Выход за рамки привычного подарил мне лучшую ночь в жизни. До тех пор, пока я не узнала, что человек, с которым я ее провела — мой новый босс.
Посещать секретную вечеринку, где одежда опциональна, никогда не было в моих жизненных планах. Но когда эксклюзивное приглашение случайно оказалось в моем почтовом ящике... что ж. Кто бы не заинтересовался? Не то чтобы я собиралась что-то предпринимать. Красивый незнакомец, которого я там встретила, был иного мнения. Один взгляд через заполненную людьми комнату и через час мы уже растянулись на шелке.
Наша ночь была восхитительной. Без имен и без сожалений. Но я забыла, что за удовольствие всегда приходится платить. Цену я узнала, когда вышла на стажировку. Потому что кто же новый генеральный директор — венчурный капиталист?
Тристан Конвей, он же тот красавец-незнакомец. Влиятельный, решительный, загадочный... и холостой. О да, и он хочет видеть меня в своем кабинете. Выход за рамки привычного втянул меня в эту историю. Теперь бы только перестать думать о боссе...
ОЛИВИЯ ХЕЙЛ — ВЫХОДЯ ЗА РАМКИ БОССА
СЕРИЯ: МИЛЛИАРДЕРЫ НЬЮ-ЙОРКА
КНИГА: 1
ПЕРЕВОД КАНАЛА: https://t.me/anastasii_book
Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.
Фредди
Я перебираю кучу спама, когда пальцы скользят по плотному конверту золотистого оттенка. Мой адрес выведен на лицевой стороне размашистым черным почерком, но имени нет.
В уме перебираю всех подруг, которые могли бы выходить замуж... нет, нет и нет.
С конвертом в руке я опускаюсь на кухонный стул и переворачиваю его. На обороте — черная сургучная печать. На ней оттиснута маска, вроде тех, что носят на шикарных маскарадах в кино. Ничего подобного я никогда не получала.
Если это спам, то он стал очень изысканным.
Может, оно предназначено предыдущему жильцу? Я живу в этой студии всего месяц. Лучше удостовериться... Я вскрываю конверт кухонным ножом и достаю приглашение на плотной бумаге с золотым тисненым текстом.
Боже мой.
Я перечитала приглашение дважды, чтобы проникнуться всеми намеками.
«Позолоченная комната»? Все выглядят лучше без одежды? Ребекка Хартфорд, ты проказница!
Возможно, это самая продуманная шутка для розыгрыша, на какую я когда-либо попадалась. Заглянув в конверт, я обнаруживаю маску, отделанную нежным черным шелком, с двумя перьями, изогнутыми над прорезями для глаз, словно брови. Нижняя часть усыпана черными стразами, а по краю выведены три золотые слова курсивом:
Ладно.
Возможно, это не розыгрыш.
Я открываю ноутбук и ввожу в поисковой строке «Позолоченная комната». Появляется куча газетных статей об этой организации, но ни в одной нет фотографий. Я открываю статью под заголовком «
То, что я читаю, заставляет мои глаза расшириться.
«Позолоченная комната» — один из самых тщательно охраняемых секретов Нью-Йорка, в первую очередь потому, что ее участники не хотят быть узнанными. Они не хотят быть увиденными, услышанными и особенно сфотографированными.
«Позолоченная комната» гарантирует анонимность своим высокопоставленным членам, многие из которых платят более двадцати тысяч долларов за годовые членские взносы.
Я прокручиваю ниже, глаза пробегают по одному невероятному абзацу за другим. Правила просты. Сюда не приглашают никого, кроме богатых, красивых или тех, кто сочетает в себе оба качества. Любой, у кого обнаружат телефон, немедленно изгоняется... и на этих вечеринках вся власть принадлежит женщинам. Ходят слухи, что на вечеринках «Позолоченной комнаты» бывают политики, футболисты, миллиардеры и медиа-магнаты... но если они и присутствуют, журналисту не удалось найти никого, кто согласился бы об этом говорить. Кажется, это единственное место в высших кругах Нью-Йорка, где хвастовство именем не в моде.
Я закрываю ноутбук, смотрю на маску и приглашение, лежащие теперь на журнальном столике. Кем же была Ребекка Хартфорд, раз ее пригласили на такую вечеринку? Я точно знаю, что предыдущий жилец уехала из страны. Арендодатель сказал мне, что ей предложили работу в Гонконге. Связываться с ней по этому поводу кажется бессмысленным.
А что, если пойти самой? Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Секретные секс-вечеринки для богатых? Я не богата, да и не любительница вечеринок. Хотя к сексу я не равнодушна. Уже давно я не...
О чем это я? Конечно же, я не пойду.
