ОЛИВИЯ ХЕЙЛ — СОГЛАСИВШИСЬ С БОССОМ

Где хотение, там и умение.

И хотение определенно есть. Оно в руках адвоката Роберта Тирша, сидящего у дубового стола моего деда. Он игнорирует стаю стервятников, наблюдающих за ним, и держит глаза на завещании. Возможно, ища выход из этого положения.

Я прислоняюсь к полкам, вдыхая знакомый запах пыли и книг в кожаных переплетах. Неважно, как часто горничные пытались убирать эту комнату. Дед всегда выгонял их.

Моя тетя меняет позу в кресле.

— Думаю, мы все будем признательны, если это можно будет сделать побыстрее. Сегодня, желательно.

Мистер Тирш прочищает горло. Смотрит с документа в руке на нее. На моих кузенов, втиснутых в старый диван честерфилд. И затем, наконец, его взгляд останавливается на мне.

Вот тогда я понимаю.

Ничто, даже столь пустяковое, как могила, не остановит деда от микроуправления делами Сен-Клеров.

Мистер Тирш прижимает носовой платок ко лбу.

— Тогда начнем. Благодарю всех за то, что собрались здесь сегодня для оглашения последней воли и завещания Ричарда Сен-Клера. Как вы все знаете, это не наш обычный способ информирования наследников о содержании завещания. Но завещатель оставил особые указания, и его адвокаты решили исполнить эти пожелания.

Он снова прочищает горло, глаза возвращаются к завещанию перед ним. Наверное, проще смотреть на него, чем на нетерпеливое ожидание в комнате.

— Ричард Сен-Клер оставляет половину своих активов, за исключением недвижимости, своей дочери, миссис Шарлотт Рис, в виде ликвидных денежных средств, акций и облигаций.

Моя тетя вдыхает. Звук эхом разносится в тесном кабинете.

— Вы сказали, за исключением недвижимости?

Мистер Тирш снова промокает лоб.

— Да.

Достойная, пятидесятивосьмилетняя Шарлотт Рис не оборачивается, чтобы бросить на меня взгляд, но я знаю, она хочет. В этом завещании только два основных наследника. Она и я.

У моего деда было только двое детей. С моими ушедшими родителями, я наследую долю моего отца.

— Другая половина активов, включая недвижимость, будет оставлена ребенку покойного сына Ричарда Сен-Клера, Виктору Сен-Клеру.

Значит, он оставил мне дом.

Старый мерзавец оставил мне это место, дом, который был моей тюрьмой и утешением годами. Может, наконец смогу заставить кого-нибудь вытереть пыль в этой комнате.

Моя тетя поднимается с места, но нервное покачивание головой мистера Тирша останавливает ее.

— Однако, есть условие, наложенное на мистера Сен-Клера. Оно весьма необычно.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что именно?

Глаза мистера Тирша встречаются с моими. Он сжимается, нервно вертя бумагу в руках.

— Имущество будет находиться в доверительном управлении банка до тех пор, пока Виктор Сен-Клер не вступит в брак, после чего он формально унаследует дом. Если его семейное положение не изменится в течение двух лет, доверительное управление перейдет к миссис Шарлотт Рис. Как я сказал, это… весьма необычно.

— Вы шутите, — говорит моя тетя. — И это все? Никаких объяснений? Ничего?

Один из моих кузенов бросает на меня недоверчивый взгляд. Я продолжаю смотреть на адвоката, сохраняя лицо бесстрастным.

Дед требует, чтобы я женился, чтобы получить дом.

Неужели он действительно думал, что это будет иметь такую сильную власть надо мной?

— В завещании есть строка, да. Ричард Сен-Клер выразил желание, чтобы его внук Виктор продолжил род, — Тирш бросает на меня взгляд, наполовину испуганный, наполовину извиняющийся. Возможно, мне следовало быть добрее к нему по телефону, когда он звонил насчет этой встречи.

Продолжить род. Жениться.

Несколько секунд в кабинете царит тишина. Затем я начинаю смеяться. Впервые за долгое время я чувствую такую легкость в голове. Конечно, мой дед требует этого от меня. Он не закончил выносить суждения о моей жизни или использовать меня, как пешку. Он бросил перчатку, делая ставку на то, что знает, что значит этот дом для меня.

Женись, чтобы сохранить его. Не сделаешь этого — наблюдай, как он уходит.

И у меня есть два года, чтобы это сделать.

— Как обычно, для вашего босса?

— Да. В этот раз, пожалуйста, поменьше майонеза.

— В прошлый раз ему не понравилось? — спрашивает Райан.

Я извиняюще пожимаю плечами.

— Если что, мне показалось, что на вкус было потрясающе.

Райан усмехается, его руки мелькают за стойкой. Копченый лосось, руккола, каперсы, сливочный сыр и немного майонеза на безглютеновом хлебе. Мы болтаем все время, пока он готовит, о последнем пополнении в его семье. Мопсе по имени Люси.

— Моя жена обожает «Битлз», — говорит он с ухмылкой. — Так что имя было предрешено.

— У нее ошейник с бриллиантами?

— Думаете, я бы все еще делал бутерброды, если бы это было так?

Я смеюсь.

— У вас есть талант… так что да!

— О, вы мне льстите, — он протягивает мне готовый сэндвич, завернутый в пленку. — Вот, пожалуйста. Надеюсь, ему понравится.

— О, я уверена, что да, — я бодро машу ему на прощание, сэндвич длиной в фут, сделанный по точным предпочтения Виктора Сен-Клера, зажат под мышкой. Захожу в магазинчик на углу и беру ему кофе. Темная обжарка, колумбийские зерна, без сахара, без сливок.

Я возвращаюсь в «Exciteur Consulting» за четыре минуты до окончания совещания мистера Сен-Клера.

Стейси, новый охранник, работающий в лобби, дежурит у электронных турникетов. Отлично.

Я машу ей.

— Привет!

Она улыбается и пропускает меня вперед очереди сотрудников, ждущих, чтобы пройти через турникеты.

— Спасибо. Ты лучшая.

Она подмигивает.

— Только для верхних этажей.

Лифт, в который я спешу, заполнен лишь наполовину. Болтовня затихает, как только я нажимаю кнопку тридцать четвертого. Да, думаю я. Я работаю на топ-менеджеров.

Когда я поднимаюсь, в коридоре тихо. Только стук моих каблуков по каменному полу звучит, пока я прохожу мимо кабинетов руководителей. Две двери ведут в пустые переговорные. Одна — в кабинет финансового директора, другая — операционного. Еще две — для штатных юристов.

А затем, в самом конце коридора, находится атриум, который я называю своим домом. Мейсон за своим столом. Его пальцы замирают на клавиатуре, когда он видит меня.

— Они еще не вернулись.

Я с облегчением вздыхаю.

— Отлично, спасибо.

Моя ключ-карта открывает дверь с золотой табличкой «Генеральный директор», и она распахивается на автоматических петлях. Я ставлю его ланч и кофе на стол. Клавиатура слева. Ланч справа. Его аккуратная стопка бумаг для чтения на день достаточно отодвинута от возможных пятен от еды.

Идеально. Точно так же, как и все остальные ланчи, которые я готовила для Виктора Сен-Клера за последние пару месяцев.

Я возвращаюсь к своему столу в последний момент. Лифт издает звук, и я смотрю на Мейсона.

— Шоу начинается, — беззвучно говорю.

Они проходят по коридору несколько секунд спустя, бок о бок, два завоевателя, возвращающиеся с поля битвы. Элеонора, операционный директор, кивает Мейсону в качестве вежливого приветствия, прежде чем войти в свой кабинет.

Мой босс ничего подобного не делает. Я успеваю заметить лишь резкую линию челюсти Сен-Клера, прежде чем он исчезает, открывая дверь в свой роскошный кабинет. Она щелкает, закрываясь за ним.

Коридор снова затихает.

Я опускаю плечи и снова встречаюсь взглядом с Мейсоном. На этот раз он ухмыляется и делает вид, что вытирает пот со лба.

Он — помощник Элеоноры, а я — Виктора Сен-Клера.

Я знаю, Мейсон никогда не согласился бы поменяться местами, несмотря на разницу в зарплатах между нами. И я понимаю.

Прошел год с тех пор, как Тристан Конвей ушел, и Виктор Сен-Клер занял пост генерального директора «Exciteur». Как основные акционеры компании, «Acture Capital» может назначать руководство по своему усмотрению.

Но должен ли был это быть Сен-Клер?

Работа на Конвея была легкой. Даже удовольствием. Он иногда шутил со мной, и я отвечала тем же, всегда с ноткой учтивости под поверхностью. Я делала дело, а он это ценил.

Виктор Сен-Клер совершенно не такой.

Он говорит так, словно в горле у него лед, охлаждающий слова на выходе. Ледяная синева его глаз опустошительна, когда они направлены на тебя в неодобрении.

Этого я боюсь больше всего.

Я работаю его помощником одиннадцать месяцев, три недели и два дня. Я знаю это точно, потому что на моем компьютере есть счетчик дней. Я сидела здесь одиннадцать месяцев, три недели и два дня назад и подслушала разговор между Сэнт-Клером и Конвеем.

Конвей меня порекомендовал.

Сэнт-Клер сомневался, что я продержусь даже месяц, не говоря уже о годе, но готов был дать мне шанс. Он говорил так, будто оказывает мне одолжение.

Что ж, месяц я продержалась, а через восемь дней будет ровно год. Получай, Сэнт-Клер.

Когда этот год закончится, я выиграю свое пари с моим боссом-дьяволом и уберусь отсюда. Я шлифую свое резюме уже несколько недель, и его последняя версия лежит прямо здесь на столе. Нужно еще немного его доработать, прежде чем рассылать компаниям по всему городу. Куда угодно, лишь бы подальше от приказов Сэнт-Клера. Работа с нормированным графиком и свободными выходными, с достаточным временем для собственного дела.

Того самого, которое я мечтаю открыть уже много лет. Мэйсон прочищает горло в коридоре. Он кивает в сторону лифтов, на губах улыбка.

— О! — полушепчу я. — Спасибо!

— Пошли!

Я перевожу компьютер в спящий режим и спешу по коридору к лифтам. Общая кухня несколькими этажами ниже полна народу, но большинство расступаются, давая мне место.

— Привет, Сесилия, — окликает меня Барри. — Как дела там, в ледяном дворце?

— Прохладно, — отвечаю я.

Остальные смеются, а я в ответ ухмыляюсь, засовывая фалафель в лаваше в микроволновку. Есть ли у меня две минуты? Уменьшаю таймер до полутора.

— У тебя есть время, чтобы посидеть тут с нами? — спрашивает Эми. — Сьюзан принесла печенье для отдела продаж, а мы стащили парочку.

— Вы лучшие, но мне надо возвращаться наверх.

— Он не может заставлять тебя есть за рабочим столом.

— О, он не заставляет, — говорю я. — Сомневаюсь, что он вообще думает, будто я ем.

Снова смех, и я смотрю на микроволновку. Двадцать секунд. Девятнадцать. Восемнадцать…

Я иду так быстро, что почти бегу к лифтам с едва разогретой лепешкой в руке. Это риск, но Сэнт-Клер должен быть занят своим обедом. У него всегда уходит минимум десять минут, чтобы закончить…

Сердце колотится, когда двери лифта наконец открываются на тридцать четвертом этаже. Вид в конце коридора заставляет меня застыть на месте.

Сэнт-Клер не в своем кабинете. Он стоит рядом с моим пустым столом, его лицо застыло в жестких чертах, он изучает лист бумаги.

Я заставляю себя сделать шаг вперед. Каблуки отбивают каждый тяжелый шаг, это звучит не умно и не решительно. Это звучит зловеще.

Когда я добираюсь до стола, Сэнт-Клер смотрит на меня. Его глаза холодного голубого цвета.

— Вас не было за рабочим столом.

— Я разогревала обед, — я поднимаю свой фалафель в лаваше в качестве доказательства. Вот, ваша честь. Вещественное доказательство номер один.

Его взгляд опускается на лепешку, и он хмурится.

— Вам что-то нужно, сэр? — спрашиваю я, потому что лучшая защита — это нападение.

— В моем сэндвиче нет салата, — он переворачивает лист, который держит. Копия моего свеже отпечатанного резюме, взятая со стола. — Что это, мисс Майерс?

Задняя поверхность моих бедер упирается в жесткий край стола.

— Мое резюме.

— Это я вижу. Вы планируете покинуть «Exciteur»?

Давно я не была на принимающей стороне его взгляда. Такая интенсивность не предназначена для одного человека. Никогда.

— Я рассматриваю такую возможность, — тихо бормочу я и готовлюсь к худшему.

Но оно не наступает.

Глаза Сэнт-Клера сужаются в раздумье, он окидывает меня взглядом с головы до ног: так, как никогда раньше. Он кладет мое резюме на стол и бросает на меня долгий, заключительный взгляд. От него по спине пробегает дрожь.

— Интересно, — говорит он.

Он направляется к своему кабинету. Дверь закрывается с окончательным щелчком, я выдыхаю дрожащее дыхание. Напротив, в коридоре, Мэйсон смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

Что, черт возьми, мне теперь делать?

Развязка не наступает и на следующий день. И даже не на следующий после него. Сэнт-Клер продолжает присылать мне письма без текста, только приказы, набранные максимально лаконично в строке темы.

Перенесите мою встречу на четыре часа.

Перебронируйте мои рейсы в Денвер.

И все же, я не могу поверить в свою глупость. Оставить резюме на столе, среди других бумаг… Я почти заслуживаю увольнения. Но все равно надеюсь, что этого не случится. Не только потому, что мне нужна эта работа и деньги, которые она приносит, или потому что увольнение затруднит поиск новой.

А потому, что я все еще не продержалась год, как любит напоминать мне таймер на рабочем столе, не победила эту блестящую, тикающую штуковину, ставшую жизненной целью.

Осталось две недели, и тогда я проработаю целый год на Виктора Сэнт-Клера. Полагаю, после этого моя жизнь будет казаться пустой, даже, бессмысленной. Что я буду делать, когда не буду вести войну с боссом, о которой он даже не подозревает?

Виктор любит работать без помех несколько часов каждый день после обеда. Все совещания, которые можно перепоручить, я перепоручаю. Все конференц-звонки, которые не строго необходимы, я отклоняю. Поэтому я озадачена, когда в пятницу в пять вечера он вызывает меня в свой кабинет.

Я знаю, он еще даже близко не думает сбавлять обороты. Пятничный вечер ничего не значит для Сэнт-Клера. Я уже сбилась со счета, сколько выходных провела за работой: помогала ему с проектами, бронировала сложные авиабилеты, приводила в порядок его календарь.

Я откатываю кресло и поправляю облегающую юбку-карандаш. Бросаю взгляд на пустой стол Мэйсона. Он ушел, потому что Элеонора не требовала от него задерживаться. Она заботится об удовлетворенности сотрудников.

Интересно, каково это.

Виктор сидит за своим столом, спина прямая, взгляд прикован к монитору.

— Сэр?

— Присаживайтесь, мисс Майерс.

В животе пляшут нервы, но я делаю, как он говорит, опускаюсь на стул напротив его стола.

— Простите.

Он отрывает взгляд от компьютера.

— За что вы извиняетесь?

— За резюме? — неуверенно спрашиваю я. — Вы же его видели? Я знаю, что не стоило держать его в офисе.

— Да, — говорит он. — Не стоило.

— Я это осознаю и сожалею. Больше не повторится.

Я уже готова начать покрываться холодным потом под шелковой блузкой.

Виктор приподнимает бровь.

— Несмотря на то, насколько непрофессионально это могло выглядеть, — говорит он. — Я вызвал вас не за этим.

— А.

Он откидывается в кресле и смотрит на меня тем полным, изучающим взглядом, каким смотрел в тот день. Это уже второй раз за неделю. Я выдерживаю всю мощь интенсивности Виктора Сэнт-Клера, не зная, выживу ли при третьей встрече.

— Так вы хотите уволиться, — констатирует он.

— Нет, — говорю я. — То есть, возможно, в будущем. Это была прекрасная работа, правда. Но я думаю, что всему, чему можно было научиться на этой должности, я уже научилась. Поэтому я размышляю о поиске другой работы, более сложной, чтобы продолжить расти. Но это в будущем.

— Понятно. Что ж, это отлично.

Я долго смотрю на него, сердце колотится, будто я пробежала марафон. Его слова не имеют смысла.

— Это… отлично, сэр?

— Да. У меня для вас новое предложение по работе.

— Правда? — он никогда не выражал ничего, кроме презрения или полного отсутствия интереса ко мне. Неужели мне удалось произвести на него впечатление? Я делаю все, что он просит, и даже гораздо больше того, о чем он не просит.

— Да. Оно… нетрадиционное.

— Нетрадиционное?

Он упирается руками в стол.

— Вы знаете, что мой дед скончался несколько месяцев назад.

— Да, знаю. Я помогала организовать похороны.

— Верно. Так вот, он оставил завещание.

— Понимаю.

— Завещание с определенными… условиями.

Вот это я понимаю.

— Вы хотите, чтобы я скоординировалась с юристами?

Черты его лица становятся резче.

— Нет. Я пытался это делать последние полгода. Они не сдвинутся с места.

— О. Что ж, мне жаль.

У него напрягается челюсть.

— В завещании моего деда указано, что для получения доступа к наследству я должен быть женат.

— Женат, сэр? Законно ли включать такое в завещание?

— Сомневаюсь, — бормочет Виктор. Его руки сжимают край стола. — Но старый мерзавец каким-то образом заставил своих юристов согласиться. Они использовали все возможные лазейки, чтобы привязать мое наследство к моему семейному положению.

— Ого. Мне жаль, сэр. Представляю, как это тяжело.

Сэнт-Клер никогда не женится. Я знаю это, проработав с ним год. Черт, я поняла это уже через неделю. Он встречался с женщинами, как бродячий кот. За последние пару месяцев я устраивала ему свидания почти каждую неделю. Не говоря уже о том, что в мире не найдется женщины, которая выдержала бы его рабочий график. Он даже провел Рождество в офисе и заставил меня отвечать на его письма удаленно.

И, конечно, есть еще вопрос его личности.

— Это абсурдно, — говорит он. — Но, как выясняется, я решил это сделать.

— Жениться, сэр? На ком?

— Я рад, что вы спросили, мисс Майерс, — говорит он. Во льдисто-голубых глазах мелькает искорка юмора. — На вас.

— Вы хотите, чтобы я вышла за вас замуж?

Виктор встречается со мной взглядом. Я никогда не смотрела на него так долго. Это пугает.

— Вы хотите новую работу.

— Но не в качестве вашей жены.

— Брак со мной вытащит вас из этого офиса.

— Да, но не отдалит от вас.

Сэнт-Клер моргает один раз, и его обычная хмурость исчезает, губы изгибаются. Что-то сверкает в его глазах, и черт возьми, это пугает меня еще сильнее.

— Я всегда знал, что вы не продержитесь и года.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

— Через шесть дней, — говорю я. — Будет ровно год, как я на вас работаю.

— Что ж, тогда вам нечего терять.

Этот человек говорит серьезно. Есть миллиард причин, почему это плохая идея, но пока я лихорадочно их ищу, произношу первое, что приходит в голову:

— Но вы не тот тип, который женится.

Тот же полуизгиб губ.

— Это будет брак только на бумаге, мисс Майерс. Мы не будем состоять в отношениях.

— Нет. Конечно. Я бы никогда… разумеется, нет.

— Вы получите щедрую компенсацию за свое время, — говорит он. — Вы хороши в переговорах, мисс Майерс. Сколько вы хотите за согласие?

— Я не собираюсь выходить за вас замуж ради денег.

— Вы работали на меня ради денег, — произносит он, понижая голос. — Вы уже обмениваете свое время на деньги. По этому контракту я прошу совсем немного вашего времени. Только ваше имя, подпись и один год, в течение которого вы не сможете выйти замуж за кого-то другого. Это гораздо более выгодная сделка, чем ваша нынешняя работа.

Виктор Сэнт-Клер известен своей жесткой манерой вести переговоры. Он не отступает, пока оппонент не сдастся. Я знаю. Я подслушала не одно его обсуждение: как он донимает, уговаривает, запугивает, пока сидящий напротив не сломается. А потом он уходит, с блеском победы в глазах, удвоив свое состояние.

Я просто никогда не ожидала оказаться по ту сторону стола.

— Но… это же брак, — выдаю я гениальнейшую фразу. — Это не то же самое, что работа.

— Мы можем считать, что это так. Давайте, мисс Майерс. Чего вы хотите? — он откидывается в кресле, прищурившись, изучая меня. — Полностью новый гардероб? Год путешествий по миру? Должно же быть что-то, чего вы хотите больше, чем просто уйти с текущей работы.

— Вы правда это делаете. Вы покупаете жену.

Он фыркает.

— Если бы я хотел купить жену, я бы поискал в интернете. Полно людей, которым нужна грин карта на проживание. Нет, мне нужен контракт. Мне нужен кто-то, кого я знаю, кому я могу доверить следовать указаниям, кто организован и надежен. Кто точно понимает, что это такое.

— И вы подумали обо мне.

— Что ж, вы прислали свое резюме.

— Не специально.

— Это имеет значение? — говорит он. — Вы сказали, что хотите быть подальше от меня. Так вот, вам больше не придется на меня работать.

Я смотрю на него.

— Но я буду за вами замужем.

— У вас будут своя спальня, своя ванная и свое пространство в моей квартире. Свои ключи. Мы почти не будем видеть друг друга.

— Мне придется жить с вами?

У Сэнт-Клера дергается челюсть.

— Одно из условий моего деда. Я понимаю, насколько это… необычно.

— Кем, черт возьми, был ваш дед? — качаю головой, его стол расплывается у меня перед глазами. — Нет, сэр. Я не выйду за вас замуж. Не могу. Я не буду.

— Можете, — говорит он. — И вы это сделаете.

— Не вам решать.

— Нет, это решать вам, — произносит он, и я знаю, что ему нельзя доверять, но все равно поднимаю взгляд. Он уперся руками в стол, его ледяные голубые глаза встречаются с моими. — Это шанс на новую жизнь, мисс Майерс. Уйти из «Exciteur». Заработать на этой сделке достаточно, чтобы осуществить все, о чем вы когда-либо мечтали. Если вы не хотите со мной контактировать, я сделаю так, чтобы эти контакты были минимальны. Вы будете замужем за мной год, и ни днем больше. В конце концов, вы уже продержались со мной один год. Что вам стоит еще один?

Я встаю на ватных ногах. Его слова не имеют смысла, но в то же время имеют, именно поэтому мне нужно уйти. Потому что я знаю: Виктор Сэнт-Клер всегда добивается своего.

А меня он не получит.

— Простите, сэр. Но я не заинтересована.

— Возьмите выходные, чтобы обдумать это. Мы продолжим разговор в понедельник.

Я выдавливаю из себя следующие слова:

— Нет, не продолжим. Я не заинтересована.

— Разумеется, мисс Майерс. Посмотрим, какое решение вы примите к следующей неделе.

Я качаю головой, скорее для себя, чем для него, и направляюсь к двери. Мой унылый, безликий офисный зал еще никогда не казался мне таким гостеприимным.

— Еще кое-что.

Мои пальцы замирают на дверной ручке.

— Если вы просите меня еще и родить вам детей, то ответ тоже нет.

Между нами повисает тишина, и мне хочется извиниться за эти слова, но я не извиняюсь. Потому что это правда. Потому что кем он себя возомнил, требуя такого от меня?

Взгляд Сэнт-Клера словно давит тяжестью.

— Не совсем. Мне нужно, чтобы вы присутствовали на совещании с Токио в семь вечера. Нужно записать все о поставщиках.

— Ах, — говорю я. — Что ж… хорошо.

Следующий день тянется медленно, как это иногда бывает в октябрьские субботы, но в самом лучшем смысле. Моя лучшая подруга приходит ко мне в крошечную студию. Я выкладываю на журнальный столик умопомрачительное количество лаков для ногтей.

Я храню их на вращающейся подставке из прозрачного пластика, рассортированными по цветам. Флакончики выстраиваются идеальной радугой: от розового к бежевому, затем к красному и черному. Просто глядя на это, сердце радуется.

— Нет, он этого не говорил, — заявляет Надин.

— Говорил. Сама не могу поверить, но клянусь Богом, так и было.

— Его женой?

— Ты же знаешь, я не вру.

— Только когда съедаешь шоколадки, которые я покупаю для себя.

— Я так делала всего два раза. И то у меня были месячные.

— А я все еще обижаюсь, — Надин кидает в меня подушку, я ловлю ее и прижимаю к груди. — Его женой? Он правда хочет, чтобы ты вышла за него замуж?

— Да.

Она качает головой, косички разлетаются.

— И все ради наследства? Вот этого я не понимаю. Ты твердила мне снова и снова, какой богатый этот твой босс-козел. С чего бы ему проходить через все эти сложности?

— Вот и я не понимаю. Не будь это Сэнт-Клер, я бы решила, что это какая-то дурацкая шутка.

— Значит, он не просто шутит над тобой.

— Выглядел он чертовски серьезно, — я пытаюсь скопировать его выражение лица, глядя на лучшую подругу глазами, которым пытаюсь придать томность. — Надин, — говорю я. — «Ты уже обмениваешь свое время на деньги, работая моим ассистентом. Обменять свое имя на год должно быть легким решением.»

Она дважды моргает, а потом разражается смехом.

— Этот человек — социопат. Или психопат. Вечно забываю разницу.

— Он не поддается классификации, — отвечаю я. — Может, ему стоит заиметь собственное расстройство.

— Нет, это бы, наверное, слишком его порадовало. Иметь что-то, названное в его честь, — Надин качает головой и откидывается на мой диван, вытягивая ногу и касаясь ею моей. — Он хоть предложил тебе что-нибудь взамен?

— Всякое. Квартиру. Деньги. Год путешествий. И, представь себе, новый гардероб.

Надин усмехается.

— Ну да, потому что если деньги или квартира тебя не убедят, то уж новые дизайнерские платья точно помогут.

— Ну разумеется. Я же всего лишь простая женщина.

— Мужчины, — вздыхает она. — Может, выжмешь из этого пару дней? Пусть купит тебе дорогую сумочку, прежде чем ты ему откажешь. Это твой шанс вытрясти из этого мерзавца все до копейки.

— Это по твоей части, — говорю я. — Ты такое можешь. А я нет.

Она закатывает глаза.

— Можешь, Сеси. Постой за себя. Этот человек больше года только и делал, что требовал. Заставлял тебя работать сверхурочно, по выходным, в праздники. Он уточнял и переуточнял свой заказ на ланч четырнадцать тысяч раз. Он доводил тебя до слез! А когда ты организовывала похороны его деда? У него ни одной слезинки не скатилось.

— Не думаю, что он способен на эмоции.

— Разве не было бы приятно снять с него немного деньжат? Оставить его с полегчавшими карманами?

Я толкаю ее колено своим.

— Ты мой маленький бесенок на плече, да?

Она ухмыляется в ответ.

— Всегда. Но скажи честно. Ты рассматриваешь этот вариант?

— Конечно, нет. Ни за что.

Она тянется к флакончику с ярко-синим лаком.

— Он сказал сколько предлагает? Я бы, может, заинтересовалась.

Я стону.

— Будь серьезной.

Она смеется, откручивая крышечку, и начинает лениво красить мизинец.

— Я начинающая художница. Он мог бы профинансировать все. Представляешь, в каких галереях я бы выставлялась! Ради такого я бы и фамилию сменила.

— Ты — самый нетрадиционный человек из всех, кого я знаю.

Надин подмигивает мне.

— Надо же тебя держать в тонусе.

— Что ж, миссия выполнена, — я тянусь к бледно-розовому лаку. — Не думала, что ты выберешь синий.

Она вытягивает руку, любуясь ногтями.

— Я сейчас работаю над «Милосердием» для своей серии «Семь добродетелей». Это превращается в абстрактный морской пейзаж. Этот лак — почти точь-в-точь мой цвет.

— Как продвигается? — спрашиваю я. Она рассылает свое портфолио в художественные галереи по всему городу. После десяти лет медленного, мучительного создания имени, Надин наконец достигла того уровня, когда могла бы выставляться.

Но как и множество других художников.

Она вздыхает.

— Ужасно. Большинство галерей даже не отвечают. Некоторые заинтересованы, но не в этой конкретной серии. Это как пытаться выиграть в лотерею.

Я откручиваю крышечку своего лака.

— Но у тебя хотя бы есть занятия в арт-центре, верно?

— Да, но обучение детей делать коллажи едва покрывает оплату счетов и уж точно этого не хватит, чтобы организовать выставку, — она качает головой, разглядывая ногти на левой руке. — Но все по порядку. Кстати, о сложных темах. Когда ты наконец уволишься и откроешь свое дело?

Я стону, откидывая голову на спинку дивана.

— Бей прямо в больное!

Надин смеется.

— Но тебя же нужно подтолкнуть. Сколько ты уже работаешь над бизнес-планом? Дорабатываешь названия, логотипы? У тебя даже документы готовы, ты их до сих пор не отправила!

— Это слишком большой риск. Мне нужно сохранить работу, иначе я могу потерять все свои сбережения. Ты же знаешь, большинство новых предприятий прогорают.

— Но некоторые нет, Сеси. Если кто и справится, так это ты.

— Ты слишком в меня веришь.

— Нет, это ты в себя слишком мало веришь. Сейчас самое время. К тому же ты будешь работать на себя, а не на Виктора Сэнт-Клера. Какая ирония, что в его фамилии есть слово «святой»?

Я фыркаю.

— Еще какая.

Она толкает меня коленом.

— Так ты не выйдешь за него. Но воспользуйся возможностью уйти с работы, по крайней мере. Через полгода я хочу видеть тебя генеральным директором собственного агентства виртуальных ассистентов.

— Я многому научилась, работая в «Exciteur», — признаю я. — Даже у Виктора Сэнт-Клера я многому научилась.

— Отлично! Бери это и беги. Ты ничего этому человеку не должна.

Я улыбаюсь, глядя на свои ногти.

— Поможешь мне с дизайном?

— Конечно, помогу! Ты же знаешь, у тебя все получится. Твоя идея слишком хороша, чтобы провалиться.

— Спасибо, — говорю я.

По правде говоря, я полностью верю в саму идею. Компания, где люди могут покупать выполнение задач — это блестяще. Нужно забронировать билеты на самолет? Присылайте информацию нам, мы сделаем это за вас. Нужно найти лучший груминг-салон для собак в Сиэтле? Мы пришлем вам детализированный список через час. Нужно договориться с оператором кабельного ТВ? Мы сами позвоним.

У клиентов может быть подписка или они могут платить разово. Это удобно для них, для меня и моих будущих сотрудников, которые могут находиться где угодно по всей стране. Люди вроде меня, которые обожают порядок и исследования. Клиенты, у которых слишком мало времени и слишком много задач.

Сама идея здравая. Я боюсь напортачить с реализацией, потому что, если я чему-то и научилась за время работы ассистентом, так это тому, что бизнес редко идет гладко.

Остаток дня мы с Надин просто лениво валяемся, а потом начинаем собираться на вечер. С ней никогда не угадаешь, где закончится ночь, так что я перестала строить планы. Надеваю короткую черную юбку, заправляю в нее шелковую блузку и расчесываю свои каштановые кудри.

— Крылатые стрелки! — кричит Надин. Она делает макияж в моей гостиной, развалившись на диване.

— Да, мамочка! — кричу я в ответ, но делаю, как она велит, и эффект получается потрясающий. Она помогла мне довести эту технику до совершенства несколько месяцев назад, и с тех пор это мой коронный выходной образ, от которого мои зеленые глаза становятся просто невероятными. — Ты только представь! — кричу я. — Сегодня я получила свое первое предложение. Чувствую себя героиней романа Джейн Остин. Отклоняю нежелательные брачные предложения!

Надин заглядывает в ванную.

— Да. И совсем как героиня Джейн Остин, ты идешь пить мартини в Temple.

— Это почти что послеобеденный чай, моя дорогая.

— Думаешь, твой жених нанесет визит? — она хлопает длинными ресницами. — Оставит свою визитную карточку?

— Если это его визитка, мне она не нужна.

Она исчезает обратно в сторону дивана. Наши платья разложены на односпальной кровати, задвинутой в угол моей крошечной квартиры. Я возвращаюсь к макияжу. Мы работаем в тишине несколько минут.

— О боже мой. Сесилия. О боже мой!

— Что? — я выглядываю из ванной и вижу, как она стоит в нижнем белье у кровати, с телефоном в руке.

— Я только что получила письмо из галереи Фрэнсиса Ханта. Они приглашают меня выставляться у них!

— Надин, это потрясающе! Ты серьезно?

— Да. Это… да. О господи. Но мне нужно найти деньги. Художники оплачивают половину выставочных взносов.

— Правда?

— Да. О, Иисусе. Выставка там стоит несколько тысяч долларов. Но это такая возможность.

Я опускаюсь на диван.

— Серьезно?

— Да. Большинство художников отбивают эти деньги за счет продаж. Может, и мне удастся? Но у меня нет таких денег, — она прижимает ладонь к раскрасневшейся щеке, глубоко дышит. — Но мне нужно их как-то достать. Дополнительные смены, наверное. Коллажные занятия ночи напролет!

Я киваю, чувствуя пустоту внутри. Потому что я уже знаю лучший способ воплотить в жизнь ее профессиональную мечту — и, может быть, заодно и свою.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорю я ей. — Это твоя мечта.

Руки дрожат вокруг чашки с кофе. Темная обжарка, колумбийские зерна, без сахара, без сливок. Именно таким он любит свой кофе. Только на этот раз он получит его с привкусом моего триумфа.

Я смотрю в зеркало лифта. На меня глядит мое обычное собранное отражение. Каштановые волосы, зачесанные в низкий пучок. Розовые румяна, коричневая подводка, нюдовая помада. Серая юбка-карандаш и белая блузка. Я выгляжу как помощница влиятельного мужчины. Годами это была моя работа. Помогать кому-то другому быть на вершине.

Возможно, пора выглядеть как владелица бизнеса.

Деньги на собственный стартап, деньги на искусство Надин — и еще кое-что. То, что он возненавидит больше всего.

Наставничество.

Мне не нравится Сэнт-Клер, но он лучший в своем деле. Он говорит на языке переговоров, как на родном. Он сокращает расходы и увеличивает маржу. За последний год я узнала от него больше, чем за все время работы с Тристаном Конвеем до него. Просто это было не так легко.

Стол Мэйсона напротив пустует. Элеонора не требует его присутствия до половины восьмого, так что здесь только я и мой босс-ранняя пташка в его кабинете. Интересно, какие уж там мировые завоевания он совершил с утра пораньше. Уволил целый отдел «Exciteur»? Купил другую компанию? Захватил Португалию? Тристан действовал тактично, хоть и немного прямолинейно.

Сэнт-Клер по сравнению с ним беспощаден.

Я стучу в дверь его кабинета, и она открывается. Он сидит за столом, нога на ногу, с папкой документов на коленях. Рубашка, которую он носит, точно такого же цвета, как его глаза.

От него невозможно отвести взгляд.

Моя рука дрожит сильнее, я сжимаю пальцы, крепче обхватывая чашку с кофе. Это сделка. Мне не нужно думать о том, почему он это делает. Все, на чем я должна сосредоточиться — это то, что я получу. Мне выпал шанс изменить свою жизнь и жизнь моей лучшей подруги. Надин была блестящей, но бедствующей художницей целое десятилетие.

Это ее большой прорыв.

Сэнт-Клер поднимает взгляд от папки.

— Доброе утро, Сесилия.

Я не думала, что он знает мое имя, и он никогда не говорит «доброе утро». Это нехороший знак. Это значит, что он сделал домашнюю работу, как всегда перед переговорами. Только в этот раз я не готовила для него материал.

— Доброе утро, — говорю я. Заставляю ноги двигаться и ставлю его кофе.

— Отлично. Спасибо.

Я смотрю на него. Он никогда ни за что меня не благодарил.

Сэнт-Клер отвечает мне холодной решимостью.

— Присаживайтесь и давайте продолжим наш разговор с прошлой недели.

Если я позволю, он перехватит инициативу в этом разговоре. Уже видела это слишком много раз. Я вцепляюсь в спинку стула и смотрю ему прямо в глаза.

— У меня три условия.

Он откладывает папку в сторону.

— Назовите их.

В голове звучит насмешливое «охотница за деньгами». Но безжалостному бизнесмену, сидящему напротив, плевать на чужое мнение. Я видела, как он выжимал из своих поставщиков и клиентов каждую копейку до последнего цента. Если он может, смогу и я.

— Я хочу сто тысяч долларов. Половину сразу.

Острый угол его челюсти заметно дергается в кивке.

— Согласен.

Значит, я запросила слишком мало, но даже эта сумма кажется головокружительной. На выставку Надин и мой стартап.

— Второе условие. Есть одна художественная галерея, я хочу, чтобы вы стали ее спонсором.

Одна бровь ползет вверх.

— Спонсором?

— Да. Посетите галерею Фрэнсиса Ханта несколько раз, — говорю я, прочищая горло. — Придите на открытие, купите несколько картин, пригласите своих знаменитых друзей. Создайте ажиотаж, понимаете.

Он снова кивает.

— Хорошо. Пропишите все это в контракте, я посмотрю. Это все?

— Еще кое-что, — говорю я. — Я хочу, чтобы вы меня наставляли.

Виктор Сэнт-Клер смотрит на меня.

— Вы хотите, чтобы я что сделал?

— Наставляли меня, — повторяю я, крепче сжимая спинку стула. — Когда вы не в «Exciteur», вы управляете успешной венчурной фирмой. Что ж, я хочу открыть собственную компанию и мне нужен ваш совет.

Его губы опускаются.

— Вы хотите, чтобы я был молчаливым партнером?

— Нет. Я не хочу, чтобы вы вкладывались, — не тогда, когда я знаю, насколько безжалостным он умеет быть. Нельзя допускать, чтобы Сэнт-Клер приблизился к владению частью моего нового бизнеса.

— Вы хотите мое время, — говорит он.

Это будет трудная продажа.

— Да. Я хочу, чтобы в течение года, что мы женаты, вы были доступны раз в неделю, чтобы я могла задавать вам любые вопросы о своем бизнесе. Я хочу ваших объективных, профессиональных оценок.

— Вы хотите начать бизнес.

— Да.

Его глаза сужаются.

— Вы хоть что-нибудь знаете об управлении бизнесом? Вообще что-нибудь?

— У меня степень бакалавра по бизнес-администрированию, — говорю я. — Я работала в нескольких фирмах до «Exciteur», и я видела, как работаете и вы, и мистер Конвей, вблизи. Я готова к своему собственному стартапу.

Я понятия не имею, готова ли.

Но в бизнесе главное — притворяться, пока не получится.

Сэнт-Клер тянется поправить галстук, его голос звучит ледяной арктикой.

— Вы ясно дали понять, что хотите быть подальше от меня, мисс Майерс. А не вести переговоры о большем количестве времени со мной. Нет. Я удвою сумму. Двести тысяч и спонсорство художественной галереи.

— Нет, — говорю я, чувствуя привкус крови и готовность сорваться с места.

Он приподнимает бровь.

— Нет?

— Нет. Мы можем проводить наши сессии вопрос-ответов раз в две недели. Но они состоятся, или ищите себе другую невесту по контракту.

Наши взгляды скрещиваются. Его ледяная голубизна обжигает. Мне хочется бежать в безопасный коридор за дверями его кабинета, к своему столу, к недоеденному сэндвичу с завтраком, к добрым глазам Мэйсона.

Но я остаюсь и смотрю на него так, как он смотрит на меня. Как он меня научил.

— Одна двухчасовая сессия в месяц, — произносит он, челюсть напряжена. — И два пятнадцатиминутных коротких созвона. Вы назначаете их с моим новым ассистентом.

— Хорошо.

— Это все? Или вы хотите, чтобы я еще спонсировал карьеру кого-то из ваших друзей?

В его тоне проскальзывает сухость, которой я раньше не слышала. Но, возможно, это первый наш разговор, где он не ограничивается односложными фразами.

— Нет, это все.

— Тогда решено. Поздравляю, мисс Майерс. Вы скоро выходите замуж. Я пришлю вам документы от моих юристов. Брачный договор и стандартные пункты, — он снова открывает папку у себя на коленях, давая понять, что аудиенция окончена. — Организуйте все. Вы знаете мой график.

Я отпускаю спинку стула.

— Да. Мне также координировать с вашими юристами получение свидетельства о браке?

— Да.

— Ирвинга или Хардманна?

— Ирвинга, — он с шумом закрывает папку и тянется к кофе. — Когда придет мой посетитель на восемь утра, сразу проводите.

— Да, сэр. Так и сделаю, — и вот так просто я согласилась выйти замуж за своего босса. — ЗАГС?

Он уже вернулся к работе, глядя в экран.

— Да. Запишите время в середине дня, если получится. Хочу избежать пробок.

— Хорошо.

Мои щеки все еще пылают, когда приходит Мэйсон. Он останавливается перед моим столом, и его улыбка гаснет, когда он видит мое напряженное лицо.

— Эй, Сесилия. Все в порядке? Тебя ведь не уволили?

Я издаю полу-смешок.

— Нет. Не совсем.

Нет, мне нужно организовать свадьбу.

Мою собственную.

Моя рука сжимает телефон.

— Да. Я уверен.

Ирвинг глубоко вздыхает на том конце линии.

— Мистер Сэнт-Клер, большие части этого контракта не имеют исковой силы в суде.

— Я понимаю это.

— Сделка, которую вы заключаете… это, скажем так, вне рамок закона.

Прекрасная формулировка. Платить кому-то за брак — не противозаконно, но это не покрывается стандартными пунктами.

— Я знаю, — говорю я. — Но я хочу, чтобы это было оформлено. Чтобы выглядело законно.

— Сэр, я…

— Я не обманываю мисс Майерс. Она прекрасно понимает, на что согласилась. Смысл контракта — убедиться, что мы оба выполним свои обязательства.

— Да. Хорошо.

— Это между двумя частными лицами, — говорю я. — Сформулируйте так, будто я дарю ей сто тысяч долларов. Половина — одной датой, вторая половина — в конце года. Не упоминайте брак.

— Я сделаю, как вы скажете, — говорит Ирвинг. Снова пауза, и я смотрю в потолок. Сейчас он что-то скажет, как всегда, и мне придется это отмести.

Он хороший семейный юрист. Один из лучших в городе. Когда-то он работал с моим отцом, а еще раньше — с дедом. Без сомнения, он был среди тех юристов, что консультировали по вопросу о незыблемом условии о браке в завещании.

Но он не мог удержаться, чтобы не высказывать свое мнение о вещах, не имеющих отношения к закону.

— Я разговаривал с той молодой леди, — говорит он, и вот оно. Осуждение в тоне. — Она ответственная, целеустремленная девушка. Думаю, вы сделали хороший выбор, Сэнт-Клер.

— Но?

— Но очевидно, что она не понимает, почему вы это делаете. Думаю, если бы вы поделились причиной, ей было бы легче принять это решение.

— Она уже согласилась.

— Она согласилась устно, — возражает он. — Но вы еще не слышали ее «да» перед лицом регистратора.

Я провожу рукой по щетине на подбородке. В его словах есть смысл. Пока я не держу в руках документы на дом деда, я не могу позволить себе упустить это из виду.

Упустить ее.

— Принято к сведению, — говорю я.

— Хорошо. Я составлю контракт и пришлю вам до конца дня.

Мы прощаемся, и я смотрю на папку «Входящие» на экране. Все организовано, рассортировано, почти пусто. Мисс Майерс управляет большей частью моей переписки. Моей корреспонденцией. Моим расписанием.

Она работает со мной с того самого дня, как я пришел в «Exciteur» на место Тристана. Этот сентиментальный дурак ушел в отставку и все потому, что встречался с одной из стажерок компании.

Там даже нарушения трудового законодательства не было.

— Чтобы ей было комфортнее, — сказал он нам, партнерам. — Я хочу, чтобы все было по-честному.

Его потеря. «Exciteur» был на позиции почти глобального доминирования в мире консалтинга, и если он не хотел стоять у руля этого корабля, находилось достаточно желающих занять его место. Например, я.

Мисс Майерс досталась мне вместе с должностью — как и обстановка его кабинета. Тихая молодая женщина, у которой никогда волос не выбивался из прически, одевавшаяся так, словно хотела быть невидимкой, сливаться с фоном.

А теперь — моя будущая жена.

Я провожу рукой по лицу. Последнюю неделю спал отвратительно, как всегда, когда воспоминания особенно не дают покоя. Не говоря уже об этой бомбе замедленного действия. Прошли месяцы с тех пор, как огласили завещание деда.

Как же я хочу просто отпустить это.

Если бы я мог просто вызвать мисс Майерс и сказать ей, что она свободна, что ей не нужно выходить за меня, пусть увольняется и живет своей жизнью: вяжет крючком, переставляет книги на полках или чем бы она там еще не занималась для удовольствия.

Но я не могу.

Потому что тогда этот чертов, проклятый дом перейдет Шарлотте с ее кричащими цветами и разговорами о перепродаже недвижимости. Она ограбит это место. Снесет кабинет деда и выбросит все его книги. Установит бассейн в розарии.

Было время, когда я сам хотел сжечь этот дом дотла.

А теперь я готов жениться на собственной ассистентке, чтобы получить его.

Увидь меня дед сейчас — не знаю, рассмеялся бы он или проклял за то, что нашел лазейку в его завещании.

Наверное, и то, и другое.

Я мысленно перебираю список женщин, с которыми встречался за последние полгода. Больше, чем за всю жизнь до этого. Больше, чем когда-либо хотел бы встречаться снова.

Бессмысленные разговоры на бессмысленные темы с женщинами, которые меня едва знали. Светские львицы, бизнес-леди, даже пара моделей — все соглашались на свидания, услышав мою фамилию.

Итак.

Мисс Майерс. Сесилия. С ее чопорными блузками и умной эффективностью. Которая возразила мне, когда я сделал ей предложение. Которая пришла в этот кабинет и вела со мной переговоры, твердо стоя на своем, даже если я подозревал, что она сложится, как карточный домик, стоит мне чуть надавить.

Она нашла в себе стержень под всей этой бледной пастелью.

Гораздо больше раздражал тот факт, что теперь мне придется нанимать нового ассистента, которого нужно будет обучать. А значит, несколько месяцев я буду работать без одной руки.

Мягкий сигнал на компьютере оповещает о новых событиях в моем календаре.

Свадьба. 13:00. Офис городского регистратора. Участники: Сесилия Майерс (подтверждено), Виктор Сэнт-Клер (ожидает подтверждения).

Я ставлю галочку, подтверждая присутствие. Отвечаю на приглашение на собственную свадьбу. Это почти заставляет меня улыбнуться.

Затем календарь снова издает сигнал.

Предсвадебный ужин. 19:00. «Salt». Участники: Сесилия Майерс (подтверждено), Виктор Сэнт-Клер (ожидает подтверждения).

Я поднимаю трубку и нажимаю единственную цифру, соединяющую меня с моим ассистентом.

— Да?

— Зайдите, — говорю я.

Дверь кабинета открывается через мгновение, и входит мисс Майерс. Сегодня ее волосы собраны в низкий хвост. Серые брюки и пиджак в тон. Она выглядит, как идеальный ассистент.

Моя невеста, дамы и господа.

— Что вам нужно?

— Вы назначили предсвадебный ужин, — говорю я.

Ее руки сцеплены перед собой, но она встречает мой взгляд.

— Нам нужно поговорить.

— О чем? К этой встрече не приложена повестка.

— Не о делах. О нас. Мы практически чужие люди.

Я хмурюсь.

— Нет, не чужие.

— Как меня зовут?

— Сесилия, — произношу я. Это слово чувствуется странным на языке.

— Где я живу?

— С пятнадцатого числа вы будете жить на Пятой авеню. Со мной.

Она качает головой, и в ее глазах вспыхивает огонь. Тот самый, что появился, когда она торговалась со мной.

— Я не выйду за вас вот так. Нам нужно сесть и поговорить. О предстоящем годе. Об ожиданиях и… и правилах. Границах. Вы можете позволить себе взять один вечер отдыха от работы.

Я откидываюсь в кресле. Возможно, и могу, если она покажет мне еще больше этой своей стороны.

— Хорошо.

— Хорошо, — эхом отзывается она. — Это все?

— Да.

Она кивает и поворачивается, мои глаза делают то, чего никогда раньше не делали. Они прослеживают линии ее тела, представляя их под тканью. Есть ли у нее ямочки в основании позвоночника? Брюки свободные, но когда она идет, ткань обтягивает упругие ягодицы.

Дверь за ней закрывается, и я смотрю на нее несколько секунд.

Мисс Майерс. Должно быть, я схожу с ума.

«Salt» — мой обычный ресторан для деловых встреч. Таких, которые лучше проводить вне офиса, где бокал вина или четыре смягчают клиентов, поставщиков и всех между ними.

Я не знаю, смешно это или иронично, что Сесилия забронировала «Salt» для нашего разговора, но я уже устал отвечать на электронные письма в телефоне, пока жду ее.

— Еще один джин-тоник, сэр? — спрашивает хостес.

— Да.

Она хлопает ресницами и уносит мой пустой бокал.

Я смотрю на часы. Она опаздывает на семь минут.

А мисс Майерс никогда не опаздывает.

Я уже на половине второго джин-тоника, когда она появляется, пробираясь между столиков с раскрасневшимися щеками.

Ее волосы распущены.

За весь год, кажется, я ни разу не видел ее такой. Они падают волнистыми каштановыми прядями вокруг ее лица, обрамляя розовые щеки и мягкий рот. Она еще и накрашена. Должно быть. Потому что в офисе она так не выглядела.

Я бы заметил.

— Простите за опоздание, — она не замечает, как официант спешит отодвинуть для нее стул, и садится сама. Замечает его секундой позже. — О нет, я вас опередила? Извините.

— Ничего страшного, мисс. Позволите взять ваше пальто?

— Да, пожалуйста, было бы замечательно, — она снимает пальто, открывая темно-синюю шелковую блузку. Несколько пуговиц расстегнуты, и я вижу край кружевного бюстгальтера. — Спасибо.

— Конечно. Я сейчас принесу меню.

Она одаривает его такой улыбкой, будто он изобрел лекарство от рака.

Улыбка исчезает, когда она переводит взгляд на меня.

— Извините. Метро встало между станциями.

— Вы ехали на метро.

— Да, такое старомодное изобретение, — но тут она спохватывается, и мимолетная вспышка юмора гаснет. — Кажется, я никогда не была в «Salt». Только бронировала его для вас. Знаете, я раз сто говорила с аднимистратором и ни разу не представляла, что у него такие усы.

Мои губы опускаются вниз.

— Мисс Майерс, вы сказали, что хотите поговорить.

