ОЛИВИЯ ХЕЙЛ — ИСЦЕЛЯЯ БОССА

СЕРИЯ: МИЛЛИАРДЕРЫ НЬЮ-ЙОРКА

КНИГА: 2

— Кто каждый день работает, тот избежит банкротства, — говорит моя тетя. Она сидит на краю моего стола с широкой улыбкой. — Разве не мы всегда так говорили? И Энтони Уинтер — самый крупный клиент из всех возможных!

На следующий день Эйс шествует рядом со мной на работу, вплотную у ноги — одна из немногих команд, что он сохранил со времен обучения как собака-поводырь.

— Смотри-ка, — говорю я ему, проходя мимо таблички «Продается» на двери «Кофейного уголка Шарлотты». Много лет это место было для меня одной из нью-йоркских констант, знакомой частью маршрута на работу и обратно.

Надо было покупать там больше кофе. Если бы я это делала, возможно, ей не пришлось бы закрывать дело. Сдаваться требованиям кого-то другого.

Энтони Уинтер и «Acture Capital» теперь могут делать с «Opate» что угодно: с клиентурой, с персоналом. Вивиан потратила недели, изучая контракт, но даже так... я ему не доверяю.

Я не доверяю ему. Он не сказал ни слова, чтобы поправить мои ложные предположения вчера. Вивиан отправила мне извиняющееся письмо после его ухода, с заглавными буквами в теме: «Я перепутала день!»

Хвост Эйса завилял, когда мы входим в лобби нашего офисного здания, и я глажу его шелковистые уши. Он красавец, мой верный пес, тот, на кого я всегда могу положиться.

Хорошо, что моя тетя со мной согласна. Она любит говорить, что животное в офисе придает ему душу, и я благодарна ей за это, потому что не могу представить, чтобы оставляла его с родителями.

— Готов познакомиться с остальными?

Эйс смотрит на меня своими бдительными, шоколадными глазами. «Да», — говорят они.

— Сегодня здесь будет кто-то еще. Тот, к кому мы должны быть добры, даже если не хотим. Никаких укусов, — я улыбаюсь, даже говоря это, и его хвост виляет еще быстрее. Какой грозный.

Я открываю дверь «Opate», и он устремляется прямиком к Сьюзи на ресепшене. Она расплывается в улыбке, увидев его, и откладывает блеск для губ.

— Привет, дружок, — говорит она, погружая руки в его шерсть в знак приветствия.

Дверь в кабинет Вивиан открыта, и изнутри доносятся голоса. Я подхожу ближе, и моя тетя поднимает взгляд от стола, золотые очки для чтения съехали на край носа.

— А, Саммер! Заходи, заходи. Я как раз говорила здесь с мистером Уинтером и его сотрудником, Райаном…

— Уокером, — подсказывает молодой человек.

— Уокером, да. Они будут часто бывать здесь в ближайшие недели, чтобы изучить компанию изнутри и понять, как она работает.

А, думаю я. Они проводят разведку, прежде чем вносить изменения, а значит, в это время мы должны показывать себя с лучшей стороны.

А у меня уже плохой старт с мистером Уинтером.

Он сидит в одном из кресел Виви, положив руки на подлокотники. Взгляд, который он бросает в мою сторону, так же темен и непостижим, как вчера. Ни намека на то, что он вообще помнит наш разговор.

Я одаряю его сияющей улыбкой.

— Мы сделаем все возможное, чтобы вы чувствовали себя как дома, джентльмены, — говорю я. — Когда у меня нет встреч с клиентами, моя дверь всегда открыта для вопросов о нашем деле и методах работы.

Взгляды обоих мужчин опускаются к моим коленям, и секундой позже я чувствую плотный вес золотистого ретривера, пробирающегося мимо меня в дверном проеме.

— Наш самый любимый сотрудник, — говорит Вивиан. — Это Эйс, собака моей племянницы.

Упомянутый пес занят изучением двух мужчин. Райан похлопывает его по голове, но Энтони полностью игнорирует его, лишь переводя взгляд с собаки на меня. Мне придется извиниться, когда представится возможность. Попытаться сгладить впечатление от вчерашнего.

Ох, что я ему только не говорила. Спрашивала нашего нового владельца, есть ли у него партнерша, или предпочитает ли он женщин или мужчин. Жар поднимается к моим щекам.

— Мисс Дэвис была весьма полезна вчера, — говорит мистер Уинтер. — Я уверен, она и впредь будет такой же.

Я одариваю их обеих самой сияющей, солнечной улыбкой.

— Все, что потребуется, — говорю я и похлопываю себя по ноге. Эйс возвращается ко мне, и мы направляемся в мой кабинет.

Первая, полная неловкости встреча пережита. Переживу ли я вторую — покажет время.

Я разбираю нашу все уменьшающуюся стопку анкет клиентов, когда в дверь раздается одинокий стук. Энтони Уинтер, руки по швам, пиджак расстегнут. Он почти достаточно высок, чтобы задеть головой дверной косяк.

Я отворачиваюсь от экрана компьютера.

— Мистер Уинтер. Проходите.

Он останавливается в нескольких шагах от моего стола. Молчит.

Я прочищаю горло.

— Я хотела бы извиниться за вчерашнее. За то, что приняла вас за клиента. Понимаю, что это не то, чего вы ожидали, и... ну, простите.

Он выдвигает стул напротив моего стола и садится. Вытягивает перед собой длинные ноги.

— Я не обижен, — говорит он.

— Не обижены?

— Как я сказал, это было познавательно, — говорит он и переводит взгляд с меня на фотографии на стенах. Мои триумфы, мои успехи.

Я открываю рот. Снова закрываю. И затем:

— Простите, что спрашиваю, но почему вы купили «Opate Match»?

Он приподнимает бровь.

— Почему я купил компанию вашей тети?

— Да. Судя по вчерашнему... вы не верите в наши услуги.

— Нет. Но я верю в вашу способность генерировать прибыль.

— Что ж, это уже что-то, полагаю.

Его взгляд возвращается ко мне.

— Расскажите подробнее о структуре вашего бизнеса, мисс Дэвис. Я хотел бы услышать это от вас.

От меня?

Но я прочищаю горло и погружаюсь в объяснение устройства «Opate Match», в детали, о которых он, без сомнения, уже осведомлен. Вещи, которые он знает, иначе бы не купил этот бизнес.

Но Энтони просто слушает, время от времени постукивая пальцами по краю подлокотника.

— На данный момент «Opate» ограничен Восточным побережьем. В частности, Нью-Йорком, даже если у вас есть немало клиентов, которые просто проездом. Верно?

— Да.

— Как вы относитесь к международной экспансии?

Мои брови взлетают вверх.

— Международной?

— Люди, платящие такие деньги за престижные услуги сватовства, ценят идею эксклюзивности. Путешествие по миру ради свидания с единомышленником... что ж, это может только добавить привлекательности.

— Да, возможно, но это не способствует построению прочных отношений.

Взгляд в его глазах говорит мне, что он не считает это проблемой.

— Райан программист.

— А.

— Он начнет работу над прототипом приложения.

Мои руки опускаются на колени. Он замечает это, и вторая бровь тоже приподнимается. Почему-то кажется, что ему стало любопытно вопреки его собственному желанию.

— Вы не одобряете?

— Не могу сказать, что да.

— Почему нет?

— Наша сила в индивидуальном подходе, — говорю я. — Мы предлагаем то, что нельзя получить больше нигде. Мы знаем людей, которые к нам приходят, поэтому можем действительно подобрать им тех, с кем у них есть шанс на успех. Если мы позволим людям решать это самим на основе самостоятельно составленных анкет, всем этим свайпам... Наши показатели успеха рухнут.

— Это позволило бы вам расшириться.

— Но какой ценой? — я качаю головой, но смягчаю жест солнечной улыбкой. — Если вы спрашиваете мое мнение, то вот оно. Индивидуальный подход — это и есть «Opate Match».

Он снова постукивает пальцами по подлокотнику.

— Понятно.

— Я знаю, вы не верите в это. В наши услуги, я имею в виду, или в то, что люди приходят сюда с благими намерениями, — я пожимаю плечами. — Судя по нашему вчерашнему разговору. Вы очень циничны, мистер Уинтер.

Обе его брови взлетают при этих словах. Если в его глазах и промелькнула искорка насмешки, она исчезла так быстро, что я не успела ее уловить.

— Циничен, мисс Дэвис?

— Я знаю, что большинство наших клиентов верят в любовь. Они приходят сюда, полные надежды и нервов, готовые попробовать что-то новое. Те, кто открываются этому процессу, обычно и преуспевают больше всего.

— Да, — в этом единственном слове заключен целый мир скепсиса. Он наполняет мой кабинет, множится и расширяется.

Решительный пес толкает полуприкрытую дверь. Эйс вбегает внутрь и садится на задние лапы рядом с Энтони, не отрывая взгляда от его лица.

Энтони смотрит то на меня, то на собаку.

— У вас здесь домашние животные.

— Это Эйс. Он, на самом деле, прекрасно помогает клиентам расслабиться. Не один нервный человек сидел здесь, запустив руку в его шерсть, пока рассказывал мне о себе.

Взгляд Энтони переходит с меня на мою собаку, будто он в этом сомневается. Эйс продолжает смотреть на него. Я не могу сдержать улыбку.

— Он ждет, когда с ним поздороваются.

— Привет, — говорит Энтони. Но затем он смягчается, протягивая руку и кладя большую ладонь на макушку Эйса. Его пальцы погружаются в золотистую шерсть, и знакомый звук виляющего хвоста Эйса по полу учащается. Блестящий предатель, думаю я. У него всегда был нюх на тех, кому нужна небольшая отдушина или утешение в виде собаки — еще один из навыков, сохраненных им со времен обучения как собаки-поводыря.

Взгляд Энтони выражает покорность.

— Значит, вы и вправду безнадежный романтик.

— Простите?

— Безнадежный романтик, — повторяет он. — Вы верите в основополагающие ценности этого бизнеса. Вы верите в любовь, — последнее слово он произносит так, будто у него острые края.

— Да, — говорю я, наклоняясь вперед. Он, может, и наш новый владелец, но разве не в интересах дела, если он поймет, в чем наша истинная суть? Если он осознает, что делает нас успешными?

— Если бы вы только видели, насколько хорошо этот процесс действительно работает, — говорю я. — Вы бы и сами стали безнадежным романтиком.

— Сомневаюсь, мисс Дэвис.

Это безумная идея. Одна из самых дерзких. И, возможно, я переступаю границы, но... я уже сделала это вчера.

— Что ж, — говорю я. — Позвольте нам организовать для вас свидание.

Его взгляд останавливается на мне с такой интенсивностью, что у меня пересыхает во рту.

— Прошу прощения?

— Если вы хотите увидеть, как этот бизнес работает на самом деле, я с радостью покажу вам. Три свидания, — импровизирую я. — Я все устрою для вас. Если после всех трех вы все еще будете считать, что в этом нет никакого смысла, и если ни одна из женщин не покажется вам достойной второго свидания... я признаю поражение.

— Поражение? — переспрашивает он.

— Да. Я признаю, что была неправа, и «Opate Match» не для всех.

Это авантюра, и мое сердце колотится в груди от дерзости того, что я предлагаю. Вивиан оторвала бы мне голову, если бы узнала. Или рассмеялась бы над моей наглостью. С ней никогда не угадаешь.

Энтони сужает глаза.

— А если я сочту, что одно из свиданий достаточно удачно, чтобы продолжить?

— Тогда вы признаете, что ошибались насчет этой компании. Вашей компании, кстати. В любом случае, вы получите некоторое представление о том, как работает наш бизнес.

Его челюсть напрягается, брови сходятся над темными глазами. Он — сама холодность, и я вот-вот заледенею.

Но затем он кивает один раз.

— По рукам.

Моя улыбка совершенно искренняя.

— О, это прекрасно. Вы действительно получите удовольствие, обещаю.

— Я бы поостерегся давать такие обещания.

Несколько нажатий на клавиатуру, и мой компьютер снова оживает.

— Это значит, что я создам для вас краткий клиентский профиль. Ничего вычурного, но достаточно, чтобы подобрать вам женщин, которые, по моему мнению, будут вам подходить.

Он меняет положение в кресле.

— А... Хорошо.

Я бросаю взгляд.

— Это будет быстро.

— Не торопитесь, мисс Дэвис. Поскольку я не намерен проигрывать это пари, мне не помешает тщательность.

Мне приходится прятать улыбку, открывая новый клиентский профиль. Возможно, это и есть способ его раскусить. Дружеское соперничество и пари. Он не может устоять перед ними, заинтригованный против собственной воли.

— Какой возрастной диапазон вас интересует?

Он вздыхает, так тихо, будто не может поверить, что сидит здесь и отвечает на это.

— Никогда об этом не задумывался.

— Что ж, вам тридцать три, — говорю я. — Как насчет того, чтобы указать от двадцати пяти до тридцати пяти, с возможностью отклонения на пару лет в любую сторону?

— Хорошо.

— Как бы вы описали ваши идеальные отношения?

Со стороны стола воцаряется полная тишина. Я смотрю на него и вижу выражение, балансирующее между мужским раздражением и болью. Совершенно ясно, что он переосмысливает это пари.

— Можем пропустить этот вопрос, — говорю я. — Двигаемся дальше, дальше... Мне просто нужно достаточно информации, чтобы познакомить вас с женщинами, с которыми, как мне кажется, вам будет приятно провести время.

— Я не привередлив, — отвечает он. — Они должны уметь поддерживать разговор. Иметь чувство юмора.

Я никогда не встречала ни одного человека, который бы говорил, что он не привередлив, и действительно имел это в виду. Люди, утверждающие, что у них нет требований, неизбежно имеют их больше всех. Но я не могу ему этого сказать.

Поэтому я улыбаюсь и делаю пометку в его анкете.

— Значит, чувство юмора для вас важно. Как насчет нескольких простых вопросов? Это такие веселые подсказки, которые мы используем, чтобы понять личность клиента.

Он снова вздыхает, будто я отнимаю у него время.

— Ладно.

— Какой ваш любимый праздник?

— Мой любимый праздник?

— Да.

— Михайлов день.

— Правда?

Его губы дергаются.

— Нет, — говорит он. — Не стоит мне над тобой подшучивать.

— Точно не стоит, если мы собираемся серьезно участвовать в этом пари.

— Тогда Рождество. Запишите меня на Рождество.

Я записываю гораздо больше, чем просто «Рождество». «Саркастичный, сухой юмор». «Не любит притворство». «Требует терпеливого подхода».

— Отличный выбор, — говорю я.

— Это та часть, где вы снова хвалите меня за мои ответы?

Я наклоняю голову в знак признания.

— Верно, вам это не понравилось. Воздержусь. Теперь следующий вопрос... Какая часть вашего дня самая лучшая?

Он постукивает пальцами по подлокотнику, переводя взгляд на Эйса. Мой пес растянулся рядом с креслом Энтони, будто никогда в жизни не был так расслаблен.

— Утренняя чашка кофе, — отвечает он.

Я записываю это и понимаю, что не стоит комментировать, но...

— Однако вчера, когда вы пришли, вы не захотели кофе.

— Сомневаюсь, что ваша кофемашина достаточно хороша.

Я смотрю на него, но на его лице играет усмешка. Он знает, что провоцирует меня.

Я пожимаю одним плечом.

— По сравнению с какой-нибудь навороченной, которая у вас дома, вероятно, нет.

Он кивает. Снова смотрит мимо меня.

Я прочищаю горло и возвращаюсь к своим вопросам. Они — веселый, легкий способ установить контакт с клиентом. Выудить из них такие детали их личности, которые никогда не получишь, если просто попросить людей описать себя.

Я установлю контакт с Энтони Уинтером, даже если мне придется делать восемьдесят процентов работы.

— Вы когда-нибудь ломали кости?

Его брови взлетают, но он отвечает.

— Ключицу. Левое запястье.

— Вы не левша?

— Нет, правша.

— Как это случилось?

— Я раньше занимался скалолазанием, — он поворачивает голову к фотографиям на стене, прерывая зрительный контакт. — Не всегда все идет по плану.

Значит, несчастный случай. Не то чтобы выудить из него информацию было легко.

— Скалолазание звучит захватывающе, — комментирую я, отмечая в его профиле «склонен к авантюрам». — Я пробовала только один раз в крытом скалодроме. Боже, это было сложно.

— Хм, — говорит он.

— Я не планировала идти, но это было с парнем, и он настоял. Долго не продлилось. Моя страсть к скалолазанию, я имею в виду. Ну, и он тоже долго не продержался.

Я никогда не болтаю вот так с клиентами. Но вот я здесь, заполняю тишину. Возможно, ему станет комфортнее, если я выставлю себя дурочкой.

Взгляд Энтони возвращается ко мне.

— Скалодромы не приносят удовольствия. Он должен был свозить тебя куда-нибудь на природу.

Я прочищаю горло.

— Да. Что ж, возможно, когда-нибудь. Посмотрим... о, это забавный вопрос. Назовите два правдивых утверждения и одно ложное о себе.

— Две правды и одну ложь?

— Да. Посмотрим, смогу ли я отличить ложь.

Он скрещивает руки на груди и снова бросает взгляд на полуоткрытую дверь моего кабинета.

— Я родился в январе, номер моего социального страхования заканчивается на тридцать семь, и этот костюм новый.

Ох, этот мужчина просто невыносим.

Я не показываю вида, улыбаясь ему.

— Одно из них — ложь?

— Да.

В его глазах вызов. Совершенно ясно, что он считает, что перехитрил мой вопрос. Его три утверждения столь же личные, как спросить у кого-то о погоде.

— Вы не родились в январе, — предполагаю я.

— Неверно. Номер моего социального страхования не заканчивается на тридцать семь.

Я улыбаюсь, будто он заработал очко, и возвращаюсь к анкете. «Любит быть трудным» — пишу я. «Мог бы быть сокрушительным, если бы решил по-настоящему флиртовать с женщиной. Вряд ли станет делать что-то против своего желания».

— Вы многое узнали обо мне из этого ответа, — говорит он. — Что вы только что записали?

Я игнорирую его вопрос.

— Что вы думаете о браке?

Он снова барабанит пальцами по подлокотнику. Это признак того, что ему некомфортно? Или просто скучно?

— Для одних хорошо, для других плохо, — отвечает он.

— А к какой категории относите себя вы?

— Сомневаюсь, что это что-то для меня.

Мой желудок сжимается от этих слов. Он действительно подходит к этому со скептическим настроем, причем не только к услугам свахи, но и к самой идее любви и отношений в целом. Я могу проиграть это пари.

Но я отказываюсь это признавать, пока не пришло время. И кто знает, к тому моменту он может найти одну из наших клиенток настолько привлекательной, что забудет об этой маленькой словесной дуэли.

— Не то, что вы хотели услышать? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Что делает «Opate Match» успешным, так это то, что мы подбираем пары не на основе того, какими люди хотят казаться миру. Мы делаем это на основе того, кто они на самом деле. Поэтому я не буду знакомить вас с клиентами, которые ищут брак в ближайшие годы.

— Хорошо, — говорит он.

— Как насчет детей? Что-то, что вы хотели бы видеть в своем будущем? — это стандартный вопрос, но задавать его своему новому боссу кажется вторжением в личное пространство. Человеку, который держит судьбу «Opate» в одной из своих больших, вечно барабанящих по подлокотнику рук.

Но если я смогу убедить его уважать нашу бизнес-модель... возможно, я смогу защитить «Opate».

— Никаких детей, — говорит Энтони.

Я записываю это, хоть это и досадно. С его внушительной, обнадеживающей внешностью, легко представить ребенка, сидящего у него на плечах. Держу пари, тогда бы он смягчился так, как никогда не добиться этими глупыми вопросами.

— Это нормально, — говорю я ему. — У нас много клиентов, которые разделяют вашу точку зрения.

— Много? — переспрашивает он.

— Много, — повторяю я. Строго говоря, это не ложь. У нас много клиенток, которые не уверены насчет детей, и несколько тех, кто твердо придерживается политики «никогда никаких детей».

— Собаки или кошки?

Энтони смотрит в потолок, как человек, подвергающийся пыткам.

— Знание о том, есть ли у меня предпочтение кошкам или собакам, поможет мне найти вечную любовь?

— Ах, мы не обещаем вечную любовь, мистер Уинтер. Мы обещаем здоровые отношения с хорошо адаптированными людьми.

— Как романтично, — бормочет он. — Тогда собаки. Запишите меня как собачника.

Эйс шевелится у его ног, издавая тихий собачий вздох. Почти как будто соглашается. Я улыбаюсь, делая пометку в клиентском профиле Энтони. Он может пыхтеть и ворчать сколько угодно, но мой маленький домик не рухнет. Он становится прочнее с каждым его словом, контуры его личности проявляются понемногу.

Для платящего клиента этого было бы недостаточно, но для него придется ограничиться этим, потому что я сомневаюсь, что он выдержит больше.

— Последний вопрос, — говорю я. — Где вы видите себя через пять лет?

Взгляд Энтони становится непроницаемым.

— Не этот.

— Нет?

— Нет.

Я киваю и улыбаюсь.

— Хорошо, нет проблем. Тогда сделаем последний вопрос глупым... Каким было бы название вашей автобиографии?

Челюсть Энтони напрягается, пока он думает. Отводит взгляд от меня.

— «Обратный ход невозможен», — говорит он.

Мне кажется, это, пожалуй, самая печальная вещь, которую я когда-либо слышала.

Он поворачивается ко мне, будто вспоминая, кто я такая. Прочищает горло.

— Это все, что вам нужно, мисс Дэвис?

— Да, — это не так, еще как не так. — Вы будете свободны для свидания через несколько дней? Я вышлю вам детали по почте. Это будет недолгая встреча, вероятно, час или два в кафе.

— Хорошо, — говорит он и поднимается. Эйс поднимает голову, и мы оба смотрим, как Энтони останавливается у двери моего кабинета.

— Да? — говорю я.

— То, о чем мы говорили, останется между нами.

— Разумеется, — говорю я. — Все, что мы обсуждаем как клиент и сваха, попадает под конфиденциальность.

Он кивает в ответ и выходит из моего кабинета, закрывая за собой дверь. Я смотрю на нее слишком долго, с одним-единственным вопросом в голове. С кем, черт возьми, я собираюсь познакомить этого мужчину?

Сьюзи прислоняется к своему столу, размахивая руками, пока описывает свои выходные. Они были, как обычно, переполнены яркими событиями — полная противоположность моим.

— В «Ivory» на этот раз совсем не было толпы, — говорит она. — Ты точно уверена, что не хочешь присоединиться на этих выходных? Там куча отличных парней.

— Уверена, — говорю я. — Прошлого раза было достаточно.

Она качает головой.

— Это отличное место, чтобы познакомиться с парнями. Именно там мы и встретились с Чейзом.

— С диджеем, верно?

Она оживляется.

— С тем самым!

Честно говоря, у Сьюзи больше свиданий, чем я могу отследить. Она переехала сюда два года назад и с завидным энтузиазмом погрузилась в создание своей мечты о нью-йоркской жизни. Ее соцсети полны коктейлей на крышах.

Она смотрит вниз на Эйса, положившего голову ей на колени.

— Можно быть с тобой честной?

— Конечно, можно.

— Не уверена, что останусь с Чейзом надолго.

Это не удивляет.

— Да? Почему?

— Сначала я думала, что встречаться с музыкантом — это потрясающе. Но... что ж, ему тридцать два, а своего жилья у него нет. Не знаю, действительно ли это для меня.

Я улыбаюсь ей. Под внешним лоском, Сьюзи — девушка с хорошей головой на плечах.

— Думаю, ты можешь быть права.

— Это, однако, не значит, — говорит она, поднимая руку. — Что в «Ivory» нет парней высокого качества. До Чейза я там познакомилась с банкиром, помнишь?

— Помню.

— Так что тебе стоит присоединиться. Ты слишком долго одна, Саммер.

Я с драматизмом откидываю волосы, изображая уверенность.

— Что ты имеешь в виду? Я прекрасно живу одна.

— Но разве это не было бы весело? Ты так хорошо подбираешь пары другим, тебе должно быть легко найти кого-то самой!

Я пожимаю плечами, поворачиваясь к кофемашине. Моя лучшая подруга Пози часто говорит то же самое, но, кажется, никакой корреляции между этими вещами нет.

— Я хожу на свидания, — говорю я. — Множество.

Сьюзи издает звук, полный неверия.

— Да, конечно. Знаешь что? Тебе стоит сходить на свидание с парнем из службы доставки!

— С Дейвом? С чего бы вдруг?

Она бросает на меня торжествующий взгляд.

— Он всегда задерживается, когда ты рядом. Я замечала, как он крадет взгляды в сторону твоего кабинета каждый раз, когда привозит нам посылки. Помнишь, как он играл с Эйсом десять минут?

— Все любят собак.

— Да, но он сделал это после того, как я сказала ему, что Эйс — твоя собака. До этого он всегда торопился уйти.

Я делаю глоток кофе, и щеки у меня нагреваются. Сьюзи, несмотря на свою добрую натуру, в основном плавает на мелководье жизненного бассейна. Однако она отлично улавливает мужской интерес.

— Ты так думаешь?

— О да. Попробуй поговорить с ним в следующий раз, когда он придет, и сама увидишь, какой он отзывчивый. Ты великолепна, Саммер, а он — так себе. Он даже не поймет, почему ты на него запала.

Я качаю головой. Если чему я и научилась за время работы свахой, так это тому, что красота и внешность мало что значат, когда между двумя людьми нет химии. А когда есть — они не значат ничего.

Она поднимает руки вверх.

— Прости, прости. Я знаю, ты не любишь оценивать людей по внешности.

— Да, не люблю.

— Ну, так оно и есть.

Я делаю глоток кофе и решаю сменить тему. Это проверенный метод с Сьюзи.

— Где Виви? Она давно уже не в офисе.

— О, она сказала, что, возможно, не вернется после ланча.

— Правда?

Сьюзи выглядит виновато.

— Да. В смысле, она иногда так делает. На сегодня у нее больше нет встреч.

— Верно, — тем не менее, я смотрю на Сьюзи, и она смотрит на меня.

Было время, когда моя тетя жила и дышала «Opate Match», используя свой шарм и связи, чтобы превратить это место в небольшую, но влиятельную компанию.

Теперь она все чаще и чаще «выключается».

— Она не сказала, что собирается делать, — добавляет Сьюзи.

Я пожимаю плечами.

— Ну, возможно, у нее еще одна встреча с парикмахером.

Мы обе знаем, что это не так. Она всегда ходит в салон для укладки по четвергам, но Сьюзи кивает.

— Да. Возможно.

У меня звонит телефон, я улыбаюсь ей и направляюсь в свой кабинет. Имя на экране мгновенно возвращает меня в мир профессиональных дел. Я ставлю чашку с кофе и нажимаю «Ответить».

— Привет, Изабелла.

— Саммер! — ее голос взволнован, хороший знак. — Я знаю, что мы обычно общаемся после свиданий, но на этот раз мне пришлось позвонить тебе заранее. Я уже еду в кафе.

— О, это замечательно. Рада, что ты в предвкушении.

— Это должно быть хорошим знаком, правда? Да, конечно. Я прочитала информацию, которую ты прислала мне о нем, трижды вчера вечером. Он действительно впечатляет, не так ли?

Я думаю об Энтони Уинтере напротив меня в кабинете, грубоватых чертах лица, непреклонном взгляде. Неподдающихся разгадке паузах.

— Да, это так. Мужчина с харизмой.

Изабелла тихо ахает от восхищения. Это будет шестнадцатый мужчина, с которым я ее познакомлю. Маленькая, бесполезная часть меня подозревает, что Изабелле просто слишком нравится ходить на свидания, чтобы останавливаться на ком-то одном, и она без проблем оплачивает наши услуги своим унаследованным состоянием.

— Он обаятельно-угрюмый, — говорю я ей. — Мужчина, которого нужно выманить из раковины.

Вздох на другом конце провода говорит мне, что я выразилась как раз правильно.

— Я справлюсь с этим, — говорит Изабелла. — Я выманю его оттуда. Только представь, он Уинтер! Может быть сколько угодно угрюмым.

Это заставляет меня замереть. Вивиан знает все семьи Нью-Йорка, и все же она ничего не рассказала мне о семье Энтони.

— Прекрасно, — говорю я, не уверенная, хочу ли я поощрять ее манеру говорить о нем. — Удачи на свидании, Изабелла. И помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз?

— О, да, Саммер. Спасибо, что напомнила, — говорит она. — Я так взволнована! А я уже почти на месте! Поговорю с тобой после.

Я опускаю телефон и выпускаю воздух, который задержала. Энтони Уинтер и Изабелла Эшфорд. Неплохая пара, даже если она завсегдатай свиданий. Она — отличный пример наших клиентов. Кто-то, кто с радостью пойдет на это свидание, закончится ли оно чем-то... ну, ты понимаешь. Хоть чем-то.

Миниатюрная, рыжеволосая, владелица художественной галереи. Кто-то, кто подойдет Энтони.

Надеюсь.

Завтра он приедет сюда для разбора полетов, и я знаю, что получу уничтожительный отзыв, если ошиблась в своих расчетах.

Изабелла перезванивает меньше чем через пятьдесят минут.

— О нет... — бормочу я, переводя взгляд с телефона на Эйса. Хорошие первые свидания длятся гораздо дольше. — Привет, Изабелла.

— Это я, — говорит она.

— Не ожидала услышать так скоро. Свидание закончилось?

— Да, мы свернули его. Хотя коротким оно не казалось.

Я задаю следующий вопрос с опаской.

— Как все прошло? Первое впечатление?

Следует деликатная пауза, а Изабелла не бывает деликатной. Я стискиваю зубы.

— Ну, он не очень разговорчив, да?

— Он определенно больше относится к сильному, молчаливому типу, — соглашаюсь я. — Что иногда может быть плюсом. Это значит, он дает другим больше пространства для самовыражения.

— Это правда, Саммер. Уверена, есть женщины, которым это понравится, — еще одна пауза, и ее слова не нужно произносить вслух, чтобы быть услышанными. «Но не мне». — У него, конечно, много... ну. Он запоминающийся, понимаешь?

— Еще бы, — говорю я. В этом нет и тени лукавства.

— Я была готова закрыть глаза на молчаливость, на то, что мне приходилось вытягивать из него ответы. И, о, у него великолепные руки. У мужчин иногда бывают такие, а ты знаешь, я люблю мужские руки. Но даже так…

— Да?

— Дело в том, Саммер, что я просто не могу представить себя в отношениях с парнем, который коллекционирует кукол. Прости. Я знаю, ты отлично справляешься со своей работой, и мне всегда нравятся свидания, но для меня это твердое «нет». Я не знала об этом раньше, так что, думаю, узнала что-то новое о себе сегодня? — она смеется, снова становясь той Изабеллой, с которой я говорила час назад. — Так что можешь добавить это в мой профиль. Не буду встречаться с парнем, который коллекционирует кукол.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы вымолвить слова.

— Энтони Уинтер... коллекционирует кукол?

— О да. Это была единственная тема, в которой он, казалось, проявлял страсть. К тому же фарфоровых, — ее голос понижается на октаву. — Он сказал, что выставляет их все у себя в квартире. Он только что заказал редкую из России. Перевез ее сюда с личным сопровождающим.

— Господи, — бормочу я.

— Я о том же. Знаешь, я слышала такое раньше о некоторых старых нью-йоркских семьях. Не о Уинтерах конкретно, конечно. Но о других. У них свои маленькие причуды. Возможно, это то, что приходит, когда у тебя слишком много свободного времени, — Изабелла снова смеется.

— Да, что ж, полагаю, у всех нас должны быть хобби. Мне жаль, что это свидание не стало для тебя успешным. Я надеялась, что так и будет.

— О, Саммер, я не в обиде. Старший брат Энтони учился в школе с моим братом, но я никогда с ним не общалась. Это было приятно. Неожиданно... но приятно.

— Рада, что ты так на это смотришь.

— Абсолютно. И знаешь что? — говорит она, и ее голос становится оптимистичным. — Коллекционирование кукол может быть чудесным времяпрепровождением для некоторых. Нам не стоит судить. Кто знает? Без этого он мог бы пристраститься к тяжелым наркотикам или алкоголю, или чему-то еще.

— Да, — говорю я. — Вполне.

— Поговорим позже, Саммер. Спасибо за сегодня.

Она вешает трубку с жизнерадостным прощанием. Приятно знать, что ничто не может вывести Изабеллу Эшфорд из равновесия, даже свидание со взрослым мужчиной, который, судя по всему, коллекционирует фарфоровых кукол.

Когда Энтони на следующий день входит в двери «Opate Match», я готова к нему. Моя профессиональная улыбка имеет лезвие остроты. Его темные глаза встречаются с моими.

— Мисс Дэвис.

— Мистер Уинтер.

— Вашей тети нет в офисе?

Я говорю раньше, чем Сьюзи.

— Действительно нет, но она скоро вернется. Почему бы нам не пройти в мой кабинет? Я могу дать вам еще один обзор нашей клиентуры. Вы же так интересовались этим в прошлый раз.

Его губы дергаются, легкое движение мышц.

— Хорошо.

Эйс успевает вбежать в мой кабинет, прежде чем дверь закрывается. Он растягивается на ковре под моим столом, его хвост лежит на одной из моих туфель, а голова — рядом с ногой Энтони.

— Я интересуюсь клиентурой? — спрашивает Энтони. Его взгляд прикован ко мне, пронзителен так, что я отказываюсь позволить ему вывести меня из равновесия.

Вместо этого я сплетаю руки перед собой на столе. Сегодня я надела блейзер и собрала светлые волосы в высокий хвост — все для того, чтобы чувствовать больший контроль над этим разговором.

— Вы саботируете пари, — говорю я. «Обвиняю, Уинтер».

Энтони приподнимает бровь.

— Саботирую пари?

— Вы коллекционируете фарфоровых кукол?

— Для них отведена отдельная комната в моей квартире, — невозмутимо парирует он.

— Вы солгали.

Он откидывается в кресле.

— Да, солгал.

— Это противоречит условиям пари. Если вы хотите получить настоящий опыт «Opate», вы не должны сознательно саботировать себя на свиданиях.

— Значит, я должен быть на высоте?

— Да. Не притворяйтесь. Если вы продолжите саботировать, что ж…

— Вы не признаете, что я честно выиграл пари, — говорит он. — Так?

— Да.

— Хорошо. Я больше не буду саботировать свидания.

— Спасибо.

Он наклоняется вперед, упираясь руками в край моего стола. Признаю, руки у него хорошие. Возможно, я не Изабелла с фетишем на руки, но... да. Сильные, широкие в ладони, с крупными костяшками и длинными пальцами. Наверное, было бы потрясающе чувствовать их на своей коже.

— Мисс Дэвис, — говорит он.

Я поднимаю взгляд.

— Да.

— Для ясности: я рассказал ей о своей воображаемой коллекции кукол, чтобы завершить свидание. Мне было ясно, что мы хотим разного, и я не хотел давать ей ложных надежд.

— О.

— Я не буду саботировать впредь, но как только пойму, что свидание ни к чему не приведет, я не стану тратить время этих женщин.

— Нет, это правильно, — я киваю. — Одобряю.

Еще один призрак улыбки на его губах, даже если он выглядит затертым, как сезонная вещь, которую он редко достает с чердака.

— Рад это слышать.

— Просто чтобы лучше вас понять... что именно дало понять, что вы не подходите друг другу?

Он переводит взгляд с меня на фотографии на стене. Свадебные фотографии. Я до сих пор не могу понять, почему они так его интригуют.

— Было видно.

— Понятно. Ну, если бы вы могли объяснить чуть подробнее?

Он вздыхает.

— Она была слишком серьезной.

Я просто смотрю на него.

— Что? — спрашивает он с долей раздражения.

— Ничего. Нет, это... имеет смысл, — говорю я. Изабелла была слишком серьезной? Энтони — самый серьезный человек из всех, кого я встречала.

— Я готов, когда вы определитесь со вторым кандидатом, — говорит он.

Я не могу сдержать улыбку при этой формулировке. Кандидат.

А я-то думала, Изабелла была удачной попыткой. Она из его собственного круга, схожего происхождения, одного возраста. Но, возможно... Сиара. Она — новая клиентка, молодая, сказала, что ищет кого-то постарше и с выдающейся карьерой.

Хотя я могу и не одобрять, я не могу судить о мотивах других. Я здесь только для того, чтобы устанавливать связи.

— Думаю, у меня есть для вас кое-кто, — говорю я ему.

Я моргаю, глядя на нечеткий лепной карниз на потолке своей спальни, будто он способен прояснить мое зрение. Будто все, что мне нужно — это прищуриться, и я снова увижу ясно, как прежде. Забавно, как этот импульс не исчез.

Стало ли хуже, чем вчера? Или лучше?

Каждый день я исполняю один и тот же чертов танец самонаблюдения за собственным угасанием, будто я синоптик, предсказывающий бурю. Но имеет ли значение, когда она обрушится? Через неделю или через пять лет? Ураган настигнет, и последствия будут одинаковыми. Однажды я окажусь в ловушке темноты без выхода, и когда это станет реальностью, прищуриваться будет чертовски бесполезно. Темнота станет единственным цветом, который я смогу видеть. Или я потеряю и это? Слепота — это ведь отсутствие зрения, а черный — это цвет.

Я закрываю глаза, когда привычная волна паники накрывает меня. Вот таким это будет? Узник в собственной голове, навсегда зависимый от других. Ведомый или обслуживаемый наемными помощниками.

Полностью зависимым от их милосердия, в то время как они смогут делать со мной все, что захотят, а я буду бессилен их остановить. Я прижимаю основания ладоней к своим слабеющим глазам. Любая другая часть тела, думаю я. Любая другая.

Конечно, никто не слушает, чтобы заключить сделку. Нет дьявола у обочины, с которым я мог бы торговаться, отдавая годы своей жизни, чтобы отсрочить угасание. Только я и мое слабеющее зрение, клаустрофобия и паника, нарастающие с каждой секундой, проведенной в темноте. Я дышу сквозь это, пока давление в груди не становится невыносимым, пока иглы не начинают кричать под моей кожей.

Затем я убираю руки и моргаю, глядя на слабый солнечный свет, струящийся через окна моей спальни.

По крайней мере, еще нет. Еще нет.

Это слабый солнечный свет? Или он лишь так выглядит для меня? Меня не должно по-прежнему беспокоить, что я никогда не узнаю ответа на этот вопрос, но даже спустя два года после диагноза это знание жжет.

Я выкатываюсь из постели, груда одеял — свидетельство моей беспокойной ночи. Диагноз отобрал у меня и сон в тот день в кабинете врача. Вместе с моей девушкой и моим будущим. Хотел бы я сообщить о грабеже...

Но кража такого рода законна.

Горячая вода из душа обжигает, но я приветствую это ощущение. Пусть смоет липкость с моей кожи. Чашка черного кофе из свежемолотых зерен немного рассеивает темноту. Возвращает ее на управляемый уровень. Нет ничего, что кофе не сделал бы лучше.

Остатки контейнеров с едой на вынос усеивают кухонный стол, когда я прохожу мимо в свой домашний офис. Включаю все лампы, новые прожекторы, которые мне пришлось установить всего несколько месяцев назад.

Мой кабинет залит светом.

Даже так, головная боль, витавшая за глазами вчера вечером, все еще здесь, будь проклят мой сон. Чтение текста на компьютере наверняка выведет ее на полную мощь.

Время танцевать со своими демонами.

Я даю себе десять минут на просмотр заголовков новостей, прежде чем перейти к электронной почте. У «Acture Capital» есть несколько помощников, два бухгалтера высшего класса, адвокат на постоянной основе, а также управляющий активами. Мы регулярно приобретали компании, используя наш человеческий и финансовый капитал, чтобы превратить их из убыточных в успешные.

В данный момент один из четырех наших партнеров является генеральным директором одной из крупнейших консалтинговых фирм Америки. Другой ведет переговоры о покупке мультимедийной компании.

А меня поставили во главе чертовой свадебной конторы. От одного унижения мурашки по коже пробегают. Несомненно, Тристан, Виктор и Картер полагают, что у меня параллельно идут и другие бизнес-проекты. Кроме Тристана, все они также считают, что я все еще вовлечен в гостиничный бизнес семьи.

Никто из них не знает, что большую часть своих дней я провожу запертым в этом нью-йоркском таунхаусе.

Или что я не разговаривал ни с кем из своей семьи уже два месяца. Я пробегаюсь по письму от моего финансового советника, рекомендующего несколько инвестиционных возможностей. Сохраняю их, чтобы прочитать подробнее позже. Пропускаю письмо от моего старшего брата, прежде чем взгляд на него добавит чувство вины в коктейль негативных эмоций, пульсирующий во мне.

Мой взгляд застревает на переписке с моими деловыми партнерами. Цепочка писем скатилась в привычное русло, как это часто случалось с тех пор, как я проиграл ту роковую покерную партию, поставившую меня во главе «Opate Match». В одном из писем Картер спросил, нельзя ли его принять в качестве клиента со скидкой. Тристан ответил, что это мне предстоит опробовать товар. Виктор завершил переписку, заявив всем, что у него есть дела поважнее, чем обсуждать это. «Засоряйте свои собственные почтовые ящики», написал он. Но он всегда был мудаком.

Я не собираюсь сообщать им, что каким-то образом меня уже втянула в тестирование услуг «Opate» Саммер Дэвис, потому что сам до сих пор не могу в это поверить.

Свидания? Я хожу на свидания?

Это ни к чему не приведет, но я не могу сказать ей этого, тем более когда она смотрела на меня, как на загадку, которую жаждет разгадать. Она сделала ставку не на того мужчину, когда предложила это пари.

Мне не стоило соглашаться.

Но ее наивный оптимизм и вера в любовь задели что-то во мне, зачесали горечь, которая порой грозила меня задушить.

Саммер Дэвис. Блондинка, миловидная, с соответствующим золотистым ретривером-напарником, дополняющим образ, подходящий для рекламы.

Я хмурюсь, глядя на текст на мониторе. Неужели он был таким размытым всего несколько мгновений назад? Нет, уверен, он был четче. Прошли месяцы с тех пор, как мне пришлось увеличить размер шрифта на экране. Я увеличиваю его еще на несколько пунктов, и текст становится разборчивее. Хотя от этого мне хочется ударить по экрану, разбив вдребезги эту чертову штуку, заодно и свою руку.

По крайней мере, рука заживет.

Я перестал работать в офисе вскоре после диагноза, предпочитая сидеть здесь, где могу контролировать освещение и компьютер. Где в плохие дни могу просто все выключить.

Мой телефон звонит, но сейчас нет никого, с кем мне хотелось бы говорить. Сразу после диагноза я регулярно общался с миром, но довольно скоро понял, что от этого становится только хуже. Я не мог скрыть свою озлобленность.

Назовите это черным любопытством или беспокойством, но я отвечаю на звонок. Номер мне незнаком.

Голос на другом конце женский, профессиональный и знакомый.

— У меня есть для вас еще одно свидание, мистер Уинтер, — объявляет она, без предисловий или приветствия.

Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. У нее интересный голос. Низкий и мягкий, но с отчетливой живостью.

— Надеюсь, на этот раз вы нашли кого-то получше, — говорю я ей.

— Я не стану это комментировать, — говорит она чопорно. — Изабелла прекрасна, как и все наши клиенты. Просто некоторые люди не подходят друг другу.

А некоторые люди не подходят никому.

— Понятно.

— Вы свободны в четверг на ланч? — спрашивает она. — Думаю, этот вариант будет удачным.

Зачем я подвергаю себя этому фарсу? Мне следует отказаться, но звук ее голоса и эта бессмысленная затея — это хоть что-то, чтобы усмирить мое беспокойство.

— Да, я встречусь с вашим кандидатом.

— Ее зовут Сиара, — говорит она. — Вы хотите идти наобум или с небольшой информацией?

Я стискиваю зубы.

— Не вслепую, если можно.

— Хорошо. Ей двадцать три года, она модель. Родом из Джорджии, но последние несколько лет живет в Нью-Йорке.

— Двадцать три?

— Да. Это проблема?

— Нет, полагаю, нет.

— Она предложила японское место для ланча. Это приемлемо?

Давно я не заказывал японскую еду.

— Да.

Она с облегчением вздыхает, будто ожидала, что я буду придираться к этому.

— Хорошо, отлично.

— Полагаю, вы захотите, чтобы я зашел в офис потом, — говорю я. — Для разбора полетов?

В голосе Саммер звучит удовлетворение.

— Именно. Это очень важная часть нашего процесса.

Встреча с этой моделью будет... что ж. Она будет быстрой. А потом я снова увижу, как Саммер смущается, ее безнадежно-романтичное представление об этой работе будет сражаться с фактами, которые она видит прямо перед собой.

Со мной.

— Тогда до встречи, — говорит она. — Я вышлю вам детали по ресторану по почте. И, Энтони?

Мои глаза закрываются при звуке моего имени.

— Да?

— Я не хочу, чтобы вы снова занимались саботированием.

Здесь, где она не видит меня, я улыбаюсь ее бессмысленному оптимизму.

— Не буду.

Как будто что-то, что я делаю, может сделать мою жизнь хуже.

За окном моего кабинета льет летний ливень, сильнейший за последние недели в Нью-Йорке. Дождь нужен, но он мне все равно не нравится. Особенно когда я знаю, что это будет означать для окон в моей квартире.

