поездки за пределы штата, вечера в наших квартирах и быть друг для друга никем на работе.

— Ты вчера надела красную блузку на работу, — говорю я.

Ее пальцы замирают в моих волосах.

— Да. Ты заметил?

— Конечно. Мне пришлось спуститься в редакцию, я не мог посмотреть на тебя дважды, потому что никто не должен ни о чем догадаться. Но мне хотелось.

— Знаешь, я, наверное, начну носить на работу более сексуальные наряды, чтобы тебя дразнить.

— Ты дьявол.

— Да, и я от тебя никуда не денусь, — говорит она, смыкая ноги вокруг меня. — Навечно.

— Давай, мучай меня, — я снова нахожу ее губы, и, Боже, я не могу дождаться, когда этот год закончится. При всей привлекательности «Globe» — а ее много, особенно сейчас, когда число подписчиков газеты начало медленно расти — я хочу перестать прятать нас.

И я никогда не хочу, чтобы она волновалась о том, что скажут ее коллеги, если узнают.

Значит, через год я сменю работу. Я предлагал сделать это раньше, но Одри была непреклонна. Это должно быть справедливо для нас обоих, сказала она, «Globe» слишком во мне нуждается, чтобы я уходил сейчас.

Это компромисс, от которого выигрываем мы оба.

— Иди, — говорит она мне еще через десять минут.

— Хотел бы я отменить, — говорю я, глядя, как она развалилась на диване. Она в пижамных шортах, голые ноги вытянуты, ступни на перевернутой коробке.

— Нельзя, — говорит она. — Ты ненадолго, и там будут эти вкусные мини киши.

— Ты вкуснее.

Она краснеет, но не отводит взгляд. Мою девочку уже не так легко смутить.

— Можешь попробовать меня, когда вернешься, — говорит она. — Как тебе такое?

Я тянусь вниз, поправляя себя через ткань брюк.

— Черт, мелкая.

Она смеется.

— Иди. Я буду здесь, когда ты вернешься.

— Жду не дождусь.

— О, я вспомнила. Я не смогу прийти на ланч завтра.

— Без проблем. Что случилось? — я натягиваю пиджак и заправляю рубашку в брюки. Мне нужно быть обаятельным. Раньше это было так легко. Даже весело. Игра для холостяка. Теперь единственный человек, которого я хочу очаровывать, в этой квартире, а я ухожу.

— Фредди пригласила меня на ланч, и я очень хочу согласиться.

— Второй выбор после жены коллеги, — говорю я уныло. — Печальный день.

Одри усмехается и встает с дивана. Она тянется поправить мои волосы, приглаживая беспорядок, который устроила ранее.

— Ты всегда мой первый выбор, — говорит она. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я. — Я вернусь, как только смогу.

— Я буду здесь, — говорит она, и я думаю, что это, наверное, самые сладкие слова, которые я когда-либо слышал. Она никуда не денется.

И я тоже.

2 года спустя