— Да, точно, — говорит она, открывая меню. Ее пальцы крепко сжимают его. — Я всегда хотела попробовать их грибное равиоли. Вы, конечно, не знаете, какое оно на вкус. Вы не любите грибы.

Я смотрю на нее долгую минуту, прежде чем в голове всплывают слова Ирвинга. Свадьба через два дня. Мне нужно, чтобы она сказала «да», а значит, я не могу просто спросить, зачем она хотела встретиться сегодня вечером. Мне нужно ее расположить.

Мы все еще ведем переговоры.

— Верно, — говорю я. — Я так и не смог перебороть этот привкус земли.

Ее взгляд встречается с моим поверх края меню.

— Дайте угадаю. Вы возьмете говядину Веллингтон и бокал мерло 2006 года?

— Да. Вы это знаете, но все равно утверждаете, что мы чужие?

— Я знаю кое-что из того, что вы любите и не любите, — говорит она. — Но это не значит, что мы действительно знаем друг друга.

— Справедливо. Что ж, сегодня я — открытая книга. Что вы хотите узнать?

Она опускает меню.

— Вы и открытая книга.

— Да.

— Вы — самое далекое от открытой книги, что я когда-либо видела.

Я провожу рукой по волосам.

— Что ж, я попытаюсь. Если вам это нужно, чтобы чувствовать уверенность в будущем, я сделаю это.

— Чувствовать уверенность?

— Да. В браке.

— В браке, — тихо повторяет она. — Что ж, у меня действительно есть несколько вопросов. Что насчет… О, здравствуйте.

Официант дарит нам виноватую улыбку и принимает заказ. Я называю оба наших блюда и прошу принести бутылку мерло 2006 года. Нам понадобится больше, чем просто бокал для этого разговора.

— Ваш вопрос, — напоминаю я.

Щеки Сесилии заливаются румянцем. Оказывается, это происходит с ней часто. Еще одна вещь, которую я не замечал.

— Вы очень скрытный человек, но теперь хотите, чтобы мы жили вместе. Как это будет работать?

Я подавляю желание вздохнуть.

— Как я и говорил, у вас будет свое пространство, у меня — свое. Квартира достаточно велика для нас двоих. Все будет хорошо.

Должно быть хорошо, потому что у меня нет выбора. К тому же, все, что нужно, чтобы она была официально зарегистрирована по моему адресу. Если станет совсем невмоготу, я всегда могу переночевать в отеле.

Изгнан из собственной квартиры. Господи.

— Мне перевезти свои вещи?

— То, что вам нужно, да. Квартира полностью меблирована. Я оплачу хранение остальных ваших вещей на этот год.

Сесилия кивает. Ее пальцы обхватывают ножку бокала. Тонкие, бледные, с прозрачным лаком. Ни одного кольца.

— Как мы это объясним?

— Объясним?

— Да. Людям вокруг нас.

Я пожимаю плечами.

— В моей жизни нет никого, кто станет задавать вопросы. Вы можете объяснять своим так, как вам удобно.

Ее взгляд застывает на мне, глаза расширяются.

— Правда?

— Да. В контракте нет условий о секретности. Можете рассказать друзьям, что это брак по расчету, если хотите. Меня не волнует.

— Что ж, это не… хорошо тогда. Наверное, решу, когда дойдет до этого. Это не так-то просто объяснить.

Я киваю, хотя мне это кажется достаточно простым. Нетрадиционно, конечно, но в конце концов, это деловая сделка.

— Люди в компании могут начать сплетничать.

Я снова пожимаю плечами.

— Только если узнают. К тому же, никто из них ничего не скажет мне.

— Нет. Да, пожалуй, это правда, — полуулыбка играет на ее губах.

Меня это задевает.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, — говорит она, качая головой. — Просто… я не знала, что вы в курсе своей репутации.

— Моей репутации?

— Ну… люди вас боятся.

Я фыркаю.

— Только потому, что я могу их уволить.

— Да, — говорит она. — Только из-за этой маленькой детали.

Когда приносят еду, моя говядина выглядит так же аппетитно, как и всегда. Я бываю здесь настолько часто, что у них уже не возникают вопросы о моих предпочтениях.

— Свежий пармезан? — спрашивает официант. Сесилия кивает, и мы оба смотрим, как он натирает свежий блок сыра над ее тарелкой. Когда он заканчивает, они обмениваются улыбками, будто он только что покорил Эверест, а не делает свою хорошо оплачиваемую работу.

— Дайте знать, если вам что-нибудь понадобится, — говорит он ей.

— Хорошо. Еще раз спасибо.

— Конечно, — его взгляд скользит ко мне. — Приятного вечера, сэр.

Я был в «Salt» больше раз, чем могу сосчитать, и никогда не видел от них такого уровня обслуживания. Обычно они сдержанны. Деловиты. Не дружелюбны.

— Он милый, — говорит Сесилия. Она наклоняется ближе к еде и делает глубокий, полный удовольствия вдох. Прядь темных волос выбивается из-за уха и завивается у шеи. — Вы многое теряете, Сэнт-Клер. Грибы или нет, эта паста пахнет потрясающе.

Я хмурюсь.

— Придерживаться того, что мне нравится — надежная стратегия.

— Да, — тихо говорит она. — И не дай бог у вас не будет стратегии, когда вы едите.

Вот оно, пламя, я смотрю на нее, пока она режет пасту. Она сказала, что люди боятся меня. А она?

Какое-то время мы едим в тишине, но потом она выпрямляется и встречает мой взгляд.

— Так… что насчет других людей?

— Других людей? Тех, кому вы хотите рассказать?

Она вращает бокал за ножку.

— Нет. Я имею в виду, я не ожидаю, что вы будете соблюдать целибат целый год. Нам обоим разрешено встречаться с другими? Ваш юрист прислал контракт, но там ничего не сказано о свиданиях.

— Встречаться разрешено. Обоим. Но я бы предпочел, чтобы это происходило за пределами моей квартиры.

— Понятно, и для вас то же самое?

Я должен согласиться. Справедливость есть справедливость.

— Да.

Она кивает, накалывает равиоли и подносит к губам. Сегодня они блестят, отражая свет одинокой свечи между нами на столе.

А она вообще с кем-то встречается?

Неделю назад я бы не смог ответить на этот вопрос. Теперь, когда она сидит передо мной в полурасстегнутой блузке и с блеском на губах, я не знаю. И не уверен, что хочу знать.

— Есть одна вещь, которую я никак не могу понять.

Я разрезаю стейк и проглатываю комментарий, который вертится на языке. Только одна?

— Почему вы так хотите получить это наследство? Вы и так богаты, — говорит она. — Зачем проходить через все это?

Ее слова выдают непонимание моего мира, которое заставило бы другого мужчину улыбнуться. Меня они только раздражают. Потому что на поверхности она права.

Быть богатым — это одно. А иметь богатство — совсем другое. И у моего деда было последнее. Он сохранял состояние семьи Сэнт-Клер десятилетиями. Состояние, которому помогал управлять мой отец. Состояние, историю которого я слышал снова и снова всю свою жизнь.

Но оно мне не нужно.

Я могу жить жизнью лучше, чем большинство, на то, что у меня уже есть, на то, что заработал сам. От состояния трудно отказаться, но не невозможно.

— Дело не только в деньгах, — говорю я. — Там еще дом.

— Дом?

Я тянусь к воротнику рубашки и расстегиваю верхнюю пуговицу.

— Да. На Лонг-Айленде.

Сесилия опирается подбородком на руку, глядя на меня.

— Вы не получите его, если не женитесь?

— Именно. У моего деда были определенные… идеи. Уверен, это его способ убедиться, что им следуют, даже из могилы.

Она понижает голос.

— Полагаю, наш контракт не был частью его плана.

— Вероятно, нет, — я тянусь к бокалу, наблюдая, как кружится темно-красное вино. — Как грибы?

— Землистые, — говорит она. — И восхитительные.

— Вы нарядились сегодня вечером, — мой взгляд скользит вниз, туда, где облегающая юбка обрисовывает ее формы совсем не так, как прямые юбки-карандаши на работе.

Она проводит ладонью по блузке.

— О. Я собираюсь куда-то после.

— Вы собираетесь куда-то. Куда?

— В бар, — ее щеки снова пылают жизнью, глаза горят. — Моя лучшая подруга настояла на девичнике.

Я смотрю на нее, на эту женщину, которую всегда видел только как своего ассистента, с пухлыми губами и длинными волнистыми волосами.

Она обвинила нас в том, что мы чужие.

Может, так оно и есть.

Ровно через год после того, как я начала работать на Виктора Сэнт-Клера, я подаю официальное заявление об увольнении. И выхожу за него замуж.

Так что это не совсем ощущается победой, когда я обнуляю таймер на рабочем столе, начиная отсчет еще одного года с ним.

— Ты еще можешь отказаться, — тихо шепчет Надин рядом со мной.

Последнюю неделю она была моей опорой, неизменно даря мне советы, шутки и безумные идеи. Она думает, что я сошла с ума. И все же пообещала быть рядом на каждом шагу.

— Я не собираюсь, — отвечаю я. На мне серо-голубое платье. Белое казалось неправильным. Джинсы — еще более неправильными. Так что я в мэрии в своем офисном, почти сером платье и черных лодочках.

Я всегда мечтала выйти замуж на природе. Там, где выросла, в парке. У озера. В детстве мы с мамой часто сидели там и смотрели на лебедей — я читала, она медитировала.

Как ни странно, этот контраст с сегодняшним днем успокаивает меня.

Это не свадьба. Это подписание контракта и способ получить то, что мне нужно. Надин проведет свою выставку. Я открою собственную компанию.

— Если ты этого хочешь, ты справишься. Я знаю, ты сможешь, — Надин встает на цыпочки и поправляет мою повязку на голове. — Он просто мужчина, он больше не может тебя уволить. Помни, это ты ему нужна.

— Ради дома, — говорю я, и мы обе улыбаемся. Сама мысль о том, что Виктор Сэнт-Клер идет на брак ради наследства, кажется нелепой.

И успокаивающей. Это значит, что под его острыми словами скрывается человек. Настоящий социопат ведь не стал бы заботиться о доме, правда?

Хотя, я его не видела. Может, это тот самый дом, где жил Фрэнсис Скотт Фицджеральд, и он хочет превратить его в многомиллионный музей.

Я качаю головой.

— Пойдем. Он ждет.

У меня потеют ладони, когда мы с Надин выходим из дамской комнаты. Мы идем по пустому и безликому коридору к комнате, где они ждут.

Сэнт-Клер оборачивается на звук двери. Он в том же костюме, что и всегда, и густые темно-русые волосы спадают на лоб.

Он хмурится, увидев меня.

Он ожидал белое? Или что я волшебным образом превращусь в одну из тех моделей, с которыми он регулярно встречается?

Что ж, черт с ним. Ему что-то нужно. Мне что-то нужно. Это деловая сделка, такая же безжалостная, как те, что он заключал всю свою жизнь. После двух лет черной работы на Тристана Конвея и Виктора Сэнт-Клера я наконец-то кое-чему научилась.

Неважно, красиво это или нет. Важно, чтобы дело было сделано.

— Это моя подруга и свидетельница, Надин Уиллоуз.

Сэнт-Клер кивает Надин и застегивает пиджак.

— Это Стивен. Он будет вторым свидетелем.

Мужчина справа от него коротко машет мне, прежде чем снова убрать обе руки за спину. Они стоят на расстоянии более полутора метров друг от друга.

Значит, не друг.

Улыбающийся мужчина средних лет входит в комнату, очки сидят на его носу.

— Счастливая пара! — говорит он. — Для меня честь быть здесь сегодня.

Я перевожу взгляд с него на бесстрастное лицо Сэнт-Клера, смех подступает к горлу. Нервный, панический и, вероятно, больше чем немного истеричный.

— Вы, должно быть, часто проводите такие церемонии? — спрашивает Надин. — Несколько в день?

Наш регистратор смеется.

— Да. Но я всегда чувствую эту честь. Готовы начать?

Я поворачиваюсь к Сэнт-Клеру. Его зовут Виктор, хотя я никогда не называла его так. Человек, которого я ненавидела и проклинала мысленно весь последний год. Он диктовал мои недели и выходные, мои праздники и отпуск. Вернее, его отсутствие.

Он смотрит на меня в ответ, голубые глаза отражают свет сверху. Красивые черты на иначе бескомпромиссно мужественном лице. Острый подбородок и прямой нос.

В его глазах — стойкость.

Не поддержка. Не доброта.

Но стойкость — та, которую я научилась читать за последний год. Которая означает, что он надежен во всей своей корыстной, деловой красе. Дав слово, он его не нарушает. Я видела, как он следует своим соглашениям до буквы.

— Сесилия? — спрашивает он.

Звук моего имени звенит между нами, натянутый туго в тишине пыльного зала мэрии.

Я делаю шаг вперед.

— Да, — говорю я. — Мы готовы.

Есть моменты, которые запоминаются навсегда. Подпись рядом с подписью Виктора Сэнт-Клера в свидетельстве о браке — один из них.

Возможно, это не традиционная свадьба. Нет речей, поддерживающих родителей, распорядителей, девочек с цветами, свадебной вечеринки. Но есть та самая фраза, которую я слышала снова и снова.

И она обрушивается на нас, как лезвие косы.

— Объявляю вас мужем и женой.

Слова эхом отдаются в голове в неловкой тишине, что следует за ними. Крутятся на повторе, пока Сэнт-Клер благодарит регистратора, пока Надин ведет светскую беседу со Стивеном.

Виктор кивает мне по-деловому и тянется поправить воротник своей безупречной рубашки.

— Отлично сработали.

— Гм, спасибо. Вы тоже.

Он указывает на дверь, и я следую за ним, выходя из комнаты, где только что решилась моя судьба. Голова кружится. Все вверх дном. По темно-зеленому ковру под ногами, наверное, прошли тысячи пар до нас. Были ли невесты счастливы? Смеялись и плакали?

Интересно, знала ли хоть одна из этих пар друг друга так же мало, как мы с Виктором. Была ли хоть одна, которая ненавидела своего жениха сильнее.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет Надин.

Я улыбаюсь ей. Улыбка выходит дрожащей.

Виктор спускается по ступеням мэрии рядом со Стивеном, я спешу следом. Морось висит в воздухе, Нью-Йорк сер, тяжелые облака множатся в стеклянных панелях безжалостных небоскребов.

Это тот день, когда хочется быть где угодно, только не здесь.

Мы с Надин догоняем Виктора у бордюра. Стивен быстро уходит по тротуару.

— Он пойдет за машиной, — говорит Сэнт-Клер.

— Пойдет за машиной, — бормочу я. — Стивен… О. Это же Стивен Догерти. Ваш водитель.

Сэнт-Клер кивает, бросив взгляд на небо, словно считает дождливую дымку личным оскорблением.

Надин прочищает горло.

— Я оставлю вас на минутку. Поздравляю, Виктор.

Он выглядит удивленным, но затем коротко кивает. Я не знаю, благодарит он или просто принимает к сведению.

Мы стоим под моросью. Муж и жена после одной из самых коротких помолвок в истории.

— Что ж… — говорю я. — Что теперь?

— У меня назначены собеседования на вашу замену.

Я киваю. Это безопасная тема.

— Можете переслать мне краткий список, я просмотрю их. Я знаю, что вам нужно.

Его взгляд скользит ко мне.

— Хорошо.

— Отлично.

— Стивен отвезет вас в мою квартиру, чтобы вы могли обустроиться. Пусть перевезет все, что вам нужно из вашей старой квартиры. У вас есть номера грузчиков, которыми я пользовался в прошлый раз. Организуйте все и выставите счет на меня.

— Хорошо. Спасибо.

Он снова кивает, и вот так я оказываюсь отставлена в сторону — еще один пункт, вычеркнутый из его расписания. Жениться в час, встреча с инвесторами в два.

Он ловит такси одним поднятым движением руки. Машина останавливается перед ним, и он смотрит на меня через плечо.

Кажется, ни у кого из нас нет слов.

— Спасибо вам, — говорит он.

Наши взгляды задерживаются еще на долгую секунду, прежде чем он кивает, словно подтвердил что-то для себя, и исчезает в такси.

Машина уезжает и оставляет меня и мою лучшую подругу у бордюра под нью-йоркским небом, которое, кажется, хочет нас выселить.

— Ты справишься одна? — спрашивает Надин. Ее голос звучит будто издалека, сквозь туман, но я киваю.

— Конечно. У меня же есть… Стивен.

— Я смогу помочь тебе переехать завтра, наверное.

— У тебя работа, — говорю я. — Не смей брать ради меня свои драгоценные отгулы.

— Могу притвориться больной, — говорит она. — Я тренировала правдоподобное шмыганье носом.

— Ты худшая актриса в мире. Нет, иди. Спасибо, что была моим свидетелем.

Она притягивает меня в объятия, и я крепко обнимаю ее в ответ, чувствуя ее темно-красное пальто и запах кокоса от волос. Островок нормальности в этом море хаоса.

— Ты храбрая, — шепчет она.

— Или глупая, — шепчу я в ответ. — Еще не решила.

— И то, и другое, Сеси. Ты и то, и другое. Прямо как я.

Приходится быстро заморгать.

— По крайней мере, когда-нибудь это станет отличной историей, — говорю я.

Она кивает.

— Нам придется несколько раз отрепетировать, прежде чем рассказывать ее за обеденным столом с нашими настоящими мужьями.

— Проведем пару пробных запусков.

— Да. Нужно точно поймать интонацию.

Я усмехаюсь, и она одаривает меня своей широкой, сияющей улыбкой — той самой, что выдает Надин с головой. Всю ее страстную, творческую натуру.

— Надо было просто выйти за тебя, — говорю я ей.

— Все еще вариант, — говорит она. — Как только разведешься со своим Сэнт-Клером, я тут как тут.

— Я люблю тебя, знаешь?

Ее взгляд теплеет.

— Знаю. Тоже люблю тебя, Сеси. А теперь садись в машину, пока ты не довела водителя своего новоиспеченного мужа до инфаркта, и позвони мне позже.

— Обещаю. Готовься к пятнадцати фотографиям его квартиры.

— Ты имеешь в виду видео-тур по FaceTime, верно?

— Прости. Да.

Я сажусь в темный кожаный салон личной машины Сэнт-Клера. Стивен что-то говорит с переднего сиденья, но я не слышу, оборачиваюсь, чтобы помахать Надин. Она машет мне в ответ один раз, ее волосы уже намокли под моросью, а мы уже отъехали на пол-улицы. Мэрия все еще возвышается у нее за спиной.

Теперь это место навсегда останется тем, где я впервые вышла замуж.

— Простите, — говорю я Стивену. — Я не расслышала. Что вы сказали?

— Пожалуйста, пристегните ремень, миссис Сэнт-Клер.

Миссис Сэнт-Клер. Теперь это я.

Я — миссис Сэнт-Клер.

Руки дрожат, пока я делаю, как он сказал, поэтому я крепко сцепляю их у себя на коленях. За всю дорогу до квартиры Виктора в Верхнем Ист-Сайде он не произносит больше ни слова. Это хорошо, потому что в водовороте моих мыслей я вряд ли смогла бы ответить.

Адрес мне знаком. Я заказывала сотни машин из аэропорта и такси для Сэнт-Клера от его дома. Я отправляла его вещи в химчистку, координировала действия с его домработницей. Я рассчитывала время, которое ему потребуется, чтобы дойти до разных ресторанов, чтобы сократить «пустую трату времени», как он любил это называть.

Иначе говоря, любое время, когда он не мог быть продуктивным.

Мой новый муж — не человек. Но, впрочем, я знала это уже давно.

Просто никогда не думала, что увижу это вблизи и лично.

Стивен проводит меня мимо невозмутимого швейцара через роскошное фойе. Он протягивает мне ключ-карту.

— Восемнадцатый этаж, — говорит он. — Код: восемь, пять, пять, восемь, три.

— Спасибо.

— Я буду в вашем распоряжении весь день. Просто позвоните, когда захотите, чтобы я отвез вас в вашу старую квартиру, — Стивен склоняет голову и быстро уходит.

— Спасибо! — кричу я ему вслед. — За все!

Он на мгновение замирает, а затем поднимает руку в перчатке.

— Конечно, мэм.

Мне удается разобраться с навороченным лифтом. Мне даже удается пройти по единственному коридору на восемнадцатом этаже и остановиться перед черной дверью. Ни замочной скважины. Только считыватель карт, сканер отпечатков пальцев и панель с кодом.

Восемь. Пять. Пять. Восемь. Три.

Дверь открывается с мягким щелчком, и я толкаю ее, шагая навстречу своей судьбе.

Квартира Виктора Сэнт-Клера — это гимн качеству.

Полированные паркетные полы, густая шерсть ковра в гостиной, огромное облако дивана, обнимающего шестидесятипятидюймовый телевизор. Ни одного торчащего провода. Ни одной безделушки на случайных поверхностях. Ни магнитов на холодильнике, ни разводов от пальцев на зеркалах и уж точно ни одного растения на подоконниках.

Это пространство, на которое смотрят.

А не в котором живут.

Я хожу по квартире на цыпочках, словно он прячется за углом. Но его нет. Я знаю, что его нет. Но его присутствие застыло на гладких поверхностях и отполированных углах.

Ощущение, будто бродишь по музею. Не хватает только скучающих смотрителей на раскладных стульях в углах, готовых отчитать тебя за фотографию.

Я заглядываю в комнату, которая выглядит почти точной копией его рабочего кабинета. Похожий стол. Похожее кресло. Интересно, не прячется ли там где-то помощница, похожая на меня, готовая выскочить и исполнить его поручение.

Может, она поступила умнее и отвергла его предложение. Анфиладные комнаты простираются на площади не менее двух тысяч квадратных футов. Или мне так кажется, но пока я не вижу лестницу.

Я боюсь совать нос в чужие дела.

Но я слишком любопытна, чтобы этого не делать.

К тому же, мне нужно найти гостевую спальню, которая станет моим домом на ближайший год.

Год.

Нельзя позволять себе зацикливаться на этом. Год — это слишком долго. Буду считать месяцами. Или неделями. Скорее всего, днями.

Лестница ведет на второй этаж с длинным, элегантным коридором. В одном конце — полуоткрытая дверь. В другом — закрытая.

Я осторожно приближаюсь к приоткрытой и заглядываю внутрь.

Бинго. Спальня большая, но не настолько, чтобы быть хозяйский. Двуспальная кровать queen-size в центре с бежевым покрывалом, которое выглядит выглаженным и отутюженным.

Я провожу рукой по столу в углу. Все это похоже на гостиничный номер. У него часто бывают гости?

Это та комната, где должны спать женщины, с которыми он встречается? Выставленные из его спальни, когда он закончит, сосланные в этот конец коридора?

Из окон открывается вид на парк. Я сажусь на кровать, глядя на осеннюю листву: яркие оранжевые, красные и желтые краски.

Это как сделать глубокий вдох. Как выпить прохладной воды.

С этим видом можно жить. Я могу проводить время в этой комнате, работать за столом, который кажется взятым из отеля, спать на большой кровати, мыться в огромной примыкающей ванной. Могу проводить выходные у Надин или вечеринках с друзьями. А днем я буду работать над своим стартапом. Моим собственным агентством, продающим часы виртуальных ассистентов предпринимателям.

Внизу раздается голос.

Я замираю, прислушиваясь. Это шаги? Почему здесь так просторно? Я тихо подхожу к открытой двери, и голос снова звучит.

— Мисс Майерс?

Это не Виктор.

Я спускаюсь вниз и оказываюсь лицом к лицу с женщиной лет пятидесяти с небольшим. Она одета элегантно, вся в черном, светлые волосы коротко завиты.

Она улыбается, увидев меня.

— Вот вы где. Надеюсь, я не разбудила вас на послеобеденном сне?

— Нет, совсем нет. Бонни?

— Именно. Приятно наконец познакомиться с вами, Сесилия.

Я пожимаю ей руку.

— Взаимно. Судя по нашей переписке, кажется, я вас уже знаю!

— Ну, так и есть! Хорошо, что у него есть мы обе, чтобы организовывать его жизнь. Знаете, вы были одной из его лучших ассистенток.

— О, спасибо.

— Простите, что меня не было, когда вы приехали, — говорит Бонни. — Церемония закончилась быстрее, чем я ожидала. Надеюсь, все прошло хорошо?

— Эм, да. Все хорошо.

— Ничего страшного, если было непросто, — говорит она. Ее улыбка профессиональна, но в глазах искренняя доброта. — Я работаю на Сэнт-Клера и предана ему, а значит, теперь предана и вам. Но это также значит, что я не буду доносить друг другу о вас двоих.

Я опускаюсь на один из кухонных стульев. Мои конечности тяжелые — слишком много адреналина и волнения за один день.

— Значит, вы знаете, почему мы поженились. Я не была уверена, что он вам рассказал.

— Да, знаю. Хотите чаю?

— Да, пожалуйста.

— Эрл Грей или травяной?

— Эрл Грей, пожалуйста.

Она кивает, и я наблюдаю, как она двигается по безупречной кухне, открывая шкафчики без ручек.

— Он поставил в известность меня и Стивена, — говорит она.

— Понятно. И своих юристов.

Она кивает.

— Простите. Наверное, вы обо мне думаете… Я обещаю, я не…

Бонни поднимает руку.

— Я ничего такого не думаю, дорогая. Я думаю, что вы талантливый ассистент, лучший из тех, что у него когда-либо были. Я думаю, вы оба оказались в положении, где можете помочь друг другу. Справедливо, что вы получаете за это компенсацию. Бог знает, с ним нелегко работать, а теперь вы еще и замужем за ним! Насколько я понимаю, вы заслуживаете каждую копейку.

Эта откровенность застает меня врасплох, а потом я разражаюсь смехом. Бонни присоединяется.

— Но ему я этого не скажу, — шепчет она с театральным заговорщицким видом, на лице — теплая улыбка.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— Что бы он без нас делал, как думаете?

— Без тех, кто держит его мир в порядке?

— Да.

— У него бы давление подскочило, — говорит она, наливая кипяток в кружку. Пар вьется над ней. — Нет, думаю, без нас он бы не выжил.

Я принимаю от нее теплую кружку.

— Спасибо.

— Я давно хотела с вами познакомиться, — говорит она. — Никогда не думала, что при таких обстоятельствах.

— Да. Но я тоже хотела с вами познакомиться.

— Спасибо, что написали мне в прошлом месяце насчет смены негазированной воды на газированную, — она подходит к холодильнику и с легкой театральностью открывает его. — Я слежу, чтобы у нас всегда был полный запас на случай, если ему захочется.

Холодильник — это произведение искусства. Все разложено, промаркировано, систематизировано. Ему место в инстаграм-блоге о стиле жизни, ну, или в рамке.

— Бонни, — говорю я.

— Да?

— Вы волшебница.

Она смеется, закрывая дверцу из нержавеющей стали.

— Нет, — говорит она. — Я — ваша версия, только по дому.

— Что ж, я тоже должна вас поблагодарить за письмо про Рубена. Я добавила это в его обеденную ротацию на работе.

— Ему понравилось?

— Да.

— Хорошо. Я годами пыталась заставить его есть разнообразнее. Две недели назад я приготовила блюдо с киноа, и что ж… — Бонни криво усмехается. — Больше я так не делаю.

Я смеюсь, потому что это так легко представить.

— Думаю, он даже не представляет, насколько мы сглаживаем его путь.

— Думаю, представляет, но не знает, как это признать, — Бонни садится напротив меня и тянется к нагрудному карману черной рубашки, доставая блокнот и ручку. — А теперь расскажите, что нам сделать, чтобы гостевая спальня на втором этаже стала для вас более уютной. Мы со Стивеном здесь, чтобы помочь. Хотите, чтобы мы поехали с вами и помогли собрать вещи?

Стивен и Бонни — люди особого склада. Бонни болтает. Стивен невозмутим. Но втроем мы упаковываем большую часть моих вещей в картонные коробки, которые Стивен предусмотрительно держал в багажнике машины Виктора.

Ясно, что он нанимает только лучших, в их лице он нашел сливки общества.

— Какой прекрасный фарфор, — говорит Бонни, упаковывая винтажный зеленый сервиз, который мама купила мне на антикварной распродаже. Он отправится в коробки на хранение.

На хранение, потому что большинство этих вещей мне не понадобится целый год.

Я стараюсь думать об этом как о годе перерыва. Забавном, экспериментальном годе, пока складываю постельное белье, которое не понадобится, и решаю, какие книги не буду читать в ближайший год. Как поездка в лагерь. Лагерь под руководством придурка с расстройством личности, но все же лагерь. Бизнес-лагерь. Я наконец-то запущу свой стартап.

— Приехали грузчики, — говорит Стивен. Он закатал рукава, но в остальном выглядит так же бесстрастно, как обычно. Интересно, Виктор — его образец для подражания?

— Отлично, — говорит Бонни. — Начнем с дивана?

Я киваю.

— Да, конечно. Вам помочь? О. Ну, ладно.

Стивен сгибается и поднимает диван одновременно с грузчиком, бородатым мужчиной, которому помогают двое других.

Им требуется пятнадцать минут, чтобы вынести всю мою мебель из студии и загрузить в фургон. Мне и Бонни — полчаса, чтобы упаковать остальное, то, что я забираю в квартиру Виктора.

И вот так, в один день, моя прежняя жизнь упакована и запечатана.

— Пожалуйста, позвольте мне купить вам, ребята, пиццу, — говорю я им обоим в машине. — Вы потратили на меня свое время. Пожалуйста.

Стивен качает головой, а голос Бонни тверд.

— Ни в коем случае. Мы работаем, дорогая.

— Даже так? Не соблазнитесь на кусочек пепперони?

Она усмехается.

— Нет. Если только вы не предпочтете съесть это на ужин вместо еды, которую я приготовила дома. В таком случае я с радостью закажу вам пиццу. Только скажите, какой ресторан вы предпочитаете.

Я откидываюсь на сиденье. Столько всего, о чем я не подумала. Что они — персонал. Что я… не совсем, уже нет. Я жена их работодателя.

Я даже думать об этом не могу.

— Мы поедим у Сэнт-Клера, — говорю я.

Стивен высаживает нас у здания, которое теперь мой дом. Он медлит, оборачиваясь ко мне.

— Я направляюсь в хранилище, проследить, чтобы с доставкой все было в порядке. Хотите, я сфотографирую бокс, который вам выделили, пока буду там, миссис Сэнт-Клер?

Я моргаю, глядя на него.

— Гм. Да, пожалуйста. Буду признательна. Но я не миссис Сэнт-Клер. Пожалуйста, зовите меня Сесилия.

Он неуверенно кивает, и по этому кивку ясно — ничего подобного он делать не будет.

Остаток дня я распаковываю вещи в своей спальне. Ставлю зубную щетку в мраморной ванной, развешиваю одежду в огромном гардеробе. Взгляд то и дело притягивает вид на Центральный парк под этим углом — лес деревьев с листвой, пылающей цветом. Не верится, что теперь это мой вид. Из моей спальни. В квартире моего босса.

Уже поздно, когда я решаюсь спуститься вниз. Бонни готовит, на ней черный фартук. Она улыбается, увидев меня.

— Так уже больше похоже на дом?

Я киваю, усаживаясь у кухонной стойки.

— Да. Пахнет потрясающе. Что вы готовите?

— Равиоли с лобстером.

— Равиоли с лобстером?

— Да. Это одно из любимых блюд Сэнт-Клера.

Я делаю еще один глубокий вдох, вдыхая этот пьянящий аромат, и бросаю взгляд на часы. Он никогда не уходит из офиса раньше семи.

— Не могу дождаться.

По правде говоря, я понятия не имею, как отреагирую, когда он придет домой.

Домой. Мой муж. Виктор Сэнт-Клер.

Я опускаю голову на руки, вся тяжесть этого дня обрушивается на меня, как цунами. Я подписала контракт. Я вышла замуж. И я переехала, сижу в квартире, которая совсем на меня не похожа, так далеко от всего, что я когда-либо знала.

А мужчина, которого я жду домой. Это тот, кого я презирала всего две недели назад. Тот, кто сейчас единолично финансирует мой новый стартап и запускает карьеру моей лучшей подруги.

— Представляю, как вам тяжело, — тихо говорит Бонни.

Я киваю, не в силах говорить.

— Я прослежу, чтобы завтра на обед у вас была пепперони.

Я слабо смеюсь.

— Спасибо.

— Не за что. И знаете, я знаю Сэнт-Клера много лет. Он сдержит слово. А если нет, — говорит она, угрожающе поднимая лопатку. — Пусть прощается с домашними равиоли с лобстером. Я не прочь их сжечь, если он вас хоть как-то расстроит.

Я смеюсь.

— Знаете, я иногда наливала ему декаф, когда он меня раздражал на работе. Он не замечал. Это был мой маленький акт бунта.

Глаза Бонни расширяются, а затем она тоже смеется.

— Декаф?

— Да. Мелочь, но я знаю, он бы возненавидел это, если бы узнал.

Она снова смеется, и мой собственный смех становится громче: наполовину истерический, наполовину здравый. Входная дверь захлопывается.

Я пытаюсь перестать хихикать, но все еще всхлипываю от смеха, когда в коридоре раздаются шаги. Они знакомы. Еще бы я их не знала — целый год моя жизнь подчинялась тому, как они звучат в офисном коридоре.

Виктор Сэнт-Клер останавливается в высоком дверном проеме кухни. Он переводит взгляд с меня, все еще хихикающей, на улыбающуюся у плиты Бонни. В его глазах расцветает подозрение.

— Добро пожаловать домой! — говорю я. Это чересчур, но что он может сделать худшего? Уволить меня?

Он заходит на кухню и ставит портфель на стойку.

— Здравствуй, Сесилия.

На нем все тот же облегающий темно-синий костюм, что был на церемонии, но темно-русые волосы уложены не обычными аккуратными волнами. Они взъерошены, словно он несколько раз проводил по ним рукой. Значит, у него был напряженный день.

Не знаю, легче мне от этого или тяжелее: что брак со мной не был для него стрессом, а работа была.

— Я переехала в гостевую комнату наверху, — говорю я.

Он кивает, просматривая бумаги.

— Хорошо.

— Стивен и Бонни были просто незаменимы. Они помогли мне собрать вещи в моей старой квартире, а Стивен отвез все на склад. Я бы не справилась без них.

Виктор издает неопределенный звук.

— Хорошо.

— Да. Как прошла остальная часть твоего рабочего дня?

Голубые глаза останавливаются на мне.

— Отвратительно. Мне пришлось потратить более двух часов на кандидатов в ассистенты, которых подготовил отдел кадров.

— О, — говорю я. Это объясняет прическу.

— У меня есть короткий список из трех человек, которые, возможно, сгодятся, — он протягивает документ через мраморную стойку. — Позвони им завтра для меня. Ты сможешь определить, кто лучше.

Я смотрю на три непримечательных имени и номера телефонов на листе бумаги. Можно уйти от Сэнт-Клера, но, похоже, никогда не избавиться от него полностью. Я просматриваю резюме трех людей, которые понятия не имеют, во что ввязываются.

— Я перевел деньги на твой банковский счет, согласно контракту. Они должны поступить завтра.

— Эм, да. Спасибо.

Виктор с громким щелчком закрывает портфель и поворачивается к плите.

— Равиоли с лобстером?

— Да. Будут готовы через пять минут, — говорит Бонни.

Это мой звездный час.

Я прочищаю горло, и Виктор поворачивается ко мне. Я понятия не имею, что он думает обо мне, сидящей здесь, на его кухне, в его доме. Возможно, он ожидает, что я буду жить в своей комнате и не появляться в общих зонах.

— Да? — подталкивает он.

— Я бы хотела, чтобы мы запланировали встречу по поводу моего стартапа. Я хочу представить то, что у меня есть, и получить твою оценку.

Его губы сжимаются.

— У тебя все должно быть в порядке до нашей встречи. Относись ко мне как к реальному потенциальному инвестору.

— Я знаю. У меня почти все готово.

— Мне трудно в это поверить, — говорит он. — Когда бы у тебя было время работать над этим? Пока ты была моим ассистентом? Сомневаюсь.

Мне стоит усилий не стиснуть зубы, не отступить.

— Значит, ты знал о всех тех поздних вечерах и выходных, что я работала. Я не была уверена.

— Я платил тебе за то, чтобы ты была доступна.

— На Рождество? На мой день рождения?

Его глаза сужаются.

— Да.

— Что ж, у меня было время. Не много. Но я его выкроила, и я готова представить тебе свой проект. На следующей неделе?

— Я бы попросил тебя связаться с моим ассистентом, но у меня сейчас его нет.

— Нет, — говорю я. — Ты женился на своей последней.

Виктор убирает портфель со стойки, не сводя с меня взгляда. Его глаза снова горят. Как тогда в кабинете, когда он впервые сделал мне предложение. Как тогда в ресторане, когда он оценивал мой наряд.

— Позвони кандидатам из короткого списка завтра, — говорит он.

— Если ты назначишь нашу встречу на следующей неделе, — говорю я.

— Хорошо.

— Отлично.

Не сводя с меня взгляда, он говорит через плечо Бонни:

— Я поем в кабинете. Мне нужно наверстать работу.

— Конечно, сэр.

Он кивает мне на прощание, и я отвечаю тем же — как два рыцаря, только что завершивших дуэль. Затем он выходит из кухни и исчезает в коридоре, ведущем в домашний кабинет, который я мельком видела сегодня днем.

Я обмякаю у кухонной стойки. Противостоять Виктору Сэнт-Клеру становится хобби, и я не знаю, нравится ли оно мне.

Бонни ставит передо мной тарелку и аромат свежей пасты с лобстером омывает меня. Мой приз и награда.

— Молодец, — говорит Бонни.

— Вы поедите со мной?

Она бросает взгляд в конец коридора, взвешивая варианты. Затем кивает и берет себе тарелку.

— Конечно, дорогая.

И вот так я провожу ночь своей свадьбы. Ем восхитительную, дорогую пасту с домработницей Виктора Сэнт-Клера, адреналин вытекает из меня с каждым кусочком, пока мой новоиспеченный муж работает в своем кабинете.

В последующие дни мы с Виктором находим ритм. Он настолько же прекрасен, насколько и прост. Это избегание.

Он встает раньше меня. По утрам я слышу его, лежа в своей слишком большой, слишком мягкой кровати, слушая его шаги в коридоре, соединяющем наши спальни. Они всегда исчезают вниз по лестнице.

Он начинает день в домашнем спортзале. Либо занимается один, либо у него одна из двух еженедельных тренировок с персональным тренером. Я знаю, потому что сама назначала и оплачивала эти встречи.

Ровно через сорок пять минут я слышу, как он возвращается наверх, и дверь его спальни закрывается. Принимает душ, полагаю.

Странно — знать чью-то жизнь так интимно, при этом зная так мало о самом человеке.

Виктор отсутствует каждый день с семи утра до восьми-девяти вечера. Когда он возвращается, он идет прямо в кабинет и ест ужин за своим столом. Мне хочется спросить Бонни, начал ли он ужинать за рабочим столом после моего появления, но я не решаюсь. Не знаю, что бы я сделала с этой информацией. Обрадовалась? Обиделась?

Квартира почти всегда пуста, когда я начинаю свой день, и сегодня тоже. За эти дни я исследовала ее больше. Я даже дошла до того, что подняла одну из гантелей в его спортзале и чуть не уронила себе на ногу. В этом пространстве есть индивидуальность. Просто она хорошо спрятана.

Как бутылки вина в винном шкафу. Как книги, разбросанные по гостиной. Ни одной художественной: все биографии великих мужчин и женщин прошлых эпох или книги, написанные современными лидерами бизнеса. Книги, которые он читает.

Сегодня утром я работаю над своим бизнес-предложением для Виктора, время от времени отвлекаясь на сообщения от Надин.

Некоторые из них более желанны, чем другие.

Надин: Твоя мама когда-нибудь приедет в город, ты же знаешь.

Сесилия: Знаю.

Надин: Ты же знаешь, она моя любимица.

Сесилия: Ой. Тебе больше не достанется соленых огурчиков с моего бургера.

Надин: Это непропорциональный ответ. Я знаю, ты никогда не лишишь меня огурчиков. Тааак или иначе, что мы скажем ей о тебе и твоем новом муже?

Я улыбаюсь, глядя в телефон. Спасибо Богу за Надин и за то, что она говорит «мы». Она еще не знает о моих планах на деньги или о том, что Виктор станет спонсором ее галереи.

Сесилия: Понятия не имею, что ей скажу. Она с ума сойдет. Придется подготовить список безумных поступков, которые совершала она сама.

Надин: Отличный ход. Нет ничего лучше, чем напомнить ей о том единственном разе, когда она припарковалась у пожарной части, чтобы показать, как тебе плевать на то, что ты выходишь за своего босса.

Сесилия: Отвлекай, отвлекай, отвлекай. Я научилась этому у лучших!

Надин: Не знаю, меня ты имеешь в виду или свою мать, но… да. Хорошая стратегия. Я буду рядом с тобой, знаешь. Если ты хочешь, чтобы я была там.

Сесилия: Я всегда хочу, чтобы ты была рядом.

Надин: Ты никогда от меня не избавишься!

Надин: Я должна быть свободна в пятницу. Можно мне прийти и посмотреть квартиру мистера Босс-козла тогда? Пожааалуйста? Мне нужно убедиться, что ты не его пленница. Он читает твои сообщения? Скажи мне точный цвет платья, в котором ты была на выпускном в младших классах. Если ответ верный, я пойму, что ты в безопасности.

Сесилия: Пятница — идеально! Горчичный. Это был ужасный вид. Спасибо, что заставила меня пережить это снова.

Надин: Ты выглядела мило.

Сесилия: Врунья.

Приготовив себе обед из хорошо укомплектованного холодильника, я иду на пробежку. Мне требуется четыре с половиной секунды, чтобы добраться до Центрального парка. Он прямо через улицу и вот я уже там, стучу кроссовками по асфальту под осенней листвой. Сухие листья хрустят под ногами, я глубоко вдыхаю.

Я справлюсь. Просто нужно не упускать из виду цель. Год жизни в этом месте, почти не видя Виктора, со временем, чтобы каждый день работать над своим бизнесом. Он дал мне возможность всей жизни, когда сделал предложение, и я за нее хватаюсь. Принять открытую дверь. Это то, что сделал бы он.

Я возвращаюсь, вспотевшая и запыхавшаяся, вижу Стивена, идущего через фойе. Он несет огромную голубую коробку с изящным белым бантом. Его лицо — маска сосредоточенности.

Я спешу через мраморный пол.

— Вам помочь?

Он качает головой, но когда пытается нажать кнопку лифта локтем, коробка угрожающе кренится.

Я нажимаю кнопку.

— Позвольте. Мы едем в квартиру Виктора?

— Да. Спасибо, миссис Сэнт-Клер.

— Зовите меня Сесилия, пожалуйста, — из-за огромной коробки его плохо видно, но это не невозможно. Я встречаю осторожные карие глаза. — Сколько вам лет, Стивен?

— Двадцать три, миссис… мэм.

— Как долго вы работаете на Виктора?

— Два года, — он переводит взгляд с меня на позолоченные стены лифта, словно не уверен, разрешено ли нам разговаривать.

— Вам нравится ваша работа?

В его глазах появляется подозрительность.

— Да, мэм.

Двери лифта открываются, и я спешу вперед, открывая входную дверь ключ-картой.

— Эта штука, похоже, еще и тяжелая. Вы точно в порядке?

— Да, — говорит он, но кряхтит, взваливая коробку поудобнее, и переступает порог.

Прихожая завалена подарками.

Они образуют полосу препятствий на полу. Всех размеров и форм, некоторые упакованы, некоторые нет. Этот взрыв даров тянется до самой гостиной. Журнальный столик уставлен букетами цветов так плотно, что напоминает клумбу.

— Что это?

Стивен ставит коробку на пол.

— Свадебные подарки.

— Свадебные подарки?

Бонни отвечает, появляясь из кухни с планшетом в руках.

— Добро пожаловать домой!

— Гм, спасибо, — я скидываю грязные кроссовки и провожу рукой по серебристой упаковке. — Все это прибыло сегодня?

— Да. Был непрерывный поток, — она постукивает ручкой по планшету. — Я начала составлять список всех отправителей. Я позволила себе заказать стопку благодарственных открыток, они будут завтра, я собираю адреса всех отправителей.

— Отправителей? Кто это прислал?

— О, куча людей. Я сейчас пробегусь с вами по списку. Стивен?

— Да?

— Будьте добры, спуститесь и захватите последние букеты, которые доставили.

Его плечи поникают, но он кивает и покидает квартиру без лишних слов. Интересно, сколько раз он уже проделал этот путь на лифте сегодня.

Я поднимаю маленькую белую коробку с воздушным бантом и верчу ее в руках. В своих старых тренировочных леггинсах и растрепанном хвосте я чувствую себя огром среди этой безупречной демонстрации богатства.

— Здесь нет имени.

— Хм? Да. Некоторые положили карточки внутрь подарка, а не снаружи, — она качает головой. — Понимаю, из соображений приватности, но нам от этого не легче.

Посреди всего этого — огромное сердце из роз. В прямом смысле: настоящие, обрезанные розы, уложенные в картонное сердце, розового, фиолетового и белого цвета. Я поднимаю прикрепленную записку.

Мистеру и миссис Сэнт-Клер,

Дом был пуст и тих, точно так же, как и тогда, когда его обитатель был еще жив. Но тогда здесь не было так темно.

Я смотрю на окна второго этажа и даже на маленькое, круглое окно на чердаке. Все темные.

Я кручу ключ в руке раз, другой, прежде чем подняться на крыльцо. Дверь со скрипом открывается. Не припомню, чтобы раньше она скрипела. Было время, когда дед во всю глотку звал Стэнли и дверь чинили за полчаса. Или, если у Стэнли был выходной, он сам топал в сарай к садовнику за маслом.

Теперь дом пахнет пылью и затхлостью. Банк не присылал никого, чтобы убрать и проветрить, неудивительно. С какой стати?

Я включаю свет по пути, прохожу мимо двух лестничных пролетов в холле и направляюсь в столовую. Огромный стол пуст. Когда-то за ним собиралось много людей по праздникам, но когда я жил здесь, за столом сидели только мы вдвоем.

Я поднимаюсь наверх и прохожу мимо комнаты, которая когда-то была моей, даже не взглянув на нее. Дверь в его кабинет полуоткрыта, так, как он любил. Полуоткрыта, чтобы люди знали: можно войти, если нужно поговорить с ним. Но полузакрыта, чтобы дать понять: лучше бы они этого не делали.

Это был один из многих его жизненных и деловых принципов, которые он любил разбрасывать вокруг, всегда произнесенные тем же скрипучим голосом, надорванным годами виски и сигарет. Он ронял эти крупицы, словно драгоценности, ожидая, что я буду их беречь. Жить по ним.

Я толкаю дверь и включаю свет.

Его кабинет выглядит так же, как в день оглашения завещания. Огромный дубовый стол посередине комнаты с кожаной вставкой, книжные шкафы вдоль стен. Два больших окна выходят на гигантские дубы в поместье, сейчас укутанные тьмой.

Я провожу рукой по поверхности стола. Нефритовая пепельница пуста. Будь он здесь, в ней лежали бы наполовину выкуренные сигары.

Я смотрю на ящики стола. Эники, беники, ели вареники… Наугад открываю один.

Внутри аккуратно сложены бумаги. Его почерк безошибочный. Списки. Списки всего и для всего — таков был его способ.

Заголовок верхнего гласит: «Планы на весну», и первый пункт в списке: «Назначить регулярные обеды с Виктором в городе».

Я закрываю ящик.

Я, возможно, получил законное право на этот дом, но я не могу разбирать вещи человека, который был чрезвычайно замкнутым, чья тень до сих пор движется за моим плечом.

Я не могу.

И я не могу позволить никому другому делать это.

Я иду к двери и, по привычке, которой почти двадцать лет, смотрю на фотографию в рамке, висящую рядом. Единственное место в этом доме, где присутствуют мои мать и отец.

Они по обе стороны от меня и моего брата. Улыбки повсюду. Филипп обнимает меня за плечи, а на моей дурацкой, черт возьми, улыбке не хватает двух передних зубов. Я выгляжу счастливым.

И выгляжу дураком, не подозревающим о трагедии, что несется к нам.

Я всегда ненавидел этот снимок. Ненавидел за то, что он заставляет меня чувствовать. Ненавидел за то, что это единственное изображение моей семьи, которое дед позволял держать в доме.

Я закрываю за собой дверь в его кабинет. Нет нужды держать ее полуоткрытой.

Стивен все еще в машине на подъездной дорожке, он заводит двигатель, когда видит меня. Мы уезжаем оттуда, не проронив ни слова, дом на Грэнвью исчезает в зеркале заднего вида.

Его дом. Мой дом.

Дом с чересчур многими воспоминаниями.

И дом, который не будет просто вычищен, разрушен и переделан только потому, что моя тетя мечтает о кухне с открытой планировкой.

Дом, ради которого я женился.

Если бы год назад кто-то сказал мне, что я зайду так далеко, я бы рассмеялся. Я откидываю голову на кожаный подголовник и закрываю глаза.

Женат на мисс Майерс, которая, оказывается, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Она забавна в своей суховатой, осторожной манере. Судя по всему, она очаровала мою домработницу, женщину, которая со мной всегда была исключительно профессиональна.

А сегодня она впорхнула в мой кабинет, одетая в ту же серую юбку-карандаш и шелковую блузку, что служили ей броней, и сообщила, что закончила обучение моего нового ассистента.

— Так быстро? — спросил я.

Она кивнула.

— Я обещала быть на связи по электронной почте ближайшие две недели, если у него возникнут вопросы, но сомневаюсь, что их будет много. Я оставила подробные письменные инструкции.

— Отлично.

Сесилия направилась к выходу, каблуки резко стучали по полу. Но затем она остановилась и сделала то, чего никогда не делала, будучи моим ассистентом.

Она обернулась и отдала мне приказ.

— Будьте с этим помягче, — сказала она. — Дайте ему хотя бы две недели, прежде чем подумаете об увольнении. Я не буду тренировать ассистентов одного за другим только потому, что вам не хватает терпения.

Тот огонь, который я видел в ней, эхом отозвался тем, что она показала мне во время переговоров о нашем браке. Тот же, что горел в ее глазах, когда она сидела в моей прихожей, волосы завивались у висков после тренировки, и говорила, что мне нужно поднять ставки.

Женитьба на ней была хорошим решением. Мне нравилось говорить прямо о том, что мне нужно. Это было в десять раз лучше, чем все, что я пробовал раньше — свидание за свиданием с женщинами, к которым я пытался и не смог проявить сколько-нибудь длительный интерес.

Сесилия была окружена льстивыми подарками, которые мы получили. Все от людей, которым что-то нужно было от меня. Время. Деньги. Связи.

На ней были леггинсы. Они облегали стройные ноги, заканчиваясь чуть выше щиколоток в носках под кроссовки.