Сколько бы я ни затыкала оконные рамы свернутыми полотенцами, вода все равно находит пути просочиться внутрь. Возможно, я бы восхитилась ее изобретательностью, если бы не жила с последствиями.

Я вздыхаю. Эйс смотрит на меня снизу, растянувшись у моих ног, с приподнятыми бровями, как это умеют только собаки.

— Ничего особенного, — говорю я ему. — Рад поехать к моим родителям на выходные?

Он фыркает и снова кладет голову на пол. Манхэттен — не место для собаки, и мои родители были бы более чем счастливы принять его в свою маленькую стаю на севере штата, но...

Я хочу, чтобы он был здесь, со мной.

— Ты и есть настоящий сваха, не так ли? — говорю я ему. Моя дверь закрыта, и ни Сьюзи, ни тетя не увидят, как часто я разговариваю со своей собакой. — Клиенты один раз взглянут на тебя и сразу тают.

Эйс переворачивается на бок и тычет мордой в мою лодыжку, его нос холодный.

— Вот именно. Если бы ты только мог очаровать и Энтони Уинтера тоже.

Эйс не отвечает. Мудрый ход, потому что этот мужчина, кажется, совершенно невосприимчив ко всякого рода обаянию. И совершенно пренебрежительно относится к женщинам, которых я ему подобрала.

Как выиграть пари у того, кто полон решимости играть нечестно? Он может говорить обратное, но я сомневаюсь, что дал Изабелле реальный шанс. Сиара, что ж... это другая история.

Что напоминает мне.

Я тянусь к телефону и, набирая номер Сиары, расплываюсь в широкой улыбке. Она просила перезвонить.

— Саммер, — говорит она. — Я так рада, что ты позвонила.

— Я здесь, чтобы помочь.

— Я просто хочу уточнить насчет того свидания на прошлой неделе.

Я стискиваю зубы. Мы уже говорили об этом.

— Конечно. Что именно вы хотите обсудить?

— Как я уже сказала сразу после, я бы очень хотела сходить на еще одно свидание с Энтони. Свидание закончилось так быстро, что у него не было возможности взять мой номер телефона, — она смеется, будто это была глупая ошибка со стороны Энтони.

— Понятно, — говорю я. — Ну, всегда зависит от обеих сторон, захотят ли они запланировать еще одно свидание.

— Вы правы, и я думаю, в этой ситуации это точно взаимно, — говорит она, понижая голос. — Честно говоря, я немного впечатлена, Саммер. Я слышала много хорошего об «Opatе», но не могла представить, что мое первое свидание будет с Энтони Уинтером!

Я хмурюсь.

— Вы знали о нем до того, как пошли на свидание?

— Ладно, признаю, нет. Но я, конечно, погуглила его перед встречей. Вы знали, что его семье принадлежат отели «Winter»? Ну, знаете, гигантская сеть?

Я не знала. Я прочищаю горло.

— Ну, мы проводим довольно обширные собеседования с клиентами, когда они присоединяются.

— О, точно. Конечно, вы знаете, — она вздыхает, слегка мечтательно. — Он был не очень разговорчив, но это нормально. Есть вещи поважнее. Будьте так добры передать Энтони мой номер и сообщить, что я доступна? Это было бы чудесно. О, мне нужно бежать.

Я открываю рот.

— Я не уверена, что…

— Спасибо! Чао! — Сиара вешает трубку, прежде чем я успеваю ее разочаровать. Это всегда сложная задача, но я научилась делать это тактично, напоминая клиентам, что не каждая связь взаимна.

Теперь мне придется написать ей письмо.

Но сначала я ввожу в строку поиска на компьютере «Winter Hotels». В отличие от наших обычных клиентов, у меня почти нет информации об Энтони Уинтере.

На экране появляются фотографии знакомого небоскреба. Того, мимо которого я проходила много раз в Нью-Йорке, гордого символа Парк-авеню. С более чем вековой историей, этот отель — подлинная нью-йоркская достопримечательность. Учреждение.

Он не просто какое-то старое время года. Он — Уинтер.

Что означает, что Энтони — элита «старых денег» в самом прямом смысле. Он говорил не из невежества или неприязни, когда высмеивал наших клиентов за элитизм или погоню за статусом. Он говорил исходя из опыта.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на внушительное изображение отеля «Winter», довоенного здания на самом дорогом адресе Манхэттена. Значит, мне нужно познакомить его с кем-то... что ж. Судя по его комментариям, ему нужен кто-то не из этого мира.

Но я кое-что усвоила о том, что люди думают, что хотят, и что они хотят на самом деле.

Это редко одно и то же.

Энтони нужна та, кого он может привести в свою семью «старых денег», но не та, кто воспринимает это слишком серьезно. Кто-то одной ногой в этом мире, другой — вне его. Женщина, которая ценит его саркастичное чувство юмора и может вытянуть его из раковины. Женщина, комфортно чувствующая себя с деньгами и престижем, не придавая им избыточной ценности.

Короче говоря, ему нужна клиентка, которой у нас сейчас нет в «Opateе». Как мне это провернуть?

Эйс поднимается с пола полчаса спустя и направляется к моей закрытой двери. Через несколько секунд раздается три резких стука.

— Войдите!

Хвост Эйса мягко виляет, когда Энтони Уинтер делает шаг внутрь. Он смотрит вниз на мою собаку, хмурясь.

— Он всегда здесь, не так ли?

Я отворачиваюсь от компьютера.

— Он полезен для бизнеса.

Энтони не комментирует, но проводит рукой по голове Эйса, его пальцы гладят одно из висячих ушей.

— Свадебное агентство с талисманом, — бормочет он.

Я выпрямляюсь в кресле.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Да, — говорит он. — Я зашел поговорить с вашей тетей и хотел спросить вас о пари. У вас уже есть кто-то, кто готов составить мне компанию в пятницу вечером?

Я встречаю твердый, темный взгляд через комнату. На что я согласилась? Найти женщину, которая устроит этого мужчину, невозможно.

— Скоро, — лгу я. — Думаю, я нашла для вас идеальную женщину.

Его губы дергаются.

— Понятно.

— Я также хотела бы извиниться за Сиару. Признаю, вы были правы, что она вам не подходит. Я отметила это как еще один пункт данных, и ваше следующее свидание будет намного лучше.

На этот раз ему приходится отвести взгляд, чтобы скрыть усмешку.

— Что ж, рад, что вы признаете, что я могу сам принимать решения насчет партнеров.

Черт. Я делаю свою улыбку широкой и дежурной.

— Безусловно, мистер Уинтер. Я лишь прошу вас сохранять открытый ум.

— Сохраню, — говорит он. — Вы пришлете мне детали о том, кого выберете?

— Да.

— Отлично, — Энтони возвращается к двери моего кабинета, его взгляд на Эйсе. — Я с нетерпением жду, чем закончится это пари, мисс Дэвис.

— Я тоже, мистер Уинтер.

Его глаза вспыхивают, будто я пошутила так, что понял только он, а затем он закрывает дверь кабинета за собой. Я смотрю на пустое пространство и жалею о каждом решении, которое привело меня к этой точке.

У меня нет идеальной женщины для него.

Я начинаю сомневаться, что она вообще существует.

— Смотрится хорошо, — говорю я.

Тристан одобрительно хмыкает, бросая взгляд на телефон.

— Представь, что он еще и битком набит людьми. Здесь будет яблоку негде упасть.

Огромный бальный зал, возможно, немного безвкусен, но именно этого и ожидает клиентура. Люди, которые посещают благотворительные аукционы в центре Манхэттена в пятницу вечером, приходят не за уровнем класса Лувра.

— Сойдет.

Тристан фыркает.

— Какой энтузиазм.

Я смотрю на часы. Уже почти десять утра, день мероприятия, а мисс Дэвис до сих пор не сообщила, кто будет моей спутницей на вечер.

Не знаю, на что я больше надеюсь: что она найдет ее или что нет.

Мысль о том, чтобы бродить здесь при тусклом освещении, среди всех этих людей, вынужденно поддерживая светскую беседу... я лучше переживу один из своих приступов мигрени.

— Не уверен, зачем Виктору вообще наше присутствие здесь, — говорю я.

Тристан убирает телефон в карман пиджака.

— Конечно, уверен, — говорит он сухо. — Ему нужен тот блеск, который мы добавляем.

Я приподнимаю бровь.

— Блеск?

— Да. Мы будем делать высокие ставки, и у нас появится возможность пообщаться. У Картера есть какой-то топ-менеджер из мультимедийной компании, с которым он хочет нас познакомить, — Тристан машет рукой. — Мы здесь, чтобы видеть и быть увиденными.

— И ты продержишься ровно пятнадцать минут, — обвиняю я. — Прежде чем сбежать обратно к своей прекрасной девушке и сыну.

Улыбка Тристана бесстыдна.

— Да, но я выжму из себя максимум блеска за эти пятнадцать минут.

— Не могу поверить, что я радовался за тебя в начале. Жаль, что не могу забрать свои слова обратно, — говорю я, качая головой. — Самодовольный ублюдок.

Улыбка Тристана только расплывается еще шире, и, несмотря на мои слова, мы оба знаем, что я все еще счастлив за него. Он обрел счастье таким образом, который был ему недоступен годами. Это не значит, что наблюдать за этим иногда не невыносимо.

Он не спрашивает меня, почему я не ответил на его сообщение о том, чтобы зайти на ужин вчера, и я благодарен за это. Он не давит.

Виктор направляется к нам, огибая столы, покрытые белой скатертью. Его руки в карманах брюк.

— Думаешь, сойдет? — спрашивает он.

— Сойдет.

Его лицо — холодная маска.

— Напомни-ка, зачем мы вообще этим занимаемся.

— Нетворкинг. Престиж. Доброжелательность, — говорит Тристан. — Компания выглядит хорошо. «Acture Capital» выглядит хорошо.

Виктор качает головой.

— Мне пришлось сказать им, чтобы все письма по этому поводу переадресовывали моему ассистенту. Думаешь, вопрос о том, что должна подавать кейтеринговая компания, действительно заслуживает внимания генерального директора?

Я смотрю мимо него на приготовления к вечеру. Два техника на сцене разматывают метр за метром проводов.

— Сесилия хорошо справляется с этим, — говорит Тристан. — Это единственное, чего мне не хватает в «Exciteur».

Виктор замирает на мгновение.

— Ты имеешь в виду мисс Майерс?

— Да, мисс Майерс, — сухо говорит Тристан. — Твою ассистентку, ранее мою.

— Полагаю, она хорошо работает.

Я разминаю шею, чувствуя зажим. Прошлая ночь снова была почти без сна. Тристан толкает меня локтем.

— Расскажи, как там дела у свадебной конторы. Уже нашел свою идеальную женщину?

Я качаю головой.

— До сих пор не могу поверить, что это мне выпало это задание. Не стоило проигрывать ту покерную партию.

— Ну, ты ведь не слишком занят чем-то другим, верно? — спрашивает Виктор, отвечая на письма на телефоне. Его слова звучат констатирующе.

Потому что это факт. В последнее время я мало чем еще занимаюсь, особенно учитывая, что могу вести свои дела из домашнего офиса.

— Мы превращаем ее в приложение, — говорю я. — Должны вывести компанию в плюс за несколько месяцев.

— Сокращаешь персонал?

Лицо Саммер мелькает у меня в голове.

— Нет. У них есть экспертиза, да и штат у них и так небольшой.

Тристан кивает, в его глазах — задумчивый взгляд.

— Мы выводим ее на глобальный уровень, верно?

— Да.

— Тут может быть что-то интересное. Проведение элитных вечеринок для одиноких по всему миру.

— Как «Позолоченная комната»? — спрашиваю я.

Тристан хмурится на меня. Ему не нравится, когда я упоминаю о его прошлых привычках, несмотря на то, что я сам однажды сопровождал его на одну из таких вечеринок. Особенно на публике. Я знаю, что ему это не нравится, и все равно дразню его.

Когда я начал хотеть смотреть, как мир горит?

— В некотором роде, — говорит Тристан, понижая голос. — Но более... респектабельно. Запуск приложения с этой целью…

— Может сработать.

Виктор прочищает горло.

— Ты приводишь кого-то из семьи сегодня вечером, Энтони? Своего брата?

Я смотрю на него достаточно долго, чтобы он оторвался от телефона. Ледяные голубые глаза холодны, когда они смотрят в мои.

— Значит, нет, — заключает он.

— Значит, нет, — повторяю я.

Он пожимает плечами, возвращаясь к телефону.

— Жаль. Твои связи могли бы нам помочь.

Тристан и я молча наблюдаем, как он направляется к организаторам мероприятия. Они вытягиваются в струнку, когда он инструктирует их, без сомнения, о мелочах.

— Напомни-ка, — говорю я. — Почему мы снова его терпим?

Тристан вздыхает.

— Он приносит чертову кучу денег.

— Это почти того не стоит.

— Почти, — соглашается он и поворачивается так, чтобы встать рядом со мной. Мы смотрим на бальный зал. — Рад, что ты придешь сегодня вечером.

Я издаю неопределенный звук. Ненавижу, что и он начал ходить вокруг меня на цыпочках. И так достаточно плохо, когда я разговариваю с родителями. Плохо, потому что я знаю, что они осторожничают не из-за моей надвигающейся слепоты, о которой они даже не подозревают. Они опасаются моего нрава.

— Рад, что тебе не придется провести эти пятнадцать минут в одиночестве, ты имеешь в виду.

Он фыркает, скорее чтобы подыграть мне, чем от настоящего веселья. Тишина между нами сдвигается, углубляется, и его голос понижается.

— Ты же знаешь, что я о тебе беспокоюсь, чувак.

Я закрываю глаза.

— Не надо.

— Я должен, — говорит он, и его взгляд на мне. — Все в порядке? Правда?

Это первый раз, когда он прямо спросил. Не просто прокомментировал мое одиночество, отсутствие социальной жизни или мой нрав. А действительно попросил ответа.

Правда поднимается в горле выше, чем я ожидал. Выше, чем когда-либо с семьей.

Но мысль о том, что последует дальше, останавливает меня. Вопросы. Благонамеренные советы. Предложения о втором мнении, о технологиях, о чертовой азбуке Брайля и собаках-поводырях, и «как ты себя чувствуешь»? Измененное поведение. Как я превращусь из друга и делового партнера в того, кого жалеют.

Он неизбежно задаст тот вопрос, который жжет мой желудок кислотой всякий раз, когда я думаю о будущем. Сколько тебе осталось, пока ты не сможешь больше работать? Пока мое время как равного партнера в «Acture Capital» не закончится, пока я не стану обузой, устаревшим для всех, кого знаю.

— У меня все отлично, — говорю я.

Мой ответ может быть нечестным, но тишина между нами — нет. Тристан слышит ложь, и я знаю, что он ее слышит.

Но он просто кивает.

— Ладно.

Мои нервы так натянуты, что я громко ругаюсь, когда через двадцать минут звонит телефон. Уборщица передо мной в гостиничном коридоре вздрагивает, и я бормочу глухое «прости», проходя мимо. Беру телефон, чтобы выключить его.

И вижу имя на экране.

— Да?

— О, алло? Мистер Уинтер? Надеюсь, я звоню в удобное время, — говорит Саммер.

Я заставляю себя убрать резкость из голоса. Не ее вина, что я собираюсь подвергнуть себя благотворительному мероприятию в бальном зале, полном незнакомцев.

Несмотря на мои слова Виктору, не исключено, что здесь будет кто-то из моей семьи. Айзек Уинтер — король светских бесед, когда считает, что это пойдет на пользу гостиничной империи нашей семьи.

— Время удобное. Вы нашли мне спутницу на сегодняшний вечер? — надеюсь, нет. Моя энергия и так кажется достаточно натянутой.

— К сожалению, нет. Мне очень жаль, но мне не удалось найти того, кто, как я считаю, был бы хорошей парой. Знаю, что слишком долго тянула с ответом, но у меня была надежда на одного последнего клиента... но нет. Прошу прощения, мистер Уинтер.

— Что ж, прекратите, — говорю я. Получается грубее, чем я планировал. — Все в порядке.

Она с облегчением вздыхает, и я чувствую себя мудаком. Мудаком за то, что участвую в этом фарсе, когда она не выиграет пари. Но затем ее голос приобретает игривую нотку, мягкую через телефон.

— Найти правильный баланс между серьезностью и легкомыслием для вас — задача непростая.

— Полагаю, я не самый легкий клиент, который у вас когда-либо был.

Саммер смеется на другом конце провода.

— Нет, не могу сказать, что да. Но и не самый трудный тоже.

— Вы уверены в этом?

— Ну, — признается она. — Вы среди них, но не худший, нет.

— Пока что.

— Пока что, — соглашается она. — Вы действительно уверены, что все пройдет хорошо без спутницы на вашем мероприятии сегодня вечером?

В голове рождается дьявольская идея. Та, которую мне не стоит озвучивать. Но общение с Тристаном вывело меня из равновесия в день, когда я уже танцую со своими демонами. Почему бы не добавить еще одного?

— Не уверен, мисс Дэвис. Вы же обещали мне свидание, поэтому я не организовал его самостоятельно. Но есть способ, которым вы могли бы это исправить.

— Да?

— Вы могли бы занять ее место сегодня вечером.

На другом конце провода — полная тишина.

— Мистер Уинтер, я не уверена, что это было бы... я имею в виду. Хм, — она прочищает горло. — Что это за мероприятие?

— Это благотворительный аукцион, организованный консалтинговой компанией «Exciteur» в отеле «Halycon». Будут канапе. Открытый бар.

Ее смешок звучит нервно.

— Открытый бар?

— Это ключевой аргумент?

— Нет. Если я пойду, мистер Уинтер…

— Энтони.

— Энтони, — повторяет она, ее голос мягок. — Это не освободит никого из нас от условий пари. Мне все равно придется искать для вас третье идеальное свидание.

— Я и не ожидал от вас ничего меньшего.

Ее голос крепнет.

— Хорошо, тогда. Я пойду. Это будет профессионально, верно?

Ее опасения понятны, и я ругаю себя за то, что являюсь еще одной разновидностью мудака. Три из трех. День действительно не задался, а полдень еще даже не наступил.

— Да. Вы работаете в «Opate Match», Саммер. Я прошу не больше, чем просто компании на мероприятии.

— Я буду там, — говорит она. — Вы пришлете мне адрес?

— Я заеду за вами, — говорю я, ускоряя шаги, направляясь через лобби. Обратно на зазывающие нью-йоркские улицы, место, где я вырос, и город, который однажды станет для меня смертельной полосой препятствий.

— Вам не обязательно…

— Это я прошу вас об услуге, — говорю я. Слова льются легко, следуя сценарию, который я когда-то знал досконально. — Позвольте мне прислать пару платьев к вам в квартиру.

— Мистер Уинтер, я не могу этого принять.

— Это я вас пригласил, — говорю я. Для человека, работающего в свадебном агентстве, гордящемся обслуживанием элиты, она, кажется, не осведомлена о его условностях. — Я сделал бы то же самое для любой женщины, которую лично пригласил на мероприятие.

— Хорошо, тогда, — бормочет она. — Я напишу вам свой адрес.

— И размер платья.

— Эм, да. Хорошо.

Мы заканчиваем разговор, и я обнаруживаю, что ноги несут меня в противоположном направлении от моей квартиры — к «Bergdorf Goodman». Я собирался позвонить. Сказать им, чтобы подобрали три платья.

Так, как я часто делал для Шелби когда-то. Ей всегда нравилось, когда я это делал.

Но сам я никогда не ступал в этот магазин. Наслаждаясь светом нью-йоркского летнего солнца на лице, озаряющего мир до ослепительного блеска, от которого мое зрение снова кажется нормальным, я задаюсь вопросом, почему же нет.

Выбор цветов и фасонов, которые будут хорошо смотреться на Саммер, совсем не кажется обременительным.

Когда я возвращаюсь домой, у подъезда стоит курьер, переминаясь с ноги на ногу, будто ждет шанса сбежать.

— Вы здесь живете? — спрашивает он, взваливая на руку три вещевых мешка.

— Да, я. И я…

— Вы знаете, кто такая Саммер Дэвис?

— Это, собственно, я.

Он с облегчением вздыхает.

— Слава богу. В этом доме нет ни швейцара, ни консьержа.

— Нет, нету. О, хорошо. Спасибо? — я принимаю посылки, и, узнав имя одного из дизайнеров на коробке, у меня чуть не подкашиваются ноги. Очевидно, это то, что Энтони Уинтер просто делает, приглашая женщину на мероприятие.

Обычное дело.

— Я не могу подписать, — говорю я ему. — Руки заняты.

Курьер усмехается и снова забирает их у меня.

— Надо было догадаться. Подождите, давайте так... вот. Распишитесь здесь.

Через несколько минут он уносится вниз по улице, спеша к машине курьерской службы, припаркованной в два ряда.

Я качаю головой и поднимаюсь наверх. Приветствую Эйса, который был дома весь день. Его хвост виляет так сильно, что чуть не сбивает стакан воды с журнального столика.

— Знаю, дружок. Не смогла взять тебя с собой сегодня, — я выгуливаю его в ближайшем собачьем парке, прежде чем наконец позволить себе открыть посылки, разложенные на моей кровати. Взгляд на часы говорит, что у меня осталось всего несколько часов до того, как Энтони приедет за мной.

Никто раньше не заезжал за мной в Нью-Йорке. На ослепительное, мечтательное мгновение я чувствую себя одной из тех женщин, которых регулярно принимаю в качестве клиенток. Они встречаются с такими мужчинами, как Энтони Уинтер. Мужчинами, которые управляют этим городом или, по крайней мере, знают тех, кто это делает.

Но я не одна из таких женщин.

Я сижу за столом и помогаю им найти любовь.

Сдергивая деликатную оберточную бумагу, я открываю первую коробку. Провожу пальцами по красной атласной ткани под ней, будто в трансе.

В костях поселяется уверенность. Он не выбирал это лично. Не мог, если это то, что он регулярно делает для женщин.

Эта мысль придает мне уверенности. Я открываю остальные и вынимаю три варианта. Красное, на тонких бретелях. Черное облегающее, до колен. И темно-зеленое, с одним плечом, узкое в талии, расширяющееся книзу.

Мои руки дрожат, когда я читаю бирку дизайнера.

Вивиан пришла бы в полный восторг. Именно такого рода грандиозный, чрезмерный жест ей бы понравился.

Но понравилось бы ей, что это наш новый владелец прислал их мне?

Я переворачиваю этот вопрос в голове, пока принимаю душ, укладываю волосы и обновляю макияж. Темно-коричневая подводка, мягко контрастирующая с моим светлым тоном кожи, и немного красной помады. Я смотрю на три платья, лежащие на моей кровати.

Надевая темно-зеленое платье с одним плечом, я обнаруживаю, что оно сидит идеально.

— Пожелай мне удачи, — прошу я Эйса. Он трется головой о мою руку, его мягкая, шелковистая шерсть скользит между моими пальцами. — Ты же знаешь, как давно я не ходила на свидание с мужчиной.

Его хвост виляет.

— Спасибо, что ты тоже здесь со мной, кстати. Знаю, что у мамы огромный двор, где ты мог бы играть.

Он облизывает тыльную сторону моей руки.

— Тебе тоже, дружок, — говорю я. — Тебе тоже.

Мой телефон издает мелодию, и я прощально похлопываю его. Сообщение простое.

Энтони: Я у подъезда.

У обочины стоит темный лимузин, и одна из пассажирских дверей открывается, когда я выхожу. Нервы трепещут в животе. Будь это профессиональная услуга или нет, с ним непросто находиться рядом. Не помогает и то, что я даже близко не могу его раскусить.

Но я расплываюсь в широкой улыбке, садясь в машину. Энтони ждет на заднем сиденье. Темный смокинг, который на нем, сливается с темной кожаной обивкой. Темные волосы. Темная одежда.

— Здравствуйте, — говорю я.

Он наклоняет голову.

— Вы живете недалеко от отеля «Halycon». Оба в Сохо.

— Да, пожалуй, так, — я пристегиваю ремень безопасности. — Вам все же было удобно заехать за мной? Надеюсь, это вас не задержало.

— Конечно нет.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не привыкла к такому. Выпалить что-то насчет платья. Машины. Вечера.

— Вы надели черное, — замечает он.

Я смотрю вниз на темно-зеленую ткань. При тусклом освещении, полагаю, она выглядит почти черной.

— Зеленое, на самом деле. Спасибо. Или мне следует благодарить персонального стилиста?

Он отворачивается от меня, челюсть напрягается.

— Не за что.

Поездка до отеля проходит в тишине. Я дважды открываю и закрываю клатч, чтобы перепроверить, взяла ли телефон, просто чтобы занять себя чем-то, кроме взглядов на Энтони.

Длинные пальцы барабанят по его бедру, когда машина останавливается у входа в отель. Он нервничает? Я — да.

— Мы приехали, — говорю я.

Он кивает и выходит из машины, его челюсть снова напрягается, когда он подходит к моей стороне и обнаруживает, что я уже на тротуаре. Он застегивает свой смокинг и протягивает мне руку.

— Давайте покончим с этим.

Я беру его под руку и ставлю себе личную цель: вытянуть из него хотя бы одну улыбку сегодня вечером. Всего одну.

— Благотворительный аукцион, — говорю я. — Гости будут торговаться за предметы роскоши?

— Да.

— У вас есть что-то конкретное на примете? О, смотрите, у них есть брошюра.

Его голос сух, когда он вручает мне глянцевую брошюру.

— Полагаю, мне придется что-то купить, но я не смотрел.

— Вам придется что-то купить?

— Как один из партнеров «Acture», технически я совладелец «Exciteur».

Я сглатываю.

— Верно. Консалтинговая фирма, устраивающая эту вечеринку.

— Да, — Энтони направляет нас через распахнутые двустворчатые двери в оживленный бальный зал. С подиума звучит струнный квартет, мягкая музыка пронизывает воздух. Смокинг Энтони идеально вписывается, и, к счастью, мое платье тоже. Рада, что не надела красное.

— Итак? — спрашиваю я его. — На какую благотворительную цель они собирают деньги?

Он замолкает на мгновение.

— Не помню.

Не в силах сдержаться, я смеюсь.

— Вы были действительно вовлечены в планирование этого, не так ли?

— У меня были полны руки вашими свиданиями, — говорит он.

— Два жалких свидания заняли у вас столько времени?

— Требовалась большая подготовительная работа, — говорит он. — Мне требуются часы, чтобы подготовиться к свиданию.

Мои брови взлетают, и я разражаюсь смехом. Его грубоватая, хмурая привлекательность совершенно естественна. Интересно, использует ли он расческу для своих густых темных волос. Не то чтобы ему это было нужно.

Энтони отводит взгляд, но не прежде, чем я успеваю заметить легкое движение его губ. Почти.

— Дайте я принесу вам что-нибудь выпить. Шампанского?

— Да, пожалуйста.

Несколько минут спустя мы оба прислоняемся к бару в углу бального зала. Он выбрал бренди и держит в руке хрустальный стакан.

Я смотрю на толпу людей. Вечерние наряды. Струнный квартет. Официанты с подносами, полными шампанского.

Энтони делает глоток бренди.

— Не любите светские беседы? — спрашиваю я.

Он качает головой. Рядом с ним, на его высоте, линия его челюсти кажется особенно резкой.

— Не выношу пустых разговоров.

Я кривлюсь.

— Боже, я тоже.

Звук, который он издает, полон скепсиса.

— Что? — спрашиваю я. — Вы не согласны?

— Вы — ходячее определение человека, который любит светскую беседу, — говорит он. — Чем вы занимаетесь со всеми своими клиентами? Именно светской беседой.

— О, это другое.

Он поворачивается ко мне всем торсом, его темный взгляд останавливается на мне.

— Разве?

— Да. У меня есть цель. Все направлено на то, чтобы узнать больше о человеке, а не просто на пустую болтовню. Люди многое раскрывают, когда думают, что говорят очень мало.

— Значит, вы хороший знаток людей.

— Мне нравится так считать. В моей работе это, безусловно, необходимо. В «Opatе» все построено на личном подходе.

Энтони сужает глаза.

— И все же вы думали, что у меня сложится с той моделью. С Сарой.

— Это была возможность, — говорю я, отхлебывая шампанского. — Но скажите, что я ошибаюсь, и что мужчины вроде вас никогда бы не оказались в подобной ситуации знакомств.

Он смотрит на меня через край своего бокала с бренди. В его глазах что-то вспыхивает, но затем он смягчается.

— Я знаю мужчин, которые клюнули бы на эту приманку, — признается он.

Я сияю победной улыбкой.

— Верно. До того как я предложила Сиару, у меня не было возможности узнать, к какому лагерю вы принадлежите. А теперь знаю.

— Значит, это было разведывательное свидание? Ваши тактики более изощренны, чем я ожидал, мисс Дэвис.

— О, у меня в рукаве целая куча уловок.

Его взгляд опускается на мои губы, задерживаясь на секунду, прежде чем перейти на брошюру в моей руке.

— Сохранение тропических лесов, — говорит он. — Вот благотворительная цель.

— О! — я ставлю свой теперь уже пустой бокал с шампанским на бар и открываю брошюру. — Мне нравится.

— Это безопасно, — говорит он. — Идеальный аполитичный выбор. Удивлен, что они не выбрали сирот или исследования рака.

— Вы всегда так циничны?

— А вы никогда?

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, и открываю первую страницу, пробегая взглядом по списку предметов и впечатлений, выставленных на аукцион. Мои глаза расширяются при виде стартовых цен.

— Вы действительно собираетесь делать ставки на них, да?

— Мне придется что-то купить.

— Это все для виду?

— Что-то вроде того, — говорит он, снова глядя на толпу. — Нас четверо совладельцев, и нам всем действительно стоит это сделать. Покупки будут хорошо смотреться в газетах, не говоря уже о том, что это подстегнет и других здесь делать ставки, покупать и жертвовать.

— Хм, — я просматриваю список, мелкий шрифт, изображения.

— Нашли что-нибудь интересное?

— Стартовые ставки очень высоки, — говорю я. — Значительно выше, чем розничная цена этих вещей.

— Наценка — это то, что делает это благотворительностью.

— Ну, полагаю, да. О, я не... спасибо. Ладно, — говорю я официанту, принимая еще один бокал шампанского.

— Прочтите мне, — говорит Энтони.

— Брошюру?

— Да.

Я прочищаю горло и начинаю с самого верха. Описываю картины, украшения и путешествия. Двадцатилетние бриллиантовые часы Cartier.

— Господи, они просят... я не могу даже сказать, сколько они за это просят.

— Попробуйте, — говорит Энтони.

— Восемьдесят пять тысяч долларов.

— Они хотя бы красивые?

— Да, красивые, — говорю я, проводя пальцем по фотографии. Это то, что надела бы моя тетя, подаренное ей любовником из одного из ее путешествий. Я никогда не встречала более безнадежного романтика, чем моя тетя, но она сочетает это с проницательным деловым чутьем. У меня было первое, и я пыталась развить второе. — Но не настолько красивые, чтобы стоить восемьдесят пять тысяч долларов.

— Подумайте о тропических лесах, — говорит он.

— Со всеми этими милыми обезьянками.

— Именно.

— Надеюсь, от меня не ожидают, что я буду делать ставки? О, тут есть фарфоровый сервиз, на который я могла бы... нет. Определенно нет.

Энтони делает глоток бренди. Чтобы скрыть движение губ?

— Не говоря уже о том, что я не посмела бы им пользоваться, если бы заплатила такую сумму, — говорю я. — О боже. На нем фазаны.

— Вы не любитель фазанов?

— Не думаю, что когда-либо вообще о них задумывалась.

— Скажите, — говорит Энтони, поворачиваясь ко мне. — Какая ваша любимая птица, мисс Дэвис?

Сухой юмор в его тоне заставляет меня рассмеяться. Я не ожидала, что у него его так много.

— Вы используете мою же тактику против меня? Мне стоит добавить это в список вопросов для потенциальных клиентов.

— Это было бы оригинально.

— Определенно, — соглашаюсь я. — Вы сказали называть вас Энтони. Разве это не значит, что я — Саммер?

Он прислоняется к бару рядом со мной, скрестив руки на груди. Снова глядя на толпу.

— Саммер, — соглашается он.

— Хорошо, — я делаю еще один глоток из бокала и обнаруживаю, что он почти пуст. Мне стоит сбавить темп. — Где-то тут есть канапе?

— Их скоро начнут подавать.

— Хорошо.

Его голос понижается.

— Ну и счастья привалило.

Я следую повороту его головы к двум приближающимся мужчинам. Схожего роста, но у одного каштановые волосы, у другого — светло-рыжие. Оба в смокингах. Оба направляются прямо сюда.

— Ваши друзья? — спрашиваю я.

— Деловые партнеры, — говорит он, а затем, пробормотав под нос: — И друзья.

Я провожу рукой по темно-зеленому шелку платья.

— Это интересно.

У Энтони есть время бросить на меня сухой взгляд, прежде чем его деловые партнеры оказываются рядом.

— Вы видели, что предлагают? — говорит рыжеволосый в качестве приветствия, опираясь рукой о бар. Быстрая улыбка на его лице компенсирует кривой нос... его когда-то ломали? — На что, черт возьми, мне тут делать ставки? На французский футон шестнадцатого века?

— Это оживило бы твою холостяцкую берлогу, — говорит темноволосый. Его взгляд встречается с моим, и я вижу, как он отмечает, насколько близко стоим Энтони и я.

— Да, но футон?

Я прочищаю горло.

— Есть прекрасный фарфоровый сервиз, — говорю я. — С узором из фазанов.

Энтони фыркает рядом со мной, протягивая руку к бокалу с бренди. Хрусталь скрывает подергивание его губ.

— Фарфор, — повторяет рыжеволосый. — Виктор совсем рехнулся из-за всей этой затеи.

— Полагаю, он понятия не имеет, что именно выставляется на аукцион сегодня вечером. Энтони, почему бы тебе не познакомить нас со своей спутницей?

Он ставит бокал.

— Джентльмены, это Саммер Дэвис. Саммер, это Картер и Тристан. Мы работаем вместе в «Acture Capital».

Я пожимаю им руки. Никто из них не пытается скрыть взгляды, которые они бросают на Энтони. Это удивление? Шок? В любом случае, я одариваю их своей самой широкой улыбкой.

— Приятно познакомиться с вами обоими, — говорю я. — Я много слышала о работе «Acture Capital».

— Эксперт по фарфору и поклонница венчурного капитализма? — спрашивает Картер. — Энтони, где ты встретил эту женщину и можешь ли указать мне то же направление?

— Как и французский футон шестнадцатого века, — говорит Энтони. — Саммер уникальна.

Я не могу не улыбнуться этому. Он ловко обошел вопрос о моей работе в «Opate», прикрыв его комплиментом.

— Но, в отличие от футона шестнадцатого века, меня обычно не продают с аукциона, — добавляю я.

Все трое усмехаются.

— Какая жалость, — говорит Картер, ставя бокал. — Нам стоит... ох. Начинается.

Собравшиеся гости затихают, когда конферансье выходит на сцену, несколько раз постукивая по микрофону. Он представляет генерального директора «Exciteur» под вежливые аплодисменты, и высокий темно-русый мужчина шагает через сцену. Ускользающий четвертый партнер «Acture Capital». Взгляд на брошюру дает мне его имя.

Виктор Сент-Клер.

— Давайте присядем, — тихо говорит Энтони рядом со мной. Через мгновение большая ладонь ложится на мою поясницу.

Мы находим места в задней части зала. Его деловые партнеры садятся двумя рядами впереди, предоставляя нам уединение. Интересно, стоило ли нам прояснить, что между мной и Энтони не такие отношения.

Торги начинаются с абстрактной картины размером не больше моей ладони, авторства художника-с-мировым-именем, которого я никогда не слышала, по непостижимо высокой цене. Я сижу в благоговейном молчании, пока предметы и путешествия уходят с молотка за умопомрачительные суммы. Энтони не делает ни одной ставки.

Я наклоняюсь к нему. Его одеколон приятен, с оттенком сосны и мускуса.

— Какую вещь вы ждете?

Он достаточно близко, чтобы я могла проследить за приподнятой дугой его брови.

— Я, конечно же, собираюсь достать вам тот фарфор.

Я ухмыляюсь в ответ на очевидную шутку. Его взгляд опускается на мои губы на секунду, прежде чем вернуться к сцене.

— А теперь предмет номер четырнадцать... — говорит аукционист. — Бриллиантовые часы Cartier из двадцатичетырехкаратного золота в классическом дизайне Panthére.

Энтони поднимает руку.

Я смотрю на него, но он не отводит глаз от быстро говорящего аукциониста. Двое других тоже делают ставки, но рука Энтони поднимается снова. Затем в третий раз.

К четвертому разу он остается единственным с поднятой рукой. Цена перевалила за сотню тысяч долларов.

— Продано мистеру Энтони Уинтеру! — объявляет аукционист под аплодисменты. Я просто смотрю на него.

Энтони поворачивается ко мне.

— Ну, вы же сами рекомендовали.

Я просто моргаю.

— Это женские часы.

— Значит, они станут отличным подарком, — говорит он, понижая голос. — Подумайте об обезьянках, Саммер.

— Верно. Вы очень щедры.

— Именно так, — говорит он. — И теперь все это запомнят.

Мы бродим по залу после аукциона, он приносит мне еще один бокал шампанского. Я наконец дотягиваюсь до канапе, даже если они размером не больше укуса. Несколько гостей подходят к Энтони, и он разговаривает с ними низкими, властными тонами. Никакой светской беседы и никаких шуток, вроде тех, что он обменивался с деловыми партнерами.

Я пью шампанское и киваю с улыбкой каждому из них. Поднимаю тост за сохранение тропических лесов. Пью. За прекрасное мероприятие. Пью. За летнюю погоду. Пью.

Голос Энтони становится сухим, когда он наконец направляет нас обратно к бару.

— Я закончил.

— Вы не хотите еще немного пообщаться?

— Я больше никогда не хочу общаться.

Это заставляет меня рассмеяться. Каблук цепляется за неровность ковра, и я слегка пошатываюсь в ответ. Рука Энтони хватает меня за локоть.

— Вы в порядке?

— Да. Это был ковер.

— Верю.

— Но, на всякий случай, думаю, что мне не стоит больше шампанского.

— Мудрое решение.

Мы направляемся к выходу, его рука на моей пояснице, пока он звонит водителю, чтобы подали машину. Голова приятно кружится. Я в идеальной степени опьянения, так еще и голодна.

Как только мы садимся в машину, я сообщаю об этом Энтони.

Он вздыхает с полу-насмешкой. Я заметила, что он делает это часто. Смеется он редко.

— Тебе следовало съесть больше канапе.

— Ну, я бы и съела, если бы их хватило на всех, — говорю я.

— Разочарована ими?

— Да. Не поймите неправильно, они были вкусными. Вкусы хорошо сбалансированы, и мне понравилась подача…

— Кейтеринговая компания не здесь, чтобы подслушивать вас, — говорит он.

—... но они были слишком маленькими. Я не могу выжить только на них.

— И что же вы собираетесь поесть?

— Неподалеку от меня есть место, где продают пиццу кусками, или... целиком? Целой пиццей? Не знаю, как называется целая пицца. Колесо пиццы?

Уголки его губ теперь подергиваются по-настоящему.

— Пирог. Это называется пирог пиццы.

— О, это нью-йоркское выражение.

— Да, полагаю, так.

— Логично. Вы умный.

— Мне иногда об этом говорят.

Лимузин плавно останавливается у моего дома, и я различаю неоновую вывеску с изображением одного куска пепперони чуть дальше по улице. Мое тело жаждет только того, что может исправить расплавленный сыр.

Энтони прочищает горло. Расправляет плечи, будто отступая внутрь себя.

— А вы разве не хотите пиццы? — спрашиваю я его. — Можете взять кусок или целый пирог. Я угощаю. В знак благодарности за вечер, не говоря уже о платьях. Вы же любите пиццу?

— Да, — он молчит мгновение. Затем кладет руку на переднее сиденье и наклоняется вперед. — Тодд, можешь быть свободен на сегодня.

— Да, сэр.

Покупать пиццу с пепперони не входило в планы на сегодняшний вечер. Как и подниматься по лестнице за Саммер Дэвис в ее кондо в Сохо. Мое тело напряжено до предела. Иголки колют под кожей от бессмысленного нетворкинга, в котором я был вынужден участвовать. Но ноги несут меня вперед. За золотом ее волос в тускло освещенной лестничной клетке.

Черт, это такая глупая идея. Как сунуть руку в огонь или выйти на канат. Вызывать демонов на дуэль перед сотрудницей... и это еще Саммер.

— Вот моя квартира, — ее голос такой же жизнерадостный, как обычно, смягченный по краям шампанским. Ее волосы соскользнули на плечо, обнажая шелковистую кожу. — Вы держите пиццы?

— Я еще не уронил их.

Она смеется и распахивает дверь квартиры. Я вхожу за ней в темноту и ударяюсь носком о ступеньку. Прикусываю губу, чтобы скрыть ругательство.

— Боже, как вкусно пахнет. Дайте я включу свет... вот так. О, привет, дружок.

Я моргаю от потока теплого, прекрасного света. Ее жилище маленькое и захламленное, потертый восточный ковер лежит на паркетном полу. Два больших дивана занимают большую часть пространства, оставляя крохотной кухонной зоне угол. Старая люстра свисает с потолка.

— Да, у нас гость, — говорит Саммер своей собаке. — И на нем очень красивый, хорошо сидящий смокинг. Так что никаких прыжков.

Я смотрю вниз на свою одежду. Хорошо сидящий?

— Куда поставить пиццы?

— Я возьму. Присаживайтесь, почему бы нет? Я принесу нам что-нибудь выпить... — Саммер бросает клатч на крохотную стойку кухни и открывает мини-холодильник. — Вам... воду? Или сок?

Я провожу тыльной стороной руки по губам, чтобы скрыть улыбку.

— Воду, спасибо.

— Да, полагаю, это не особый выбор, да? — ее голос понижается до тихого бормотания. — Вот я предлагаю вам сок, будто нам по двенадцать и у нас ночевка.

Холодный нос тыкается в мою руку. Два серьезных глаза полных укора смотрят на меня снизу, хвост мягко виляет.

Я знаю, думаю я. Никаких ночевок. Не нужно мне напоминать.

Ее собака опускается на задние лапы и покидает меня в пользу хозяйки. Она вручает мне одну из коробок с пиццей и усаживается поудобнее на одном из своих диванов, сбрасывая туфли. Вытягивает босые ноги на льняной ткани.

— Нет ничего лучше пиццы после шампанского, — заявляет она и открывает крышку. Аромат моцареллы и пепперони наполняет маленькую комнату. Мне не следовало быть здесь, окруженному всеми ее вещами, ее теплом, ее жизнью. Наслаждаться ее непринужденной легкостью. Дразнить ее оптимизм.

— Вы собираетесь есть стоя? — спрашивает она.

— Вы никогда не даете мне спуску, не так ли?

— Я просто хочу, чтобы вы чувствовали себя, как дома.

Слова звучат непринужденно, произнесенные между укусами пиццы. Это женщина с друзьями, с жизнью, и для нее нет ничего необычного в том, что мы делаем.

Я опускаюсь на диван напротив нее. Открываю свою коробку с пиццей. Пока я жую, мой взгляд бродит по ее гостиной. Я различаю лампу в виде слона в углу. Беспорядочную груду книг на полке. Самодельный плед пестрых цветов.

— Вы осматриваете, — говорит она мне. — Я это вижу.

— Осматриваю?

— О, да. И делаете выводы, полагаю.

Я поднимаю в ее сторону кусок пиццы.

— Не похоже, что вы подозрительны.

Она смеется.

— Я просто реалистична.

— Вам не о чем беспокоиться. Я не дизайнер интерьеров.

— Нет, вы венчурный капиталист. Что означает, что вы разбираетесь во всем понемногу, не так ли? Вы носите много шляп, — Саммер подпирает голову подушкой и откидывается назад. Она выглядит, как озорная богиня, божественная модель, в своем шелковом платье и с сияющими глазами. Светлые волосы беспорядочными локонами рассыпались по плечам. — Кстати, вы когда-нибудь носили шляпу? Думаю, она бы вам шла.

Я качаю головой.

— Вы выпили гораздо больше шампанского, чем я думал.

— Я не пьяна.

— Конечно нет.

— Я просто... возвышена виноградным соком.

Я приподнимаю брови, и она смеется.

— Я прочитала это однажды в статье. Разве не прекрасный способ сказать «пьяна»?

— Конечно. Только на два слова длиннее.

Саммер смеется.

— У вас гораздо больше чувства юмора, чем я думала, когда мы впервые встретились.

— Что ж, рад, что могу вас удивить.

Она улыбается и берет еще один кусок пиццы. Я откусываю от своего и вдыхаю комфортную тишину. Давно я так не сидел ни с кем. Несмотря на благотворительный аукцион, несмотря на бессмысленную чертову светскую беседу, в которой мне пришлось участвовать, давление за глазами отсутствует.

Хороший день посреди плохого года.

— Итак, — говорит Саммер.

Я приподнимаю бровь.

— Итак?

— Это не было вашим официальным третьим свиданием или чем-то подобным. Пари все еще в силе. Но если бы оно было, как я справилась?

— Вам нужна оценка эффективности?

Ее улыбка снова вспыхивает.