Не знаю, почему этот образ врезался мне в память. Мисс Майерс с волосами, собранными в небрежный хвост, кожа без макияжа и раскрасневшиеся от упражнений щеки. Но это так.

И я, кажется, не могу от него избавиться.

Стивен желает мне доброй ночи, высадив у моего дома, я поднимаюсь в лифте с растущим предвкушением. Никогда не знаешь, что ждет меня дома. То она размахивает саблей, то печет на кухне.

Тишина, которая когда-то царила здесь безраздельно, исчезла.

Когда я возвращаюсь домой, Сесилия на кухне. Бонни не видно, только она, ее волосы в низком пучке на затылке, фартук туго завязан на талии. Мой взгляд скользит вниз, но сегодня леггинсов нет. Ее ноги скрыты в свободных джинсах. Не знаю, разочарован я или облегчен.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю я. Впервые вижу, чтобы она готовила здесь. Пахнет хорошо. Пахнет… — Ты готовишь равиоли с лобстером?

Она поворачивается от плиты. Пряди темных волос выбились у висков и завились от жара.

— Да. Я подумала, не поужинать ли нам вместе.

— Поужинать, — говорю я. — Вместе?

Она кивает.

— Я взяла рецепт у Бонни. Не знаю, удастся ли мне повторить так же хорошо, но это попытка.

Она готовит ужин для нас. Нас двоих.

— Зачем?

Ее губы изгибаются в полуулыбке.

— Завтра вечером мы должны изображать настоящую пару перед твоими деловыми партнерами. Если мы собираемся провернуть это… что ж, прости, но нам нужно поработать над собой.

— Нам нужно поработать над собой?

— Да. Если посмотреть на то, как мы сейчас взаимодействуем, ни один человек не поверит, что мы женаты, не говоря уже о том, что состоим в отношениях.

Я выдвигаю один из кухонных стульев.

— Верно. И это проблема.

— Что ж, это проблема, если ты хочешь, чтобы мы выглядели, как женатая пара. Если ты предпочтешь сказать своим деловым партнерам правду, я не против.

Я стискиваю зубы.

— Я бы предпочел не делать этого.

— Тогда садись, ешь равиоли, и давай поговорим о нашей прекрасной истории любви.

Я долго смотрю на нее. Она смотрит прямо на меня в ответ, с лопаткой в руке. Выглядит точно так же, как в тот вечер, когда я вернулся домой, только тогда это была сабля для шампанского.

Было бы легко отправить деловым партнерам письмо и перенести встречу. Избегать их вообще, пока длится наш брак. Избегать необходимости делать… это.

Но что-то тянет меня к кухонному столу. Скорее всего, равиоли с лобстером. Пахнет хорошо.

— Хорошо, — говорю я. — Наша прекрасная история любви.

Сесилия улыбается. Я не часто видел у нее такое выражение, и никогда — до последних нескольких недель.

— Хочешь пармезан на пасту?

— Да.

Прошло много времени с тех пор, как кто-то, кроме домработницы, готовил для меня. Она ставит тарелку передо мной и берет себе.

— Как прошел твой рабочий день?

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

— На самом деле? Мы играем в семью?

Что-то мелькает в ее глазах, но я не могу разобрать, что именно, потому что она опускает взгляд в свою тарелку.

— Нет. Здесь нет никого, кто бы на нас смотрел. Я просто подумала, что разговаривать за едой будет проще.

Проще. И приватнее. Она не хотела, чтобы Бонни была здесь и слушала, как мы вдвоем сочиняем историю любви из года рабочих отношений.

Я пробую еду, накалывая два равиоли с лобстером. Соус великолепен. Почти в точности как у Бонни.

— Это вкусно, — говорю я ей.

Она поднимает взгляд.

— Правда?

— Да.

— Это довольно простой рецепт, но, возможно, я сразу замахнулась на твое любимое блюдо.

— Это мое любимое блюдо?

— Мне Бонни сказала.

— Хм, — оно мне действительно нравится, и, возможно, я однажды сделал замечание в этом духе. Она, должно быть, уловила. Что лишний раз доказывает, насколько хорош персонал, который я нанял.

— Итак, — говорит Сесилия. Ее голос принимает ту серьезную нотку, к которой я привык, ту, что всегда появлялась у нее, когда она с прямой спиной стояла в моем кабинете и вводила меня в курс дел на предстоящую неделю.

Это знакомая территория.

— Да.

— Мы начали встречаться тайно, потому что не хотели, чтобы отдел кадров узнал.

— Я генеральный директор, — говорю я. — Что бы отдел кадров с этим сделал?

Ее взгляд встречается с моим, в нем что-то вроде раздражения.

— Они бы не уволили тебя. Они бы уволили меня.

— Не если бы я был против. А я был бы против.

— Хорошо, допустим. Скажем просто, что мы не хотели, чтобы отдел кадров узнал из-за лишней волокиты. Из-за того, что люди начали бы судачить.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она перебивает меня, прежде чем я успеваю заговорить.

— Виктор, мы можем сказать, что это из-за меня. Что я попросила тебя не предавать это огласке.

— Хорошо. Пусть так.

— Настоящая проблема — когда они спросят нас о свадьбе. Почему ЗАГС? Почему так скоро? — она барабанит пальцами по столу, нахмурив лоб. Это выглядит почти… мило.

— Они могут подумать, что ты беременна, — говорю я.

Ее глаза расширяются.

— О. Верно. И я хотела сначала выйти замуж.

— Мы можем позволить им строить свои догадки, Сесилия.

— Но я никак не могу быть… — ее щеки заливает легкий румянец. Тот самый, который был бы у нее, если бы мы пытались ее оплодотворить. Мысли, которых у меня не должно быть, танцуют в моей голове: о ее ногах в колготках, о ее растрепанных распущенных волосах. О вспышке непокорности, которую я в ней обнаружил.

Каково было бы уложить ее в постель?

— Нет, — медленно говорю я. — Этого никак не может быть правдой.

— Тогда вопрос остается. Почему мы поженились?

— Потому что мы влюблены, — говорю я. — Не знаю. По той же причине, по которой большинство людей женятся.

— Не думаю, что они в это поверят. Ты и я, я имею в виду. Влюбленные.

Я поворачиваю голову, разминая шею.

— Им не обязательно в это верить. Им просто нужно принять ту версию, которую мы им расскажем.

Она кусает губу, изучающе пробегая по мне взглядом.

— Что?

— Ничего, — говорит она. — Просто, мне кажется, ты можешь позволить себе быть молчаливым, замкнутым типом, даже когда влюблен. Я знаю, что смогу сыграть свою роль. Нам, вероятно, не нужно много, чтобы убедить их, что это по-настоящему.

— Я положу руку на спинку твоего стула, — говорю я. — Они увидят в этом проявление любви.

Ее губы дергаются.

— Они никогда не видели тебя с кем-то из тех, с кем ты встречался?

— Нет, — как бы им ни хотелось, я никогда не смешивал удовольствие с бизнесом. Иногда я играл в покер с деловыми партнерами. Мы посещали мероприятия вместе, время от времени. Но в основе всего этого они были мне нужны, потому что с нашими объединенными ресурсами в «Acture Capital» я мог достичь большего, чем в одиночку.

И у них время от времени действительно были дельные мысли по поводу бизнес-решений.

Сесилия оживляется.

— Что ж, тогда. У тебя нет прецедента, которому нужно соответствовать.

Я доедаю последний равиоли.

— Вот и все, значит. Наша история готова.

В ее голосе слышится что-то похожее на смех, когда она тянется к телефону.

— Что ж, — говорит она. — Я подготовила список вопросов.

Я откидываюсь на спинку стула со стоном, но она игнорирует это, так же как игнорировала, когда была моим ассистентом. Взгляд на приз — это Сесилия Майерс.

— Вопросы?

— Да. Где ты вырос?

— Они не будут нас об этом спрашивать.

— Нет, но я должна знать это о своем муже.

Я качаю головой.

— Следующий вопрос.

Складка между ее бровей возвращается. Она листает телефон, пропуская, должно быть, десятки вопросов в том же духе.

— Хорошо, — говорит она. — Где ты сделал предложение?

— В моем кабинете. На работе.

— Это самая не романтичная история предложения, которую я когда-либо слышала.

— Это также правда, — говорю я. — Мои деловые партнеры ожидают такого.

Она снова кусает нижнюю губу.

— Ты прав. Это даже сыграет нам на руку. Обыграть это.

Я провожу рукой по волосам, обдумывая варианты, которые стоят передо мной. Пойти на этот ужин будет непросто. Это не будет весело. Но это поможет смягчить образ, который, я знаю, у меня есть. Образ, который я культивировал и который меня никогда раньше не беспокоил. Это также образ, который временами делает меня несколько неприступным.

Я знаю. Я образец самосознания.

Сесилия — полная противоположность. Она заставляет домработниц смеяться и размахивает шампанскими саблями, как мечами.

— Мы поженились в мэрии, потому что не могли ждать, — тихо бормочет она, глядя в телефон.

— Мы не хотели пышной церемонии.

— Верно, — говорит она. — Мы ведь и до этого работали так тесно, в офисе. Мы уже очень хорошо знали друг друга.

— Это был мой аргумент, между прочим, — говорю я. — Но кто-то сказал, что мы чужие.

Она поднимает на меня взгляд, улыбка мелькает на губах.

— Да. Что ж, мы ими были. Все еще остаемся.

— Мы не чужие, Сесилия.

— Я не знаю, где ты вырос, — парирует она. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно, — говорю я, думая обо всех мелочах, что заметил за последние пару недель. Ее привычки в беге, режим сна. Сладкий чай масала, который она любит пить по вечерам. Книгу, которую она случайно оставила на кухонной стойке, когда я спустился однажды утром.

Изгиб ее талии. Шелковый водопад ее волос.

Я знаю ее лучше, чем, вероятно, кого-либо еще в моей жизни сейчас.

То же самое чувство снова мелькает в ее глазах. Это похоже на обиду, но в этом нет смысла. Скорее всего, я неправильно ее читаю. Причем, не первый раз.

— Ладно, — тихо говорит она. — Хорошо. Что ж, в таком случае, думаю, мои вопросы нам не нужны. Только еще одна вещь… кольца.

— Кольца, — повторяю я. — Черт, ты права. Я упустил это из виду.

Ее маленькая терпеливая улыбка говорит мне, что она — нет.

— Да. Что ж, их отсутствие раньше было нормой, но если мы собираемся изображать женатую пару на публике…

— Они нам нужны, — говорю я. — Я исправлю это.

— Исправишь?

— Да.

Сесилия кивает.

— Идеально. Что ж, тогда у меня остался только один вопрос.

— Какой?

— Какой дресс-код на завтра?

Я пожимаю плечами.

— Я буду в костюме.

— Сенсация, — говорит она. — Что ж, тогда я надену коктейльное платье.

Я думаю о ее изгибах в облегающем платье. Я думаю о том, как она выглядела, когда мы ходили ужинать, с дымчатым макияжем глаз и вырезом, который был… ну. Я отгоняю этот образ.

— Звучит хорошо.

Она снова кивает и отодвигает телефон.

— Тогда совещание закончено. Во сколько мы…

Ее телефон звонит. Громкий сигнал разносится по кухне, отражаясь от стен. Она смотрит на имя на экране, затем сбрасывает вызов, убирая телефон в карман.

— Извини, — говорит она. — Что ты говорил?

— Я не говорил. Это ты говорила, — любопытство берет верх надо мной, смешиваясь с образом ее в облегающем наряде и распущенных волосах. Мы договорились, что не обязаны соблюдать целибат. Она вольна встречаться с кем хочет, как и я. — Кто это был?

— Просто друг.

— Та женщина, что была нашей свидетельницей?

— Да, — говорит она. — Она, вообще-то, художница.

— Так вот почему ты хочешь, чтобы я спонсировал художественную галерею.

Она кивает.

— Это ее первая большая выставка. Ее работы потрясающие, но в мире искусства Нью-Йорка жуткая конкуренция и за одно лишь участие нужно платить.

Несколько вещей встают на свои места. Сесилия вышла за меня замуж не только ради увольнения. Не только ради осуществления своей мечты открыть бизнес. Она вышла за меня, чтобы и мечта ее подруги сбылась.

У любого другого такая забота, принятие деловых решений, основанных на чувствах, была бы слабостью. Но я уже не уверен, что могу назвать женщину напротив меня слабой.

Она прочищает горло.

— Я думала, мы могли бы пойти на открытие вместе.

— Чтобы я мог купить немного искусства, засветиться, сделать пару звонков.

— Да.

Это ничем не отличается от того, чего хотят большинство людей. Чего хотел каждый, кто прислал нам свадебные подарки. Они хотели, чтобы имя Сэнт-Клеров ассоциировалось с ними, словно блеск и престиж старой семьи могли передаться по наследству. Но оно не дешевое и не платиновое. Оно золотое насквозь и его не запачкать.

— Я сделаю это, — я встаю из-за стола и ставлю тарелку в раковину. Ее голос настигает меня, когда я направляюсь в холл.

— Что мы скажем людям через год? — спрашивает она. — Когда они спросят, почему мы развелись?

Я оборачиваюсь к ней. Она все еще сидит, скрестив ноги, за моим кухонным столом. Мисс Майерс и ни следа юбки-карандаша.

— Мы скажем им правду, — отвечаю я. — Мы хотели разного.

— Это неправда. Мы будем хотеть одного и того же. Развестись.

Я закатываю глаза, и она усмехается.

— Майерс.

— Прости. Не удержалась. Ты сейчас пойдешь работать?

— Да.

— Ты работаешь каждый вечер?

Я хмурюсь.

— Да. Что еще делать?

Она улыбается, словно ожидала моего ответа. Словно ей меня жаль. Мне это не нравится. Я оставляю ее и ее вопросы за столом, отступая в единственное место, где я всегда чувствовал себя, как дома. Место, где мне не нужно заботиться о домах умерших родственников или придумывать уловки с ассистенткой, ставшей женой. Место, где я управляю всем, что происходит.

Мой кабинет. Я замираю с полуоткрытой дверью, а затем, зная, что он бы не одобрил, закрываю ее полностью.

В моей комнате есть несколько потрясающих преимуществ. Одно из них — вид на Центральный парк, к которому я до сих пор не могу привыкнуть. Когда работаю за столом, иногда просто теряюсь в нем.

Другое — тропический душ в ванной. Тут уж не поспоришь: деньги покупают качество, и нигде это не чувствуется так остро, как в мраморных раковинах и великолепном напоре воды.

Но зеркало в полный рост в гардеробной — это просто прорыв.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть себя со всех сторон, изучая каждый уголок платья, которое на мне. Оно черное, облегающее, с рукавами три четверти и разрезом до бедра. Скромно, но сексуально. Идеально для вечера в компании четырех миллиардеров и их половин, двое из которых были моими боссами.

Прям не буду белой вороной или что-то в этом роде.

На мне нет украшений, и я надеюсь, это сойдет за сдержанную элегантность, а не за «у меня не нашлось ничего подходящего для вашего высокочтимого общества». Дымчатые темные глаза, никакой помады, румяна и уложенные феном волосы. Если бы мы куда-то собирались, Надин сказала бы, что я выгляжу так, будто готова вырывать мужские сердца. И что мне нужно надеть платье покороче.

Я бросаю взгляд на высокотехнологичные электронные часы на туалетном столике. Нам выходить через несколько минут, и, зная Виктора, он уже готов. Я скольжу в бежевые лодочки и направляюсь к двери спальни.

Я уже на полпути по коридору, когда открывается дверь его спальни. Виктор появляется в черном костюме, поправляя манжету рубашки. Костюм сидит на нем как влитой.

У него индивидуальный пошив. Я знаю, потому что записывала его на примерки.

Думай о нем что хочешь, но он впечатляет, все его шесть футов два дюйма. Он замирает, увидев меня.

Я нервно провожу рукой по платью.

— Привет.

Его взгляд скользит по моему лицу, вырезу, вниз по фигуре до туфель. В его глазах неподдельное восхищение, это невозможно не заметить. Видеть это восхитительно.

— Ты выглядишь… хорошо.

— Подойдет?

— Да, подойдет.

— Что ж. Спасибо.

Он прочищает горло и идет по коридору, запуская руку во внутренний карман пиджака. Его лицо снова превращается в знакомый набор резких линий.

— Кольца, — говорит он. На его ладони лежат два кольца.

— О. Точно, — я отправила ему свой размер вчера вечером. Должно быть, нашел ювелира днем.

Я тянусь к меньшему из двух золотых ободков. Мои пальцы касаются его ладони, когда я беру кольцо.

— Это мое?

— Да.

Я надеваю его на безымянный палец и наблюдаю, как он делает то же самое. Его широкий золотой ободок сидит идеально, контрастируя с загорелой кожей длинных пальцев и широкой ладони.

— Твое подошло? — спрашивает он.

Я киваю, сжимая руку в кулак. Золото холодит ладонь.

— Да.

— Еще одно, — он лезет в другой карман и, все еще держа руку внутри, крутит что-то. Затем достает обручальное кольцо.

— Ох, — выдыхаю я. Оно прекрасно. Солитер с бриллиантом на золотой полоске, окруженный кольцом из изумрудов.

— Как помолвочное кольцо, — бормочет он. — Примерь.

Я надеваю его на палец. Оно туго проходит через костяшку, но когда я преодолеваю препятствие, великолепное кольцо скользит на место рядом с ободком. Оно сверкает под лампами.

— Подходит, — говорю я.

— Отлично. Что ж, наденем их на сегодня.

Это может быть деловое решение и фиктивный брак, но очень реально смотреть на свою руку и видеть там кольца, видеть, как муж надевает свое на безымянный палец.

— Я верну их тебе, когда мы вернемся домой, — говорю я. — Не хотелось бы потерять.

— Они застрахованы.

— Да, но я все равно не хочу их терять.

— Давай покончим с этим.

«Мой принц» — думаю я, следуя за ним вниз по лестнице. Бонни на кухне и одаривает нас обоих улыбкой, когда мы проходим мимо. Она становится шире, когда я встречаю ее взгляд, и ей не нужно произносить ни слова, чтобы я услышала: «Удачи».

Стивен ждет нас с машиной снаружи.

— Мистер Сэнт-Клер, — говорит он, открывая дверь. — Миссис Сэнт-Клер.

Рука Виктора замирает на капоте. Имя повисает в воздухе между нами. Мистер и миссис. Он собирается возразить?

Но затем он складывает свою длинную фигуру в машину, я следую за ним, вытягивая ноги. Сплетаю руки в замок, чтобы они не дрожали.

Я делала сумасшедшие и сложные вещи раньше. Я работала допоздна, я путешествовала с Тристаном и Виктором по работе, у меня не было проблем с тем, чтобы сделать звонок в последнюю минуту, требуя последний номер люкс или столик в полностью забронированном ресторане.

Я справлюсь.

Я смотрю в сторону и вижу, что взгляд Виктора остановился на моих руках. На кольцах на левом безымянном пальце. Я не могу расшифровать выражение его лица.

— Все в порядке?

Он поднимает взгляд, голубые глаза встречаются с моими. В полумраке машины они кажутся темными.

— Тебе кое-что стоит знать о сегодняшних гостях.

— О?

— Ты встречалась с моими деловыми партнерами? Кроме Конвея.

Я качаю головой. Те разы, когда я соединяла их по телефону, не считаются. Как и те, когда я видела, как они проходят по коридору «Exciteur» к Сэнт-Клеру.

— Что ж. С Картером у тебя проблем не будет. Он говорит больше, чем полезно кому-либо, особенно ему самому.

— О. Понятно.

— Но Уинтер слепнет.

Я смотрю на него, моргая.

— Уинтер? Энтони Уинтер?

— Да. Это уже заметно.

Я этого не замечала, но видела его всего дважды и издалека.

— Как печально, — говорю я. — Мне так жаль.

Виктор прочищает горло, но не вдается в подробности, так что я оставляю вопросы при себе и просто запоминаю информацию. То, что нужно держать в голове.

Мы подъезжаем к жилому дому в Верхнем Вест-Сайде, выходящему окнами на Центральный парк. Это зеркальное отражение дома Виктора, только по другую сторону парка.

Я делаю это замечание, и он фыркает.

— Конвей — новые деньги, — говорит он, словно это все объясняет.

К тому времени, как мы оказываемся в лифте и медленно поднимаемся наверх, нервы в животе достигают пика.

— Время шоу, — шепчу я.

Виктор не отвечает, стоя рядом со мной невозмутимой, уверенной статуей, каким он был всегда. Непроницаемый и готовый как проигнорировать тебя, так и наброситься.

Но затем его рука тянется ко мне и перехватывает мою ладонь. Хватка теплая и крепкая, крупные пальцы смыкаются вокруг моих.

— Помни, — говорит он. — Мы больше не чужие.

В груди теснит.

— Да. Я помню.

Его большой палец медленно гладит мои обручальное и помолвочное кольца, обводя их твердые очертания на безымянном пальце.

А затем лифт издает сигнал и двери разъезжаются.

Виктор ведет меня в современную квартиру, отделанную в бежево-серых тонах и божественно пахнущую итальянской едой. Первым нас встречает золотистый ретривер — с густой шерстью и виляющим хвостом.

— Привет! — говорю я, протягивая свободную руку, чтобы он меня обнюхал. — У них есть собака?

— Нет.

— Тогда что ты здесь делаешь? — я чешу его за ухом, и он садится на задние лапы, по-собачьи скалясь на меня.

— А вот и вы! — раздается знакомый голос. — Я так и подумал, что верный сторожевой пес Саммер что-то учуял.

По коридору идет Тристан Конвей. Мой бывший босс, у себя дома, в рубашке с закатанными рукавами и темно-синих брюках. Лосось на ржаном хлебе. Это был его любимый ланч, он заказывал его дважды в неделю с доставкой прямо на стол. Моя свободная рука сжимается в шерсти собаки.

— Конвей, — говорит Виктор. — Спасибо за приглашение.

Я вижу тот самый момент, когда Тристан узнает меня. Его глаза расширяются и скользят вниз, к нашей с Виктором сцепленной руке.

— Ну надо же, — говорит он. — Мисс Майерс. Или теперь уже миссис Сэнт-Клер?

Я улыбаюсь ему.

— Рада снова вас видеть, сэр.

Рука Виктора крепче сжимает мою, и Тристан улыбается.

— Никаких формальностей.

— Ты прав. Тогда зови меня Сесилией, пожалуйста.

— Сесилия, — повторяет он. — Что ж, буду с вами обоими честен. Я удивлен. И не только самой новости.

— Все вышло внезапно, — говорит Виктор.

— Это счастливая пара? — по коридору идет мужчина. Высокий, улыбающийся, с темно-рыжими волосами, он переводит взгляд с меня на Виктора блестящими глазами. — Черт, Сэнт-Клер, не мог предупредить? Дать нам шанс поздравить тебя?

— Мы предпочли частную церемонию, — отвечает Виктор. — Это моя жена, Сесилия. Сесилия, это Картер Кингсли.

Я пожимаю руку Картеру.

— Приятно познакомиться.

— О, уверяю вас, это мне очень приятно, — говорит он. — У меня также миллион вопросов к вам. Как вы выдерживаете его общество?

Виктор фыркает рядом со мной и высвобождает свою руку.

— Мне нужна выпивка, если нам предстоит выдержать допрос.

— Не допрос, — возражает Картер. — Благонамеренный, дружеский интерес между деловыми партнерами.

— То есть любопытство, — парирует тот.

Тристан усмехается и разрезает напряжение с легкостью человека, который делал это много раз прежде.

— Проходите, выпейте. Мы поставили охлаждаться бутылку Тэттинжера 2007 года, чтобы выпить за ваш брак. Сесилия, здесь есть люди, которые горят желанием познакомиться с вами, и я могу вас заверить, они не будут такими любопытными, как Картер.

— О, будут, — говорит Картер. — Просто будут тактичнее.

— Если мне позволено будет иногда ссылаться на пятую поправку, я отвечу на столько вопросов, сколько смогу, — говорю я.

Тристан ведет меня через квартиру и тепло улыбается, когда я делаю комплимент его дому. Может, это и должно быть странно идти с ним бок о бок спустя год. Но он приветлив и добр и не задает вопроса, который, я вижу, пляшет у него в глазах.

Какого черта я вышла за Виктора?

Он знакомит меня со своей девушкой Фредди — невысокой темноволосой женщиной с невероятными формами. Она приглашает меня сесть между ней и Саммер, светловолосой девушкой Энтони Уинтера и хозяйкой дружелюбного золотистого ретривера, который бродит по гостиной в поисках почесывания за ухом и объедков.

— Он ходячий, дышащий пылесос, — говорит Саммер. — Дайте знать, если он вам надоест.

— О, нисколько. Я люблю собак.

Фредди улыбается.

— Сын Тристана тоже, так что мы стараемся приглашать Саммер и Энтони как можно чаще. Это лучше, чем снова и снова выслушивать разговор «можно, ну пожалуйста, заведем собаку?».

Я усмехаюсь.

— Уверена!

Саммер переводит взгляд с меня на нее, ее широкая улыбка заразительна.

— Меняя тему, но… ты вышла замуж за Сэнт-Клера! Мы просто обязаны это обсудить.

— Да, — говорю я. — Все еще ощущается очень новым.

— Поздравляю! Вы молодожены! — искренность в ее голосе заставляет меня чувствовать вину.

— Спасибо. Если честно, это было очень ошеломляюще.

Фредди кивает.

— Могу представить. Насколько я знаю от Тристана, все случилось довольно быстро?

Перевод: выкладывай подробности.

И я выкладываю, рассказывая, как мы тайно встречались и дошли до точки, где нужно было все официально оформить. Он сделал предложение, я согласилась.

— Это был вихрь, — признаю я. — Но иногда, когда понимаешь, просто понимаешь.

Пока я говорю, мой взгляд падает на Виктора. Он стоит между всеми тремя своими деловыми партнерами, губы сжаты в линию, пиджак все еще застегнут. Держится особняком даже здесь, среди людей, которых знает годами.

В то короткое время, что прошло с моего согласия выйти за него, я видела проблески кого-то другого. Кого-то, кто способен на суховатый, подкалывающий юмор и ехидные замечания, кто отвечает на вопросы, часто неохотно, но никогда не лжет. Даже когда знает, что его слова могут быть болезненными.

— Да, — говорю я. — Когда понимаешь, просто понимаешь.

Тристан откупоривает бутылку шампанского и разливает всем, пальцы смыкаются на ножках хрустальных бокалов.

— Давайте выпьем за счастливую пару, — говорит он.

Фредди и Саммер подталкивают меня встать, и я улыбаюсь полу-смущенно, эта улыбка совсем не притворная. Я иду по пушистому ковру, чтобы встать рядом с Виктором. Не позволяя себе колебаться, я просовываю руку под его локоть и прижимаюсь к его боку.

Голубые глаза встречаются с моими.

— Тосты, — говорит он так, будто это худшее, что есть на свете.

— Это тебя не убьет, — шепчу я. — Выгляди счастливым.

Он улыбается — маленькой, но настоящей улыбкой, от которой по спине бежит дрожь. Его рука ложится мне на талию.

— Командирша.

Тристан прочищает горло, и я поднимаю взгляд, они все стоят кругом, бокалы подняты за нас. Я окидываю их взглядом: моего бывшего босса, Энтони Уинтера с его очаровательной девушкой рядом, вечно улыбающегося Картера и Фредди с золотистым ретривером у ног.

Люди, с которыми я бы никогда не встретилась всего месяц назад, которые не обменялись бы со мной и парой фраз, пока я была ассистенткой Виктора. У которых есть жизнь, богатство и невообразимые возможности.

Поднимают тост за наш фиктивный союз.

— За мистера и миссис Сэнт-Клер, — говорит Тристан.

— За мистера и миссис Сэнт-Клер, — вторят остальные, высоко подняв бокалы. Я не снимаю улыбки и прижимаюсь к Виктору. Впервые я благодарна за его отстраненность, за непоколебимую силу, которая не дает ослабнуть моей собственной.

Руки Саммер крепко обнимают меня.

— Обещай мне, — говорит она.

Я смеюсь, проводя рукой по шелку ее платья. Голова кружится от шампанского и смеха.

— Обещаю!

— В этом городе у меня совершенно нет никого, с кем можно бегать, а если я бегаю одна, я вообще не бегаю.

— Мы сделаем это, — говорю я. — Я напишу тебе на следующей неделе, договоримся о времени и месте.

— А если я не приду, ты меня гильотинируешь, — она отпускает меня, на лице ослепительная улыбка.

— Я, может, не буду такой радикальной, но да. А Эйс может присоединиться?

— Он может нас замедлить, — говорит она.

— Как ты думаешь, как быстро мы побежим?

Она снова смеется, не переставая, когда Энтони обнимает ее за талию. Он смотрит прямо на меня.

— Было очень приятно познакомиться, Сесилия.

Я вспоминаю, сколько раз соединяла его с Тристаном.

— Взаимно. Можешь присоединиться к нашему беговому клубу, если хочешь.

Саммер кладет руку ему на предплечье.

— Энтони не бегает.

Он кивает.

— Не бегаю. К тому же, если бы я попытался, чувствую, мы с Саммер спорили бы всю дорогу.

— Нет, — возражает она.

— Да, — говорит он. — Ты захочешь болтать во время бега, или остановиться за мороженым, или пойти живописным маршрутом.

— Ты описываешь меня как отвлекающуюся белку.

— А разве нет?

Их подшучивание и очевидная близость вызывают укол в груди. Он становится острее, когда Энтони целует ее в висок.

— Ты готова? — спрашивает Виктор. У него в руке мое пальто, я беру его и просовываю руки в рукава. Коридор слегка покачивается, когда я откидываю волосы назад.

— Ого, — бормочу я.

Движением, повторяющим Энтони, Виктор обхватывает меня за талию. Это уже второй раз за вечер.

— Спасибо, что пригласили, — говорю я Тристану и Фредди. — За шампанское, за ужин… за все.

— Это было приятно, — отвечает Тристан. — До встречи, Сэнт-Клер?

Виктор кивает и нажимает кнопку лифта. Его рука падает с моей талии, как только двери лифта закрываются за нами. Я глубоко вздыхаю.

— Мы сделали это.

— Да, сделали.

— И выжили, — говорю я.

— А ты думала, что нет?

— Думала, что это будет на грани. Они, кажется, даже не усомнились, почему мы поженились! По крайней мере, нам в лицо.

— Скорее всего, только об этом сейчас и говорят, — он хмурится, протягивая ко мне руку. — Сколько ты выпила?

— Не много. Только то, что предлагали.

— Они предлагают постоянно. Ты не обязана соглашаться.

— Спасибо, папа, — бормочу я.

Он закатывает глаза и опускает руку.

— Точно. Ты совсем не шатаешься.

— Это туфли, — говорю я, идя за ним через холл. — Выглядят отлично, но на них не очень устойчиво.

Стивен ждет нас снаружи. Виктор придерживает для меня дверь машины с непроницаемым выражением лица.

Я расстегиваю ремешки туфель на каблуках, как только мы оказываемся внутри.

— Ах. Облегчение.

Он фыркает, но не отводит взгляд.

Голова слегка кружится.

— Твои друзья прекрасны.

— Они мои деловые партнеры.

— Ты не считаешь их друзьями?

— В каком-то смысле, наверное. Но у нас общие инвестиции, так что я не буду слишком сближаться.

Я поджимаю под себя ногу на плюшевом кожаном сиденье.

— Они, кажется, так не считают.

— У них другие ценности, нежели у меня.

Я приподнимаю бровь, он поворачивается ко мне полностью, закидывая руку на подголовники. В его глазах вспыхивает искра.

— Ты с этим не согласна.

— Нет, — говорю я. — Просто это так по-твоему.

Его голос становится глубже.

— Так по-моему? Просвети меня, мисс… Сесилия?

— Что ж, это как раз пример. Прошло несколько недель, а тебе все еще трудно называть меня Сесилией. Ты хочешь сказать «мисс Майерс».

— Это привычка.

— Это создает еще больше границ между нами, а тебе это нравится, — говорю я. — Разве не так? Потому что мы с тобой деловые партнеры.

— Мы и есть деловые партнеры.

Меня понесло, шампанское и адреналин заставляют слова литься рекой.

— А ты знаешь, что за весь год, что я на тебя работала, я ни разу не слышала, чтобы ты смеялся по телефону? Шутил с кем-то из сотрудников?

— Ты считала?

Я закатываю глаза.

— Нет, не считала. Но я не могу припомнить ни одного случая. Твое разделение личного и профессионального абсолютно.

— В отличие от тебя, которая предпочитает постоянно их смешивать.

— Я смешиваю?

Он приподнимает бровь.

— Думаешь, я не замечал, сколько вы с ассистентом Элеоноры разговаривали? Иногда вы болтали часами.

— Ты нас слышал? Через дверь?

— Иногда.

— Ничего себе, — перебирать в уме год приглушенных разговоров с Мэйсоном сложно, но мозг пытается. Что предосудительного я говорила о Викторе?

Он придвигается ближе, голос понижается.

— Думаешь обо всех ужасных вещах, которые я мог подслушать?

— Да. Не знаю, стоит ли мне извиниться.

— Я ничего не слышал. Но если ты считаешь, что стоит, я готов послушать.

— Тщеславный человек, — говорю я. — А ты знаешь, какой я была хорошей ассистенткой? У меня были списки твоих любимых обедов, я меняла их в зависимости от дня недели и твоего настроения. Я гордилась тем, как организовывала твой почтовый ящик. Все было промаркировано, распределено по цветам — произведение искусства. Я составляла для тебя лучшие памятки и заметки по встречам.

Губы Виктора изгибаются выражением, которое я так редко видела, что оно заставляет меня прерваться на полуслове.

— Я заметил, теперь, когда здесь Брэд.

— У него хорошо получается, да?

— Достаточно хорошо. Наверное, спасибо твоему обучению.

Комплимент крошечный, но он согревает меня. Когда я была ассистентом Конвея, мне хотелось его одобрения. С Сэнт-Клером я жаждала его, и каждый день, когда он ничего не говорил, был днем, когда мне это было нужно еще больше.

Он близко, его одеколон — пьянящий бальзам. В полумраке машины его голубые глаза кажутся почти черными.

— Сесилия.

— Да?

— Они поверили. Насчет нас с тобой и нашего брака. Спасибо тебе за это.

— Пожалуйста.

Он берет мою руку в обе свои и сильными, уверенными пальцами стягивает кольца с моего пальца. Ему приходится проталкивать их через костяшку, но вот они уже сняты, поблескивают золотом на его ладони.

— Сохрани их для меня, — тихо говорю я.

Он убирает их в карман пиджака.

— До следующего раза.

Мое сердце колотится. Шампанское, думаю я.

Стивен останавливает машину у нашего дома. Виктор первым разрывает зрительный контакт и выходит, но я следую за ним, сердце все еще колотится.

Он всегда меня пугал. Это не изменилось.

Виктор кладет руку мне на поясницу, и мы проходим через холл. Здесь никого, кто мог бы нас видеть, но его рука все равно там — теплая тяжесть сквозь ткань платья.

Он открывает нашу входную дверь и кивает в сторону лестницы.

— Поспи, — говорит он мне. — Тебе понадобятся силы, потому что завтра я разнесу твою бизнес-идею в пух и прах.

Эта сухая угроза заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты со мной нянчился.

— Это не в моем стиле.

— О, я знаю, — я смотрю на него, стоящего в одиночестве в коридоре, руки в карманах. Он смотрит в ответ, пока наши взгляды не разрываются.

Возбуждение от вечера мешает уснуть, несмотря на большую удобную кровать и вид на сверкающий городской пейзаж за окном. Я говорю себе, что не буду, но прислушиваюсь к звуку его шагов, поднимающихся по лестнице. Дверь его спальни закрывается, и я представляю его там, Виктора Сэнт-Клера, проводящего рукой по волосам.

Прямо перед тем, как заснуть, я снова слышу его шаги. На этот раз вниз по лестнице и через входную дверь. Я слышу, как она закрывается.

Я долго лежу без сна, но не слышу, чтобы он вернулся.

— Не может быть, чтобы все было так плохо, — говорит Надин.

— Насколько я склонна к преувеличениям?

— Слушай, ты работала над своим стартапом… сколько, два года? И я видела, как ты корпела над ним по выходным. Ты изучила все, что с ним связано.

— По выходным, когда могла, в общем-то. Но да. Он предупредил, что разнесет его в пух и прах, и сделал это.

— Подробности, — требует Надин. — Мне нужны подробности.

Я тянусь к бокалу с вином. Его подают в бокале без ножки — часть хипстерского декора этого модного бара.

— Он сидел в своем домашнем кабинете, выглядел точно так же, как на работе, я презентовала ему идею так, будто он инвестор, а я — предприниматель.

— Кем ты и являешься.

— Надеюсь. Но он определенно настоящий инвестор, — я качаю головой, щеки горят. — То, что он сказал, имеет смысл. Что я еще не готова к запуску. Что мне нужно четко определить, какие должности я хочу нанять и где, не говоря уже о том, как я буду им платить. Мой брендинг сбивчивый, и если я собираюсь привлекать внешних инвесторов, мне нужен полностью функционирующий сайт. Место, где клиенты смогут покупать задачи или часы работы с нами, виртуальными ассистентами.

Глаза Надин расширяются.

— Вот, — говорит она. — Почему я выбрала карьеру в искусстве. Ни единого слова из того, что ты сейчас сказала, не имеет смысла.

Я смеюсь, кладя руку на ее.

— Это весело, когда наконец понимаешь, обещаю. Мне самой потребовалось много времени.

Она качает головой.

— Нет, ты все это знала еще в колледже. Я помню. Ты сидела в нашей комнате в общежитии, а твоя кровать была завалена книгами. Типа, ты даже не могла спать на ней ночью, пока не складывала их все стопкой.

— Но это никогда не мешало мне тусоваться.

— Еще бы. Мы могли тусоваться всю ночь напролет в те дни.

— Мы стареем, — говорю я.

Она кивает.

— Я ходила с парочкой приятелей из студии в среду, и кажется, у меня до сих пор похмелье.

— Это было три дня назад.

— Да, — говорит она. — Именно. Но ты довольна? Отзывом твоего мужа?

Я стону.

— Не называй его так.

— Твоего мужа? Разве он не он?

— Технически да, как тебе прекрасно известно. Но я не думаю о нем в таком ключе.

— Моя работа — подкалывать тебя. Это входит в должностную инструкцию лучшей подруги. Прости, Сеси.

Я закатываю глаза.

— Ладно. Да, я была довольна его отзывом, даже если на один вечер он заставил меня во всем усомниться. Но он знает, о чем говорит, по крайней мере в бизнесе.

Надин делает глоток своего розмаринового джин-тоника — основного напитка этого модного соховского бара, в котором мы сидим. Здесь и ценники соответствующие.

— В этом секрет этого парня? Я не забыла, как много он заставлял тебя работать в прошлом году, знаешь. Или как ты плакала на моем диване через два месяца, рассказывая, как невозможно ему угодить. Но ты все еще готова прислушиваться к его советам.

— Боже, я тогда действительно преувеличивала.

— Нет, ты была в стрессе и перерабатывала. Я дружу и с прошлой тобой, знаешь, не только с нынешней.

— Наверное, так и было. Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Но можешь объяснить мне?

Я откидываюсь на спинку стула, думая о Викторе. Это нетрудно. Он теперь повсюду в моей жизни, так же присутствует, как и тогда, когда я управляла его расписанием.

— У него есть водитель, который его боготворит, и домработница, которая просто Чудо-женщина. Насколько я вижу, он почти не взаимодействует ни с одним из них, но они такие профессионалы в своем деле.

— И у него была ты в качестве ассистентки, — говорит Надин. — Что такого в этом парне, что столько замечательных людей готовы на него работать? Судя по всему, он ужасен.

— Он ужасен. Я не ищу ему оправданий. Но… он требует совершенства. Рядом с ним нельзя быть не в лучшей форме, понимаешь? Он бы не позволил. И он сам работает так же усердно, Надин. Я видела это вблизи. Он ведет самые жесткие переговоры, смотреть на это впечатляет. Даже если иногда страшно.

Ее улыбка становится кривой.

— Звучит так, будто ты присоединяешься к его маленькой армии подхалимов. Я не хочу, чтобы ты стала женой-роботом из Степфорда.

Я смеюсь.

— О, этого не случится. Честно говоря, думаю, что в этой сделке лучшие условия у меня.

— Просто убедись, что это так, — говорит она, опуская брови и поигрывая ими. — Я нашла кое-кого, с кем хочу тебя познакомить.

— Правда?

— Да. Джейк из галереи Фрэнсиса Ханта. Он один из кураторов, остр, как бритва, но не в том смысле, что раскладывает одежду по цветам, понимаешь?

— Эй, — говорю я. — Я раскладываю одежду по цветам.

Она усмехается.

— Я знаю. Я жила с тобой. И не может быть в отношениях двух таких людей. Что, если ваши системы организации столкнутся? Вы будете вечно спорить!

— Нет, — говорю я. — Моя победит.

— Что ж, Джейк позволит тебе организовать свой гардероб. Я прямо чувствую. Он и не слишком творческий для твоего вкуса. На пару лет старше тебя. Не знаю, Сесилия, но мне кажется, этот парень может быть тем самым.

— Ты так говоришь о каждом, с кем хочешь меня познакомить.

— И я когда-нибудь ошибалась?

Она фыркает.

— Каждый потенциальный вариант. Но Джейк гарантия. Тебе и твоему муженьку разрешено встречаться с другими, верно?

Я стону.

— Муженьку?

— Да. Твоей лучшей половине, инь к твоему ян, твоему «и жили они долго и счастливо».

— У Сэнт-Клера случился бы аневризм, услышь он этот разговор. Но да. Нам можно встречаться с другими, если это не афишируется. Хотя, — говорю я, берясь за ножку бокала и крутя ее в пальцах. — Не знаю, изменилось ли это после ужина с его деловыми партнерами.

— Когда вы притворялись счастливыми молодоженами.

— Да.

— Атмосфера между вами изменилась за последнюю неделю?

Я качаю головой.

— Мы почти не видимся. Он занимается спортом по утрам, потом весь день на работе, пока я работаю из дома. Возвращается после семи. Мы не ужинаем вместе. Он не смотрит телевизор и не тусуется на кухне. Мы как корабли в ночи.

— Он трудоголик.

— Классический, — соглашаюсь я. — Хотя…

— Что?

— На этой неделе я слышала, как он исчезает по ночам.

— Исчезает.

Я меняю позу на стуле.

— Да. Уходит из квартиры. Так что я не думаю, что он соблюдает целибат.

Глаза Надин расширяются.

— О. Думаешь, он встречается с кем-то по ночам?

— Зачем такому занятому человеку проводить ночи где-то еще? — спрашиваю я, пожимая плечами. Меня это не должно волновать, и все же мысль о том, что Виктор исчезает по ночам к другой женщине, в другую квартиру, словно занозы под кожей. Зуд и боль.

Я знаю его. Я управляла его расписанием, его жизнью, отправляла письма от его имени. У него была бы вторая квартира в нашем здании или он снял бы номер в отеле поблизости. Все ради удобства и экономии времени.

— Может, он ходит на ночные прогулки, — предполагает Надин, но в ее голосе сомнение.

Я вздыхаю.

— Ага. Со всем его свободным временем. Все нормально. Я, в конце концов, не питала иллюзий насчет нашей договоренности. Он с самого начала дал ясно понять, что мы оба вольны встречаться с кем хотим.

— А значит, ты вольна встретиться с Джейком.

Я закатываю глаза.

— Чтобы разложить его гардероб по цветам.

— Да, после того, как вы займетесь сладкой, сладкой любовью.

— Фу. Ненавижу, когда ты используешь эту фразу.

Она усмехается.

— Знаю.

Ее телефон звонит, и я поднимаю бровь, наблюдая, как она роется в сумочке.

— С каких это пор у тебя звук включен?

— С тех пор, как я могу получить важный… — ее лицо меняется мгновенно, становится сосредоточенным и хищным. — Алло?

Я потягиваю напиток и бессовестно подслушиваю.

— Да, — говорит она, кивая, будто собеседник на том конце может ее видеть. — Конечно. Да. Я понимаю.

— Понимаешь что? — шепчу я театрально.

Она ухмыляется и качает головой в мою сторону.

— Я буду более чем счастлива. Двадцать второго? Да. Да, конечно. У меня будет готовая серия к тому времени.

Я смотрю на нее с утрированным удивлением, открыв рот, и она снова ухмыляется мне.

— Да. Большое спасибо. До связи.

— Да, — говорю я. — Каждый раз.

Она вешает трубку и в ту же секунду вскакивает со стула, тянется ко мне, визжа:

— О боже мой!

— Ты получила дату для своей выставки?

— Да! Они решили, что я буду хедлайнером! Хедлайнером, Сесилия!

— Хедлайнером, — повторяю я, обнимая ее в ответ.

— Кто-то отказался, и они спросили, не соглашусь ли я выставиться раньше. Спросили, согласна ли я, и я получу скидку, — она отстраняется, темно-карие глаза встречаются с моими. — Конечно, я согласна.

— Значит, открытие у тебя в следующем месяце. Двадцать второго.

— Да, — она вытирает глаза. — Мне столько всего нужно сделать. Мне нужно закончить серию «Семь добродетелей». За три недели.

— Если кто и сможет, так это ты.

— И деньги нужно будет найти гораздо раньше. Надеюсь, ты настроена так же оптимистично и насчет этого.

— Надин, — говорю я. — Насчет этого… Я, возможно, решила эту маленькую проблему.

Ее глаза сужаются.

— Ты вышла замуж во второй раз?

Я фыркаю.

— Нет. Первого раза достаточно.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть деньги на выставку. Это было частью того, о чем я договаривалась.

Она опирается рукой о стол, словно ей нужна опора.

— Ты… Сесилия. Ты сумасшедшая.

— Я целеустремленная, — говорю я. — И ты мне больше чем лучшая подруга, ты мне как сестра.

В золотистом свете бара ее глаза блестят.

— Я не могу это принять.

— Конечно, можешь. Это ты сказала мне выйти за Сэнт-Клера и снять с него немного деньжат, вот я это делаю. Я бы ничего этого не сделала без тебя. Я буду там на твоем открытии, самая гордая лучшая подруга на свете.

Она снова обнимает меня, сжимая крепко, и говорит сквозь сжатое горло:

— Я не знаю, как тебя отблагодарить.

— Не надо, — тихо говорю я. — Я люблю тебя, знаешь.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет она. — Уболтать своего босса-козла помочь и мне. Ты гений.

— Если мы поднимаемся, то вместе.

Она кивает, отстраняясь, чтобы вытереть глаза.

— Я выставляюсь.

— Ты выставляешься, — повторяю я.

Кажется, что потребовалось десять лет работы, чтобы дойти до этой точки, видеть, как она экспериментирует, находит свой талант, снова теряет его, открывает новое направление.

У меня у самой немного сжимается горло.

— Ты знаешь, что это значит для сегодняшнего вечера.

— Надо отпраздновать.

Я киваю, беру оба наших бокала и вкладываю в ее руку.

— До дна, — говорю я. — За художников, которые отказываются, и за художников, которые хватаются за возможности, которые те оставляют.

Она поднимает бокал.

— За друзей, которые прикрывают друг другу спину.

Экран компьютера передо мной то появляется, то исчезает, глаза с трудом фокусируются. Я откидываюсь в офисном кресле и закрываю их. Электронные письма и служебные записки могут подождать. Придется, потому что на сегодня у меня больше нет сил. Я на нуле.

Уже за полночь, и мне давно пора быть в постели.

Я и был, собственно, пока холодное предчувствие, всегда предвещающее плохую ночь, не выгнало меня снова. Лучшее, что можно сделать в такие ночи — избегать кровати, пока не рухнешь в нее настолько измотанным, что будешь спать, как убитый. Это не дает мне видеть их во сне.

Я провожу рукой по волосам. Где она?

Сесилия не говорила, где будет сегодня вечером, Бонни тоже не знала. Я звонил Стивену, но он никуда ее не возил. Никаких записок на кухонной стойке.

Ее расписание обычно предсказуемо. Надежно. Она здесь, когда я возвращаюсь домой, болтает с Бонни вполголоса на кухне или, как на прошлой неделе, сидит на диване в гостиной с книгой в руках. Дверь своей спальни она всегда закрывает к десяти вечера.

И по пути наверх, в спальню, она всегда останавливается у полуоткрытой двери моего кабинета.

«Спокойной ночи», — говорит она.

Сначала это меня раздражало, но она продолжала, профессионально и любезно, как часы. Я всегда отвечаю тем же. «Спокойной ночи». А потом слушаю ее мягкие шаги, поднимающиеся наверх, звук другого человека, живущего в моей квартире. Делающего ее похожей на дом.

Но не сегодня.

Я отодвигаюсь от стола и иду на кухню. Может, мне нужна чашка кофе. Часы на микроволновке атакуют меня временем, которое слишком позднее — двадцать минут второго.

Мы никогда это не обсуждали. Должны ли мы информировать друг друга или нет. Но она ведь должна понимать это сама? Сесилия Майерс, образец организационной добродетели и предусмотрительности. Которая управляла моей жизнью так гладко, что я не знал, как скучаю по ней как по ассистенту, пока она не ушла.

С ней могла случиться беда.

Возможные сценарии проносятся в моей голове: Сесилия заблудилась в городе, у нее сел телефон, бумажник стал лакомой добычей для воров. Сесилия в чужой квартире, в чужих объятиях, дарит ему весь свой смех. А потом, когда мой мозг уже не может остановиться, картина Сесилии в разбитой машине, ее тело искорежено и сломано.

Я отгоняю этот образ.

Тянусь к телефону и нахожу ее номер.

Барабаню пальцами по кухонной стойке, пока гудки уходят в эфир. Раз, два, три…

Она отвечает на четвертом, но я не слышу ее голоса. Я слышу пульсацию пьянящей музыки.

— Сесилия?

— Виктор?

— Да.

— Подожди минутку! — бьет бит тропикал-хауса, и ее слова заглушаются смехом и шумом толпы.

Она в ночном клубе.

— Где ты?

— Что?

— Где ты, Сесилия?

— Я в «Ivory»!

Я стискиваю зубы.

— Ты сегодня вернешься домой?

— Да, конечно. Я просто собираюсь… — остаток ее слов неразборчив, тонет в битах и смехе.

— Как ты доберешься?

— На такси. Я тебя плохо слышу, — ее голос смешливый. Как после ужина у Конвея, только хуже.

— Я заеду за тобой.

— Что?

— Я заеду и заберу тебя!

Ее голос превращается в писк.

— Сейчас?

— Нет. Когда будешь готова уехать.

Снова слышен шум, а затем дверь захлопывается. Я слышу, как какая-то женщина кричит о том, что кто-то прошел без очереди.