— Да. Разбор полетов, как мы делали раньше. Что вы думаете о клиентке, которую я вам подобрала на сегодняшний вечер?

Я поворачиваюсь лицом к окнам и темноте за ними. Дорога к непринужденному разговору кажется заржавевшей.

— Она была серьезна, когда нужно, и легкомысленна, когда можно.

— Хорошее сочетание того и другого?

— Да, я бы так сказал.

Саммер тихо восклицает от победы, пугая Эйса, лежащего рядом с ней на диване.

Я закатываю глаза.

— Меня не так уж сложно удовлетворить.

— Конечно нет, — говорит она, но улыбается. — Что еще?

— Это разбор полетов или вы выуживаете комплименты?

— Разбор полетов. У меня осталось всего одно свидание, чтобы убедить вас, что «Opate Match» — бизнес, в который вы, кстати, достаточно поверили, чтобы купить его, основан на разумной бизнес-идее.

— О, — говорю я. — Я знаю, что ваша бизнес-идея разумна. Просто я думаю, что она не та, что представляете вы.

— Верно, потому что я думаю, что она заключается в том, чтобы помочь людям найти любовь, а вы думаете, что она... напомните еще раз? — она вытягивает ноги на диване, длинные и изящные. — В браках по расчету для элиты?

Я фыркаю.

— Я знаю, что для этого она и существует. Для людей, которые хотят найти партнера ради статуса или престижа, а не настоящих отношений. Можете ли вы честно сказать, что у вас нет таких клиентов? Тех, кто отказался бы идти на свидание с кем-либо, кто зарабатывает меньше шестизначной суммы?

Саммер откусывает еще кусок и смотрит на свою собаку, запуская пальцы в ее шерсть.

— Они существуют, конечно. Но в целом... я не смотрю на это так. У этих людей свои трудности. Некоторые даже не могут встречаться публично — у нас, кстати, было несколько знаменитостей в качестве клиентов. Другие — постарше и состоятельны, хотят встретить равного, но сложнее доверять людям, когда на пути стоят деньги. Правда, что некоторые приходят к нам со списком критериев. Но... — лицо Саммер смягчается, ее голос становится теплым. — Все это тает, когда два клиента нравятся друг другу. Это лучшие разборы полетов. Я говорю с обоими после их первых свиданий, и это слышно в их голосах. Волнение, нервы, и вдруг предпочтения, которые они считали важными, больше не имеют значения. Единственное, что они видят — это человек перед ними. Это прекрасно.

Ее взгляд возвращается ко мне, радость в ее глазах настоящая.

— В любом случае, я люблю свою работу. Вы можете считать меня безнадежным романтиком.

— У меня итак сложилось такое мнение, — говорю я, отводя от нее взгляд. Старая горечь жжет в груди. Давно я не верил ни во что подобное. Сомневаюсь, что когда-либо по-настоящему верил.

— У меня к вам вопрос, — говорит она.

Я заставляю свой голос звучать легче.

— Я больше не отвечаю на ваши вопросы.

— Клянусь, это не вопрос-подсказка.

— Не верю.

— Это нечто совершенно другое.

Я откидываюсь на диване и впиваюсь в нее взглядом. Дразнящая улыбка. Теплые глаза.

— Ладно. Что это?

— Почему вы не верите в настоящую любовь?

Я стону, уставившись в потолок.

— Это же не был вопрос-подсказка!

— Мог бы им быть.

— Я не хочу совать нос в личное.

— Конечно, не хотите, — говорю я, но в голосе слышна улыбка. Даже я сам ее слышу.

Спустя секунду я получаю пестрой декоративной подушкой прямо в грудь. Я смотрю на Саммер. Она смотрит на меня взглядом, наполовину шокированным, наполовину бросающим вызов.

— Простите, — говорит она. — Не больно же?

Ха. Моя рука сжимает подушку, и я швыряю ее обратно в нее.

Она легко уворачивается и разражается смехом. Эйс рядом с ней издает один низкий лай удивления.

— Так вы обращаетесь с клиентами, когда они не отвечают на ваши вопросы? — спрашиваю я. — Неудивительно, что «Opate Match» в трудном положении.

— У меня в кабинете нет подушек, — говорит она. Закидывает одну гладкую ногу на другую и бросает мне торжествующий взгляд. — Вы уходите от ответа, и это нормально.

Я отодвигаю недоеденную пиццу и наклоняюсь вперед.

— Как вы можете так сильно в это верить?

— В настоящую любовь?

Я киваю. Словно мы в ее кабинете, обсуждаем что-то рациональное, а не здесь, у нее дома в полночь, говорим о любви поверх пиццы. Мне стоит уйти.

Но я не ухожу.

Саммер вздыхает и это звучит, как музыка.

— У моих родителей идеальные отношения, — говорит она. — Они работают вместе, но никогда не ссорятся. Или, скорее, когда ссорятся, это заканчивается смехом, потому что оба понимают, насколько они нелепы, — ее рука очерчивает изгиб головы Эйса рядом с ней на диване. Собака выглядит блаженствующей. — Они пережили многое. У них были проблемы с деторождением, и мне всегда суждено было быть единственным ребенком, но это только сплотило их. Мой папа несколько лет назад купил маме дом ее мечты, и они проводят выходные за ремонтом, как новобрачные.

— Вы скучаете по ним, — бормочу я.

— Да. Я люблю жизнь в городе, но они далеко, — говорит она с улыбкой. Качает головой. — В любом случае, вот почему я верю в настоящую любовь. Я видела ее своими глазами.

Такая прямота сжимает мою грудь. Она ответила на мой вопрос без осуждения или притворства. Будто я настоящий друг.

— Ваша тактика сработала. Вы сами избежали ответа.

— Это, — говорю я, поднимая руку. — Потому что я знаю, как вы работаете, Саммер. Вы используете мои ответы, чтобы выиграть пари.

— Я не настолько умна, — говорит она. — Как ваша пицца?

— Вкусная.

— Вы взяли пепперони, да?

— Да.

Она скидывает ноги с дивана.

— У вас еще осталось?

— Несколько кусков.

Саммер босиком пересекает восточный ковер и опускается рядом со мной на диван. Она откидывает густые светлые волосы назад и открывает коробку с пиццей.

— Не то чтобы я жалею, что взяла всего два куска, — говорит она.

— Верно.

— Но эта выглядит так аппетитно.

— Возьмите.

— Если возьму, вы скажете, что мне следовало взять больше двух?

— Никогда в жизни, — говорю я серьезно.

Она улыбается, вытаскивая кусок пепперони и откусывая большой кусок. Гладкая кожа ее плеча выглядит золотистой под светом лампы. Ее ноги всего в паре дюймов от моих.

— Это ооочень вкусно.

В голове рокот, нарастающий до оглушительного уровня, когда она поворачивает ко мне голову.

— Как вы меня описали вашему персональному стилисту? — спрашивает она. — Все три платья сидели идеально.

Правдивый ответ не подлежит озвучиванию. Что я выбирал их сам, держал ткань в руках и представлял ее в них.

— Энтони? — спрашивает она.

Я встаю с дивана и отворачиваюсь, глядя на очевидный уют ее квартиры. Сидеть рядом с ней на диване — большее искушение, чем я могу вынести.

Два листка бумаги, приколотые к одной из стен, дают мне удобный предлог. Я подхожу ближе, будто рассматриваю их. Жду, пока стук в крови утихнет.

— О, это, — со вздохом говорит Саммер. — Вы видите там весь мой жизненный план. Обещайте, что не будете судить?

При таком тусклом свете я с трудом разбираю, что написано в списке.

— Не буду судить.

— Я написала это около года назад. У меня был... ну. Я только что пережила очень болезненный разрыв, и меня осенило, что я должна добиваться того, чего хочу, иначе этого не произойдет. Жизнь коротка, — аромат ее духов накрывает меня, она стоит прямо рядом. Мягкая, теплая и светлая. — Так что я составила список желаний.

К черту мое бесполезное зрение при таком освещении, потому что я не различаю больше нескольких букв, напечатанных таким мелким шрифтом. Ничто не мешает мне узнать больше о Саммер, кроме моей собственной несостоятельности.

О, ирония.

— Это не очень грандиозные вещи, — признается она, звуча почти застенчиво. — Попробовать виндсерфинг. Научиться ездить верхом. Но некоторые, полагаю, серьезные. Я хочу посетить все пятьдесят штатов.

Я киваю, делая шаг к входной двери.

— Хорошо иметь цели.

— Да, — Саммер переминается с носков на пятки, глядя на меня. — Услышать некоторые пункты из вашего списка желаний помогло бы мне, знаете ли. Узнать вас получше.

— Это куда более удачный вопрос, чем спрашивать, кто мне больше нравится: кошки или собаки.

— Это тоже есть в списке, — говорит она с улыбкой. — Неужели вы не расскажете мне хотя бы одну крошечную, малюсенькую цель?

— Вы никогда не сдаетесь, не так ли?

— Узнать вас лучше — миссия всей моей жизни.

Это преувеличение, в лучшем случае шутка. Так что это не заставляет меня паниковать. Скорее, это заставляет меня...

Нет.

Пора уходить.

— Спасибо за сегодняшний вечер, — говорю я ей. — За то, что составили мне компанию на аукционе.

— Это было моим удовольствием, — говорит она, и мягкость ее голоса заставляет поверить, что она действительно так думает. Будто я не принудил ее через пари.

Я тянусь к дверной ручке и говорю, повернувшись к ней спиной. Нет причин говорить что-то еще, и я не знаю, откуда беру слова.

— Сплавляться по реке на байдарках, — говорю я. — Это одна из моих целей.

Осознание масштаба происшедшего накрывает меня лишь на следующий день, когда приятное шампанское опьянение рассеялось, оставив после себя ноющую голову. Энтони поднялся ко мне, по моей настойчивой просьбе. Он видел, где я живу. Беспорядок, безделушки, открытую дверь моей спальни и неубранную кровать. Этот дурацкий список желаний. Он видел его, прочитал все, что я записала на бумаге, пытаясь убедить себя мыслить масштабно.

Голос моего бывшего парня не звучал в голове месяцами, но этим утром вернулся. Его едкие замечания, напоминающие, что мне не стоит быть слишком навязчивой, слишком напористой, что будет лучше, если я позволю ему говорить. Я пытаюсь снова затолкать Робина обратно в глубины сознания, так же, как я в конце концов вытолкнула его из своей жизни.

Энтони — это целый мир, отдельный от Робина, они настолько разные, насколько вообще могут быть разные мужчины. Один молчалив там, где другой не мог остановиться, один спокоен там, где другой был слащав.

Хотя Энтони может быть устрашающим, я не могу представить, чтобы он говорил то, что иногда говорил Робин.

Оскорбления, завернутые в сладкие слова. Нет, Энтони бы так не поступил. Вчера я не смогла вытянуть из него улыбку, но была близка к этому. Тогда в следующий раз.

Мои собственные мысли заставляют меня вздрогнуть. Мне следует сосредоточиться на спасении «Opate», а не быть заинтригованной загадкой по имени Энтони Уинтер.

Даже если он становится все интереснее с каждым днем.

Он не должен появиться в офисе до среды, чтобы обсудить предложение о создании мобильного приложения «Opate». Я ловлю себя на том, что считаю дни до этого. Смотрю на диван, слишком большой для моей слишком маленькой квартиры, где он сидел, с приподнятой темной бровью, глядя на меня. Будто он сам не мог поверить, что оказался здесь. Будто он был так же заинтригован мной, как и я им.

Когда наступает среда, нервная энергия танцует в моих венах все утро. Она достигает кульминации, когда часы наконец бьют одиннадцать. Я слышу его голос раньше, чем вижу. Низкий, холодный и слегка хрипловатый, доносящийся сквозь дверь.

Сьюзи отвечает.

— Она у себя в кабинете.

Моя спина выпрямляется, взгляд устремляется к полуоткрытой двери. Но он не входит.

Значит, сначала к Вивиан. Конечно, он сначала пойдет к моей тете. Я хватаю блокнот и иду через офис, чтобы присоединиться к ним.

Вивиан жестом приглашает меня в свой кабинет. Ее верблюжье платье-халат сидит как влитое, и она дарит мне теплую улыбку.

— Мистер Уинтер принес множество предложений о том, как мы можем преобразовать компанию. Иди, я хочу услышать и твое мнение.

Я закрываю за собой дверь и встречаюсь взглядом с Энтони. Через комнату, в своем костюме, он выглядит так, будто той ночи никогда не было. Будто я никогда не крала у него пиццу, потому что заказала себе слишком мало кусков.

Его пальцы барабанят по столу. Темная щетина очерчивает резкую линию его челюсти, и мне интересно, какой она была бы на ощупь под моими пальцами.

— Наши изменения изложены в документе. Мы учли ваше пожелание о персонализации.

Вивиан протягивает мне копию и начинает напевать, читая ее. Я пытаюсь сосредоточиться на бумаге передо мной.

— Приложение для знакомств, — бормочу я, читая. — Вечеринки для одиноких в городах по всему миру?

— Вы скептичны, — говорит Энтони.

— Нет, она не скептична, — вмешивается Вивиан. — Моя племянница оберегает дело, и, по правде говоря, я тоже.

— И вы имеете на это полное право, — говорит Энтони. — Вы построили это самостоятельно и знаете лучше всех.

Она кивает.

— Да, и я понимаю необходимость роста и расширения. Но то, что делает нас успешными — это то, что мы соединяем клиентов исходя из их истинных желаний, а не из того, что они думают, что хотят.

Я улыбаюсь, глядя на стол. Я сказала Энтони точно то же самое.

— Предоставленные полной свободе выбора, большинство людей будут гораздо привередливее в приложениях для знакомств, чем если бы встретили того же человека в реальной жизни. Не нравится ее прическа? Отказ. Его глаза не того синего цвета, который вы всегда представляли? Отказ, — Вивиан изящно вздыхает и закидывает ногу на ногу. Я никогда не восхищалась ею больше, чем в тот момент, когда она отодвигает бумагу с предложениями через стол к Энтони. Это явный отказ человеку, владеющему пятьюдесятью одним процентом акций. — Я не против цифровизации или расширения, но нам нужно обеспечить сохранение элемента эксклюзивности и контроля. Элемента, при котором мы можем подобрать вам пару. Иначе наши показатели успеха упадут, а вместе с ними и прибыль.

Челюсть Энтони напрягается, когда он переворачивает лист. Делает несколько пометок.

— Я понимаю, — говорит он. — У вас большой опыт в этой области. Как вы думаете, как мы можем провести цифровизацию, сохранив личный подход?

Проходит больше получаса, когда наша сессия мозгового штурма заканчивается. Я заметила, как Энтони дважды потирал виски, подпирая подбородок рукой. Под глазами у него темные круги, говорящие о бессонных ночах.

— Я передам это нашей команде разработчиков, — наконец говорит он. — Спасибо за ваше мнение, Вивиан.

С окончанием встречи Вивиан благодарит Энтони за уделенное время и возвращается к компьютеру, ясно давая понять, что разговор окончен. Я улавливаю ироничную усмешку на его губах. Она может владеть лишь сорока девятью процентами бизнеса, но не позволит никому забыть, кто его основал.

Сьюзи нет в приемной, когда мы выходим. Я пересекаю пространство к своему кабинету и открываю дверь.

— Хотите войти?

Энтони кивает. Я оставляю дверь приоткрытой, снова бросив взгляд на закрытую дверь моей тети.

Я прочищаю горло.

— Я хотела еще раз поблагодарить вас за тот вечер.

— Это вы оказали мне услугу, — говорит он. Опускается в кресло напротив моего стола, приложив руку к виску. Эйс поднимается со своего обычного места, чтобы поздороваться, и прислоняет голову к колену Энтони.

— Вы имеете в виду, что я подменила вашу спутницу, — говорю я. — В любом случае, платья, машина, пицца... Спасибо. Мне было очень хорошо.

— Все ради тропических лесов, — говорит он.

— Верно. Ваши деловые партнеры показались милыми.

Он приподнимает бровь.

— Милыми, да. Те двое, с которыми вы познакомились, милые.

— А четвертый нет?

— Не особенно, нет. — Энтони переводит взгляд обратно на меня. — Саммер, я хотел сказать...

Сьюзи просовывает голову в мой кабинет и, пропевая, объявляет:

— Курьер скоро будет здесь! — затем она замечает Энтони и бросает на нас обоих смущенный взгляд. — О, простите, мистер Уинтер. Не хотела прерывать вашу встречу.

— Это не проблема.

Она исчезает, оставляя дверь приоткрытой.

Энтони смотрит на свою руку, сжатую на подлокотнике.

— Курьер?

— О. Это ничего, правда. Она просто... ну. Курьер, который приходит каждую неделю, пригласил меня на свидание несколько дней назад. Я, конечно, отказалась. Это было бы неуместно.

— Неуместно? Вы же не работаете вместе.

— Нет, полагаю, что нет.

— Тогда почему бы не дать любви шанс? Только не говорите, что вы больше в нее не верите, Саммер, — его взгляд дерзок, но под ним скрывается усталость. Будто он заставляет себя шутить.

— Я верю в любовь, — говорю я. — Но…

— Но что? Работа курьером ниже ваших обычных стандартов?

— Нет, вовсе нет.

— И? — теперь он дразнит меня, в голосе появляется резкость.

— Ладно, — говорю я.

— Ладно?

— Да, ладно. Я приглашу его на кофе, когда он зайдет. Вы правы.

Взгляд Энтони расширяется, но затем кристаллизуется в его обычную отстраненную твердость.

— Отлично.

— Да.

— А что насчет моего третьего и последнего свидания?

— Я найду вам кого-нибудь на эти выходные.

Энтони откидывается в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Что ж, смотрите-ка. Вы пойдете на свидание с курьером, а у меня будет третье свидание, и посмотрим, кому повезет больше.

— Звучит идеально.

Он встает. Застегивает пиджак.

— С нетерпением жду конца нашего пари.

— С нетерпением ждете, чтобы отвергнуть моего третьего кандидата, вы имеете в виду.

Его глаза вспыхивают.

— Я дам ей шанс, Саммер. Я сказал, что дам.

Я ни на секунду не верю, что он это сделает. Это видно в его глазах, в его манерах, сегодня гораздо более резких, чем в прошлые выходные. Придумала ли я дружбу между нами? Или он пришел к выводу, что это так же неуместно, как и я?

Но это не оправдание для грубости. Мой голос становится ледяным профессионализмом.

— Я напишу вам с деталями, мистер Уинтер.

— Спасибо, мисс Дэвис.

Уши Эйса прижаты, пока он наблюдает, как Энтони покидает мой кабинет. Могу только представить, что мои сделали бы то же самое, если бы могли.

Я не знаю, почему беру трубку в ту пятницу, видя, кто звонит. Особенно когда головная боль стучит за глазами, а горечь на вкус, как пепел на языке.

— Энтони, — говорит моя мать на другом конце провода. Я закрываю глаза от укора в ее тоне.

— Здравствуй, — говорю я. Обязательная светская беседа, которую мы вынуждены вести, раздражает, но ничто не сравнится с тем раздражением, что вспыхивает во мне, когда она затрагивает ту тему, которую моя семья не может не обсуждать.

— Ты получил «Save the Date» от Айзека и Корделии?

— Да, получил.

— Мне кажется, она очень хорошо оформлена. Они могли бы сделать имена чуть крупнее, но в целом, хорошая открытка.

— Да, — говорю я.

Она, конечно, слышит нежелание в моем голосе. Я не особенно скрывал свою неприязнь к невесте брата, но, с другой стороны, с тех пор как поставили диагноз, мое настроение всегда на поверхности.

— Ты придешь на свадьбу, Энтони, — говорит моя мать. Это не вопрос. — Я знаю, Исаак не говорил с тобой о роли шафера, но я…

— Он предложит ее кому-нибудь из друзей. Я в курсе.

Пауза.

— Ну, я знаю, он считает... как и мы все, Энтони, что мы не совсем уверены, в каком ты сейчас состоянии.

Это деликатный способ обозначить мои перепады настроения. Моя рука сжимает чашку кофе, как рука тонущего веревку. Я знаю, что не обращаюсь ни с кем из них так, как они заслуживают. Ни с братом, ни с родителями. Возможно, даже с собой.

— Ты же знаешь, я буду там, мама.

— На свадьбе? — ее голос становится светлее. — О, я никогда не сомневалась, что ты будешь.

Благонамеренная ложь почти заставляет меня улыбнуться. Как будто не это причина, по которой и она, и мой брат связывались со мной насчет свадьбы.

— Это напомнило мне, Энтони. Я на днях видела девочку Уинторп. Шелби.

Моя рука дергается на чашке с кофем.

— Да.

— Она теперь помолвлена, я слышала. С одним из сыновей Фарнема.

А, да. Меня это не удивляет. Однако отсутствие боли в груди при этих словах — удивляет. Рад за нее. Она заслуживает того, кто целостен и у кого впереди полноценная жизнь.

— Разве она не была мила? Не уверена, что понимаю, почему ты отпустил ее.

Это она разорвала отношения, через месяц после того, как мы узнали о моем зрении. И вот именно поэтому элитное сватовство — все дело в престиже. Люди вроде моих родителей, или родителей Шелби, или Корделии, или Фарнемов, ожидают определенного уровня от партнеров своих детей. Планы династические, генофонд тщательно проверяется.

— Мы не подходили друг другу, — говорю я. — Послушай, мне нужно идти, мама.

— Хорошо. Как скажешь, — она замолкает, будто не уверена, стоит ли говорить дальше. — Мы ужинаем сегодня с Айзеком и Корделией в доме в Монтоке. Хочешь приехать? Успеешь, если выедешь сейчас.

Значит, меня тоже перестали приглашать. Когда-то меня включали в подобные дела в семейной группе в мессенджере. Наверное, у них теперь новая группа. Без меня.

— Спасибо, — говорю я. — Но у меня сегодня планы.

Впервые за долгое время это не ложь.

— Хорошо, Энтони. Береги себя.

— Ты тоже. Передавай привет папе.

Краткая пауза выдает ее удивление.

— Хорошо, передам.

Мы заканчиваем разговор, и я отодвигаю телефон от себя на столе, так же, как отталкиваю сбивающее с толку чувство вины и гнева за то, что отдаляюсь от семьи. В последнее время это стало второй натурой. Чувство вины перерастает в раздражение, пока я принимаю душ и одеваюсь, надевая костюм на сегодняшнее свидание. Смс от Саммер была вежливой и краткой. Сообщила, с кем и где я встречаюсь. Пожелание удачи, которое она добавила, обошлось без восклицательного знака, и теперь я достаточно хорошо знаком с манерой Саммер, чтобы понять, что его действительно не хватало.

Пятничный вечер. Готовится ли она к своему собственному свиданию с курьером? Несмотря на мои слова в ее кабинете, конечно, он не достоин ее. Не с ее оптимизмом и чувством юмора. Не с ее розовыми очками, через которые она смотрит на мир. Никто не достоин.

Иголки, ползающие под кожей, усиливаются, когда мой водитель высаживает меня у ресторана на вечер. Я прихожу первым, как всегда. Прислоняюсь к зданию и скрещиваю руки на груди.

Вскоре слева раздается плавный голос.

— Энтони Уинтер?

— Да, — я протягиваю руку миниатюрной брюнетке, ее глаза ясны и любопытны. — Лейла Гарсия?

— Да, это я. Приятно познакомиться, — она жестом указывает на ресторан. — Пройдем?

Ресторан плохо освещен, свечи отбрасывают мерцающий свет на стены. Потолочного света нет. По пути к столу я натыкаюсь на официанта, черт возьми, мое периферийное зрение никуда не годится в таких ситуациях.

Голос Лейлы достаточно приятен, и будь я другим мужчиной или в другом периоде жизни, она могла бы меня очаровать. Но все, на чем я могу сосредоточиться — это чертов мелкий шрифт в меню, который для меня может быть хоть на греческом языке, настолько я его различаю.

Мне бы понадобился фонарик, чтобы что-то увидеть здесь.

— Что будете заказывать? — спрашивает она. — Не могу определиться.

— Пока не уверен, — говорю я, и, вероятно, никогда не буду.

Когда подходит официант, я говорю ему принести сегодняшнее спешл меню.

Брови Лейлы взлетают.

— Вы авантюрист, — говорит она.

Черт. Я заказал лягушачьи лапки или улиток, что ли? Надо было спросить, но нет, я просто решил рискнуть. Иногда я не уверен, что ненавижу больше. Слабеющее зрение или свою гордыню.

Лейла — психолог с дипломом университета Лиги плюща и родителями, которые проводят лето в Хэмптонах. Она задает правильные вопросы. Не комментирует тот факт, что я, судя по всему, заказал салат с кускусом и засахаренным козьим сыром.

С каждой минутой мне становится все хуже.

Из-за того, что трачу ее время.

Из-за того, что не включаюсь в разговор, который она пытается завязать.

И из-за того, что мои мысли постоянно возвращаются к Саммер и ее потенциальному свиданию.

— Вы психолог, — говорю я.

Лейла улыбается, отодвигая тарелку.

— О нет.

— Я не прошу вас меня диагностировать.

— Хорошо, — говорит она. — Мне не разрешено делать это вне рабочих часов.

— Но не могли бы вы сказать, почему вам это интересно? Разве не угнетает слушать о проблемах людей целый день?

Взгляд, который она мне бросает, слишком проницателен для моего вкуса. Она наклоняет голову и тянется к бокалу с вином.

— Может быть, — признает она. — Но чаще всего это очень благодарно. В большинстве случаев людям просто нужно выговорить свои мысли вслух и знать, что кто-то слушает. То, что я говорю, имеет значение лишь наполовину по сравнению с тем, чтобы позволить им услышать самих себя. Люди прекрасны и проблемны, и если я могу быть хоть маленькой частью того, как кто-то меняет свою жизнь к лучшему... что ж. Это стоит того, чтобы иногда выслушивать тяжелые вещи.

— Это достойно восхищения, — говорю я, и это действительно так. Но и прыжки с парашютом тоже достойны восхищения, а у меня желание заниматься тем и другим примерно равно нулю.

К десерту головная боль за глазами разрослась до ослепляющей боли. Она тоже замечает, а значит, мне не приходится объясняться.

Я прошу счет.

— Простите, Лейла. Было прекрасно…

— Нет, вы так не думаете, — говорит она. — Вы можете быть честным.

Это тон, который она использует со своими пациентами? Черт побери, но я вздыхаю.

— Сейчас я не в лучшем состоянии. Думал, что смогу это сделать, но, похоже, не в этот раз.

Она не злится на меня. Вместо этого она протягивает руку и кладет ее на мою с профессиональной вежливостью.

— Я понимаю. Хорошо, что вы попытались. Спасибо за сегодняшний вечер.

Такая благородность смиряет меня. Я покидаю ресторан пешком, бесцельно бродя по улицам Нью-Йорка, думая о ее словах. Словах моей матери. Саммер. Мимо проходит влюбленная пара, их руки сплетены, шаг быстрый. За ними в воздухе висит смех.

Со вздохом я достаю телефон из кармана. Лейла скоро позвонит Саммер и даст отчет, я знаю выводы, которые сделает Саммер. Что я саботировал этот вечер. Что я никогда не признаю, что она хорошо справилась.

Лучше опередить ее.

Я набираю ее номер и подношу телефон к уху. Перехожу улицу и хмуро смотрю на такси, которое затормозило слишком поздно.

— Энтони? — ее голос высокий. — Я не знаю, что делать. Боже, я не знаю, что делать.

— С тобой все в порядке? Саммер, ты ранена?

— Нет, нет, я дома. Эйс только что съел целую коробку шоколада, — ее голос снова переходит на повышенные тона. — Я не знаю, что делать!

Я разворачиваюсь на каблуках и почти сталкиваюсь с парой средних лет, направляясь в сторону ее квартиры.

— Тебе нужно отвезти его к ветеринару.

— Да, я нашла одного, но я не... Можно ли везти собаку в такси? Сейчас он в порядке, но в любой момент... О боже.

— Я скоро буду у тебя. У меня есть машина. А пока позвони ветеринару и предупреди, что мы едем, хорошо?

— Да, хорошо. Я это сделаю. Когда ты будешь здесь?

— Через десять, может, двенадцать минут. Я напишу, когда буду у подъезда с машиной, и ты спустишься с Эйсом. Хорошо?

— Хорошо, — шепчет она.

Когда я приезжаю, Саммер уже внизу. У нее через плечо перекинута сумка, а Эйс на коротком поводке рядом. Золотистый ретривер выглядит не хуже обычного, сидит на задних лапах и наблюдает за улицей, будто полон решимости охранять ее. Я одобряю.

— Мой водитель уже в пути, — говорю я ей.

Она кивает, паника в ее глазах сдержана. Решительна.

— Я последние десять минут провела в интернете. Если мы успеем вовремя, с ним все будет в порядке.

— Хорошо.

Ее светлые волосы собраны в хвост, под глазами темные следы от панических слез, которые я слышал по телефону. Но теперь она полностью сосредоточена.

Я не спрашиваю, как и почему. Для этого будет время позже. Мой водитель не комментирует собаку на заднем сиденье или пункт назначения. Он просто жмет на газ. Я держу дверь для Саммер, когда мы прибываем в клинику неотложной помощи. Благодаря предварительному звонку нас уже ждут. Я сажусь в зале ожидания, пока Саммер следует за ветеринаром в очках в процедурную. Эйс идет рядом с ней, поджав хвост, будто знает, что его ждет.

Я сочувствую парню.

Прислоняю голову к стене и позволяю глазам скользить по развешанным в рамках фотографиям питомцев. Флуоресцентное освещение — благословение по сравнению с тускло освещенным рестораном, даже если единственное, что здесь есть для изучения — это изображения хомяков и кошек.

Проходит немало времени, прежде чем дверь открывается и Саммер возвращается. Она выглядит, как ангел, со своими светлыми волосами под флуоресцентным светом, ее глаза блестят от облегчения.

— С ним все будет хорошо, — говорит она.

— Правда?

— Да. Они оставят его на ночь для наблюдения, и я заберу его завтра днем. Ему дали лекарства и активированный уголь, чтобы нейтрализовать шоколад, и... — она закрывает лицо руками. — Не могу поверить, что была такой невнимательной!

Я делаю шаг ближе и, отбросив осторожность, обнимаю ее за плечи. Мне требуется несколько долгих мгновений, чтобы подобрать слова.

— Что ж, — говорю я. — Ты правильно сделала, что быстро привезла его сюда.

Саммер кивает, не отрываясь от рук, и прислоняется ко мне, будто благодарна за поддержку. Будто я действительно утешаю ее.

— Спасибо. Не знаю, что бы я сделала, если бы ты не позвонил прямо тогда.

— Ты бы разобралась.

Она делает глубокий вдох и поднимает голову, ее блестящие глаза встречаются с моими.

— О Боже, ты же был на свидании. Я тебя прервала?

— Это я тебе позвонил, — напоминаю я ей. — И нет, это не проблема. Позволь отвезти тебя домой.

Она кивает и кладет руку на мою руку, пальцы сгибаются, и позволяет мне проводить ее к двери.

— Спасибо, Энтони. Правда.

Во второй раз за неделю я оказываюсь в гостиной Саммер Дэвис около полуночи. Это опасная привычка.

Она сбросила туфли, распустила волосы и теперь лежит на диване напротив меня, переворачивая в руках разорванную коробку шоколада.

— Дейв принес их, когда зашел за мной, — говорит она. — Я поставила их на столик в прихожей. Эйс, должно быть, как-то сбил их, но он никогда раньше такого не делал.

— Трудно устоять, если шоколадные трюфели рассыпаны по всему полу.

Она поднимается с дивана и решительными движениями выбрасывает остатки в мусор.

— Больше никогда, — говорит она. — С этого момента мой дом будет на сто процентов свободен от шоколада. Я никогда в жизни не буду держать его у себя.

— Радикально, — говорю я. — А нельзя было хранить его, скажем, в герметичном контейнере?

Саммер наливает нам по стакану воды, прежде чем снова сесть на диван напротив меня, поджав ноги под себя.

— Ты хорошо умеешь мыслить рационально, знаешь.

— Спасибо.

Она осушает половину стакана и откидывает прядь волос.

— Сегодня было слишком много волнений для меня.

— Хочешь поговорить о нем?

— Об Эйсе?

— Да. Почему ты в большинстве дней приводишь его в офис? Вообще, почему у тебя золотистый ретривер в центре Нью-Йорка?

Она вздыхает и смотрит на свои руки.

— Возможно, ему было бы счастливее на севере штата. Но он живет попеременно то со мной, то с моими родителями, так что, думаю, получает лучшее из обоих миров, но... ну. Это забавная история. Он должен был быть собакой-поводырем.

— Что?

— Да, собакой-поводырем для слепых.

Моя челюсть напрягается.

— Это что, шутка?

— Нет, — говорит она, пристально глядя на меня. — То есть, если только ты не находишь это смешным? Но нет. Мои родители разводят ретриверов столько, сколько я себя помню. В каждом помете всегда есть один или два щенка, которых моя мать предназначает в поводыри. Она их тоже растит, прежде чем они отправятся в Фонд для слепых для дальнейшего обучения. В общем, Эйс провалился на полпути своего обучения.

— Он провалился на полпути своего обучения?

Она поворачивает стакан в руках, ее голос становится теплым.

— Ему было семнадцать месяцев, когда его отозвали из обучения. Слишком легко отвлекался, понимаешь. Но у него самое большое сердце, и в нем все еще оставалось столько навыков и терпения... Так что мои родители сразу же забрали его обратно домой.

Напряженный, подозрительный страх в моей груди смягчается от ее слов. Значит, просто совпадение, что ее собака когда-то была предназначена помогать слепым. И все же напоминание о слепоте — нежеланное. Ему не место в этом теплом пространстве.

Не рядом с ней.

— Твои родители звучат идиллически, — говорю я.

— Думаешь?

— Идеальный брак, идеальный ребенок, разведение собак... да, думаю.

Ее улыбка расширяется.

— Идеальный ребенок?

— Тебя, наверное, было несложно воспитывать.

— Ты строишь предположения.

— Да, — говорю я, — но скажи, что я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — признается она. — И они действительно замечательные. За последний год мне очень хотелось, чтобы Эйс был здесь со мной, и они поняли. Он помог.

— Помог?

— Да, с... ну. Я говорила, что у меня был довольно болезненный разрыв год назад.

— Да, говорила.

— То, что Эйс был здесь, было прекрасно, — она смотрит вниз на стакан воды в руках, вертя его. И вот тут я должен узнать больше.

— Жаль слышать о разрыве.

Она качает головой.

— Не стоит. Это было к лучшему, что так случилось. Мне не стоило быть с ним.

— Тогда я рад это слышать.

— Да. Мне тоже теперь лучше, — она ставит стакан и делает глубокий вдох. Бросает мне взгляд, ясно дающий понять, что мы меняем тему, к черту мое ненасытное любопытство. — Итак, как прошло твое третье и последнее свидание? Понимаю, что ты, возможно, пытаешься пощадить мои чувства из-за Эйса... но избавь меня от неопределенности, хорошо?

В уголках ее губ таится улыбка. Какие бы едкие слова я ни жаждал выплеснуть в конце пари — они исчезли. Они завяли в присутствии ее света.

— Она была прекрасна, — признаю я.

— Вау, — говорит она, глядя на меня. Ее глаза невозможно прочитать. — Не ожидала такого восторженного отзыва. Ты поэтому позвонил? Чтобы признать поражение?

Я просто смотрю на нее.

— О. Здесь есть «но», верно?

Я развожу руками, и не знаю, то ли это тяжесть дня, то ли память о ее испуганном голосе в ухе, но через мои трещины проливается больше слов, чем я планировал.

— Дело во мне, Саммер. Я не годен для отношений. Я не годен для свиданий. Ты могла бы найти мне саму богиню любви, и я не попросил бы о втором свидании.

— Почему? — спрашивает она.

Я качаю головой. Предлагаю частичку правды, но, как часто бывает в последнее время, это лишь верхушка айсберга.

— Мой последний разрыв тоже был не самым лучшим.

— А, — говорит Саммер. Она откидывается на диване, обрезанные джинсы, которые на ней, открывают полоску гладкой кожи на лодыжке. — Взгляни на нас тогда. Ты владеешь свадебным агентством, а я работаю в нем, и ни один из нас, кажется, не способен на свидания.

— Ни один из нас? А что случилось с парнем из доставки?

— Дейв, — говорит она. — Его зовут Дейв.

— Дейв, — повторяю я.

Она смотрит на свои руки, переплетая их, чтобы поиграть с одним из ногтей.

— Было хорошо. Он был милым и смешным. Мы сходили в корейское барбекю неподалеку. Но я просто не могла... не знаю. Не могла втянуться.

Мой взгляд пристально фокусируется на ее лице. Она краснеет, или свет снова играет со мной злую шутку?

— Но он тебе понравился?

Она пожимает плечами.

— Достаточно, полагаю. Но не думаю, что пойду с ним еще раз. Это странно, на самом деле. Если честно, я ни разу о нем не вспомнила с тех пор, как вернулась домой и увидела, что Эйс съел весь его шоколад.

— Бедняга, — говорю я. Безо всякой его вины, он стал ассоциироваться с отравлением ее собаки. Возможно, я ублюдок за это, но не могу заставить себя пожалеть его.

Она встает с дивана с зевком, и, черт, мне пора уходить. Ей нужны покой и тишина, а не ее начальник, который засиделся в гостях. Но она опережает меня, босиком пересекая восточный ковер к кухонному уголку.

— Я собираюсь заварить чай. Хочешь? — спрашивает она. — Ты не производишь впечатление человека, который пьет чай, но, знаешь, не хочу строить предположения.

Моя рука расслабляется на бедре.

— Я буду то же, что и ты.

— Значит, ромашковый чай с каплей меда.

— Отлично, — не помню, когда в последний раз пил чай или чтобы кто-то готовил мне... что-то.

Мой взгляд цепляется за список желаний, все еще приколотый к ее стене. Пока она стоит ко мне спиной, я подхожу к нему и включаю фонарик на телефоне. Озаренный искусственным светом, я могу разобрать несколько пунктов.

Научиться виндсерфингу.

Плавать нагишом в океане.

Научиться говорить по-испански.

Посетить все пятьдесят штатов.

Записать демо в студии.

Я вовремя убираю телефон.

— О, ты снова у списка, — говорит она. — Мне стоит снять эту штуку.

— Не стоит. Я не знал, что ты поешь?

Саммер ставит мою кружку на журнальный столик и устраивается на своем диване, скрестив ноги под собой. Прядь светлых волос падает вперед, пока она смотрит в свою кружку, будто пытаясь прочитать свое будущее.

— Раньше пела.

— Значит, раньше.

— Да. В колледже я специализировалась на бизнесе, но с дополнительной специализацией в музыке. Я не умею играть ни на одном инструменте, хоть убей, но... я пою столько, сколько себя помню, — я приподнимаю бровь, но Саммер поднимает руку. — Я точно знаю, что ты собираешься сказать. Не надо.

— Да?

— Да, ты собирался попросить меня что-нибудь спеть.

— Возможно, но возможно и нет. И даже если бы попросил, разве это было бы так ужасно?

Она содрогается в шутку, но в ее глазах — настоящий укор.

— Да. Я не пою по команде.

— Ладно, канарейка, — говорю я, отхлебывая чай, который она приготовила для меня. Он не так уж плох. — Знаешь, я не удивлен.

— Что я пою?

— Ты выглядишь таким типом, — золотистая, великолепная, улыбчивая. Она должна быть принцессой из мультфильма, идущей по лесу со зверюшками, следующими за ней. Черт, я чувствую себя одной из них, сидя здесь в ее квартире без видимой причины во второй раз за неделю.

— Не знаю, как это понимать, — говорит она.

— Думаю, это был комплимент.

— Тогда спасибо, — улыбаясь, говорит она. — Полагаю.

Мы долго смотрим друг на друга, она улыбается, я потерян. Я остро осознаю, что уже за полночь, а на ней облегающие джинсы и топ.

Но затем она выпрямляется, как струна.

— Ты это слышишь?

— Что?

— Идет дождь! Черт.

Я смотрю в ошеломленном молчании, как она взлетает с дивана, хватает полотенца, заткнутые за спинку дивана. Она туго скручивает их и укладывает вдоль оконных проемов.

— Они протекают? — спрашиваю я.

— Да. Герметик, думаю, плохой. В общем, каждый раз, когда идет дождь, без исключений, у меня мокрые подоконники.

— Саммер, — спрашиваю я. — Как долго это продолжается?

— О, несколько месяцев, по крайней мере.

— Ты не говорила об этом арендодателю?

— Говорила, но она занята.

Я сужаю на нее глаза, но она отвечает мне безмятежной улыбкой, снова опускаясь на диван.

— Ты снимаешь у своей тети? — предполагаю я.

Она кивает.

— Виви их починит.

— Тебе стоит напомнить ей.

— Напомню, — говорит она, вытягивая ноги. Я собираюсь настоять, когда она тихо вздыхает и прислоняет голову к спинке дивана, закрывая глаза. — Это приятно.

Мой взгляд возвращается к кружке. С удивлением понимаю, что на самом деле согласен с ней в этом.

— Знаешь, — говорит она. — У меня есть несколько замечательных друзей в городе, но большинство из них еще со времен колледжа, и у них своя жизнь. Я не провожу с ними столько времени, сколько хотела бы.

Вот сейчас мне следует уйти. Я чувствую это костями, но мое тело приклеено к дивану. Возможно, она сирена. Пленяющая мужчин, душу за душой.

— Я тоже не близок со своими, — признаю я. Каким-то образом это не звучит столь же жалко, произнесенное вслух в ее теплой квартире.

— У тебя есть деловые партнеры, — замечает она.

— Есть, хотя мы в основном работаем вместе, — не говоря уже о том, что все мои дружбы имеют срок годности.

— Ты вырос в городе?

— Да.

Она тихо напевает, и я приоткрываю один глаз, чтобы увидеть, как она вдумчиво рассматривает меня. Могу только представить, как я выгляжу: развалившись в костюме на ее диване, держа чайную кружку с нарисованными пионами.

— Ты о чем-то думаешь, — говорю я ей.

— Да, — признается она. — Просто ты очень интересный, Энтони.

Я снова закрываю глаза.

— Конечно.

— Я серьезно, правда. Ты полон противоречий. Ты никогда не говоришь и не делаешь того, чего я ожидаю. Ты не реагируешь на женщин, которых я тебе подбираю, так, как я планировала. Ты покупаешь свадебное агентство, которое презираешь.

— Я не презираю «Opate».

Она усмехается.

— Да, конечно. Тебе нравится моя собака, хотя ты делаешь вид, что нет.

— Я никогда не делал вид, что мне не нравится твоя собака.

— М-хм, конечно, — теперь в ее голосе смех. Но я не против быть объектом ее увлечения или смеха.

— И вот теперь я в твоей квартире после полуночи, — заканчиваю за нее. — Пью чай.

— Да. Ты просто интересный, вот и все.

— Рад развлекать тебя, — я делаю полупоклон с дивана, и она снова усмехается, возвращаясь к своему чаю. На этот раз я почти уверен, что она краснеет. Никакая игра света тут ни при чем.

— Ты часть одной из самых знаменитых семей города, — продолжает она. — Но тебе было не противно есть пиццу с пепперони из коробки со мной. Сразу после того, замечу, как ты потратил на часы, которые не можешь носить, больше денег, чем большинство людей зарабатывает за год.

— Эй, — говорю я ей. Что-то во мне напрягается от ее слов. — Я бы отлично смотрелся в женских бриллиантовых часах.

Ее ответная улыбка слишком ослепительна, поэтому я снова закрываю глаза.

— И ты еще и смешной. Но, думаю, ты шутишь нечасто, а смеешься, полагаю, еще реже.

— Я не один из твоих клиентов, — говорю я, встречаясь с ней взглядом. — Не нужно продолжать пытаться меня раскусить.

Рот Саммер приоткрывается на тихом выдохе.

— Возможно, я просто хочу узнать больше о друге.

— Друге, — повторяю я, проводя большим пальцем по краю кружки. Глядя на нее, я знаю, что меня никогда не устроит только это, но я не способен предложить ей больше.

Я не встречаю собственный взгляд в зеркале, давая своему костюму последнюю проверку. Поправляю воротник. Игнорирую причину, по которой на самом деле выхожу сегодня.

Я мог бы попросить ассистента передать документы в «Opate». Мог бы отправить по почте. Мог бы даже подождать до встречи через две недели с разработчиками приложения, когда Вивиан Дэвис тоже будет там.

Но небо за окнами ярко-голубое, и, возможно, прогулка не была бы худшим в мире делом. Как и снова увидеть Саммер.

Я не вызываю водителя и не ловлю такси. Улицы зазывают, и пульс города созвучен моему собственному. Сладкий запах карамелизированного миндаля смешивается с выхлопами и запахом метро, поднимающимся из решеток под ногами. Таксист кричит пешеходу через улицу.

Это напоминание обо всем, что я однажды потеряю.

Нью-Йорк — город, который я люблю до глубины души, станет для меня смертельной полосой препятствий, когда я перестану видеть. Он выселит меня, жестоко и силой, если я не уеду первым.

И все эти чертовы вещи, о которых донимает меня врач, ничем не помогут, даже если бы я их рассматривал. «Вы задумывались об изучении азбуки Брайля? О собаке-поводыре? О трости?»