— Теперь я слышу тебя лучше, — говорит Сесилия, голос понижается. — Привет, Виктор.

— Привет. Напиши мне за двадцать минут до того, как захочешь уехать, и я тебя заберу, хорошо?

— Хорошо, — выдыхает она. — Это очень мило с твоей стороны.

— Я не хочу, чтобы ты была одна в городе ночью.

— Я с друзьями.

— Все равно. Напиши мне.

— Хорошо. Я пришлю тебе… — связь обрывается, и ее нет на том конце, она потерялась в кабинке туалета какого-то клуба в центре.

Я не должен был предлагать. Не должен был настаивать. Но вот я уже натягиваю пиджак и хватаю ключи от машины. Прохожу мимо уродливой стеклянной вазы в форме члена на столике в прихожей. Она поставила ее обратно после того, как я выбросил ее в мусорку.

Это действует мне на нервы. Дразнит меня.

Она дразнит меня.

Лифт спускает меня в гараж, к черному Рейндж Роверу, которым я пользуюсь слишком редко. Стивен удобнее в повседневной жизни: умеет парковаться и быть незаметным.

Двигатель урчит, оживая под моими руками.

Может, она еще не написала, но я не собираюсь сидеть дома и ждать. Лучше быть в городе, в движении. Улицы Нью-Йорка полны такси и мопедов, развозящих позднюю еду пьяницам и тусовщикам.

Я лавирую в потоке одной рукой на руле. Отказываюсь думать о том, что делаю, о границах, которые переступаю. Мы с Сесилией не друзья. Мы с Сесилией не можем стать друзьями.

Я паркуюсь перед ничем не примечательным черным фасадом клуба, который мой GPS определяет как «Ivory». Изнутри доносится пульсирующая музыка: приглушенная, но различимая даже сквозь шумоизоляцию машины.

Какой-то таксист бросает на меня недовольный взгляд за то, что занял место, я смотрю прямо на него в ответ. Он сдается первым.

Проходит еще десять минут, прежде чем мой телефон вибрирует в кармане.

Майерс: Я уже готова. Спасибо!

Я жду еще несколько минут. Недостаточно, чтобы было правдоподобно, будто я выехал только после ее сообщения, но я не хочу заставлять ее ждать в клубе.

Виктор: Я снаружи.

Отправив сообщение, я задерживаю палец над ее именем в телефоне. Но не нажимаю. То, что она записана «Майерс», а не «Сесилия» — хорошо.

Дистанция — это хорошо.

Но дистанция — иллюзия, понимаю я, глядя, как она выходит из клуба. Она крепко обнимает за талию свою подругу, темноволосую женщину, которая была нашей свидетельницей. Художницу, которую я должен спонсировать.

Я наклоняюсь через пустое пассажирское сиденье и опускаю стекло.

— Майерс!

Наши взгляды встречаются. Ее темные волосы распущены и вьются вокруг лица, непослушная прядь падает на щеку. Она одаривает меня широкой улыбкой. Будто я ее самый любимый человек на свете.

— А вот и он!

Ее подруга смеется, и они идут, все еще обнявшись, к моей машине. Обе.

Я хмурюсь, когда они сами забираются на заднее сиденье.

— Привет, — говорит Сесилия.

— Привет, — говорит ее подруга.

— Можно сначала заехать в Бруклин?

За реку, значит. Черта с два. Я открываю рот, чтобы сказать именно это, глядя на нее в зеркало заднего вида. Сесилия смотрит прямо на меня в ответ. Ее глаза широко открыты, и в них искренность, и… счастье. Возражение замирает у меня на языке.

— Ладно, — слышу я собственный голос.

Она улыбается, я отвожу взгляд от зеркала заднего вида. Еду в тишине к Бруклинскому мосту, радуясь, что нет пробок.

Я сегодня Стивен, судя по всему.

— Спасибо за это, — говорит ее подруга с заднего сиденья. Надин? Кажется, так ее зовут? — Я ценю это.

Я бросаю взгляд в зеркало, встречаю ее оценивающий взгляд и киваю в ответ.

Они обе тихо перешептываются на заднем сиденье и крепко обнимаются на прощание. Сесилия что-то шепчет Надин на ухо, обе смеются. Я хмурюсь, понимая, что это обо мне.

— Пока! — кричит мне Надин. — И еще раз спасибо за все!

Я киваю, пальцы барабанят по рулю. Я уже готов нажать на газ, когда Сесилия удивляет меня, тоже выходя из машины.

Она скользит на пассажирское сиденье рядом со мной с улыбкой, пристегивая ремень.

— Спасибо. Я хотела спросить, не мог бы ты подбросить и Надин, но связь там была ужасная.

— Конечно.

Она дергает облегающее платье, одергивая его обратно на гладкие колени и бедра.

— Тебе не холодно?

— Немного, — говорит она. — Но я слишком счастлива, чтобы замерзнуть.

Я снова барабаню пальцами, борясь с собственным любопытством, и проигрываю.

— Ладно, сдаюсь. Почему?

— Надин будет хедлайнером на художественной выставке в следующем месяце!

— Вы пошли праздновать.

— Да. Надо было, понимаешь. «Ivory» не лучший клуб в городе, но там всегда знаешь, что хорошо проведешь время, — она откидывается на сиденье, утопая в плюшевой коже, и издает счастливый маленький вздох. — Спасибо, что забрал меня.

— Пожалуйста.

— О! Ты за рулем!

— Если я правильно помню, да.

— А где Стивен? — она оглядывается назад, будто он прячется на заднем сиденье.

Это заставляет мои губы изогнуться.

— У него выходной. Он не прячется в багажнике, если ты об этом.

— Значит, ты ведешь машину, — ее глаза выглядят затуманенными, а полные губы улыбаются, словно они не могут делать ничего другого, словно она заперта в счастье на эту ночь.

— Все еще да, веду.

Она усмехается и тянется вниз, чтобы снять туфли на каблуках, совсем как после ужина у Конвея.

— Танцевать в таких должно быть запрещено.

Мне нечего на это ответить, поэтому я молчу. Но я смотрю на длину ее голых ног, когда она их вытягивает.

— Я не хотела… ну, — она смотрит на меня, в глазах колебание. — Почему ты позвонил? Узнать, где я?

— Было поздно, а тебя не было дома, к этому времени ты всегда возвращаешься.

— Я не знала, что ты хочешь, чтобы я сообщала, когда ухожу.

Я не свожу глаз с дороги.

— Честно говоря, я тоже не знал.

Между нами повисает тишина, нарушаемая только звуком того, как она поворачивается на сиденье.

— Ты тоже не спал допоздна?

— Не мог уснуть.

— Ты тоже иногда уходишь по ночам.

Я не знаю, что на это ответить. Это не то, что можно облечь в слова, и даже если бы я смог, сомневаюсь, что она бы… нет.

— Я не знал, что ты замечаешь.

— Замечаю, — говорит она. — И я не звоню тебе, чтобы спросить, куда ты идешь.

— Нет, наверное, не звонишь.

Она прочищает горло, в ее голосе под веселостью слышится что-то напряженное.

— Я ценю, что ты подвез меня домой. Но я могу отсутствовать столько и так часто, как захочу, точно так же, как и ты.

С этим не поспоришь. Как и не могу признаться в чувстве беспокойства, когда ее не было дома.

— Принято к сведению. Просто это было необычно для тебя, и я… решил проверить.

Она расслабляется на сиденье, ладони лежат на коленях. Я смотрю на ее левую руку и вижу, что она пуста. Конечно. Кольца у меня, в сейфе дома.

Обручальное кольцо моей матери хорошо смотрелось на пальце Сесилии.

— А ты знаешь, — говорит она. — Что мы женаты уже почти два месяца?

— Я знал.

— А значит, осталось всего десять месяцев.

— Ждешь не дождешься развода?

Она смеется, проводя рукой по спутанным темным волосам. Ушли в прошлое низкие хвостики и тугие пучки. Я одобряю это. Да здравствуют свободные, падающие волнами локоны. Интересно, каково было бы ощущать их, обернутыми вокруг моей руки.

— Я просто удивлена, как гладко все идет, — говорит она.

— Ты ожидала, что мы будем ссориться?

Она фыркает.

— Нет. Но я ожидала больше проблем. У нас меньше притирок, чем когда я на тебя работала.

— У нас были притирки?

— Да. Может, ты их не замечал.

Я подъезжаю к гаражу в своем доме, наблюдая, как стальные ворота поднимаются дюйм за дюймом.

— Мы многое прошли.

— Да, это правда. Определенно. Не думаю, что кто-то, работающий на тебя, может поступать иначе.

Я паркую машину и обхожу ее, чтобы открыть дверь. Но она уже вышла, босиком, на бетонный пол.

— Сесилия.

Она смеется и наклоняется, чтобы надеть туфли обратно, протягивая руку для опоры. Рука ложится на мою руку, и я замираю.

— С тобой не соскучишься, когда ты пьяна.

Ее глаза впиваются в мои.

— Я не пьяна, но со мной не соскучишься!

— Конечно, нет.

— Я прекрасно могу пройти по прямой линии. Могу прочитать алфавит задом наперед и в прямом порядке — нет! Сделаю кое-что получше! — она выпрямляется, и, к моему изумлению, называет мой номер социального страхования и дату рождения. — О, и ты Телец, — говорит она. — Но ты не веришь в астрологию.

Я смотрю на нее. Миллион ответов проносится в голове. Я выбираю самый безопасный.

— Это не доказывает, что ты трезва.

— Да ладно, даже ты должен признать, что это было впечатляюще.

— Конечно.

Она проходит мимо меня к лифту, руки свободно висят по бокам.

— Мне не стоило спрашивать. Я лучше всех знаю, что у тебя политика «никаких похвал».

— У меня нет политики «никаких похвал».

— Ой, — говорит она. — Мне от этого не легче.

Я не знаю, что ответить на ее поддразнивание, но мне и не нужно, потому что двери лифта открываются, она выпрыгивает, чтобы открыть мою входную дверь. Ее входную дверь.

Нашу входную дверь.

Мне стоит сразу подняться наверх, но ничто в этот вечер не идет по плану. Поэтому я следую за ней на кухню. Она включает свет по пути и открывает холодильник, изучая содержимое.

Я смотрю на нее.

— Что ты имела в виду?

Она тихо мычит и достает упаковку.

— Ты такое любишь?

— Я не вижу, что это.

— Хумус.

— Нет.

— Я так и поняла, — говорит она и роется в ящике в поисках маленькой морковки. — Я хочу быть уверена, что случайно не испорчу планы Бонни, съев что-то, что она отложила для тебя.

Я прислоняюсь к кухонной стойке.

— Не уходи от ответа. Что ты имела в виду?

— Имела в виду насчет чего? — она покачивает головой, срывая пластиковую крышку, словно все еще слушает музыку. Белый кружевной край ее бюстгальтера выглядывает из выреза платья, и вдруг я вижу только это.

Сесилия в нижнем белье. Сесилия вообще без ничего. Спящая в спальне напротив моей каждую ночь.

Она поднимает на меня взгляд, ловит мой. Медленная улыбка расползается по ее губам.

Я прочищаю горло.

— Моя политика «никаких похвал». Которой у меня нет. Ты сказала «ой» сразу после.

Она смеется, и звук заполняет кухню, наполняет ее так, как она никогда не была наполнена раньше.

— Если ты говоришь, что у тебя нет политики «никаких похвал», значит, я просто никогда не делала ничего достойного похвалы. Но, будучи выдающимся ассистентом, не спорь, я знаю, что так и было. Я отлично справлялась со своей работой.

Я хмурюсь, наблюдая, как она движется по моей кухне, открывая ящики и находя столовые приборы. Выглядит так, будто она ее проектировала. Будто она готовит здесь каждый день. Может, так и есть. Я понятия не имею, как она проводит дни, когда меня нет.

Вдруг это кажется мне преступлением.

— Я тебя хвалил.

Она приподнимает бровь, глядя на меня.

— Когда?

Я смотрю на нее в ответ и напрягаю память. Рабочему месту не помогают чрезмерные похвалы. Это не повышает моральный дух или мотивацию, а слишком много похвал обесценивает весь процесс.

— Мы работали вместе каждый день. Я не знаю когда.

Сесилия мычит, улыбка прячется в уголках губ.

— Я могу сказать тебе, как часто. Никогда.

Я хмурюсь, наблюдая, как она макает морковку в хумус. Крутит ее.

— Я просто не верю в поощрительные призы за участие, — говорю я. — Каждый офис, который я возглавлял, был успешен.

Она улыбается, и это личная улыбка, будто я пошутил, смысл которой понятен только ей.

— Конечно, так и было.

— Конечно? Это потребовало упорного труда и самоотдачи.

— Я знаю, знаю. Я не спорю. Ты самый трудолюбивый человек, которого я когда-либо встречала.

Она бросает этот комплимент, будто это пустяк. Будто это легко. Очевидно. Само собой разумеется.

Я смотрю, как она снова открывает холодильник. Я не знал, что наступит день, когда я буду скучать по чопорным прическам мисс Майерс, но сейчас я скучаю по ним, глядя, как темные волосы вьются по ее спине. Это слишком отвлекает.

— Вот оно, — бормочет она себе под нос и достает стеклянную бутылку. Она пытается открутить крышку, но та не поддается.

Я двигаюсь, прежде чем решаю, и мягко отвожу ее руки в сторону.

— О, — выдыхает она, глядя на меня снизу вверх.

Это сцена из плохого школьного фильма. Но я откручиваю для нее крышку и чувствую себя великаном.

— Вот, — бормочу я.

Ее голос теплый.

— Спасибо.

— Что это, кстати?

— Комбуча. Хочешь? — ее руки касаются моих, когда она забирает бутылку обратно, этот простой контакт лишает меня дара речи. Я смотрю, как она достает два стакана, и раз уж она прошла через эти хлопоты…

— Ты пьешь комбучу, когда пьяна?

— Я не пьяна, — говорит она и наливает приличное количество в каждый стакан. — Это восстанавливает. Это полезно. И благодаря этому завтра я буду чувствовать себя превосходно.

— А почему бы тебе не чувствовать? Если ты не пьяна сейчас?

Она прищуривается, глядя на меня, но это игриво.

— Будешь свою комбучу или нет?

Я не буду. Это выглядит совсем не аппетитно, с плавающими повсюду мелкими частицами.

— Буду, — говорю я, и именно тогда понимаю, что мне нужно подняться наверх. Потому что она совсем не похожа на ту ассистентку, которая у меня была, совсем не похожа на ту мисс Майерс, которая выполняла мои команды и никогда не возражала, которая носила слишком свободные юбки-карандаши и причесывалась в чопорные хвостики.

Женщина передо мной полна жизни и смеха, интересов и мечтаний, и впервые за долгое время это интригует меня, а не раздражает.

Это напоминает мне времена на такой же кухне. Времена, когда дома были предназначены для смеха и жизни, а не для работы и отдыха. Когда был кто-то, кто осмеливался подшучивать надо мной. Кто-то достаточно близкий, чтобы когда-либо иметь такую возможность.

— Виктор? — спрашивает она. В ее голосе нет колебаний. Она произносит мое имя так, будто оно принадлежит ей, а не так, будто она предпочла бы называть меня мистером Сэнт-Клер и ретироваться обратно наверх, думая, что я кусаюсь.

— Да?

— За два месяца брака, — говорит она и поднимает свой стакан с комбучей.

Я смотрю на свой стакан, он похож на помои. Но я чокаюсь с ней.

— Всего десять осталось, — говорю я.

Она улыбается мне поверх края стакана, и, вопреки себе, я чувствую, что улыбаюсь в ответ.

Улыбка исчезает, как только я пробую напиток. Сесилия разражается смехом при виде моего выражения лица и не может остановиться, сгибаясь пополам над моей кухонной стойкой.

— Да, — говорю я. — Точно пьяна.

Она снова смеется.

— Прости. Просто… прости.

Я выливаю остатки своего стакана в раковину.

— Наверное, плохая примета — чокаться чем-то настолько отвратительным.

— Твое лицо, — говорит она. — Я всегда так тщательно следила, чтобы подавать тебе только то, что тебе нравится.

— То, что мне нравится?

— Да. Ты любишь салат в сэндвичах с беконом, но не в бургерах. Ты предпочитаешь стейки с кровью. Терпеть не можешь сливки в кофе, а ароматизированный тем более. Я однажды подала тебе кофе с лесным орехом и больше никогда.

Ее улыбка довольна. Я решаю ее поколебать.

— Ты можешь знать мой номер социального страхования, — говорю я. — Но это не значит, что ты действительно меня знаешь.

— Не значит? — Сесилия меняет позу на стуле, и это приближает ее ко мне, волна духов омывает меня. Ее зеленые глаза серьезно смотрят на меня. — Я знаю, кого ты нанимаешь, с кем проводишь время. Я знаю твой вкус в одежде и твои размеры для пошива. Я знаю, что тебя раздражают приторные прощания в письмах. Ты не любишь праздники. Ты ненавидишь, когда люди используют слово «типа» без надобности. Я видела, как у тебя дергаются глаза.

— Мои глаза не дергаются, — говорю я. — Но слово «типа» бессмысленно.

Ее улыбка становится шире.

— Раньше меня это не беспокоило, но теперь я думаю о тебе каждый раз, когда слышу, как кто-то его использует.

— Значит, ты много знаешь, — говорю я. — Но не все.

Она поджимает губы.

— Я знаю твой вкус в женщинах.

Ах. Интересно.

— Правда?

— Да. Я организовывала большинство твоих свиданий, знаешь. Бронировала рестораны, соединяла звонки. У тебя есть типаж.

Сесилия никогда не говорила со мной так. Сомневаюсь, что она говорила бы еще вчера, и сомневаюсь, что заговорит завтра, когда жидкая смелость испарится.

— И какой же у меня типаж, по-твоему, Сесилия?

— Высокие, стройные, молодые, — говорит она. — Они часто ожидают, что ты пришлешь за ними машину. Под «тобой», конечно, они имеют в виду меня.

— Ммм.

— А ты знаешь, что я держала в столе список отговорок на случай, когда они просили соединить их с тобой?

— Список отговорок?

— Да. Ну, знаешь: он на встрече, он разговаривает по телефону, он в командировке. Он дорабатывает важный контракт или у него встреча с губернатором.

— У меня была встреча с губернатором?

Ее глаза смеются.

— Да. Ты встречался с губернатором шесть раз за последний год, по крайней мере если верить женщинам, с которыми ты встречался.

Я качаю головой.

— Выдумываешь, мисс Майерс.

— Знаешь, я удивлена, что ты не попросил ни одну из них выйти за тебя. У тебя мог бы быть настоящий брак. По крайней мере, полунастоящий.

Я отодвигаю стул рядом с ней. От этого движения наши колени соприкасаются под столом.

— Как ты думаешь, почему я так много встречался?

— Потому что ты… — ее слова иссякают, глаза расширяются. — Вот чем ты занимался последние полгода.

— Да, — признаю я, и задаюсь вопросом, не обижает ли ее это.

Она разражается смехом.

— Прости. Просто не могу представить тебя, идущего на свидания с женщинами, с единственной целью… чтобы…

— Найти жену, — говорю я. — Чтобы выполнить условие в завещании моего деда.

— Да. Это так методично. Это очень по-твоему.

— Очень по-твоему, — повторяю я, и мой взгляд падает на ее губы. Они полнее, чем я замечал раньше, когда она кусает нижнюю губу, на ней появляются маленькие вмятинки. — Ты действительно думаешь, что знаешь меня.

Последние следы юмора исчезают из ее голоса.

— Я кое-что знаю. Есть много вещей, о которых я все еще думаю.

— Я, может, и не знаю твой номер социального страхования, но это не значит, что я ничего о тебе не знаю, Сесилия Майерс.

Ее дыхание прерывается.

— Ты мало что знаешь.

На кухне таится опасность, мне стоило бы уйти. Я не ухожу.

— Я знаю, что ты глубоко заботишься о своих друзьях. Так глубоко, что вышла за меня замуж, чтобы помочь осуществиться мечте подруги. Я знаю, что у тебя нет братьев и сестер или семьи поблизости от города. Я знаю, что ты хочешь стоять на своих ногах и запустить свой бизнес, но что тебе тоже страшно. Я знаю, что ты рассматривала брак со мной как возможность, но также и как побег, — говорю я. — Я знаю, что одежда для тебя — щит. Ты одевалась скромно и мешковато в офисе, потому что хотела, чтобы тебя воспринимали серьезно.

— Я не одевалась мешковато.

Мой взгляд скользит по вырезу ее платья-запаха.

— Ты не одевалась так.

Она тихо выдыхает.

— Нет. Не в офисе.

— Я понимаю, почему, — я бы не смог сосредоточиться на работе, если бы она так одевалась. — Насколько я знаю, тебе не особо нужны были этот брак или деньги, которые он давал. Ты этого хотела. Ты хотела возможности, ты амбициозна, ты целеустремленна. А значит, где-то внутри, даже если ты не признаешься себе в этом, ты не так уж сильно хотела от меня избавиться.

Ее голос тих.

— Я хотела сделать что-то безумное.

Было бы легко потеряться в ее взгляде. Тянет остаться, утонуть. Пульс победы стучит в висках, и внезапное желание жжет в животе. Я мог бы протянуть руку. Прямо сейчас. Я мог бы поцеловать ее.

Сесилия сглатывает, ее рука сжимает стакан.

— Ты не думаешь обо мне плохо из-за того, что я вышла за тебя?

Что?

— Нет. С чего бы?

— Потому что я получаю за это деньги.

— Это деловая сделка, — говорю я. Слова укрепляют мою решимость, успокаивают пульсирующую потребность в венах. — Мы оба извлекаем из нее выгоду. Если уж на то пошло, я высокого мнения о тебе из-за этого. Ты помогла мне, — Бизнес — это то, что я понимаю лучше всего, убирая любую неопределенность или эмоции. Это понятная мне территория. Я встаю. — Спокойной ночи, Сесилия.

Она смотрит на меня темными глазами.

— Спокойной ночи, Виктор. Спасибо за сегодняшний вечер.

Когда на этот раз я падаю в кровать, сон приходит мгновенно, мне совсем ничего не снится.

— Это ньокки?

Бонни кивает и открывает тарелку с золотистыми клецками.

— Сегодня на ужин ньокки с рагу.

— Я с тех пор, как переехала сюда, питаюсь, как королева. Пахнет потрясающе.

Она улыбается, опуская их по одному в кипящую кастрюлю.

— Это моя страсть.

— О, это заметно.

Она оглядывается через плечо.

— Заметно?

— Да. Ну, я знаю, что Виктор думает так же.

Довольный румянец на щеках Бонни отчетливо виден, даже когда она поворачивается обратно к плите. Я выдвигаю стул и сажусь за кухонный стол.

Сегодняшний день был полон головной боли. Я проводила собеседования с создателями веб-сайтов для моего стартапа, и пока ни один меня не устроил. Им нужно было взять мои требования и превратить их в функционирующий сайт как для ассистентов, которых я найму, так и для клиентов. До этого я никогда не осознавала, сколько работы стоит за собеседованиями.

Входная дверь открывается, знакомые шаги эхом разносятся по коридору. Маршрут, который они выбирают, изменился за последнюю неделю, с той ночи, когда он забрал меня из клуба.

Той ночи, когда мы едва не поцеловались.

Он не идет сразу в кабинет. Вместо этого он направляется на кухню.

Я убираю волосы за ухо и смотрю на Бонни, но она стоит спиной. Виктор входит в кухню. Он снял пиджак и закатывает рукава рубашки, дюйм за дюймом.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я. — День прошел хорошо?

Он кивает.

— Брэд сегодня напортачил не так сильно.

Месяц назад я бы подумала, что он серьезен. Возможно, он бы и был. Но голубые глаза, встречающиеся с моими, полны сухого юмора.

— Удивительно, — говорю я. — Он не вздохнул не в ту сторону?

— Нет. И кофе мне не пережег.

— Учится.

— У него был хороший учитель.

Довольный румянец заливает мои щеки. Его густые темно-русые волосы взлохмачены там, где он проводил по ним рукой.

— Принимал сегодня важные решения?

Он приподнимает бровь.

— Подслушивала?

— Догадалась.

— Один из моих деловых партнеров ведет переговоры с медиа конгломератом о поглощении. Это будет одна из крупнейших покупок «Acture».

— О. Это очень захватывающе.

Он кивает, но хмурится.

— Да. Картер горит желанием вести этот проект, но нам придется вести переговоры как единой группе. Медиа корпорация не хочет продаваться.

— Семейный бизнес?

Он машет рукой.

— Все основные акционеры из одной большой, разросшейся семьи. Они позволяют сентиментальности затуманивать свои суждения.

Он говорит это так, будто это серьезнейшая ошибка, я улыбаюсь.

— У тебя сегодня много работы? Мы могли бы поужинать, если нет.

Рука Виктора ложится плашмя на мраморную стойку. Повисает тишина, мое предложение зависает в воздухе. Он мог бы закрыть эту дверь. И был бы прав.

— Конечно, — говорит он.

— Хорошо. Отлично, — я вскакиваю со стула и достаю наши бокалы, внезапная волна нервов заливает меня. — Правда вкусно пахнет?

— Да.

— И почти готово, — добавляет Бонни. Она раскладывает еду по тарелкам, я сажусь за стол напротив Виктора. Он не сводит глаз с телефона, но, как я замечаю, делает самую необычную вещь.

Он переводит его в беззвучный режим и убирает в карман брюк.

Он видит, что я смотрю.

— Что-то не так?

Я качаю головой.

— Нет.

Тарелки появляются перед нами, Бонни желает нам приятного аппетита.

— Спасибо, — говорю я ей, и я искренна. — Выглядит невероятно.

Она вытирает руки о фартук.

— В холодильнике есть пармезан и бутылка красного, которое отлично подойдет. Угощайтесь.

— Спасибо, — говорит Виктор.

Бонни снова кивает и, уходя с кухни, я ловлю изгиб улыбки на ее губах. Вино в холодильнике, а?

Виктор открывает бутылку уверенным движением. Мышцы его предплечий напрягаются с каждым рывком пробки. Чертовы рукава.

— Сесилия?

— Да?

— Как продвигается твой стартап?

Мне требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями. Но когда я собираюсь, я пускаюсь в описание и молюсь, чтобы он не вычитал это время из наших ежемесячных сессий наставничества.

— Я поговорила с некоторыми личными ассистентами, вообще-то. Людьми, которых знаю по работе или учебе. Несколько человек заинтересованы присоединиться. Это гибко, понимаешь? Они могут брать столько часов, сколько хотят, в течение недели.

Он кивает.

— Это так же гибко с точки зрения клиентов, как и с точки зрения ассистентов. Это хорошо, Майерс.

— Спасибо. Проблема сейчас в веб-дизайне.

— Рассказывай.

Виктор слушает мои проблемы, потягивая вино и поглощая еду. Выглядит он точно так же, как обычно на деловых встречах, включая складку на лбу.

Он положительно отзывается об одном изменении и критикует два момента. После этого мы замолкаем, на кухне слышны только наши столовые приборы об тарелки.

Я прочищаю горло.

— Моя мама собирается приехать в город через месяц или два.

— Правда?

— Она не знает, что я замужем.

— Серьезная перемена, — говорит Виктор. — Планируешь сказать ей?

— Да. Не думаю, что смогу этого избежать.

— Можешь показать ей контракт. Возможно, ей будет легче понять.

Я смеюсь.

— Да. И тогда она сойдет с ума.

— Она бы не одобрила?

— То, что я превратила брак в деловое соглашение? Нет. Сомневаюсь. Хотя она… нетрадиционная. Она сама никогда не выбирала брак, и, думаю, никогда не думала, что и я выберу.

Виктор перестал есть, его взгляд прикован ко мне.

— Твоя мать никогда не думала, что ты выйдешь замуж.

Я пожимаю плечами.

— Она бы сказала, что воспитала меня лучше.

Его брови поднимаются.

— Твоя мать интригующая.

— Она такая. Она совсем не похожа на меня, знаешь. Она может решить, что попробует недельное голодание, а на следующий месяц пойти на кулинарные курсы. Муж бы ее только замедлил, как она любит говорить. «Мужчины на сезон, иногда по делу, но никогда на всю жизнь», — цитирую я.

Виктор фыркает.

— А твой отец?

— Не в курсе. Мама часто меняла историю, когда я росла. На одной неделе говорила, что он странствующий музыкант, а на следующей что он скрывается от мафии. Теперь, когда я стала старше, думаю, она и сама не совсем уверена, кто он.

Он качает головой.

— Я этого не ожидал.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Нет, понимаю. Я, наверное, произвожу впечатление человека с очень приличным прошлым.

— Да. Воспитанной быть ассистенткой.

— Боже, надеюсь, никто не воспитывает детей, чтобы они стали ассистентами.

Он фыркает, возвращая взгляд к тарелке.

— Ты ненавидела это, значит?

— Что ненавидела?

— Время, когда работала на меня. Ты считала дни, Майерс.

— Я снова стала Майерс, — замечаю я. — Это часто случается, когда мы говорим о работе.

— Привычка. И не уходи от ответа.

— Я не ухожу, — говорю я, хотя это не совсем так. Ньокки восхитительны, маленькие подушечки райского наслаждения, и он ест их с методичной точностью, ожидая моего ответа. — Я не ненавидела это все время. Были дни, когда мне это нравилось.

— Да?

— Да. Мне приходилось звонить многим влиятельным людям от твоего имени, не говоря уже о том, чтобы отказывать куче руководителей «Exciteur», когда они хотели твоего времени.

— Привратник, — говорит он.

Я киваю.

— У тебя была власть, но у меня был доступ к власти.

Уголок его губ приподнимается.

— Похоже, тебе это нравилось.

— Иногда, да. Контролировать твое расписание и календарь, следить, чтобы все было в порядке… Мне нравилась эта часть. Я до сих пор люблю организовывать. Это моя страсть.

Он отодвигает пустую тарелку.

— Значит, часть, которую ты не любила, — это я.

— Я не это имею в виду, правда.

Виктор приподнимает бровь.

— Ты сказала мне, когда я попросил тебя выйти за меня, что хочешь быть подальше от меня.

Я меняю позу на стуле.

— Я помню.

— Значит, я был той частью твоей работы, которая тебе не нравилась.

— Да, — признаю я. — Не всегда. Я многому у тебя научилась. Но тебе было нелегко угодить или предугадать.

И все же какая-то часть меня гордилась тем, что я его ассистентка, именно из-за этого факта. «Смотрите, как я управляюсь с этим зверем». У меня был доступ к человеку, который регулярно откусывал головы своим сотрудникам, и меня не уволили.

Видеть его сейчас перед собой, с закатанными рукавами рубашки и серьезными темно-синими глазами, устремленными на меня, все равно что смотреть в раздвоенное зрение. Образ его в собственном доме сейчас, разговаривающего со мной, накладывается на образ его за столом, говорящего мне сделать правильно в следующий раз, или уходить. Тот же человек. И все же.

Два образа сливаются, оба смягчаются по краям, я понимаю, что больше не боюсь его. И не боялась уже довольно давно.

— Принято к сведению, — говорит он, словно я произнесла это осознание вслух. — Я знаю, что уже поздно, но, если это имеет значение, ты отлично справлялась со своей работой. Надеюсь, это отразилось в твоей зарплате.

Гордость от его слов распирает грудь. Да, он щедро платил, и я знаю, что мне повезло больше, чем большинству, с моим сберегательным счетом.

Но он никогда не говорил этих слов.

— Спасибо, — говорю я.

Он снова кивает, будто мы закончили с этой темой, но не встает из-за стола. Никто из нас больше не ест. Я тянусь к бокалу.

— Ты рад завтрашнему дню?

— Завтра, — повторяет он. — А. Открытие выставки Надин.

— Да.

— Я попросил Брэда позвонить в пару художественных журналов и рассказать им об открытии галереи.

— Правда?

Он скрещивает руки на груди, словно не зная, как себя вести. Но кивает.

— Да. Должно привлечь еще немного фотографов. Они захотят сфотографировать нас вместе.

— Это нормально.

— Мы купим пару работ для вида.

Я ухмыляюсь.

— Боже, это идеально. Спасибо, Виктор. За то, что сделал это.

— Ага.

— Я так за нее рада, — говорю я. — Она так много работала, чтобы достичь этого момента, понимаешь. Галерея идеально ей подходит, и владельцы уже намекнули, что хотят, чтобы некоторые ее работы были выставлены постоянно, — я смеюсь, вспоминая ее слова. — Но даже в такое важное событие, как открытие ее первой галереи, она все еще пытается свести меня с кем-то.

Виктор опускает бокал.

— Свести тебя с кем-то.

— Да. Видимо, один из кураторов и я цитирую: «мужчина, которому я могла бы организовать гардероб».

— Понятия не имею, что это значит.

— Я тоже, — говорю я. — Но для Надин это означает человека, с которым я могла бы хорошо сойтись в отношениях.

— Откуда ей это знать?

— Она очень хорошо меня знает. Не думаю, что был хоть один мужчина, с которым я встречалась, с которым она бы не познакомилась.

Голос Виктора прохладен.

— Ты встречаешься только с мужчинами, которые не в состоянии содержать свой гардероб в порядке?

Я качаю головой. Зачем я вообще это затеяла?

— Нет. Это ее версия теста на совместимость, наверное. Она думает, что мне нужен кто-то, кто уравновесит мою склонность к организации.

— А, — говорит он.

— Это не научно. Я думаю, она просто хочет, чтобы я встречалась с кем-то похожим на нее. Может, это и сработало бы, знаешь. Она не просто так моя лучшая подруга.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, завтра ты идешь туда флиртовать, а также поддерживать подругу. Уверена, что хочешь, чтобы я пришел?

— Конечно, уверена. У меня нет никакого желания флиртовать.

— За исключением того, что твоя подруга будет тебя подталкивать.

— Я сама себе хозяйка, — говорю я, и это относится не только к данному разговору.

Почему эта глупая маленькая история стала камнем преткновения? Он исчезает по ночам несколько раз в неделю, уходит неизвестно куда и делает неизвестно что.

С неизвестно кем.

На прошлой неделе я спустилась вниз в одну из таких ночей, но его нигде не было на первом этаже. Исчез.

Мы не обещали друг другу целибат, и он, кажется, вовсю пользуется этой свободой.

Виктор встает из-за кухонного стола и ставит тарелку в раковину. Для него это удивительно по-домашнему, но с закатанными рукавами и взлохмаченными волосами он выглядит здесь, на кухне, как дома. Так же элегантно, как один из его дорогих кухонных приборов.

Мне вспоминаются слова Бонни. Фамилия Сэнт-Клер старая. Богатая. Историческая. И он последний, кто ее носит. Мне вдруг кажется это трагичным, что он никогда не стремится к настоящим отношениям.

— Ты сама себе хозяйка, — говорит он, словно это все решает. — Завтра вечером. Встретимся в галерее.

— Договорились.

— Так как там будут фотографы, я был бы признателен, если бы ты не флиртовала перед ними.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он уже исчезает в коридоре, скрываясь из виду.

Когда я спускаюсь на следующее утро, на кухонной стойке меня ждет конверт с моим именем. Бонни нигде не видно, а Виктор ушел из квартиры больше часа назад. Я слышала, как закрылась дверь его спальни и характерный звук его туфель по паркету.

Судя по почерку на конверте, он оставил это для меня.

Я открываю его. На дне лежат два знакомых кольца.

Послание не может быть яснее. На сегодняшний вечер.

Я держу их на ладони — тяжелое золотое кольцо и причудливое помолвочное кольцо. Оно великолепно: солитер с бриллиантом сияет под кухонным светом, кольцо из изумрудов сверкает. Не думала, что он выберет такое.

Я надеваю их и сжимаю руку в кулак. Он хочет, чтобы сегодня мы пошли как женатая пара. Он — как инвестор, я — как поддерживающая подруга.

Связано ли это как-то с тем неосторожным замечанием, которое я сделала прошлой ночью о друге Надин Джейке? О том, с кем она так уверена, что у меня все сложится?

Я улыбаюсь, глядя на кольца. Может, они и красивы, но это иллюзия, и именно это Виктор стремится защитить. Не больше и не меньше.

И если он думает, что только ему позволено развлекаться, сегодня вечером я тоже выскажу ему свое мнение. Потому что контракт работает в обе стороны. Я могу встречаться с кем хочу, если делаю это незаметно.

Возможно, пора ему об этом напомнить.

Несколько часов спустя он опаздывает, а Надин занята, но я не могу быть счастливее. Я окружена искусством моей лучшей подруги. Оно профессионально развешано на стенах и зажигает стерильную галерею цветом, абстрактные работы перетекают от одного полотна к другому.

Серия с семью добродетелями моя любимая. Она работала над ней целый год. Иногда она переживала, не старомодно ли изображать добродетели. Но мы обе согласились, что миру их не хватает, она вложила это в картины, используя абстрактные концепции и цвета, соответствующие каждой из них.

Я потягиваю шампанское и беззастенчиво пялюсь на Надин. Сегодня она выглядит сногсшибательно, будто в любой момент может выйти на сцену и устроить импровизированное выступление. Вчера мы были у нее, перебирая образы, и выбранный ею облегающий бордовый комбинезон делает ее высокой и грациозной. Эксцентричная художница и ухоженная молодая женщина в одном флаконе.

Готовая продать вам картину за несколько тысяч долларов, прежде чем вернуться в свою бруклинскую студию, чтобы творить дальше.

На ней золотые серьги-кольца, которые я подарила ей на двадцатипятилетие, они ловят свет, когда она разговаривает с посетителем, ее руки двигаются в такой уникальной, только ей свойственной манере.

Если так чувствуют себя родители, когда их дети заканчивают школу, то я понимаю, почему многие из них плачут. Мне так гордо смотреть, как она владеет этим пространством и этой ролью. Надин-в-шестнадцать была бы вне себя от радости, видя, как сбывается ее самая большая мечта. Я горжусь за Надин-в-шестнадцать так же сильно, как и за Надин-в-двадцать-восемь, стоящую там, в другом конце зала.

— Великолепно, правда? — раздается голос справа от меня.

Я отвечаю, не сводя с нее глаз.

— Да, она действительно великолепна.

Смех мужчины глубокий и удивленный.

— Что ж, я, вообще-то, говорил о картине за ней. «Правосудие». В ней есть и гнев, видите?

Я усмехаюсь и поворачиваюсь к мужчине рядом со мной. Он на голову выше меня, в льняной рубашке цвета морской волны и с бородой, которая выглядит артистично небрежной.

— Да, есть. Возможно, правосудие часто сопровождается гневом. Гневом на то, что несправедливо.

— Возможно, — говорит он. — Удивительно то, что ей удалось передать это в абстракции. Кажется, я никогда не встречал художницу, подобную ей.

— Надин всегда была талантлива в этом. Заставлять людей чувствовать через свое искусство.

Он улыбается, его темно-карие глаза теплеют.

— Значит, вы та самая лучшая подруга. Я подозревал, что это вы, но вы выглядели так, будто созерцаете картину, и я не был уверен, не потенциальный ли вы покупатель.

— Лучшая подруга, — говорю я и протягиваю руку. — И потенциальный покупатель.

Он пожимает ее.

— Поддержка. Мне это нравится. Я Джейк.

— Сесилия, — говорю я, улыбаясь шире. Так вот он, владелец беспорядочного гардероба. — Я слышала, вы сыграли важную роль в организации этой выставки?

Он криво улыбается.

— Я был там, когда Надин презентовала свои работы, да. Но я не делал тяжелой работы, поверьте. Мои коллеги были почти так же очарованы ее портфолио, как и я.

Моя улыбка становится шире, когда я вижу, что его взгляд возвращается к Надин. В нем настоящее восхищение. Интересно, не больше ли оно, чем просто восхищение ее искусством. Кому на самом деле стоит организовать его гардероб?

— Она постоянно развивается, — гордость звучит в моем голосе. — Сколько я ее знаю, она всегда экспериментирует с разными техниками и выразительными средствами.

— Вы давно дружите, верно?

— Да. Думаю, это… четырнадцать лет. Да. Ровно четырнадцать будет в следующем месяце. Когда-то мы были соседями.

Его улыбка становится шире.

— Нет ничего лучше старых друзей.

— Именно, и новых старых друзей не заведешь, — говорю я.

— Печальная правда, — его взгляд цепляется за что-то позади меня. — О, кто-то идет к нам. Интересно, руководство прислало кого-то нового?

Я знаю, кто это, еще до того, как оборачиваюсь, по одному этому замечанию. И да. Вот он, идет через галерею, темный костюм сидит на его высокой, сильной фигуре как влитой.

— Он со мной, — говорю я.

Виктор обнимает меня за талию и прижимается поцелуем к моему виску. Это простое, мимолетное прикосновение ошеломляет меня. Он протягивает руку Джейку и говорит отрывисто:

— Виктор Сэнт-Клер. Муж Сесилии.

— Приятно познакомиться, — говорит Джейк, пожимая ему руку. Его взгляд скользит между нами, затем он делает шаг назад. — Было приятно поболтать с вами, Сесилия.

— Взаимно, — говорю я. — Я рада, что вы были там в тот день, когда Надин презентовала свои работы.

Его улыбка становится глубже.

— Я тоже. Увидимся позже.

Как только он оказывается вне пределов слышимости, я набрасываюсь на Виктора.

— Что это было?

— Что именно? — спрашивает он с выражением скучающего профессионализма на лице.

— Ты представился моим мужем.

— Разве я не он? — он направляется к одной из огромных абстракций на стене, той, что мне знакома. Это «Милосердие».

— Да, но не в этом смысле слова.

— Не понимаю, о чем ты.

Если бы мой взгляд мог убивать, он бы убил. Прямо здесь, в художественной галерее. Но, судя по всему, это не вредит и волоску на его голове. Он просто смотрит на голубые завитки «Милосердия», заложив руки за спину.

— Это из-за прошлой ночи? Из-за того, что я рассказала тебе о мужчине, с которым Надин хочет меня познакомить?

— Думаю, я сделаю предложение на эту, — говорит он. — Она хорошо впишется в цветовую гамму спортзала.

— В твоем домашнем спортзале нет цвета.

— Вот именно, — он поворачивается и идет дальше, мне приходится его догонять. Все еще злая, потому что он может притворяться, но мы оба знаем, почему он так рьяно себя повел.

Он поцеловал меня.

В висок, лишь на мгновение, но все же.

И это не было оговорено заранее.

— Виктор, — говорю я. — Если ты думаешь, что я буду счастлива быть…

— Мистер Сэнт-Клер, — прерывает нас мужчина. — А это, конечно же, новая миссис Сэнт-Клер?

— Да, — говорит Виктор, вот его рука снова скользит мне на талию, не заботясь о самосохранении. — Рад видеть вас здесь, Хэдли.

— Взаимно, — мужчина неуверенно улыбается мне. Он средних лет, с камерой в руках. — Не возражаете, если я сделаю снимок вас двоих на фоне, эм, этой картины?

— Нисколько, — говорит Виктор, поворачиваясь ко мне. — Хэдли работает в «Post».

Я надеваю самую широкую улыбку, потому что, Виктор или нет, мы делаем это ради Надин. Камера вспыхивает, я отхожу от него, как только Хэдли опускает ее.

— Что вы думаете об искусстве? — спрашиваю я Хэдли. — Вам не нравятся эти краски?

Это запускает час настолько интенсивного нетворкинга, что у меня нет возможности высказать Виктору все о его собственническом поведении. В голове у меня только одно: звук его спальни, закрывающейся по ночам, когда он исчезает из квартиры.

Но у него хватает наглости целовать меня в висок или реагировать так, как прошлой ночью, когда я упомянула о флирте.

Я крепко обнимаю Надин, когда вижу ее. Она искренне благодарит Виктора, но затем снова исчезает, уносимая потоком посетителей. Сегодня ее звездный час, каждому нужна частичка ее.

Мы остаемся одни перед картиной «Умеренность», когда я получаю свой шанс.

— То, что ты сделал там, было нечестно. И твоя реакция прошлой ночью.

Виктор поворачивает ко мне свои плоские голубые глаза.

— Поясни.

— Мы никогда не договаривались о безбрачии или моногамии.

— Я в курсе.

— Да, я уверена, что в курсе, — говорю я. — Но это работает в обе стороны, дорогой муж.

— Я в курсе, — повторяет он, глаза сужаются. — Но это не значит, что ты можешь флиртовать в комнате, полной людей, принадлежащих к арт-элите Нью-Йорка, многие из которых с камерами и пришли писать репортажи. Подумай, как это будет выглядеть.

— Я просто разговаривала.

— С человеком, чей гардероб ты уже планируешь организовать, — говорит Виктор, его голос понижается от гнева. — Или это был не он? Ты все еще ждешь, когда тебя познакомят с твоим прекрасным принцем?

— Меня ни с кем не знакомят. Это была глупая идея, мне не стоило тебе о ней рассказывать, это ясно. Но дело не в этом.

— Тогда в чем дело, Сесилия? Объясни мне.

Я подхожу ближе, косясь на пару рядом с нами. Не хочу, чтобы нас подслушали.

— Ты проводишь несколько ночей в неделю вне дома. Я говорила тебе, что знаю об этом, и ты не отрицал. Почему тебе можно с кем-то встречаться, а мне нет? Не то чтобы простой разговор с кем-то здесь попал на первые полосы газет. Твоя хрупкая мужская гордость, уверена, останется цела.

Голос Виктора резок.

— Что именно, по-твоему, я делаю по ночам?

— Хочешь, чтобы я разжевала?

— Да, думаю, да.

— Если тебе можно заниматься сексом, то и мне можно, — говорю я. Слово «секс» эхом разносится по огромному пространству. Я оглядываюсь, но никто на нас не смотрит.

— Секс, — говорит Виктор. Голос его звучит, как полночь. — Майерс, у меня не было секса с тех пор, как я женился на тебе. Что, если ты помнишь, было несколько месяцев назад.

Он говорит так, будто это мучительное открытие.

— Я помню. Я была там.

— Отлично. Так что, что бы ты там ни думала, в чем меня обвиняешь, уверяю тебя, это не то.

— Тогда куда ты ходишь по ночам?

Его челюсть напрягается, а затем он отворачивается от меня, глядя на толпу.

— Как только мы уйдем, я тебе покажу.

Поездка проходит в напряженной тишине. Он сел за руль сам, и, поглядывая на него краем глаза, я думаю, не для того ли, чтобы занять руки. Машина под руками и дорога, на которую можно смотреть — идеальное комбо для отвлечения.

Мы не разговаривали с тех пор, как он сел за руль, увозя нас все дальше и дальше из города. Небоскребы сменяются среднеэтажными домами, которые вскоре переходят в роскошные пригороды.

Широкие улицы, по которым мы едем, высажены деревьями. Я замечаю электронные ворота и бассейны за заборами. Старые викторианские дома и очаровательно потрескавшийся асфальт только подчеркивают богатство, скрывающееся за этими живыми изгородями.

Я никогда не была в этой части Лонг-Айленда.

Я смотрю в окно и заговариваю впервые с тех пор, как мы покинули галерею.

— Мы едем к кому-то из твоих родственников? Я, может, слишком нарядно одета.

Виктор издает резкий смешок.

— В некотором смысле, да.

— О. Ты уверен, что я не слишком нарядна?

— Ты не слишком нарядна, — говорит он. Короткая пауза. — Я в костюме, Сесилия.

Забавно, но в моем сознании он всегда в нем. Даже у себя дома я видела его только в костюмах, когда он уходил на работу или возвращался.

Он сворачивает на улицу поменьше. Асфальт здесь гладкий, а по обеим сторонам растут гигантские дубы, такие толстые, что их не обхватить руками. Машина замедляется до ползущей скорости перед каким-то владением, он въезжает на подъездную дорожку. Огромные кованые ворота распахиваются на электронных петлях.

Дом огромен.

Это мое первое впечатление. Огромный, викторианский и прекрасный, со ставнями и верандой по периметру. Вдоль здания высажены самшитовые изгороди, уступающие место каменной лестнице, скользкой от листьев. За домом я вижу лужайку, тянущуюся к высоким деревьям. Поблизости ни соседей.

— Ничего себе. Этот дом…

Виктор паркует машину.

— Он многое собой представляет.

Воздух здесь кажется гуще, пахнет осенью, дождем и природой. Мы идем к крыльцу и пугаем белку. Она перебегает лужайку.

— Это дом твоего деда?

— Да, — он отпирает входную дверь, и вот так, внезапно, все встает на свои места. Вот куда он ходит по ночам. Вот где он скорбит, даже если никогда не назовет это так.

Он не смотрит на меня. Интересно, не жалеет ли он уже. Что я здесь и вижу так много его самого. Но когда я вхожу в обшитую деревом прихожую, его сухой голос становится голосом гида. Он рассказывает мне о владении и комнатах.

Я следую за ним через гостиную с огромным камином, в столовую со столом, достаточно большим, чтобы усадить двенадцать человек. Я впитываю все. Оленьи рога на стене. Фотография в рамке с генеалогическим древом, пожелтевшая от времени. Это как кабинет редкостей — тщательно украшенный и богато обставленный.

— Ты женился на мне, чтобы унаследовать этот дом, — говорю я.

Он останавливается у эркера в гостиной. Здесь был бы отличный уголок для чтения, думаю я, глядя на задний двор. Хотя не уверена, что слово «задний двор» подходит. Скорее, поместье. Лужайка и сады за ней кажутся бескрайними.

— Да, — говорит он.

— Это была выгодная сделка?

Виктор одаривает меня ироничной улыбкой.

— Я еще не решил.

— Из-за меня или из-за дома?

— Из-за обоих, — говорит он, и мне кажется, что его взгляд пронзает меня насквозь.

Я сглатываю.

— Покажешь мне остальное?

Он кивает. Мы проходим через кухню, гостевую спальню, три ванные комнаты. Завершаем круг в прихожей у двух величественных лестниц. Дом прекрасен. В каждой половице чувствуется характер.

— Хочешь подняться наверх?

— Если ты хочешь показать, то да.

Он ведет меня вверх по лестнице, я позволяю руке скользить по перилам.

— Это была его комната, — говорит Виктор, кивая в сторону коридора. Я едва могу разглядеть хозяйскую спальню.

— О.

— А это, — говорит он, указывая на ничем не примечательную гостевую спальню. — Была моя.

Я так мало знаю о его прошлом, его жизни, его семье. Я знаю, что его родителей нет рядом.

— Ты вырос в этом доме, — тихо говорю я.

Виктор кивает.

— С восьми лет.

Он толкает полуоткрытую дверь, мои глаза расширяются при виде сокровищ внутри. Это кабинет и он великолепен. Многостворчатые окна выходят на поместье, впуская последний дневной свет в комнату, которая могла бы быть создана для Уинстона Черчилля.

Широкий дубовый стол с кожаной вставкой стоит посередине. Пол устилает толстый восточный ковер. Вокруг нас книжные шкафы. Мои глаза скользят по корешкам, по памятным вещам, трофеям и фотографиям.

— Это был кабинет твоего деда? Выглядит прекрасно. Прямо, как в кино.

Виктор не отвечает, я отрываюсь от разглядывания маленькой бронзовой статуэтки собаки. Он стоит перед фотографией в рамке, висящей у двери. Руки в карманах, челюсть напряжена.

Возможно, решение привести меня сюда было импульсивным. Способ показать, что я была неправа, обвиняя его в ночных похождениях.

Но здесь ему некомфортно.

— Мне жаль, — говорю я.

— О чем?

— О потере твоего деда. Я не сказала тебе этого, когда он умер.

— Ты организовывала его похороны, — говорит Виктор. — Ты была там.

— В каком-то смысле, наверное, — я подхожу ближе, голос понижается. — Ты приезжаешь сюда, чтобы чувствовать себя ближе к нему?

Виктор отводит взгляд.

— Нет. По крайней мере, неосознанно.

— Теперь это твой дом. Планируешь… что-то менять?

— Да. Мне нужно все тут разобрать. Его вещи повсюду. Вещи моих родителей повсюду.

— Твои родители погибли, когда тебе было восемь?

— Да, — он кивает на фотографию позади себя, ту, которую разглядывал.

Два мальчика, один на голову выше другого, стоят перед улыбающейся парой. Мужчина обнимает женщину за талию, а свободную руку кладет на плечо младшего мальчика. Они стоят перед этим самым домом, понимаю я, но в разгар лета. Колени младшего мальчика разбиты, а улыбка широкая.

Это Виктор. Глаза знакомы, как и густая копна волос, только тогда гораздо светлее. Он улыбается в камеру так, будто никогда не знал ничего, кроме радости.

— О.

Виктор отворачивается.

— Это было давно.

— Это твой брат?

— Да.

— Как его звали?

— Филипп, — Виктор поворачивает голову, разминая шею, каждая линия его тела напряжена. Ему некомфортно. Неловко, что я здесь. Неловко в этом пространстве.

Я отступаю от фотографии.

— Спасибо.

— За что?

— Что показал мне это.

Он открывает дверь, и я выхожу из кабинета его деда. Виктор следует за мной, на полпути по коридору его плечи расслабляются.

Я ловлю его за рукав.

— Прости меня.

Он замирает — высокая, одетая в костюм тень рядом со мной в тускло освещенном коридоре.

— Ты уже говорила это.

Я качаю головой.

— Нет, я обвинила тебя в том, в чем у меня не было доказательств и возможности подтвердить. Не говоря уже о том, что по условиям нашего брака ты имеешь на это право.

— Не извиняйся, — говорит он. — Или ты заставишь меня сделать то же самое. За то, что я заявил на тебя права в галерее твоей подруги.

— Ты? Извинишься?

— Это было бы впервые, — он кладет твердые пальцы мне под подбородок и приподнимает мое лицо. — Я не ускользаю по ночам. Я здесь. Не занимаюсь сексом.

Я не могу думать, когда он так близко.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Джейк меня не интересует.

— Хорошо, — говорит он. Он так близко, что слово касается моих губ, а затем он опускает голову и целует меня.

Не кратко и не нежно. Не то чтобы это был наш первый поцелуй. Он прижимается губами к моим с силой и теплом, так же деловито, как и все, что он делает.

Может, от неожиданности, или от долгих месяцев без какого-либо физического контакта с мужчиной. Может, от стресса сегодняшнего дня.

Но я отвечаю на поцелуй.

Он стонет мне в рот, руки скользят вокруг моей талии. Мое тело напрягается, сужается, все ощущения исходят от точек соприкосновения. Моя спина упирается в стену.

Я поднимаю руки, чтобы обвить их вокруг его шеи, одна из моих рук зарывается в его густые волосы.

Я касаюсь Сэнт-Клера.

Его руки сжимаются на моих бедрах, и он, кажется, думает о том же, о чем и я, потому что он отрывает губы от моих.

— Майерс, — бормочет он.

Мой шепот прерывист.

— Это заставило тебя думать о работе?

— Что?

— Ты называешь меня Майерс, только когда мы говорим о работе.

Я жалею о своих словах, потому что он поднимает голову, между бровей залегла складка.

— Могу тебя заверить, я не думал о работе. Совсем.

— Я тоже.

Его губы изгибаются, и он тянется, чтобы взять прядь моих волос и пропустить между пальцев. Он смотрит на нее мгновение, прежде чем убрать ее за мое ухо.

— Что ж, — говорит он, отступая от меня. В темноте его глаза блестят. — Поехали домой, пока мы не сделали того, о чем пожалеем.

Хорошо, что я никогда не знал, каков на вкус поцелуй Сесилии Майерс. Если бы почувствовал его ранее, я бы и каплю работы не сделал, зная, что она сидит за дверью моего кабинета каждый божий день — в скромной одежде, с хвостиками и губами, которые можно пожирать взглядом.

Боль в мышцах рук заставляет меня застонать. Я слишком нагрузил сегодня штангу, я это знаю, но жжение — это хорошо. Это необходимо. Это свершение и достижение, а если я не свершаю и не достигаю, я потеряю инерцию.

Мысль заставляет меня замереть на середине сгибания бицепса. Инерция — это было слово моего деда. Он использовал его без устали, описывая все: от инвестиций до упражнений и учебы. Я похож на него.

Частые визиты в его дом, вероятно, не помогают. Ходить там и заставлять себя открывать ящики, выбрасывать вещи, принять какое-то чертово решение насчет этого места. Прямо сейчас это музей.

Который я показал Майерс.

Она вынудила меня своими вчерашними обвинениями, думая, что я по ночам сплю с кем-то. Господи, хотел бы я. Сомневаюсь, что отреагировал бы так остро, будь это правдой.

Но с тех пор, как закончился мой последний заход на свидания, за месяц до свадьбы с Майерс, я ни с кем не спал.

Я опускаю гантели с выдохом. Вместо этого я изнурял себя в спортзале. Работал больше, чем когда-либо. Принимал приглашения на все встречи, лишь бы подальше от вопросов Сесилии, ее вызывающего взгляда и этих чертовых облегающих леггинсов, в которых она ходит по квартире.

Меня влечет к моей ассистентке, ставшей женой.

Это осложнение, которое я не могу себе позволить, но, судя по вкусу ее поцелуя и ощущению ее тела рядом с моим, я собираюсь его повторить. Черт, я ради этого и торчу в домашнем спортзале посреди утра.

В то время, когда обычно занимается она.

Я начал замечать изменения неделю назад. Легкие гантели на стойке были сдвинуты. Ненамного, но на пару сантиметров туда-сюда. А когда я включал беговую дорожку, наклон был не на моем обычном уровне.

Сейчас я задержался на час дольше обычного и все ради шанса увидеть ее снова. Хотя понятия не имею, что буду делать, когда она появится. Пялиться на нее в тренировочных лосинах, наверное. Я схожу с ума.

Я приподнимаю край футболки и вытираю пот со лба.

Дверь открывается, я слышу тихий вздох. Я опускаю футболку, но поздно — взгляд Сесилии прикован к моей груди.

Она увидела шрам.

Что ж. Если случится то, чего жаждет мое тело, она бы все равно увидела его. Возможно, это был лишь вопрос времени. Но у нее будут недопонимания.

У нее всегда есть вопросы.

— Привет, — говорит она, все еще держась за дверь. — Я не хотела мешать.

— Ты не мешаешь. Заходи.

Она одаривает меня неуверенной улыбкой. Воспоминание в ее глазах — о том же, о чем думаю я. О поцелуе в коридоре прошлой ночью.

Она подходит к беговой дорожке, и да, на ней тренировочные леггинсы. Вид ее ягодиц в них заставляет меня сжать челюсть.

— Все в порядке? — спрашивает она.

— Да, — я заставляю себя вернуть внимание к гантелям. Хватаю одну и ложусь на скамью, готовясь к подъемам на трицепс.

Воздух в спортзале кажется таким же тяжелым, как и стальной блин, который я держу. Она тоже не спала прошлой ночью? Думала о двух дверях и коридоре, разделяющих нас?

Я могу выдержать это. Я смотрю на нее, бегущую на дорожке, ловлю ее взгляд, направленный на меня. Ее щеки заливает румянец, и она отводит взгляд, останавливаясь на моей груди.

Мне нужно отвлечь ее, прежде чем она спросит о шраме. Есть много вещей, которые я хочу сделать с Сесилией Майерс, прежде чем обсуждать автомобильную аварию.

— Ты слышала что-то от своей подруги? О вчерашнем?

Она кивает, быстро шагая по дорожке.

— Надин на седьмом небе. Не думаю, что она до конца верит, что продала столько картин и что там было столько журналистов. В смысле, я тоже!

— Хорошо.

— Спасибо тебе за это. Я знаю, ты дернул за какие-то ниточки.

Я пожимаю плечами, что сложновато делать с двадцатифунтовой гантелью над головой. Сделать пару звонков было не сложно, если не считать вынужденной светской болтовни.

Совсем не много работы, думаю я, глядя на ее улыбку.

Ее голос понижается.

— И за прошлую ночь тоже спасибо.

Я закрываю глаза, борясь с волной желания, поднимающейся внутри. Она смотрела на меня снизу вверх с таким пониманием, стоя в коридоре у кабинета деда. Мне пришлось поцеловать ее, чтобы уйти от этого. Но теперь я не могу уйти от этого воспоминания.

— Чтобы доказать свою точку зрения, — говорю я.

Ее голос становится игривым.

— Верно. Все, чего ты хотел — это победить.

— Я не люблю, когда меня обвиняют в том, чего я не делал, — я поворачиваюсь к ней, встречая глаза, которые никогда не смотрели на меня так смело до нашей свадьбы. — Поверь мне, Сесилия. Я очень хорошо осознаю все, чего я не делал с тех пор, как мы поженились.

Температура в спортзале поднимается еще на градус.

— Что ж, — тихо говорит она. Она проводит рукой по лбу и подтягивает хвостик повыше. На ней майка-алкоголичка, видны гладкие, сильные линии ее рук. Затем она спрыгивает с беговой дорожки.

— Что ж?

— Думаю, я попробую этот тренажер.

Я сажусь на скамью и наблюдаю, как она атакует жим от плеч. Она толкает, а не тянет. Я опускаю свою гантель и пересекаю разделяющее нас пространство.

— Вот так, — говорю я, кладя свои руки поверх ее.

Так близко, от нее пахнет шампунем. Цветочным и теплым, и женственным.

— О, — выдыхает она.

— Тяни вот так… чувствуешь это между лопатками?

— Да. Ого. У меня совсем нет мышц.

— Их наращивание поможет тебе сидеть за компьютером весь день, — я отодвигаю ее хвостик в сторону и кладу руку ей на верхнюю часть спины, прямо между крыльями лопаток. Волосы вьются вдоль нежной кожи на затылке. — Вот здесь.

— Я не знала, — говорит она.

Я целую ее в шею. Кожа теплая и ароматная под моими губами.

— Теперь знаешь.

— Ага.

Я скольжу рукой вниз, к ее талии, продолжаю исследовать длинную линию ее шеи. Опасно. Но теперь мое тело контролирует ситуацию, живот сжимается от желания.

— Виктор, — тихо говорит она.

— Да.

Она поворачивается на скамье, я целую ее. Ее губы мягкие и податливые под моими. На вкус они мятные от зубной пасты, свежие, теплые и неотразимые.

Ее руки поднимаются, обвивая мою шею. Я вспотел, но она тоже, и мы бы, наверное, вспотели в постели вместе в любом случае. Черт, если Майерс там такая же бойкая, как во время переговоров о нашем браке, это гарантировано.

Я проскальзываю языком между ее губ, и она вздыхает, углубляя поцелуй в ответ. Звук проходит сквозь меня, и я чувствую, как тело реагирует, желание расплывается к низу.

Я не соврал ей. Это было давно.

Я притягиваю ее к себе, заставляя встать, она плавно следует, прижимаясь ко мне всем телом. Наконец-то, думаю я, и скольжу рукой вниз, чтобы сжать ее ягодицу сквозь тренировочные леггинсы. Ту самую, которую я заметил всего несколько месяцев назад, но которая дразнила меня каждый раз, когда она появлялась в них по квартире.

— Виктор, — снова говорит она, мне это нравится. Хочется, чтобы она мурлыкала мое имя по-всякому.

— Да?

— Что мы делаем?

— Это имеет значение? — я притягиваю ее к себе плотнее, давая почувствовать, как сильно мне это нужно. — Мы можем делать все, что захотим.

— Ммм, — ее губы возвращаются к моим, и я думаю, не сделать ли это прямо здесь, прямо сейчас, и не предаться ли другому виду упражнений.

Затем ее рука скользит по моей шее и гладит то место через футболку, где начинается диагональный шрам.

— Мне жаль, — шепчет она мне в губы.

— Это было давно, — и не то, о чем я хочу говорить прямо сейчас, не тогда, когда я сжимаю твою задницу, а твой рот на моем.

Счастливое место, прямо здесь.

— Ты расскажешь мне, как это случилось?

Я целую ее в губы еще раз, прежде чем поднять голову. Больно убирать от нее руки, и я знаю, что мне придется принять холодный душ или использовать правую руку, прежде чем сегодня смогу сделать хоть что-то по работе.

— Я отрываю тебя от тренировки, — говорю я.

Ее припухшие губы складываются в хмурое выражение, я отворачиваюсь, не желая видеть, что это я тому виной.

— Виктор… Я не хотела лезть не в свое дело.

— Все в порядке.

— Вернись, — шепчет она.

Я перекидываю полотенце через плечо. То самое, которым стоило вытереть лицо, а не футболку, и всего этого можно было бы избежать.

— Мне нужно в душ. Завтра вечером, однако.

— Завтра вечером, — повторяет она.

Я закрываю за собой дверь спортзала, оставляя внутри пьянящий запах тел и желания. Остальная моя квартира в порядке — чистая, свежая и тихая. Это словно бальзам на мои лихорадочные чувства, даже если это не облегчает ноющую боль в паху. Что я натворил?

Моя рука лежит на руке Виктора, с каждым нашим шагом тело напоминает мне об этом. Он предложил ее так небрежно, будто мы делаем так все время. Будто мы пара. Запах его одеколона и его надежное присутствие отвлекают меня не меньше, чем величие оперного театра, к которому мы приближаемся.

Виктор называет нашу фамилию служителю у высокого входа.

— Сэнт-Клеры, — говорит он.

Сегодня еще один вечер, чтобы продемонстрировать единый, сильный фронт, выставить напоказ успех нашего брака. Он предупредил меня, что сегодня здесь может быть один или несколько его деловых партнеров. Что будут журналисты, фотографы и нью-йоркская элита.

А это значит, что сегодня вечером мы безумно влюблены.

— Это место великолепно, — говорю я. Свет льется сверху сквозь стеклянный купол, заставляя известняковый пол сиять.

— Строили слишком долго, — говорит Виктор. — Архитектурное бюро, которое нанял город, превысило сроки на три месяца.

Я придвигаюсь ближе.

— Понимаю, это, должно быть, было для тебя большим разочарованием, учитывая, что я работала на тебя год и ни разу не записывала тебя в театр или оперу.

Он фыркает.

— Пожалуй, в последнее время я не так часто хожу.

— Под «последним временем» ты имеешь в виду последнее десятилетие?

— Возможно, да. Ты сегодня в хорошем настроении.

Мои пальцы сжимаются на его руке. Я в хорошем настроении, и это не имеет ничего общего с оперой. Возбуждение и предвкушение тяжелым грузом лежат в животе. Вопреки всем моим принципам, мне понравилось целовать его. Воспоминание о его прикосновениях в спортзале достаточно сильно, чтобы заставить меня дрожать.

— Я в хорошем настроении, — говорю я. — Надин ходила со мной выбирать это платье. У нас был отличный день.

Виктор смотрит на меня, темно-синие глаза скользят по моей фигуре. Платье красное и облегающее. Надин назвала его «трахни меня», но облегченная версия. То, в котором можно пойти на мероприятие… и попросить мужчину потом из него тебя вынуть.

Голос Виктора хрипловат.

— Хороший выбор.

— Спасибо. Ты мне нравишься в смокинге.

Он останавливается, взгляд падает на мои губы. Я запрокидываю голову в приглашении. Поцелуй идеален. Теплый, сильный и полный обещания того, что грядет. Затем он ведет губами к моему уху, не обращая внимания на то, кто смотрит.

— Красивое платье, — шепчет он. — Но еще лучше оно будет смотреться на полу твоей спальни.

Дрожь пробегает по моей коже. Я замечаю нескольких мужчин в смокингах, наблюдающих за нами через холл, и смеюсь, задыхаясь.

— Что-то смешное, Майерс?

— Я только что поняла, что сегодня нам не придется так стараться, чтобы казаться влюбленной парой, — как только слова слетают с губ, я слышу, как они звучат. — Я имею в виду, потому что… ну. Не то чтобы мы действительно влюблены. Ты понимаешь, о чем я.

Виктор кивает и тянет меня дальше. Его взгляд прикован к той же группе мужчин.

— Именно.

Мне хочется прижать ладони к горящим щекам, но если он не заметил, как смутили меня мои же слова, я не буду привлекать к этому внимание.

Виктор общается так же, как и всего это делает. Интенсивно. Пустая болтовня кратка и по делу, несмотря на мои попытки ее растянуть. Я направляю улыбки на людей, чтобы смягчить его резкость.

— Это что было? — спрашивает он меня, когда мы отходим от одной пары. Я спросила их, куда они ездили в свадебное путешествие, потому что у нас самих не было возможности поехать, и это вызвало освежающий десятиминутный разговор о разных Карибских островах.

— Это, — говорю я ему. — Был нетворкинг.

— Не тот, которым занимаюсь я.

— Нет, я в курсе.

— Что это значит?

— Что ты колючий и прямолинейный. И это отлично работает на встречах, но не на таких мероприятиях.

— Ты меня критикуешь, — говорит он.

Я встречаю его взгляд, и при виде вызова в его глазах внутри разворачивается не страх. Нечто совершенно иное, но пугает оно меня не меньше.

— Я даю тебе совет. Это не одно и то же.

— Ты сейчас говоришь о семантике.

— Разговор об общих интересах, не связанных с бизнесом — самая важная часть нетворкинга. Если бы мы были настоящей женатой парой, если бы ты действительно хотел, чтобы они тебя запомнили, мы бы восприняли их совет всерьез. Ты бы позвонил им через пару недель и поблагодарил за информацию. Сказал бы им, что мы забронировали поездку на один из островов, которые они предлагали. Скажем, на Бермуды.

— Барбадос, — говорит он. — Там лучше пляжи, сказали они.

Я улыбаюсь.

— Точно. Барбадос. Когда мы в конце концов поедем в наш отложенный медовый месяц, мы бы отправили им фото или открытку.

— Это уже чересчур.

— Нет, это показывает, что мы считаем, будто они оказали нам услугу. Они чувствуют себя полезными и причастными. Людям нравится помогать, Виктор. И они обожают возможность выглядеть знающими на фоне других.

Его губы сжаты. Но это его задумчивая гримаса.

— Много работы, — говорит он.

Я пожимаю плечами.

— Необязательно. Просто требует некоторой предусмотрительности. И ты бы действительно предпочел, чтобы наш фиктивный медовый месяц прошел на Барбадосе? Ни за что бы не подумала, что ты серфер.

Глаза Виктора встречаются с моими.

— Нет?

— Я думала, ты вообще не отдыхаешь.

— Не регулярно, нет.

— Я бы ни за что не подумала, что серфинг — это то, что тебя привлекает.

— Ты утверждаешь, что знаешь меня, — говорит он. — И все же иногда мне интересно, знаешь ли ты меня вообще.

— Ммм. Я точно знаю, что ты меня не знаешь.

— Я начинаю узнавать.

Не думаю, что он больше говорит о моих предпочтениях в медовом месяце. Я провожу пальцами по его рукаву, находя полоску кожи на запястье.

— Что мы делаем?

— Все, что захотим, — говорит он, глаза темнеют. — Я уже говорил тебе.

Это звучит так просто, когда он это говорит. Для него, наверное, так и есть. Я целый год наблюдала, как он делает, что хочет, и берет, что ему нравится. И мир склоняется к его ногам из-за этого.

Что может быть удобнее для него, чем спать с женщиной, с которой он живет? С которой он уже женат?

Но удобство — палка о двух концах. Я когда-то сказала, что попробую быть больше похожей на него и ему подобных. Брать то, что я хочу.

— Смотри, — говорит он. Я следую за его взглядом к подиуму через холл. Вокруг элегантно одетой пары образовался небольшой полукруг. Он высокий, с рыжеватыми волосами, в костюме. Темноволосая женщина рядом с ним великолепна, и, несмотря на то, что она едва достает ему до плеча, они выглядят гармонично.

— Кто они?

— Архитекторы, которые проектировали этот оперный театр.

— Правда?

— Да.

— Они работают в команде? Архитекторский дуэт?

— Они команда, это точно, — говорит Виктор. — Они женаты.

— Оу, — выдыхаю я. — Представь, работать так близко и еще возвращаться домой вместе вечером.

— Абсолютный кошмар, — говорит Виктор.

Я смеюсь.

— Ты так думаешь.

— Я не командный игрок. И это работает.

— В бизнесе — да, — говорю я и игнорирую взгляд, который он бросает в мою сторону. Я целый год делала наблюдения о нем и ни разу не думала, что у меня будет шанс поделиться ими с ним. Делать это сейчас — пьянит.

— Возможно, — говорит он. — Но смогла бы ты, Сесилия? Ссора дома перекинулась бы на работу, это недопустимо.

— Не все пары так много ссорятся.

— Женатые ссорятся.

— Правда? У нас не было ни одной.

Его губы кривятся.

— Пока что. Но мы с тобой — другая история.

— Другая?

— Мы не настоящая пара. Они, — он кивает головой в сторону пары вдалеке. — Настоящая.

— Вот твой взгляд на отношения, значит. Они неизбежно перерастают в ссоры?

Он отводит взгляд. Острая линия его челюсти надо мной похожа на стеклянную панель, далекая и внушительная. Но он отвечает.

— Да. Мелкие разногласия растут, превращаются в недовольство, которое перерастает в споры. У меня нет на это времени.

— Но и награда больше, — говорю я. — Когда знаешь человека достаточно хорошо, чтобы пережить разногласия. Это делает вас сильнее.

Он фыркает.

— Ты еще и психолог?

Я не могу это так оставить, даже если просто дразню медведя. Он ведет меня под большой аркой.

— Какие у тебя были самые долгие отношения?

— Я не лежу на кушетке в твоем кабинете, — говорит он.

— Значит, ты не хочешь отвечать на мой вопрос.

Он поворачивает меня к каменной лестнице. Я позволяю руке скользить по гладким деревянным перилам, пока мы поднимаемся. Здесь все еще пахнет новой постройкой, обещанием воспоминаний, которые еще предстоит создать. Это прекрасно.

— Я отвечу на твой вопрос, если ты сначала ответишь, — говорит он.

— Три с половиной года.

Он молчит, пока мы идем по пустому коридору. Я крепче сжимаю его предплечье.

— Виктор?

— Год, — говорит он. — Почти.

— Габриэлла?

Он смотрит на меня сверху вниз. Вопрос в его глазах, но он проглатывает его и качает головой.

— Нет. Это было в колледже.

Я киваю. Я отвечала за бронирование его еженедельных свиданий с его бывшей супермоделью, и когда они расстались сразу после того, как он стал генеральным директором «Exciteur», я же отправляла ей цветы.

— Колледж был давно.

— Ты моя жена, — говорит он. — А не мой терапевт.

То, как грубовато это сказано заставляет меня рассмеяться, потом я не могу остановиться, звук заполняет пустой коридор.

— Значит, никаких отношений для тебя. Только браки.

Виктор качает головой. Однако не в гневе. Скорее с раздражением.

— Да, и только когда это деловые соглашения.

— Принято к сведению, — дразню я. Это его слово.

— Чего я действительно не люблю, — говорит он. — Это когда женщина забирается под кожу. Когда ты не можешь выкинуть ее из головы.

— О.

Голос Виктора понижается.

— Еще хуже, когда ты вынужден находиться рядом.

— Например, когда живешь с ней через холл?

— Да. Когда она расхаживает по твоей квартире в обтягивающих штанах.

Приятное удивление прокатывается по мне.

— Как она смеет, — шепчу я. — В своем собственном доме.

— Наглость, — говорит он. Его рука исчезает из-под моей, сильная ладонь сжимает мои пальцы.

Он затаскивает меня в пустую гардеробную. Ряд за рядом висят пустые вешалки для пальто. Раз здесь нет публики, нет и персонала, и уж точно нет пальто.

Мой голос прерывист.

— Если ты ищешь способ уйти от разговора об отношениях, здесь ты его не найдешь.

— Найду, — говорит он, смыкая руки на моей талии.

Мои губы все еще улыбаются, когда он прижимается к ним своими, целуя меня решительно.

Проходит время, прежде чем я снова могу говорить.

— О. Эффективно.

Его смех низкий.

— Единственный способ заставить тебя замолчать.

Я прижимаю ладони к его груди, твердой под тканью смокинга. Он целует меня, как в спортзале, будто знает, чего хочет, и не колеблясь берет это.

Он целует меня, словно ведет переговоры. Чтобы победить.

Меня никогда так не хотели, никогда я не хотела так сильно в ответ. Это усиливается сложным клубком эмоций, которые я испытываю к этому мужчине.

Уважение, неприязнь, интерес, трепет. Он — загадка.

И сейчас эта загадка полностью сосредоточена на мне.

Его руки впиваются в мои бедра, я отвечаю с той же интенсивностью, запуская руки в его волосы. Стена жесткая у моей спины.

— Думаешь, поэтому они спроектировали столько гардеробных? — шепчу я.

Он хрипло смеется, перемещая губы на мою шею. Его щетина щекочет, посылая мурашки по коже.

— Да, — говорит он. — Архитекторы женаты.

— Им нужно было место, чтобы уединяться во время строительства.

Его руки скользят по моему телу, по мягкой ткани платья, оно стоило каждого цента. Виктор стонет, его рука замирает у изгиба моей груди. Твердая выпуклость упирается мне в бедро.

— Черт, Майерс. Это не входило в планы.

— Ага, — говорю я, обхватывая его бедра ногами. — В мои тоже.

— И все же.

— И все же.

Он снова целует меня, на этот раз более томно, с каждой секундой жар в моем животе становится острее. Я хочу его.

— Если бы это был не наш первый раз, — говорит он. — Я бы взял тебя здесь.

Эти слова пронзают меня насквозь. Представить его, представить нас…

— Где любой может пройти мимо?

Он прислоняется головой к моему плечу.

— Черт. Но да, взял бы.

Я опускаю руку и сжимаю его через брюки. Твердая длина пульсирует под моей ладонью, и он стонет мне в шею — совсем не тот Виктор, что полностью контролирует себя и свой мир.

От этого у меня кружится голова.

— Жаль, что это наш первый раз.

Его руки впиваются в мою талию, пальцы в дюйме от нижней части моей груди.

— Да.

Я глажу его в последний раз через ткань. Затем отталкиваю его и поправляю платье. Мои губы опухли, когда я смотрю вниз, мои соски видны сквозь ткань.

— Нам пора уходить.

Виктор смотрит на меня, глаза темные.

— Да. Пора.

— Не вызывай Стивена. Я хочу, чтобы мы пошли домой пешком.

— Это твой способ отомстить мне? — спрашивает он. — За все те разы, когда я заставлял тебя бегать по моим поручениям и отвечать на звонки?

— Может быть. Ты был бы против, если бы это было так?

В темноте, в своем смокинге, Виктор выглядит ничуть не менее опасным, чем за столом переговоров. Огонь в его глазах говорит о битвах, которые предстоит выиграть.

— Нет, — говорит он. — Посмотрим, на что ты способна.

Виктор не кивает консьержу в холле нашего дома, когда мы возвращаемся. Он просто держит руку на моей пояснице, направляя меня в лифт.

Он целует меня, как только двери закрываются. Я цепляюсь за него, горя от дразнящей, мучительной пытки. Как же упоительно видеть этого мужчину, обычно так крепко держащего себя в узде, раскрывающимся для меня.

Мы добираемся до коридора, входная дверь с шумом захлопывается за нами. Мы смотрим друг на друга. Его дыхание частое, широкая грудь вздымается и опускается.

И я пропала.

Он тянется ко мне, я шагаю в его объятия, снова в его поцелуи. Я никогда не знала, что может быть так.

— Виктор, — шепчу я.

Он издает стон в знак того, что слышит, но не останавливается. Его руки скользят по моему платью, находят гладкий изгиб бедер.

— Держись за меня.

Я вцепляюсь в его плечи как раз вовремя. Виктор поднимает меня и сажает на столик в прихожей. Что-то задевает мое бедро, а затем стекло разбивается о каменный пол.

— О нет. Наша ваза.

Виктор осыпает поцелуями мою шею, вставая между моих ног. Они раздвигаются сами собой, колени поднимаются, прижимая его к себе.

— Упс.

Я усмехаюсь.

— Хочешь сказать, это было не нарочно?

— Конечно нет, — шепчет он. — Я постоянно ее убираю. Это ты ставишь ее обратно.

— Она тебя раздражает.

Его пальцы впиваются в мое бедро.

— Тебе нравится меня раздражать?

— Иногда.

Его горячие и сильные губы снова находят мои. Одна его рука гладит мою ногу, поднимаясь вверх.

— Это платье меня сейчас раздражает. Мне нужно чувствовать тебя.

— Боже, да, пожалуйста.

— Где? — он сжимает мою грудь сквозь ткань платья и с безошибочной точностью проводит по соску. — Здесь?

— Ага.

— Или… здесь? — он находит край моего платья и поднимает его выше, выше, выше. Я вздрагиваю от прикосновения его руки к внутренней стороне бедра, пальцы сильнее сжимаются на его плечах.

— Виктор…

— Продолжай говорить мое имя в таком тоне, Майерс.

— Сесилия.

Его губы ловят мои, его рука ложится на меня поверх трусиков, теплая, прижимаясь к моему жару.

— Сесилия, — шепчет он. — А как насчет здесь?

Признание — это шепот ему в губы.

— Да.

Он отодвигает их в сторону, и я не могу дышать, не могу думать из-за ощущения его пальцев, касающихся моей горячей кожи.

— Черт, — бормочет он. — Ты такая мокрая.

«Да», — думаю я. «Вся для тебя, только для тебя», — но слова умирают на языке, когда он начинает гладить. Его пальцы дразнят мои складки, с умением, которое не должно меня удивлять, он находит мой клитор.

Мое дыхание становится прерывистым у его губ.

— Вот так, — говорит он. — Быстро или медленно?

Я не могу поверить, что мы это делаем. Но я говорю ему, закрыв глаза и часто дыша:

— Сильно.

Еще одна его улыбка мне в губы, затем давление на клитор усиливается. Жар исходит от этого простого прикосновения, с каждым его кругом становится сильнее.

Я крепче вцепляюсь в его плечи. Система жизнеобеспечения — вот что они такое, пока он поднимает меня все выше и выше.

Его свободная рука присоединяется к той, что ласкает меня, и затем я чувствую это — сладкое жжение его пальца, скользящего внутрь меня.

— О Боже.

— Знаешь ли ты? — спрашивает он. — Как сильно я хочу быть внутри тебя?

Мои пальцы сжимаются на его лацканах. Я не знаю, но если это так же сильно, как я хочу его внутри себя, он тоже горит. Неумолимые движения его руки ощущаются, как наказание. Его пальцы ускоряются, я едва могу держаться за бешено колотящийся пульс.

Я кончу, если он продолжит.

— Виктор, я…

— Я знаю, — говорит он. — Ты ненавидишь меня за это, но я и нравлюсь тебе по этому тоже.

— Пожалуйста.

Он целует меня, язык движется навстречу моему. Его большой палец надавливает на мой набухший клитор, я разлетаюсь на куски.

Наслаждение пронзает тело, я сжимаю колени вокруг его бедер. Он удерживает меня, пока это проходит, его палец все еще скользит внутрь и наружу.

— Вот так, — шепчет он. — Вот так.

Я тяжело дышу, когда пик проходит, руки крепко обвивают его шею.

— О боже.

Его пальцы описывают последний круг, прежде чем он возвращает мои трусики на место. Ткань кажется грубой на чувствительной коже.

— Хорошо, — говорит он, — Что я не знал, какая ты на вкус. Я бы никогда ничего не сделал, будь ты моим ассистентом.

Мой голос прерывается.

— Да. Ты бы трахал меня.

Он усмехается, я тянусь к нему, снова находя его губы. Он тверд, прижимаясь ко мне. Он имел в виду то, что сказал. Ему нужно быть во мне.

Но я тоже имела в виду то, что сказала раньше.

Я хочу подразнить его за то, что он сделал со мной за этот год.

Поэтому я сползаю с консольного столика на дрожащих ногах и нахожу опору среди осколков стекла.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Это было… поучительно.

Его самодовольная усмешка превращается в настоящую улыбку, у меня перехватывает дыхание.

— Я бы использовал много прилагательных для того, что только что произошло, но «поучительно» не входит в их число.

— Да. Что ж, у меня нет с собой тезауруса.

— У меня в кабинете есть один. Ты могла бы проводить меня туда.

— В твой кабинет? — я приподнимаю бровь, последствия оргазма делают меня смелой. — Ты бы хотел, да?

— Да, — говорит он. — Как и ты. Мой стол достаточно большой.

— Но не сегодня, — я отворачиваюсь, хотя это больно, направляюсь к лестнице. Туда, где наши спальни, разделенные коридором и двумя дверями без замков.

Никакого расстояния.

— Сесилия, — окликает он.

— Да?

— У меня завтра ужин с деловыми партнерами.

Я выставляю руку, чтобы опереться о стену. Его глаза замечают это, так же как и румянец на моих щеках. Его губы изгибаются в полуулыбке.

— О, — говорю я. — Как захватывающе.

— Пойдешь со мной?

Я сглатываю.

— Как твоя жена?

— Да.

— Пойду.

— Тринадцать картин, — говорит Надин. — Ты представляешь, сколько это денег?

— Да, — отвечаю я. — Ну, почти. Я видела, за сколько ты их продала.

— Это не деньги на пиво. Это даже не деньги на аренду. Это деньги на аренду за год!

— Даже с учетом комиссии галереи?

— Они берут всего десять процентов! Джейк сказал, что обычно они просят тридцать, но поскольку бронь была в последнюю минуту, они взяли десять.

— Джейк сказал, — повторяю я.

— Да. Он сказал, кстати, что был рад познакомиться с тобой. Что сразу видно, какие мы с тобой хорошие подруги, — ее голос становится застенчивым. — Я должна кое в чем признаться.

— Выкладывай, — говорю я. С наушниками в ушах я могу болтать с Надин и одновременно осматривать свой гардероб. Несмотря на то, что это гостевая спальня, она достаточно велика, чтобы в центре поместилась небольшая тахта.

— Думаю, Джейк может быть заинтересован во мне.

Я смеюсь.

— О, правда?

— Да. Прости.

— Не извиняйся! Я догадалась об этом, как только его увидела.

— Не догадалась.

— Догадалась, — говорю я. — Те пять минут, что мы говорили, были только о том, какая ты фантастическая, я была не против, потому что обожаю тебя нахваливать. Мы были, как две фанатки.

— О, прекрати.

— Это правда. Так что. Он тебе интересен?

— Нет. Он не в моем вкусе.

Я улыбаюсь, радуясь, что она не видит этого, и тянусь к нескольким платьям.

— Ты знаешь, я люблю тебя, но ты часто видишь все в черно-белом цвете.

— Нет. Я художница. Я вижу бесконечные оттенки цвета.

— Конечно, видишь. Но не когда дело касается мужчин.

— Он идеален для тебя. Он слишком похож на меня, чтобы у нас что-то вышло.

Я думаю о Викторе, о его точной манере речи, методичных движениях рук. Об амбициях, деловой хватке и дисциплине.

— Не знаю, — говорю я. — Думаю, влечение — это скорее поиск того, кто тебя дополняет.

Надин молчит секунду, но когда она говорит, ее голос звучит заинтересованно.

— Ладно. Выкладывай.

Я смеюсь.

— Как ты поняла?

— Твой голос. Твои слова. Давай, тебе не так уж интересно знать, как я поняла, как мне интересно знать, что ты знаешь.

— Понятия не имею, что ты сейчас сказала.

— Выкладывай!

— Ладно, ладно. Значит так. Прошлым вечером мы с Виктором были на открытии новой оперы в Нью-Йорке.

— Ага. Обычное дело.

— Обычное дело, — говорю я. — Когда ты замужем за Сэнт-Клером. И… кое-что произошло.

Надин молчит, как могила, пока я пересказываю ей всю подноготную случившегося, уложившись в несколько предложений. Я описываю сцену на консольном столике в коридоре так, будто это было рукопожатие, но к тому времени, как я заканчиваю, мои щеки все еще горят.

— Произносить это вслух… ничего себе.

— И что теперь? Чего ты хочешь?

Я смотрю на свои платья. Большинство скучные, те, что я носила миллион раз в офисе. Одно… определенно нет.

— Думаю, для него прошлая ночь была о контроле. Об обладании им. По какой-то причине он всегда должен контролировать ситуацию.

— Похоже на кое-кого, кого я знаю.

Я фыркаю.

— Мне нравится, когда все организовано. Я не должна все контролировать.

— Ладно, промолчу. Продолжай.

— Что ж, я хочу, чтобы он потерял контроль, — я провожу рукой по шелковой ткани платья. — Я собираюсь попытаться соблазнить своего мужа, и я знаю точно, как это сделать.

Я жду, пока мы усядемся за обеденный стол, чтобы взорвать бомбу. Мы с Виктором сидим рядом, наблюдая за приближающимися мужчинами. Картер Кингсли болтает с медиа магнатом, которого они с Виктором здесь обхаживают. Я? Я обхаживаю своего мужа.

Я наклоняюсь, чтобы прошептать слова.

— На мне нет белья.

Челюсть Виктора напрягается.

— Черт возьми, Майерс.

— Это платье еще и довольно короткое.

Пылающие голубые глаза впиваются в меня.

— Ты играешь с огнем.

— Правда? Или это делаешь ты?

Он улыбается, едва заметный изгиб губ, от которого по мне пробегает жар. Первая половина ужина проходит без происшествий, если не считать того, что рука Виктора лежит на спинке моего стула. Каждый раз, когда его пальцы касаются моего плеча, оголенного из-за платья без бретелек, мое внимание приковывается к этой маленькой точке соприкосновения.

Я бы не поверила, что мы окажемся здесь полгода назад. Что я буду сидеть рядом с ним в шикарном ресторане и чувствовать себя не как трофейная жена, а скорее, как деловая женщина.

Как та, кто идет за тем, чего хочет. Кому все равно, что подумала бы о такой договоренности моя прежняя версия, осуждающая себя.

— Приятно видеть вас здесь, — говорит Картер. Он бросал на меня оценивающие взгляды весь вечер и не раз замечал руку Виктора на моем плече. — Семейная жизнь, кажется, идет тебе на пользу.

Мистер Симмонс, владелец национального медиа конгломерата, поднимает взгляд от стейка.

— Я слышал об этом. Поздравляю вас обоих. Куда вы ездили в свадебное путешествие?

— О, мы еще не ездили, — я кладу руку на грудь Виктору, глядя на него снизу вверх. — Ни у одного из нас не было возможности вырваться с работы. Но мы обязательно поедем.

— Думаем о Барбадосе, — говорит Виктор. Его взгляд скользит по моей руке и двум кольцам, поблескивающим в свете ламп. Не переигрываю ли я? Но затем уголок его губ приподнимается. — Вы были там, Симмонс?

Светская беседа. Он участвует в ней, и та жесткость, что я заметила в его голосе ранее, исчезла. Мы уже на полпути обсуждения достоинств Карибского бассейна, когда что-то на моей ноге заставляет меня замереть, вилка останавливается на полпути ко рту.

Рука Виктора под столом.

Он поднимает подол моего платья, дюйм за дюймом, пока его длинные пальцы не обхватывают мое голое колено.

— Я слышал, вы также вышли на испанский медиарынок, — говорит он мужчинам напротив.

Мой мозг пытается сосредоточиться на ответе Симмонса, но он больше занят тем, как его пальцы вычерчивают узоры на внутренней стороне моего бедра. Спасибо шикарным ресторанам и длинным льняным скатертям.

Виктор держит руку там, откинувшись на спинку стула с гладким профессионализмом на лице, пока остальные из нас доедают. И мало-помалу его большой палец ползет вверх.

«Миссия провалена», — думаю я. Потому что он все еще похож на хладнокровную, невозмутимую статую самоконтроля, в то время как я сгораю от желания. Воспоминания о его пальцах между моих ног вчера смешиваются с публичным аспектом сегодняшнего дня, и если он достигнет того места, он почувствует, как сильно я хочу.

Я прикрываю рот салфеткой и наклоняюсь к нему.

— Виктор…

Его большой палец дважды постукивает по внутренней стороне моего бедра. Подтверждение, прежде чем он продолжает гладить вверх.

— А чем вы занимались до того, как вышли замуж за Сэнт-Клера? — спрашивает меня Симмонс.

Пальцы замирают, словно он хочет дать мне возможность ответить без помех. Я рада этому и начинаю объяснять концепцию своего стартапа с виртуальными ассистентами. Симмонс все время кивает.

Рядом с ним Картер выглядит впечатленным.

— Звучит блестяще, — говорит он. — По сути, вы будете продавать решение задач, позволяя клиентам платить по подписке. Виктор, ты рассматриваешь инвестиции?

— Потенциально, — отвечает он, его голос не выдает ничего. — Если она, конечно, позволит. Мы это еще не обсуждали.

— Пока все в начале пути, — говорю я.

Картер кивает.

— Конечно, конечно. Но если он не захочет войти в долю, возможно, захочу я, — он дарит Виктору кривую, хищную усмешку. — Не хмурься. Я всегда в поиске хороших компаний, которые можно взять под крыло, и новых предпринимателей, которых можно наставлять.

— Я ее наставляю, — говорит Виктор.

Я прочищаю горло.

— Спасибо, Картер. На данный момент я не рассматриваю внешние инвестиции, но если дойду до этого этапа, обязательно буду иметь это в виду.

Рука Виктора сжимается на моем бедре в ответ на мои слова, я сжимаю ноги в ответ.

Через несколько секунд я чувствую это. Мягкое, извиняющееся круговое движение его большого пальца. Я снова развожу ноги, его рука скользит выше, всего в дюйме от того места, где мне нужны его пальцы. Одно прикосновение к чувствительной коже, и я бы…

— Что ж, мне пора, — говорит Симмонс. — Было очень приятно, господа. «Acture Capital» есть что предложить.

Виктор убирает руку.

— Это нам было приятно.

— Согласен, — подтверждает Картер. — Я позвоню тебе на этой неделе. Мы можем составить черновик контракта, чтобы твои юристы тоже его изучили, в удобное для тебя время. Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя комфортно с решением, независимо от того, к чему ты склоняешься.

Я улыбаюсь и прощаюсь, и затем мы все трое смотрим, как Симмонс выходит из ресторана.

— Мне тоже пора закругляться, — говорит Картер, бросая салфетку на стол. — Если только вы двое не настроены на клуб?

— Нет, — говорит Виктор.

— Вы ходите в клубы? — спрашиваю я.

Картер смеется. Удивительно видеть, как он так быстро переключается с делового режима на неформальный.

— Нет. Уже много лет. Но если наша леди хочет…

— Моя леди, — поправляет его Виктор, а затем качает головой.

— Конечно, твоя леди. И как же мы, остальные мужчины, рыдаем по этому поводу. Сесилия, ты сегодня выглядишь сногсшибательно.

— Спасибо.

Он встает из-за стола, мы тоже, следуя за ним на холодный нью-йоркский воздух. Стивен ждет нас у обочины. Как только мы оказываемся в машине, Виктор нажимает кнопку, чтобы поднять перегородку. Она отделяет нас в заднем сиденье.

Виктор берет мою руку.

— Почувствуй, — бормочет он, прижимая ее к своей твердой плоти. Очертания отчетливо проступают сквозь брюки. — Вот что со мной сделал твой трюк без белья.

У меня кружится голова, власть и желание поднимаются волной внутри.

— Тебе понравилось.

Он целует меня — жесткое нажатие губ на мои. Я провожу ногтями по его твердости, и он тихо шипит.

— Сесилия…

— Да? Тебе принести еще кофе? Перенести встречу? Забронировать свидание с новой женщиной?

— Ты меня наказываешь, — говорит он.

— Ты сказал, что не против.

В темноте заднего сиденья его глаза кажутся почти черными.

— О, я не против. Но в эту игру можно играть и вдвоем.

Его рука хватает подол моего платья и резко задирает его вверх, другая раздвигает мои ноги. Тишина шока, которая следует за этим, слаще конфет.

— Черт, — бормочет он. — Ты сказала правду.

— Ты мне не поверил?

— Нет. Поэтому и пытался выяснить под столом.

В его голосе хрипота, которую, я бы не поверила, он может издавать — не отшлифованная, не контролируемая, несдержанная. Это Виктор, которого я видела в кабинете его деда, Виктор, который бросил мне вызов следовать за ним на выставке Надин.

Виктор, который желает с такой жгучей интенсивностью, что все, чего я хочу — позволить ему поглотить меня. Я хочу довести его до предела.

А затем я хочу столкнуть его прямо за этот предел.

Его пальцы гладят то место между моих ног, тем же движением, которым я провожу по его длине в брюках.

— Еще две минуты, — шепчет он, — И я делал бы это в ресторане.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты бы не посмел.

— Ты знаешь, что посмел бы, — его пальцы раздвигают меня, затем он наклоняется, прижимаясь ртом прямо к моему клитору.

— О боже мой, — я нахожу густые пряди его волос, вцепляясь в них. — Да. Прямо здесь.

Короткий смешок у чувствительной кожи, затем его губы возвращаются, язык двигает мой клитор взад-вперед. Под таким углом это все, что он может сделать. Но этого более чем достаточно.

— Я собиралась соблазнить тебя, — шепчу я.

Виктор поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, его щетина царапает мою кожу.

— А это, по-твоему, что?

— Я преуспела?

— Ты перевыполнила план.

Он возвращается к делу, и мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать. Дважды за два дня Виктор сосредоточился больше на моем удовольствии, чем на своем. Я не ожидала такого. Возможно, потому что ему нужно все контролировать, но если таким бывает Виктор под контролем, что ж…

Пусть будет.

Большая, нетерпеливая рука на моем колене раздвигает меня шире, я оставляю всякую попытку гладить его через брюки. Нет места для концентрации, когда он втягивает мой клитор в рот.

— Виктор, — шепчу я. — Виктор, я не могу, не здесь.

Он не останавливается, в поднимающейся внутри волне мое тело говорит обратное. Может, и могу. Это мой муж. Это наша машина везет нас домой, в нашу квартиру.

И это мое удовольствие — брать все, что я хочу.

Поэтому я запускаю пальцы в его волосы и сосредотачиваюсь только на ощущении его языка, мелькающего взад-вперед.

— Вот так.

Гул согласия у моего клитора и через несколько секунд оргазм накрывает меня. Я отворачиваю голову к подголовнику, чтобы не стонать, пальцы сжимаются в его волосах. Он не перестает лизать меня. Не убирает рта, пока мои ноги не расслабляются на кожаном сиденье, а моя рука не соскальзывает с его волос, ложась на его затылок.

— Вот так, — бормочет он. — Нельзя так дразнить меня, Майерс, если не готова к последствиям.

— Сесилия.

Он прижимается сомкнутыми губами к чувствительному клитору.

— Сесилия, — соглашается он и одергивает подол моего платья.

Ошеломленная, я смотрю в окно.

— Мы стоим.

— Уже несколько минут.

— О. Мы дома.

— Именно, — говорит Виктор. Он тянется вниз и поправляет себя, на губах хмурость. — Не терпится попасть внутрь.

— Внутрь чего, интересно?

Его глаза загораются.

— Внутрь кого, думаю, — Виктор стучит в перегородку и повышает голос. — Спокойной ночи, Стивен.

Приглушенный голос доносится с другой стороны.

— Спокойной ночи, мистер и миссис Сэнт-Клер.

Мои щеки горят. Я совершенно забыла о нем, но, кажется, Виктор — нет. И он все равно сделал то, что сделал.

— О боже мой, — шепчу я ему, уже на тротуаре. — Стивен только что… он был там все это время.

— Он ничего не слышал и не видел, — говорит Виктор. Его рука обвивается вокруг моей талии, меня полу-несут, полу-ведут через холл. И хорошо, потому что ноги слабые.

— Давай дадим ему прибавку.

— Это облегчит твое смущение?

— Да.

Виктор с силой нажимает кнопку лифта.

— Тогда считай, что сделано. А теперь иди сюда.

Его поцелуй пахнет мной и зажигает тот же огонь, который он утолил всего несколько минут назад в машине. Мое тело жаждет его.

Сегодня дверь нашей квартиры ключ-картой открываю я. Виктор входит следом. Не позволяя себе колебаться, я толкаю его к закрытой входной двери. Его глаза встречаются с моими, но вспышка недоумения сменяется удивленным одобрением, когда я опускаюсь на колени.

— Майерс…

Я расстегиваю его ремень и тяну молнию вниз. Трудно сделать это поверх твердой выпуклости, но героическими усилиями я справляюсь. Я просовываю пальцы под резинку его боксеров и стягиваю их. Он выскакивает наружу — твердый, набухший, с блестящей головкой.

— Думал, только ты имеешь право дразнить?

Его глаза говорят мне, что именно так он и думал. Они закрываются, как только я сжимаю его, кожа горячая и твердая на ощупь.

— Господи, — бормочет он. Я открываю губы, смыкая их вокруг его головки, затем кружу языком так, как он делал со мной в машине.

Сладкие ругательства исчезли. Его рука находит мои распущенные локоны и сжимает.

— Черт возьми, Майерс.

Вот чего я хочу. Его, раскованного и полностью в моей власти. Виктора Сэнт-Клера, умоляющего о большем.

Виктора Сэнт-Клера, которому впервые нужна я.

Я плотно обхватываю губами его член и начинаю двигаться, стараясь крутить языком у головки при каждом движении. Я смотрю на него снизу вверх все это время и, кажется, никогда не видела ничего горячее, чем Виктора вот так — прислонившийся к стене, с лицом, напряженным, словно от боли.

Он такой твердый, что пульсирует у меня во рту, все это из-за меня.

Я крепко сжимаю основание его члена и свободной рукой ласкаю яички. На вкус он мускусный и восхитительный, когда я ускоряюсь, он стонет надо мной. Звук посылает жар прямиком между моих ног.

Я не могу дождаться, когда он окажется внутри.

Его руки сжимаются в моих волосах.