Но сделать это — означало бы сдаться. Капитулировать. Принять свою судьбу, отречься, подчиниться, умереть.

Забуду ли я однажды, как выглядит этот город?

Это знание — как острая, гневная тяжесть в груди. Которая слишком хорошо напоминает мне, почему я сказал Саммер то, что сказал той ночью у ее двери.

Я никогда не смогу ей рассказать.

И все же, встречаться с ней, пока она не знает, тоже было бы непростительно. Тогда дружба. Прошло очень много времени с тех пор, как я пытался идти по этой грани.

Администратор выглядит ошеломленной, когда я прихожу, ее руки суетятся с блеском для губ, который она наносила.

— Мистер Уинтер?

— Просто зашел передать несколько документов мисс Дэвис.

Она переводит взгляд с полузакрытой двери Саммер на открытую дверь Вивиан.

— Вивиан Дэвис, — уточняю я.

Сьюзи кивает.

— Она ушла на ланч, но я с радостью положу их на ее стол и сообщу, что вы заходили.

Я вручаю ей конверт и удерживаюсь от взгляда на дверь Саммер. Она была права, беспокоясь, что наши взаимодействия станут известны в этом офисе. Как бы я это ни ненавидел, я тоже понимаю, как это будет выглядеть.

Но затем ее дверь скрипнула, будучи приоткрытой, когти цокнули по паркетному полу. Эйс обвивает мои ноги, холодный нос упирается в руку.

Я провожу рукой по его шелковистым ушам. Его хвост мягко виляет, темные глаза смотрят на меня снизу. Напоминая, что мне однажды может понадобиться кто-то вроде него.

— Здравствуйте, — Саммер стоит в открытом дверном проеме своего кабинета, ее светлые волосы заплетены в косу сбоку на шее. — Моя тетя сейчас отсутствует.

— Да, так я и понял, — я киваю в сторону ее кабинета. — У вас была возможность ознакомиться с предложениями, присланными командой разработчиков приложения?

— Да. У меня, собственно, есть несколько соображений на этот счет, если у вас есть время, мистер Уинтер.

— Время у меня есть.

— Отлично, — она жестом приглашает меня в свой кабинет, дверь закрывается за нами.

Саммер медленно улыбается.

— Привет.

— Привет, — говорю я. Перевожу взгляд с нее на грустный, наполовину съеденный салат на ее столе и на летнюю погоду за окном. — Пойдем пообедаем со мной.

— Правда?

— Да, правда.

Ее улыбка расширяется, пока не становится физической болью в моей груди.

— Хорошо. Ты выйдешь первым, а я присоединюсь к тебе внизу?

Я наклоняюсь и глажу Эйса, чтобы скрыть улыбку.

— Да.

Через пятнадцать минут мы входим в парк рядом с ее офисным зданием. Саммер направляет нас прямиком к единственной скамейке, не занятой офисными работниками, и опускается на нее с благодарным вздохом. Как подсолнух, она поднимает лицо к небу.

— Это именно то, что мне было нужно, — говорит она.

Мои руки сжимают сэндвич, купленный по пути — хилый предлог провести с ней больше времени. Я отвожу взгляд от ее красоты, прежде чем соблазнюсь забыть, что она не для меня.

— Ты часто обедаешь за рабочим столом?

— Иногда, — признается она. — Мы не слишком хорошо справлялись до того, как вы, ребята, купили нас. В смысле, ты это знаешь.

— Знаю.

— Одна из наших проблем в том, что у нас нет постоянных клиентов. Если мы хорошо выполнили свою работу, они устроены в отношениях и больше никогда не нуждаются в наших услугах.

— Довольно ущербная бизнес-модель.

— Моей тете следовало подумать об этом, прежде чем начинать, — говорит она. — Или, может, нам просто стоит работать хуже.

— Это всегда вариант. Прими посредственность, Саммер.

Это приносит мне смех, который вызывает сжатие в груди.

— Это исходит от тебя, да? Мужчина — воплощения успеха?

Я поворачиваю голову.

— Я — воплощение успеха?

— Посмотрим, — говорит она, загибая пальцы. — Сооснователь чрезвычайно успешной фирмы венчурного капитала, богат сверх меры, часть семьи Уинтер... хочешь что-нибудь добавить?

— Воплощение мужской красоты, — невозмутимо парирую я.

Она снова смеется, поднимая руку, чтобы смахнуть прядь светлых волос со лба.

— Это, конечно, я забыла. Как я могу принять посредственность, если ты ее не принял?

Я качаю головой и откидываюсь на скамейку, закрывая глаза от солнца. Оно теплое на моей коже.

— Вообще не сравнивай себя со мной.

— Это вариант, полагаю, — я слышу шорох пластика, когда она открывает остатки салата. — Я купила несколько тех лагеров, что пили той ночью.

— Правда?

— Да. Они были в моем местном супермаркете, — она закидывает ногу на ногу, летнее платье, которое на ней надето, поднимается над загорелыми коленями.

Я снова сосредотачиваюсь на своем сэндвиче.

— Твои окна? Ты говорила с тетей о них?

— Да, говорила. Она была в ужасе.

— И правильно.

— Их починят на следующих выходных. Не знаю, как она так быстро нашла плотников. Думаю, она помогла организовать встречу главы строительной фирмы с его женой, и поэтому так вышло? — Саммер усмехается. — Моя тетя знает больше людей, чем телефонный справочник.

Я сделал аналогичный вывод из своего общения с Вивиан Дэвис. Заручиться ее поддержкой в изменениях компании будет необходимо, если мы вообще хотим в этом преуспеть. Она станет либо отличным союзником, либо ужасным врагом.

— Мне придется выехать из квартиры на день или два, — продолжает Саммер. Она высвобождает одну ногу из сандалии на платформе и погружает стопу в солнцем прогретую траву. — Им в основном придется заново загерметизировать окна, но, оказывается, некоторые материалы не самые лучшие для дыхания.

— Где ты остановишься?

— Не уверена. Могла бы поехать к родителям, но это довольно далеко. Тетя, наверное, приютила бы меня, если бы попросила.

— Когда это будет?

— На следующей неделе. С четверга по пятницу.

— У меня есть дом в Монтоке, и я еду туда на следующих выходных, — говорю я, принимая решение по ходу. — Можешь поехать со мной.

Ее голубые глаза выражают неподдельное удивление.

— Энтони, ты уверен?

— Да, — совсем нет. — Там более чем достаточно места. Эйс мог бы побегать на пляже. Кроме того, — добавляю я, как вишенку на торте. — Там всегда есть виндсерферы. Уверен, мы сможем найти тебе инструктора.

— Вау... ты серьезно?

Я пожимаю плечами.

— Да. Если только ты не хочешь, конечно.

Ее лицо озаряется улыбкой, способной соперничать с солнцем.

— О, конечно, хочу! Это невероятно мило с твоей стороны, Энтони. Не знаю, что и сказать.

— Можешь взять то пиво, — говорю я. — Распечатать несколько оценочных листков.

— Со мной поспорила моя девушка, — объявляет она. — Чтобы я сказал вам всем, что…

Я стону.

— Пожалуйста, не надо.

Но она смеется и пересаживается на скамейке, ее бедро прикасается к моему. Не могу поверить, что согласился на это, не говоря уже о том, чтобы предложить. Ориентироваться в доме в темноте, пока она наблюдает.

Головные боли не беспокоили последнюю неделю, но мигрень при ней, без возможности объяснить...

— Значит, у тебя есть дом в Монтоке, — говорит она, и мягкая переливчатость ее голоса возвращает меня. — Как так вышло?

О.

Этот дом — испытание и капитуляция. Единственный дюйм земли, который я уступил диагнозу, и, купив место для своего будущего «я», я почти не проводил там времени. Никто, кроме моего адвоката, бухгалтера и ассистента, не знает об этом доме. Все спросят, почему я его купил. И ответ не тот, который я могу произнести вслух.

Мне нужно место, где можно будет жить, когда музыка стихнет, когда занавес упадет, и единственное, что останется — это темнота.

Место великолепно, с видом на океан, который издевается надо мной каждый раз, когда я его вижу. Прекрасный. И однажды совершенно бесполезный. Я мог бы жить в пещере и не знать об этом.

— Как воплощение успеха, — говорю я ей. — Конечно, у меня есть дом в Хэмптонах.

Саммер смеется, этот звук сметает часть моих страхов. Но я знаю, что они лишь ждут в кулисах своего выхода. Это шоу, от которого я не могу оторваться, как бы ни хотел.

Моя дорожная сумка выскальзывает из пальцев и с мягким стуком падает на паркетный пол.

— Вау, — выдыхаю я. — Это место, наверное, стоило тебе целое состояние!

Энтони фыркает, отворачиваясь от меня к окнам, выстроившимся вдоль дальней стены. Они выходят на патио, а за ним манит пляж. Эйс шагает вперед и обходит комнату, опустив голову и прижав нос к полу.

— Прости, — говорю я. — Знаю, невежливо так комментировать финансы, но... вау. Этот дом потрясающий.

— Я не против. По правде говоря, он был дорогим.

— Как ты не живешь здесь все время? — я провожу рукой по мраморной столешнице, выполненной с мягкими, скругленными углами. Два гигантских облачных дивана выстроились вдоль задней стены комнаты.

— Ну, у меня работа в городе, — говорит он. Я слышу звук бегущей воды, наполняющей стакан. — Итак? — наконец говорит он. — Нравится?

— Нравится? Энтони, этот дом великолепен. Можно?

— Давай.

Я открываю двери на патио. Полуденное солнце жжет кожу, и порыв ветра треплет мое льняное платье.

— О боже мой.

— Да, неплохо, — соглашается он, почти нехотя.

Я толкаю его плечо своим. Ну, я пытаюсь, но он настолько выше меня, что достаю только до его плеча.

— Он великолепен. И пляж такой пустынный.

— Эта часть Монтока более уединенная. Люди, которые не живут здесь, обычно сюда не приезжают.

Я бросаю взгляд сквозь деревья направо, но не вижу следующего участка. Эти виллы у океана — как целые экосистемы, существующие сами по себе.

— Тебе действительно нравится здесь, — говорит Энтони. Наклоняется, чтобы положить руку на бок Эйса, моя собака прислоняется к его ноге.

— О, да. Кому бы не понравилось? Ты сомневался, что я буду впечатлена?

Его губа изгибается в ту маленькую полуулыбку.

— Посмотри налево.

— Нет, — сразу же говорю я. — Не может быть, чтобы и это тоже было! Это не разрешено.

— Это входило в покупку.

Чистые линии бесконечного бассейна примыкают к стене дома. Он идеального размера, дополняя дом, а не отвлекая от него. Подчеркивая океан, а не соперничая с ним.

— Не знаю, где плавать в первую очередь, — выдыхаю я.

Энтони усмехается и возвращается внутрь, будто все это великолепие и зазывающая роскошь — вообще ничто. Полагаю, это так, если привыкнуть.

Он поднимает мою дорожную сумку.

— Твоя спальня здесь, — говорит он. — Полагаю, вид на океан тебя не смутит?

— Ладно, теперь ты просто показываешь равнодушие, чтобы раздражать меня.

Взгляд, который он бросает через плечо, подтверждает это.

— Срабатывает?

— Нет, потому что пока я здесь, меня ничто не может вывести из себя. Ничто не сможет сбить меня с этой эйфории.

— Роскошный дом, да? Этого достаточно, чтобы впечатлить тебя, — но в его голосе искренняя теплота, и когда он открывает дверь в спальню, я полностью забываю, что собиралась ответить. Она выглядит, как номер в дорогом отеле-курорте. Бежевые обои, четырехспальная кровать с пушистым белым бельем и окна с видом на темно-синий океан. Как будто я отправилась в отпуск.

Эйс толкает мои ноги, чтобы тоже заглянуть, и я отступаю, позволяя ему исследовать.

— Ты молчишь, — говорит Энтони. — Молчание от восхищения?

— Очень от восхищения, — подтверждаю я. — Ты сам занимался оформлением?

— Очень даже нет.

— Ты купил его с мебелью?

— Нет.

— Ну, кого бы ты ни нанял, они отлично знали свое дело, — мысль осеняет меня, и я поворачиваюсь: его крупная фигура вырисовывается силуэтом в дверном проеме. — А где твоя спальня?

Энтони кивает направо.

— Следующая дверь по коридору.

— О, — кожа под тонкой тканью моего платья кажется горячей.

Энтони тянется к воротнику своей рубашки и поправляет его.

— Да. Ну... чувствуй себя как дома, Саммер.

— Еще раз спасибо, что разрешил мне здесь остаться.

— Конечно. В холодильнике должно быть все необходимое, а пароль от Wi-Fi в коридоре.

— Идеально. Я думаю поплавать и прогуляться с Эйсом по пляжу. Хочешь присоединиться? — спрашиваю я, взваливая сумку на кровать.

— Мне нужно поработать.

— Вечно в работе, — говорю я. Роюсь в сумке и, не позволяя себе раздумывать, достаю купальник. Бросаю его на кровать.

Энтони следит за движением.

— Как я сказал, чувствуй себя, как дома. Я буду в кабинете в конце коридора, если что-то понадобится.

— Спасибо.

Но он уходит, прежде чем я заканчиваю фразу.

Я пьяна от солнца, в песке и счастлива, когда возвращаюсь в дом позже в тот же день. Эйс скачет рядом со мной, будто и он оставил все свои проблемы в городе. Что это за место!

Единственный недостаток, единственная заноза под кожей — мысль о том, что Энтони провел день, работая в помещении.

— Останься здесь, — говорю я Эйсу. Он опускается на задние лапы и смотрит на меня, будто знает, что будет дальше, и ему это не нравится.

Потянувшись за шлангом, прикрепленным к уличному душу, я смываю с него песок, включая лапы и уши. Он переносит это с максимально возможным достоинством и лишь раз тихо поскуливает.

— Вот и все, — говорю я наконец. — Ты свободен от соленой воды и песка. Но очень, очень мокрый.

Я делаю два шага, прежде чем Эйс сам решает проблему. Он отряхивается, будто танцует под песню Тейлор Свифт, капли воды разлетаются во все стороны. Я смеюсь над его взъерошенной шерстью.

— Ты похож на зефирку.

Он смотрит на меня снизу, высунув язык.

— Да, и мне пора в душ. Пошли, дружок.

Я провожу слишком много времени в огромной ванной комнате, но с каждой минутой под теплой водой кажется, что еще одна забота тает. Мой голос эхом отдается от плитки, пока я пою, втирая шампунь в кожу головы.

Мои волосы все еще влажные, когда я босиком иду на кухню. Он же говорил, что холодильник полностью забит, не так ли? Я только что оценила его содержимое, когда хвост Эйса начинает стучать по полу.

Энтони переоделся в льняную рубашку на пуговицах, но черные брюки все еще на месте. Недовольная гримаса — нет. Он засовывает руки в карманы и смотрит на продукты, которые я выстроила на кухонной стойке.

— Снимаешь кулинарное шоу? — спрашивает он.

Я даю ему широкую улыбку.

— Пытаюсь придумать, что мы хотим на ужин. Я еще поняла, что не знаю, что ты любишь есть. Знаю, что ты не вегетарианец, но это в основном все, — я поднимаю упаковку свежей феттучини. — Ты любишь пасту? Я делаю отличную пасту карбонару.

Взгляд Энтони переходит с меня на упаковку в моей руке. Он молчит, и я сразу осознаю свою ошибку. Я протягиваю руку и кладу ее на его предплечье.

— О, прости. Ты не хочешь ужинать вместе? Возможно, ты предполагал, что мы будем жить скорее, как соседи по комнате, знаешь. Ты делаешь свое, а я — свое.

— Саммер, — прерывает он. — Я был бы рад поужинать с тобой.

Что-то в том, как он это говорит, вызывает дрожь по спине.

— Хорошо, — выдыхаю я.

— Хорошо, — говорит он.

Я убираю руку с его руки. Просматриваю ящики в поисках ножа. Нахожу его и прочищаю горло, борясь со стуком сердца.

— У тебя есть разделочная доска?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Я здесь бываю нечасто, а когда бываю, редко готовлю, — но он помогает мне искать, сильные руки открывают дверцы шкафчиков и исследуют. К моему удивлению, здесь нет винных бокалов. Только стаканы для воды. Все аккуратно расставлено.

— Вау, — говорю я. — Твой дизайнер интерьера действительно чистюля! Она пришла бы в ужас, увидев мои шкафы.

— Да, вроде того.

На каждом шкафчике также разные ручки, что кажется странным на фоне строгого декора.

Он помогает мне найти то, что нужно, а затем стоит у кухонной стойки, руки в карманах. Будто разрывается между тем, чтобы остаться, или вернуться в кабинет, потерянный, неуверенный, что делать и что говорить.

Поэтому я беру два лагера, которые нам обоим понравились на дегустации пива, и киваю в сторону кухонного стула.

— Составишь компанию?

— Хорошо, — он открывает оба наших пива и садится. Делает долгий глоток из своего. — Знаешь, ты пела, пока принимала душ.

Я чуть не роняю лопатку.

— Правда?

— Да.

— О, — краснея, я поворачиваюсь обратно к плите. — Прости, не знала, что ты меня слышал.

— Не извиняйся, — говорит он. — У тебя прекрасный голос.

Бекон и сливки передо мной становятся размытыми, пока я впитываю комплимент, и он проникает внутрь, согревая что-то, о чем я и не догадывалась, что оно было холодным.

— Спасибо.

— Расскажи о пении.

Стоя к нему спиной, это легче.

— Я всегда пела с детства. Моя мама любит говорить, что я пела раньше, чем заговорила.

— Запись демо есть в твоем списке желаний.

— Да. Я раньше много пела. Даже был канал на YouTube, вообще-то, — я качаю головой. — Но теперь это в прошлом.

— Ты выкладывала свое пение?

— Да. Просто для удовольствия, знаешь. Не потому что считала свой голос достойным делиться или что-то в этом роде.

— А он достоин, — говорит он. — Видео еще доступны?

Я качаю головой.

— Я удалила их несколько лет назад.

— Почему?

Пожимая плечами, я увеличиваю огонь, чтобы вода для пасты закипела. Приближаясь к правде, которую не знаю, хочу ли раскрывать.

— Помнишь того бывшего парня, о котором я упоминала? С которым рассталась год назад?

— Да. Ты сказала, что расставание было к лучшему.

— Ну, он был музыкантом. И социопатом, вероятно, — я добавляю смешок. Но на самом деле это не смешно.

— В каком смысле?

— Ну, у него было много мнений, и он был мастер выражать их очень убедительными способами, — я хожу вокруг да около, но признаваться в том, что мной манипулировали, перед этим мужчиной... Он так уверен и стабилен, излучает такую энергию «пошел вон», которая говорит людям даже не пытаться. Он бы разглядел в Робине то, кто он есть, за версту.

Я добавляю феттучини в теперь уже кипящую воду.

— В любом случае, ему не нравилось, что я выкладываю видео с пением. Не нравился и мой преподаватель вокала. Сначала он говорил, что мне стоит больше тренироваться, затем — что лучше бы направить мою энергию в другое русло. Он намекал, что люди просто потакают мне, когда говорят приятные вещи. Что только он делает мне одолжение, говоря правду.

Голос Энтони ледяной.

— Он говорил такое.

— Да. Не люблю обзываться, но он был вроде как мудаком.

— Он звучит как нечто большее, чем просто мудак.

Я вкладываю в свой тон небрежность и поворачиваюсь туда, где он сидит, прямо на кухонном стуле, его темный взгляд на мне. Он серьезен.

— В конце концов, это я виновата, что слушала его, — признаюсь я. — В том, что не осознала, что он делает, пока это уже не случилось. Он был очень убедителен.

— Он был неправ, — говорит Энтони. Ярость подспудно звучит в его словах. — И насчет твоего пения, и насчет всего остального, что он тебе, возможно, говорил. Ты это понимаешь, верно?

— Понимаю. Даже если иногда трудно осознать это.

Его недовольная гримаса углубляется.

— Со временем будет проще, и тем лучше для всех нас. Ты поешь прекрасно.

— Спасибо, — говорю я. — Он еще говорил, что я трачу время в «Opate Match», работая на свою тетю.

Энтони тихо фыркает с презрением.

— Конечно, нет. Это хорошо оплачиваемая работа, и компания пользуется уважением. Дайте ей год, и она станет гораздо более крупной. Не говоря уже о том, что ты отлично справляешься с тем, что делаешь.

Каждое его слово зажигает во мне что-то. Дергает за губы, пока мне не приходится ухмыляться.

— Никогда не думала, что доживу до того дня, — говорю я. — Когда Энтони Уинтер будет защищать «Opate».

Раздается низкий скрежет по полу, когда он отодвигает стул и присоединяется ко мне у стойки. Он держит миску, пока я сливаю в нее пасту, мы оба смотрим, как я добавляю соус, соединяя два ингредиента в аппетитное блюдо.

— Мне не обязательно верить в любовь, — говорит он. — Чтобы уважать тот факт, что ты веришь.

Что-то застревает у меня в горле, и я киваю, не отрывая глаз от его сильных, загорелых рук. Желая протянуть руку и проскользнуть пальцами между его.

Мы берем тарелки и выходим на патио. Эйс присоединяется к нам, и Энтони откупоривает бутылку вина, наливая нам по бокалу.

— Спасибо, что не злорадствуешь, — говорю я.

— Насчет чего?

— Что я не заставила тебя поверить в любовь к концу трех свиданий. Знаю, технически я проиграла пари.

Он приподнимает одно плечо в полупожатии.

— Я никогда не ожидал, что ты сможешь.

— Ой.

Энтони закатывает глаза.

— Не в том смысле. Как я говорил, свидания просто не для меня.

— Знаю. Но в любом случае, спасибо, что не стал тыкать это мне в лицо. Мой единственный и самый большой провал.

Он фыркает и откусывает еще кусок пасты, его волосы почти чернильно-черные под вечерним солнцем. Полоска загорелой кожи и темных волос на груди выглядывает из V-образного выреза его рубашки на пуговицах.

— Как я сказал, Саммер, тебе стоит принять посредственность.

— Не могу, — говорю я. — Не после того, как ты пригласил меня в дом, который практически оживший Эдемский сад. Как я смогу когда-либо довольствоваться чем-то меньшим?

— В твоей квартире не так много места для бассейна с бесконечным краем, — указывает он.

— Нет, и вида на океан у нее тоже нет.

Он прочищает горло.

— Я позвонил в компанию по виндсерфингу раньше.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Они могут провести для тебя частное двухчасовое занятие завтра. Хочешь?

Мои вилка и нож с грохотом падают на тарелку.

— Ты серьезно.

— Совершенно серьезно, если захочешь, — но судя по тому, как он откидывается на спинку стула с той полуулыбкой на лице, он уже читает волнение на моем.

— Конечно, хочу! Где это? Ты тоже попробуешь?

Он качает головой.

— Нет, это все для тебя. Это пляж неподалеку отсюда. Мы доедем на машине.

— Виндсерфинг, — бормочу я, глядя на свою тарелку. Это было импульсивным дополнением к списку желаний. Тем, что я написала через две недели после того, как вычеркнула Робина из своей жизни. Способ вернуть себе себя, свои цели и интересы. Пообещать себе раздвигать границы.

Виндсерфинг был безумным, диким, совершенно не похожим на меня предложением. Я выросла вдали от моря. Но вот он, сбывается.

— Ты молчишь, — говорит он.

— Да, потому что не могу поверить, что на самом деле сделаю это. Возможно, я буду ужасна.

— Если никогда раньше не пробовала, вероятно, так и будет, — говорит он. — Все начинающие такие.

— Это правда. Тогда не о чем беспокоиться.

— Инструкторы — профессионалы. Они видели сотни новичков.

Я ем в ошеломленном молчании, размышляя о своей удаче. О мужчине передо мной. О планах на выходные, которые меня ждут. Энтони смотрит на меня время от времени, будто точно знает, о чем я думаю.

На данный момент, меня уже не удивляет, если он и правда знает.

Ночь теплая, но бриз, долетающий с океана, содержит немало свежести. Мурашки поднимаются по открытой коже моих рук.

Энтони замечает это. Он тянется в плетеную корзину за дверью патио, доставая свернутое одеяло.

— Декоратор положил их сюда именно для этой цели.

— Спасибо, — накидываю его на плечи. — Полагаю, завтра у нас раннее утро. Виндсерфинг и все такое.

— Ты не производишь впечатление того, кто обычно спит до обеда.

Я качаю головой.

— Обычно нет.

Он вздыхает и поднимается на ноги. Я следую его примеру, проводя рукой по волосам. Они высохли беспорядочными непослушными локонами, невозможными для укрощения.

Он протягивает руку, зажав светлую прядь между двумя пальцами.

— Саммер, — говорит он.

— Да?

— Пой в душе каждый день, пока ты здесь.

Мои руки сжимают край одеяла, и я покачиваюсь на ногах. Поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам.

Он не отвечает.

Я опускаюсь на пятки и делаю шаг к открытой двери патио. Смущение заставляет мои щеки гореть.

— Прости. Я не хотела... извини.

Он ловит мое запястье и притягивает меня к себе, запрокидывая мою голову и приникая губами к моим.

Энтони целует меня не так, будто это первый раз. Он целует меня, будто уже знает мой вкус и зависим от него. Будто я могу исчезнуть в любой момент.

У меня перехватывает дыхание. Одеяло выскальзывает из моих пальцев, когда я протягиваю руку, чтобы удержаться, опираясь на него. Его плечи твердые под моей хваткой, устойчивая опора среди бури ощущений внутри.

Его рука вплетается в мои волосы и слегка тянет. Он повсюду, и я не хотела бы, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы этот поцелуй закончился. Я провожу руками по коже его шеи и нахожу опору в густых темных волосах. Они скользят между пальцами, мягкость, которой я не ожидала.

Он целует меня раз, два. Медленно и мягко, прежде чем поднять голову. Мое дыхание частое и прерывистое, его не намного лучше. Темные, удивленные глаза смотрят на меня в ответ. Его большой палец мягко скользит по моему бедру в самом легком прикосновении, прежде чем он отпускает меня.

Отступает на шаг, грудь поднимается, пока он берет себя под контроль.

— Спокойной ночи, Саммер, — тихо говорит он.

Я провожу пальцем по губам.

— Спокойной ночи, Энтони.

Волны сбивали Саммер с ног больше раз, чем я могу сосчитать. Сидя в шезлонге на полупустом пляже, я имею место в первом ряду. Даже если мне следовало бы сосредоточиться на письмах передо мной, а не на смелой девушке в море.

Это трудно, как и всегда в последнее время, когда она так легко притягивает мой взгляд.

Вчера она была совершенно права, восхищаясь домом и деньгами, которые я в него вложил. Это было невероятно дорого.

Еще дороже, если учитывать, как мало времени я в нем провел. После того как я нанял эксперта из Фонда для слепых, чтобы он прошелся по дому и сделал его безопасным для незрячих, я избегал его. Невозможно забыть, что однажды он станет моей тюрьмой, единственной уступкой, которую я сделал диагнозу врача.

В голосе Саммер звучало благоговение, когда она смотрела на это место, бассейн, пляж. Она находит удовольствие во всем вокруг, даже в приготовлении ужина в месте, где я всегда только заказывал еду на вынос. Наслаждается бассейном, в котором я никогда не плавал. Заполняет контуры моей жизни цветом везде, где появляется, и редко остается в рамках.

Моя рука сжимается в кулак у бока. Это несправедливо. Все это. Ни мое чертово зрение, ни она — найти ее именно тогда, когда я в таком состоянии, когда мне нечего ей предложить. Найти ту единственную женщину, которую хочешь, когда тебе нечего дать. Если у вселенной есть чувство юмора, полагаю, сейчас она смеется надо мной.

— Что за мир, — бормочу я собаке у своих ног. Эйс не покидал моей стороны с тех пор, как мы приехали на пляж, несмотря на то, что с охотничьей интенсивностью наблюдал за чайками, бредущими у кромки воды. — Ты не смог стать собакой-поводырем, а я не справляюсь со зрением. Мы — крепкая парочка.

Он поднимает голову на мой голос, и темные собачьи глаза встречаются с моими. Ну и что, будто говорит он. Мы на пляже. Наслаждайся.

Возможно, он прав в этом, или, возможно, я сошел с ума, размышляя о том, что может думать собака. Его ум, вероятно, сосредоточен на почесывании живота и мясных костях. Я прикрываю глаза рукой от солнца и смотрю на волны.

Саммер бродит на мелководье. На ней гидрокостюм, несмотря на теплый воздух, с каждой стороны — инструктор. Все трое смеются над ее последним падением с доски, их гидрокостюмы словно вторая кожа.

Не в первый раз сегодня я задаюсь вопросом: как, черт возьми, я был настолько глуп, чтобы не записаться на занятие самому. Неужели я уже стал таким ненавистником веселья?

Она поцеловала меня прошлой ночью.

Робкая надежда в ее глазах, когда она сделала это — потянувшись, сделав прыжок, ошеломила меня. Помимо того подвыпившего вопроса, который она задала мне после дегустации пива, мои мысли не позволяли мне рассматривать возможность того, что она может искренне чего-то хотеть.

Хотеть меня.

Или того, кем она меня считает, во всяком случае. Мне следовало позволить ей убежать обратно внутрь, в безопасность, с не более чем легким смущением. Но после того первого, дразнящего вкуса...

А теперь я не могу сконцентрироваться, черт возьми.

Я закрываю ноутбук и сдаюсь радости наблюдать за ней в воде.

Она сияет, когда позже подходит по пляжу ко мне. Пряди мокрых светлых волос извиваются на шее и свисают косой по спине.

— Это, — говорит она. — Было потрясающе.

— Так и выглядело.

— Ты смотрел все это время? Должно быть, видел, как я падала миллиард раз.

Я качаю головой.

— К концу ты справлялась отлично. Даже инструкторы так считали.

Она фыркает и оглядывается на то место, где они разбирают доску для виндсерфинга.

— Броди серфит с тех пор, как научился ходить, а Люк участвовал в соревнованиях за штат. Дважды. Как тебе удалось уговорить их обучать меня?

— Просто сделал правильный звонок, — говорю я. Ее улыбка стоит всех усилий.

— Наверное, потребовалось несколько звонков. Боже, Энтони, у меня столько адреналина, что кажется, я могу пробежать вдоль этого пляжа или взобраться на небоскреб.

— Их здесь нет.

Она поворачивается ко мне спиной, убирая косу в сторону.

— Поможешь с молнией?

Я беру металлическую застежку между пальцами и стягиваю мокрую ткань вниз. Она расходится по прямой линии вдоль изгиба ее позвоночника, до самых красных бикини-трусиков. Две маленькие ямочки расположены по обе стороны от позвоночника, прямо там, внизу спины.

— Готово.

Она выбирается из рукавов гидрокостюма и смеется, когда он застревает.

— Они прекрасны, когда надеты, и ужасны почти все время, когда их снимаешь.

— Помню.

— Ты тоже занимался серфингом?

— Да, но это было давно.

— Не может быть настолько давно, — говорит она, все еще улыбаясь. — Я тебя раскусила.

— Правда?

— Да. Ты всего на шесть лет старше меня, но не мог же ты все эти годы только бизнесом заниматься. Ты говорил, что раньше занимался скалолазанием. Что еще делал?

— Много чего.

— Какое описательное объяснение, — говорит она, и в голосе слышна насмешка.

— Немного ходил в походы. Каякинг. Раз прыгал с парашютом.

— Вау. Это серьезно, — она садится на один из шезлонгов и стягивает гидрокостюм с длинных загорелых ног. Я смотрю на океан. — Понравилось?

— Да. Но желания повторить нет.

Она усмехается.

— Я так же чувствую, хотя даже не пробовала.

— А виндсерфинг? — спрашиваю я. — Думаешь, повторишь?

— Честно, да. Не ожидала, что буду так чувствовать. Я добавила это в список желаний, потому что это казалось вызовом, чем-то совершенно не похожим на меня, но это было весело.

Я смотрю, как она стряхивает песок с гидрокостюма. Капли воды на ее коже сверкают, как бриллианты, под солнцем.

— Хочешь пойти обратно?

Она перекидывает гидрокостюм через руку.

— Конечно. По пляжу?

— Да.

— Дай только верну это Броди.

Поскольку я бесстыдник, я наблюдаю, как она бежит по пляжу туда, где работают два инструктора. Если мне раньше было трудно находиться рядом с ней, то это ничто по сравнению с тем, что делает с ней бикини. У нее тело, соответствующее ее широкой, прекрасной улыбке, и до встречи с ней я никогда бы не подумал описывать кого-то так.

Теперь не думаю, что когда-либо захочу кого-то еще. Саммер накидывает солнечное платье, когда возвращается, и забирает у меня поводок Эйса.

— Спасибо, что присмотрел за ним, — говорит она.

— Я не возражал.

Она надевает солнцезащитные очки и откидывает мокрые волосы в сторону.

— Ты хоть немного поработал?

— Немного, да.

— Я чувствую себя виноватой за то, что не работаю.

— Но твоя тетя дала тебе эти дни отдыха, не так ли?

— Да, но компания в таком деликатном состоянии, я не могу... Нет, Эйс, не трогай это, — она мягко дергает за поводок, и золотистый ретривер отходит от медузы, лежащей на берегу. Ее телефон издает звук, и она достает его из сумки. — О, посмотри, — говорит она, показывая мне.

Мне приходится прикрывать глаза от солнечного света, чтобы разглядеть, что на экране.

— Они чинят окна?

— Да, Вивиан зашла проверить прогресс.

— Где ты сказала ей, что будешь на этих выходных?

Саммер улыбается.

— Ну, я сказала, что с другом у пляжа.

— Верно.

— Так что, не ложь.

— Нет, — соглашаюсь я. — Не ложь.

Она откидывает прядь волос назад и поворачивается к береговой линии. Сбрасывает сандалии и несет их в свободной руке.

— Я пойду по кромке воды.

Я на мгновение колеблюсь, но затем скидываю туфли и присоединяюсь к ней. Песок влажный и теплый под ногами, вода касается меня — прохладная и освежающая.

— Ты часто гуляешь здесь?

Я качаю головой. Истинная причина, по которой мы возвращаемся пешком — практическая. Я дал своему водителю выходной после того, как он высадил нас здесь.

Если она и задается вопросом о моем использовании водителей, Саммер никогда не упоминала об этом. Я не знаю, что сказать, если она спросит. Что мне больше не разрешено водить.

— У моей семьи есть дом неподалеку отсюда, — говорю я. — Так что я хорошо знаю эти пляжи, даже если прошло много времени с тех пор, как я проводил здесь выходные.

— Правда? Ты проводил там лето?

— Да, большую часть.

— Вместе с братом, — говорит она.

— С братом, — подтверждаю я.

— Должно быть, прекрасно. Знаешь, иметь брата или сестру и все такое. Ты же знаешь, я единственный ребенок, — она подбрасывает воду ногой, и мы оба смотрим, как Эйс резко поворачивает голову в ту сторону. Она делает это снова, и он бросается за волной, только чтобы та отхлынула, не достигнув его смыкающихся челюстей.

— Мы были близки в детстве, — говорю я. — Сейчас не так.

— Почему?

Потому что со мной больше не приятно находиться, думаю я, и не знаю, почему я другой рядом с тобой. Почему я больше нравлюсь себе, когда ты рядом.

— Мы отдалились друг от друга.

— Иногда такое происходит, — говорит она. — Значит, твой брат — тот, кто работает в семейном бизнесе?

— Семейный бизнес, — повторяю я.

— Да, — говорит она, глаза скользят к моим с весельем. — Знаешь, тот, что носит твою фамилию.

— Верно, тот. Напомни, сколько времени тебе понадобилось, чтобы сложить два и два?

На этот раз вода, которую она подбрасывает, летит в мою сторону. Я отступаю, поднимаю ногу. Готовясь к удару.

— Нет, — говорит она. — Пощади!

Брызги, которые я отправляю в ее сторону, едва достигают подола платья, но она все равно смеется, звук похож на школьный звонок, возвещающий о летних каникулах. Он все еще смягчает мои нервы, когда она снова подходит ко мне.

— Почему ты на самом деле не работаешь в гостиничном бизнесе? Если это, конечно, не больная тема.

— Нет, — я засовываю руки в карманы и подставляю лицо солнцу. Это то, что у меня еще останется, позже. Не сам свет. Но тепло. — Ты знаешь ту компанию, над которой я работал до «Opate»?

— Нет.

— Это был небольшой технологический стартап. Три выпускника колледжа работали из студии в Бруклине, когда мы купили их компанию и предоставили им финансовый и человеческий капитал для расширения.

— Они, должно быть, были так благодарны.

— Сейчас, возможно, благодарны. Тогда — они были слишком отчаянные. Но... ты когда-нибудь использовала Райдер, Саммер? Приложение?

— Да, конечно. Мы с друзьями иногда заказываем через него еду после вечеринки. А что? — она смотрит на меня, ее глаза расширяются. — Нет, только не говори.

— Да.

— Эти трое выпускников колледжа основали Райдер?

— Они. И пока я занимался этим, я помогал своим деловым партнерам работать над медицинской компанией, стартапом в финансовой отрасли, консалтинговой фирмой... Мой брат провел те же годы, управляя уже зрелым бизнесом. Иногда он разыскивает места для новых отелей. Иногда нет.

— Тебе нравится новое, — говорит она. — Неиспытанное.

— Мне нравится, когда есть ставки, а в управлении корпорацией «Winter» их очень мало.

Я стою спиной к кухне, руки в карманах, когда стук когтей Эйса по паркетному полу возвещает о прибытии Саммер. Он редко далеко от нее. Я удерживаю взгляд на закате за окном.

Игнорировать поцелуй между нами было достаточно сложно днем. Провести вечер с ней, не требуя еще одного, будет пыткой. Но мысль об уходе кажется гораздо хуже.

— Ты закончил с работой? — спрашивает она. — Как прошло?

— Хорошо.

— Ты что-нибудь поел?

— Да.

Сзади меня слышится мягкий шелест ткани. Нетрудно представить, как она уютно устраивается на диване, поджав босые ноги под себя. Одна уязвимая лодыжка выглядывает наружу.

— Спасибо за сегодня, — говорит она. — Правда, Энтони, я не знаю, как благодарить тебя за эти выходные. За то, что позволил мне остаться здесь, за виндсерфинг, я не... ну. Спасибо.

— Тебе не стоит меня благодарить.

— Не стоит?

— Нет, — тупая боль у висков сигнализирует о новой мигрени, нежеланном напоминании о том, что я никогда не забуду. — Мне никогда не нравилось быть в этом доме. Но в эти выходные — все прекрасно.

— Энтони...

Я поворачиваюсь к ней, не в силах сопротивляться дольше.

— Да?

Она поднимается с дивана и преодолевает расстояние между нами, босиком, со светлыми локонами, рассыпающимися по плечам. Веснушки танцуют на носу, а в глазах — яркая неуверенность.

— Мне стоит извиниться за прошлую ночь?

— Нет, Саммер.

— Ты уверен? Ты заперся в своем кабинете, как только мы вернулись с пляжа, — она приближается, и каждый нерв в моем теле вспыхивает. — Энтони, я не совсем понимаю, что...

Я целую ее.

Ее тихий вздох отдается во мне, и резинка желания натягивается до предела и рвется внутри. Мои губы скользят по ее губам снова и снова, дразня, пока они не раскрываются. Ее руки смыкаются на моей шее и сидят там, будто созданы для этого.

Как будто она всегда была создана для моих объятий.

Ее губы слишком мягки, чтобы оторваться, но я делаю это, поднимая голову, чтобы встретиться с ее взглядом. Мне нужно знать, что она чувствует.

Она смущенно смеется.

— Вау. Так значит, я тебе и вправду нравлюсь.

— Конечно, — я перемещаю поцелуи на ее щеку, жаждая вновь ощутить под губами ее нежную кожу. — Дело было не в этом. Никогда не было в этом.

— Тогда почему… о, — ее дыхание становится прерывистым, когда мои губы скользят ниже по шее. Ее волосы еще влажные от недавнего душа, и смесь аромата шампуня и Саммер — самый опьяняющий из всех запахов.

Зная, что не должен, но будучи не в силах остановиться, я обнимаю ее за талию и прокладываю путь поцелуев к ее ключице. Сдаться ей — все равно что сбросить ношу, о которой я даже не подозревал.

Теплые пальцы скользят под воротник моей рубашки. Они жгут кожу.

— Поцелуй меня снова, — шепчет она.

И, ей-богу, я целую. Целую до тех пор, пока ее губы не становятся знакомее моих собственных, пока близость между нами не звучит, как мелодия, а жар под кожей не превращается в лесной пожар. Я хочу ее, как никогда никого прежде.

Саммер улыбается, прижавшись ко мне. Я думал, нет ничего лучше, чем видеть эту улыбку, но ощущать ее своими губами — выше всяких похвал. Ее руки расстегивают одну пуговицу на моей рубашке, затем другую. Они скользят по моей груди мягкими, дразнящими прикосновениями.

Мы оказываемся на диване, падая на него словно никогда и не делали ничего иного. Как будто те часы, что мы провели, лежа на разных диванах, были лишь подготовкой к этому.

Саммер поднимает руку и проводит ладонью по моей щеке, скользит через щетину к шее.

— Я хочу тебя, — говорит она.

Я снова целую ее, и она опускается на подушки. Ее легкое платье облегает изгибы тела, и, находясь сверху, я чувствую каждый из них. Она двигается подо мной, раздвигает ноги, чтобы принять мое тело. Этот простой, открытый жест заставляет меня просто стонать.

— Энтони, — снова шепчет она, выгибаясь навстречу.

Жажда гудит в крови. Тот позыв, от которого я не мог избавиться все эти недели рядом с ней, достиг точки кипения.

Я нахожу округлость ее груди и провожу большим пальцем по затвердевшему соску. Ее тихий выдох, как музыка для моих ушей, а вся она — это симфония, которую я не могу дождаться, чтобы услышать. Не могу дождаться, чтобы прикоснуться.

Я расстегиваю хрупкие завязки ее летнего платья, стянутые на шее. Оно распахивается, и Саммер смотрит на меня с улыбкой, с доверчивым взглядом, пока стягивает платье вниз. На ней нет бюстгальтера.

В моем сознании сталкиваются два образа: душераздирающий и доверчивый взгляд, которым она смотрит на меня, и розовая твердость ее сосков. Каждая клетка моего тела кричит, чтобы я отдался этому, отдался ей. Чтобы я проигнорировал грызущую вину за то, что поступаю с ней нечестно.

Лишь болезненный спазм в сердце позволяет мне выговорить слова:

— Саммер… Ты же знаешь, я…

— Я знаю, — тихо говорит она. — Знаю, что ты не заводишь отношений.

— Ты заслуживаешь того, кто захочет их, — суровая правда этих слов бьет по черепу, словно кувалдой.

— Возможно. Но я хочу тебя.

Ее ладони мягко запутываются в моих волосах, притягивая меня к себе, и я не могу сопротивляться. Не тогда, когда она такая теплая и соблазнительная подо мной, а ее грудь манит меня. Грациозные изгибы ее тела сражают наповал, и я знаю — от этого удара я уже не оправлюсь.

Я наклоняюсь и беру сосок в рот. Саммер тихо стонет от наслаждения и выгибает спину. Возвышать ее вот так достаточно, думаю я, водя языком.

Этого должно быть достаточно.

Я перехожу на другую сторону и наслаждаюсь моментом, сосредоточившись на мягкости ее тела подо мной. Игнорируя мучительную, ноющую потребность, которую оно пробудило во мне.

Даже когда она приподнимает бедра.

— Энтони, — шепчет она.

Я прижимаюсь сильнее, давая нам обоим давление, но не опасное, невыносимое трение. Одного этого контакта достаточно, чтобы в глазах помутнело.

— Не сегодня.

— Почему нет? — ее руки скользят под мою рубашку, ладонями по коже спины, ногти слегка царапают. Голова идет кругом от этого ощущения.

— Не сегодня, — повторяю я, но целую ее, чтобы смягчить удар. Этот отказ против нас обоих. Мое тело натянуто так туго, что кажется, одно неверное прикосновение разобьет меня вдребезги.

Но я не могу переварить мысль о том, чтобы разделить с Саммер постель. Милой, доверчивой, пылкой, смешной и верящей в настоящую любовь Саммер. Пока она не знает о том, каким обломком я стану… каким обломком я уже являюсь внутри.

И я целую ее, пока мы оба не остаемся бездыханными, пока огонь в крови не становится мучительным спутником, а ее прерывистое дыхание не запечатлевается в памяти.

— Полагаю, нам некуда спешить, — тихо говорит она, улыбаясь мне с дивана, где мы лежим в небрежной позе. Ее волосы рассыпаются золотым сиянием вокруг головы. Глаза синие, как глубокая вода.

— Да, некуда, — отвечаю я. И, будто отрывая от себя часть тела, поднимаюсь с дивана. — А значит, мне пора прощаться на сегодня.

— Неужели нужно?

— Моя выдержка не безгранична.

Улыбка, которую она дарит мне, полна такой надежды, что она режет сердце, как осколки стекла.

— Ее у тебя даже слишком много, — шепчет она.

— Нет, — говорю я. — Ее как раз отчаянно не хватает.

Она завязывает платье и целует меня в последний раз, приподнявшись на цыпочки.

— Я уже с нетерпением жду завтра, — говорит она.