— Майерс, тебе нужно остановиться.

Я ускоряюсь.

— Майерс, — снова говорит он. Это тот голос, которым он в офисе вызывал меня из-за стола, я реагирую на него инстинктивно. Его твердая длина издает резкий звук, когда я отпускаю ее изо рта и смотрю на него снизу вверх.

— Да?

— Ты доказала свою точку зрения, — его грудь быстро вздымается и опускается, а глаза, смотрящие на меня сверху вниз, дикие. — Но сегодня ночью, когда я кончу, я буду внутри тебя.

О Господи.

Я киваю, молча, и принимаю руку, которую он мне протягивает. Мы не продвигаемся дальше кухни. Он сжимает мои бедра и поднимает меня на стойку — ту самую, где я дюжину раз готовила завтрак или видела, как Бонни печет хлеб.

— Здесь, — говорит он. — Сейчас.

Я тянусь к пуговицам на его рубашке и расстегиваю их, пальцы не слушаются.

— Мне нужно это снять.

Он помогает мне с нетерпеливым рычанием, рубашка свисает с его плеч. Боже, он великолепен, вылеплен ежедневными тренировками, где здоровье и форма в приоритете. Широкая, сильная грудь и намек на кубики пресса на плоском животе, которые портит только длинный неровный шрам, пересекающий торс. Я провожу по нему рукой, желание и любопытство борются во мне.

Шрам, очевидно, больше его не беспокоит — по крайней мере, сейчас, когда он стягивает мое платье вниз, открывая лифчик без бретелек. Он расстегивает застежку, и моя грудь выпадает в его ладони, соски напряжены.

— Черт, Майерс. Черт, — он наклоняет голову, втягивая сосок в рот, моя улыбка превращается в резкий вдох. Чувствительно, так чувствительно, и я уже слишком возбуждена.

Я сжимаю его твердую длину и притягиваю ближе. Он шипит, выдыхая, руки задирают подол моего платья. Пальцы впиваются в кожу.

— Презерватив?

— Я предохраняюсь.

С этими словами он приставляет тупую головку ко мне и делает один глубокий толчок. Чувственное растяжение и наполненность, достигающая невероятной глубины. Мои руки находят опору на его плечах, дыхание учащается. Он большой и погружен полностью, все мое тело, как оголенный провод.

— Наконец-то, — шепчет Виктор, начиная двигаться.

Все, что я могу — держаться, но я делаю это изо всех сил, обхватывая ногами его бедра и опираясь рукой о стойку позади себя. Звуки наших тел наполняют кухню, усиливаясь мрамором.

Сосредоточенность, смесь удовольствия и боли отчетливо видны на его лице.

— Посмотри вниз, — говорит он мне.

Я смотрю и думаю, что могу кончить только от этого вида, как он наполняет меня глубокими, размеренными толчками. Я не знала, что так бывает. Что я могу так хотеть.

— Ты нереальная, — говорит он, его голос звучит, как благословение. — Я сейчас кончу.

— Так кончай.

Он издает хриплый полу-смешок, этот звук проходит сквозь меня, задевая те части, что ноют так же сильно, как и то место между ног. Он потерял контроль, все это для меня.

Виктор обхватывает меня за талию, поддерживая, и ускоряется. Другая рука гладит мои влажные складки, растянутые вокруг него, и надавливает на набухший бугорок сверху.

Я стону от ощущения. Слишком много стимуляции, слишком много, и он не может…

Но он может, и я могу, мое тело разрывается на части во второй раз. Я вцепляюсь в его плечи и тянусь, находя ртом его голое плечо. Зубы впиваются в кожу.

Виктор ругается и ускоряется, бедра, как поршни, моя кожа впивается в кухонную стойку. Потом придется оттирать ее хлоркой.

Его руки сжимают мои бедра, пальцы впиваются в кожу.

— Черт возьми, Майерс.

Он кончает резкими, хаотичными толчками, которые отдаются болью на внутренней стороне бедер. Его грудь вздымается и опускается, шрам пульсирует от тяжелого дыхания. Я впиваюсь пальцами в его плечи.

«Не выходи», — думаю я. — «Еще нет».

Но Виктор выходит. Он отступает назад, рот расслаблен, волосы взлохмачены, он заправляется обратно в брюки. Рубашка все еще свисает с плеч, а грудь выставлена на великолепнейший, великолепнейший обзор. Он похож на бога, завоевателя, на мужчину, который глубоко удовлетворен.

Я соскальзываю со стойки и одергиваю платье вниз, прижимая бедра друг к другу. Отсутствие белья вдруг становится очень ощутимым.

Виктор окидывает меня взглядом, в его темно-синих глазах удовольствие.

— Это может все усложнить, но я думаю, мы не позволим этому случиться. Мы всегда хорошо срабатывались.

— Эм, — говорю я. — Да, это правда.

Он качает головой.

— Ты моя идеальная женщина, Сесилия. Бизнес всегда на первом месте.

Я тянусь за лифчиком. Он в раковине, ткань телесного цвета покрыта каплями воды.

— Бизнес на первом месте, — повторяю я.

Он воспринимает это как подтверждение.

— Спасибо за нереальный вечер, — говорит он, и затем его знакомая шагающая походка эхом разносится по коридору, когда он направляется к лестнице.

Что ж. Он потерял контроль, но ему не потребовалось много времени, чтобы вернуть его.

Прошло три дня после инцидента на кухонной стойке, но близость с Майерс не утолила желания. Только усилила его, теперь потребность в ней чувствуется, как жар под кожей.

Мысль о чопорной Сесилии Майерс, тихой ассистентке и организационном гении, надевшей платье без белья на ужин с деловыми партнерами — это… что ж.

Чертовски горячо.

Но мысль о Сесилии, с ее широкими улыбками и дразнящими шутками, стоящей в спальне напротив моей и принимающей решение не надевать трусики, чтобы соблазнить меня?

От одной только мысли у меня встает.

Я тянусь под стол и поправляю ноющую эрекцию. Три дня после кухни — это слишком много, если говорить о части моей анатомии. У нее есть собственная голова в прямом и переносном смысле.

Она была сладкой на вкус в машине. Если закрыть глаза, я все еще слышу ее приглушенные всхлипы. Я вижу сокровище между ее ног и чувствую его вкус на языке.

Воспоминания никак не помогают моей концентрации или пульсирующей головной боли. И не унимают боль в штанах, но у меня нет времени решать эту проблему. Не сейчас. Не когда у нас с Майерс встреча через пятнадцать минут.

Она приходит минута в минуту, пунктуальна как всегда. Мы дома, но мой кабинет так похож на тот, что в «Exciteur», что трудно не проводить параллели. Единственное отличие — ее тапочки вместо туфель на каблуках.

— Привет, — говорит она. Волосы собраны в высокий хвост, на щеках румянец.

— Привет, — отвечаю я. Мы почти не разговаривали с тех пор, как переспали, хотя «переспали» — не то слово для взрывного траха на кухонной стойке. У нее свой распорядок, у меня свой.

Мне нужно как-то впихнуть в это больше секса.

— Ты в порядке? Выглядишь уставшим.

— Я в порядке, — говорю я.

Она садится на стул напротив моего стола, прижимая к груди папку.

— Хорошо, тогда. Мне есть чем с тобой сегодня поделиться.

— Давай.

Сесилия выдает отточенную презентацию, я слушаю, изредка мыча. Ее идея звучит как многие из сотен стартапов, о которых я слышал за эти годы. Беспокойство растет в моем животе, когда я понимаю, что она также звучит как многие из стартапов, которые проваливаются в первый же год.

Она протягивает мне обзор расходов и план расширения.

— Вот куда я направляюсь, — говорит она. — Накладные расходы значительные, но при достаточно быстром расширении я должна выйти на свои показатели.

Я постукиваю ручкой по бумаге. Все аккуратно и упорядоченно, как и все отчеты, которые она готовила для меня. По правде говоря, план, который она составила, впечатляет. Она мыслит далеко вперед. У нее четко прописана история бренда ее компании. Но.

— Твои цифры слишком велики.

Она наклоняется над столом и вырез ее футболки низко опускается. Я вижу верхушки гладкой груди.

Пульсирующая, ноющая боль.

— Я ошиблась в расчетах?

— Нет, уверен, ты все посчитала правильно. Но цифры слишком велики с точки зрения риска.

Ее широкие, мягкие губы опускаются вниз уголками. Они были обернуты вокруг моего члена всего три дня назад. Образ того, как она опускается на колени, прижимая меня к входной двери… берет инициативу. Смотрит на меня снизу вверх.

Господи, Сэнт-Клер.

— С точки зрения риска, — повторяет она, голос становится твердым. — Я хочу рисковать. Я видела, как ты и твои деловые партнеры постоянно рискуете. И это всегда окупалось.

Я провожу тыльной стороной ладони по рту, скрывая улыбку.

— Не всегда. У меня были сотни сделок, которые срывались.

Ее глаза впиваются в мои.

— Правда?

— Конечно. Мне тридцать четыре, Майерс. Что, по-твоему, я делал до двадцати пяти?

— Ты совершал ошибки? — спрашивает она. В ее голосе столько скептицизма, что хочется смеяться.

— Да. Нужно делать что-то неправильно, чтобы научиться делать правильно. Чем раньше ты совершишь ошибку, тем быстрее научишься.

— Ясно.

Я стучу пальцем по бумаге перед нами.

— С такими накладными расходами, у тебя нет пространства для ошибки. Нет места для неожиданных потерь. Один порыв ветра — и ты упадешь. А ветры будут. Они всегда есть.

Она выдыхает.

— Если я это урежу, я не буду расти так быстро.

— Если не урежешь, можешь не вырасти вообще.

Сесилия хватает бумаги и откидывается на спинку стула. Она перечитывает их, нахмурившись, как рассерженный котенок. Но она просила моего совета, и я его дал.

Я провожу рукой по волосам. Ни разу раньше меня не волновало, обижу ли я тех, кого критиковал. Я давал им жесткую правду и холодные факты, и будь что будет. Я уж точно не был так осторожен, как с ней.

То, что я ее трахнул, определенно повлияло на мои мысли.

— Черт, — говорит она. — Ты прав. Можешь сказать «я же говорил».

— В этом мало смысла.

Она вздыхает, откладывая бумаги.

— Тогда начну расчеты заново.

— Как только изменишь, пришли мне план, я посмотрю.

Ее глаза становятся такими же, как когда я взглянул на нее в машине, с головой у нее между ног. Шок от того, что я делаю.

— Ты имеешь в виду на следующей встрече?

— Нет, пришли, как только закончишь.

— Но ты говорил…

— Я знаю, что говорил, — я киваю на бумаги, разрывая зрительный контакт. Голова раскалывается, теперь еще горло начало. Оно дерет, когда я говорю. — Но я тоже заинтересован в этой компании. Пришли мне.

— Хорошо, пришлю. Спасибо, — она собирает бумаги и направляется к двери, на светлых чертах глубокая сосредоточенность.

Год, когда она входила и выходила из моего кабинета, вот так, и я никогда по-настоящему не замечал ее раньше.

Это кажется мне грубым упущением с моей стороны.

Через тридцать минут Сесилия снова стучит в мою полуоткрытую дверь. Она держит кружку и виновато улыбается.

— У тебя голос был сиплый раньше. Думаешь, заболеваешь?

— Не могу, — говорю я. Это правда. Слишком много работы, и слишком много людей зависят от того, что она будет сделана. Нескончаемый поток писем не прекращается. Брэд хорош, но он не Сесилия, и это заметно. Не говоря уже о конференции в Бостоне на следующей неделе с «Exciteur». Это вырежет три дня из моего обычного рабочего графика.

— Все равно, — говорит она и ставит огромную кружку чая на мой стол. Запах меда поднимается от горячей воды. — Для горла. И… спасибо, что согласился посмотреть мои расчеты снова на этой неделе.

— Ага. Конечно.

Она снова уходит, я долго смотрю на кружку. Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то делал для меня что-то. Что-то, за что им не платили и что я не просил сделать. Я пью этот чертов чай.

Уже поздний вечер, когда я покидаю домашний кабинет с кружкой в руке. Чай помог, но только временно, теперь мое горло будто сжимается.

Я не болел много лет.

Я не позволяю своему телу болеть.

Что, конечно, означает, что оно все равно делает это. Интересно, это наказание за смешивание бизнеса и удовольствия, уступку Сесилии? Или это способ моего тела наказать меня за то, что я не уступал с Сесилией последние три дня.

Я знаю, какой вариант предпочитает моя голова. Оба.

Знакомые голоса доносятся с кухни, я останавливаюсь в коридоре, слушая их болтовню. Когда-то в моей квартире всегда было мертвенно тихо. Больше нет.

Сесилия и Бонни звучат комфортно друг с другом, голоса приглушенные и мягкие. Моя мать и бабушка говорили так. Мы с братом сидели за кухонным столом у бабушки и слушали, как они болтают обо всем и ни о чем, пока готовят или пекут.

Все они ушли, через девять месяцев уйдет и Сесилия. В моей квартире снова будет тихо.

Я захожу на кухню. Глаза Сесилии загораются, когда она видит меня, и это выражение вызывает боль в груди. Но ее выражение быстро сменяется беспокойством.

— О, ты ужасно выглядишь.

— И тебе привет.

— Звучишь еще хуже, — она выходит из-за кухонного островка и прикладывает прохладную ладонь к моему лбу. — У тебя жар.

Она говорит так, будто я сделал это нарочно.

— Я в порядке, Сесилия.

— Нет, не в порядке.

— Не суетись.

Она отступает, глаза сужаются. Представляю, именно с таким лицом она стояла за дверью моего офиса, отваживая сотрудников, которые хотели поговорить со мной без особой причины. У нее это всегда хорошо получалось. Мой привратник.

— На ужин у нас суп, — говорит она. — Должно быть хорошо для горла.

Бонни подает голос от плиты.

— Чаудер и свежеиспеченный хлеб.

— Господи, Бонни, — говорю я, опускаясь на кухонный стул. Голова готова взорваться. — Ты стоишь каждого цента, что я тебе плачу.

После моих слов повисает тишина, но я слишком устал, чтобы понять, ошеломленная она или неодобрительная. Слишком устал, чтобы волноваться.

Затем передо мной появляется горячая миска и огромный стакан воды. Маленькая рука, которую я теперь знаю интимно, кладет рядом аспирин. Чай, а теперь это.

Мы едим в тишине — я и Сесилия. Ее обычные попытки поболтать исчезли, и я не знаю, рад я этому или скучаю по ним.

После ужина я дохожу до середины коридора, прежде чем ее голос останавливает меня. В нем безошибочная командирская нотка.

— Ты куда?

Я протягиваю руку, чтобы опереться о стену. Думаю соврать, но отбрасываю эту мысль. Я хозяин в своем доме.

— В кабинет.

— Тебе нужно отдохнуть. Прилечь.

— Я могу отдохнуть в кресле. Оно эргономичное.

Сесилия фыркает, вот она уже передо мной. Ее рука упирается мне в грудь.

— Пожалуйста, отдохни. Хотя бы приляг ненадолго. Пожалуйста.

Ее глаза невероятно близко. Ляжет ли она со мной?

Я никак не могу отказаться от этого предложения, даже если мое тело разрывается на части. Желание против болезни.

— Я решил, — говорю я. — Пожалуй, прилягу ненадолго.

Уголки ее губ дергаются.

— Отличный выбор. Как насчет твоего дивана? Ни разу не видела, чтобы ты им пользовался.

— Я пользуюсь.

— Что ж, последние месяцы — нет.

— Я не знал, что ты следишь.

На этот раз улыбка на ее лице несомненна. Она смеется надо мной, но не говорит ни слова, пока мы идем обратно в гостиную.

Я вытягиваюсь на сером диване. Это была одна из немногих вещей, которые я сказал дизайнеру интерьеров: диван должен быть удобным. Никакой фигни в стиле «красиво, но ужасно». Он справился.

Вздох облегчения. Лежать хорошо, и подушка под головой… что ж. Может, стоит иногда попробовать спать здесь. Возможно, это лучше в те ночи, когда кровать приносит только кошмары.

— Разве это не лучше, чем работать?

Я не открываю глаз.

— Не злорадствуй.

Слышен звук шагов, а затем журчание воды. Я приоткрываю один глаз и вижу, как она возвращается с чистым полотенцем в руке. Она наклоняется надо мной.

— Эй, я не… о. Ладно, — полотенце ледяное на лбу. Это восхитительно.

— Я поставила тебе большой стакан воды на журнальный столик. Что-нибудь еще нужно?

— Нет, — после недолгой паузы я открываю другой глаз. — Спасибо.

Сесилия улыбается мне.

— Это больше, чем я когда-либо получала, будучи твоим ассистентом.

— Пни лежачего, ну давай.

Она смеется, затем ее шаги, приглушенные тапочками, удаляются по паркету. Она уходит.

— Эй, — говорю я. — Ты куда?

Шаги останавливаются.

— Хочешь, чтобы я осталась?

Я должен сказать нет. Не должен был даже спрашивать. Я ерзаю на диване, понимая, что сказать «да» — значит показать слабость. Это определенно не часть деловой сделки, даже не часть той коробки с удовольствием, куда я поместил ее три ночи назад.

— Да, — говорю я.

— Ладно. Дай только возьму что-нибудь попить.

Через несколько минут она опускается рядом со мной на огромный диван и закидывает ноги на журнальный столик. В руке у нее большой ледяной кофе цвета карамели.

— Это, — говорю я. — Выглядит отвратительно.

— В нем восемьдесят семь процентов сахара, двенадцать процентов молока и один процент кофе. А еще он на сто процентов вкусный.

— Фу.

— Это точно не твой любимый одинарный американо, это уж точно, — она тянется к пульту. Он в корзинке на журнальном столике, вместе с пультом от моей системы окружающего звука. Я не включал музыку целую вечность.

Прошло много времени с тех пор, как я жил в своем доме, а не просто использовал его для работы, сна и тренировок.

— У тебя огромный телевизор, — говорит она. — Ты любишь смотреть что-то, когда болеешь? Или хочешь, чтобы я помолчала?

— Какая же от тебя компания, если ты будешь молчать.

— Ты еще более ворчливый, когда болеешь. Не могу сказать, что удивлена, — прохладные пальцы поправляют полотенце у меня на лбу и на мгновение касаются моих волос.

О. Легкое прикосновение ее пальцев к моей напряженной коже головы было раем. Но ее рука ушла, а я и так уже слишком много раскрыл себя сегодня вечером.

— Я ворчлив, — говорю я. — Потому что ты расслабленно сидишь на моем диване, но у меня нет сил этим воспользоваться.

Переключение каналов прекращается.

— Ты говоришь о…

— Да. Я говорю о сексе.

Переключение каналов возобновляется.

— Ты не вечно будешь болеть.

— Слава и этим маленьким милостям, — я слегка поворачиваю голову. Она остановилась на шоу о ремонте домов. Семейная пара из Техаса переделывает фермерские дома.

— Обожаю смотреть такие передачи, — говорит Сесилия. — В них сочетаются все мои интересы.

— Ты интересуешься старыми амбарами?

Она смеется, звук не режет слух на фоне головной боли. Он успокаивает.

— Нет. Но мне нравится организация, ремонт, обновление. Мне нравится видеть счастливые пары и их детей. Мне нравится… ладно, против амбаров я тоже ничего не имею.

— Ты вообще когда-нибудь была внутри амбара?

— О, да. Много раз.

Я поворачиваю голову, игнорируя ослепляющую головную боль.

— Ты серьезно?

— Абсолютно серьезно. У моей мамы была фаза веганства. У одной из ее лучших подруг тогда было место, где можно было гладить спасенных сельскохозяйственных животных для духовного исцеления.

Мое молчание, должно быть, говорит само за себя, потому что она смеется.

— Ага. Я знаю, это не для тебя.

— Духовное исцеление, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Или расслабление, наверное. Надо отдать ей должное, трудно чувствовать стресс или злость, когда держишь ягненка или гладишь корову.

— В тебе столько всего, чего я никогда не мог предсказать.

— Рада, что все еще могу тебя удивлять, — говорит она. Сесилия вытягивает руку вдоль спинки дивана, я вижу ее ладонь, висящую всего в нескольких дюймах от моего лица. Было бы так легко попросить провести ею по моим волосам.

И так сложно.

Я закрываю глаза.

— Расскажи мне еще о своей матери.

— Ты уверен?

Нет.

— Да.

Она подтягивает ноги под себя на диване, устраиваясь поудобнее.

— Она родила меня в двадцать один год. К тому времени она бросила колледж и путешествовала на машине с друзьями.

— Ничего себе.

— Да, не самое идеальное время, чтобы забеременеть, — в голосе Сесилии, однако, нет горечи. Только нежность. — Она ненормальная. Не в том смысле, в каком мы с тобой нормальные. Если мы вообще нормальные, потому что, по правде, что такое нормальность? Она особенная. Бесстрашная и одержимая. Она глубоко и далеко уходит в одном направлении и вдохновляет всех, кого встречает.

— Как веганство.

— Как веганство, — говорит она. — Или геология, или охрана океана, или исследование космоса. Одно время была тантрическая йога. Она заставляла меня практиковать каждое утро и каждый вечер.

Я издаю сдавленный звук и смотрю на нее. Она встречает мой взгляд, а затем смеется и тянется шлепнуть меня по плечу.

— Тантрическая йога — это не то же самое, что тантрический секс!

— Ты уверена?

— Очень. Боже, Виктор, нет, она не увлекалась этим, — Сесилия хмурится. — Ну, насколько я знаю. Но, может, увлекалась, когда я была в школе. Фу. Не хочу об этом думать.

— А в чем разница?

— В тантрической йоге вообще нет секса. Просто много дыхания, осознанности и молитв божествам. Это было в то же время, когда она экспериментировала с многобожием.

Я тру глаза рукой.

— Господи. Не могу представить воспитание, более непохожее на мое.

Сесилия усмехается.

— Оно тоже отличалось от того, что было у большинства детей в школе. Но благодаря ей я отлично справляюсь с мелочами. Я много чего знаю о многих вещах.

— Где вы жили?

— Мы много переезжали. Дольше всего мы прожили в Санта-Фе.

— Нью-Мексико, — бормочу я. — Логично.

— Будь вежлив, — говорит она, но в ее тоне только нежность. — Она очень свободолюбивая и у нее нет границ. У нас часто ночевали на диване ее друзья.

— Не могу представить тебя в таком доме. Как ты стала… собой?

— Кто-то должен был быть взрослым.

— И это выпало тебе?

— Первым человеком, которому я была личным ассистентом, была моя мать. Я организовывала наши поездки с двенадцати лет.

Образ юной Сесилии с планшетом и терпеливым выражением лица встает перед глазами. Что-то сжимается в груди. Нежность.

Я действительно болен.

— Поэтому ты хочешь открыть свою компанию? Чтобы быть личным ассистентом для целой страны?

Она смеется.

— Наверное, да. Поскольку модель основана на подписке и задачах, это доступно. Люди из всех слоев общества смогут купить у нас немного спокойствия. Дать людям возможность помогать себе, в некотором смысле, — ее пальцы тихо барабанят по колену. — Значит, мое детство отличалось от твоего. Догадываюсь, твой дед не водил тебя по амбарам гладить коров для снятия стресса?

Я фыркаю.

— У него бы случился припадок, предложи я такое.

— Какие развлекательные мероприятия были приемлемы для юного Сэнт-Клера? — в ее тоне слышна наигранная грандиозность, но и интерес тоже.

Я переворачиваю холодное полотенце. Оно немного сползает, и тут же ее тонкие пальцы поправляют его — быстро и чудесно.

— Теннис, гольф, парусный спорт, — говорю я. — Языки. Мы иногда ходили в музеи, особенно если он знал… экскурсовода, — я машу рукой. Кожа горит, слишком жарко. Проклятая лихорадка. — Я ездил с ним на большинство деловых поездок. Путешествия были для него важны.

— Что ты делал? Когда он работал в поездках?

— Гулял по тому городу, в котором мы были.

Она устраивается на диване позади меня, затем что-то касается моей головы. Определенно ее бедро. Эта женщина меня убивает.

— Расскажи мне об этом.

Я вздыхаю. Горло совсем разодрано, но я все равно рассказываю, потому что она попросила.

— Он часто ездил в Европу, иногда в Азию. Я гулял по Лондону, когда мне было одиннадцать. Он обманчиво большой. Мне пришлось спросить кого-то, как работает метро, чтобы успеть вернуться в отель к ужину.

Она издает недоверчивый звук.

— А в одиннадцать я вставала в шесть утра, чтобы мама могла выровнять мои чакры.

— Что ж, сейчас ты выглядишь вполне уравновешенной.

— Спасибо, — говорит она. — Хотя я не проверяла свою ауру уже много лет. Возможно, я совсем разбалансирована. Ты скучаешь по нему?

— По кому? — я уже знаю, и она это знает, но продолжает настаивать. Она храбрая. Я уже это знал, но она подтверждает это ежедневно.

— Твоему деду.

— Нет, — я тянусь к пуговицам на рубашке. Такое чувство, будто кожа горит, будто жара здесь поднялась на десять градусов. — Он не был… не знаю. Быть его внуком было непросто.

— Могу только представить, — говорит она.

Я расстегиваю рубашку до половины груди, когда вспоминаю о шраме. Она заметит, но она уже видела. Она уже спрашивала, и черт возьми, мне слишком жарко. Дохожу до последней пуговицы и глубоко вздыхаю. Все еще слишком жарко.

— У него были ожидания, значит.

— Разве не у каждого родителя или опекуна? — спрашиваю я. — Просто его были очень четко сформулированы.

— Поэтому ты так много работаешь?

— Я болен, — бормочу я. — А не лежу на кушетке у терапевта.

Ее голос становится игривым, затем она убирает влажное полотенце с моего лба. Гладкие пальцы массируют кругами мои виски.

— Да, — говорит она. — Твои чакры определенно разбалансированы.

Я вздыхаю. Она хороша в том, что делает, не считая этой духовной чепухи.

— Выровняй их для меня.

— Я понятия не имею, что делаю, знаешь ли.

— Никогда не признавайся в этом.

— Точно. Излучай уверенность. Веди переговоры с позиции силы. Я многому научилась, глядя, как ты ведешь дела.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу, погружаясь в ощущение того, как она заботится обо мне. Это слабость, и это опасно, мне стоило бы уйти. Но я не могу вспомнить, когда в последний раз происходило что-то подобное.

На фоне взволнованная пара визжит, когда им показывают отремонтированный дом.

— Я был ему нужен не больше, чем он мне, — говорю я.

Ее пальцы замирают.

— В каком смысле?

— Он не рассчитывал воспитывать восьмилетнего мальчика, а я знал его только как человека, с которым мы виделись раз в месяц за ужином. Но внезапно нас осталось только двое.

Ее пальцы наконец-то зарываются в мои волосы.

— Он запросил опеку? После смерти твоих родителей?

— Скорее потребовал, — говорю я. — Он не собирался отпускать меня к тете во Флориду. Ему не нравился ее муж, он сказал, что в том доме я стану пропащим человеком. «Шарлотта позволяет своим мальчикам слишком много играть в видеоигры, но для тебя, парень, еще есть надежда».

Сесилия усмехается.

— Он был похож на тебя?

— Нет. Он все время работал. У него тоже не было много близких друзей. Только люди, которых он считал… достойными знакомства. Он пытался воспитать меня так, будто я был моим отцом, сыном, которого он потерял. Шанс все сделать заново.

— Виктор, — говорит она. — Это похоже на тебя.

Я тянусь вверх и вслепую ищу ее запястье. Нахожу и возвращаю ее руку к своим волосам.

— Ты стала намного смелее с тех пор, как вышла за меня.

— Я больше тебя не боюсь.

Ее слова мягкие, констатация факта. Но мне требуется несколько секунд, чтобы их переварить.

— Ты боялась меня раньше.

— Конечно, боялась, — говорит она. Несмотря на серьезность темы, ее голос игрив. — Ты несколько раз в первые пару недель говорил мне, какая я бесполезная. Мэйсон дважды прикрывал меня, когда мне приходилось убегать в туалет.

— Убегать в туалет?

— Плакать, — говорит она. — Но ты меня не сломал.

Я не могу примирить эмоции, которые испытывал к той ассистентке тогда, с той Сесилией, которую знаю сейчас. Но не могу отрицать слова, которые она мне приписывает. Они похожи на мои.

Стыд на вкус, как пепел на языке.

Я заставил ее плакать. Я даже не знал ее имени и не удосужился узнать, но все равно смог заставить ее плакать.

Я похож на него, только хуже, потому что он работал ради чего-то. Ради семейного наследия и фамилии. Я работаю, чтобы доказать ему, что он был прав насчет меня, но его даже нет рядом, чтобы это увидеть.

— Ты еще жив там? — говорит Сесилия, убирая полотенце с моего лба. — Ты должен мне сказать, если понадобится скорая, знаешь.

— Прости меня, — говорю я. — Я не говорил этого раньше, кажется. Но прости, что не относился к тебе лучше, когда ты была моим ассистентом.

Она молчит. Рука гладит мою щеку — самое нежное прикосновение, оно похоже на прощение. Мы долго не говорим, пока веки не начинают тяжелеть, а кожа — остывать.

Сесилия переключает каналы, пока не находит фильм. Я видел его раньше, много лет назад. Романтическая комедия. Она кладет пульт и снова устраивается позади меня. На этот раз она тоже вытягивается, ее рука оказывается на моей груди. Я смотрю вниз и вижу, как ее пальцы гладят мой шрам. Неровная линия теперь бледная, единственное оставшееся свидетельство той автокатастрофы.

У меня нет сил возражать, ее рука кажется прохладной на моей горячей коже.

— Это было давно, — тихо говорит она.

Я закрываю глаза.

— Это из другой жизни.

Она вздыхает — тихий звук расслабления.

— Может, их у тебя несколько. Так бы сказала моя мать.

Может, и так, думаю я. И может, это начало новой.

Я моргаю, открывая глаза навстречу солнцу. Переворачиваюсь в постели в поисках лучшей подушки, той, что идеальной упругости, и натягиваю одеяло до подбородка. Почему солнечно? Я всегда задергиваю шторы.

Зеваю и открываю глаза, свернувшись калачиком на боку, смотрю на вид. Никогда не устану от него. Центральный парк, деревья, небоскребы по ту сторону. В одном из этих зданий живет Тристан Конвей с сыном — та квартира, где мы с Виктором были больше месяца назад. Когда пили за наш брак.

Виктор. Вчера вечером мы были на диване.

Как я оказалась наверху?

Либо память мне изменяет, либо я уже спала, когда он принес меня наверх. Он вел меня, полусонную на ногах? Или нес на руках?

Я заглядываю под одеяло. На мне та же одежда, что и вчера, только без кардигана и тапочек.

Значит, он уложил меня в постель.

Я стону, натягивая одеяло на голову. Он был болен и все равно сделал это.

Я слишком далеко зашла.

Прошлой ночью он дал мне то, чего, я думала, никогда не получу. Извинение и понимание того, почему он такой, какой есть.

Я думаю о нем, путешествующем в одиночку с дедом по городам всего мира, а затем предоставленном самому себе, пока шли встречи. Я думаю о человеке, который понятия не имел, как воспитывать скорбящего внука, но взялся за это и старался изо всех сил. О ребенке, потерявшем все и научившемся играть по правилам деда.

Я быстро принимаю душ и закутываюсь в пушистый фиолетовый халат. Смотрю в зеркало и вижу ясные глаза, чистую кожу и влажные, подсушенные полотенцем волосы.

А затем я топаю в коридор в поисках своего больного мужа-генерального директора.

Его нет в спальне. Дверь полуоткрыта, я заглядываю внутрь, но там пусто, кровать заправлена с хирургической точностью. Внизу его тоже нет. Ни в кабинете, ни в спортзале, ни на балконе. Я даже проверяю две свободные гостевые спальни. Ничего.

Я хватаю телефон. Последнее сообщение, которое я отправляла, было с адресом галереи Надин на открытие. Кажется, это было сто лет назад.

Тогда мы были двумя совершенно разными людьми.

Сесилия: Только не говори мне, что ты на работе. После того, как тебе вчера было плохо, ты должен быть в постели.

Я не жду ответа, но слова нужно сказать. Поэтому я удивлена, когда через десять минут телефон пищит.

Виктор: Знаешь, ты более ярая командирша, чем я думал.

Легко представить блеск в его голубых глазах, когда он писал эти слова. Он флиртует со мной в ответ.

Сесилия: Ты уходишь от ответа. И спасибо. Учитывая, что я теперь сама себе начальник, я воспринимаю это как комплимент.

Виктор: И правильно. Да, я на работе. У меня было несколько встреч, которые нельзя было перенести, утром я почувствовал себя лучше.

Через тридцать секунд телефон снова пищит и на этот раз я усмехаюсь.

Виктор: И я также не знаю, почему оправдываюсь перед тобой. Если ты сама себе начальник, то я тоже. Иди работай над теми цифрами, Майерс.

Сесилия: Похоже, тебе нужно погладить корову.

Виктор: Я могу придумать способы получше снять стресс.

Живот сжимается от этой невинной фразы. Я представляю их в его голосе — темном, низком тоне, не терпящем возражений. Так, как он говорил со мной на заднем сиденье нашей машины.

Сесилия: Жаль, что ты не решил работать из дома, тогда. Я приняла душ, прежде чем пойти тебя искать… и я только в халате.

Виктор: Отлично. Теперь у меня стояк, а через пять минут встреча с японскими инвесторами.

Жар разливается внутри. Представить его — высокого, внушительного, в костюме, сидящего в своем кабинете. Я видела его таким сотни раз. Каждый день, пока работала на него.

Но мысленный образ того, как он тянется под стол и поправляет себя из-за меня…

Я делаю то, чего никогда раньше не делала.

Я спускаю халат с плеч и затягиваю пояс на талии. Моя скромная ложбинка выглядит дразняще в камере телефона. Никаких сосков, только верхняя часть груди и линия декольте, исчезающая в глубине халата.

Я делаю снимок и нажимаю «отправить», сердце колотится.

Виктор: Черт.

Через мгновение появляется его собственное изображение. Отпечаток его твердой длины против серых брюк от костюма, его рука натягивает ткань. Каждый дюйм виден сквозь итальянскую ткань.

От этого у меня сжимается живот. Я знаю эти дюймы. Мне нужны эти дюймы.

Сесилия: Кто-то чувствует себя лучше.

Виктор: Кому-то лучше все еще быть в этом халате, когда я вернусь домой.

Сесилия: Не могу ничего обещать… так что тебе лучше вернуться поскорее.

Он не отвечает — наверное, идет на встречу с инвесторами, думая обо мне. Это заставляет меня чувствовать себя сильной. Желанной.

Забавно, как единственная сфера, где у нас абсолютно нет проблем с общением — это физическая. Желание, которое я чувствую от него, стирает все обычные трудности, с которыми я сталкивалась с мужчинами в прошлом. С ним нет места думать о своей неуверенности и это пьянит.

Несмотря на сообщение, я довольно быстро переодеваюсь из халата. Бонни всегда приходит в середине дня, и у меня нет ни малейшего желания расхаживать полуголой, когда в доме кто-то есть.

Нет, я делаю то, что делаю всегда — работаю. Мой стол в спальне с невероятным видом стал моим домом.

Около полудня я бегаю с Саммер в Центральном парке, а затем быстро перекусываю за кухонным островком. После пробежки я не принимаю душ — голова полна новых идей, я возвращаюсь к компьютеру. Его слова имели смысл.

Мне нужно быть консервативнее с цифрами, и теперь я знаю, как это сделать. Я глубоко погружена в расчеты, когда слышу шаги на лестнице.

Это не осторожная поступь Бонни.

Я отодвигаюсь от стола. Это все, что я успеваю сделать, прежде чем дверь распахивается. Я вскрикиваю, когда Виктор пересекает разделяющее нас расстояние, взгляд сосредоточен, волосы взлохмачены.

— Ты не в халате, — говорит он, смыкая руки на моей талии. — Но сойдет.

Он поднимает меня и переносит на кровать. Мой смех переходит в резкий вдох.

— Какой комплимент.

— Я умею делать комплименты, — его рука гладит мое бедро. — Твои ноги и задница выглядят чертовски нереально в этих лосинах. Я никогда не видел женщин в таком прежде.

— В штанах для йоги?

— Да, — он целует меня, жадно, исступленно, я раздвигаю ноги, принимая его вес на себя. У бедра я чувствую, какой он твердый.

Он все еще в сером костюме.

— Как прошла встреча?

— Пытка. Все, о чем я мог думать — это вот это, — его руки находят край моей футболки и задирают ее вверх. Он хватает резинку моего спортивного топа и тянет, открывая меня для своего взгляда. Он наклоняется к соску, и я вздыхаю, запуская руку в его волосы.

— Что ж, — шепчу я. — Ты выглядишь намного лучше, чем вчера вечером.

Он делает толчок бедрами, словно оспаривая это. Я усмехаюсь и тянусь вниз, сжимая его через брюки.

— В некотором смысле, я имею в виду.

— Мне намного лучше, — говорит он, его пятичасовая тень царапает мою кожу, когда он целует меня в живот. Он цепляет пальцами мои штаны и трусики, стягивая их вниз. — Приподними бедра.

Я подчиняюсь, и вот я снова обнажена перед ним, но на этот раз при полном дневном свете. Любые сомнения, поднимающиеся на поверхность, исчезают при виде голода в его глазах, того восхищения, с которым они скользят по мне.

Это делает меня смелой, зажигает мое тело так, что оно горит.

На этот раз я оседлала его.

Сначала его глаза вспыхивают, а затем становятся расплавленными, взгляд останавливается между моих ног. Наблюдает, как я принимаю его внутрь.

Как и раньше, он сосредоточен на мне. Никакой фальши и никакого давления. Он ни разу не сказал мне кончить. Он просто водит пальцем по моему клитору, глаза полуприкрыты.

— Ты выглядишь нереально, — говорит он, переводя взгляд на мою грудь. И я верю ему.

Я кончаю первой — под ровными движениями его большого пальца и глубокими толчками внутри. Упираясь руками ему в грудь, я ускоряюсь во время оргазма, тело дрожит.

Я открываю глаза и вижу его выражение: смесь удовольствия и боли. Он сдерживался, но, судя по блеску на лбу, ему это дорого стоило. Я целую его. Он приподнимает бедра, теперь уже я держусь, уткнувшись лицом в его шею, пока он трахает меня с силой поршня. Толчки становятся хаотичными, он рычит мне в ухо, взрываясь, изливаясь внутрь меня.

Я никогда не слышала звука горячее, чем Виктор Сэнт-Клер, теряющий контроль.

Его грудь вздымается подо мной, сильные руки обнимают мою спину. Я закрываю глаза и вдыхаю его запах: мыло, шампунь и легкий намек на одеколон после бритья.

— Кто ты? — бормочет он мне в волосы. — Идешь со мной на ужин без трусиков. Шлешь мне обнаженку на работу.

Я усмехаюсь. Его глаза расплавлены и удовлетворены, складка между бровей исчезла.

— Не уверена, — говорю я. — Но, похоже, на тебя это действует.

— Это мягко сказано.

Я снова целую его — теперь мягко, устраиваюсь рядом на кровати. Его рука под моей головой, широкая грудь вздымается от тяжелого дыхания. Он смотрит в потолок.

— Хорошо, что мы не включили запрет на физические отношения в контракт, — говорю я. — Иначе мы бы оба его нарушили.

— Этого, — говорит он. — Я не ожидал.

— Я тоже.

Он проводит свободной рукой по волосам. Сомневаюсь, что он из тех мужчин, кто любит обниматься после. Не стоит давить, и все же… я не могу упустить этот момент. Я поворачиваюсь на бок и кладу голову ему на плечо.

Виктор никак не реагирует, просто продолжает смотреть в потолок. Его кадык двигается под щетиной, когда он сглатывает.

— Спасибо, что отнес меня наверх прошлой ночью, — говорю я.

Он отвечает не сразу.

— Стивен иногда пользуется спортзалом по утрам. — говорит он. — Не мог позволить ему увидеть мою жену в таком виде.

Слова «моя жена» эхом отдаются в голове, в груди, пуская корни.

— Мне нужно уехать на конференцию в следующие выходные, — говорит он. — Это большая конференция «Exciteur»…

— Конференция. Помню. В Бостоне.

— Верно. Ты знаешь о ней.

— Я организовывала перелеты мистера Конвея туда в прошлый раз, и твои тоже.

— Поехали со мной, — говорит Виктор. Он поднимает левую руку и гладит меня по спине. — У меня будет люкс. Днем ты сможешь работать. По вечерам мы будем ужинать. Давай же.

Я зарываюсь лицом в его плечо. Часть меня, которую он только что довел до оргазма, хочет сказать этому «да». Три дня в отеле с ним, с одной огромной кроватью, ванной и душем.

Но я не хочу ехать с ним только для того, чтобы быть доступной для секса. У него своя работа, у меня своя… и секс не может быть просто привилегией. Еще одной частью нашей сделки.

Это не обязательно должно значить много, но должно значить хоть что-то.

— Дай-ка я пойму, — говорит Надин в трубку. — Вы уже несколько раз переспали. Он извинился за то, как обращался с тобой, когда ты была его ассистенткой, что, кстати, должен был сделать давным-давно, и пригласил тебя с собой в качестве секс-игрушки на конференцию.

— Господи.

— Суть та же, верно? А теперь ты готовишь ему его любимый ужин, — в ее голосе слышится легкое неодобрение, но оно есть.

— Это стратегический ход, — говорю я. — Я скажу ему сесть за ужин, когда он вернется домой, а потом сделаю то, на что он хорошо реагирует. Я буду вести переговоры.

Она стонет.

— Я не понимаю вас двоих и вашу странную тягу играть в офис.

— Я никогда не играла в офис, — говорю я. — Это была моя настоящая работа.

— Помнишь наш вводный курс по философии? Ты сделала шпаргалку по своим записям и распечатала копии для каждого из наших однокурсников.

— Ты иллюстрировала обложку, — парирую я.

Она смеется.

— Ладно, ладно. Значит, ты собираешься пересмотреть условия с Сэнт-Клером. Пересмотреть что, собственно? Ваш брак?

Я тянусь к огромной перечнице, которую Бонни держит на кухонной стойке, и добавляю щедрую порцию в томатный соус.

— Не брак, на самом деле. А то, что мы есть друг для друга.

— Ты попросишь его определить отношения.

— Я сама не могла бы их определить, — я наклоняюсь над плитой и вдыхаю аромат пасты помодоро. — Но я хочу дать понять, что это не может быть просто сексом. Несмотря на то, что я готовлю для него сегодня вечером, я не собираюсь быть его удобной женой, которая добыла ему дом деда и всегда под рукой, когда ему хочется секса. Это должно быть отдельно от сделки.

— Черт возьми, да, — говорит она. — Что ты чувствуешь?

Мне требуется мгновение, чтобы признать это.

— Я начинаю привязываться.

— Конечно, начинаешь. Ты была бы не ты, если бы не привязалась, — она замолкает, в этой тишине я слышу все, что она не говорит.

— Я знаю, — говорю я. — Я буду осторожна.

— Ты слишком хороша для него. Не позволяй всем его деньгам, власти и костюмам себя запугать.

— Не позволю, — говорю я. — Так вы с Джейком наконец-то идете на настоящее свидание?

— Да… и не смейся, но я на самом деле волнуюсь из-за этого.

— Это хороший знак! Ты никогда не волнуешься. Расскажи, что наденешь?

Мы глубоко погружаемся в обсуждение причесок, когда я слышу, как открывается входная дверь.

— Прости, мне пора, он пришел!

— Удачи!

Я убираю наушники в карман йога-штанов и поворачиваюсь, опираясь о стойку. Его шаги эхом разносятся по паркету.

Виктор останавливается в проеме, переводя взгляд с меня на пустую кухню. Бонни нет.

— Привет.

— Здравствуй.

Медленный изгиб его губ.

— Ты одна.

— Одна. Я решила приготовить нам ужин.

Он ставит портфель и расстегивает пуговицу пиджака.

— Есть особая причина?

— Не особо, — говорю я. — Хочешь выпить?

Его глаза изучают меня, но затем он кивает.

— Да. Я сам налью. Вино?

— Конечно.

Он проходит мимо меня, а затем, словно поймав себя, останавливается, чтобы поцеловать меня в висок. Это ласковое прикосновение бросает жар мне в щеки.

— Я посмотрел цифры, которые ты мне сегодня прислала, — говорит он, открывая бутылку.

— О? И что думаешь?

— Гораздо лучше. Меньшие накладные расходы обеспечат более медленный, но более устойчивый рост, — он садится за кухонный стол, глядя на меня. — Ты готова воплотить план в жизнь.

Взволнованные нервы порхают в животе.

— Я тоже так думаю.

— Картер предлагал, и я бы не выполнял свою работу наставника, если бы не поднял эту тему снова, — говорит Виктор. Он смотрит в свой бокал с вином, челюсть напряжена. — Если составишь предложение, я могу переслать его Картеру. Он ищет новые стартапы для инвестиций.

— Ты думаешь, это хорошая идея?

— Инвестиции помогут тебе быстрее встать на ноги. У него есть сеть и связи, которые ты могла бы использовать.

— Чувствую, здесь где-то есть «но».

Его глаза встречаются с моими.

— Но я бы предпочел, чтобы это был я.

Мое сердце колотится в груди.

— Но если я позволю тебе, мы только еще больше смешаем бизнес и удовольствие, чем уже сделали.

— Я это понимаю, — говорит он сухим голосом. — Это плохая идея.

Я выключаю плиту и не свожу глаз с еды, которую раскладываю по тарелкам.

— Настолько же плохая, как и то, что мы спим вместе?

— Нет, — признает он. — Это, наверное, хуже.

Его честность заставляет меня улыбнуться. К лучшему или худшему, Виктор всегда говорит прямо. Я ставлю наши тарелки и принимаю бокал вина, который он протягивает мне в обмен.

— Спасибо.

— Нет, это тебе спасибо. Это Бонни приготовила?

— Я сама приготовила, — его домработница нисколько не возражала, когда я сказала, что хочу приготовить ужин для нас двоих. Она даже улыбнулась, причем так, что это было чересчур понимающе.

— Вкусно, — говорит он. — Твоя мать научила тебя готовить? Между всей этой тентрической йогой и поглаживанием коров?

— Тантрической йогой, — поправляю я его, и он дарит мне кривую улыбку. — Но да, научила. Какое-то время мы жили в коммуне с большим огородом, там всегда были свежие продукты.

Он качает головой.

— В коммуне.

— Было здорово, какое-то время. Там всегда были другие дети, с которыми можно поиграть.

— Думаешь, твоя мама — причина, по которой ты согласилась выйти за меня?

Я удивленно смотрю на него, и спокойные голубые глаза смотрят в ответ. Я обдумываю вопрос.

— Вообще-то да. Не напрямую. Но она никогда не боялась мыслить масштабно или иначе. Она всегда говорила, что самое главное — это цельность человека. Что ночью легко засыпать, если у тебя она есть. Еще она говорила, что нет ничего невозможного, — я смотрю в свою тарелку, думая о ней. О том, чего я ей не рассказала. — Она сама по себе приключение. И если я начну этот бизнес, если я осуществлю свою мечту, у меня будет приключение в жизни. По крайней мере, попытка.

Молчание Виктора абсолютно. Я не смотрю на него, смущенная собственным потоком слов.

— Ты боишься рассказывать ей о нашем браке?

— Да, немного.

— Если ты объяснишь ей это в таких терминах, думаю, тебе нечего бояться, — говорит он. — Ты была честна с собой на протяжении всего этого. И если ты хочешь приключения, что ж…

Я улыбаюсь, глядя на него.

— Выйти замуж за босса — определенно приключение.

— Рад услужить, — говорит он.

Я кусаю губу, обдумывая слова.

— Вообще-то, говоря о цельности и смешивании бизнеса с удовольствием… Я не хочу быть просто здесь для тебя, когда тебе нужен секс.

Его глаза загораются внезапной сосредоточенностью.

— Хорошо, — говорит он. — Чего ты хочешь? Если ты просишь об отношениях, Сесилия, я…

— О, нет. Вовсе нет. Не волнуйся. Я знаю, что наш брак — это деловая сделка, я уважаю это. Я говорю о том, что хочу еще и дружбы. Я хочу, чтобы то, что мы делаем, было равным. Мы равны.

— Я понимаю, — говорит он. — Я никогда не считал тебя кем-то, кто просто прислуживает мне.

Я фыркаю.

— Ага.

— Ладно. Я больше не считаю тебя такой.

— Хорошо, это честно.

— Я всегда честен с тобой.

Я киваю.

— Я буду с тобой такой же.

Но слова не смягчают выражения его лица. Наоборот, его глаза сужаются.

— С чего вдруг этот разговор? Я что-то сказал или сделал?

— Не совсем. Просто… я не поеду с тобой на конференцию только для того, чтобы сидеть в гостиничном номере, пока ты вернешься с работы, и просто удовлетворять тебя.

Его голос темнеет.

— А я не удовлетворяю тебя в ответ? Прошлой ночью ты кончила не один, не два, а…

— Да, ты удовлетворяешь. Очень, — мои щеки пылают. Одно дело делать это, другое — спокойно обсуждать это за ужином. — У меня нет претензий в этом месте.

— Нет претензий, — бормочет он. — После того, как она только что обещала мне честность.

— Ладно. Секс потрясающий. Лучше, чем у меня когда-либо был. Если бы я знала, что между нами будет так хорошо, я бы набросилась на тебя гораздо раньше.

Улыбка расплывается по лицу Виктора. Она довольная, мужская и полностью преображает его строгие черты, словно их внезапно осветил прожектор.

— Лучший, а?

Я тру шею.

— Я не думала, что разговор пойдет в этом направлении.

— Сначала она готовит мне ужин, потом делает комплименты моим постельным навыкам. Черт, Майерс. В этом доме стало намного лучше с тех пор, как ты переехала.

Это не сравнится с тем, что я ему сказала, но… слова сжимают мою грудь.

— О.

— Только не говори, что ты снова в этих лосинах?

Я выставляю ногу из-под стола.

— Упс.

Он стонет, глаза смеются.

— Ты меня убиваешь.

— Но ты понимаешь, что я имею в виду? Я не хочу чувствовать себя просто удобным вариантом для секса только потому, что я здесь живу. Я хочу, чтобы это было полностью отделено от нашего контракта и соглашения.

— Это полностью отдельно, — говорит он. — Это не имеет ничего общего с твоей компенсацией, наставничеством или домом моего деда. Ты этого боялась?

— Немного, да.

— Не бойся. Они не связаны, — он отодвигает пустую тарелку и тянется расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Я замечаю намек на темно-русые волосы на груди и отвожу взгляд. — Я собирался предложить десерт, но передумал. Принял твои слова к сведению.

— О.

— У тебя есть работа?