Я просыпаюсь поздно утром. Летнее солнце, заглядывающее в окно, обещает еще один прекрасный день. Сажусь на кровати, проверяю телефон, выпиваю стакан воды. Провожу расческой по волосам и пытаюсь унять пылающие щеки.

Энтони и я целовались прошлой ночью. А сейчас он находится прямо по ту сторону стены, в своей спальне, всего в нескольких шагах.

В зеркале ванной мое отражение смотрит на меня с тем же восторгом, что бушует у меня внутри.

Он не стал менее загадочным с первой нашей встречи. Я не понимаю причину, по которой он сдерживается, но что бы это ни было, я уверена — дело не во мне. Не после того, как он целовал меня прошлой ночью. Словно это было искусство, а не просто игра.

Я чувствовала себя чем-то бесценным, чем нужно наслаждаться не спеша.

Эйс подталкивает носом дверь моей ванной и прикладывает холодный нос к моей руке.

— Прости, — говорю я. — Пора на утреннюю прогулку.

Он отскакивает на легких лапах с собачьей ухмылкой, и, возможно, он чувствует мое настроение, потому что мне самой хочется пуститься в пляс.

Или побежать.

Так мы и делаем — бежим по пляжу вдвоем, под утренним солнцем. Я насвистываю, когда мы наконец возвращаемся к дому Энтони. Взлетаю по ступенькам через две и вытираю пот со лба.

Шезлонги на террасе пусты, как и шезлонги у бассейна. Его нет и на кухне, когда я возвращаюсь после душа. Дверь в его спальню по-прежнему закрыта.

Беглый взгляд на часы показывает одиннадцать. Не сказала бы, что Энтони Уинтер любит поспать подольше.

Это еще один фрагмент, заполняющий пазл его характера, добавляющийся к уже сложившейся картине. Человек с сухим, черным юмором, трудолюбивый и сдержанный. Циничный, но добрый.

Я все еще напеваю себе под нос, пока изучаю содержимое его кухонных шкафчиков. Если он спит, могу хотя бы приготовить нам завтрак.

Всем же нравятся блины, правда?

Эйс составляет мне компанию, пока я готовлю. Я напеваю старые мелодии, находя масло, яйца, муку и молоко. Видимо, Энтони заранее позвонил и попросил кого-то из персонала закупить для нас продукты в дом. Это небольшое напоминание о том, насколько разная у нас жизнь.

Но, говорю я себе, он же сидел напротив меня на дегустации пива. Он помог мне, когда я нуждалась в помощи той ночью с шоколадным отравлением Эйса.

Когда тесто заканчивается, передо мной уже высокая стопка блинов. Я накрываю на кухонный стол и нахожу не распечатанную бутылку кленового сиропа.

Но Энтони все еще нет.

Уже почти полдень.

Я отправляю ему короткое сообщение:

Саммер: Все в порядке? Я приготовила блины на бранч.

Минуты тянутся в мучительном ожидании ответа, который не приходит. Беспокойство гложет меня изнутри, споря с голодом. Я на цыпочках прохожу по коридору и останавливаюсь перед его закрытой спальней. Из-за двери не доносится ни звука.

Он не похож на человека, который может пролежать в постели до полудня.

Я стучу.

— Энтони? Ты в порядке?

Тихий шорох с другой стороны, и затем его голос. Он хриплый.

— Да!

— Ты голоден?

— Нет, — говорит он. Долгая пауза. — Кофе мог бы помочь.

— Я могу принести тебе кофе.

— Хорошо.

Я готовлю чашку за рекордное время и возвращаюсь к двери его спальни.

— Можно войти?

Он отвечает дольше, чем следовало бы.

— Да.

Я открываю дверь как раз в тот момент, когда он приподнимается на кровати. Шторы полузакрыты, и солнечный свет, просачивающийся внутрь, отбрасывает неровные узоры на его кровать размера king-size.

— Саммер? — спрашивает он. Без футболки, темные волосы рассыпаны по груди. Простыня собрана складками вокруг его талии.

— Да, это я. Принесла твой кофе. Держи. Осторожно, горячий.

— М-м, — он закрывает глаза, едва чашка оказывается у него в руках, и откидывается на изголовье. Подносит ее к губам и делает глоток.

— Ты в порядке?

Он опускает чашку со вздохом.

— Да. Пройдет.

— Что случилось?

— Мигрень.

— О, — я забираю у него чашку и ставлю на прикроватную тумбочку, рядом с электронной книгой и очками. Ни разу не видела, чтобы он их носил. — Хочешь, я закрою шторы полностью?

— Нет. Спасибо, — он снова опускается на подушку, глаза закрыты. Черты его лица напряжены.

У моей мамы раньше тоже были мигрени. Может, не такие сильные, но я помню, что она делала.

— Я сейчас вернусь, — говорю я.

Энтони не отвечает.

Но когда я возвращаюсь и кладу холодное полотенце ему на лоб, он тихо стонет.

— Хорошо?

— Очень холодно, — выдыхает он. — Господи, кажется, я чувствую вкус крови.

Черт. Я сажусь рядом с ним на кровать, и он приоткрывает один глаз.

— Саммер?

— Я здесь. Они у тебя часто бывают?

— Иногда.

Он пролежал так всю ночь? Беглый взгляд на кровать подтверждает то, что я уже знала. Места здесь более чем достаточно.

— Тебе не обязательно оставаться, — Энтони прижимает основания ладоней к глазам, стиснув зубы. — Черт.

Я взбираюсь на кровать рядом с ним, садясь по-турецки. Беру одну из его запасных подушек и кладу себе на колени.

— Я могу помассировать тебе виски, если, думаешь, это поможет?

Он убирает руки от глаз, но не открывает их.

— Боже, Саммер, тебе бы на пляже валяться или что-то в этом роде.

— Я хочу быть здесь. Разрешишь?

— Не понимаю почему, — бормочет он, но смещается на кровати, приподнимая голову. Я пододвигаюсь ближе, и он с тихим стоном опускает ее мне на колени.

Я поправляю холодный компресс и начинаю легкими круговыми движениями массировать его виски. Прошло много времени с тех пор, как я делала это для мамы, но движения я помню.

Он тихо выдыхает, когда я провожу пальцами по его волосам, и я повторяю движение. Разминаю пальцами мышцы его шеи и плеч. Его кожа горяча на ощупь.

Не знаю, сколько мы так сидим — он в агонии, а я пытаюсь забрать ее у него, насколько это в моих силах.

К нам присоединяется Эйс. Ему редко разрешают лежать на кровати, но на этот раз он запрыгивает сразу же. Сворачивается рядом с Энтони и кладет голову прямо рядом с его рукой. Когда я в следующий раз поднимаю взгляд, пальцы Энтони уже погружены в шерсть Эйса.

— У тебя хорошо получается, — бормочет он.

— Массировать?

— М-м.

— Это помогает?

— Немного, да.

Я провожу большими пальцами по его скулам и дальше, вдоль сильных мышц шеи.

— Хочешь обезболивающее?

— На меня не действует.

— Ох.

— Должно пройти… скоро.

Несмотря на его слова, проходит почти час, прежде чем его рука поднимается и ложится поверх моей.

— Спасибо.

— Тебе лучше?

— Да.

Эйс приподнимает голову, пока мы меняем позу: Энтони поднимается, а я отодвигаюсь. Он со стоном снимает с головы компресс.

— Мне никогда не приходило в голову попробовать такое.

— Это помогло?

— Да.

Я улыбаюсь ему.

— Я рада.

Он смотрит на меня, глаза темные, затем опускает взгляд на себя. Простыня спутана вокруг его ног и лежит наискосок на бедрах. Линия волос ведет по рельефу мышц живота, исчезая под тканью.

Очертание, упирающееся в нее, ясно дает понять, что на нем нет нижнего белья. Энтони приподнимает одно колено.

— Ты говорила, что приготовила завтрак?

— Блины, да. Они на кухне, — я сползаю с кровати, направляясь ближе к двери. Щеки горят. — Хочешь?

— Да, но позже. Пожалуй, я попробую еще поспать.

— Хорошо. Ты же дашь мне знать, если что-то понадобится? Я здесь, если захочешь еще кофе или массаж головы.

На секунду мне кажется, что он сейчас набросится на меня. Но затем его губы смягчаются.

— Спасибо.

— Не за что, — я открываю дверь его спальни и подзываю Эйса. — Ты остаешься или выходишь?

Темные собачьи глаза встречаются с моими, и он склоняет голову, словно ответ очевиден.

— Ладно. Ты не против, если он останется?

Рука Энтони снова погружается в шерсть Эйса.

— Да.

— Тогда он весь твой.

Уже ближе к вечеру я слышу шаги в доме. Я откладываю книгу и встаю с шезлонга, проверяя, на месте ли купальник.

— Энтони?

— Да, я здесь, — он выходит на террасу и поднимает руку, прикрывая глаза от яркого солнца. — Черт. Я практически пропустил весь день.

— Не весь, — говорю я. — Ты голоден?

— Я только что съел пару твоих блинов.

— Ты их разогрел?

— Да, — сухо отвечает он. — Я разогрел их.

Я снова сажусь на шезлонг и приветственно похлопываю по голове виляющего хвостом Эйса.

— Хочешь присоединиться?

Он смотрит то на меня, то на спокойную голубую воду своего бассейна с бесконечным краем. Интересно, сколько раз он в нем плавал.

Интересно, плавал ли он в нем вообще.

— Да, — говорит он.

Когда мы оба устраиваемся поудобнее, мой взгляд отрывается от страниц книги и обращается к нему. Он почти слишком высок для шезлонга, его ноги свисают с края. Темные волны его волос падают на лоб, спутанные и растрепанные.

Он открывает глаза.

— Ты уставилась.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.

— Нет.

— Да, уставилась.

Я откладываю книгу.

— Ну, на тебя приятно смотреть. Ты чувствуешь себя лучше?

— Да, — Энтони опускает взгляд на мои руки, и его лицо омрачает легкая складка. — Ты слишком добра ко мне.

— Такого не бывает.

— Бывает. Саммер… Мне не следовало целовать тебя прошлой ночью. Или той ночью до того.

— Почему?

— Это было ошибкой, и мне жаль.

Сами по себе эти слова не ранят. Нет, это абсолютная искренность в его голосе, которая вонзается, словно иглы, под ногти.

— Ошибкой? — тихо переспрашиваю я. — Ты правда так думаешь?

— Да.

Я не могу сидеть здесь, иначе жжение в глазах меня выдаст. Я поднимаюсь с шезлонга и поворачиваюсь к двери, но крупная рука, обхватившая мое запястье, останавливает меня.

— Нет, Саммер… разве ты не видишь? Я не переживу, если причиню тебе боль. И я не переживу и того, чтобы обладать тобой, лишь чтобы потерять. Понимаешь?

— Я ничего не понимаю.

Боль в его глазах сильнее той, что я видела сегодня утром.

— Твоя дружба многое для меня значит. Больше, чем я ожидал.

— Твоя — для меня тоже, — шепчу я.

— Я не хочу ее терять, но, Господи, я слишком сильно хочу тебя.

— Ты не хочешь ставить под угрозу нашу дружбу? Помоги мне понять, Энтони.

Он отпускает мою руку с мучительной медлительностью.

— Я слепну, Саммер.

— Что ты имеешь в виду?

Эти слова не имеют смысла.

— Я имею в виду именно это. Я теряю зрение.

— Твое… о. Это связано с твоими мигренями?

Он кивает, сжимая челюсти.

— Это один из симптомов, да.

Я ищу в его глазах хоть какой-то намек на то, что это какая-то извращенная шутка, но в них ничего нет, кроме сосредоточенной решимости. Он изучает мое выражение лица с той же напряженной внимательностью, с которой я пытаюсь прочитать его.

— Энтони, мне так жаль.

Он закрывает глаза.

— Да. Ясно.

— Когда ты узнал?

— Около двух лет назад. Я пожаловался, что шрифт в меню слишком мелкий, и мой друг посмотрел на меня, как будто я шучу. Так что я записался к окулисту, думал, просто очки выпишут, — он фыркает. — Вот бы.

— Что за диагноз? То есть, врачи могут что-то сделать? Лечение или что-то вроде… что?

Он смеется, но в этом смехе нет ни капли юмора.

— Это одна из тех областей, где твой оптимизм бессилен, Саммер.

Его слова обрушиваются с тошнотворной окончательностью, и я прикусываю язык, чтобы остановить добрые, полные благих намерений фразы, вертящиеся на языке. Мой взгляд падает на его руку, лежащую на колене.

Я крепко сжимаю ее.

— Я не могу представить, что ты чувствуешь, Энтони, или насколько трудно было поделиться этим со мной. Спасибо, что рассказал. Если захочешь поговорить об этом — я умею слушать. А если нет… тогда тоже хорошо.

Он один раз кивает и смотрит на наши переплетенные пальцы. Мы долго молчим. И когда кто-то наконец говорит, это голос Энтони, разрывающий тишину.

Он звучит грубовато, с неровными краями.

— Пройдемся снова по пляжу?

— Ты уверен, что готов?

Он встает, высвобождая свою руку из моей.

— Я еще не слеп.

— Да. Нет, я не это имела в виду.

— Расслабься, Саммер. Я знаю, — говорит он. И направляет в мою сторону кривую улыбку.

Но он напряжен рядом со мной, пока запирает дверь на террасу и спускается по ступенькам к пляжу. Эйс плетется позади нас, его виляние хвостом притихло. Он вдоволь набегался по пляжу в эти выходные, чтобы хватило на все лето.

Мы идем долго, прежде чем я решаюсь нарушить тишину между нами. Он смотрит прямо перед собой, челюсть напряжена.

— Есть какие-то методы лечения? Способы жить с этим? Кажется, я слышала о технологиях, которые могут помочь. Голос в текст, устройства, которым говоришь, и они включаются… Шрифт Брайля тоже, да?

Голос Энтони сочится горечью.

— Да. Все это существует. Мой врач постоянно присылает мне документы об этом. Он любит повторять, что мне стоит ознакомиться с ними, пока у меня еще остается большая часть зрения.

Яд в его голосе — предупреждение, но я до костей чувствую, что на этот раз он направлен не на меня.

— Но ты не хочешь?

— Конечно, не хочу, — говорит он. — Если я это сделаю, значит, я смирился с этой судьбой. Если я начну это делать — я капитулирую.

— Ах.

— Я знаю, что в этом нет никакого смысла.

— Какой-то смысл, пожалуй, есть.

— Этот дом стал самой большой уступкой, — говорит он.

— Дом? Пляжный дом?

— Да. Разве ты не заметила?

Я хмурюсь.

— Нет. Что именно?

— Дизайнер интерьера работал со специалистом по проблемам слепоты. Здесь нет острых углов на столах или кухонных столешницах, нет высоких порогов. Нет бокалов на высокой ножке. Каждая ручка на шкафах имеет разную форму, — тон его голоса наполнен ненавистью к себе. — Решил, что могу хотя бы подготовить место, когда это случится.

— Когда это случится, — мягко повторяю я. — Ты знаешь, когда это может произойти?

— Вопрос на миллион долларов. Я не знаю, и врач тоже не знает. Пигментный ретинит редко проявляется в моем возрасте, но уж если проявился — прогрессирует быстро. У большинства людей его диагностируют в детстве. Это генетическое. Ничего нельзя изменить. Ничего из того, что я сделал, не стало причиной.

Мое сердце болит за него, и, вопреки всему, глаза наполняются слезами. Я пристально смотрю на пляж и борюсь с этим инстинктом. Если есть что-то, что он ненавидел бы больше всего, так это слезы из жалости.

— Как оно сейчас? — спрашиваю я.

— Зрение?

— Да.

— Терпимое, наверное. Ночное зрение было одним из первых, что ушло, — говорит он. Воспоминания складываются в единую картину: Энтони, просящий меня прочитать меню. — Потом — периферийное зрение. Я больше не вожу машину, ты, наверное, заметила, — его взгляд смещается к горизонту и заходящему солнцу. Лучи танцуют на волнах, зажигая мир яркими красками.

— Я думала, ты просто предпочитаешь водителей, — шепчу я.

Он качает головой.

— В некоторые дни я отдал бы все, чтобы снова сесть за руль.

Я сглатываю комок в горле. Он прочищает горло, отводит от меня взгляд. Мы идем медленно, молча, вдоль пляжа и заходящего солнца. Ни один из вопросов, вертящихся на кончике моего языка, не кажется уместным. Особенно сейчас, когда он отворачивается от меня чаще, чем смотрит на меня.

Слепота.

Груз того, что он только что сказал, еще не осел во мне, но я чувствую его тяжесть. И если я чувствую, то он, такой сильный, наверняка раздавливает его.

— Не думай обо мне иначе, — говорит он.

— Я и не думаю. Скорее, я чувствую…

— Если ты собираешься сказать что-то со словами «сострадание», «сожаление» или «жалость» — не надо. Саммер, я не вынесу этого.

Я понимаю: он балансирует на лезвии ножа отчаяния. И каждый день новая борьба за то, чтобы удержать равновесие.

— Я не это хотела сказать, — лгу я. Лезвие чувствуется так близко, что, кажется, может ранить и меня. — Я благодарна, что ты рассказал мне.

Энтони не отвечает. Он снова поворачивает лицо к золотой полоске солнца, касающейся горизонта.

— Нам стоит начать возвращаться.

— Конечно, — я свищу Эйсу, и он бросается к нам, столь же счастливый идти обратно к дому, как был счастлив уйти от него.

Мы не говорим ни слова, пока почти не подходим к его дому, и затем речь заходит только о практических вещах. Он снова уходит прилечь, а я заказываю нам ужин. Мой взгляд застревает на ручках шкафов на кухне, когда я заканчиваю разговор с рестораном.

Причудливый дизайн выбран, чтобы однажды Энтони смог различать шкафы на ощупь. Слезы катятся по моему лицу, и я благодарна, что его нет рядом, чтобы видеть их. У меня есть четкое ощущение, что Энтони сделал мне подарок сегодня вечером, рассказав об этом. Жизнь несправедлива и мимолетна, и в то же время до душераздирающего прекрасна, и я надеюсь, что однажды он это увидит — зрением или нет.

За ужином настроение Энтони трудно разгадать. В его глазах вызов, словно он провоцирует меня посмотреть на него иначе, чтобы я проявила хоть каплю жалости.

— Значит, виндсерфинг отменяется, — говорит он, глядя на меня через край бокала. — Но в твоем списке желаний есть кое-что, что можно сделать здесь, а ты еще не сделала это.

— Правда?

— Купание нагишом в океане.

Не отводя взгляда, я кладу салфетку на стол. Откладываю палочки для суши и поднимаюсь со стула. Его глаза следят за каждым движением, и это придает мне уверенности, несмотря на бешеный стук сердца.

— Ты прав, — говорю я.

Он наблюдает, как я прохожу короткое расстояние до дверей на террасу. Как я открываю их. Пляж окутан темнотой, но это не заглушает звук волн, ласково бьющих о берег, словно приглашая. За моей спиной раздается звук отодвигаемого стула.

Моя смелость покидает меня на полпути по ступенькам его террасы.

Глубокий голос Энтони раздается позади, и я вновь задаюсь вопросом, способен ли он читать мои мысли.

— Здесь кромешная тьма, — говорит он. — Если тебе и хватает лунного света чтобы что-то разглядеть, то мне нет. Я не смогу тебя увидеть.

Мои ноги погружаются в песок, все еще хранящий дневное тепло, и я одним плавным движением снимаю платье, бросая его на берег. Ветер нежно ласкает кожу.

— Ладно, — тихо говорю я. — Тогда сделаем это.

Шорох одежды заставляет меня обернуться. Пальцы Энтони скользят по пуговицам его рубашки, расстегивая их одну за другой.

Огонь пробегает по моим венам.

— Ты тоже идешь купаться?

Его руки замирают.

— Если позволишь.

— Да. Да, конечно, — мне не нужно добавлять, что моего зрения при лунном свете вполне достаточно, чтобы разглядеть его силуэт.

Мы оба это знаем.

Я смотрю на него, пока мои пальцы нащупывают застежку бюстгальтера. Он не смотрит на меня в ответ.

Он совсем ничего не видит, понимаю я. Этого света мне достаточно, чтобы различать очертания и формы, но что он говорил? Ночное зрение было первым, что исчезло.

— Я почти готова, — говорю я ему.

Он кивает и тянется к брюкам, если он может быть здесь, если он смог рассказать мне о своем диагнозе… то черт возьми, и я справлюсь с этим.

Сердце колотится, когда я сбрасываю трусики и стою нагишом, как в день своего рождения, но уже на пляже Энтони в Монтоке. Океан совершенно темный, готовый поглотить нас целиком.

— Я готова, — говорю я.

— Тогда пошли.

Мы идем бок о бок к воде, я продолжаю бросать на него украдкой взгляды, но он, кажется, не нуждается ни в какой помощи. Возможно, он просто отругал бы меня, если бы я предложила.

Вода ощущается льдом вокруг лодыжек.

— Ого. Холодная.

— Если медлить, станет только хуже.

— Правда. Но может, это стоит делать где-нибудь на Каймановых островах?

Энтони фыркает.

— Скоро станет лучше.

— То есть, ты говоришь, нам надо провести в воде какое-то время?

— Достаточно долго, чтобы по-настоящему заслужить галочку в твоем списке желаний.

Я скрещиваю руки на груди, пока мы заходим глубже. Никакого верха от купальника нет, только моя кожа, напоминающая, насколько я обнажена. Быстрый взгляд вниз подтверждает то, что я уже знаю. Соски затвердели от холода воды.

Я не решаюсь посмотреть в его сторону, пока мы не зайдем по пояс.

Энтони стонет.

— Черт, ты права. Надо было ехать на Каймановы острова.

— Слишком поздно. Нам придется поплавать какое-то время, — я упираюсь ногами в песчаное дно океана и одним плавным движением ныряю сквозь ледяную поверхность.

Вода вокруг темная и соленая, пока я плыву вперед, холод обжигает чувства. Я выныриваю, задыхаясь.

— Охренеть!

— Ты решительная, — кричит Энтони.

Я смеюсь, брызгаясь водой. Океан нежен к моей коже. Свободная от купальника, я чувствую себя полностью погруженной, единой со стихией.

— Когда привыкаешь, то становится здорово!

Он что-то бормочет и заходит глубже. Лунный свет очерчивает сильные линии его плеч, выступающих из воды.

— Ты делал это раньше? — спрашиваю я.

— Плавал голым?

— Да.

— Конечно, но очень давно, — говорит он.

Я переворачиваюсь на спину и лежу на воде, глядя на звезды над головой. Крошечные точки света, простирающиеся так далеко, насколько хватает глаз.

— Ты не видишь меня? — спрашиваю я. Адреналин бежит по телу, заставляя вены гореть.

— Нет, — глубокий голос Энтони доносится по воде. Я пересекаю дно океана туда, где он стоит. Мягкое течение играет с моими ногами, слишком слабое, чтобы сделать что-то большее, чем дразнить.

— Но ты можешь меня коснуться, — говорю я.

— Саммер? — я нахожу его руку, лежащую на поверхности воды. Она переворачивается и сжимает мою. — Саммер…

— Да? — мои пальцы ног впиваются в песок, когда я поднимаюсь и прижимаю губы к его губам. Энтони отвечает на поцелуй, его губы размыкают мои, а свободная рука рассекает воду, чтобы найти изгиб моей талии.

Он притягивает меня ближе.

Соприкосновение наших обнаженных тел ощущается ударом тока по нервной системе.

Его пальцы впиваются в кожу на моей талии, будто борясь за то, чтобы остаться там. Мои же не знают таких ограничений, исследуя его грудь, плечи, затылок.

Стон вырывается из него, когда я провожу ногтями по его волосам.

— Саммер, мы…

— Я хочу тебя.

Он целует меня снова, сила поцелуя заставляет меня прогнуться назад, в воде. Его руки теряют всякую сдержанность и скользят вниз, чтобы обхватить мою задницу, притягивая меня вплотную к себе.

Все мое внимание сосредотачивается на его твердости, зажатой между нашими телами. Она кажется горячей на моей коже, несмотря на холод воды. Одна из его рук скользит вверх по моему боку и охватывает грудь, большой палец проводит по соску.

Я держусь за его плечи и подпрыгиваю, обвивая ногами его талию. Он поддерживает меня, сильные руки под моими бедрами. Обнаженные, покрытые лишь морской водой и лунным светом, прижатые так плотно, что я чувствую биение его сердца, наши тела узнают друг друга.

— Саммер, — шепчет он. Склонив голову ко мне, целует с благоговением.

Я не помню, когда впервые почувствовала прохладный ветер на пояснице или когда холодная вода на бедрах сменилась ночным воздухом. Я знаю только, что когда он отрывает губы от моих, мы больше не в воде.

Он вынес меня на берег.

— Пойдем внутрь, — тихо говорит Энтони.

Я медленно соскальзываю по его телу и встаю на песок. Он стонет от трения, его возбуждение отчетливо видно моим глазам, уже привыкшим к темноте. Во рту пересыхает, а сердце переполнено.

— Да, — шепчу я. — Пожалуйста.

Я нагибаюсь, чтобы собрать нашу одежду, и направляюсь к дому. Поднимаюсь уже до середины лестницы, прежде чем оборачиваюсь и вижу его, стоящего у подножия ступеней. Слишком повернутым влево.

Моя собственная глупость заставляет меня покраснеть. В темноте он не может различить первую ступеньку.

— Вот, — тихо говорю я и беру его за руку.

Его челюсть сжимается, но он ничего не говорит, нащупывая опору. Позволяя мне вести его к двери на террасу и в гостиную. Мое сердце сжимается от желания и нежности к нему. Я протягиваю руку к выключателю в гостиной и включаю свет.

Энтони закрывает за нами дверь на террасу и поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Я чувствую, как будто меня бьет током под его жгучим взглядом, обнимающим меня всю. Он похож на древнего полководца, героя-завоевателя, вернувшегося с моря, человека, который нуждается в каждом своем вдохе. Его тело высокое и сильное. Это тело человека, который использует его для работы. Волосы на груди. Крепкие бедра. Суровые черты лица, которые я когда-то считала обычными.

Как же я была так слепа?

— Ты все еще хочешь меня, — говорит он. Это и утверждение, и вопрос, читающийся в линиях его тела и в том, как он сдерживается.

Неужели он думал, что я не буду, после того как рассказал мне о своем зрении? Неужели он думал, что я отвернусь?

— Да. Очень.

Он протягивает руку и берет прядь моих мокрых волос между пальцами.

— Ты простудишься.

— Нет, не простужусь, — шепчу я. — Я постоянно ложусь спать с мокрыми волосами.

Губы Энтони изгибаются.

— В таком случае…

Мой вздох удивления оборачивается беззвучным смехом, когда он поднимает меня на руки. Проносит через гостиную в свою спальню, закрывая дверь перед носом чрезмерно любопытного золотистого ретривера.

Я сползаю по его телу, ступни касаются пола, но я не отпускаю руки с его шеи. Его ладони благоговейны и нежны на моей голой коже. Они скользят дугами по моей обнаженной спине и вниз к бедрам, словно он составляет карту моего тела.

Я касаюсь его так же. Обвожу сильный, широкий изгиб его плеч и ложбинку на животе. Сжимаю в руке его твердую длину.

Он стонет в мои губы, дыхание учащается, когда я начинаю двигать рукой.

— Значит, в воде было не так уж холодно, — дразню я.

Его ответный смешок хриплый. Он прислоняет лоб к моему, грудь вздымается от силы дыхания. Я провожу большим пальцем по головке, и он стонет.

Давно я не прикасалась к мужчине так. Он восхитительно мягкий, твердый и шелковистый одновременно. Он запрокидывает мою голову и целует. Язык скользит между моих губ, повторяя движение его бедер в моей руке. Я так переполнена им, что голова кружится, а он еще даже не внутри меня.

Энтони отводит меня к своей кровати и снова поднимает на руки. Кажется, для него это не составляет никакого труда.

Он опускает меня на мягкий льняной пододеяльник. Я обнимаю его ногами, пока он движется вниз по моему телу, губы скользят по ключицам к груди, находя твердый кончик соска.

Он прикусывает его.

Я вздрагиваю, раздвигая ноги в мольбе.

Энтони слышит ее. Его рука скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, ближе и еще ближе, пока пальцы, наконец, не касаются самой чувствительной кожи.

Он одобрительно низко стонет и переключается на другую грудь, двигая пальцами. Мое дыхание прерывается в горле, когда его большой палец проводит по нужному месту.

Он слышит это, пальцы безжалостно возвращаются к набухшему бугорку. Зажимают его между двумя костяшками и трут, пока я не хватаюсь за его плечи для опоры. Он прижимает губы к моей шее и шепчет, как сильно он возбужден из-за меня, как хорошо я ощущаюсь, как сильно он жаждет быть внутри меня.

Я разлетаюсь на части с легкостью, о которой не подозревала, щеки пылают от силы оргазма.

Энтони целует меня, запуская руку в мои мокрые волосы. Тянется за подушкой и подкладывает ее под мои бедра, руки раздвигают мои бедра, он смотрит на меня сверху вниз.

Он не произносит ни слова, но благоговение есть в каждом его прикосновении.

Я никогда не чувствовала себя более желанной.

Протягиваю руку между ног и снова сжимаю его эрекцию. Притягиваю его к себе, прижимаясь.

— Презерватив, — говорит он.

Я даже не подумала об этом. Это вообще на меня не похоже.

— У тебя есть?

Энтони кивает и тянется к прикроватной тумбочке. Раздается шорох фольги, и мы оба наблюдаем, как он плавным движением накатывает его. Нервозность и пульсирующая боль смешиваются во мне, пока я смотрю, как он коленями раздвигает мои ноги и опускает руку, чтобы направить себя внутрь.

Я вздыхаю от удовольствия при первом проникновении. Словно я приветствую его дома. Обвивая ногами его бедра и проводя руками по его широкой спине, я понимаю, что ни с кем раньше такого чувства не было.

Энтони опирается на руки надо мной, погружаясь до упора со стоном.

Я обхватываю его лицо ладонями и целую его, когда он начинает двигаться. Слезы затуманивают глаза от силы происходящего. Мое собственное наслаждение обостряет эмоции.

Энтони подсовывает руку под мою шею и склоняет голову к моей ключице. Мокрые соленые волосы касаются моей щеки, но его дыхание горячо.

Я обнимаю его, пока его тело наполняется силой, движения бедер ускоряются. Одна из его рук захватывает мое колено и приподнимает ногу, проникновение становится глубже. Новый угол посылает волны удовольствия по моему телу с каждым быстрым толчком, пока я не зависаю на краю. Именно собственное наслаждение Энтони сталкивает меня в бездну. Он теряет контроль на пике, толчки становятся неровными.

Он стонет мне в шею от силы своего освобождения, и я крепко сжимаю его, проходя через свое собственное. Мой мир начинается и заканчивается на нас, настолько близких, насколько это возможно для двоих.

— Круглая ручка — для шкафа с тарелками, — говорит Энтони сухим тоном. — Треугольная — для шкафа со стаканами.

Я открываю оба и смотрю на аккуратно организованную посуду. К деревянным разделителям в шкафу прикреплены маленькие бусины. Я провожу по ним пальцами. Две бусины — для стаканов для воды. Три — для мисок. Четыре — для тарелок.

— Они дали тебе инструкции к этому?

— Где-то есть руководство. Не помню, куда я его положил, — он откусывает еще кусочек омлета с тарелки. — Садись завтракать, Саммер.

— Это интересно.

— Это чертовски угнетает.

Но я не позволяю этому остановить меня, открывая холодильник. Раньше он казался мне невероятно хорошо организованным. Ящики с большими этикетками и пластиковые контейнеры. Теперь я понимаю, что это такое.

Система поддержки.

— Ты уже достала апельсиновый сок, — замечает он.

— Верно, — я закрываю дверцу и сажусь рядом с ним у кухонной стойки, мои босые ноги касаются кожаного сиденья. Я закатываю рукава его рубашки и разрезаю свой омлет.

— У нас остался здесь один день, — говорит он, потянувшись за апельсиновым соком.

— Во сколько за нами приедет водитель?

— В четыре.

— Хм. Что ты хочешь сделать?

Энтони бросает на меня взгляд, от которого кровь приливает к щекам.

— Я точно знаю, что хочу сделать, — говорит он. — Но пойму, если ты захочешь полюбоваться видами.

Я беру свой стакан с соком и делаю большой глоток. Прошлой ночью мы заснули вместе в его кровати. Проснулись поздно, а встали еще позже, после того как решили снова предаться друг другу. Энтони вошел в меня сбоку, одна его рука лежала на груди, а другая — между моих ног, пока мы оба окончательно не проснулись.

Воспоминание заставляет меня покраснеть.

— Давай останемся дома, — говорю я.

Его губы изгибаются.

— Давай.

— Но мы должны еще раз пройтись по пляжу и обязательно поплавать в бассейне.

— Я начинаю думать, что у тебя зависимость.

— От бассейнов?

— От плавания.

Я бью его локтем.

— Или я просто пытаюсь заставить тебя поплавать. Я все еще не могу поверить, что у тебя этот дом уже год, и ты ни разу не окунулся в свой собственный бассейн.

— Ну, я редко здесь бываю, — он разрезает кусок тоста, при этом движении играет бицепс. — Думаю, это всего четвертый раз, когда я в этом доме с тех пор, как купил его.

Я кладу вилку и нож.

— Четвертый раз?

Маленькая кровать Саммер втиснута в угол ее слишком тесной спальни, а постельное белье всегда мятое. Но оно пахнет ею. Шампунем, духами и теплом женщины.

Чашки на ее кухне не подходят друг другу. Миски сделаны вручную — результат курса керамики, который она прошла вместе с матерью одним летом.

И, как я узнал за неделю с тех пор, как мы вернулись из Монтока, она не вся состоит из солнечного света. Нет, она не становится человеком, пока не выпьет первую чашку кофе утром. Открытие этого стало бальзамом для моих собственных несовершенств, несмотря на то, что они — гора по сравнению с ее небольшой кочкой.

Мы лежим на ее диване, спина прижата ко мне, а на полу валяется коробка из-под пиццы из ее любимого ресторана. Я закрываю глаза и вдыхаю запах ее волос.

Я никогда не думал, что у меня зависимая натура, но, очевидно, я просто никогда не пробовал нужный наркотик. Потому что Саммер — все, чего я жажду. Здесь, в этой маленькой, эклектичной квартире, остального мира не существует. Все то, с чем я не люблю иметь дело, что я игнорирую, не может дотянуться до нас здесь.

Здесь мне весело.

Я жив.

Горький контраст с моим собственным темным и пустым таунхаусом был достаточен, чтобы вчера отправить меня прямиком в постель с задернутыми шторами.

— О, послушай это, — говорит Саммер. Она читает газету и последние полчаса развлекает меня, зачитывая вслух то, что находит интересным. Она находит интересным очень многое.

А я нахожу интересным критиковать ее находки.

Это надежная комбинация.

— Город нанимает уличных художников, чтобы нарисовать росписи с изображением знаменитых птиц в пяти разных станциях метро, — говорит она. — Разве не мило?

— Птиц? Ты сказала — знаменитых птиц?

— Да. Можно проголосовать онлайн за тех, которых разместят. О, может, проголосуем? Дай мне найти сайт.

— Это самая дурацкая вещь, которую я когда-либо слышал.

Она толкает меня локтем, но я перекидываю ногу через ее, прижимая восхитительно близко к своему телу.

— Это безвредно и весело, — говорит она.

— Есть люди с серьезной фобией птиц. У любого, у кого есть хоть половина мозга, после просмотра Хичкока, она развилась. Это вызовет у людей панические атаки в метро.

— Люди не настолько боятся птиц.

— О, да, боятся. Кто придумал эту идею?

— Офис мэра. Оказывается, это в честь Недели осведомленности о мелких птицах. Здесь говорится, что домашние кошки истребили много наших мелких птиц, и орнитологи пытаются восстановить их численность.

Я закрываю глаза и просовываю руку под ее футболку, находя обнаженное бедро.

— Ладно. Что ж, я уверен, что Коалиция червей и насекомых что-то скажет на это. Их численность взлетела до небес из-за сокращения птиц.

Саммер смеется, ее живот вздрагивает под моей рукой, и я размышляю, как возможно быть настолько счастливым, как я в этот момент. Ни намека на мигрень, тьма отступает перед ее солнечным светом.

Мне не хочется покидать этот диван.

Раздается шелест, когда она перелистывает страницы. Поправляет положение головы на моей руке.

— О, «Шестая страница»!

— Это все ерунда.

— Да, но это веселая ерунда.

Я фыркаю. Моя мать и Саммер могли бы свихнуться на этом. Что было сказано, а что нет — часто было самой важной темой для обсуждения в семье Уинтеров, когда я рос.

— Сегодня довольно скучно. Оливер Лэнгстон публично извинился за свою связь.

— Нелепо, — говорю я.

— Почему?

Я фыркаю.

— Он должен извиняться перед своей женой, а не перед жителями Нью-Йорка. Он никому из нас не причинил вреда.

— Ну, мы не знаем, со сколькими еще женщинами у него были связи, — говорит Саммер. — Возможно, это был самый удобный способ извиниться перед всеми ними. Ну знаешь, сэкономил на телефонных счетах.

Я смеюсь над этим, отбрасывая ее волосы от своего носа.

— Представь себе.

Она продолжает читать. Но затем вздыхает, тихое, удивленное «ох».

— Еще один лицемерный политик?

— Речь о твоей семье.

— Значит, достаточно близко, — говорю я. — Прочитай мне.

— Ну, это публичное объявление о предстоящем бракосочетании Айзека Уинтера и Корделии Джейкобс. Тут также есть немного спекуляций.

— Прочитай мне, — повторяю я.

Она прочищает горло.

— Нельзя не задаться вопросом, не является ли объединение семей Уинтеров и Джейкобсов династическим шагом заранее обдуманных масштабов. Фактически, это похоже на недавнюю экспансию корпорации «Winter» в Карибский бассейн, где Роберт Джейкобс построил свои знаменитые поля для гольфа. Что было раньше: курица или яйцо? Любовь или бизнес-сделка?

Я фыркаю.

— Остроумно.

Шорох и мягкий стук, когда Саммер откладывает газету.

— Мне жаль.

— Из-за чего?

— Ну, что они так говорят о твоей семье. Я имею в виду, не думаю, что мне понравилось бы, если бы мой брак освещался в газете с сильным намеком на то, что он по расчету.

— Ты была бы против, потому что это не было бы правдой.

Она поворачивается в моих объятиях, ложась на спину.

— Это правда?

— В большей степени, да, — мой брат знал Дилу всю свою жизнь. Я тоже, если на то пошло, и мое мнение о ней мало изменилось с тех пор, как я встретил ее в шестнадцать. — Но то, как мой брат выбирает жить своей жизнью, не мое дело.

— Вы близки?

— Айзек и я? — переспрашиваю я, будто есть третий брат, на которого она может намекать. Выигрывая время, я смотрю на свою руку, гладящую ее плоский живот.

— Да, — говорит она.

— Мы были близки, когда были моложе. Это были мы против наших родителей. Теперь мы живем довольно разной жизнью, — не говоря уже о том, что последние два года я вел себя, как мудак, со всеми, кроме Саммер.

Жалко, насколько я отвык от таких разговоров. Вообще от любых разговоров, которые требуют от меня ответа больше, чем односложного.

— Ты пойдешь на свадьбу?

— Да.

Она кивает, глядя на мою руку. Накрывает ее своей и просовывает пальцы между моими.

— Семьи могут быть сложными. Дружба тоже.

У нее что, шестое чувство, когда мне нужно, чтобы она сменила тему? Потому что она попадает в точку каждый чертов раз.

— Да. Ну, если ты не Саммер Дэвис, и твои родители идеальное воплощение истинной любви, зарабатывающие на жизнь разведением щенков.

Она разражается смехом, а я приподнимаюсь на локте, наслаждаясь представлением. Веснушки, подаренные летним солнцем, украшают ее нос.

— Ты говоришь так, будто у меня есть маленькие птички, которые помогают мне одеваться по утрам.

— Разве нет? — спрашиваю я. — Нет, не говори. Они бы были, если бы домашние кошки не истребили их популяцию.

Она снова взрывается смехом, и я двигаю рукой вдоль ее ребер, щекоча. Саммер с визгом складывается пополам.

Эйс поднимает взгляд с дивана напротив, где он растянулся. Наклоняет голову.

— Я просто дразню твою хозяйку, — говорю я ему, пытаясь удержать извивающуюся Саммер.

— Нет, он не дразнит! — визжит она. — Он мучает меня. Помоги, Эйс!

Золотистый ретривер со вздохом опускает голову. Ему надоели наши выходки.

— Помощи не будет.

Саммер молит о пощаде, находя мои губы своими. Моя рука замирает на ее коже.

— Мир, — шепчет она.

— Мир, — соглашаюсь я.

Но затем она выскальзывает из моих объятий и отпрыгивает через всю гостиную, с торжествующей улыбкой на лице.

— Успех!

— Твои чертовы уловки, женщина.

Она смеется и делает несколько шагов к кухне. Открывает холодильник.

— Хочешь долить?

— Конечно. Спасибо.

— Я, собственно, думала, — говорит она, открывая недопитую бутылку вина. — Об этих выходных.

— Правда?

— Да. Может, сходим на настоящее свидание?

Я переворачиваюсь на спину, заложив руки за голову, и наблюдаю, как она наливает красное.

— Значит, спать вместе в твоей квартире всю неделю не считается свиданием? Шокирующе.

Она показывает мне язык. Ее светлые кудри растрепаны вокруг лица, и в ее мятом летнем платье она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

— Я думал, мы могли бы вернуться в Монток, — говорю я.

Саммер приподнимает брови.

— Правда? Я думала, ты ненавидишь тот дом.

— Да, ну, его рейтинг подрос за прошлые выходные. Есть что-то в том, чтобы видеть, как ты плаваешь голой в моем бассейне. Это действительно оживило его для меня. Ты была недостающим предметом мебели.

Она снова смеется, расставляя бокалы для вина на столе.

— Ты приводишь убедительные доводы.

— Ну, я был в дискуссионном клубе в старшей школе.

— Правда?

— Почему ты звучишь так удивленно?

Она пожимает плечами, опускаясь на плюшевый восточный ковер, скрестив ноги. Слишком далеко от меня.

— Не знаю, правда. Ты кажешься тихоней.

— Был, но это хорошо смотрелось для поступления в колледж. К тому же, я обычно заканчивал дебаты, а не начинал их.

— Хм. Могу представить, — она смотрит на свой бокал с вином, вращая его на длинной ножке. — Вообще, на этих выходных кое-что планируется.

— Да?

— Да. День рождения одной из моих лучших подруг. Она пригласила кучу друзей в бар в Мидтауне в субботу вечером.

— Звучит неплохо.

— Да, думаю, может быть весело. Я давно не видела Пози. Дело в том…

Я знаю, что будет дальше, еще до того, как она скажет. Тем не менее, спрашиваю.

— Что?

— Мой бывший парень, скорее всего, будет там.

Мои мышцы напрягаются от гнева, будто она щелкнула выключателем. Сам факт, что она встречалась с тем, кто был таким манипулятором, кто принижал, высмеивал и ломал ее по кирпичику… Ее — эту женщину, которая заслуживает так много. Которая заслуживает всего.

— Я хочу пойти ради подруги. Но в тоже время, не хочу идти из-за Робина, — она пожимает плечами, глядя на меня с извиняющейся улыбкой. — Прости, уверена, ты не хочешь это слышать.

Я сажусь и упираюсь руками в колени.

— Я пойду с тобой, если хочешь.

— Ты уверен?

— Уверен.

— О, Энтони, мне бы очень этого хотелось.

Нить беспокойства внутри меня ослабевает при ее улыбке. Там будет тесно и тускло освещено. Мой худший кошмар. Но, возможно, будет не так ужасно, если она будет рядом.

— Нам не обязательно оставаться надолго.

— Мы можем остаться столько, сколько захочешь, — говорю я и удивляюсь, в кого я превратился, давая такое обещание. Скорее всего, я буду несчастен и в плохом настроении из-за темноты и постоянной болтовни ее друзей. Это будет испытание, вызывающее головную боль.

— Спасибо, Энтони, — говорит она, улыбаясь. В ее взгляде сплошное доверие, надежда и нежность. Ни капли жалости. Пока что я не чувствовал от нее этого гнетущего ощущения.

Даже если ее оптимизм по поводу моего зрения временами кажется бредовым. Я завидую ей в этом. И мне это в ней нравится.

Она поднимает руки и собирает волосы в хвост.

— Хочешь сегодня тоже остаться спать здесь?

Я указываю жестом на свою помятую одежду. На недоеденную пиццу. На бокал вина. Она смеется.

— Значит, это «да», слава Богу. С тобой в постели намного приятнее, чем с Эйсом.

— Пощади меня от комплиментов, ладно? Мне становится неловко.

Саммер ставит бокал на журнальный столик.

— О, это напомнило мне кое-что! Я должна тебе показать.

— Правда?

— Да, я видела эту статью во вчерашней газете… тебе понравится.

— То есть, я буду ее разносить в пух и прах.

— Именно, — говорит она, улыбаясь. — Кажется, я положила ее в сумочку…

Она исчезает в спальне. Эйс тихонько поскуливает и переворачивается на своем диване. Мы оба, одержимые ею. Оба следующие за ней повсюду.

Я качаю головой, поднимаюсь с дивана и потягиваюсь. Бросаю взгляд на распечатанный список желаний с ее целями, все еще гордо прикрепленный к стене.

При включенном свете мне на этот раз достаточно легко прочитать его. Она отметила виндсерфинг. И купание нагишом тоже.

Но так много целей остаются незавершенными.

Мой взгляд скользит вниз по списку, по планам на полную, насыщенную жизнь, жизнь с путешествиями и впечатлениями. Через несколько лет большинство из этих вещей уже не будут для меня возможны.

Я останавливаюсь на цели под номером двадцать семь: Стать матерью.

Энтони ждет меня у входа в бар. Он прислонился к стене здания, оглядываясь по сторонам, руки в карманах серых брюк. Я вижу, как он сжимает челюсть, даже с этого расстояния.

Это отражает бабочек в моем собственном животе. Я поправляю сумку на плече и шагаю прямо в его объятия.

— Привет.

Его руки опускаются на мою поясницу.

— Привет.

— Пришлось долго ждать?

— Нет.

— Ты сегодня работал из дома?

Он кивает, слегка откидывая мою голову назад.

— Да.

— А я когда-нибудь увижу твое жилье?

— Когда-нибудь, возможно. Если будешь себя хорошо вести.

— А если я буду плохо себя вести но так, как тебе нравится?

— Тогда мы поедем туда первым делом завтра, — он наклоняет голову и целует меня, приветствие и обещание в одном действии. — Как работа?

— Отлично. Весь день встречалась с двумя новыми клиентами, я очень воодушевлена ими. Они, вероятно, хорошо подойдут друг другу.

Его губа изгибается.

— Романтично.

— О, да. Определенно. Пойдем внутрь?

— Да.

— Мы не задержимся надолго, — снова обещаю я.

— Мы можем остаться столько, сколько ты захочешь, — напоминает он. Я не сомневаюсь, что он имеет это в виду, но также подозреваю, что ему самому будет не очень комфортно.

Но он здесь. Ради меня.

Тепло в груди, когда я вкладываю руку в его, грозит поглотить меня. Я хочу вернуться в свою квартиру, чтобы он лежал рядом со мной в постели или на диване, и я могла бы проводить пальцами по его волосам. Или целовать его, пока он не застонет подо мной и не попросит, тем хриплым голосом, прикоснуться ко мне.

Я по уши влюблена в этого мужчину.

Он целует меня в висок.

— Ты выглядишь невероятно в этом платье, кстати.

— Спасибо, — бормочу я.

Официантка проводит нас к столику, который забронировала Пози. Или, точнее, к столикам. От группы людей, столпившихся вокруг них, доносится громкий смех.

Мой взгляд цепляется за стройную фигурку Пози. Ее рыжие волосы собраны в небрежный пучок — тот же оттенок, который она носит с колледжа и который ни на ком другом не выглядел бы хорошо.

— Саммер, — говорит она, глаза загораются. — Ты пришла.

— Конечно. С днем рождения! — я обнимаю ее.

— О, спасибо. Я наполовину готова перестать их считать, честно, но, может, еще рано. Стоит начать, когда стукнет тридцать?

— Да, мы еще не совсем там.

Ее рука опускается на мою талию, естественно, как всегда было с ней.

— А это кто? — спрашивает она.

— Это Энтони.

Он протягивает руку.

— Очень приятно.

— Друг Саммер — мой друг, — говорит Пози, не слишком тонко глядя в мою сторону. Ее взгляд кричит: «Расскажи все!»

Я слегка пожимаю плечами. Это ново, но да… он потрясающий.

Энтони тоже это видит. На его губах играет улыбка, когда он говорит, что принесет нам что-нибудь выпить.

— Бокал белого? — спрашивает он меня.

Я киваю и смотрю, как он исчезает в направлении бара. Пози шевелит бровями.

— Кто это, Саммер? Я не знала, что ты кого-то встретила!

— Это ново. Очень ново, на самом деле. Но все идет отлично.

Она смотрит в сторону бара.

— Он выглядит серьезным.

Я хихикаю.

— Да, он может быть серьезным. Но в хорошем смысле.

— Как вы познакомились?

— На работе, — я качаю головой, прежде чем она успевает закончить мысль. — Он не был одним из моих клиентов. Он, скорее, с деловой стороны.

Что, конечно, правда. Он владелец бизнеса.

— Ты выглядишь счастливой, — говорит Пози, ее руки опускаются и сжимают мои. — Это самое главное.

— Я действительно счастлива. Он… ну. Я по уши счастлива, если честно, — я смеюсь. — А как ты? Как Бен? Он здесь?

— Да, да, он там, — Пози кивает туда, где общается ее давний парень. Ее голос понижается, она притягивает меня ближе. — Я не приглашала Робина, Саммер, но кто-то все равно его притащил. Ты же знаешь, как бывает.

Я киваю.

— Да. Я так и думала.

Энтони выбирает этот момент, чтобы вернуться, мои руки выскальзывают из рук Пози, чтобы принять бокал, который он мне протягивает.

— С днем рождения, — говорит он Пози. — Я слышал, вы вместе с Саммер учились в колледже?

— Да, именно. У нас было много совместных занятий по теории музыки.

— Пози — виртуоз, — говорю я. — Представь себе Моцарта или Баха, но лучше.

Она смеется.

— Боже, нет. Не слушай Саммер. Я просто играю на нескольких инструментах, вот и все.

— На пяти, верно?

— Ну, я недавно добавила виолончель. Еще не освоила как следует.

— Твоя версия «не освоила» — это мастерство для другого человека, — протестую я. — Так что шесть инструментов.

— Я впечатлен, — говорит Энтони.

— Она играет в Нью-Йоркском филармоническом оркестре.

— Ладно, теперь я впечатлен еще больше.

Пози смеется.

— Саммер, ты всегда умела преподнести меня лучше, чем я сама.

Энтони опускает бокал, глядя то на меня, то на Пози.

— Какой она была в колледже?

— Саммер?

— Да.

Пози бросает мне широкую ухмылку.

— О, она была популярна. Отлично справлялась с двумя специальностями: бизнесом и музыкой. Очаровывала всех своим голосом.

Я качаю головой.

— Теперь ты меня перехваливаешь.

— Ни в коем случае, — Пози наклоняется ближе к Энтони, понижая голос. — Эта девочка прямо здесь собирала целое кафе студентов, когда выступала. Она делала мэшапы из самых популярных радиохитов и пела их — со всеми гармониями и прочим.

— Правда?

— О, да. Я играла на гитаре, а она пела, сидя на барном стуле с одним микрофоном, и зажигала зал.

— Это было давно, — говорю я.

— Да, было, — соглашается Пози. — Слишком давно. Мы должны сделать это снова, Саммер. Найти открытый микрофон в городе и взорвать зал в память о старых временах. На этот раз я могу аккомпанировать тебе на виолончели.

— Я помогу, — добавляет Энтони серьезным тоном. — Я сносно играю на треугольнике.

Мы обе смеемся над этим, и Энтони улыбается, хотя его взгляд, устремленный на меня, полон раздумий. Он знает меня только как Саммер — ту, что не поет после Робина. Пози вскоре увлекается потоком друзей, пришедших поздравить ее, поэтому мы с Энтони общаемся с некоторыми другими моими друзьями из колледжа.

Ну, общаюсь в основном я. Энтони время от времени вставляет реплики, но в основном он — тихое, стабильное присутствие рядом со мной.

Проходит по крайней мере двадцать минут, прежде чем я впервые вижу Робина.

Его волосы зачесаны назад, мятая фланелевая рубашка заправлена спереди в джинсы. Я знаю, что оба предмета стоят дороже, чем выглядят. Мои пальцы сжимаются вокруг бокала с вином. Энтони наклоняется так, чтобы его губы оказались у моего уха.

— Что случилось? — тихо спрашивает он.

— Здесь мой бывший.

Его рука скользит к моей пояснице.

— Козел.

Этот искренний эпитет срывается с его губ так естественно, что я смеюсь, отрывая взгляд от Робина и встречая темный взгляд Энтони.

— Да, именно он.

— Что ты чувствуешь?

— Счастье.

Его брови сходятся.

— Счастье?

— Да. Счастлива, что прошлое осталось позади, и теперь я с тобой.

Большой палец Энтони нежно трогает меня через платье.

— Ах, — говорит он.

— И все?

Его губа изгибается, но когда он наклоняется и отбрасывает мои волосы, жар в его голосе не оставляет сомнений.

— Да, Саммер. Все. Если только ты не хочешь, чтобы я показал тебе, насколько я счастлив, перед всеми твоими друзьями из колледжа.

Я слегка покачиваюсь на своих танкетках.

— Пошли домой, — говорю я ему.

Его глаза танцуют, когда он поднимает голову.

— Что угодно для тебя, но мы можем остаться, если хочешь.

Я смотрю туда, где сидит Пози, с рукой Бена на ее талии и коллегой из филармонии рядом. Здесь более чем достаточно людей, чтобы поздравить ее, а у нас назначен ужин через несколько дней, только вдвоем.

— Пошли, — повторяю я, вставая на цыпочки, чтобы быть ближе к нему. — К тому же, Эйс не может долго оставаться один.

— О да, — соглашается он. — Пора домой ради Эйса.

Я целую его, обожая удивленную радость в его глазах.

— Пошли же, Уинтер.

Мы не успеваем уйти далеко, как Робин перехватывает нас. В одной руке у него виски. Я помню, как однажды неохотно пила его с ним, потому что он так часто заказывал за меня.

Как я вообще могла быть с кем-то таким?

Та «я», которая была с ним, кажется мне воспоминанием о сне, и не очень хорошем.

— Саммер, — говорит он. Его взгляд скользит к Энтони, и расчетливый блеск в нем теперь для меня очевиден.

— Привет, Робин.

— Ты же не планировала уйти, не поздоровавшись со мной? — его улыбка не доходит до глаз.

— Вообще-то, планировала.

Он моргает. Возвращает взгляд ко мне после изучения Энтони, и впервые, насколько я помню, кажется, что он действительно видит меня.

— Ах, — говорит он. — Что ж, это подло с твоей стороны, Сам.

Энтони прочищает горло и протягивает руку Робину.

— Энтони Уинтер.

Что ж, это нечестно. Он использует свое полное имя, прекрасно зная, какой эффект это производит. Я мысленно подбадриваю его.

Глаза Робина сужаются.

— Робин Уитлок, — отвечает он.

— Очень приятно, — говорит Энтони скучающим тоном. — Итак, мы уходим, так что если вы не против…

Легкая краска поднимается на щеках Робина. О, я не забыла, как быстро он теряет самообладание, когда чувствует себя униженным.

Я одаряю его сияющей улыбкой.

— Береги себя, Робин.

Мы проходим мимо него к выходу. Если он что-то отвечает, я этого не слышу. И не хочу слышать.

Энтони не обнимает меня за плечи и не притягивает к себе. Он просто слегка касается тыльной стороной руки моей — тихое приглашение, и я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не случайно.

В ответ я сжимаю его пальцы своими.

Мы идем рука об руку через переполненный бар, будто делаем это постоянно. Будто мы — устоявшаяся пара. Мое сердце бьется быстро и не только из-за столкновения с Робином.

Энтони останавливается в нескольких шагах от двери — так резко, что я вздрагиваю и смотрю на него.

Он наблюдает за парой в противоположном углу.

В них нет ничего особенного. Темноволосая женщина устроилась в объятиях высокого мужчины. Они кажутся немного несочетаемыми: на нем кожаная куртка, а на ней — твидовый блейзер.

Пока мы смотрим, мужчина поворачивает к себе ее лицо и целует.

— Энтони? — спрашиваю я. Выражение его лица заставляет мое сердце биться в бешеном ритме. Он выглядит… возмущенным. Преданным.

Сбитым с толку.

— Мои чертовы глаза, — бормочет он. — Я не могу быть уверен… Я должен быть уверен, Саммер.

— Уверен в чем?

Едва отрывая взгляд от пары, он достает телефон. Спустя несколько секунд на экране появляется изображение ухоженной молодой брюнетки.

— Это она? Та, что сидит там?

Я перевожу взгляд с изображения улыбающейся женщины в жемчужных серьгах на пару в другом конце бара.

— Да, — шепчу я. — Это она. Кто она, Энтони?

— Корделия Джейкобс, — говорит он. — Невеста моего брата.

Я иду по лобби отеля «Winter» быстрыми шагами. Пройдет немного времени, и один или несколько консьержей узнают меня, а как только это случится, не будет конца «здравствуй» и «привет», которые мне придется вынести.

Хуже всего — это люди, с которыми я когда-то проводил много времени. Марсель на ресепшене присматривал за нами с Айзеком, когда мы были детьми, иногда позволяя нам кататься на тележках для багажа по коридору во время наших визитов.

Плюшевый ковер прогибается под моими ногами, пока я поднимаюсь по мраморным лестницам. Поручни отполированы до блеска. Так было всегда, и если у моего брата есть право голоса, все останется по-прежнему.

Отель «Winter» — это институт.

Это величайшее достижение моей семьи и каторга одновременно.

Офис Айзека находится на втором этаже. Он будет на месте: в четверг после обеда он всегда здесь, а мой старший брат пунктуален, как часы. Моя мать любит шутить, что это началось с его рождения, когда он появился на свет ровно в полдень в назначенный день.

Сотрудник смотрит на меня с открытым ртом, когда я провожу ключ-картой, чтобы попасть в служебный коридор. Возможно, я здесь — призрак. Сказание, передаваемое новым сотрудникам, имя, произносимое шепотом. Потерянный сын.

Я киваю и закрываю за собой дверь.

Стучу дважды в дверь офиса Айзека.

— Войдите, — раздается его голос.

Ах, да. «Заходи» без сомнения — слишком многословно. Недостаточно эффективно.

Глаза Айзека расширяются, когда он видит меня. Он отодвигается от стола.

— Энтони?

— Да.

— Я не знал, что ты сегодня зайдешь.

— Это что-то вроде импровизации.

Он кивает. Бросает взгляд на стул напротив своего стола.

— Что ж, я рад. Прошло много времени.

— Да, прошло.

— Ты отвечаешь на мое письмо лично, — говорит он, улыбаясь. — Значит ли это, что ты согласен?

— Согласен?

— Быть моим шафером.

У меня екает в животе, и я делаю то, чего не делал с тех пор, как этот офис принадлежал нашему отцу. Сажусь в кресло напротив него. Желаю оказаться где угодно, но только не здесь.

— Айзек, насчет этого… Я видел Корделию вчера. И она была не одна.

Такси останавливается у квартиры Саммер в Сохо. Я плачу больше, чем следовало бы, и машу рукой, отказываясь от сдачи. Шаги кажутся тяжелыми, а голова ватной, когда я звоню ей в домофон.

— Заходи! — напевает она.

Но когда она открывает дверь и видит выражение моего лица, улыбка с ее лица стирается.

— Все прошло не очень хорошо?

— Не особо, — я обвиваю руками ее талию и ногой закрываю за собой дверь. Прижимаюсь головой к изгибу ее шеи. Боже, как я обожаю ее запах.

Она проводит рукой по моим волосам.

— Настолько плохо, да?

— Настолько.

— Ну, полагаю, нет хорошего способа сказать кому-либо, что ему изменяют.

— Все было хуже.

— Хуже?

Я со вздохом поднимаю голову и наконец-то здороваюсь с Эйсом, который нетерпеливо скачет вокруг моих ног. Его уши шелковистые под моими ладонями.

— Мой брат не поверил мне.

Впервые, кажется, я лишил Саммер дара речи. Она просто смотрит на меня.

— Он не… что?

Я вздыхаю.

— Он не поверил мне. Здесь чудесно пахнет. Ты готовишь ужин?

— Да, в духовке лазанья. Тебе нравится, да?

Поворачиваясь к кухне, я вынужден бороться с внезапным жжением в глазах. Она никак не может понять, как много для меня значит эта обыденность. Насколько она редка в моей жизни. Как сильно я буду скучать по ней, когда она исчезнет.

— Да, — говорю я. — Мне нравится лазанья.

Саммер ничего не говорит, просто проводит рукой по моей руке. Касается меня непринужденно. Легко. Я наклоняюсь, чтобы в последний раз погладить Эйса и взять себя в руки.

— Он сказал, почему не поверил тебе? — спрашивает она, открывая холодильник. — Вина?

— Да, спасибо, — я сажусь на один из ее маленьких кухонных стульев, вытягивая ноги. Ей придется переступать через них, пока она двигается по кухне — вот насколько это место мало.

Я принимаю бокал вина, который она протягивает.

— Я сжег много мостов со своей семьей.

— О?

— Да. Больше чем… да.

— Как так получилось? — она выкладывает овощи на разделочную доску, пока мы говорим, ищет нож. Готовит салат. Спрашивает меня, не поднимая взгляда.

Я провожу рукой по лицу и чувствую себя столетним.

— Я не был особо приятным человек с тех пор, как получил… ну. С тех пор как узнал о своих глазах.

— Со мной ты был мил.

Я замолкаю на мгновение.

— Да. Ну, ты исключение.

— Ты мил со своими деловыми партнерами.

— Я работаю с ними.

— Все равно, мил. Ты также был очень мил с моими друзьями на той вечеринке.

Моя губа приподнимается. Да, я поддерживал полуприятную беседу сорок пять минут. Это была небольшая цена, чтобы провести вечер рядом с ней.

— Способен, полагаю. Но не всегда.

— И ты не был мил со своей семьей, — говорит она.

— Год назад, — осторожно начинаю я. — Я был на семейном ужине с родителями, братом и Корделией. Мама спросила меня о будущем. Конкретно о моей личной жизни. И я чуть не сорвался на мать за обеденным столом, — я закрываю глаза, потому что стыд и ненависть к себе, плавающие во мне, не выдержат взгляда Саммер. — Я долгое время не доверял себе рядом с ними. Не уверен, что доверяю до сих пор.

Голос Саммер тихий.

— Ты имеешь право злиться из-за своего зрения, Энтони. Чувствовать себя обманутым или озлобленным.

— Да. Ну, они ничего этого не знают. Они знают только, что я стал необщительным мудаком.

— Думаешь, они бы поняли, если бы ты им рассказал?

Я открываю глаза и вижу, как она прислонилась к своей миниатюрной кухонной стойке. На ее сиреневом платье небольшое пятно от помидора, а выражение лица такое мягкое, что пронзает меня насквозь.

— Да, — бормочу я. — Они бы поняли. Но они также перейдут в режим «исправления». Начнут искать способы решить эту проблему или приспособиться.

— И ты этого не хочешь, — завершает она. — Потому что приспособиться — значит сдаться.

— Я знаю, что в этом нет смысла.

— В каком-то смысле есть. Даже если это тебе не на пользу, — она смахивает что-то с бедер, в ее голосе появляется задумчивая нотка. — Ты также хочешь защитить их от этого?

— Да.

— Хм. Я так и думала.

— Это раздавит моих родителей. Особенно мать. Как может быть иначе?

Она медленно кивает.

— Пока они не знают, они не страдают. И пока они не знают, это не реально.

Я пересаживаюсь на стуле, чувствуя себя слишком разгоряченным. Слишком обнаженным.

— Да.

— Опять же, в каком-то смысле это логично, — говорит она. — Но я думаю, они могут оценить, что ты пустил их в свою жизнь, и кто знает? Может, они окажутся полезными.

— Да, — хотя сама мысль о том, чтобы принимать помощь, режет. Как и идея становиться зависимым от других. Я не могу позволить этому случиться со мной.

Включая свое хитрющее шестое чувство, она возвращается к салату. Напевает мелодию идеальной тональности и покачивает бедрами в такт. Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за ней, попивая вино.

Отталкивая слова, сказанные моим братом. Обвинения. «Мало того, что ты игнорируешь семью. Ты еще и пытаешься нас саботировать?»

Ничего из этого не существует здесь. Не говоря уже о том, что Саммер бесконечно интереснее меня и моего жалкого будущего.

— Какие чувства ты испытала тогда? — спрашиваю я. — Увидев его?

Ее напевание прекращается, но покачивания не останавливаются, будто она все еще поет в голове.

— Это было прекрасно, — говорит она. — Честно. Не ожидала, но так и было.

Я скрещиваю ноги в лодыжках, она перепрыгивает через них, чтобы добраться до раковины.

— Когда я думаю о нем и о себе, о том, кем я была с ним, это кажется таким старым и бесполезным.

— Хм, — трудно видеть ее сияющую доброту, улыбки, смех и шутки и представлять ее с тем, кто говорил, что она не может петь. От этого кровь закипает. — Почему ты была с ним?

— Ты посмеешься, — говорит она, но в ее голосе нет ни капли беспокойства, что я могу. — Но, думаю, я была больше влюблена в образ нас как пары, чем в него самого. Я так сильно любила саму идею отношений… что не обращала внимания на красные флаги. Думала, смогу изменить его. Или он изменится ради меня, — она качает головой, вставая на цыпочки, чтобы достать миску. — Это было глупо.

Я молчу, впитывая это. Вспоминая ее интерес к любви. К истинной любви.

— Знаешь, что? Мне это в тебе очень нравится, — говорит она. На этот раз в ее голосе явная улыбка.

— Что нравится? Я ничего не сказал.

— Да, именно это, — взгляд, который она бросает мне через плечо, теплый. — Ты не бросился говорить мне, что это не было глупо. Потому что я знаю, ты так думаешь. И это нормально.

Я прочищаю горло.

— Я бы не назвал это глупым. Наивным, возможно. Даже прекрасным в каком-то смысле. Но нет, не думаю, что вера в то, что любовь изменит чье-то дерьмовое поведение — надежная стратегия.

— Я тоже. Больше нет. Так что, думаю, мне действительно стоит сказать ему спасибо.

— Может, это уже перебор. Он все равно козел.

Она смеется, глядя на разделочную доску. Я вижу изгиб ее губ с того места, где сижу.

— Ты все еще веришь в истинную любовь, — говорю я. — Он не… не испортил это?

— На какое-то время, возможно, — говорит она. Она смотрит через комнату на Эйса, который лег и наблюдает за ее движениями на кухне с внимательным интересом. — Но я вижу ее слишком часто, чтобы когда-либо сомневаться в ее существовании.

— В твоих родителях.

— Да, в моих родителях, — соглашается она. — Но также в моих друзьях, в историях, которые я читаю, в мире. В каждом звонке, который я получаю от клиентов «Opate», восторженно рассказывающих о паре, которую мы им подобрали. Она повсюду, если присмотреться.

— Хотел бы я видеть мир так, как ты.

Она кладет нож и поворачивается, встречаясь со мной взглядом.

— Ты серьезно?

Я провожу рукой по лицу.

— Да.

— Почему?

— Я вижу его так же, как и ты, полагаю. Но наоборот.

— Ты видишь доказательства, что любви не существует повсюду?

Я меняю позу на стуле, переставляю ноги. Провожу рукой по волосам.

— Не повсюду.

Саммер не настаивает. Вместо этого она заканчивает салат. Ставит две тарелки на стол и наклоняется, чтобы проверить духовку.

— Две минуты.

— Моя бывшая, — говорю я. — Все закончилось не… хорошо. Я узнал о диагнозе, а через месяц она сказала, что у нас ничего не получается.

— О. Мне жаль, Энтони.

— Да. Ну, я был довольно глуп, думая, что она останется. Кто захочет приковать себя к мужчине, которому понадобится помощь в ближайшие десятилетия? — я качаю головой. — Она поступила правильно.

— Ты не веришь в это, — говорит Саммер. — Не по-настоящему, иначе бы не было больно.

Я смотрю на тарелку перед собой. Верчу вилку.

— Да. Полагаю.

— Ты говоришь, будто станешь парализованным. Ты не станешь. Есть способы жить…

Мой поднятая рука останавливает ее.

— Пожалуйста, Саммер. Я… пожалуйста.

— Ладно, не буду. Просто не говори о себе пренебрежительно при мне, хорошо? Я, между прочим, очень тебя люблю, и никто не будет говорить о тебе плохо в моем присутствии. Даже ты сам.

Я закатываю глаза.

— Мой спаситель.

— Это я. Итак, ты хочешь дополнительный пармезан к лазанье?

— Если вопрос стоит между сыром и еще большим количеством сыра, ответ только один.

Ее улыбка освещает лицо, сложная тема рассеяна. Для нее это, должно быть, так легко.

— Видишь, я знаю, есть причина, по которой я держу тебя рядом.

— Моя бесконечная мудрость, да. Рад служить.

Наши колени соприкасаются под столом, пока мы едим и говорим обо всем и ни о чем. Тесно. Столик крошечный. Но вино приятное, а ее еда вкусная, впечатляющая, домашняя. Приготовленная для нас. Для меня.

После еды я настаиваю на том, чтобы помыть посуду, и терплю ее смех.

— Ты никогда раньше этого не делал? — говорит она, протягивая руку мимо меня за средством для мытья посуды.

— Конечно, делал.

— Сначала нужно наполнить раковину.

— Я просто еще не дошел до этой части.

— Угу. Ты явно никогда не жил в месте без посудомоечной машины, — говорит она. — Это заметно.

— Я и не готовлю тоже.

— Чем ты питаешься? Когда не у меня? — наши локти трутся друг о друга, пока мы неэффективно моем тарелку. Мои пальцы скользят по ее под мыльной поверхностью.

— В основном заказываю.

— Все время? То есть, на каждый прием пищи?

Я пожимаю плечами.

— Полагаю, да.

— Вау, — выдыхает она. Ее бедро касается моего, я не двигаюсь, и наши тела соприкасаются бок о бок. Мне никогда не надоест ее близость. — Я не задумывалась об этом в последнее время, но… между нами такая разница.

Я смотрю вниз.

— Мы отличаемся в некоторых областях, да.

— Я имела в виду финансово, — говорит она, качая головой. — Прости. Наверное, не стоило употреблять слово на «Ф».

— «Ф» означает «финансы»? Боже, я всегда задавался вопросом.

Она смеется, тянется к пробке. Спускает воду из раковины.

— Я просто хочу сказать, что когда мы здесь вдвоем, я обычно забываю, что технически ты владеешь бизнесом моей тети. Что твоя фамилия красуется на отелях по всей стране или что ты можешь позволить себе постоянно заказывать еду на вынос.

Я прислоняюсь к стойке и наблюдаю, как она снует по кухне. Ей нужно проходить мимо меня каждый раз, и в один из таких моментов я ловлю ее. Обвиваю руками ее талию.

— Думаю, мне больше нравится, когда мы здесь вдвоем.

Она проводит руками по моим плечам.

— Мне тоже, думаю.

— Это беспокоит тебя? — спрашиваю я. — Разница?

Она откидывает мои волосы со лба, и так близко, при кухонном свете, я могу разглядеть светло-зеленый цвет ее глаз.

— Нет. Хотя… нет.

— Хотя что?

— Не знаю, как сказать тете. О нас. Я имею в виду, технически, даже не знаю, есть ли что рассказывать? Ты же говорил, что не заводишь отношений.

Ее глаза на пряди моих волос, которую она поправляет. Робкая надежда в ее голосе чувствуется как удар, сладчайший яд. В конце концов, я даю ей компромисс.

— Ты счастлива, Саммер? Со мной?

Она кивает, и ее глаза встречаются с моими.

— Да, — говорит она.

— Я рад, — говорю я, приподнимая ее лицо к своему. — Я тоже счастлив с тобой.

Я просыпаюсь в теплой постели рядом с теплым мужчиной. Дверь тихонько приоткрывается, и нос Эйса касается моей руки спустя несколько секунд. Я погружаю пальцы в его шерсть, одной рукой лаская Эйса, а другой — руку Энтони, обхватившей мою талию.

Он остался на ночь, как часто бывает. Перенес меня с дивана на кровать. Несмотря на приоткрытое окно в спальне, летний воздух удушлив. Наши тела слипаются от жары.

Ни один из нас не отодвинулся.

Он ворчит позади меня, когда я поворачиваюсь. Его рука сжимается на моей талии.

— Просто проверяю время.

— Время тебе не нужно, — говорит он хриплым голосом. — Сегодня суббота.

— Субботы стоит использовать.

— Боже. Ты когда-нибудь просто проводила полдня в постели? Ничего не делая?

Я переворачиваюсь на спину, его рука скользит под мою майку, широкая ладонь раскидывается на животе. Раздается глухой стук, когда Эйс ложится рядом с кроватью.

— Конечно, проводила.

— Правда, — говорит Энтони. — Когда?

— Ну… тебе нужна конкретная дата?

— Конкретика помогла бы.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Растрепанные волосы, мягкий взгляд. Подумать только, я ведь сразу решила, что он не для меня. Беззащитный, только что проснувшийся — он великолепен.

Секрет, который знаю только я.

— Видишь? — говорит он. — Ты не можешь вспомнить ни одного раза. Ты из тех, кто ловит день.

— Виновна, — признаюсь. — Увези меня в подземелье, я сдаюсь!

— Кстати о них. Где у тебя тут подземелье?

— Мы их еще не установили. Работаем над этим.

— Именно то, что нужно этому месту.

— М-м. Это напоминает мне. Я все еще не видела, как ты живешь.

— О, у меня полно подземелий.

— Правда?

— Да. Поэтому я и не привожу тебя туда.

— Боишься, что я сбегу, если увижу их?

Он качает головой. Прядь темных волос падает ему на лоб, и я поправляю ее.

— Я показываю их только истинным ценителям.

— Значит, я еще не прошла испытание.

— Нет. Сомневаюсь, что они тебе понравились бы, — он переворачивается, приподнимается на свободной руке. Его правая рука лениво выводит круги на моем животе. — Ты безнадежна в отделе мрака и уныния.

— Я могла бы попробовать. Одеться во все черное и начать хмуриться. Ты мог бы научить меня этому.

— Я не ношу все черное, — я приподнимаю бровь. — Не постоянно.

— В офисе ты всегда в нем.

— Это потому, что там я ношу костюм.

— Костюмы бывают и других цветов — не только черного.

Он смотрит в потолок, будто взывает к высшим силам о помощи, но улыбается. Я это вижу.

— Слишком рано спорить с тобой.

— И как ты узнал, что рано? Ты же не дал мне посмотреть на часы.

— Перехитрил, — уныло говорит он. Наклоняется, чтобы поцеловать мою шею. — Тебе так же жарко, как мне?

— Да, — говорю я и закидываю ногу на его бедро. Это совсем не помогает нам остыть.

— Ненавижу город в такие дни, — бормочет он у меня на коже. — У тебя есть планы на эти выходные?

— Нет, не особо.

— Монток, — бормочет он.

— Монток, — шепчу в ответ.

Должно быть странно собирать вещи, пока он в квартире, или садиться в машину с водителем, которого он вызывает парой кликов на телефоне. Но это не так. Не тогда, когда он отпускает сухие комментарии о том, что я кладу, заставляя меня смеяться, или когда это он надевает поводок на Эйса и одобрительно цокает языком, когда моя собака идет рядом. Не тогда, когда мы прибываем в райский пляжный дом — место, которое он ненавидел за то, что оно символизировало.

— Милый дом, родной дом, — сухо говорит он.

Я прохожу мимо него на кухню. Ставлю пакет с продуктами, за которыми мы заехали, на стойку.

— Не думаешь ли ты, что есть способ все еще жить в Нью-Йорке? После?

— Не могу представить более смертельной ситуации, чем ходить слепым по городу, — говорит он. Я наблюдаю за его спиной, пока он направляется к двустворчатым дверям и открывает их на террасу. Океан вдали переливается синевой. Эйс вьется вокруг его ног, хвост виляет быстрее, чем я когда-либо видела, и Энтони наклоняется. Он слишком далеко, но, кажется, я разбираю слова: «Тебе здесь нравится, да, мальчик? Хороший пес.»

Я улыбаюсь, глядя на куриное филе, которое мы купили. Сердце будто удваивается в размере и одновременно сжимается.

— Я видела слепых людей в городе раньше, — говорю вместо этого. — В метро.

— С тростью, — отвечает он. Снимает пиджак и перекидывает его через спинку дивана. Тон его голоса ясно дает понять, что для него это не вариант. — Пошли. Я хочу прогуляться с тобой по пляжу.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Что?

— Нет, ничего. Я согласна. Просто удивлена, что это ты предлагаешь.

Он смотрит на меня долгий момент, но затем его губа изгибается.

— Да. Ну, думаю, часть твоей ерунды про «ловить день» перешла ко мне.

Я закрываю дверцу холодильника ногой.

— Тогда выжмем из этого дня все соки.

Он весь день не жалуется, несмотря на мой напор. Мы оба потные, когда возвращаемся с прогулки — собака на поводке, вся в песке.

— Бассейн, — говорю я, хватаясь за подол футболки. — Сейчас.

Энтони ухмыляется и тянется к своей. Здесь, под солнцем, он словно другой человек. Тот мужчина, которого я когда-то видела сидящим напротив меня в темноте, кажется в миллионе миль отсюда.

Но я знаю, что это не так. Он тоже здесь, когда думает, что я не вижу его. Потемневшие глаза и хмурый взгляд. Иногда — долгие взгляды, когда он уверен, что я не замечу.

Мне хочется, чтобы он делился со мной тем, что чувствует. Иметь такой диагноз — как дамоклов меч, нависший над будущим.

Сердце ноет. Мне хочется, чтобы он позволил мне сказать ему и это. Что он стоит того, чтобы остаться с ним. Бороться за него.

Но больше всего я хочу, чтобы он сам в это верил.

Энтони смотрит на меня из бассейна своими непостижимыми глазами, волосы прилипли к голове. Я не удивлюсь, если он знает, куда умчались мои мысли. Родители до сих пор подшучивают над моей неспособностью скрывать эмоции.

— Заходишь? — спрашивает он.

Я киваю, сбрасываю шорты и ныряю в его объятия.

Поздно вечером я достаю главный сюрприз — тот, что увидела в магазине и не смогла устоять. Как-то Энтони не заметил этого в очереди на кассе.

— Зефирки? — спрашивает он. — И… песочное печенье. Ты готовишь какой-то десерт?

— Сморы, — говорю я. — Мы делаем сморы. Как ты мог не догадаться?

Он переворачивает в руках шоколадный батончик.

— Ладно. Не думаю, что когда-либо пробовал.

— Скажи, пожалуйста, что ты шутишь.

— Хорошо. Я шучу.

— Ты не очень убедителен.

Он приподнимает бровь.

— Если для тебя это так важно, ты могла бы спросить об этом, когда создавала мой профиль для знакомств. Это была бы хорошая тема для разговора.

— Я бы и спросила, — ворчу я. — Если бы знала, что сама планирую встречаться с тобой.

Энтони смеется и тянется за одной из зефирок. Кладет ее в рот и жует.

— Они не такие уж и хорошие, — говорит он, произнося слова наполовину невнятно. Я смеюсь, толкая его.

— Они намного лучше, когда наполовину расплавленные и липкие.

— Угу. Уверена?

— На сто процентов. Неужели ты никогда их не пробовал?

Он пожимает плечами.

— Я никогда не ходил в походы. Но я доверяю тебе. Ты отличный повар.

Искренность в его голосе заставляет меня покраснеть. Я готовлю простые пасты и знаю невероятно сложный рецепт сморов. Но он абсолютно серьезен.

— Спасибо, — бормочу я. — Но, наверное, легко впечатлить парня, который в основном ест на вынос.

Его кривая улыбка возвращается. Он тянется мимо меня за подносом, и мы выходим на террасу.

— Не знаю, — говорит он. — Моя мама раньше много готовила.

— Раньше? — спрашиваю я.

— Все еще готовит, полагаю. Но я давно там не был, — говорит он, отодвигая для меня стул. Это такое старомодное, галантное движение, что я улыбаюсь, но Энтони выглядит погруженным в мысли.

Я зажигаю свечи. Накидываю плед на плечи и поджимаю под себя ноги. Солнце садится, и совсем скоро небо засияет звездами.

— У моих родителей каждое воскресенье без исключения семейный ужин, — продолжает он. — Они приглашают людей. Тетушек, дядюшек. Друзей семьи.

— Звучит мило.

— Да. Может быть.

— Когда ты был в последний раз?

Энтони смотрит на океан.

— Думаю, в канун Рождества.

Сейчас июль. Я сглатываю, глядя на зажженные свечи. Мои родители были бы разбиты, если бы я не хотела поддерживать с ними тесный контакт. Я бы тоже, если на то пошло.

— В любом случае, — говорит он, беря один из шампуров со сморами и переворачивая его в своих крупных руках. — Я полагаю, наше детство было довольно разным.

— Ты имеешь в виду, что мое не было лишено сморов?

Его губа дергается.

— Верно. Ты, наверное, сидела у костра каждый летний вечер со своими любящими родителями, в окружении стаи хорошо обученных собак, и жарила сморы.

— Ты описываешь это так идиллически.

— Разве не так? — бросает он вызов.

Я нанизываю зефир на шампур.

— Иногда так и было. Собаки, конечно, всегда были рядом.

— И твои друзья, — добавляет он. — Которых твои родители принимали, как своих собственных детей. Ты была популярна в школе. Но не в плохом смысле, нет, все просто хотели быть твоим другом, и ты находила интересным каждого.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Я не прав?

— Не совсем, полагаю. Не знаю, хотел ли каждый быть моим другом, но я была дружелюбна с большинством.

— Значит, это «да».

— Думаешь, ты меня раскусил?

— Я раскусил тебя в первый же день знакомства.

Я смеюсь.

— Рада быть такой загадкой.

Энтони не смеется. Вместо этого он опускает шампур.

— Но ты ею и являешься. Загадка в том, как ты это делаешь.

— Как я делаю что?

— Как тебе удается оставаться счастливой, оптимистичной и готовой видеть лучшее в каждом.

— Да, — бормочу я, опуская взгляд. — И птички помогают мне одеваться по утрам.

Он стукает своим шампуром по моему зефиру.

— Эй, я не высмеиваю тебя. Знаю, я подшучивал над этим раньше, но Саммер… твой оптимизм искренен. Так ты видишь мир. Это впечатляет. Для меня это полная, черт возьми, загадка, как ты это делаешь, но это захватывает дух.

Я встречаю его взгляд — темный и серьезный. Не думаю, что когда-либо мужчина смотрел на меня так, как он. Словно пытается запомнить каждую мою черту.

— Я не всегда счастлива.

— Я знаю, — говорит он. — Но ты всегда искренна.

— Открытая книга, как мне говорили.

— Ты позволяешь людям видеть себя, Саммер. Это сила.

На этот раз я протягиваю руку и беру его. Он переворачивает свою, длинные пальцы сжимают мои.

— Ты тоже должен позволять людям видеть себя, — тихо говорю я. — Потому что ты потрясающий.

Энтони смотрит на наши переплетенные руки. Его большой палец медленно проводит дугу по моей ладони. Когда он говорит, его голос понижается.

— Чем больше времени проходит, тем труднее становится… ну. Я знаю, что должен рассказать людям в моей жизни о своем зрении. Черт, конечно, я знаю это, Саммер. Но тогда это станет реальностью. Пока я единственный, кто знает, можно притворяться, что этого не происходит.

Мое сердце ноет от желания протянуть руку и обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Вместо этого я сижу неподвижно, слушая. Став свидетелем его боли.

Думаю, ему нужно, чтобы его выслушали.

Мы едим сморы и говорим, медленно и с запинками. Энтони ругается, когда растопленный шоколад стекает по его пальцам, я не могу сдержать смех.

— Они хороши, — признает он. — Грязные и простые, но хороши.

— Это летняя вещь, как арбуз и укусы комаров. Нужно попробовать хотя бы раз.

Он гримасничает и отодвигает наполовину пустой пакет с зефиром.

— Я могу обойтись без укусов комаров. Иди сюда, садись рядом.

Я пересаживаюсь на его сторону террасы и сажусь рядом. Что-то мягкое и пушистое касается моей голой ноги, я смотрю вниз. Эйс растянулся на ступнях Энтони, уткнувшись мордой в его лодыжку.

Не разлей вода.

— Он любит тебя, — бормочу я.

Энтони смотрит на мою собаку. На его губах играет улыбка.

— Он хороший пес.

— Они действительно лучшие друзья человека.

— Да, — говорит он, и я задаюсь вопросом, думает ли он о том же, о чем и я. О собаках-поводырях. — Это так.

Я прижимаюсь к его боку. Он фыркает, поднимает руку и накидывает ее мне на плечи. Ночь прекрасна, теплая и спокойная. Океан тихо вздыхает у ближайшего берега.

— Я люблю это место, — говорю я.

Рука Энтони движется по моему плечу.

— Тогда я рад, что купил его.

Мое сердце переполнено любовью не только к его дому, но я не говорю этого. Пока нет. Знание оседает, как теплый мед, в животе.

Я кладу голову ему на плечо и смотрю вверх. Луна — едва заметный серп в небе, окруженная друзьями, чей далекий свет сияет над нами крошечными точками.

— Ты знаешь какие-нибудь созвездия? — спрашиваю я. — Я никогда не могла разобрать ничего, кроме Малой и Большой Медведицы.

Энтони не отвечает сразу. Когда он говорит, его голос задумчивый.

— Не помню, когда в последний раз видел звезды.

— Ты имеешь в виду…

— Да, — говорит он. — Однажды ночью звезды погасли для меня, и они никогда не вернутся. Ночное небо потемнело.

Теперь я благодарна темноте, скрывающей эмоции на моем лице. Сердце словно разрывается за него.

— В любом случае, я благодарен, что увидел тебя, — тихо говорит он. — Прежде чем все поглотит тьма.

Я тянусь к бокалу скотча на журнальном столике и почти опрокидываю его. Скользкая штуковина сместилась с тех пор, как я поставил ее в прошлый раз. Надежнее держать ее крепко в руке.

Скотч обжигает горло, когда я осушаю его.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз сидел здесь, в этом кресле, в собственной гостиной, глуша алкоголь. Пробираться сквозь раскалывающуюся головную боль трудно, но не невозможно.

Это было за несколько недель до встречи с Саммер.

Неудивительно, впрочем. Она была достаточно яркой, чтобы затмить тьму. Сконцентрироваться на чем-либо еще, включая собственное несчастье, было трудно, когда она рядом.

Но сейчас ее нет рядом. Ни торшера в виде слона в углу ее квартиры, ни толстых восточных ковров, ни ромашкового чая, который она заваривает.

Чай. Я купил его для себя.

Я смотрю в сторону кухни, но приготовить его кажется слишком сложным. Он помог бы мне уснуть. Но и скотч поможет, он ближе под рукой.

Возможно, он также поможет забыть.

Ускорение. Это мне сказал доктор Джонсон сегодня утром.

Ускорение. Я предпочитаю, чтобы это слово использовалось в отношении быстрых автомобилей, а не упоминалось в одном предложении с пигментным ретинитом, ухудшением зрения и слепотой.

Словно я в бою: замахиваюсь, но мои руки устают. Я проигрываю. И знаю это. Знаю, что поражение — единственный исход, но, черт возьми, не могу сдаться.

Еще нет.

Я наливаю себе еще скотча на два пальца и откидываюсь в кресле. Закрываю глаза. Темнота под веками. Буду ли я видеть это тогда, однажды?

Врач не знает. Многого он не знает, как оказалось. Ни как быстро я потеряю зрение. Ни сколько именно потеряю. Сохраню ли способность отличать свет от темноты. Сохранится ли у меня туннельное зрение. Или буду слеп, как летучая мышь, до конца года.

Но он точно знает, что процесс ускоряется. О да. Он был в этом очень уверен.

— Вы заметили ухудшение ночного зрения?

— Да.

— Как обстоят дела с чтением в последнее время?

— Получается, если увеличить размер текста. И иметь очень яркий свет. Повысить контрастность.

— А печатный текст?

— Если он достаточно крупный, — сказал я.

Доктор Джонсон сделал то, что всегда делает. Заглянул в мои бесполезные глаза, сделал записи на компьютере, вернулся к глазам. Провел серию тестов. Все они уже подтвердили то, что мы оба знаем.

Я пошутил со старым добрым доктором.

— Знаете, — сказал я ему, пока он разглядывал увеличенную фотографию моего глаза. — Все мои худшие воспоминания связаны с вами.

Он рассмеялся, потому что ежедневно встречает таких, как я — несчастных ублюдков, которые теряют жизнь по кусочкам каждый день.

Я осушаю половину бокала. Слишком быстро. Все движется в никуда: и напиток, и мои глаза. У меня должно быть больше времени. Больше времени с Саммер. Больше времени, чтобы рассказать людям. Чтобы, черт возьми, приспособиться, как постоянно твердит доктор Джонсон.

Приспособиться. Как будто это возможно.

Саммер сегодня вечером с друзьями, и я рад этому. В основном. Завидую тоже, если честно. Я поднимаюсь с кресла и направляюсь в ванную рядом со спальней в поисках маленького белого флакона с таблетками. Обезболивающие. Благословенные приносящие облегчение. Они помогают от мигреней.

Я открываю завинчивающуюся крышку и высыпаю две таблетки на пустую ладонь. Смотрю на бокал со скотчем в правой руке.

Я знаю, что это плохая идея. Но часть моего мозга, которой это небезразлично, заперта. Я вижу ее, но не чувствую, и уж точно она не может до меня дотянуться.