— У меня всегда есть работа, — говорю я. — Я открываю свою компанию.

— Это так. Хорошо. Давай поработаем в гостиной часок, а потом ты выберешь для нас фильм.

— Выберу фильм?

Его голос становится хрипловатым.

— Да. Разве это не подходящее дружеское занятие? А потом я наконец-то трахну тебя на диване. Я до сих пор не простил свое тело за то, что в прошлый раз оно было слишком больным для этого.

— Да, — говорю я. — Это звучит как вполне подходящее дружеское занятие. Хотя ты можешь пожалеть, что дал мне свободу выбора фильма.

Глаза словно склеились. Тяжелые, налитые усталостью, а моя кровать — словно облако из ваты. В комнате все еще темно, а электронные часы у кровати показывают 2:14 ночи.

Нет причин просыпаться.

Я переворачиваюсь и зарываюсь в подушку, снова проваливаясь в сон. Я уже почти там, когда меня выдергивает звук. Тот самый, что, должно быть, пробился сквозь сон раньше.

Похоже на чей-то крик.

Я откидываю одеяло и хватаю телефон с тумбочки. В квартире кто-то есть?

Я крадусь по спальне и прижимаю ухо к двери — тишина. Ни звука. Крик был совсем рядом. Я приоткрываю дверь. Все темно.

Затем в коридоре раздается приглушенный звук. Он идет из спальни Виктора. Я подхожу ближе босиком и останавливаюсь прямо перед его закрытой дверью. В телефоне я набираю 911 и держу палец на кнопке вызова.

Сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди, тысяча возможностей проносится в голове. Там кто-то с ним? Все ли в порядке?

Я поворачиваю ручку и толкаю дверь.

Огромная спальня Виктора погружена в тени. Кровать размера «кинг-сайз» стоит посередине, на ней видна только одна фигура, прикрытая тонкой простыней до пояса.

Он не задернул шторы, света от города за окном достаточно, чтобы разглядеть его страдальческое выражение лица. Он переворачивается, с губ срывается еще один низкий, мучительный звук.

У него кошмар.

Я застываю на пороге в нерешительности. Одно я могу исключить точно — звонок в 911. Но, насколько я знаю Виктора, он бы не оценил, что я вижу его в таком состоянии, не говоря уже о том, чтобы будить.

Слабость, как я заметила, одна из многих вещей, которые он ненавидит.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Но тут он издает хриплый крик, на этот раз уткнувшись в подушку, и это разрывает мне сердце. Я должна разбудить его.

Я оставляю телефон на полу и спешу по мягкому ковру. Одетая только в огромную футболку, в которой всегда сплю, я забираюсь на его кровать размера «калифорнийский кинг».

— Виктор, — шепчу я. — Виктор, думаю, тебе стоит проснуться.

Он шевелится, поворачиваясь на спину. Глаза бегают под веками. Я кладу руку ему на грудь и чувствую, что кожа влажная.

— Виктор, — говорю я.

— Нет, — бормочет он, ноги двигаются под простыней. Его колено с мучительной силой ударяет меня по голени. — Нет!

Я сжимаю его плечи и трясу.

— Тебе нужно проснуться. Это не по-настоящему, это всего лишь сон.

Его тело замирает, я смягчаю руки, поднимая их к его щеке. Волосы влажные там, где прилипли к потному лбу.

— Виктор, ты в порядке.

Его глаза открываются и моргают. Им требуется мгновение, чтобы сфокусироваться, прежде чем остановиться на мне.

— Сесилия, — говорит он. Голос хриплый.

— Да, это я. Ты в порядке.

Он смотрит вниз, на мои руки у него на груди. Я собираюсь их убрать, когда он двигается, притягивая меня к своей груди.

Сквозь тонкую ткань моей футболки я чувствую, как колотится его сердце. Оно вторит моему.

— Что ты здесь делаешь?

— Тебе снился кошмар. Я… я услышала тебя.

— Ты услышала меня, — говорит он. — Из своей спальни?

— Да, — я не хочу, чтобы он отстранялся, поэтому поворачиваюсь и целую его в шею. Его пульс грохочет под моими губами.

— Я в порядке, — говорит он. Его рука гладит меня по спине и, найдя край футболки, проскальзывает под нее. Она теплая, когда поднимается по моему позвоночнику. — Я в порядке.

— Хочешь поговорить об этом?

Он сбрасывает простыни и прижимает мои бедра к себе, и я понимаю, что Виктор Сэнт-Клер спит голым.

— Нет.

Я поднимаю голову и целую его. Бешеный стук моего сердца превращается во что-то другое, и, прижавшись к моему животу, он становится длинным и твердым. Он не хочет об этом говорить, ясно. Его свободная рука скользит по моему бедру к резинке трусиков и стягивает их вниз.

Он переворачивает меня на спину, и я выгибаюсь, позволяя стянуть футболку. Сильная рука сжимает мой сосок. От сырой потребности, которую он излучает, я более чем готова, он обнаруживает то же самое, пальцы дразнят меня между ног.

Мы не говорим, когда он пристраивается и входит в меня. Я обхватываю ногами его бедра, руками — шею и держу его, пока он мчится к разрядке. Это не занимает много времени. Он падает на меня со стоном, и я закрываю глаза, сжимая его всеми возможными способами.

Его вес восхитителен, и даже вспотевший он пахнет хорошо — мужчиной, мылом и Виктором. Он целует место под моим ухом, прижимаясь губами к коже так долго, что это кажется извинением за этот исступленный, поспешный секс.

— Прости.

Я провожу рукой по его мускулистой спине.

— Ты прощен.

В ту ночь я не возвращаюсь в свою постель, оставаясь свернувшейся калачиком в его объятиях, мы оба проваливаемся в сон.

— Я не могу в это поверить, — говорит она. — Я понимаю, что мы еще ничего не подписали, но все равно. Не могу поверить!

— Придется начать.

— Но я имею в виду… о, большое спасибо, Стивен. Хорошего вечера.

Мой водитель слегка наклоняет голову в сторону Сесилии, на губах легкая улыбка.

— Вам тоже, мэм.

— Спокойной ночи, — говорю я ему. Он кивает и закрывает за нами дверцу машины. Я обнимаю Сесилию за талию. На ней каблуки, и хоть они и не очень высокие, листья на тротуаре могут быть коварны.

Она прижимается к моей руке.

— Я знаю, ты бы предпочел, чтобы это был ты, но… надеюсь, ты понимаешь, почему я должна принять предложение Картера.

— Понимаю, — говорю я, и я искренен. Хотя я бы предпочел, чтобы она приходила за деньгами и руководством ко мне, она хочет стоять на своих ногах. Сохранять ту дистанцию, которую может, между нами. Ее компания просуществует дольше года… а наш брак — нет.

Счастье в ее голосе завораживает.

— Он сказал, что ты ему презентовала, — говорю я. Незваная ревность жжет в груди. Ей здесь не место. Это я тот, с кем она идет домой. Черт, это мои кольца у нее на пальце.

Она кивает.

— Да, сразу после ужина. Возможно, непрофессионально для вечеринки.

— Это был просто тихий ужин у Тристана. Бизнес — самое то.

— Картер сказал, что мой стартап звучит именно как то, что он искал.

Я нажимаю кнопку лифта, все еще обнимая ее за талию.

— Картер хорош в своем деле, — я слышу очевидную неохоту в своем голосе.

— У меня есть бизнес! У меня есть инвестор! О, не могу поверить, что это происходит. У меня скоро будет дата запуска. Через несколько месяцев у меня, возможно, будут клиенты. Ты можешь в это поверить? — она качает головой, темные кудри разлетаются. Ее глаза подведены элегантными стрелками, но это не умаляет ее естественной красоты. Только делает ее еще более поразительной.

Я запрокидываю ее голову и целую улыбающиеся губы. Она сладкая на вкус: белое вино и эйфория.

— Прости, — говорит она. — Я расхвасталась.

Глупая, умилительная скромность. Я хватаю ее за руку и веду в нашу квартиру, прямо к скрытому винному шкафу на кухне.

— Хвастайся, — говорю я, открывая дверцу. На меня смотрят бутылки шампанского. — Помнишь, куда ты положила саблю, которую мы получили в подарок на свадьбу?

— Ту, которой я размахивала, как оружием, когда ты пришел домой?

— Именно ее.

— Я принесу, — через несколько минут она встречает меня на кухне. У меня под мышкой три бутылки. Должны быть достаточно холодными.

Ее глаза расширяются.

— Ничего себе. Мы устраиваем вечеринку?

— Мы празднуем то, что ты заполучила своего первого инвестора, и делаем это так, как я умею лучше всего.

— Пьем много дорогого шампанского?

— Используем саблю, которую ты держишь. Давай. Сделаем это на балконе.

— Снаружи? — но она улыбается, ведя меня через гостиную. В левой руке у нее болтаются два бокала для шампанского. — Я никогда не открывала шампанское саблей.

— Я делал это достаточно раз на нас двоих. Давай, я научу тебя.

— Научишь?

— Да, — я открываю дверь на балкон, мы выходим в осенний воздух.

Она плотнее запахивает жакет, ветер играет с кудряшками вокруг ее лица. Вечерний воздух холоден, но мне тепло, когда я смотрю, как она с открытым любопытством наблюдает, как я откручиваю пробки с шампанского.

— Как это делается?

Прошло слишком много времени с тех пор, как я делал это. Слишком много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня так — с открытостью и чувством собственности.

— Сними фольгу вот так, обнажив горлышко… открути мюзле. Не забывай держать большой палец на пробке. А теперь дай мне саблю.

Она дает, в глазах опасение. Это заставляет меня ухмыльнуться. Нью-Йорк с его сверкающими высотками на заднем плане и красивая женщина, смотрящая на меня. Я чувствую себя четырнадцатилетним, хвастающимся перед девчонкой.

— Затем проведи пальцем по горлышку. Видишь здесь шов на стекле? Нужно вести саблю вдоль шва, к головке, и ударить в том месте, где пробка. Точка, где встречаются два шва — самая слабая. Давление в этой точке заставит стекло треснуть ровно и пробка вылетит.

— Ты уверен, что это безопасно?

— Да, — говорю я. По большей части, во всяком случае. — Я делал это сотни раз.

— Так вот почему тебе ее подарили на свадьбу.

Я пожимаю плечами.

— Ага. Наверное, от кого-то из парней, с которыми я учился в школе-пансионе.

— Школа-пансион? Я не знала, что ты учился в школе-пансионе.

— Да, я какое-то время был в Андовере. Так было лучше и для моего деда, и для меня. Мы там часто это делали. Можно даже обычным кухонным ножом, или, если есть тяга к риску, кредитной картой.

— Ничего себе.

Ветер треплет мою одежду и убирает волосы с ее лица.

— Готова?

Ее глаза расширяются.

— Ты сделаешь это прямо здесь?

— Да, — я направляю бутылку под углом в сорок пять градусов в сторону темного города вдалеке. Прошли годы. Но я скольжу саблей по горлышку раз, другой, сжимаю хватку и затем бью.

Стекло ломается ровно, и пробка вылетает в холодный нью-йоркский воздух, в темный парк.

— О боже мой!

Я смеюсь и выливаю дюйм шампанского на пол балкона. Удар был чистым, но практика въелась в меня. Убирает любые осколки стекла.

— Можно мне попробовать?

— Конечно. Как ты думаешь, зачем я принес несколько бутылок? — я с фурором вручаю ей саблю. — Ты только что получила своего первого инвестора, Сесилия. Хвастайся сколько хочешь. Эта ночь принадлежит тебе.

Улыбка озаряет ее лицо. Она проникает глубоко внутрь меня, переворачивает. Слишком много. Она видит слишком много, но я не хочу, чтобы она переставала смотреть.

У нее уходит несколько попыток и немного уговоров, но потом получается. Один взмах сабли в ее руке — и пробка вылетает за перила.

— О!

— У тебя получилось.

— Черт возьми! Это был такой выброс адреналина!

— Ты быстро схватываешь.

— Врешь, — говорит она, ухмыляясь. — У меня ушла дюжина попыток.

— Я вообще не мог сделать это в первый месяц в Андовере.

— Я все еще не могу поверить, что вы делали это в школе-пансионе. Что это было за место, на самом деле? Я представляю тебя в школьной форме, донимающего учителей.

Я усмехаюсь.

— Это была интересная среда, это точно.

— Это по-викторовски означает «я ненавидел это»?

— Я не ненавидел, — говорю я. — Временами, конечно. Но для меня было хорошо уехать от жизни с дедом на несколько лет.

— Чтобы пить шампанское и курить в общежитии.

— В общем-то, да, — я обнимаю ее за плечи и открываю дверь. — Пойдем. Ты замерзла.

— Нет. Меня греет шампанское.

— Тогда почему ты дрожала?

Она подавляет зевок тыльной стороной ладони.

— Тебе нужно перестать выигрывать в спорах.

— Я такой, — говорю я. — А тебе, Сесилия, нужно перестать извиняться за то, что хвастаешься, или за свой успех, или за то, что берешь то, что хочешь.

Она ставит бокал и обвивает руками мою шею. Я глажу ее по бедрам. Она не сказала ни слова о том кошмаре, от которого разбудила меня той ночью. И не комментировала, когда прошлой ночью я забрал ее из ее собственной постели, потянув в свою.

Спать рядом с ней было нетрудно. Это не ощущалось бременем… и я не ждал, когда она уснет, чтобы спуститься в кабинет.

Я заснул с запахом ее волос на плече и ее весом на руке, мне ничего не снилось.

— Так, — говорит она. — Мы сегодня все еще едем в дом?

— Планирую. Но если ты устала, оставайся дома.

Она качает головой.

— Я еду. Это мой шанс узнать о тебе побольше.

Я фыркаю.

— Точно. Испанская инквизиция. Если будешь задавать слишком много вопросов, сошлю тебя на первый этаж.

— Ничего. Уверена, там будут интересные артефакты. Детские трофеи… твои детские фотографии.

— Если ищешь что-то сентиментальное, разочаруешься. Но поехали, идем.

Она напевает мелодию по радио, пока я везу нас к дому. Знакомый маршрут уводит нас из города в пригородный рай.

Сегодня вечером я буду разбирать бумаги. По крайней мере, такова цель, даже если я знаю, что Сесилия может отвлекать. Но она сказала, что хочет больше «дружеских» вещей, что бы это ни значило. Не «отношенческих», однако. Я думал, что она просила именно об этом, и открыл рот, чтобы согласиться, когда она резко меня прервала твердым отказом.

Что, наверное, и к лучшему.

Отношения неизбежно портятся, обрастают ожиданиями, нытьем и женщинами, которые говорят одно, а подразумевают другое.

Я смотрю на Сесилию. Она сидит, скрестив ноги, пальцы играют с подолом юбки, и подпевает радио. Почему-то я сомневаюсь, что она была бы такой. Она всегда была честна и прямолинейна со мной. Проблема, потому что проблемы есть всегда, на этот раз может быть меньше. Может быть, мы могли бы проработать ее вместе.

Может быть, это даже того стоило.

Час спустя она сидит со мной в кабинете моего деда, скрестив ноги на полу. Огромный альбом с фотографиями раскрыт у нее на коленях.

Я уже несколько раз взглянул на нее. Чувствуется что-то сырое, обнаженное — видеть, как она листает альбомы, о существовании которых я даже не знал. Половина меня хочет только одного — выхватить их. Но это означало бы признать, что они что-то значат.

Вместо этого я возвращаюсь к аккуратно заполненным бухгалтерским книгам расходов на его столе. У него их десятки, записи, уходящие на десятилетия назад. Здесь есть вещи, которые он ожидал, что я разберу после его смерти. Вещи, которые я забросил.

Включая ежегодные расходы, которые он платил за содержание кладбища. Я смотрю на квитанцию, пока буквы не расплываются. Конечно, он платил за это. И раз он умер, ответственность переходит ко мне. Как я не осознавал этого раньше?

Заросли ли теперь могилы моих родителей травой? Нет ли на них цветов?

— О, — говорит Сесилия. — Ты был очарователен, — я отрываю взгляд, сосредотачиваясь на ней. На ее лице мягкая улыбка. — Не могу поверить, что ты действительно нашел детские фотографии. Это в стопку «оставить», — она закрывает кожаный альбом со щелчком и кладет его поверх других в углу.

Я закрываю бухгалтерскую книгу, которую читаю. Обслуживание могил. То, о чем я никогда не думал с тех пор, как уехал из этого дома. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз там был, впервые за много лет вина бьет меня под дых.

— Эй, — говорит она. — Ты в порядке?

— Ага. Я в порядке.

— Должно быть, тяжело здесь находиться. В окружении всех его вещей.

Я опираюсь рукой о стол. Его стол. Внезапно мои руки кажутся мне чужими. Руки взрослого мужчины на столе, который я так ярко помню из детства. Меня иногда отправляли сюда делать домашнее задание. Он сидел в кресле и наблюдал за мной с книгой в руках.

Тогда я считал это наказанием. Теперь я думаю, не была ли это его попытка проводить с нами время.

— Он так часто сидел здесь, даже после выхода на пенсию. Работа была такой большой частью того, кем он был.

Ее глаза смягчаются.

— Частью его самооценки.

— Да, — говорю я. Я провожу пальцем по кожаной вставке. — Он любил всякие мелочи и викторины. Это была единственная игра, в которую мы играли, он и я. Где-то здесь должна быть старая коробка «Своей игры».

— Викторины, да?

— Ага. Вопросы со временем устаревали, и мы начинали спорить, принимать ли ответ на карточке или реальную правду. Знаешь, Москва — столица Советского Союза. И все в таком духе.

— Было жарко?

— Да. Глупо жарко. Мы оба были довольно упрямыми.

Она улыбается.

— Ты? Упрямый?

— Трудно поверить?

— Непостижимо.

Я смотрю на аккуратные ряды книг вокруг нас, взгляд блуждает.

— В годовщину смерти моих родителей и брата он заказывал пиццу. Мы никогда не брали пиццу на вынос в другое время. Думаю, он считал, что жирная пицца — лучший способ отвлечь девятилетнего мальчика от мыслей об их смерти.

— Какую пиццу вы брали?

— Он всегда пепперони, а я каждый раз выбирал что-то другое. Мы ели ее на заднем дворе, — я тянусь к его ножу для бумаг и смотрю на гравированную рукоятку. Р. Сэнт-Клер. — Он всегда следил, чтобы в ту неделю был дома. Никаких командировок или встреч.

Даже последние несколько лет мы ужинали вместе в этот день. Мы обходились без пиццы. Наши разговоры не были оживленными или глубокими. Они были такими, какими всегда были. Деловыми и требовательными, и, текущей под поверхностью болью, нашей общей потерей.

— Это было заботливо с его стороны, — говорит она. — Ты скучаешь по нему?

— Ты уже спрашивала меня об этом.

— Знаю. Но иногда на вопросы бывают разные ответы.

Я опираюсь руками о стол, золото обручального кольца давит на дуб. Руки взрослого мужчины, да, как у моего отца.

— Да, — говорю я. — Он был последней ниточкой, понимаешь? Связывающей меня с моей семьей. Последним источником информации о моих матери и отце.

— Он был отцом твоего отца?

— Да.

Она плавно поднимается с пола. Темные локоны падают на спину, касаясь края топа. Она подходит к стене и висящей там фотографии в рамке.

Она снимает ее со стены, и мое сердце, кажется, замирает в груди.

— Это твои родители?

— Ага.

Она поворачивается ко мне, крепко сжимая рамку. На ее губах улыбка.

— Ты немного похож на отца, но улыбка у тебя мамина. Хотя ты ее недостаточно часто используешь.

Я сглатываю.

— Понятно.

— Ты также похож на старшего брата. Мне всегда это нравилось в родных братьях и сестрах. Те же черты, но сложенные в другом порядке. Насколько Филипп был старше?

— На три года.

— Ты равнялся на него?

Воспоминание прорывается, и я усмехаюсь.

— Да. Я в детстве везде таскался за ним. Каждое его увлечение я подхватывал неделю спустя, без вариантов.

Сесилия улыбается, глядя на фотографию, а затем снова на меня.

— У меня такое чувство, что в детстве ты был еще упрямее.

— Мне говорили, что да.

Она обходит вокруг стола, все еще держа рамку.

— Они часть твоих кошмаров? Время, когда ты их потерял?

Я не могу вдохнуть. Легкие работают бесполезно против волны стыда, поднимающейся внутри. Слишком многого было ждать, что она никогда не поднимет эту тему.

За все годы, что я прожил в этом доме, дед упоминал мои кошмары ровно один раз, и то лишь затем, чтобы сказать, чтобы я не шумел. С годами они становились все реже, но усталость или стресс вызывали их в полную силу. Или, как оказалось, мучительное влечение к Сесилии.

Она кладет рамку на стол и заходит за мое кресло, руки ложатся мне на плечи.

— Прости, — говорит она. — Можем сделать вид, что я не спрашивала.

Ее ладони на моей груди возвращают мне дыхание. Я смотрю вниз на рамку, на знакомое изображение всех нас, счастливых и блаженно не ведающих.

— Да, их я и вижу во сне.

Ее рука гладит шрам через мою рубашку. Меня не удивляет, что она сложила два и два. Удивляют мои собственные слова — медленные, полные боли.

— Это была автомобильная авария. Пьяный водитель. Мы ехали домой с ужина, из этого самого дома, вообще-то.

— О.

Я сжимаю ее запястье и тяну к себе, отодвигаясь от стола. Она со вздохом опускается ко мне на колени. Я кладу руки ей на бедра, прижимая к груди. За что-то нужно держаться.

— Папа и Филипп погибли сразу. Они были с левой стороны машины, куда пришелся удар.

Она крепче сжимает мои плечи, и я вижу их перед собой, брата и отца. Застрявших рядом со мной в искореженной машине, не дышащих, не…

Я прочищаю горло.

— Кусок металла вошел мне прямо в грудь. Неглубоко, но широко. Спасателям пришлось вырезать меня из машины.

— О, Виктор.

Следующую часть я произношу, потому что она принадлежит этой истории, потому что это важно, потому что это ее память. Но я ненавижу каждое слово.

— Мама говорила со мной в машине, когда мы остались вдвоем в тишине, до приезда скорой. Сказала мне держаться. Мы оба доехали до больницы на машинах скорой помощи, но вернулся только я. Оказалось, огромный кусок металла в груди не так страшен, как травма головы и внутреннее кровотечение.

Воспоминания о тех долгих, мучительных днях в больнице — единственное, что мне никогда не удавалось подавить. Лежать в больничной койке, наполовину сломанному телом, и услышать, что мамы больше нет. Я даже не видел ее. Ее увезли на операцию, а потом ее не стало, а мне дали желе, сочувственные взгляды и сокрушающее чувство абсолютного и полного одиночества в этом мире.

Никогда больше я не чувствовал себя таким бессильным. Дедушка увидел это желание во мне, помог вылепить из себя того, кто берет контроль. Того, кто не находится во власти судьбы.

Сесилия откидывается в моих руках, сияющие зеленые глаза встречаются с моими. Ее голос дрожит.

— Мне так жаль, Виктор.

Я закрываю глаза. Я не хочу видеть ее жалость, не хочу слышать ее. Женщины, с которыми я встречался раньше, всегда так смотрели на шрам. Сначала, кажется, это заставляло их хотеть меня больше, по какой-то непонятной мне причине. Но потом они хотели объяснений, а объяснения вели к жалости.

А я уже получил столько чертовой жалости. Вся моя жизнь была полна ею тогда, в месяцы и годы после. Каждый раз, когда кто-то в школе задавал невинный вопрос о моих родителях, и я должен был произносить эти слова.

«Они мертвы».

— Не надо, — говорю я. — Не жалей меня. Я не хочу этого.

Своим непостижимым знанием она качает головой.

— Это не жалость. Это сострадание.

Мой большой палец гладит ее по бедру, и я не могу придумать, что сказать. Она тоже ничего не говорит, просто целует меня, это работает. Это я умею.

Я поднимаю голову спустя какое-то время. В горле и груди неприятно сжато, и это не из-за ее восхитительного веса у меня на коленях. Я беру ее левую руку и держу между нашими грудями, проводя большим пальцем по ее обручальным кольцам.

— О, — шепчет она. — Я забыла вернуть их тебе раньше.

Я отделяю ее помолвочное кольцо от обручального, нажимая большим пальцем на окруженный изумрудами бриллиант.

— Это было кольцо моей матери.

— Правда?

— Да.

Ее голос тих.

— Спасибо, что позволил мне носить его.

— Оно пролежало в сейфе более двадцати лет, — говорю я, глядя на камень. — И это просто кольцо.

— Это не просто кольцо, — она начинает стягивать его с пальца, сначала снимая помолвочное кольцо, а затем и обручальное. Ее безымянный палец выглядит без них голым. Она кладет их мне на ладонь, теплые от ее кожи.

Я долго смотрю на них, но затем снова надеваю их ей на палец.

— Я бы предпочел, чтобы они были у тебя, чем в моем сейфе.

— Ты хочешь, чтобы я носила их? — спрашивает она. — Все время?

Я не свожу глаз с колец.

— Если ты не против.

Ее рука сжимается, кольца на месте.

— Я не против.

— Значит, это ситуация код красный, — говорит Надин.

— Это код черный. Код… полуночный. Что бы ни было хуже красного.

— Ты точно преувеличиваешь.

— Правда? Я разговариваю с ней по телефону каждую неделю и ни разу не упомянула об этом. Она будет не в восторге.

Надин склоняет голову. Ее волосы заплетены в косы, они водопадом спадают на плечо. Она выглядит комфортно в гостиной Виктора, устроившись в одном из кресел.

— Твоя мама никогда не реагирует так, как ты ожидаешь. Держу пари, она поздравит тебя и спросит, когда ждать внуков.

— Она живое воплощение «к черту привилегированные слои общества». Она сама никогда не была замужем.

— Она выходила за Джеффа.

— Не по закону. Церемония была древне-майянской.

Надин усмехается.

— Помню. Твоей задачей было призвать стихию огня.

Я случайно уронила спичку и она подожгла подол платья моей матери. Она рассмеялась, а Джефф затушил ее, и их друг Гарри, исполнявший роль шамана, сказал, что это предвещает жаркий союз.

Так и было — целых два долгих года.

— Ты отлично справилась с ветром, — говорю я.

Надин ухмыляется.

— Спасибо.

— Она приезжает в пятницу. Обычно она останавливается у меня, но в этом году она живет у своей подруги Гвен. Слава богу. Думаю, у нее бы случился сердечный приступ, войди она в эту квартиру.

Надин оглядывается, на губах улыбка.

— Она довольно… аскетичная.

— Я скажу ей за ужином. Это единственный способ.

— Ты познакомишь ее с Сэнт-Клером?

Я кручу кольца на левой руке.

— Я хочу. Но не знаю, не спугнет ли это его. Моя мама совсем не похожа на тех людей, к которым он привык. Наше детство не могло быть более разным.

Надин пожимает плечами.

— Это может быть проверкой. Если ты ему небезразлична, он сделает это без колебаний.

— Это может относиться к нормальным мужчинам. Не уверена, что это относится к нему.

Она цокает языком.

— Он нормальный мужчина, Сеси. Не хочу слышать, что ты делаешь для него поблажки только потому, что он богат и влиятелен.

— Я этого не делаю.

— Хорошо, — она выглядит так, будто хочет сказать еще что-то, но звук открывающейся входной двери останавливает нас обеих. Бонни на кухне готовит. Стивен никогда не входит в квартиру без предупреждения. Значит, Виктор вернулся раньше.

Надин улыбается.

— Это будет интересно.

Виктор останавливается в гостиной, переводя взгляд с одной из нас на другую.

— Привет.

— Добро пожаловать домой, — говорю я. Щекам тепло, и я не знаю, куда деть руки. Его глаза сверкают, встречаясь с моими. Видя все это и даже больше.

— Я не знал, что ты придешь, Надин, — говорит он. — Хочешь остаться и поужинать с нами?

Она смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Я бы с удовольствием, но боюсь, что не могу. Я иду на открытие новой выставки в Нохо.

— Галерея Тавасо? — спрашивает он, снимая пиджак.

— Да. Ты ее знаешь?

Он кивает.

— Они звонили насчет инвестиций примерно год назад. Тогда я отказался, но, возможно, пересмотрю решение. Место выглядит хорошо.

— Да. Сегодня у них открывается выставка на тему «Руины». Состав впечатляет.

— Что ж, в следующий раз, когда увидимся, ты должна будешь рассказать мне, что думаешь, — говорит он.

— Конечно, с удовольствием.

Я прочищаю горло.

— Одна из картин, которые Виктор купил у тебя, теперь висит в холле «Exciteur». Рядом с ней большая табличка с твоим именем.

Голос Надин становится высоким.

— Правда?

— Да, — говорю я. Виктор однажды сфотографировал ее и прислал мне. Без комментариев, без объяснений. Выполняя свою часть сделки, и все же… от этого внутри взорвались бабочки.

— Ничего себе, — говорит она. — Спасибо, Виктор.

Он кивает, закатывая рукава рубашки дюйм за дюймом.

— «Умеренность» хорошо вписалась. Заходи как-нибудь посмотреть.

— Обязательно, — Надин смотрит на нас обоих с ошеломленным выражением лица. — Не уверена, когда смогу привыкнуть к мысли, что мои картины действительно есть где-то в мире. Не уверена, что вообще когда-нибудь привыкну. Все еще кажется сюрреалистичным.

— Привыкнешь, — говорю я. — Потому что это не перестанет происходить.

Виктор согласно мычит.

— Прими это. Ты работала, чтобы достичь этого, и если бы людям не нравилось твое искусство, они бы его не покупали.

Мы прощаемся с Надин, и она в коридоре беззвучно произносит мне: «о боже мой!». Я ухмыляюсь и шепчу в ответ: «удачи!». Она идет в Тавасо с Джейком на второе свидание.

Когда я возвращаюсь, Виктор разговаривает с Бонни на кухне. Он сидит за столом, вытянув длинные ноги, и открывает бутылку.

— Вина?

— Да, пожалуйста. Хотя мы не можем пить его каждый вечер. Мы становимся алкоголиками.

Он машет большой рукой, его обручальное кольцо ловит свет. Он носит его каждый день — близнец моего.

— Мы редко выпиваем больше одного бокала.

Я сажусь напротив него.

— Ты убедителен.

— Я знаю, — говорит он, уголки губ приподнимаются. — Привет.

— Привет, — говорю я. — Мы уже здоровались.

— Да, но у тебя были гости.

— Что ж. Привет, тогда.

Он смотрит на Бонни. Что бы он делал, если бы ее здесь не было? Перегнулся через стол и поцеловал меня в знак приветствия? Границы стираются, и все же я не могла бы быть счастливее.

Бонни подает нам лосося, брокколи и дикий рис — ужин настолько здоровый, что он буквально борется с нашим холестерином с каждым кусочком. А еще он восхитителен, с соусом из сметаны и ржаным хлебом.

Мы на полпути к концу ужина, прежде чем я задаю вопрос.

— У меня кое-что намечается на эти выходные, мне нужен твой совет.

— Не инвестиции Картера, верно? Слишком рано.

— Нет, не то. Это связано с семьей. Моя мама приезжает в город.

— А. Да, ты упоминала об этом некоторое время назад. Ты сказала ей?

— О нашем браке — нет. И о том, что я уволилась, тоже нет. Я… избегала этого.

Он кладет вилку, взгляд сосредоточен на мне.

— Ты хочешь рассказать ей?

— Да. Мы всегда всем делились. Я знаю, ее реакция может быть негативной, но я бы не смогла жить с собой, если бы держала эту ложь целый год.

— Тогда ты должна сказать ей, — говорит он. — Ты хочешь, чтобы я был там?

— Ты бы встретился с ней?

— Если ты этого хочешь, да.

— Если я этого хочу, — тихо повторяю я. — Что ж, как насчет того, чтобы поужинать вместе в субботу вечером? Так у меня будет пятница, чтобы… объяснить ей все.

— Хорошо. Я освобожу вечер.

— О. Ты занят в тот вечер?

Он качает головой.

— Мероприятие, от которого я пытался отвертеться.

— Спасибо. Я знаю, ты не очень-то любишь такие вещи.

Виктор приподнимает бровь.

— Встречаться с чьими-то матерями?

— Ну да. Это не было частью нашего контракта.

— Мы сделали много вещей, которые не были частью контракта.

Мои щеки заливаются краской, но я не отвожу взгляд. На левой руке кольца кажутся теплыми.

— Не думаю, что кто-то из нас мог это предвидеть.

— Нет, — говорит он. — Я точно не мог. Я не знал, что ты меня привлекаешь, когда предлагал пожениться.

— Ой.

Он усмехается, в глазах пляшут огоньки.

— Тогда я был слеп. Но поверь, это хорошо. Если бы я знал, я бы не сделал это предложение.

— Потому что это все усложняет.

— Потому что может усложнить, да.

Мы долго смотрим друг на друга. Вопросы подступают к горлу, но я проглатываю их. Не сейчас. Не теперь.

Виктор разрезает лосося.

— Как думаешь, она отреагирует?

— Невозможно предсказать. Знаю, что она будет зла, что я не сказала ей раньше. Мы женаты уже четыре месяца.

— Четыре месяца в следующий вторник, — говорит он. — Я буду играть по любому сценарию, какой ты выберешь, Сесилия. Просто дай мне знать.

Я прочищаю горло.

— Думаю, я расскажу правду.

— Понял, — говорит он, челюсть напрягается. — Не могу представить, что твоей маме-хиппи это очень понравится. И я ей тоже не понравлюсь за то, что втянул тебя в эту сделку.

— Ты меня не втягивал. Если я правильно помню, я довольно жестко торговалась за себя.

Тень улыбки скользит по его губам.

— Да. Так хорошо, на самом деле, что у меня потом был момент «о, черт».

— Что?

— Ты была горяча, когда торговалась, — говорит он. — Я перестал быть слепым.

— О, правда? Это приятно знать.

— Ты теперь будешь спорить со мной на каждом шагу?

Я ухмыляюсь.

— Возможно, если тебе это нравится.

Его губы дергаются, но лишь на мгновение, черты снова становятся серьезными. Я видела его сосредоточенным и напряженным много раз раньше. Ведущим переговоры, общающимся с юристами, противостоящим оппонентам за столом, на сцене конференций. Но быть предметом этого внимания захватывает дух.

— Значит, ты скажешь ей правду. Видимо, в субботу мне придется кое за что отвечать.

Я качаю головой.

— Я скажу ей, чтобы была помягче с тобой.

— Не надо. Я выдержу.

«Да», — думаю я. — «Но ты не должен». Встреча с семьей не входила в должностные обязанности, но мы на новой территории.

— Спасибо. За то, что согласился.

Он кивает, возвращаясь к еде. Сегодня его волосы не взлохмачены. День прошел без разочарований.

— Ты должен дать мне знать, если я смогу ответить тем же, — говорю я. — Есть какие-нибудь дальние родственники, которым нужно объяснить твою внезапную женитьбу?

— Только те, кто выиграл бы, если бы мы не поженились.

— О. Я не думала об этом. Они расстроены?

Он пожимает плечами.

— Я не разговаривал с ними с тех пор, как огласили завещание.

— Прям близкие, да?

— Вовсе нет.

— Догадываюсь, они не присылали никаких свадебных подарков.

Он криво усмехается.

— Тебе лучше знать. В конце концов, это ты отправляла все благодарственные открытки.

— Верно. Ты видел, что на сабле для шампанского была гравировка с датой нашей свадьбы? Некоторые люди действительно вложили душу.

— Или их ассистенты, — говорит он. — Ты отправила много подарков от моего имени.

— О, еще бы. Не думаю, что ты осознавал, но белые лилии с розовыми пионами были стандартным букетом, который ты отправлял женщинам, с которыми встречался. Очень заботливо с твоей стороны.

Он смотрит в свою тарелку.

— Понятно. Это был твой выбор?

— Да. Я никогда не говорила тебе, но однажды я отправила такой букет самой себе на день рождения. За твой счет.

Его глаза расширяются, а затем он смеется. Этот смех согревает кухню и зажигает огонь в его глазах.

— Черт, Майерс. Не могу сказать, что я не одобряю. Ты их заслужила.

— Да, я тоже так думаю.

— Ты выяснила, кто подарил нам стеклянный член, кстати?

Я усмехаюсь.

— Та, которую ты нарочно разбил?

— Это не было нарочно. Если ты помнишь, в тот момент я был очень сосредоточен на кое-чем другом.

— О, я помню, — говорю я. — Ее подарил Картер.

Виктор фыркает.

— Конечно. Козел. Он точно знал, что делает.

— Думаешь, это был знак?

— Да, — он отодвигается от стола и уносит мою пустую тарелку в раковину. Это такой же редкий признак домашности, как и смех, который он издал ранее. — Что он считает меня козлом.

— Это твоя роль в вашей четверке?

— В нашей четверке, — бормочет он. Он возвращается к столу и наклоняется надо мной, рот зависает в дюйме от моего. — Да. Из моих деловых партнеров я обычно тот, у кого самое практичное деловое чутье.

— Ты имеешь в виду, что ты самый безжалостный.

— Мир так устроен, — говорит он. — Сильные и слабые. Берущие и те, у кого берут. Мой дед очень ясно это объяснил. Я всегда знал, к какой категории хочу принадлежать.

— Думаю, у тебя получается.

Он целует меня — долго, исследующе.

— У нас не может быть четверки, — шепчет он. — Устроит двойка?

— Что ты имел в виду?

— Ванна.

— Для нас обоих?

— Да. Ванна в моей комнате огромная, но я никогда ею не пользовался. Думаю, мы могли бы использовать ее с пользой.

Поверх его плеча я замечаю Бонни. Она заходит на кухню, но, увидев нас, поворачивается на каблуках. Дает нам уединение.

Я скольжу руками вверх по его шее.

— Ты уверен, что твой кабинет не привлекательнее?

— По сравнению с тобой? Абсолютно нет.

Его ванна достаточно велика для двоих, даже если нам немного тесно из-за его высокого роста. Я прислоняюсь к его груди в воде и закрываю глаза от нарастающего удовольствия. Его пальцы стали искусными, дразнят между ног, одна рука на моей намыленной груди. Его твердая длина зажата между нашими телами, восхитительно упираясь мне в спину.

Он прижимается ртом к моему уху.

— Хорошая идея?

Я издаю дрожащий смешок, но он обрывается, когда он проскальзывает пальцем внутрь.

— Да. Очень.

— Ты не слишком устала после вчерашнего?

— Немного. Теплая вода помогает. Это был твой план? — я поворачиваюсь, чтобы поймать его взгляд. Он прикован к моей груди, выступающей над поверхностью воды.

Секс прошлой ночью был грубым и жестким, мне понравился каждый его момент. Но сегодня утром от него ныли внутренние стороны бедер.

— Мне пришло это в голову, да, — он добавляет еще один палец, и мое тело растягивается, принимая его, ноет самым сладким образом. — Думаешь, сможешь принять меня в воде?

Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза. Его большой палец начал кружить по моему клитору, трудно думать из-за нарастающей волны удовольствия.

— Да, — шепчу я.

Его смех низкий у моего уха, но сначала он доводит меня до оргазма, не торопясь, разогревая. А когда мы меняем позу в ванне и он входит в меня, мы оба стонем от ощущения.

Это мягко и тихо — полная противоположность прошлой ночи.

После мы молчим и медлим. Каждое движение кажется тяжелым, и я не хочу говорить, не хочу разрушать магию.

Мы лежим на наших обычных сторонах его кровати «кинг-сайз». Комната погружена в тени, но они мягкие, уютные. Я закрываю глаза от удовлетворенной усталости в теле. Он меня в гроб вгонит, этот мужчина. Не могу дождаться, чтобы увидеть, куда это приведет.

— Сесилия, — говорит он.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы видеть его. Его профиль четко вырисовывается на фоне тусклого света города — высокий лоб, прямой нос.

— Да?

— У меня очень давно не было в жизни такого человека, как ты, — говорит он. — Я не всегда буду знать, как с этим справляться.

В груди сердце делает двойной удар.

— Я понимаю.

— Я буду совершать ошибки, Майерс. Наверное, часто.

— Я это тоже знаю.

Слова повисают в воздухе.

«Будь терпелива со мной».

Я тянусь и нахожу его руку, обхватывая ее ладонью. Неправильное слово с моей стороны может разбить эту оливковую ветвь — эту слабость, эту честность. Поэтому я даю ему выход.

— Когда это случится, я снова закажу себе цветы от твоего имени.

Он усмехается.

— Хорошо. Рассчитывай на это.

Я прижимаюсь к его боку. Спустя мгновение он поворачивается и тяжелая рука обвивает мою талию. Я зарываюсь лицом в его грудь, чувствуя щекотку волос, вдыхаю его запах. Он, возможно, самый сложный, сводящий с ума мужчина из всех, кого я знала. Но он также самый трудолюбивый, многогранный и преданный.

Мы можем не быть настоящей женатой парой, но я безнадежно влюблена в своего мужа.

Я сижу за столом в субботу, когда звонит телефон. Слава богу, думаю я. Я изучаю вопросы содержания могил родителей, брата и деда, не доверяя это Брэду, и отвлечение весьма кстати.

Особенно этот звонок, думаю я, видя имя на экране.

— Алло, миссис Сэнт-Клер.

— О, — говорит она. Удивлена имени? Оно ведь ее, в конце концов. — Здравствуйте, мистер Сэнт-Клер.

— Как прошел день?

— Хорошо. Она сейчас в ванной.

— Как она восприняла большое откровение?

— Знаешь что? Гораздо лучше, чем я думала.

— Конечно, — говорю я. — Если она такова, как ты ее описывала, она королева оригинальных идей.

— О, я напомнила ей об этом. Ты придешь на ужин, верно?

— Конечно. Я сделал бронь.

— Большое спасибо, Виктор. Не мог бы ты распечатать мой бизнес-план с моего компьютера и захватить его? Мама хочет посмотреть. Думаю, это поможет, знаешь. Объяснить, почему я решила вступить в этот архаичный институт брака.

— Ее слова?

— Да.

Я направляюсь к лестнице.

— Пароль на компьютере?

— Пообещай, что не будешь смеяться.

— Обещаю.

— Шоколад.

Я не смеюсь. Но улыбаюсь.

— Конечно.

— Он на рабочем столе. Тогда скоро увидимся, — говорит она. — Мистер Сэнт-Клер.

— С нетерпением жду, миссис Сэнт-Клер.

Связь прерывается, но моя улыбка не гаснет. В дурака — вот в кого она меня превращает. Ни одна часть моего упорядоченного, сдержанного мира не осталась прежней с тех пор, как в нем появилась она. Но я не скучаю по прошлому.

Ее спальня наполнена ею, несмотря на то, что мебель такая же, как у меня. Одежда, разбросанная по кровати, на которой она больше не спит. Стол с аккуратными бумагами и закрытым ноутбуком.

Я открываю его. Ее заставка — пляж на каком-то далеком тропическом острове. Это напоминает мне о нашей шутке про медовый месяц на Барбадосе. Было ли в ней зернышко правды?

Я могу взять неделю отпуска, если это значит увидеть Сесилию в бикини, смеющуюся на пляже, дразнящую меня в бассейне.

Я печатаю «шоколад», и тропический остров исчезает, сменяясь ее рабочим столом. Он заполнен аккуратными папками, организованными и распределенными по цветам. Лучшая ассистентка, которая у меня когда-либо была. Надо было ценить ее больше.

Даже если я предпочитаю то, в каком статусе она сейчас.

Мой взгляд скользит от папки к файлу, от одного к другому. Он останавливается на виджете на рабочем столе. Это таймер. Секундомер, если быть точным.

Он установлен на месяцы, недели и дни. Семь месяцев, двадцать два дня, пятнадцать минут, пятьдесят шесть секунд. Над ним крошечными буквами семь слов. «Пока не избавлюсь от Сэнт-Клера!»

Я долго смотрю на таймер. Секунды прибавляются. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять. Еще одна минута срезана с ее срока.

Она считает дни до окончания нашего брака.

Когда я наконец печатаю ее бизнес-план и скрепляю его, у меня нет сил оценить аккуратную первую страницу. Все, что я вижу — это таймер.

Она предлагала свой бизнес Картеру, потому что хотела его инвестиций, а не моих. Она настроена не усложнять наш брак, потому что всегда планировала его закончить. Следуя нашему контракту.

Как когда-то я.

Как я всегда и должен.

Бизнес и удовольствие несовместимы. Сколько раз я слышал это? Сколько раз мой дед говорил мне это?

Никогда не нанимай друзей. Никогда не работай с семьей.

Он не упоминал девушек, вероятно, потому что не предполагал, что я буду настолько глуп. Что ж. Смотри теперь, Ричард. Не надо было умирать.

Я одеваюсь на ужин. Ужин с матерью Сесилии — то, о чем она меня просила. Знакомство с ее матерью теперь кажется неправильным. Не как шаг вперед, а как попытка спасти положение.

Стыд, как пульс под грудиной, скрывающий более болезненную эмоцию. Я был настолько плохим боссом для нее, что она до сих пор не может воспринимать меня как нечто большее, чем деловой партнер или партнер по постели.

Стивен не здоровается, когда я сажусь в машину. Возможно, он уже научился угадывать мое настроение. Или, возможно, не решается, потому что я, черт возьми, невыносим как босс.

Я дергаю рукава рубашки. Чертов ужин с моей чертовой женой, которая не может дождаться, когда, черт возьми, избавится от меня.

Все уходят. Все всегда уходили. Почему она должна быть другой?

Пробки заставляют меня опоздать, и чернота моего настроения становится серной. Это мазут под кожей. Черный, как смоль, и липкий.

Мне нужно стряхнуть это, иначе я не смогу сыграть свою роль.

— Сэнт-Клер, — говорю я хостес в ресторане. — Моя жена уже должна быть здесь.

Она расцветает.

— О, да. Мы предоставили вам отличный столик в глубине зала. Следуйте за мной.

Я иду через переполненный ресторан в Верхнем Ист-Сайде. Не стоило бронировать такое место. Белые скатерти и свечи кричат о претенциозности, деньгах, ожиданиях. Все, чем не является ее мать. Еще один минус мне.

Они сидят за круглым столиком в глубине ресторана.

Маргарита Майерс похожа на свою дочь, только на два десятилетия старше. Они — вылитые копии друг друга. Одна — ухоженная и темноволосая, другая — дикая, с проседью на висках, но у обеих одинаковая широкая улыбка.

Выражение ее лица заставляет меня предположить, что она не держит зла на наш брак. Неудивительно. Сесилия, вероятно, сказала ей, что скоро от меня избавится. Всего семь месяцев и двадцать два дня осталось.

Сесилия видит меня, ее лицо озаряет личная улыбка. Это нечестно с ее стороны.

— Ты пришел!

— Пробки задержали, — я целую ее в щеку. Она горячая и раскрасневшаяся под моими губами. — Прости.

— Вовсе нет. Виктор, это моя мама, Маргарита. Мам, познакомься с Виктором.

Она встает. Из-за стола она казалась выше, но теперь я смотрю сверху вниз на женщину ниже меня на голову с половиной. Зеленые глаза изучают меня, прежде чем она протягивает руку.

— Он высокий, — говорит она.

Я пожимаю ей руку.

— Приятно познакомиться.

Она переворачивает мою руку и сжимает ее в обеих своих, изучая мою ладонь несколько секунд.

— Хорошая хватка.

— Спасибо.

— Мам.

Она отпускает мою руку и садится обратно.

— Хорошие руки важны, Сеси.

— Я знаю.

Ну, я не знал.

Маргарита впивается в меня взглядом. Она будет той, кто управляет этим разговором, думаю я. Не я и не Сесилия.

— Я хотела встретиться с мужчиной, за которого моя дочь вышла замуж в рамках деловой сделки, — говорит она.

Я киваю.

— Уверен, я бы хотел того же.

Ее глаза сужаются.

— Ты также тот, на кого моя дочь работала целый год, по вечерам и выходным. Таскала твою химчистку и заказывала твои обеды.

Голос Сесилии резок.

— Мам, это не все, что я делала. Ты знаешь, я многому научилась за годы в «Exciteur». Я посещала конференции, путешествовала.

— Я знаю. Но я также знаю, что человек, сидящий здесь, долгое время делал твою жизнь очень трудной. Хорошо, что он это узнает.

— Он знает, — говорит Сесилия. Она звучит смущенно.

Мои руки побелели от напряжения на коленях.

— Я в курсе, мисс Майерс. Сесилия отлично работала на меня, и я недостаточно ее ценил. Мне хочется думать, что она получила ценный опыт и научилась вещам, которые применит в своем бизнесе. Но это только надежда. Я извинился перед ней за те случаи, когда переступал черту.

— Я действительно многому научилась, — говорит Сесилия. — Ты говоришь так, будто он воспользовался мной, женившись. Как я и сказала, это взаимовыгодное соглашение. У него есть дата начала и окончания. Мы подписали контракт, мам.

— Контракт, — говорит ее мать. В это слово вложена неприязнь. — Контракты можно нарушить.

Я опираюсь руками о стол. Ставки высоки, и под ногами я чувствую тонкий канат, по которому иду.

— Только не мой, — говорю я. — Контракт, который мы с Сесилией подписали, проверяли три разных юриста. Он защищает ее так же, как и меня.

Маргарита машет рукой, будто это никогда не было настоящей проблемой.

— Почему моя дочь? Почему ты предложил эту сделку ей?

Мы еще не заказали еду. Я смотрю в сторону официанта, но его нигде не видно.

Налейте мне выпить. Пожалуйста.

— Мам, он не обязан оправдываться, — говорит Сесилия. — Он вел себя исключительно профессионально на протяжении всего этого процесса.

— И поэтому ты не говорила мне месяцами? Сеси, в тебе столько света. Я не хочу, чтобы ты тратила его на того, кто не способен это ценить.

Щеки Сесилии пылают, но ее брови нахмурены с той же решимостью, что и на лице матери. У одной в ушах бриллиантовые гвоздики, у другой болтаются перья, но они — одно и то же, эти две женщины. Разные стороны одной медали. За этим удивительно наблюдать.

— Я не трачу себя. Мы с Виктором не… это не так. Я также взрослая, способная принимать собственные решения.

Я прочищаю горло.

— Честно говоря, я предложил эту сделку Сесилии, потому что она была лучшим кандидатом. Я знал ее как человека преданного, компетентного, умного и ищущего новую работу. За последующие месяцы она доказала мою правоту сотни раз. Она именно такова и даже больше.

Взгляд Маргариты встречается с моим. Я не отвожу глаз. Пусть увидит, насколько искренни все эти слова.

— Что ж, — говорит Маргарита. — Знаешь, дорогая, дело не в самой сделке. Брак — архаичный институт. Если вы двое умудрились изобрести велосипед и оба от этого выиграли, тем лучше. Я просто не хочу, чтобы тебя эксплуатировал этот молодой человек.