Так что я глотаю таблетки и запиваю их алкоголем. Ставлю бокал на мраморную поверхность. Иду к своей кровати и растягиваюсь на постельном белье. Оно не пахнет Саммер, потому что она никогда не была здесь. Оно пахнет стиркой. Уборщица, должно быть, была здесь недавно. Запах чужой.

Будто я в отеле или съемном жилье.

Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Решаю проверить, сколько продержусь в темноте, прежде чем давящее ощущение в груди станет невыносимым.

Это не веселая игра, но это подготовка. И разве не этого хотел от меня доктор Джонсон? Приспособиться.

Посмотри на меня, пытающегося, док.

Я просыпаюсь в комнате, залитой резким, режущим светом. Шторы. Я не задернул шторы прошлой ночью.

Давящая хватка вокруг макушки ощущается, как стальные тиски. Алкоголь, вероятно. Его чудесные эффекты всегда краткосрочны.

Звонок в дверь, настойчиво повторяющийся, разносится по дому. Это то, что меня разбудило?

Саммер.

Я пригласил Саммер сегодня. Суббота. Я должен был показать ей свое жилье. Прогуляться по району.

Черт.

Я поднимаюсь с кровати и провожу рукой по волосам. Останавливаюсь в ванной, чтобы почистить зубы. По пути закрываю дверь в спальню.

Я не забыл. Но это было отодвинуто на задний план — слишком болезненно, чтобы касаться. Вместе с осознанием, что у меня осталось меньше времени с ней, чем я думал. Ускорение, ускорение, чертово ускорение.

Я подхожу к входной двери. Пытаюсь, но не получается сделать глубокий вдох, прежде чем открыть ее.

— Доброе утро, — говорит Саммер. Ее пшеничного цвета волны спадают вокруг лица, подпрыгивая, когда она поднимает бумажный пакет. — Я принесла нам бублики.

— Да. Отлично.

Ее улыбка уменьшается, глаза пристально изучают мои. Видят слишком много.

— Ты в порядке, Энтони?

— Да. Хочешь войти?

— Эм, да. Если можно?

— Конечно, — я открываю дверь шире, чтобы проиллюстрировать, насколько. Эйс — это вихрь виляющего хвоста и возбужденной собаки возле меня, тычется носом в мою ногу. Наклоняюсь и крепко похлопываю его в знак приветствия. — Хороший пес, — бормочу я и закрываю дверь за ними.

Саммер стоит посреди моей гостиной и осматривает все. Я чувствую, как у меня екает в животе, глядя на это место ее глазами.

Я отчетливо помню, как планировал прибраться вчера. Доктор Джонсон разрушил все эти планы. Его слова заманили меня обратно в темное место без выхода.

Я засовываю руки в карманы помятых брюк и наблюдаю, как она ходит по гостиной. Старый мраморный камин. Кожаные диваны. Коробка от еды на вынос на журнальном столике и наполовину пустая бутылка скотча. Здесь, по крайней мере, чисто — спасибо уборщицам. Но свидетельства моей жизни повсюду.

— Этот таунхаус старый, — говорит она.

Не то, что я ожидал.

Я прочищаю горло.

— Да. Конец девятнадцатого века, кажется.

— Ты живешь здесь долго?

— Да. Мои бабушка с дедушкой жили здесь какое-то время, когда я был ребенком. Мы часто навещали их. Они переехали в другое место некоторое время назад, и ни мои родители, ни брат не захотели это место, — я пожимаю плечами. Я разболтался. С головной болью и тьмой, нависшей надо мной как туча, фильтр исчез. — Мне всегда нравилась эта улица.

— Это прекрасный район Нью-Йорка. Очень тихий.

— Да.

— У тебя три этажа для себя?

— Да.

Она поворачивается, улыбаясь мне через всю комнату. Солнечный свет из окон золотит ее, загар на коже красиво контрастирует с желтым летним платьем.

— Не бывает одиноко?

Я прочищаю горло.

— Иногда, полагаю. Но мне нравится уединенность.

— В этом я уверена, — она пересекает комнату и тянется ко мне, ее руки обвиваются вокруг моей талии. — Ты уверен, что в порядке?

— Разве я так не выгляжу? — спрашиваю я. Беру прядь ее волос между пальцев.

— Нет, — говорит она. — Я здесь, чтобы выслушать, если захочешь поговорить.

Я выхожу из ее объятий и направляюсь на кухню. Поворачиваться к ней спиной больно, но вываливать правду — еще больнее. Внутри меня чувствуется наводнение, и шлюзы уже слабы.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Да, конечно.

Я открываю холодильник. Закрываю снова и надеюсь, что она не видела. Это жалко. Не помню, когда в последний раз ел что-то в этом месте, кроме еды на вынос. За последние две недели я провел больше времени у нее, чем у себя.

Ее дом. Хотел бы я, чтобы мы были там сейчас. Пицца и этот дурацкий торшер в виде слона, и Эйс, наблюдающий за нами с противоположного дивана.

— Вода подойдет? — спрашиваю я. Глупо, Энтони.

— Конечно, — раздается шорох, когда она садится за кухонный стол. — На улице прекрасная погода. Невероятно тепло, правда. Может, позже сходим в парк?

— Хорошая идея, — я подаю ей стакан воды. Отступаю и прислоняюсь к кухонной стойке.

Мысль о том, что наступит время, когда я не смогу видеть ее — сидящую прямо передо мной, такую прекрасную, — будто вырывает мне сердце из груди. Мир создает такую красоту, а затем отнимает у меня глаза.

Жестокость этой мысли разрывает меня на части.

Она ставит стакан.

— Энтони?

— Мои глаза становятся хуже.

— О. Болезнь прогрессирует?

— Быстрее, чем врач предполагал.

Вот оно. Взгляд жалости и печали в ее глазах. Я вижу его. И это больно, будто меня переехал товарный поезд. Больно от того, что именно я причиняю ей эту боль. Что я — тот, кого стоит жалеть. И то и другое, и в то же время — ни то ни другое. Все сразу.

— У них есть примерные сроки? — спрашивает она.

Я качаю головой и смотрю мимо нее на манящий солнечный свет за окном.

— Ничего конкретного, но он сказал, что, скорее всего, пару лет. Может, два. Может, восемь. Но это не десятилетия, по крайней мере.

— Мне так жаль, Энтони.

Тихо произнесенные слова режут. Я не хочу быть тем, кого ей жаль. Я хочу быть тем, кому она может доверять, к кому она может обратиться. Мужчиной, с которым она видит будущее.

Черт, я давно не позволял себе думать о будущем. Но теперь я хочу его, с ней. Хочу так сильно, что ощущаю это как кислоту на языке. Но я не могу его иметь.

— Возможно, тебе будет проще, если мы закончим это сейчас.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она.

— Возможно, тебе будет проще, если ты не слишком погрузишься в это, прежде чем я исчезну из твоей жизни. Закончить сейчас, а не через год или два.

— Энтони, — говорит она с раздражающим спокойствием. — Ты не умираешь.

Я вынужден улыбнуться этому. Без юмора, как жалкое существование, которое мне предстоит.

— Можно сказать, что и умираю. Мой образ жизни умирает. Моя карьера. Мои увлечения.

— Ты купил дом в Монтоке как место для отдыха, — шепчет она.

— Да, ну, полагаю, мне стоит начать запоминать, где что лежит. Скоро он станет тюрьмой.

Она качает головой.

— Поэтому ты однажды сказал мне, что не интересуешься отношениями? Любовью?

Слова выскальзывают сквозь зубы, как гвозди под шиной. Прокалывая что-то на выходе.

— Я не собираюсь быть обузой для кого-либо, Саммер. Я отказываюсь.

Она отодвигает стул и встает.

— Ты не был бы обузой. Энтони, ты не можешь так думать.

— Не могу так думать? Значит, тебе никогда не надоест, что я не смогу ориентироваться в доме, где мы живем? Никогда не будешь обижена, что я не смогу водить тебя по местам, о которых ты мечтаешь? Что я буду замедлять тебя, мешать поездкам, стоять на пути всех твоих мечтаний. Твоего списка желаний, Саммер. Я не смогу сказать, хороша ли твоя стрижка, не говоря уже о том, чтобы подняться с тобой на Мачу-Пикчу.

На ее лице ошеломленное выражение. Значит она не задумывалась об этом. Хорошо. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать это за нас обоих.

— Есть способы, — бормочет она. — Способы научиться жить с этим. Собаки-поводыри, белые трости, шрифт Брайля… Я знаю, это не сломит тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сильнее этого, Энтони. Ты самый сильный человек, которого я встречала.

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь.

Она запускает руку в шерсть Эйса. Он прижался к ее ноге, смотря то на нее, то на меня.

— Не понимаю. Ты прав. Но это не значит, что я не хочу быть здесь, потому что хочу, Энтони.

— Ты хочешь детей, — говорю я. — Это в твоем списке желаний.

Ее взгляд широко раскрыт. Она не понимает, но кивает.

Я стучу пальцем по виску.

— Каким бы я был мужем? Каким отцом?

— Хорошим, — слеза катится по ее щеке, и, по иронии судьбы, я вижу ее с разбивающей ясностью.

— Бесполезным, — поправляю я ее. — Я отказываюсь становиться тем, о ком тебе придется заботиться. Саммер, я лучше умру, чем буду для тебя чем-то меньшим, чем настоящий партнер.

Легкое покачивание ее головы — отрицание, пока ее иллюзии разбиваются. Потому что правда в том, что я никогда не буду тем мужчиной, каким она хочет меня видеть. Никогда не смогу соответствовать ее фантазиям об истинной любви и двух с половиной детях.

— Тебе следует найти кого-то другого, — говорю я ей. Киваю в сторону двери. — Воспользуйся собственным сервисом знакомств, Саммер. Найди мужчину, который сможет возить тебя в поездки и завести с тобой детей. Который не проводит ночи в отключке от обезболивающих и алкоголя. Ты хочешь отношений, как у твоих родителей.

— Это и мой выбор тоже, — говорит она. — Мой выбор, кого я хочу видеть в своей жизни. И я хочу тебя.

— Сейчас, возможно. Но в будущем — нет.

Она делает шаг ближе. Ее глаза влажные, но линия губ решительна.

— Перестань говорить мне, чего я хочу! Черт возьми, Энтони. Ты предпочитаешь, чтобы ночью тебе составляла компанию твоя гордость, а не я?

— Это не имеет никакого отношения к моей гордости.

— Неужели? Потому что я думаю, что все начинается и заканчивается этим, — она снова качает головой, тяжело выдыхая. — Я не согласна с тобой, Энтони. Я не согласна с тем, как ты видишь себя или свое будущее.

— Со временем согласишься.

— Нет, не соглашусь, — она поднимает руку и кладет ее мне на щеку. Я не выдерживаю эмоций, сияющих в ее глазах, поэтому делаю то, что обычно ненавижу.

Закрываю глаза.

— Я не согласна со многим из того, что ты сказал сегодня, — говорит она дрожащим голосом. — Твоя жизнь не окончена, и я не позволю тебе выбросить ее остаток. Что касается меня? Не смей принимать за меня решения о том, с чем я могу или не могу справиться, или решать, чего я хочу или не хочу.

Ее рука соскальзывает с моей щеки, и когда я снова открываю глаза, она уже у кухонного стола. Яркий румянец проступает на ее щеках.

— Думаю, сегодня мне лучше уйти, — говорит она.

Я киваю. Ей следует уйти и никогда не возвращаться, если она понимает, что для нее лучше.

Ее глаза снова наполняются слезами, будто я дал неправильный ответ. Но уязвимость исчезает, когда она разворачивается на каблуках и направляется к входной двери.

Эйс остается сидеть на кухне. Из его горла вырывается тихое скуление.

— Пошли, Эйс! — зовет она. Я никогда не слышал, чтобы она использовала сталь в голосе, разговаривая с ним.

Он бросает на меня последний долгий взгляд карими глазами.

— Иди, мальчик, — говорю я ему.

Он разворачивается, опустив плечи и поджав хвост, и бежит к Саммер, которая уже вышла.

Я с облегчением опускаюсь на стул. Это была самая длинная встреча с клиентом в моей практике. Он был дотошен в деталях, а быстрые вопросы, которые я задавала, превращались в пространные монологи.

Несмотря на застенчивость в выражении лица и глубину ума, которую выдавали его ответы, найти для него пару будет несложно.

У меня уже есть несколько идей, но чтобы убедиться, мне придется просмотреть нашу клиентскую базу. В дверь моего офиса раздается неуверенный стук, и Сьюзи просовывает голову внутрь.

Мы обмениваемся взглядами.

— Я была готова организовать для тебя выдуманную встречу, просто чтобы вызволить оттуда, — говорит она.

— Спасибо. Нам нужен какой-нибудь сигнал для таких случаев.

— Да, было бы здорово. Например, если ты дважды быстро позвонишь на ресепшн.

— Или я могу написать тебе на почту.

— Или ты можешь написать мне на почту, — говорит она, ухмыляясь. — Все прошло нормально?

— Абсолютно. Думаю, он просто волнуется, чтобы дать правильные ответы, и, ну… не всем комфортна идея пользоваться службой знакомств.

— Верю, — она входит в мой кабинет, оставив дверь открытой, и смотрится в позолоченное зеркало. Проводит пальцем под глазами, чтобы убрать осыпающуюся тушь.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорю я ей. — Тебе очень идет это зеленое платье.

Она сияет.

— Спасибо. Нашла в комиссионке. Винтажное от Hermès.

— Правда?

— Да. Пришлось отдать в химчистку, но оно того стоило.

— Тебе стоит рассказать Вивьен об этом магазине, если еще не сделала этого. Она может повысить тебе зарплату только за это.

Мы обе смеемся. Эклектичный вкус моей тети ко всему дорогому и историческому очевиден в оформлении нашего офиса, не говоря уже о ее безупречных нарядах.

— Расскажу, — говорит Сьюзи. — Но она еще не заходила в офис сегодня.

— Даже пока у меня была встреча?

Она качает головой.

— Ты знаешь, что происходит?

— Нет, — говорю я, хмурясь. У нас не было наших обычных обедов уже несколько недель. Когда я ее вижу, она обычно уходит, или я ухожу. Мы с ней, как корабли, проходящие в ночи.

— Может, она просто проводит больше деловых встреч вне офиса, — предполагаю я. Для Вивьен не редкость встречаться с важными клиентами в ресторанах или кафе. Ее подход всегда был неформальным.

— Да, — соглашается Сьюзи. — В любом случае, она будет здесь после обеда. Райан зайдет, чтобы показать нам последние прототипы приложения.

— О, правда?

— М-м, — она достает тюбик помады и аккуратно наносит ее, глядя в зеркало.

Я приподнимаю брови.

— Сьюзи…

— Да? — спрашивает она, изображая саму невинность. Но затем расплывается в широкой улыбке. — Ладно, хорошо. Он абсолютно бесподобен.

Я смеюсь.

— Конечно, да.

— Ты же с ним знакома. Разве нет? О, Саммер, это совершенно непрофессионально, если я приглашу его на свидание? Я знаю, он работает на «Acture», и они технически теперь владеют нами.

Я улыбаюсь ей. Мне нечего сказать, особенно когда почти все свое свободное время за последний месяц я провела с Энтони. Свидания Сьюзи с его сотрудником меркнут в сравнении. Я собиралась рассказать об этом Вивьен тоже, но…

— Саммер? Ты правда не думаешь, что мне стоит, да?

— Нет, я думаю, тебе следует смело действовать. Ты храбрая, Сьюзи.

Она снова сияет мне.

— Спасибо. Что худшего может случиться? Он скажет «нет».

Так просто и так правдиво.

После ее ухода я занимаю место перед большим зеркалом. Провожу рукой по платью и повторяю ее процесс проверки, не размазалась ли тушь.

Энтони может зайти вместе со своим разработчиком приложения. Не то чтобы он писал или звонил с тех пор, как мы последний раз говорили, в тот день в его таунхаусе. С того спора в животе будто свинцовая тяжесть.

В его голосе была такая горечь. Ее сила проникала между моих ребер, как стальное лезвие. И правда тоже. В его словах была правда — в том, как он смотрел на себя.

Но это не та правда, которую я могу принять.

Не тогда, когда я видела его в его лучшем, истинном, свободном состоянии. Когда он забывает оплакивать то, что еще не потерял. Когда он живет в моменте.

Я снова сажусь в кресло и тихим свистом подзываю Эйса. Его хвост низко виляет, и он зарывается головой между моими коленями, позволяя обнять его. Зарываю руки в его мягкую шерсть.

— Что ты делаешь, — шепчу я ему. — Когда человек, которого ты любишь, отказывается любить самого себя?

Один робкий взмах языком по моей шее. Я закрываю глаза и борюсь с внезапным приливом слез.

Он теряет зрение.

Мужчина, которого я люблю, сложный, многослойный и саркастичный, который заставляет меня чувствовать себя в безопасности, ценной и понятой, борется с тяжестью этого диагноза.

И я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему. Решить это. Ничего не может сделать и он.

Это не значит, что жизнь не стоит того, чтобы жить.

Это не значит, что он должен сдаваться.

Но я все равно плачу из-за того, что он теряет, и скучаю по нему с такой силой, что перехватывает дыхание.

Я все еще шмыгаю носом, когда слышу голоса в приемной. Два голоса. Сьюзи и Райана.

Значит, Энтони не придет в офис.

Я тянусь за салфеткой, когда мой телефон издает звук. Это он, и мои глаза жадно поглощают слова, жаждая каждого кусочка.

Энтони: Прости за тот день, Саммер. Могу я прийти к тебе сегодня вечером, чтобы поговорить?

Да, думаю. Да, да, да. Неважно, пугает ли слово «поговорить». Если он будет передо мной, у меня будет шанс, по крайней мере. Возможность убедить его, что на нас стоит поставить.

Что на меня стоит поставить.

Я не понимаю, почему его бывшая не осталась, когда узнала о его зрении, но я точно не приму такое же решение.

Саммер: Да, пожалуйста. Я скучала по тебе.

Последние три слова импульсивны, но правдивы. Он знает, что я — открытая книга. Прочитай меня, думаю я.

Ответ мгновенен.

Энтони: Я тоже по тебе скучал, Саммер.

Я впускаю его по домофону, нервы танцуют в животе. Эйс приветствует его первым. И он тоже обращает внимание на мою собаку раньше, чем на меня.

Мы оба нерешительно смотрим друг на друга.

— Привет, дружище, — тихо говорит Энтони и проводит крупной, загорелой рукой по бело-золотистой шерсти Эйса. Его хвост виляет так быстро, что сливается в пятно.

Энтони выпрямляется в полный рост и дарит мне свою сдержанную полуулыбку.

— Привет.

— Привет, — говорю я и направляюсь прямо к нему.

Он раскрывает объятия, и я сдаюсь в них. Уткнувшись лицом ему в грудь, вдыхаю его запах. Ткань свитера мягкая под моей щекой.

— Прошло всего два дня, — говорит Энтони. — Но кажется, что вечность.

— Да, — соглашаюсь я. — Я едва пережила дни без того, кто читал бы мне газету вслух.

— Прости. Я пренебрег своими обязанностями.

— Ничего, — говорю я, отступая на шаг и находя его руку своей. — Ты сейчас здесь.

Его глаза смягчаются, но он не улыбается.

— Да.

После этого он долго целует меня. Губы двигаются знакомыми узорами по моим. Я сцепляю руки у него на шее и держусь за него. Его глаза затуманены, когда он поднимает голову и проводит большим пальцем по моим губам. Они кажутся распухшими.

— Давай присядем.

Простые слова прорезают мою дымку вожделения острым уколом реальности. Я следую за ним к дивану, и мы занимаем правый — тот, на котором мы столько раз лежали, переплетясь в одно целое.

Он садится. Но если он хочет, чтобы мы сидели правильно, я не позволю. Я устраиваюсь среди подушек и закидываю ноги на него.

Энтони слегка улыбается, его свободная рука ложится на мою голую лодыжку.

— С тобой все было в порядке?

Я киваю.

— А с тобой?

— Да.

— Два дня, — бормочу я.

Он фыркает.

— Два дня. Нелепо.

— И все же, — говорю я.

— И все же, — соглашается он. — Саммер… я хочу извиниться за субботу.

Мне нужно время, чтобы набраться смелости и произнести следующие слова вслух. Но я делаю это.

— Тебе плохо из-за того, что ты сказал вещи, в которые не веришь? Или плохо потому, что не хотел, чтобы я их слышала?

Он долго смотрит на меня, но я не отвожу взгляда. Смотри, как я остаюсь, думаю я. Смотри, как я не отступаю от этого.

— Я все еще верю во все, что сказал, — наконец говорит он. — Не представляю, как может быть иначе.

Мои глаза закрываются сами собой, будто я не могу позволить ему увидеть выражение в них.

— Саммер, хоть я и не представляю, как может быть иначе, я хочу этого. Очень, очень сильно. Вчера я стоял в очереди в химчистке, и вдруг ни с того ни с сего услышал твой голос. Даже не думаю, что это что-то, что ты говорила мне, но я услышал его так ясно, словно ты стояла рядом со мной. «Какого черта ты тратишь на это время?» Вот что ты спросила меня, — он усмехается. — Кстати, поэтому я понял, что это не настоящая ты. Ты бы никогда не ругалась.

— Вообще-то, ругаюсь, — шепчу я. — Иногда.

Его пальцы сжимаются на моей лодыжке.

— Но не в той ситуации. И я понял, что ты права. Я потратил так много времени из того, что у меня осталось, на злость — на вселенную, на свои глаза, на несправедливость. Когда я должен был жить. Готовиться. Ловить чертов день, как ты.

Во рту пересыхает, но я киваю, наблюдая, как оживленный румянец поднимается на оливковых щеках Энтони. Под глазами у него темные круги, но взгляд яростный.

— Я не знаю, — говорит он. — Смогу ли я быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Смогу ли я бороться с этим так, как ты думаешь. Вполне вероятно, что я не буду таким хорошим… парнем для тебя, как кто-то другой. Кто-то без моих ограничений. Но, Боже, Саммер, я попробую.

Я протягиваю руку и обхватываю его лицо ладонями.

— Я знаю, что ты сможешь. Я знаю, что будешь. Энтони, я…

Он целует меня, проглатывая мои слова, и я падаю на диван. Притягиваю его к себе. Его губы движутся с тихой настойчивостью, прижимаясь к моим, словно он запоминает их форму. Словно он прощается.

Я вцепляюсь пальцами в его рубашку, но он легко разрывает хватку, снова поднимая нас обоих. На этот раз я сажусь к нему на колени. Любое пространство между нами — лишнее.

— Саммер, — бормочет он. — Но сначала мне нужно привести себя в порядок.

— Что ты имеешь в виду?

Его ответная улыбка кривая.

— Мне нужно уехать ненадолго. Саммер, то, что ты видела в субботу… ты видела не все. Насколько плохо может быть. Были дни, когда я… — он качает головой. — Я должен встретиться с этим лицом к лицу.

Мои пальцы скользят под воротник его свитера и сжимают крепко.

— Я хочу встретить это с тобой.

— Знаю, малышка.

— И я не оставлю тебя, потому что однажды ты потеряешь зрение, — клянусь я. — Я знаю это сейчас и не собираюсь бежать в горы.

— Знаю, — тихо говорит он. Проводит большим пальцем по моей щеке. — Я должен бороться с этим, Саммер. Ты заслуживаешь того, кто борется.

— Разве мы не можем делать это вместе?

— Еще нет, — он смотрит мимо меня на окна, словно ему стыдно. Резкая линия челюсти напряжена. — Во мне будто эта тьма, эта бездонная пропасть, иногда она поглощает меня целиком. Я веду обычный разговор с кем-то и хочу кричать, пока голос не сорвется. Я, черт возьми, не выношу, когда кто-то жалуется. На что угодно. Потерял ключи? Отлично. А я слепну. Это жалость к себе. И я не могу ее остановить, — он резко качает головой. — Мне не нравится такой я. Дело не в диагнозе, ты помогла мне это увидеть. Это все равно худшее, что со мной случилось. Это все равно трагедия. Но эта тьма внутри меня… вот что душит меня, Саммер. Мне не нравится, кем я становлюсь, когда она главная. А она главная слишком часто.

Мои пальцы сжимаются на его шее. Мне хочется плакать, и я пытаюсь сдержаться, но он видит это. Он дарит мне мягкую улыбку.

— Ты так помогла, Саммер.

— Помогла?

— Да, — он прислоняется лбом к моему, и я держусь, думая о мрачном взгляде в его глазах в субботу. О наполовину пустой бутылке скотча и запахе отчаяния в душном таунхаусе. — Теперь есть за что бороться.

— Что ты планируешь?

— Все, — тихо говорит он. — И ничего. Шаг за шагом. Я собираюсь рассказать своим деловым партнерам, думаю. Может, позвонить врачу и сказать, что готов начать изучать… вспомогательные средства.

— Средства?

— Трости, — говорит он. — Собак. Шрифт Брайля.

Слова разрывают его. Я вижу это, и все же он произносит их, глаза прикованы к моим.

— И ты хочешь делать это в одиночку, — шепчу я.

— Мне нужно это, Саммер. Пока я не буду уверен, что контролирую себя. Я знаю, что набрасываюсь, когда…

— Тебе больно, — дополняю я.

— М-м.

— Ты будешь держать меня в курсе? Вернешься ко мне, когда будешь готов?

— Боже, да, — говорит он, руки сжимаются на моей талии. — Саммер, это не прощание. Это не уход от тебя.

— Хорошо.

— Это я говорю, что мне нужно навести порядок в своей жизни. Я не могу вечно прятаться с тобой в этой квартире, как бы мне ни хотелось.

— Я знаю.

— Я буду скучать по тебе каждый день, — бормочет он. Касается моих губ своими, и на этот раз поцелуи наполнены словами, которые мы еще не сказали друг другу.

Он встает, мои ноги обвиты вокруг его талии, и несет нас в спальню. Я закрываю дверь и наблюдаю за ним полуприкрытыми глазами. Он смотрит в ответ, желание и любовь отчетливо видно в его взгляде. Я снимаю платье через голову и наслаждаюсь этим. Распускаю волосы, расстегиваю бюстгальтер, отбрасываю его. Он пьет меня взглядом, снимая свою одежду быстрыми движениями.

Я провожу рукой по волосам на его груди, и он содрогается. Сколько раз мы делали это раньше? И все же сегодня ощущается иначе. Каждое прикосновение наполнено смыслом.

Он проводит легкими, как перо, пальцами по моим обнаженным рукам.

— Я так благодарен, — говорит он. — Что у меня останется память о твоей красоте, сколько бы мне ни было дано ее хранить.

Вот тогда мои слезы и падают.

Он целует их, смывая, а я целую его в ответ, вливая все, что чувствую, в прикосновение. Мы нежны друг с другом, каждое движение медленное, будто растягиваем его. Будто не хотим, чтобы это закончилось.

Когда он тянется за презервативом с моей прикроватной тумбочки, я провожу рукой по его широкой спине.

— Я записалась к своему гинекологу на следующей неделе.

Он замирает, грудь вздымается от тяжелого дыхания.

— Правда?

— Для контрацепции, — говорю я. Мы не говорили об отношениях. О том, что все официально между нами. Но к этому мы, по крайней мере я, шли, и поэтому…

Я позвонила.

Энтони содрогается, глаза затуманиваются. Он проводит рукой по внутренней стороне моего бедра.

— Очень правильное решение, — бормочет он.

Я наблюдаю, как он ловкими движениями надевает презерватив, а затем медленно, восхитительно растягивая, входит в меня. Мы оба выдыхаем от наслаждения.

За те недели, что прошли с первого раза, мы с Энтони многое исследовали. Были быстрые моменты. Жесткие. Когда мы оба смеялись потом над тем, как громко это было, или когда моя кожа пылала от силы.

Сейчас не такой момент.

Он держится надо мной, двигаясь, а я поднимаюсь ему навстречу. Зарываю руки в его волосы и задаюсь вопросом, это ли то самое чувство любви?

Потерять опору и рухнуть в ту конечную глубину, где понимаешь, что никогда больше не будешь прежним, потому что этот человек был в твоей жизни.

Слезы снова вытекают из моих глаз, стекая по вискам и увлажняя волосы. Энтони чувствует их. Приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

Беспокойство и эмоции на его лице разрушают меня. Я крепче сжимаю его.

— Энтони, — бормочу я. — Я люблю…

Он останавливает мои слова поцелуем и содрогается в моих объятиях.

— Не надо, Саммер. Пожалуйста. Я не смогу… пожалуйста.

— Ладно, — бормочу я. — Не буду.

Он свободной рукой отбрасывает мои волосы, все еще будучи глубоко внутри меня.

— Не раньше, чем я вернусь к тебе. Не раньше, чем стану лучше.

— Ладно, — шепчу я. Сцепляю ноги за его спиной.

— Не то чтобы я не…

На этот раз это я останавливаю его слова своими губами. Они не нужны. Не сейчас, когда мы цепляемся друг за друга на моей маленькой кровати, отгоняя будущее одним прикосновением за раз.

Моя великая решимость измениться начинается с малого. С ничтожного, в грандиозной схеме вещей. Это не связано с тростью, шрифтом Брайля или чем-либо из того, чего я избегал в темной, с задернутыми шторами пещере моего таунхауса.

Она начинается с уборки старых коробок из-под еды на вынос.

Они копились все те недели, что были между визитами уборщиц, без иной причины, кроме той, что мне было плевать на это место. Или на себя, по правде говоря, когда я был… ну.

Но мне придется начать.

Саммер позволила мне оставить мой багаж и угасающее зрение за дверью. Забыть о приспособлениях и сроках полностью — на пять минут, на час, на вечер.

Она была блестящим способом убежать от реальности, напоминанием о доброте вокруг нас, и несколько этих лучей упали на меня.

Но я хочу большего, чем вечера в ее квартире. Большего, чем скрываться, беспокоясь о том, что скажет ее тетя. Я хочу, чтобы она сделала все из своего списка желаний, и я хочу быть рядом для некоторых из этих пунктов. Для большинства. Для всех, черт возьми.

Так что я выношу мусор.

Бесполезность этого по сравнению с тем, что мне еще предстоит сделать, почти сбивает меня с ног. Выбивает ветер из парусов и ведет обратно к компьютеру или кровати, в забвение работы или сна.

Но я сопротивляюсь.

Вместо этого я распахиваю шторы в старом таунхаусе — месте, которое когда-то было наполнено жизнью. Раньше я приглашал сюда друзей. Друзей, которыми пренебрег. Семью. Я пренебрег и ими.

Мой поход по продуктовому магазину жалок, но я делаю это. Покупаю кое-что из того, что видел в использовании у Саммер. Заполняю холодильник.

А затем я смотрю на свой телефон, на этот пугающий, молчаливый стеклянный предмет, лежащий на кухонной стойке.

«Позвонить доктору Джонсону» — это единственный пункт в моем маленьком списке дел, который я не хочу выполнять. Поправка — один из многих.

Но он на самом верху.

Я не могу представить себя с тростью. Неуклюжий идиот на улице — это буду я. Вынужденный полагаться на весь мир в вопросах своей безопасности. Что я буду делать, если потеряюсь? Поднимать руку и носить безмятежную улыбку «придите-помогите-мне»?

Боже мой, я окажусь полностью во власти голосового управления на телефоне. Сири и так меня не понимает в половине случаев.

Пол качается под ногами, грозит уйти из-под них. Этого не может быть.

Но это так, напоминаю я себе, сражаясь с бездонной пропастью внутри. Это так, и бегство от этого не остановит ухудшение моих глаз. Не сделает ни черта.

Так что я тянусь к телефону.

Три часа спустя я гуляю с Тристаном в Центральном парке. Он уткнулся в телефон, разбирая почту.

Он не доктор Джонсон.

Он также недоумевает, почему я появился в «Acture Capital» и спросил, не хочет ли он провести совещание на ходу. Черт, он, наверное, недоумевает, почему я не сказал ни слова за последние пять минут, несмотря на то что пригласил его сюда.

Я и сам едва понимаю, почему.

— Как Фредди? — спрашиваю я.

Он улыбается, убирая телефон в карман.

— Хорошо. Отлично, на самом деле. Я почти уговорил ее переехать ко мне и Джошуа.

— Черт. Это здорово.

— Да, это так, — он качает головой, на лице нежная улыбка. — Знаешь, я всегда думал, что идея разделить жизнь с кем-то будет сложной. Невозможной, даже. Но с ней все было гладко. Конечно, нам приходилось идти на компромиссы, но в целом… Гладко.

— Я рад за тебя, — говорю я.

— Спасибо, друг, — он оглядывается и виновато пожимает плечами. — На днях я был в ювелирном магазине.

Мне требуется момент.

— Кольцо, — говорю я. — Ты думаешь сделать предложение?

— Да. Это слишком рано, я знаю, и она тоже знает. Черт, она отчитает меня, если я сделаю это сейчас. Но я сделаю. Рано или поздно.

Я кладу руку ему на плечо.

— Это фантастически. Правда. Ты же знаешь, она скажет «да».

— Да, — говорит Тристан, улыбаясь. — Я знаю.

Я никогда не задумывался об обручальных кольцах, но теперь мне интересно, что понравилось бы Саммер. Какой у нее стиль? Сдержанный, думаю. Возможно, оригинальный дизайн. Что-то, в чем она сама могла бы участвовать. Я уже вижу, как она болтает с продавцом, и они быстро становятся друзьями, обсуждая драгоценные камни.

— Энтони? — спрашивает Тристан. — Ты хотел поговорить со мной о чем-то конкретном? Все в порядке с «Opate»?

— Да. Приложение почти готово к запуску. Мы проведем трехмесячный испытательный срок, устраним все ошибки, и к тому времени оно должно быть готово для запуска по всей стране.

— Отлично, — говорит он. — Держи нас в курсе.

— Обязательно, — я не знаю, как сказать остальное. Слова застревают в горле, душат меня. С Саммер это было… проще. Но начать этот разговор невозможно.

Однако я нахожу способ. Неудивительно, по какому пути идет мой разум.

— Вообще-то, есть кое-что.

— Насчет «Opate Match»?

— В некотором смысле, полагаю, — говорю я. — Я встречаюсь с Саммер Дэвис. Племянницей владелицы.

Выражение Тристана ошеломленное. Затем он смеется, улыбка расширяется.

— Энтони! — говорит он. — Я совершенно такого не ожидал.

— Честно говоря, я тоже.

— Как это произошло?

Я провожу рукой по затылку.

— Это непрофессионально.

— Я встречался с практиканткой в компании, где был гендиректором, — отвечает Тристан. — Не собираюсь осуждать.

— Но для тебя это обернулось хорошо.

— Лучшая ошибка в моей жизни, — соглашается он. — Так что? Это серьезно?

— Может быть, да. Думаю, будет.

— Но ты не уверен, — угадывает он.

Я смотрю на пруд вдалеке, на высокие, летне-зеленые деревья, окаймляющие его. Давно я просто не гулял по парку ради удовольствия. Давно я ничего не делал просто ради удовольствия. Еще задолго до Саммер.

— Есть кое-что, чего я тебе не рассказывал, — говорю я. — Два года назад мне пришлось пойти к врачу. По поводу глаз.

— О?

— Да. Как оказалось, я теряю зрение. Оно ухудшается с тех пор.

Он молчит долгий момент, но и я тоже, мы оба смотрим на парк, кишащий жизнью. Группа детей с визгом бежит с холма — один убегает, другие преследуют.

Когда Тристан наконец говорит, это звучит с такой поразительной искренностью, что заставляет меня рассмеяться.

— Ну, черт.

— Да, — соглашаюсь я. — Это была и моя первая реакция.

— Ничего нельзя сделать, чтобы остановить?

Я качаю головой.

— Только регулярно наблюдать. Они не знают, сколько это займет времени, но, скорее всего, рано или поздно я полностью ослепну.

— Мне жаль. Хотел бы я сказать что-то еще, но это просто… Мне жаль.

— Да, — говорю я. — Спасибо. В любом случае, это будет иметь некоторые последствия для компании.

— Для компании, — повторяет он.

— «Acture Capital». Я не смогу продолжать, когда… ну. Когда дело дойдет до той стадии.

Он замолкает на мгновение. Затем Тристан делает то, чего мы не делали целую вечность. Он обнимает меня одной рукой.

Я отвечаю ему, хлопая по спине и с трудом сглатывая.

— Ты часть компании, — говорит он мне. — Черт, мы с тобой были теми, кто ее основал. Конечно, ты все еще будешь ее частью, если захочешь. Возможно, твоя роль должна будет измениться, но для этого есть технологии, верно? Я не знаю ни черта о том, каково жить слепым.

— Я тоже, — говорю я. Он отвечает на мою ухмылку, и мы стоим, положив руки друг другу на плечи, яростно улыбаясь.

— Два года, — говорит он.

— Два года, — подтверждаю я.

— Ты должен был сказать мне.

— Мне потребовалось много времени, прежде чем я смог вынести эти слова, произнесенные вслух.

Он один раз кивает и опускает руку с моего плеча.

— Что ж, — говорит он. — Теперь я знаю. Хочешь поговорить об этом?

Я обнаруживаю, к своему удивлению, что хочу. Его совет направлял меня верно в бесчисленных бизнес-решениях раньше, так же как и мой — его. Я помню, как сидел рядом с ним, раздавленный, когда он рассказал мне новость о смерти своей сестры. О своем решении усыновить Джошуа.

Я не убежал тогда.

А он не убежит сейчас.

Я заползаю в постель той ночью, и усталость отображается густым туманом вокруг. Головная боль вернулась. Я поддался соблазну заказать ужин на вынос. Но я засыпаю без бокала скотча, без обезболивающего и без Саммер рядом со мной в постели.

Маленькие признаки прогресса.

Это дает мне ложную уверенность. После нескольких часов работы на следующий день я просматриваю интернет в поисках ресурсов о том, как жить слепым.

Это первый раз, когда я добровольно ищу эту информацию. Первый раз, когда я не бегу от своей судьбы.

Начинается хорошо. Даже укрепляет уверенность. Способы подбирать одежду по цвету. Отзывы людей, которые потеряли зрение позже в жизни и научились компенсировать, процветать. Эволюционировать. Там есть цитата о том, что слепота может быть даром. Это заставляет меня смеяться. Да, как ни пытайся сделать лимонад из этих лимонов, на вкус он всегда будет горьким.

Там есть ссылка на документальный фильм о мужчине, который потерял зрение. Полностью ослеп, без ярких точек света, которые я, возможно, ожидал, если верить оптимистичному взгляду доктора Джонсона.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения трейлера, но я нажимаю. Это ошибка.

Трейлер красиво снят. Но когда его хриплый голос начинает говорить, и он рассказывает о своем погружении в депрессию после пробуждения слепым… моя кровь стынет.

Он описывает, как постепенно стираются образы людей из памяти. Визуальные воспоминания начали тускнеть, пока не стали воспоминаниями о фотографиях, о том, что когда-то было. И с годами он больше не мог вспомнить, как выглядела его жена. Его родители. Его дети.

Он сам.

Я едва добираюсь до своей кровати, прежде чем пол уходит из-под ног и отчаяние накрывает меня — вкус страха, как пепел во рту. Я тянусь к прикроватной тумбочке, не уверенный, что ищу. Телефон, чтобы позвонить Саммер. Обезболивающее от головной боли.

Я не выбираю ни то, ни другое и не встаю с постели до конца дня. Мой добровольный отказ от общения с Саммер длится еще три дня. Я звоню ей после часа раздумий. Откидываюсь на кровать и закрываю глаза, готовясь к чуду ее голоса на другом конце провода.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — бормочу я.

— Как дела?

— Хорошо. Работаю.

— Над «Acture»? — спрашивает она. — Или «Opate»?

— Над собой, — говорю я. — И немного над «Acture».

Мы молчим мгновение, оба дышим. Это ощущается как первый расслабляющий момент за всю неделю.

— Я видела прототип приложения для «Opate», — говорит она. На заднем фоне слышен шорох, и я представляю ее лежащей на одном из своих диванов.

— Что думаешь?

— Оно хорошее, Энтони. Ты… создал приложение, в котором Вивьен и я все еще нужны. Где мы общаемся с новыми пользователями и проверяем кандидатов.

— Конечно, — в конце концов, она убедила меня. Человеческое участие необходимо для магии «Opate».

Кандидатов нужно проверять. Интервьюировать. Направлять.

— Если это сработает, вам придется нанимать больше персонала.

— Расширяться, — бормочет она. — Вивьен будет… я… ну. Спасибо, Энтони.

— Это я должен благодарить тебя. Это ты показала мне, как «Opate» действительно работает.

— М-м. Знакомя тебя с теми, с кем не сложилось.

— Я очень рад, что ни с кем не сложилось.

— Я тоже, — говорит она и вздыхает. — Скучаю по тебе.

— Знаю, малышка. Я тоже.

— Ты уверен, что это необходимо?

Мрачность последних дней нависает надо мной, все еще видимая, несмотря на теплоту в ее голосе. Я все еще не позвонил доктору Джонсону.

— Да, — говорю я. — Но дела становятся лучше.

— Это хорошо, Энтони. Я здесь, если я тебе понадоблюсь.

— Именно поэтому я вообще это делаю, Саммер. Чтобы вернуться к тебе.

Скоро мы заканчиваем разговор, и я несу ее голос с собой в сон, просыпаясь отдохнувшим впервые с тех пор, как принял решение приспособиться.

Недоверчивое молчание доктора Джонсона на другом конце провода. Мне потребовалась еще неделя, чтобы позвонить, но теперь, когда я на связи, он, кажется, не склонен мне верить.

— Вы хотите, чтобы я связал вас с Фондом помощи слепым, — повторяет он. — Это правильно, мистер Уинтер?

— Да, — говорю я. Кожа липкая от пота, и не только из-за июльской жары. — Вы говорили, что можете порекомендовать специалиста, который поможет мне разобраться, чего ожидать.

— Да, говорил. Я отправлял вам его контактные данные по электронной почте. Дважды, если точнее.

— Верно. Ну, я удалил оба письма.

Его молчание снова недоверчивое, но затем он усмехается.

— Конечно, удалили. Что ж, я с радостью пришлю его данные снова. Он организует встречи с людьми, которые прошли через то же, что вы сейчас переживаете. Многие из них рады поделиться тем, как они справились.

— Да. Хорошо.

— Для обучения с тростью еще рановато, но собака-поводырь может быть хорошей идеей. К ней нужно привыкнуть, и установить связь — это прекрасно.

— Это первый раз, когда вы говорите, что я слишком хорош для чего-то. Обычно вы любите говорить, что я прогрессирую быстро.

Доктор Джонсон снова смеется.

— У вас еще есть время, мистер Уинтер. Но что важнее — у вас будет много времени и после.

— Да, — говорю я. — Я начинаю это понимать.

— Я очень рада, что мы смогли это сделать, — говорит Вивьен. — Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз обедали вместе.

Пара огромных винтажных солнцезащитных очков сидит у нее на носу, контрастируя с широкой улыбкой под ними. Я киваю и тянусь за одной из хлебных палочек. «Olive» рядом с офисом был нашим стандартным местом для обеда годами.

— Да, — соглашаюсь я. — Думаю, это было еще в мае, на самом деле.

— Неужели так давно, Саммер? — она качает головой. — Полагаю, я много бывала вне офиса этим летом.

Я киваю и стараюсь говорить непринужденно.

— С тех пор как «Acture Capital» купил нас, собственно. Может, чуть раньше.

Тетя протягивает руку через стол и кладет ее поверх моей. Ее массивные золотые кольца лежат рядом с моими тонкими — стиль, который я переняла от нее.

— Мне жаль из-за этого, дорогая. Для «Opate» это было напряженное время, и я знаю, что именно ты взяла на себя основную нагрузку. Спасибо, Саммер. Правда.

Улыбаясь, я сжимаю ее руку.

— Я люблю «Opate». Я просто рада видеть его успех.

— Я рада. Ты… ну… — улыбка Вивьен становится виноватой. — Ты — дочь, которую я хотела бы иметь, знаешь ли, если бы вообще хотела детей. Если бы они у меня были.

— Вау. Спасибо.

— Мой дорогой брат хорош во многом, но лучше всего ему удается воспитывать детей. Ты — жемчужина, — завершает она, убирая руку.

Я не знаю, как на это ответить. К счастью, мне и не нужно, потому что Вивьен еще не закончила. Она поднимает солнцезащитные очки на голову.

— Что ж, я больше не могу держать это в себе. Я встретила кого-то.

— Правда?

— Да. В апреле. Это был вихрь, Саммер, весь этот роман. Его зовут Жером.

— Жером, — повторяю я.

— Да. Он француз. Вдовец. Он вообще не понимал смысл «Opate» в начале, скажу я тебе. Очевидно, он думал, что я работаю в сфере эскорта, когда мы впервые заговорили. Я сказала ему, что для моего возраста это комплимент! — она смеется, возбужденный румянец окрашивает ее щеки. — Он на пенсии. На самом деле, он сам вышел на пенсию и теперь в основном занимается благотворительностью. О, Саммер, я себя не узнаю!

— Ты влюблена.

— Да, — говорит она, прижимая ладони к щекам. — Да, именно. Если честно, это первый раз, когда я чувствую такое после Патрика.

Я улыбаюсь, и у меня перехватывает горло. Моя тетя — самый стильный и безнадежный романтик из всех, кого я знаю. Именно поэтому она так хороша в своей работе. Как и я, она искренне верит в любовь. Но ее собственный развод оставил шрамы.

— Я так рада за тебя, — говорю я. — Значит, поэтому ты часто была вне офиса?

— Да. Жером постоянно говорит мне меньше работать. Наслаждаться временем, которое у нас есть вместе. Я и меньше работать. Можешь представить?

— Да, — говорю я. — Думаю, на самом деле могу.

— Через месяц я бы полезла на стены. Или, возможно, рисовала на них. Как думаешь, я смогла бы научиться рисовать?

— Думаю, ты можешь сделать все, что захочешь, — говорю я, и это правда.

Вивьен дарит мне еще одну широкую улыбку.

— Лучшая племянница на свете, — повторяет она. — А что насчет тебя?

— Что насчет меня?

— Не думай, что я не заметила, Саммер, даже если я реже бывала в офисе. Ты выглядишь счастливой.

— Ну, — говорю я. Беру еще одну хлебную палочку и верчу ее в руках, будто она может подсказать, что ответить. — Я встретила кого-то.

— Я знала.

— Он… потрясающий. Неожиданный. Не тот тип, который, как я думала, меня привлечет.

Вивьен кивает, глаза горят.

— Часто так бывает, дорогая. Противоположности притягиваются и все такое.

— Да. Я видела это сотни раз у наших клиентов, но сама все равно не верила. Но он мне очень нравится.

— Как вы познакомились? — она тянется за бокалом белого вина, глаза любопытные над краем.

— Ну, вот в чем дело. Одна из вещей, по крайней мере. Не уверена, что ты одобришь. Думаю, одобришь. Но я не уверена.

Она улыбается.

— О, Саммер. Снова быть двадцатисемилетней и встречаться. Он в отношениях с кем-то еще?

— Определенно нет, — говорю я.

— Хорошо. Он старше тебя больше чем на двадцать лет?

Я фыркаю.

— Нет.

— Несовершеннолетний?

— Конечно, нет.

Она откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу в позе, одновременно небрежной и элегантной.

— Тогда абсолютно нет причин, почему я не одобрила бы. Только если он искренне делает тебя счастливой, и не похож на того проходимца, с которым ты встречалась раньше.

— Они ни капли не похожи. И он делает, знаешь ли. Делает меня самой счастливой, — даже если время, которое он взял для себя, кажется растягивающимся в вечность. Одного звонка и пары сообщений было недостаточно.

Но он просил времени, и если это значит, что он вернется ко мне готовый бороться, я — самый большой поклонник времени.

— Тогда я рада за тебя, — говорит Вивьен. — Посмотри на нас, обе влюблены.

— За любовь, — говорю я, поднимая бокал.

— За любовь, — соглашается она, и мы чокаемся бокалами. — И за прекрасных, блестящих племянниц, которым скоро предложат повышение.

Я ставлю бокал.

— Серьезно?

Она смеется.

— Да. Я говорила с Энтони Уинтером только вчера о новом приложении, которое они разработали для «Opate». Ты видела его, правда? Сьюзи рассказывала о встрече с Райаном.

— Видела. — Она разговаривала с Энтони?

— Как только мы перейдем в бета-фазу, нам нужно будет расширяться. Я буду активно участвовать еще долгое время, но думаю сократить свои рабочие часы немного. Проводить больше времени с Жеромом, — она кивает в мою сторону. — Ты заинтересована взять на себя больше ответственности, Саммер?

— Да. Абсолютно, да. Я готова.

— Знаю, что готова, дорогая, — говорит она, глаза сверкают. — Я же тебя обучала, в конце концов.

Вивьен велит мне идти домой после обеда, и после двух бокалов вина я более чем рада такому решению. «Opate» обычно закрывается рано по пятницам, в любом случае. Именно тогда большинство наших клиентов отправляются на свидания, которые мы организовали.

Больше работы для них, меньше для нас.

Эйс идет рядом со мной, пока я иду по знакомой дороге домой. В Нью-Йорке сегодня необычно прохладно, температура комфортная, а не удушающая.

Завтра я побегу со Сьюзи. В воскресенье вечером еще одна встреча у Пози и Бена, и она уверяет, что без Робина. Веселые выходные.

Но Энтони не будет здесь, чтобы комментировать мое чтение газет, допивать последний апельсиновый сок или согревать меня в эти уже и так теплые ночи.

Я раздумываю позвонить ему снова, просто чтобы услышать хриплый голос, говорящий мне что-нибудь, что угодно. Я так глубоко погружена в мысли, что почти сталкиваюсь с человеком, раздающим листовки на тротуаре.

— О, простите, — говорю я. — Очень извиняюсь.

Женщина усмехается и протягивает мне листовку.

— Не проблема. Хоть так привлекла ваше внимание!

Я смотрю на листок бумаги в руке. Увеличенное изображение микрофона. Замысловатый шрифт сверху, который складывается в два безобидных слова: «Открытый микрофон».

— Хм, — говорю я. — Спасибо.

— Заходите, — говорит она. — Послушать или выступить.

— Да. Я… да. Спасибо.

Я прохожу еще квартал, прежде чем нахожу телефон. Набираю номер Пози. Она отвечает сразу, с удивлением в голосе.

— Привет, Саммер. Ты же не отменяешь встречу в воскресенье?

— Нет, — говорю я. — Скажи, хочешь сыграть на гитаре со мной на следующих выходных? Как раньше?

Я провожу рукой по волосам и смотрю на маленькую, сложенную пластиковую штуковину на кухонной стойке. Такая маленькая. Безобидная. Но с тех пор как я достал ее из упаковки, я не мог прикоснуться к ней.

«Для обучения с тростью еще рановато», — говорил доктор Джонсон. Но специалист, с которым я общался, велел мне все равно заказать одну.

«Привыкайте к ней, — сказал он. — Это может быть отличным средством передвижения. Это свобода. Увидите».

И вот я здесь, смотрю на эту штуку, будто она может напасть на меня, и задаюсь вопросом, как, черт возьми, она даст мне свободу.

«Все, что нам нужно — это познакомиться», — думаю я. Пожать друг другу руки, так сказать.

Возможно, я тороплюсь. После обеда у меня встреча с человеком, у которого такой же диагноз, как у меня, но с ним все случилось на десять лет раньше.

Я начал составлять список вопросов для него вчера, и под «начал» я имею в виду, что смотрел на чистый блокнот с ручкой в руке и чувствовал себя так, будто умираю.

Так что да. Вопросы не подготовлены.

Но я иду. Это цель на сегодня. Прикоснуться к трости и поговорить со слепым мужчиной.

Интересно, похож ли я на собак-поводырей для слепых, которых пристраивает мать Саммер.

«Ты сел? Вот тебе лакомство! О, ты можешь дать лапу? Вот тебе лакомство!»

Есть только одно «лакомство», которое я хочу за все это. Хоть она, возможно, слишком велика, чтобы съесть за один раз, она восхитительна.

Я протягиваю руку и хватаю сложенную трость.

Ничего не происходит. Это холодный, твердый пластик. Почти как будто все мои страхи не воплощены в этом неодушевленном предмете. Кто бы мог подумать.

Звонок в дверь, я бросаю трость, будто она может обжечь меня. Но на полпути к двери я передумываю и закидываю ее в шкафчик. На всякий случай, если это она. Я не хочу, чтобы она это видела.

Но на пороге не Саммер.

Это мой брат, и хмурое выражение на его лице отражает мое собственное. Мы не разговаривали с тех пор, как обменялись резкими словами в его офисе.

— Ты был прав, — говорит он в качестве приветствия и проходит мимо меня в дом.

Я закрываю дверь.

— Оу.

— Ты был, черт возьми, прав, — повторяет он и шагает в гостиную, только чтобы резко остановиться. — Ты не держишь выпивку там же, где дедушка.

— В шкафчике слева. Верхняя полка.

Он находит мой скотч и наливает себе бокал. Снова поправляет воротник. На улице адская жара, но Айзек в костюме.

— Честно говоря, — говорю я. — Я бы предпочел, чтобы это было не так.

Его губа кривится в подобии улыбки, пока он осушает бокал и наливает себе еще один.

— Я только что узнал. Приехал прямо сюда.

— Ты столкнулся с ней лицом к лицу?

Он смотрит на меня, будто я идиот.

— Я спросил Корделию об этом сразу после того, как ты сказал. Она отрицала.

— Хм.

— Но как только я узнал достаточно, чтобы подозревать, искать признаки стало легко. Я надавил на нее только что. Сразу после того, как она тащила меня на встречу с кондитерской, чтобы пробовать торты. Почему здесь так жарко? Энтони, у тебя до сих пор включено отопление? Сейчас июль.

— Первое августа, — говорю я. — И отопление выключено.

— Знаешь, что действительно меня добивает? Я думал, она любит меня. Не в восторженной, увлеченной манере. Мы никогда такими не были. Но я думал, она любит ту жизнь, которую мы собирались построить, достаточно, чтобы оставаться верной. Я принес те же жертвы.

— Верно.

— Кстати, прости, — говорит Айзек. Он встает с дивана, наливает мне скотч и протягивает бокал. Даже расстроенный, он сохраняет безупречные манеры. — Ты пришел ко мне и сказал прямо, а я не поверил тебе.

— Ну, я понимаю, почему мог не поверить. Я не был лучшим братом последние два года.

Его глаза встречаются с моими.

— Нет, не был.

— Я знаю, — говорю я. — Сними пиджак, Айзек. Ты выглядишь, будто таешь.

— Да, потому что я не смог поймать такси от чертовой кондитерской и шел сюда пешком, — но он делает, как я сказал, и перекидывает его через спинку дивана. — Тебе никогда не нравилось, что мы вместе.

— Нет, — говорю я. — Никогда.

— Я думал, ты из-за этого был мудаком.

— Знаю.

— Теперь я задаюсь вопросом, не был ли ты самым умным из нас всех, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Интересно, захочет ли старина Руперт Джейкобс все еще сотрудничать с нами насчет своих полей для гольфа. Это печально? Что первое, о чем я подумал, когда она призналась в измене — разозлиться, что она, возможно, также испортила нашу сделку?

— Думаю, — осторожно говорю я. — Это говорит тебе все, что нужно знать об этих отношениях.

Он долго смотрит на меня.

— Ты изменился.

Качаю головой, пытаюсь подобрать слова.

— Айзек, я слишком долго отстранялся от тебя, от семьи. Конечно, я изменился.

— Да, — говорит он, и в глазах появляется настороженность.

— Мне жаль из-за этого.

Те же глаза сужаются.

— Если ты говоришь это только потому, что теперь жалеешь меня…

Я смеюсь, не в силах сдержаться, потому что именно так я подумал бы на его месте. Гордость, текущая во мне, столь же сильна в его жилах, взращенная в нас родителями, которые приберегали «я люблю тебя» для особых случаев и рассказывали истории о семейном наследии перед сном.

— Энтони, — жалуется он, ставя бокал.

— Нет, нет, — говорю я. — Я не жалею тебя. Извини.

— Тогда почему ты смеешься?

— Потому что мы так похожи. Господи, Айзек. Вот почему я держался подальше!

На его лице отчетливо написано недоумение. Я снова указываю на кресло, поднимая бокал со скотчем. Он садится, все еще глядя на меня.

— Смотри, два года назад я пошел к окулисту, потому что читать становилось труднее. Вместо того чтобы выписать очки, он направил меня к врачу. Оказалось, я теряю зрение.

Он смотрит на меня.

— Что?

— Я теряю зрение. Оно быстро ухудшается, ну или так говорят.

В его взгляде нет жалости, и это укрепляет меня. Реакция Айзека — эталон для моих родителей. Если он это выдержит, они тоже смогут.

— Ты шутишь, — говорит он.

— Серьезен, как смерть, — отвечаю я, криво улыбаясь. — Жаль, что это не так.

Айзек смотрит в бокал. Вертит его в руках — раз, другой. Меня пронзает воспоминание о том, как он делал то же самое после того, как мы пробрались в бар деда. Ему было двенадцать. Он сидел точно так же — с запретным бокалом в руках, — и я тогда думал, что он круче всех: берет на себя ответственность и знает, что делать.

— Вот почему ты держался подальше, — говорит он.

Я киваю.

— Не мог заставить себя сказать тебе до сих пор. Не мог произнести это, честно. Вслух.

Он поднимает взгляд на меня.

— Надеюсь, ты поймешь это правильно, Энтони, — говорит он. — Но я бы предпочел, чтобы тебе изменила твоя невеста.

Я смеюсь над этим. Вот мы здесь, обе наши жизни в руинах.

— Да. Честно говоря, я тоже.

Айзек приходит на ужин на следующий день. Это он звонит, появляясь через тридцать минут. Я открываю холодильник для его осмотра, и он качает головой.

— Ничто здесь не сочетается. Ты пользовался службой доставки?

— Выбирал сам, — говорю я.

— Ну, отстойно. Давай что-нибудь закажем.

Одна ночь не исправит все между нами. Я знаю вещи, которые говорил в прошлом, гнев и иррациональность, брошенные трубки… это не исчезнет от того, что я поделился происходящим.

Но это начало.

После его ухода я выношу мусор и вытираю кухонную стойку. Достаю трость из укрытия и кладу обратно на кухонную стойку.

Айзек знает. Тристан знает. Остались только два деловых партнера и мои родители.

Мой телефон звонит, и, увидев имя на экране, сердце замирает. Прошло три недели. Три недели, и кажется, будто я вырезаю собственное сердце этим добровольным изгнанием. Я не раз сомневался в его необходимости.

Но вчера, после разговора с Иваном о его пути со слепотой, я был настолько опустошен, что не мог встать с постели двенадцать часов.

Я беру трубку.

— Привет, малышка.

— Привет, — говорит она. Одно маленькое слово. Я закрываю глаза, слушая теплое молчание на другом конце провода. — Как ты?

— Хорошо, — говорю я.

— Можешь рассказать, чем ты занимался? — я отталкиваюсь от кухонной стойки. Вместо этого растягиваюсь на диване и представляю, что она лежит рядом, устроившись под моей рукой. — Энтони?

— Я хочу, — признаюсь. — Я хочу рассказать тебе все. Но боюсь, что если сделаю это, не продолжу.

— Продолжишь изменения?

— Да.

— Почему?

Я снова закрываю глаза. На другом конце провода — Саммер. Саммер, которая никогда не убегала от меня и моих проблем. Которая смеется и умеет любить свободно и искренне.

— Потому что это чертовски трудно. Как только я… делаю одну из этих вещей, я хочу сесть в такси и поехать к тебе. Я хочу раствориться в твоей квартире. Смотреть, как ты расставляешь свои непарные кружки на полке над раковиной.

— Это коллекционные, — тихо говорит она.

— Но если я там, Саммер, я никогда не уйду. Теперь я это понимаю. Я буду сидеть на твоем крошечном кухонном стуле и просить рассказать историю каждой из этих кружек, потому что ты неотразима, когда загораешься из-за чего-то, что тебя увлекает. Я не выйду за дверь и не исправлюсь.

— Тебе не нужно исправляться, — говорит она.

— Нужно. Ты тоже показала мне это.

— Я? Энтони, ты мне нравишься такой, какой есть.

— Мне тоже нравится, какой я с тобой, — бормочу я. — Но я хочу быть таким все время. Я работаю над тем, чтобы стать им, малышка.

Она не видела всего. Не видела, как я срываюсь на семью. На деловых партнеров. На случайных официантов в ресторанах. Надеюсь, ей никогда не придется.

И я не могу рисковать, сорвавшись на нее.

На другом конце провода слышно тихое шмыганье носом.

— Я буду здесь, — обещает она. — Когда ты будешь готов.

— Осталось чуть-чуть, — клянусь я. Я бы не пережил, если бы это было действительно надолго.

— Я скучаю по тебе, — говорит она. — Намного больше, чем ожидала. Даже просто спать ночью стало трудно без тебя в моей постели.

— Черт, малышка, я знаю. Одно упоминание тебя в постели уже возбуждает меня.

Ее смех сжимает мою грудь. Этот звук мне нужен в жизни, как воздух. Как та пластиковая трость, он показывает мне путь вперед.

— Я тоже по этому скучаю, — говорит она. — Очень.

— Скоро.

— Хорошо, потому что я не одна, кто по тебе скучает. Эйс тоже.

— Ты уверена?

— О да. Он лежит сейчас рядом со мной, и, клянусь, его уши поднимаются, когда ты что-то говоришь.

— Привет, дружище.

— Да, уши поднялись.

Я смеюсь, и она присоединяется, этот звук — все для меня. Все.

— Знаешь что? — говорит она. — Я решила кое-что сделать.

— Да?

— Да. В субботу я иду на открытый микрофон с Пози. Выступать.

— Правда?

— Да. Хотя кажется, что живот сейчас вывернется, а сегодня только понедельник.

Я сажусь.

— У тебя получится. Я слышал, как ты поешь. Твои друзья слышали, как ты поешь. Саммер, ты потрясающая.

— Угу. Да.

— Ты знаешь, насколько редко встречаются хорошие вокалисты? Ни один человек в той толпе не подумает: «О, я мог бы сделать это лучше».

— Там могут быть другие исполнители.

— Тогда они будут думать, как сильно хотят оказаться на сцене с тобой.

— Ты великолепен, знаешь ли, — говорит она со вздохом. — Я раньше не была такой. Мне нравилось выступать. Я хочу снова найти эту любовь.

— Найдешь, — говорю я. — Я не сомневаюсь, что найдешь. И, Саммер?

— Да?

— Люди, которым ты небезразлична, не будут осуждать, а те, кто осуждает? Они тебе безразличны.

— Ты прав насчет этого.

— Конечно, прав. Где это будет?

— Открытый микрофон?

— Да.

— В месте под названием «Barella», в субботу, — в ее голос прокрадывается робкая надежда. — Я пригласила нескольких друзей, но еще есть место.

Мне хочется сказать эти слова так же сильно, как ей хочется их услышать. Пообещать быть там, слушать, поддерживать. Возможность быть рядом с кем-то — это ответственность, но она не тяжелая. Она освобождает. Знать, что ты нужен и желанен, нуждаться и желать кого-то в ответ.

Но я не могу сделать это для нее, пока не буду уверен, что контролирую себя.

— Я буду там, если смогу, — говорю я ей. — Если буду готов.

— Это нормально. Я знаю, тебе… нужно разобраться.

— Но я разбираюсь. День за днем.

— Хорошо, — бормочет она.

Мой взгляд падает на газету, которую я бросил на стол в гостиной. Я тянусь к ней.

— У тебя есть экземпляр Таймс?

— Да, — говорит она. — Я засунула его в сумку с работы. Сейчас достану…

Тем временем я открываю ее. Просматриваю страницы.

— Открой двенадцатую страницу, — говорю я. — Позволь мне сделать мир мрачным для тебя.

Она снова смеется.

— Ты не делаешь мир мрачным. Ты делаешь его интересным.

— Что ж, я рад, что ты можешь видеть это так.

— Могу. О, я прочитала кое-что, что сразу заставило меня подумать о тебе…

— Неделя осведомленности о крупных птицах?

— Очень смешно, — говорит она, голос легкий. — Нет, это было о «Bergdorf Goodman». Заставило вспомнить платья, которые ты прислал мне.

— Помню.

— Энтони, ты правда часто так делаешь на свиданиях? Ты подавал это как нечто обыденное.

Я провожу рукой по затылку.

— Да, делал и раньше. Но не со многими женщинами.

— Значит, у тебя нет личного стилиста там, готового в кратчайшие сроки подобрать последние тренды для твоих свиданий, — говорит она. Она дразнит, в голосе непринужденная теплота.

Она смягчает мой собственный тон.

— Саммер, я выбирал их сам.

— Ты… ты не просил кого-то сделать это за тебя?

— Нет, я ходил туда сам. Это должно было стать первым предупреждающим знаком, правда.

— Предупреждающим знаком?

— Что я влюбляюсь в тебя, — говорю я. — Вместо этого я говорил себе, что это хороший способ провести день — стоять там и представлять женщину, которую только что встретил, в коктейльных платьях.

Она смеется.

— О, Энтони, если бы я только знала.

— Возможно, лучше, что ты не знала. Ты тогда не была заинтересована во мне.

— Не уверена насчет этого, — говорит она. — Ты заинтриговал меня с первого дня.

— Заинтриговал, да?

— Да. Мне просто нужно было разгадать тебя.

— И разгадала?

— Я на пути к этому, — бормочет она. — Но думаю, мне потребуется провести с тобой гораздо больше времени, чтобы это сделать.

— Тогда лучше позаботиться, чтобы ты никогда не разгадала меня, — говорю я.

Когда мы кладем трубку, меня искушает желание закончить день прямо сейчас. Лечь спать с воспоминанием о ее словах и голосе в ушах. Позволить им успокоить меня, как это было много раз прежде.

Но есть еще одно дело.

Я не позволяю себе задумываться о том, что делаю, когда набираю номер. Женский голос на другом конце удивлен.

— Энтони Уинтер? — спрашивает Лейла.

— Да, это я. Здравствуйте, — говорю я. — Понимаю, если вы удивлены моему звонку.

— Да, — признает она. — Не говоря уже о любопытстве. Что-то подсказывает мне, что вы звоните не по поводу нашего свидания двухмесячной давности.

— Нет, я на самом деле звоню по поводу того, что вы сказали. Что-то, что вы… ну, — я прочищаю горло. — У вас есть время взять нового пациента?

Она молчит, ошеломленная. Но затем в голосе проступает профессиональная нота.

— Вы хотите видеть меня как терапевта.

— Да, именно. Если вы согласны.

— Все в порядке, — говорит она. — У меня есть время.

Последнее, что я делаю той ночью, удивляет даже меня самого. Но когда достаю выброшенный блокнот и нахожу ручку, я сажусь за кухонный стол и думаю о Саммер. О ее словах и взгляде на жизнь, о заразительном оптимизме, который окрашивает ее мир. Я смотрю на чистый лист бумаги и позволяю всему этому нахлынуть на меня.

А затем пишу заголовок.

Список желаний.

Мои мысли абсолютно пусты, а под блузкой кожа покрыта холодным потом. Чудо, если я вспомню хоть какие-то слова из песни.

Пози прислоняется ко мне плечом.

— Он действительно хорош, — шепчет она.

Да, думаю я, хотя и не уделяла много внимания певцу на импровизированной сцене. Он играет на акустической гитаре, и хотя его голос звучит так, будто он выпил на четыре виски больше, это делаем его слова особенно убедительными. Весь бар качается в такт.

— Ваши голоса звучали бы отлично вместе, — бормочет Пози.

Я киваю и с усилием выдаю задумчивое «мм». С другой стороны Бритта шепчется с Эллой, и, если бы пришлось угадывать, они спорят, не холост ли певец. Все как обычно. Это ситуация, в которую Пози и я часто ставили себя раньше. Иногда на еженедельной основе. Мы не могли насытиться выступлениями.

Голос сомнения в моей голове не мой собственный. Это манипулятивные, насмешливые комментарии Робина.

И их нужно заглушить.

Пози, должно быть, чувствует мои нервы, потому что в следующее мгновение передо мной оказывается огромный стакан воды. Я осушаю половину и прочищаю горло.

Мы провели вечер репетируя, вдвоем в ее квартире, как в старые времена. Только тогда я бы была в шлепанцах, диван был бы подержанным, а ее футляр для гитары был бы обклеен наклейками групп.

С тех пор мы повзрослели.

«Виски-Голос» заканчивает под аплодисменты, которые сотрясают зал. Он выглядит ошеломленным реакцией, но склонив голову и слегка улыбнувшись, покидает сцену.

Вот и оно.

Нервы встают комом в горле, душат меня. Я не издам ни звука.

— Наша очередь, — шепчет Пози.

Мои мышцы двигаются без сознательного участия, отстраненно, поднимая меня на сцену среди редких, ободряющих аплодисментов. Мне приходится опускать микрофон, оставленный «Виски-Голосом», и сосредоточиться на этом вместо толпы — хорошо. То же самое с прочисткой горла и взглядом на Пози. Мне не нужно петь всем этим людям. Мне просто нужно петь ей под аккомпанемент ее гитары.

Но, оглядывая толпу в поисках того единственного лица, которое, как я надеюсь, здесь, я понимаю, что они ждут большего.

Им нужно представление.

— Привет, — хриплю я. Тишина затягивается, смех распространяется, будто я делаю это нарочно. Я выдавливаю улыбку, и смех усиливается. Он укрепляет меня. — Ну, ребята. Я здесь не для стендапа.

Свет приглушен, и пока ужас внутри меня сжимается в крошечный шарик, воспоминания берут верх. Я делала это раньше. Это мое.

— Ну, нам досталось трудное задание — выступать после такого, — говорю я, глядя на «Виски-Голоса». — Спасибо за это, кстати.

Он делает вид, что раскланивается среди смешков. Я улыбаюсь, обретая уверенность.

— Но мы сделаем все возможное. Меня зовут Саммер, а это Пози.

Она слегка машет рукой.

— Что может быть лучше сегодняшних радио-хитов? — спрашиваю я. — Ответ? Все они. Воспроизведенные одновременно. Давайте проверим, сколько вы узнаете?

Я киваю Пози, и она начинает играть, ее рука скользит по струнам гитары. Знакомые ноты плывут в воздухе. Я открываю рот и закрываю глаза, и слова приходят сами. Они пробираются сквозь страх и звучат от этого ничуть не хуже. Я пою, наблюдая за реакцией толпы, пока мы не становимся единым целым. Я пою, они слушают, все мы вместе в этом моменте.

Они замечают, когда я перехожу в другую песню, выбирая припев хита в стиле дэнсхолл. Резкая смена аккорда — и мы снова меняемся, легко перетекая в популярную балладу. Смех раздается, когда мы включаем две строчки из известной рэп-песни. Гармонии плавно переходят в припев летнего хита, и я пою, отбивая такт каблуком. Я состою из энергии, ее так много. Вижу восторг в их глазах и сливаюсь с песней.

Именно тогда я замечаю его.

Он стоит в глубине зала, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его глаза устремлены на меня. Я смотрю на его лицо и чувствую, как мой голос обретает собственную жизнь, слова льются легко, и теперь я пою для него. Он улыбается, словно тоже слышит это.

Выступление заканчивается раньше, чем хотелось бы. Последняя нота замирает, и люди взрываются аплодисментами, кое-где смех и брошенное в нашу сторону пронзительное «браво!».

Пози и я делаем одинаковые, театральные поклоны. Ухмыляемся друг другу, сходя со сцены на подкашивающихся ногах. Она обнимает меня, и я крепко держу ее.

— Это было так здорово!

Она энергично толкает меня плечом и ухмыляется, отстраняясь.

— Им понравилось.

Кажется, да. Двое парней говорят нам «отлично справились» по пути к нашим местам, а бармен уже здесь, ставя перед нами и нашими друзьями поднос с бесплатными шотами.

Мои друзья встают, чтобы обняться. Я отвечаю взаимностью, но мой взгляд прикован к высокой тени в глубине зала.

— Саммер? — спрашивает Пози. — Хочешь свой шот?

— Я сейчас вернусь, — говорю я, уже пробираясь сквозь толпу. Кто-то бормочет, что у меня прекрасный голос, и я сияю им в благодарность.

Наконец, между нами никого нет.

Я шагаю в его объятия. Он притягивает меня так сильно, что кажется, будто сейчас сломает мне кости. Я зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах. Рука охватывает мой затылок, мы оба пытаемся стать одним целым.

— Это было фантастически, — тихо говорит Энтони мне в волосы. — Абсолютно захватывающе.

Я борюсь со счастливыми слезами, жгущими под веками.

— Ты пришел.

— Я не мог остаться в стороне — ни когда ты пела, ни когда скучал по тебе так сильно.

— Я считала дни, — признаюсь.

— Я считал часы, — он медленно отпускает меня, но не выпускает полностью. Его темные глаза теплые от эмоций. Открытое лицо, даже здесь, среди всех этих людей. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты — это ты, Саммер. За то, что ждала, пока я разберусь с собой.

— Я ждала бы и дольше.

Его губа изгибается, и взгляд скользит по моему лицу. Я знаю, он снова пытается запомнить его. Он делает это часто, впитывая детали.

— Как ты? — спрашиваю я. — Честно?

— Честно, — повторяет он. — Было ужасно. Самое трудное, что я когда-либо делал.

Мне хочется услышать об этом. О местах, где он побывал, о людях, которым рассказал. О врачах, с которыми говорил. Но не сейчас, не здесь, не когда он смотрит на меня с таким счастьем. Не когда мое сердце парит.

— Ты сейчас здесь, — шепчу я.

— Да, и я больше не уйду. Пока ты будешь меня хотеть.

— Навсегда, — говорю я.

Он засовывает руку в карман и достает сложенный листок бумаги, вкладывая его мне в ладонь.

— Ты говорила мне составить свой собственный список, — говорит он. — Вещей, которые я хочу сделать в жизни.

Мои глаза затуманиваются, когда я смотрю на аккуратно сложенный листок, не в силах произнести ни слова.

Голос Энтони смягчается.

— Ты напомнила мне, кем я был раньше, и кем хочу быть снова в будущем. Со зрением или без него.

Я разворачиваю бумагу. Его четким, угловатым почерком написан короткий список. Первый пункт уже вычеркнут.

Сказать женщине, которую люблю, что чувствую.

— Я поторопился, вычеркивая первый пункт, — бормочет он. — Еще не сделал этого как следует.

Я не могу дышать, когда он берет мою щеку в ладонь, проводя большим пальцем по нижней губе.

— Я люблю тебя, Саммер. По многим причинам. За то, кто ты есть. За твою доброту, нежность и улыбки. За твой оптимизм. Но также за твои плохие дни, и твою неуверенность, когда ты разозлилась на того курьера.

Я хмурюсь при воспоминании, а он улыбается шире.

— Да, особенно это. Я люблю то, что ты находишь светлую сторону везде, даже когда это бешено раздражает. Я люблю то, что ты не нуждаешься во мне. Ты хочешь меня. В этом есть разница. Я не могу обещать, что буду тем мужчиной, которого ты заслуживаешь, каждый день и всегда. Однажды я больше не буду видеть, и это ужасает меня, Саммер. Я не всегда буду справляться с этим. Но я буду стараться. Я буду жить этой жизнью в меру своих способностей. Это ты сказала мне, что я не умираю, что мне нужно перестать вести себя так, будто так и есть. Ты была права. Потому что даже слепым, у меня будут две руки, чтобы держать тебя, рот, чтобы целовать тебя, и пальцы, чтобы прикасаться к тебе, этого достаточно. Этого всегда будет достаточно.

Мои глаза затуманиваются, пока я не могу разглядеть его черты. Это не мешает мне искать его губы.

— Я тоже тебя люблю.

Он целует меня с низким, хриплым звуком в горле, руки сжимаются вокруг меня. Остаток его списка мнется в моей руке, и я смеюсь, целуя его, пытаясь одновременно оттолкнуть. Он качает головой и целует меня снова и снова.

Публичные проявления нежности не были его стихией, но вот мы здесь.

— Я должна прочитать остальное из этого списка, — говорю я.

Его руки впиваются в мои бедра, губы у моего уха.

— Ты можешь прочитать его позже вечером, — бормочет он, и в этих словах — обещание. — А сейчас, хочешь представить меня своим друзьям?

— Как…?

— Да, — говорит он, глаза яркие. — Как своего парня.

Я нахожу его руку своей и веду через бар, чувствуя, будто парю.

Я кладу трубку после разговора с тетей, сердце колотится. Даже во время отпуска она не может перестать работать. Не могу винить ее. Не когда дела идут так хорошо.

— Энтони? — зову я.

— Я здесь!

Я оставляю телефон на его кухонной стойке и босиком выхожу на террасу. Он лежит на шезлонге у бассейна, в руке планшет для чтения. Эйс, пушистая золотистая змея, рядом с ним в тени террасы.

Солнце позволило коже Энтони загореть до темного коричневого оттенка, а его волосы взъерошены соленой водой и ветром. Между бровей — крошечная морщинка. Я обожаю ее. Она всегда появляется, когда он сосредоточен, работает или читает.

— Как прошло? — спрашивает он.

— Потрясающе, — говорю я. — Фантастически. Идеально!

Он откладывает планшет.

— Ладно, теперь мне любопытно.

— Она, возможно, попросила меня взять на себя обучение новых сотрудников, которых мы нанимаем перед запуском приложения.

Энтони садится и жестом подзывает меня. Я подхожу ближе, его сильные руки обхватывают мою талию.

— Конечно, тебя попросили. Ты будешь отличным инструктором.

— Думаешь?

— Абсолютно.

— Думаю, это может быть очень интересно. Я могу создать инструкции. Может, и тимбилдинг тоже. Это важно, правда?

Он улыбается.

— Очень.

Я провожу рукой по его волосам, огрубевшим от соли.

— Она, кстати, просила передать тебе привет. И Жером тоже.

Скептическое выражение на его лице заставляет меня рассмеяться.

— Ладно, признаю, не думаю, что Жером действительно это сказал. Но Вивьен утверждает, что да, так что я поддержала.

— Хм, — говорит он, притягивая меня к себе на колени. Я устраиваюсь, раздвинув ноги по обе стороны от него, и шезлонг скрипит под нашим общим весом. — Ты уверена, что она не против нас?

— Уверена, — говорю я, дразняще целуя его в щеку. — Совершенно точно.

— Ей совсем не было неприятно?

— Ее все устраивает. Разве она сама тебе этого не говорила?

— Говорила, — признает он. Он говорил с моей тетей о нас в офисе несколько недель назад. В костюме. Очень профессионально — потому что, как он сказал, не хотел, чтобы она думала, будто он не серьезно настроен по отношению ко мне.

Я сказала ему, что он не просит моей руки у отца. Он подмигнул и сказал «пока нет», и я полностью онемела.

— Но, — продолжает Энтони. — Она может сказать одно мне и другое — тебе наедине.

— Вообще-то, как раз наедине она говорила мне кое-что, — говорю я, сцепив руки у него на шее.

— Да?

— Она сказала, что рада, что я наконец нашла хорошего мужчину.

Энтони закрывает глаза при этих словах. Он все еще не умеет принимать комплименты.

— Верно.

— Правда, — настаиваю я. — Знаешь, это женщина, которая основала брачное агентство в своей квартире в Сохо в девяностых. Она — эксцентричная, элегантная, свободолюбивая любовь в человеческом обличье.

— Значит, ей действительно все равно, что я соблазнил ее племянницу прямо у нее под носом.

— Ты соблазнил меня, значит?

— О да, — говорит он. — Разве это не было очевидно с нашей самой первой встречи? Ты была той, кто настаивал на том, чтобы знакомить меня с другими женщинами.

— Хм. Не думаю, что ты и сам знал, что соблазняешь меня.

— Я всегда был предельно ясен в этом, — говорит он, ухмыляясь. Но нежная ласка его рук на моих бедрах говорит о частичной правдивости слов. Я целую его. Его губы на вкус — как сангрия, которую я приготовила нам после обеда. Но он все еще отвлечен. Это видно в медленном, осторожном движении его губ.

— Что? — спрашиваю я.

— Тебя это устраивает, Саммер? Что я твой босс?

Я улыбаюсь.

— Вивьен — мой босс, — он закатывает глаза, и я смеюсь, снова прижимая губы к его. — Да, меня это устраивает.

— Мы бы что-нибудь придумали, если бы тебя это не устраивало, — говорит он. — Ты же знаешь.

— Да, — бормочу я. — Знаю. А тебя устраивает встречаться с одной из своих сотрудниц?

— Ну, ты не моя сотрудница. Ты сотрудница Вивьен.

— Верно. Кроме того, — говорю я. — Ты очень невмешивающийся босс.

Энтони кладет руки на мою голую талию, крепко сжимая.

— Да?

Я смеюсь, сокращая расстояние между нами. Он целует меня медленно и тщательно, тепло разливается по моим конечностям, не имея ничего общего с поздним летним солнцем. Счастье в эти дни ощущается, как постоянно действующий наркотик, дозы доступны в любое время.

Он тихонько стонет от удовольствия и прислоняется головой к моей ключице. Я провожу пальцами по ширине его плеч, кожа под моим прикосновением теплая от солнца.

— Что ты читал?

— М-м. Ту же книгу.

— Мемуары?

— Да. Он сейчас описывает свой путь с шрифтом Брайля.

— Интересно? — спрашиваю я. Его изменения, вещи, которые он изучает, не запретная тема. Но иногда болезненная.

— Да. Хотя все еще кажется чертовым кошмаром для изучения.

Я мягко провожу ногтями по его спине, он вздыхает от удовольствия, крепче прижимая меня.

— У тебя есть время научиться. Могут пройти еще годы. Врач сказал, что, возможно, ты сохранишь частичное зрение на десятилетия.

— Врач много чего говорит, — замечает Энтони тоном, ясно дающим понять, что он думает о радостных замечаниях доктора Джонсона. — Но, — говорит он, голос становится тверже. — Я не зацикливаюсь на этом. Готовлюсь к будущему, но принимаю настоящее.

— Ты звучишь, как предсказание в печенье, — дразню я, но сердце раздувается от этих слов. Это то, во что я хотела, чтобы он верил все это время.

— Может, это следующая компания, которую я должен купить.

— Определенно, — соглашаюсь я. — Или астрологическую фирму?

— Бизнес по хиромантии, — предлагает он.

— Может, консалтинговую фирму по лайф-коучингу?

— Знаешь, думаю, я мог бы сделать карьеру, написав книги по саморазвитию после потери зрения.

Я смеюсь, и он присоединяется — его глаза темные, но теплые, не отрываются от моих. Он полностью здесь, со мной. В доме, который он купил как тюрьму. Но если неделя, проведенная здесь вместе, о чем-то говорит, то это приговор, который мы оба с радостью примем.

Его рука мягко надавливает на мышцы между моими лопатками.

— Все еще болит?

Я качаю головой.

— Теперь гораздо лучше.

— Все еще так же весело?

— Намного больше, — говорю я. — Теперь, когда ты делаешь это со мной.

Энтони усмехается.

— Никто из нас особо не преуспел.

Это, конечно, правда. Второй раз виндсерфинг был едва ли легче первого, и я сомневаюсь, что когда-либо буду в этом хороша, но попробовать это с Энтони было слишком хорошей возможностью, чтобы упускать.

— А ты? Не болит? — я провожу рукой по его рукам и сильным мышцам под ними. Я тоже ходила с ним на силовую тренировку разок. Не планирую повторять. Слово «боль» — мягкое описание для ломоты в мышцах на следующий день.

Энтони целует меня в висок.

— Нет.

— Конечно нет. Ты же спортсмен.

Он усмехается.

— А ты — бегунья.

— Ладно, хорошо. Мы оба спортивные.

— Да. Хотя есть один вид спорта, в котором мы особенно хороши, — говорит он, глаза сверкают. — Командный вид.

Я ухмыляюсь ему.

— О, мы олимпийские чемпионы.

— Нас бы даже не допустили до соревнований, — говорит он, покусывая мою нижнюю губу. — Это было бы несправедливо по отношению ко всем остальным участникам.

— Неспортивно.

Его руки скользят вниз и сжимают мою задницу.

— Очень, — соглашается он. — Нельзя допускать такого.

— Рада, что мы согласны, — говорю я. — Теперь нам не нужно тренироваться к следующим Олимпийским играм.

— Но тренировки — это так весело!

Я смеюсь и снова целую его. И на этот раз жар, вспыхивающий между нами, оседает глубоко в животе. Он по-настоящему никогда не переставал гореть с тех пор, как я встретила его.

Хотя я и хочу этого, сегодня вечером у нас есть планы, и я знаю, что он отвлекает себя именно от них. Так что я откидываюсь в его объятиях и обвиваю ногами его спину.

— Итак, — говорю я.

Он вздыхает.

— Итак.

— Мы вчера сделали кое-что из моего списка желаний. Теперь мы сделаем кое-что из твоего.

Он закрывает глаза.

— Знаю. На самом деле, два пункта.

— Ты уверен, что хочешь сделать оба одновременно? Я не против, если ты хочешь пойти один.

Его руки сжимаются на моих бедрах.

— Нет, я хочу, чтобы ты была рядом.

— Тогда я буду рядом, — говорю я. — Ты это знаешь.

— Да. Господи, Саммер, будут слезы. Моя мать разрыдается.

Я кладу голову ему на плечо.

— Это не твоя вина, Энтони. Ты не отвечаешь за их реакцию.

Он издает низкое гудение, ясно дающее понять, что не согласен.

— Ты не виноват, — говорю я. — Ты не выбирал это. Они будут грустить за тебя, потому что любят тебя и не хотят видеть, как ты страдаешь, но ты не отвечаешь за причину самого страдания.

— Да, — выдыхает он. — Ты права.

Я знаю, что права. Но в тот единственный раз, когда я встретила его брата, мельком и за выпивкой неделю назад, я увидела, насколько глубоко в семье Уинтеров укоренилось нежелание разочаровывать старших. Это привело одного брата к работе на износ и решению жениться на женщине, которую он не любил. Это заставило Энтони пойти своим путем в попытке конкурировать, а затем ранить свою семью, вместо того чтобы признаться в диагнозе необратимой потери зрения.

Я думаю о своих собственных родителях и их надежде, что однажды я вернусь домой и выйду замуж за хорошего мужчину. Возможно, за сына дантиста, как намекала мама несколько месяцев назад. Но на самом деле их единственным желанием для меня было счастье.

— Если мы не уедем надолго, мы можем оставить Эйса здесь, — говорю я. — Ему нормально быть одному несколько часов.

Энтони качает головой.

— Давай возьмем его с собой. Я уже представляю своих родителей, когда рассказываю им о своей девушке и зрении. Они справятся с любопытным голденом и небольшим количеством шерсти на коврах.

— Хорошо. Эйс идет с нами.

Он снова кивает, в глазах целая гамма эмоций. Под всем этим — страх, который я теперь узнаю, остатки того, о чем он говорил мне месяцы назад. Как только он скажет людям, это станет реальным. Это станет неотложным.

— Я долго бежал от этого, — бормочет он. — Бегство может спасать жизнь, когда становится тяжело.

Я киваю. Думаю, это спасало его жизнь последние два года.

— Но это не долгосрочная стратегия.

— Нет, не долгосрочная, — говорит он. — Айзек тоже будет там. Он уже знает.

— Верно. Разве твои деловые партнеры не восприняли это хорошо на прошлой неделе?

— Картер сказал мне, как ему жаль, три отдельных раза. Потом сказал, что для компании это ничего не изменит. И он, и Тристан, кажется, уловили идею, что я каким-то образом могу стать слепым вдохновителем за компьютером.

— Если кто и смог бы, то это ты.

Энтони фыркает.

— Ты слишком высокого мнения обо мне.

— Невозможно, — говорю я. — А что сказал Сен-Клер?

— Он просто молчал. Все время.

— Он не сказал ни слова? — самый агрессивный деловой партнер среди четверых редко молчал, если имел свое мнение, а когда высказывался, делал это, как правило, в самых резких выражениях.

— До самого конца. Потом просто пожал мне руку. Сказал, что сожалеет о моей потере.

— О твоей потере?

— Да, — говорит Энтони, пожимая плечами. — Странно то, что, думаю, он действительно это имел в виду.

— Хм, — говорю я. Я встречала Сен-Клера всего дважды, но он не показался мне сочувствующим. С некоторыми людьми можно понять, что под напряженной, перегруженной работой маской скрывается человек. У Виктора холодность во взгляде казалась пробирающей до костей.

— Было ли легче потом? Сказать им?

— Было тошнотворно, — признается Энтони. Не думаю, что он сказал бы так несколько недель назад. — Но теперь это сделано. Они знают.

— Они знают, — соглашаюсь я.

Он пересаживает меня на колени, держит одной рукой и смотрит на часы.

— Нам стоит принять душ.

В его голосе тяжесть, несмотря на решимость. Но то, что он собирается сделать, необходимо. Это также второй пункт в списке желаний, который он написал, прямо под тем, чтобы сказать мне о любви.

«Рассказать людям в моей жизни о диагнозе».

Под этим был тот, что согревал мое сердце.

«Познакомить Саммер с моей семьей».

Так что мы делаем это, а затем он сможет перейти к более легким пунктам своего списка.

Наш душ — долгое, затяжное дело, как обычно, когда мы принимаем его вместе. Напряжение в его плечах ослабевает от удовольствия нашей близости, а его губы мягкие и нежные на моих. Но оно возвращается в виде хмурого взгляда, когда мы приближаемся к летнему дому его родителей в Монтоке.

Мы стоим бок о бок на тротуаре. Он смотрит на дом, хранящий одни из его лучших воспоминаний. Я поражена трехэтажным зданием и его фасадом, обшитым дранкой. Эйс зажат между наших ног, единственный среди нас спокойный и собранный.

— Что ж, — говорит Энтони и берет меня за руку. — Давай сделаем это.

Один год спустя….

— Нет, — говорю я. — Сидеть.

Шесть щенков золотистого ретривера, извивающиеся у моих пяток, не слушаются. Несмотря на их висячие, непропорционально большие уши, они не слушаются команд. Пока нет. Однажды они станут одними из самых хорошо обученных собак, компаньонами для людей, нуждающихся в их помощи.

Но сейчас им семь недель, и они — настоящее буйство.

— Вам сюда нельзя, — говорю я им, держась одной рукой за собачью калитку. — Вы перестанете пытаться проскользнуть мимо меня?

Их мать смотрит на меня карими глазами, растянувшись на лежанке. Она — воплощение уставшей материнской гордости.