— Не эксплуатирует, — говорит Сесилия. Ее голос тверд. — Пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что это не так.

Я сосредотачиваюсь на Маргарите.

— Я понимаю ваше беспокойство и уверен, что чувствовал бы то же самое на вашем месте. Спрашивайте все, что хотите, сегодня вечером. Я отвечу.

Это чертовски рискованно — давать кому-то такую власть. Но Сесилия попросила меня это сделать. Значит, я это сделаю. Сесилия смотрит на меня теплыми глазами. Будто рада, что я здесь. Будто слышит больше, чем просто мои слова.

Я смотрю в меню.

В конце концов мы делаем заказ. Маргарита и Сесилия решают делить блюда, похоже, они часто так делают в ресторанах. Они обсуждают варианты, а в моей голове только одно — таймер.

«Пока не избавлюсь от Сэнт-Клера».

В середине ужина Маргарита прочищает горло.

— У вас, очевидно, есть договоренность, которая работает. Я почувствовала, что раньше скатываюсь на территорию осуждения, а это не те поля, по которым мне нравится бродить.

— Мам, — тихо говорит Сесилия.

— Это метафора. Слушай, Виктор, Сэнт-Клер, или как тебе больше нравится. Если то, что вы с моей дочерью мне рассказали, правда, то я рада за вас. Вы оба извлекаете пользу из этого опыта. Возможно, также обретаете понимание и сочувствие друг к другу? Но я забегаю вперед.

— Спасибо, мисс Майерс, — говорю я.

— Зови меня Маргаритой. Мисс Майерс — моя дочь. Или, полагаю, теперь она миссис Сэнт-Клер?

Сесилия качает головой.

— Я не меняла фамилию.

Нет, никогда и не меняла. Ее имя на самом деле не миссис Сэнт-Клер, как бы я ни дразнил ее по этому поводу. Зачем ей менять его официально, если у нас осталось всего семь месяцев и двадцать два дня.

— Я скажу вам двоим еще кое-что. Вам стоит выбраться из города ненадолго. Обоим. Ты слишком бледный, Виктор, — она снова качает головой, потягиваясь к бокалу с красным. — Работать все время — это неуравновешенно.

— Мы должны работать, — говорит Сесилия.

— Никто не должен. Это решение, — она пожимает плечами, глядя на нас двоих блестящими глазами. — Может, к концу этот ваш маленький фиктивный брак даже станет настоящим?

Сесилия издает болезненный смешок и бросает на меня взгляд краем глаза. Я смотрю на других гостей и делаю вид, что не заметил. Если она хочет, чтобы я посмеялся вместе с ней над абсурдностью этой идеи, я не могу.

Больше нет.

Мы молчим в машине по дороге домой. У Сесилии вид человека, который вот-вот заговорит, но то, к чему она готовится, так и не выходит наружу.

Тишина нарушается, только когда мы возвращаемся домой. Ее голос тих.

— Прости за это. Я знаю, тебе было непросто.

— Все в порядке.

— Нет, она… она на многое намекала и делала предположения.

— Она защищает тебя. Я рад, что у тебя такая мать.

Сесилия кивает, глаза изучают мои.

— Хорошо. Спасибо за ужин и спасибо, что пошел на это. Я знаю, у тебя были другие планы на вечер.

Я качаю головой.

— Мероприятие. Как я и сказал, я все равно не хотел туда идти.

— Нет, вместо этого тебе пришлось играть в двадцать вопросов, — она улыбается, глядя на меня. Ждет, что я отвечу тем же.

— Ага. Но я выжил. Уже поздно. Мне пора в постель.

— О, да. Мне тоже. Это были долгие выходные, а завтра я иду с мамой на занятие по керамике к ее подруге.

— Понятно. Что ж, тогда увидимся завтра за ужином.

Она опирается руками о кухонную стойку, на мгновение выражение ее лица теряется.

— Да, конечно. Спокойной ночи.

Я поднимаюсь по лестнице через две ступеньки и закрываю дверь в спальню. Дыхание тяжелое. Моя спальня кажется пустой и чужой без нее. Я хочу, чтобы она была здесь, но не если она только и ждет, чтобы избавиться от меня. Не пока я не буду знать, что она действительно простила меня за то, как я вел себя в тот год нашей совместной работы.

Слова ее матери звенят в ушах. Предположение, что я ее эксплуатировал и использовал. Собственное признание Сесилии, что я доводил ее до слез на работе.

Вот почему я не ввязываюсь. Вот почему я всегда соблюдал границы. Потому что кто-то в итоге пострадает, если их не соблюдать.

Я просто никогда не думал, что этим кем-то буду я.

Последнюю неделю Виктор сам не свой.

Он возвращается поздно из офиса, иногда далеко после ужина, и сразу идет к компьютеру. Мы больше не спим в одной постели, хотя я пыталась дважды. Я обвивала руками его шею и целовала отчаянно, страстно. Он отвечал на поцелуй долгое мгновение, а затем опускал мои руки со своей шеи.

— Виктор?

Он проводил большим пальцем по моей нижней губе, глядя на это движение, а не встречаясь со мной взглядом.

— Мы поговорим на этих выходных.

— На этих выходных?

— Да. Ты позволишь пригласить тебя на ужин?

— На свидание?

— Да.

— Я бы этого хотела, да.

— Хорошо, — сказал он, и мы попрощались прямо там, в длинном безликом коридоре между нашими спальнями. Это был единственный раз на неделе, когда у нас состоялся настоящий разговор.

В некотором смысле он — тот самый Виктор, которого я когда-то знала. Тот, кто приходил домой и сразу шел в кабинет, кто ненавидел ненужные разговоры, кто избегал эмоциональной близости.

И я могу думать только об одной причине, почему это произошло.

Это началось, когда мы вернулись домой после ужина с моей матерью. Эта дистанция. Я прокручивала в голове некоторые слова мамы в последующие дни, особенно ее необдуманное предположение, что это может стать чем-то большим, чем фиктивный брак.

Виктор отвел взгляд, когда она это сказала, явно задетый этим предположением. Задетый, потому что не мог этого представить, или задетый, потому что подозревал, что теперь этого хочу я?

Я знаю, его легко спугнуть, и все же я настояла на этом чертовом ужине. Я надеялась, что это успокоит маму, и в какой-то наивной, глупой манере мне хотелось, чтобы они встретились. Два человека, которые значат для меня больше всего. Не хватало только Надин, но нам не нужно было подливать масла в этот огонь.

Он и сам умудрился нас опалить.

Мой телефон звонит, и я вставляю наушники, прежде чем ответить.

— Привет, мам. Ты добралась до дома?

— Еще как! И перелет был прекрасный. Облака были великолепны. Айяна ждала меня в аэропорту, мы уже едем.

— На фестиваль цветов?

— Да. Она выставляется, а я буду помогать.

— Ты должна прислать мне фотографии цветов.

— Пришлю. Эй, поздоровайся с Айяной.

Я повышаю голос.

— Привет, Айяна!

Веселый голос, слегка с эхом, доносится с того конца.

— Привет, детка Сеси!

— Удачи с выставкой!

— Спасибо, дорогая!

Мамин голос возвращается в трубку.

— Я много думала с тех пор, как мы попрощались.

— О?

— Думаю, я недостаточно ясно дала понять, как рада, что ты наконец решилась рассказать мне о своем браке. Я понимаю, почему ты колебалась. Я ведь никогда не говорила о браке позитивно.

Я провожу пальцами по мрамору на кухонной стойке.

— Нет, как и о секретности, корпоративной среде Нью-Йорка, богатых людях, мужчинах в костюмах, наследстве в целом…

— Ну хватит, — говорит она. — Я всегда говорила, что костюмы имеют определенную привлекательность. Просто это устаревший обычай.

— Не говоря уже о том, что ты считаешь, они убивают индивидуальность.

— Ни одному мужчине не была дарована жизнь, чтобы вечно ходить в сером или черном, — говорит она. — Но, дорогая, не в этом дело. Я хотела, чтобы ты знала: я ценю твою честность. Наш с тобой путь не одинаков, но они перпендикулярны, пока я иду своим. И я так благодарна, что вижу, какой красивой, сильной, амбициозной женщиной ты стала.

У меня сжимается горло.

— Спасибо, мам.

— Виктор был… интересным. В нем чувствуется противоречивая сила человека, который хорошо знает себя и свои способности, но еще не до конца интегрировал свою теневую сторону. Он все еще борется со своими слабостями, когда должен был бы их принять.

— Он не позволяет мне исцелить его чакры, — говорю я полушутя, полусерьезно. — Я пробовала однажды.

Мама задумчиво мычит на том конце.

— Такой человек, как он, не позволил бы. Но есть и другие способы исцеления, милая. Он найдет их со временем, и ты не сможешь сделать это за него. Просто помни держать каналы связи открытыми.

Я вздыхаю.

— Да. Я буду.

Мама однажды нарисовала диаграмму каналов, которые она считает частью общения, и вы удивились бы, сколько невербальных она туда включила. На этой неделе мы с Виктором не пользовались почти никакими каналами.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Знаешь, не знаю, благодарила ли я тебя когда-нибудь за то, что ты дала мне детство, непохожее на детство моих друзей. Я знаю, что не всегда была благодарна, когда была младше. Но я благодарна, мам. Мы были командой, ты и я, мы видели столько всего, и делали все вместе. Ты всегда была рядом.

На том конце повисает мгновение ошеломленной тишины, а затем мама всхлипывает. Ее голос теплый.

— Дорогая, я тоже тебя люблю. Я знаю, что жизнь, которую мы вели, не всегда была для тебя легка. Ты больше похожа на своих бабушку с дедушкой, чем на меня, знаешь.

— Да, знаю.

— Но годы, когда я тебя растила, были лучшими в моей жизни. Всегда.

— Спасибо, — шепчу я. Я сейчас расплачусь, если мы не закончим. Возможно, она думает так же, потому что издает сдавленный полу-смешок, и я присоединяюсь.

— Ну. Не парочка ли мы плакс сегодня? — говорит она.

Разговор остается со мной, пока я готовлю обед и ем в тишине. Она всегда была рядом. Никаких школ-пансионов, никаких холодных молчаний. Слушала каждую мою мысль.

Мой телефон снова пищит. Я жду фотографию богемных цветочных композиций и, зная Айяну, возможно, с белыми лотосами в центре, символизирующими женское начало. Но получаю не это.

Надин прислала селфи. Ее косы растрепаны, а глаза размазаны тушью. Улыбка при этом огромная, одеяло натянуто до шеи. Она в постели.

Она написала пять слов.

Надин: Кажется, я кое-что натворила.

Я печатаю в ответ.

Сесилия: Ты только что проснулась? Я так завидую жизни художников.

Надин: Да. И подумай, Сеси. Это мое одеяло???

Сесилия: О боже мой. Ты у Джейка!!! Ты в его постели!

Надин: Даааа.

Сесилия: Что! Судя по твоей улыбке, я должна сказать «поздравляю», так что поздравляю! Как все прошло?

Надин: Невероятно. Мы можем сходить на бранч на следующей неделе, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? Мне столько нужно тебе рассказать.

Сесилия: Очевидно! И да!

Надин: Я думала, он слишком похож на меня, но это не так. Он потрясающий. Он понимает мое искусство, у нас бывают долгие споры о кубизме и будущем смешанных техник, и это так горячо? Кто бы мог подумать? И еще я видела его гардероб, и он совсем не был беспорядочным.

Я смеюсь. Она влюблена, я не могла бы быть счастливее. Особенно когда он так же очарован ею.

Сесилия: Люди могут удивлять. Я рада за тебя. Поднимай свою задницу и приготовь ему яичницу в стиле абстрактного искусства.

Надин: Как там твой муж? Влюбляешься в него уже?

Сесилия: Боюсь, что ответ — нет… но только потому, что я уже влюбилась.

Ответа нет, так что, наверное, Джейк проснулся. Я улыбаюсь, глядя на ее фотографию с улыбкой до ушей на телефоне. Не могу представить никого, кто заслуживал бы любви больше, чем она, после многих лет тяжелой работы и свиданий только с придурками.

Я узнаю ее улыбку… потому что это похоже на меня.

Я не могу понять, когда это началось, в какой момент внутри меня что-то сдвинулось, но когда я оглядываюсь назад, кажется, что это было всегда. Гул в теле, когда я видела, как он идет по коридору на работе. Гордость, когда он вел переговоры и надавливал, а я приходила к нему с его памятками. Иногда это было похоронено глубоко, мимолетно и эфемерно. Но это было.

Теперь я видела другие его стороны, те, что он прячет. Измученную сторону, заботливую, уверенную. Глупую и удивительно сентиментальную. Ту, что держит меня крепко по ночам и вдыхает запах моих волос, будто это ценнее для него, чем воздух.

Я хочу, чтобы этот брак был настоящим. Я хочу этого так сильно, что сердце болит. Это так безумно? После всего, что мы сделали вместе?

Звонит дверной звонок. Я вздрагиваю за своим столом и жду мгновение, но звонок повторяется. Бонни нет дома.

Я сбегаю вниз по лестнице в тапочках и открываю.

— Алло?

— Здравствуйте, мэм. У нас в холле доставка для мистера Сэнт-Клера, требуется подпись. Он дома?

— Боюсь, он на работе. Откуда доставка?

— Из юридической фирмы, мэм.

— Я могу расписаться за него, — мой голос мгновенно становится профессиональным. Сколько раз я делала это для него, будучи его ассистенткой? — Можете отправлять курьера наверх.

Консьерж вздыхает с облегчением.

— Отлично, миссис Сэнт-Клер. Она будет у вашей двери через минуту. Вам нужно больше времени?

Я смотрю на свои йога-штаны.

— Нет, все в порядке. Спасибо.

Курьер колеблется за дверью, но я отметаю ее сомнения.

— Я жена Виктора, — говорю я. — Я прослежу, чтобы он их получил.

— Хорошо, мэм, — говорит она. Тонкий конверт из желтой бумаги, который она сжимает.

Я с размахом расписываюсь на бумаге и улыбаюсь ей.

— Спасибо. Мы ценим это.

— Конечно, мэм. Хорошего дня.

— И вам, мисс.

Дверь за ней закрывается, и я стою в коридоре с конвертом в руке. Переворачиваю его. Он от его юристов, Ирвинга и Хардманна. Я видела дюжины таких конвертов раньше. В них всегда важные документы для его различных деловых приобретений, инвестиций, наймов.

Это экспресс-доставка сюда, значит, должно быть срочно. Они отправили не по тому адресу? Сейчас только два часа дня, Виктора не будет дома еще несколько часов.

Решение принимается за долю секунды. Я открывала его почту сотни раз раньше. Я сортировала и систематизировала ее для него, сканировала, когда он был в командировках. Это ничем не отличается.

Я осторожно вскрываю печать и достаю документ.

Заголовок жирным черным шрифтом, и он обрушивается как лезвие косы.

«Заявление о разводе».

Ниже, уже напечатанные мелким шрифтом, наши имена.

Виктор Сэнт-Клер и Сесилия Майерс.

Я следую за хостес в оцепенелом состоянии. Вокруг нас люди сидят за длинными дубовыми столами, их голоса сливаются в тихий гул. Бумажные фонарики свисают с балок на потолке. Здесь уютно.

Но я не могу оценить ничего из этого.

Виктор идет позади меня. Его присутствие надежное, реальное, постоянное… и все же я не могу на него смотреть. Я запечатала документ обратно и положила ему на стол. Он спросил об этом, когда вернулся домой.

«На твоем столе», — сказала я.

«Спасибо», — ответил он с лицом-маской. Будто документ внутри не преждевременный, не конец для нас.

Мое сердце вдвое больше обычного, бьется так сильно, что может вырваться из груди. Он принес свой портфель сегодня вечером. Он принес бумаги? Поэтому он хочет поужинать?

Он собирается говорить о нашем разводе. О том, что все стало слишком сложно, слишком запутанно. Мы смешали бизнес и удовольствие, а не должны были. Конец близок.

И я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

— Вам подойдет? — спрашивает официантка с яркой улыбкой. Она слегка тускнеет, когда она переводит взгляд с меня на Виктора.

Догадываюсь, он тоже не выглядит счастливым.

Его голос тих.

— Да. Спасибо.

— Конечно. Я скоро вернусь, чтобы принять заказ, или, если хотите, можете сделать заказ через приложение на телефоне. Информация в меню.

Она уходит, и мы садимся, тишина царит безраздельно. Я заставляю свой голос звучать бодрее.

— Интересное место. Не твой обычный ресторан?

— Решил расширить горизонты. Это нормально?

— Да, да, абсолютно, — я смотрю в меню и борюсь с комком в горле. Конечно, я окажусь здесь. Это сюрприз абсолютно ни для кого, и меньше всего для меня самой, чувство «я должна была знать» сокрушительно.

— Если тебе не нравится то, что у них есть, мы можем уйти, — говорит он. — Я не настроен только на азиатскую кухню.

— Нет, останемся. Выглядит хорошо. Смотри, — говорю я, называя первое, что вижу. — У них есть булочки со свининой по-кантонски. Я такие люблю.

— Хорошо.

Мы заказываем через приложение на моем телефоне, и я благодарна за это — за практическое обсуждение и занятие для рук. Но это не длится долго, как только заказ сделан, мы оба замолкаем.

Он сидит неподвижно, как статуя, глядя на полностью заполненный ресторан. Не на меня и не на немую мольбу в моих глазах. Такой же непроницаемый, как всегда.

— Ты был занят на этой неделе, — говорю я.

— Работы много, — говорит он.

— О? Что-то конкретное?

— «Exciteur» покупает небольшую канадскую консалтинговую фирму. Она на грани краха, и, взяв на себя их операции и клиентов, мы расширим наше присутствие.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Венчурный капиталист, исполняющий обязанности генерального директора, возвращается к венчурному капитализму?

Он фыркает.

— Наверное, да. Хорошая возможность.

— Уверена. Ты вел переговоры?

— Нет, Элеонора отлично справилась. Я понадобился только на финальном этапе.

Я могу представить, как он это делал. Широкие плечи и резкие интонации, власть в комнате. Не принимающий «нет» в качестве ответа. Излагающий свои аргументы в такой безжалостно логичной манере, что можно только согласиться.

Виктор проводит рукой по волосам.

— У тебя был хороший день?

Паника ползет по позвоночнику. Никакой дистанции сегодня вечером, не как в последние дни. Полная сосредоточенность. Передо мной Виктор Сэнт-Клер, он готовится к переговорам.

— Да. Даже неделя хорошая. Отправила свой бизнес-план новому бухгалтеру. Я наняла того, которого ты рекомендовал некоторое время назад. И у меня назначена встреча с Картером в следующем месяце.

Виктор коротко кивает, взгляд прикован ко мне.

— Хорошо. Это хорошо.

— Ага. Надин, вообще-то, наконец сошлась с Джейком. Помнишь мужчину, которого она считала подходящим для меня? — говорю я и, видя, как напрягается его челюсть, слова вываливаются с тяжестью кирпичей. — Ты же знаешь, я никогда так не думала. Он меня тогда не интересовал. В общем, суть в том, что она счастлива. Что делает счастливой и меня.

— Понятно. Это тоже хорошо.

— Да, — говорю я. — Так что все хорошо. У меня хорошая неделя.

«Не разрушай ее», — думаю я. — «Пожалуйста».

Он прочищает горло.

— Сесилия, я хочу поговорить с тобой кое о чем, и, честно говоря, не знаю, с чего начать. Это не тот разговор, к которому я привык.

Он проводит рукой по волосам — верный признак разочарования. И я не могу позволить ему произнести эти слова.

— Слушай, я тоже думала, — говорю я. — О нас и о том, что мы делаем, и что это значит для нашего контракта. Ну, знаешь, как это все усложняет? Но я хочу, чтобы ты знал: я очень уважаю то, что ты делаешь с домом своего деда. Я не собираюсь это ставить под угрозу. Так что, хотя смешивать бизнес и удовольствие нехорошо, я думаю…

— Нет, дай сказать мне сначала. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» заставляет меня замолчать. Я киваю, рот все еще открыт.

Он поворачивается к своему портфелю. Вот оно, обреченность в конверте, ужас поднимается во мне при виде знакомого желтого цвета. Виктор достает лист бумаги так, будто ему комфортно с ним. Будто он его не укусит.

Я не хочу, чтобы он был где-то рядом со мной.

Его челюсть напрягается, когда он перечитывает документ.

— Это для тебя, — говорит он. — Если ты этого хочешь.

Он кладет бумагу на стол. Заявление о разводе. И внизу его подпись. Твердый нажим буквы V и росчерк у Сэнт-Клера.

Он уже подписал его.

Слова исчезают в пелене слез. Я закрываю лицо руками, но он это видел.

— Сесилия?

— Это из-за моей мамы, да? В прошлые выходные для тебя было слишком много?

— Не плачь, Майерс. Пожалуйста.

— Мой муж хочет развестись со мной. Думаю, это уместно.

Он издает низкий стон.

— Я не понимаю людей, — бормочет он. — Нет, дело не в твоей маме. Она жесткий переговорщик.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Тогда почему?

Виктор опирается предплечьями о стол, голубые глаза сверлят меня.

— Сесилия, не плачь. Пожалуйста. Слушай, я знаю, что был невыносим. Я был ужасным боссом, со мной трудно иметь дело, у меня вспыльчивый характер. Мне жаль за все это. За то, что заставлял тебя плакать на работе. За то, что заставляю плакать сейчас. Если бы ты только знала, как это меня убивало, когда я думал об этом. Я знаю, это все моя вина.

Я качаю головой, но не могу найти слов.

Ему и не нужны.

— Я видел таймер на твоем компьютере. Ты считаешь дни до окончания этого брака, до того момента, когда избавишься от меня. Я не хочу приковывать тебя к себе ни на день дольше, чем ты сама захочешь. Это, — говорит он, касаясь бумаг о разводе на столе. — Мое предложение тебе. Без всяких условий. Я все еще буду наставлять тебя, если хочешь. Деньги останутся твоими, Надин будет получать столько прессы, сколько я смогу ей обеспечить.

— Ты предлагаешь мне развод… если я захочу?

Его челюсть напрягается.

— Да. Я его подписал. Ты можешь делать с ним все, что захочешь. Подписать сейчас. Подписать через шесть месяцев. Но после того, как ты разведешься со мной, я хочу попросить об одном.

— Да?

— Ты позволишь мне пригласить тебя на свидание? По-настоящему, как ты того заслуживаешь. Не как равные, потому что ты намного лучше меня, но я думаю, что смогу измениться, — говорит он. — Просто это случится не за одну ночь.

Я качаю головой. Сначала медленно, но вскоре так сильно, что волосы хлещут по шее.

В его глазах боль.

— Нет? Ты бы не пошла со мной потом.

— Нет, я не хочу с тобой разводиться. Я не хочу эту бумагу.

— Не хочешь?

— Нет. Совсем. Виктор, я… Боже, этот дурацкий таймер на моем компьютере. Я забыла о нем. Мне так жаль, что ты его увидел. Это было еще с тех пор, когда я работала твоим ассистентом. Потому что я слышала, как ты сказал Тристану, что сомневаешься, что я продержусь год.

Румянец ползет по его щекам.

— Я не знаю, как извиниться перед тобой за всю ту ерунду, что я натворил. Я мог бы потратить всю жизнь, пытаясь загладить свою вину, и этого бы не хватило.

Я хватаю его за руку. Она напряжена под моими пальцами, но затем он переворачивает ее, и наши пальцы переплетаются.

— Ты сейчас другой человек, чем был тогда. Ты позволяешь мне видеть другую свою сторону.

— Я не могу понять того человека, которым был тогда. Что ты была прямо у меня под носом, а я не распознал сокровище. Прости меня, Сесилия.

— Я прощаю тебя. Ты знаешь это, правда? Таймер был такой глупостью. Я обнулила его, когда мы поженились, совсем забыла о нем.

— Ты не хочешь от меня избавиться?

— Нет, и ты даже не пытайся избавиться от меня. Я никуда не уйду.

Его глаза изучают мои, я смотрю на него в ответ, позволяя ему увидеть, насколько я серьезна. Улыбка начинается на его губах. Она расползается, преображая его лицо.

— Правда?

— Да. Правда.

— Что ж, тогда. Мне это нравится.

Я смеюсь.

— Мне это тоже нравится. Но Виктор… развод. Ты ведь потеряешь дом, если мы не продержимся в браке целый год?

Он кивает.

— Да.

— Но это дом твоего деда. Там вырос твой отец, там вырос ты. Ты не мог…

— Это просто дом, — говорит он, и в его тоне сталь. — Это прошлое. Я смотрю на свое будущее сейчас.

Мои слезы снова наворачиваются. Его глаза становятся встревоженными, рука под моей напрягается.

— Сесилия?

— Это слезы счастья. Виктор. Я правда думала, что ты собираешься развестись со мной. Я видела бумаги вчера.

— Ты их видела?

— Я всегда открывала твою почту, когда была твоим ассистентом. Конверт был от Ирвинга и Хардманна, и я подумала, что это может быть срочно. Прости.

— Поэтому ты была такой нервной сегодня вечером?

— Ты заметил?

— Да. Я научился неплохо тебя читать.

— Да, — говорю я, сжимая его пальцы. — Боже, Виктор, что мы будем делать? Останемся женаты? Мы действительно женаты?

Его губы изгибаются в улыбке. Вид этой улыбки вызывает боль в груди.

— Да. Хотя я собираюсь водить свою жену на свидания чаще, чем большинство мужей.

— Чаще, чем большинство мужей, а?

Виктор придвигает свой стул к моему, игнорируя неодобрительные взгляды людей позади нас. Он обнимает меня. Я сжимаю его руку, лежащую на моем плече, и чувствую холод металла его обручального кольца на своей ладони.

— Если мы собираемся быть женаты, — говорит он. — Мы будем самой лучшей женатой парой на свете.

Я смеюсь.

— Ты слишком любишь соревноваться.

Он целует меня, прямо здесь, в ресторане. От этого прикосновения я чувствую себя невесомой. Настоящий брак. Настоящие отношения. Свидания. Мой муж.

Любовь — это прекрасная боль в моей груди, слова пляшут на языке. Я проглатываю их пока что и дарю ему широкую улыбку. Не сейчас. Не теперь. Они побудут моим секретом какое-то время.

— Мне больше не нужно соревноваться, — говорит он. — Я выиграл тебя.

Моя улыбка становится шире.

— Льстец.

— Я учусь.

— Но я должна тебе сказать, — говорю я, касаясь пальцами его челюсти. — Если ты когда-нибудь попросишь своего ассистента отправить мне цветы, я откажусь от них прямо у двери.

— Белые лилии с розовыми пионами, — говорит он. — Я помню, и я сам буду их тебе приносить. Обещаю.

— Ему не следует писать тебе так часто, — говорит Виктор. — Ты в отпуске.

Я оглядываюсь через плечо на своего ворчливого мужа. Он лежит в тени, потрепанная биография рядом с ним на широком шезлонге. Несмотря на уединенность нашего заднего двора и частного бассейна, он в плавках.

Я — нет. Я упаковала милые бикини, которые еще не использовала.

— Он не в отпуске, — говорю я. — Ты же знаешь, Картер помогает мне все это настроить. Я не могу позволить себе выбирать, когда отвечать на письма.

Взгляд Виктора говорит мне, что я должна быть привередливее. Я улыбаюсь и заканчиваю короткое письмо, отправляя его. Закрываю ноутбук и засовываю обратно в тень.

Поворачиваюсь к нему.

— На самом деле тебя беспокоит не это, да?

Его взгляд с неприкрытым восхищением скользит по моему телу, останавливаясь на груди. Моя кожа здесь, на Барбадосе, загорает с рекордной скоростью.

— Нет, это не то, что меня беспокоит, — шепчет он.

Я толкаю его обратно на шезлонг. Он откидывается с ухмылкой и сжимает мои бедра, усаживая меня верхом на себя.

— Частный бассейн был отличным решением, — говорит он.

— Был, — говорю я. — Но тебя все еще раздражает, что Картер инвестирует, хотя это была твоя идея.

Он сосредотачивается на моей коже, а не на лице, пальцы рисуют узоры на моем животе и бедрах, изредка касаясь нижней части груди. Он тоже загорает, солнце начало выбеливать его темно-русые волосы, и он не брился несколько дней.

Он выглядит великолепно.

— Виктор?

— Да, — говорит он. — Ладно. Я бы предпочел, чтобы это был я. Назови это нелогичным или просто сексистским, не знаю.

— Ты ведь инвестировал, — говорю я. — Ты вложился в меня. Наше соглашение дало мне то, что нужно было для запуска бизнеса, не говоря уже о времени, которое мне требовалось. Ты — первоначальный инвестор.

Его губы изгибаются, глаза на соске, который он дразнит между пальцев.

— Мне это нравится.

— К тому же, если это какая-то странная ревность, ты же знаешь, Картер не в моем вкусе. С ним слишком легко разговаривать. Мне нравятся мужчины, с которыми нужно потрудиться.

Его пальцы сжимаются на моем соске, и я ахаю, шлепая его по голой груди.

— Эй.

Он смеется и смыкает губы вокруг моего соска в чувственном извинении. Я сжимаю его широкие плечи и целую влажные волосы.

— Знаешь что?

Мычание посылает мурашки по моей груди.

— Ты не умеешь расслабляться. Мы здесь уже четыре дня, а ты либо работаешь, либо читаешь что-то для работы, либо занимаешься со мной любовью.

Он говорит в ложбинку между моих грудей.

— Ты расположила их в неправильном порядке.

— О, правда?

— Да. Знаешь, ты однажды назвала меня самым трудолюбивым человеком из всех, кого знаешь.

Я усмехаюсь.

— Правда?

— Я помню. Это был большой комплимент, знаешь ли.

— Конечно, ты считаешь это высшим комплиментом.

— Что ж, — говорит он, прокладывая поцелуями путь по моей груди. — Раньше я так думал. Но работа больше не мое самое любимое занятие.

— Ммм, — я закрываю глаза от ощущения его губ на соске. — Но сегодня никакой работы на круизе. Ни для кого из нас.

— Никакой, — говорит он. — А значит, нам стоит хорошо использовать время, которое у нас есть сейчас.

Его руки скользят вниз, сжимая мои ягодицы, он толкает меня вперед, на растущую твердость в его плавках. Я смеюсь.

— Боже, у тебя мысли только об одном.

— Я в свадебном путешествии со своей женой.

Дрожь пробегает по мне. Это не прекращается всякий раз, когда он произносит эти слова. «Моя жена».

— Если ты так ставишь вопрос…

Его щетина царапает мою шею, поцелуй прижимается к коже. Мой пульс бешено стучит под ним.

— Спасибо за эту поездку, — говорю я. — За то, что взял отпуск.

Это была его идея, я была так же шокирована, как и все вокруг, что он уходит в отпуск. Но он напомнил мне, что это моя мама сказала нам, что мы должны поехать.

— Я должен сделать свою тещу счастливой, — сказал он, и у меня было чувство, что это лишь отчасти шутка. — У нас не задалось с самого начала, — Виктор целует ложбинку на моем горле. — А вообще, пожалуйста, но ты уже третий раз меня благодаришь. Думаешь, проводить время наедине с тобой на тропическом острове — это трудно? Это, возможно, самое легкое, что я когда-либо делал.

Я провожу пальцами по его волосам, царапая ногтями кожу головы. Он довольно мычит, как большой золотистый кот. Я не могу удержаться. Я двигаю бедрами вдоль его эрекции.

— Кое-что точно уже ощущается трудным.

Он стонет, опуская глаза.

— Боже, я люблю тебя без одежды. Ты такая красивая.

Я наслаждаюсь его словами, его руками, ощущением его. Наши тела понимали друг друга задолго до того, как мы с Виктором поняли друг друга. Меня не смущает ходить перед ним голой при ярком дневном свете, только с двумя кольцами на левой руке. Комфортная близость, словно паутина между нами.

Виктор целует меня медленно, томно. Здесь нет спешки. Мы не прячемся от своих чувств, мы не прячемся друг от друга. Я убираю волосы с его лба.

— Виктор.

Он ведет дорожку поцелуев вдоль моей ключицы.

— Да?

— Я люблю тебя.

Его губы замирают. У моей груди я чувствую внезапный стук его сердца.

Я прижимаю его крепче.

— Я ничего не прошу и не требую того же взамен. Я просто очень хотела тебе это сказать. Даже если…

Его губы впиваются в мои. Томным поцелуям конец, их сменил голод, от которого мое сердце пускается вскачь. Он тянет за мой хвостик, мои кудри рассыпаются по спине, щекоча голую кожу.

Затем его пальцы между моих ног, гладят и кружат.

— Виктор, я…

— Я должен быть внутри тебя.

Его слова зажигают мое собственное желание, я тяну его плавки вниз. Он приподнимает бедра, и вот он свободен — горячий и твердый в моей руке. Я наклоняю голову, чтобы взять его в рот, он издает глубокий стон. Я не могу удержаться, не когда он — натянутая струна на пределе.

Виктор не дает мне долго наслаждаться. Он переворачивает меня на шезлонге, и мы оба вздыхаем от сладкого, благословенного облегчения, когда он входит в меня. Такое чувство, будто я приветствую его дома.

Он опирается на локти, целуя меня, начиная двигаться. Это глубокие, сокрушительные поцелуи, отражающие медленный, ровный ритм его бедер. Каждый твердый толчок его таза о мой зажигает мое удовольствие.

— Сесилия, — шепчет он. — Боже, я…

— Я знаю, — говорю я, обвивая его ногами. — Я знаю.

Я кончаю до него, мерзавца, потому что он направляет именно так, как мне нужно. Задевая мой клитор с каждым жестким ударом.

Когда он близко, я крепко держу его и снова шепчу ему на ухо эти слова.

— Я люблю тебя.

Он кончает с силой, от которой у меня перехватывает дыхание, его стон у моего уха. Мы долго лежим так, все еще соединенные, наше дыхание частое.

Наконец он приподнимается на локте, удовлетворенные голубые глаза встречаются с моими.

— Скажи это снова.

— Что сказать?

— Ты знаешь что.

— Я люблю тебя.

Его глаза на мгновение затуманиваются, будто он принимает удар. Но они ясны, как небо над нами, когда он открывает их снова.

— Я тоже тебя люблю, Сесилия.

— Правда?

Он целует меня в ответ, я крепко обнимаю его, принимая все, что он дает, и бережно пряча в своем сердце, зная, что он делает то же самое в ответ.

Виктор поворачивается на бок и притягивает меня к себе.

— Так сильно, — говорит он. — Больше, чем я знаю, что с этим делать. Ты знаешь это, да? Я понятия не имею, как с этим справляться. Я полностью бессилен с тобой, — его рука находит мое бедро, перекидывая его через свое бедро. — Иногда я ненавижу тебя за это.

Я провожу пальцем по его губе.

— Я знаю. Это страшно. Так полностью доверять другому человеку.

— Это ужасающе.

— Но это того стоит. Знаешь, я теперь не могу представлять свою жизнь без тебя.

— Я могу, — говорит он. — И хочу избегать этого любой ценой.

Я улыбаюсь, ведя пальцами по его скуле вверх, ко лбу. Его глаза закрываются. Его ресницы темные у корней и светлые на кончиках.

— Как думаешь, поэтому твой дед хотел, чтобы ты женился? Чтобы у тебя кто-то был в жизни, когда он уйдет?

Дыхание Виктора прерывается. Это кратко, но это есть.

— Я никогда так не думал.

— А почему, по-твоему, он требовал этого?

— Потому что моей работой было продолжать род Сэнт-Клеров. Он часто говорил это, пока был жив. Что если я не буду вкладываться, семья умрет со мной, — Виктор прочищает горло, взгляд скользит к моему виску. Его пальцы накручивают один из моих локонов. — Думаю, он хотел, чтобы я продолжил наследие моего отца. Дедушка так и не оправился от потери сына, кажется.

— Я даже не могу представить.

— Но может, он не хотел, чтобы я был один, — говорит он. — Мне нравится эта мысль.

— Он любил тебя, — говорю я. — Я знаю, вы никогда не говорили об этом, вы двое, и, судя по тому, что ты мне рассказывал, он был далек от идеала. Но он любил тебя.

Виктор снова закрывает глаза, прижимаясь к моему прикосновению. Проходит много времени, прежде чем он отвечает.

— Да. Думаю, да.

Я глажу его по волосам, наслаждаясь теплом карибского солнца и легким бризом, овевающим нашу вспотевшую кожу. Но в конце концов любопытство берет верх.

— Так?

— Что «так»?

— Ты заинтересован в продолжении фамилии Сэнт-Клер?

Губы Виктора дергаются.

— Не знаю. Моя жена никогда не брала фамилию Сэнт-Клер. Нет гарантии, что она согласится дать ее моим детям.

Я приподнимаюсь на локте.

— Твоим детям?

— Да. Наших детей.

— Значит, ты заинтересован в детях.

Его взгляд падает на мою ключицу, и он тянется, обводя ее длинным пальцем.

— Не в ближайшее время, и я не знаю, насколько хорошим отцом я бы был.

— Ты был бы потрясающим.

Он фыркает.

— Ты не можешь на самом деле так думать.

— Могу. Я не говорю, что это не потребует работы. Мне бы тоже потребовалась. Я понятия не имею, как быть матерью.

— Но ты этого хочешь?

Я улыбаюсь ему, его красивому сильному лицу и ясным голубым глазам, складке между бровей. Преданному и умелому, и целеустремленному.

— Да, — говорю я. — Но не в ближайшее время.

Он закрывает глаза, рука обхватывает мое бедро.

— Что ж. Это хорошо, тогда. Даже если слегка раздражает давать моему деду последний смех. Он всегда любил быть правым.

— Как и его внук?

Рука Виктора сжимается на моем бедре.

— Поаккуратнее, Майерс.

Я смеюсь. Счастье делает мою грудь похожей на пузырь, парящий высоко.

Его голос ленив.

— Знаешь, если ты сменишь имя, я больше не смогу называть тебя Майерс.

— Сможешь.

— Технически да, но это будет неправильно.

— Что ж, если ты начнешь называть меня Сэнт-Клер, тебе не будет это мешать?

— Ммм. Думаю, я справлюсь, — он придвигает меня ближе на широком шезлонге, загорелая нога рядом с моей. — Знаешь, у нас осталось всего два месяца до нашей годовщины.

— Верно. Год со дня нашей свадьбы в мэрии. Той, которую ты хотел назначить на обеденное время, чтобы избежать пробок.

— Господи. У меня явно были правильные приоритеты, — его взгляд становится игривым, переменчивым, таким я люблю Виктора больше всего. Сторона, которую видеть разрешено только мне. Он ведет руками вверх по изгибу моей талии. — Я решил сделать все правильно.

— О? Это звучит зловеще.

— Я изучил церемонии обновления клятв.

— Правда? Это… интересно.

— Да. Некоторые даже выглядят как настоящие свадьбы. Белое платье, кейтеринг, все как полагается.

— Кейтеринг, значит.

— Очень много. Ну, выглядело захватывающе. То, чего заслуживает моя жена. Так что я думаю, когда придет время, я спрошу ее, не захочет ли она обновить наши клятвы со мной.

Я кусаю губу, держа его лицо в своих ладонях.

— Когда придет время?

— Да, — говорит он. — Когда она скажет «да». Думаю, я, может, даже встану на одно колено. Но с другой стороны, возможно, она сочтет это банальным.

Мое сердце трепещет в груди, и следующие слова я произношу прямо в его губы.

— Нет. Не сочтет.

Цифры на экране компьютера расплываются перед глазами, мысли улетают куда-то далеко. В последнее время это случается часто. Работа больше не захватывает меня так, как раньше, и как бы я ни старался, не могу вернуться к ней.

Единственный бизнес, над которым мне нравится работать в эти дни — бизнес Сесилии, половину времени она не хочет слушать мои советы. От этой мысли я улыбаюсь.

Поздний осенний свет струится сквозь эркерные окна, окрашенный в оранжевый цвет листвой на больших деревьях. Я оглядываю свой кабинет, воспоминания накладываются друг на друга — калейдоскоп прошлого, настоящего и будущего. Вот мой отец и дед спорят о трастах и инвестициях. Вот я, двенадцатилетний, угрюмый, награждаю деда молчанием. Он сидел в этом самом кресле, где сейчас я. А вот мы с Сесилией, только поженившиеся, не доверяющие друг другу, разбираем документы, разрывающие мне сердце на части.

Маленькая ручка обхватывает полуоткрытую дверь и толкает ее. Хвостики Филиппы немного растрепаны, карие глаза любопытны.

— Папа?

— Я здесь.

— Что делаешь?

— Работаю. Ты только что проснулась после дневного сна?

Она качает головой, но след от подушки на щеке выдает ее. Я отодвигаюсь от стола и раскрываю руки. Филиппа бежит на ножках, в которых слишком много энергии, чтобы просто ходить. Я подхватываю ее и сажаю к себе на колено.

Ее маленькое тельце крепкое и тяжелеет с каждым месяцем. Чудо ее существования до сих пор захватывает дух. Как человек может быть таким крошечным и при этом полностью сформированным? Когда мне вручили ее в больнице, она была такой маленькой. Крошечной и бесконечно драгоценной, ее головка умещалась на моей ладони.

Невозможно. Невероятно.

— Над чем работаешь?

— Над цифрами, над очень-очень многими цифрами.

Она морщит личико, и я смеюсь, нажимая на ее кнопочный нос. У Филиппы так много черт ее матери, включая прекрасные глаза, но волосы, как любит напоминать мне Сесилия, полностью мои. Такого же светлого оттенка, как у меня в ее возрасте.

— Я знаю, ты не понимаешь этого, милая.

— Скучно, — говорит она. — Папа, пойдем на улицу.

— Хочешь поиграть?

— Да.

— А разве сейчас не время полдника?

Она качает головой, глаза блестят. Мы оба знаем, что время полдника.

Я поднимаю ее и выхожу из кабинета, Филиппа довольно сидит у меня на бедре, радуясь, что ее несут. Сесилия постоянно говорит ей, что нужно больше ходить, что ее мать слишком далеко зашла, чтобы носить ее, но она знает, что у папы всегда можно попроситься на ручки.

— На улицу, на улицу, на улицу! — распевает она.

— В твой домик?

— Да.

— А где тогда Бонни? И мама?

— Не знаю, — говорит она, хлопая на меня глазами. Для двух с половиной лет она поразительно умна. Слишком умна для нас с ее матерью.

— О, правда? Я думаю, Бонни уложила тебя спать, а после того, как ты проснулась, ты должна была сразу идти на кухню за полдником. Но вместо этого пошла в мой кабинет. Ммм?

Она хихикает, откидываясь назад в моих руках. Липкая ладошка прижимается к моему рту.

— Нет!

— Нет? — мычу я. — Я тебе не верю.

— Тсс, папа!

— Ммм. Конечно.

Мы идем через гостиную, мимо французских дверей, ведущих в сад. Филиппа издает протестующий звук.

— Нет, — говорю я. — Сначала сообщим твоей матери о твоем маленьком побеге, а потом уже будем играть.

Я нахожу свою жену в столовой. Она расхаживает перед уголком для чтения, который сама и создала, в наушниках, руки за спиной.

— Нет, — говорит она. — Я не думаю, что это хороший вариант. Можете получить другую оценку? Спасибо.

Я подсаживаю Филиппу повыше, мы стоим в дверях, наблюдая, как Сесилия расхаживает.

— Мама работает, — шепчет моя дочь.

Я киваю.

— Она скоро закончит.

Сесилия замечает нас и одаривает широкой улыбкой. Затем она смотрит вниз, на свой живот, снова на меня и закатывает глаза. А. Значит, наш сын снова делает кульбиты. Я бы сказал ему быть помягче с мамой, если бы он мог меня понять.

— Смотри, — говорит Филиппа. — Смотри, смотри.

Она указывает на ноги Сесилии. На ней тапочки, но они разные. Один — ее серый пушистый тапок, а другой — слишком большой, кожаный. На ней один мой и один ее собственный.

Я усмехаюсь, и Филиппа смеется вместе со мной, ее детский смех наполняет столовую. Сесилия поворачивается к нам с теплыми глазами. Ее свободная рука гладит округлившийся живот, я слежу за этим движением. Моя прекрасная жена.

— Это хорошо. Спасибо, что связались со мной. Поговорим завтра.

Она вынимает наушники.

— Сара? — спрашиваю я.

Сесилия кивает, убирая волосы со лба. Она раскраснелась.

— Это насчет расширения на Западное побережье.

— Она хороша. Я рад, что она в команде.

— Я тоже. Но что у нас тут? Ты проснулась после сна, милая?

Филиппа ерзает у меня на руках, я опускаю ее. Она начинает двигаться, еще не коснувшись пола.

— Да! А Бонни не было! Поэтому я пошла к папе!

— Мы идем играть на улицу, — говорю я.

Сесилия проводит рукой по светлым волосам дочери.

— О, правда? А у тебя есть на это время?

— Да.

— Хорошо. Но это значит, что одна маленькая девочка должна сначала съесть свой полдник.

Филиппа смотрит на маму снизу вверх, на лице написана надежда.

— Можно мне поп-тарт?

— Нет.

— Мороженое?

— Нет. На кухне тебя ждут яблочные дольки и арахисовое масло. Иди. Чем быстрее поешь, тем быстрее папа выведет тебя на улицу.

Филиппа смотрит на меня, будто проверяя. Я серьезно киваю ей.

— Честное слово.

Она не понимает этих слов, но мой кивок понимает достаточно хорошо и бежит на кухню. Сквозь открытую дверь я слышу голос Бонни и вопросы Филиппы. Меня не удивит, если она снова будет клянчить поп-тарт или мороженое.

Я подхожу к жене и обнимаю ее за талию.

— Как ты себя чувствуешь?

— Опухшей. Как жаба. Чувствую, что вот-вот лопну.

— А до родов еще больше месяца, — я тру ее поясницу, и она довольно вздыхает. Ее губы приоткрываются, и я целую ее румяную щеку. — Как там наш сын?

— Твой сын чередует пинки то по ребрам, то по мочевому пузырю. Или по обоим сразу. Клянусь, иногда он там шпагат делает.

— Значит, будет спортивным.

Она кладет голову мне на плечо, я вдыхаю запах ее волос, знакомый шампунь, запах ее самой.

— Спортивным, — бормочет она. — Когда ты стал таким оптимистом?

«Когда моя жена носит лишних двадцать пять фунтов ребенка», — думаю я, но оставляю эту мысль при себе. Видеть Сесилию беременной и рожающей — один из самых впечатляющих опытов в моей жизни. Это все расставило по местам. Я был далеко не самым сильным человеком в этих отношениях, и то, как она произвела на свет Филиппу, подтвердило это.

— Я просто очень благодарен тебе и за все, что ты мне дала, — говорю я.

Она фыркает мне в рубашку.

— Обольститель.

— Всегда, — я наклоняюсь к ее уху. — Ты знаешь не хуже меня, что можно сделать, чтобы ускорить появление этого малыша.

Она дрожит в моих объятиях. Я смотрю вниз и вижу, что ее соски готовы. Ее грудь снова тяжелеет. Я делаю все возможное, чтобы облегчить боль, когда она ноет.

— Виктор, — говорит она. — Я огромная. Как ты до сих пор находишь меня привлекательной?

— Ты — это ты, и ты носишь нашего ребенка, — я провожу рукой по ее животу, возбуждение пронзает меня. Скоро мы с ним встретимся. — Я горд и возбужден в равной степени, и я люблю тебя. Ты могла бы быть размером с кита, и я бы все равно просыпался с эрекцией и желанием тебя.

— Размером с кита, — ворчит она.

Я смеюсь и снова приподнимаю ее лицо к своему. Целовать ее — медленно, томно и абсолютно потрясающе. Филиппа сделала это немного более редким и гораздо более сложным, но оттого еще более драгоценным.

Когда я поднимаю голову, она тяжело дышит, глаза затуманены. Я обвожу большим пальцем ее нижнюю губу.

— Ты выглядела точно так же, когда я поцеловал тебя после нашей клятвы.

Она улыбается.

— Ты целовал меня намного дольше, чем было уместно. У нас были зрители.

— Что ж, мы уже были мужем и женой. Я решил, что нужно убедиться, что все знают, что это по-настоящему.

Она усмехается, и я разворачиваю нас к одной из фотографий в рамке на стене. Мы стоим у озера, где поженились, именно там, где Сесилия всегда мечтала, чтобы это произошло. Она выглядит сногсшибательной, а я — ошеломленным.

Фото висит рядом с той самой фотографией из кабинета моего деда, мои родители и брат теперь тоже здесь. Филиппа знает имя каждого из них, включая моего брата, в честь которого ее назвали.

Это уже не единственная их фотография в доме.

— О, это были времена, когда я влезала в свои платья, — говорит Сесилия. — Посмотри, какой ты красивый. Ты был рожден носить смокинги.

Я качаю головой.

— Нет. Терпеть не могу бабочки на шее.

— Очень жаль, потому что они тебя точно любят.

Я снова целую ее. Даже спустя годы брака, неприкрытое восхищение Сесилии мной заводит меня. Она однажды пошутила, что я был так обделен этим, когда она меня встретила, что все, что она делает — заполняет пустоту. Может, так оно и есть. Все, что я знаю — меня до сих пор заводит, будто кто-то щелкает выключателем, когда она говорит, что любит меня.

Она пользуется этим с огромным успехом… и я не жалуюсь.

Сесилия обвивает руками мою шею, но не может прижаться вплотную из-за живота. Она смотрит вниз с разочарованием.

— Я хочу обнять твоего папу, — говорит она. — Ты не мог бы нам позволить?

Ее живот по-прежнему упрямо мешает. Я усмехаюсь, снова целуя ее. Мои руки крепко обнимают ее за плечи.

— Пусть остается. Я сейчас обнимаю двух своих любимых людей в мире.

— А третья вот-вот ворвется сюда с требованием поиграть с ней. Ты уверен, что у тебя есть время?

— Абсолютно, миссис Сэнт-Клер. Нет ничего, чем я хотел бы заниматься больше.

Ее улыбка смягчается, озаряя лицо, которое я так люблю. Лицо, без которого я не могу жить. Лицо, на которое я когда-то смотрел каждый божий день в течение года и никогда по-настоящему не видел.

Я не скучаю по тому человеку, которым был тогда. Сесилия иногда шутливо говорит об этом, о том, какой мы были командой, когда она была моим ассистентом, но я не могу оглядываться на это с нежностью. Все, что я вижу — человека, который был настолько слеп, что не мог распознать чудо перед собой, не то что относиться к ней правильно.

— Я люблю тебя, мистер Сэнт-Клер, — говорит она. — Ты лучший муж, о котором только можно мечтать.

Я стону ей в плечо, и она смеется, зная, как сильно это меня заводит. Каждый раз.

Но радостный раскат смеха с кухни заглушает потребности моего тела.

— Папа! — зовет Филиппа. — Я иду!