Я выбрасываю приглашение и маску в бумажную корзину, и крышка с решительным щелчком закрывается за ними. К тому же у меня есть дела поважнее, например, готовиться к стажировке всей жизни. Я слишком много работала, чтобы попасть в программу для молодых специалистов Exciteur Global, и в понедельник у меня первый день в качестве стажера.
Мне нужно закончить свои дела до этого момента.
Купить три новые пары чулок к моим деловым нарядам. Распаковать последние коробки после переезда. Записаться в DMV, чтобы сменить водительские права с пенсильванских на нью-йоркские.
Мне удается продержаться почти час и распаковать еще одну коробку, прежде чем я выуживаю приглашение и маску обратно из бумажной корзины. Встав перед зеркалом в ванной, я надеваю черную маску, украшенную перьями.
Я выгляжу довольно мило. Густые темные волосы — их немало, спасибо моей итальянской матери. Довольно низкого роста, но я предпочитаю считать себя просто миниатюрной. Глаза какого-то неопределенного болотного зеленого оттенка. Все-таки там было сказано, что для входа нужно быть богатым или красивым...
Я оттягиваю свою потрепанную старую футболку, чтобы получился V-образный вырез. Благодаря необычно пышному бюсту я никогда не ношу ничего настолько открытого. Но я только что распаковала черное платье, купленное на распродаже в прошлом году. То самое, которое сильно открывает декольте... Сойду ли я за Ребекку Хартфорд? Или хотя бы буду достаточно красивой, чтобы меня впустили?
— Приключение перед тем, как в понедельник начнется настоящая серьезная жизнь, — говорю я своему отражению в маске.
Я как-то слышала, что у женщин бывает три вида душа. Первый — быстрая помывка тела. Второй — быстрая помывка волос и тела. Третий? Это «душ перед свиданием», когда все тщательно скребут, бреют и наносят глубокий кондиционер.
Как выяснилось, я открыла четвертый вид душа — помогите-я-иду-на-элитную-секс-вечеринку душ. В нем много элементов из душа номер три, вроде бритья и скрабирования, но с добавлением нескольких минут паники на полу душевой кабины.
Мой разум цепляется за слова, которые я читала онлайн: «женщины обладают всей властью». Если мне не понравится, я уйду. Отель «Халсион» — один из самых роскошных в городе, так что это не похоже на вход в организацию преступного синдиката.
По крайней мере, я так говорю себе.
Я прибываю в отель уже почти в половине одиннадцатого. Мои туфли на высоких каблуках отстукивают по полу, пока я иду к ресепшену. Мое приглашение и маска надежно спрятаны в мою клатч-сумочку, готовые быть предъявленными вместо удостоверения личности.
— Добрый вечер, мисс, — говорит служащий отеля. Его взгляд опускается к глубокому V-образному вырезу моего черного платья, прежде чем вернуться к моим глазам.
Вот почему я обычно ношу закрытые вырезы.
На его шее проступает румянец.
— Вы здесь для приватной вечеринки?
Я запахиваю пальто.
— Да.
— Лифт слева, — говорит он. — И прямо на тридцать второй этаж. Приятного времяпрепровождения, мисс.
— Спасибо, — и, не удержавшись, добавляю. — Я планирую хорошо провести время.
Я поднимаюсь в лифте одна, следя глазами за постоянно увеличивающимися цифрами этажей на табло. Это верный способ унять боязнь высоты. Сосредоточься на этажах, которые проезжаешь, и скоро все закончится. Все же я с облегчением выдыхаю, выходя из лифта.
Я надеваю маску и завязываю шелковые тесемки, игнорируя, как сердце бешено колотится в груди от нервов. Сцена, которая меня ожидает, чрезвычайно обыденна. Пустой коридор и открытый дверной проем, перед которым стоит привлекательная женщина в темном наряде, лицо ее излучает спокойный профессионализм.
Она зажимает iPad под мышкой.
— Добро пожаловать, мисс.
— Спасибо.
— Одно выступление уже завершилось, но следующее вот-вот начнется.
Я киваю, будто понимаю, о чем она.
— Отлично, спасибо.
Она протягивает руку с ожидающим взглядом в глазах.
— А, да, — говорю я, роясь в клатче, чтобы отдать ей карточку-приглашение.
Но она лишь просматривает ее и улыбается мне снова, на этот раз более по-дружески.
— Добро пожаловать, мисс Хартфорд. Не забудьте сдать телефон справа, после входа.
— Конечно.
Она отодвигает занавес, закрывавший дверной проем. Контраст резкий — от яркого коридора снаружи к полуосвещенным, наполненным дымом комнатам внутри. В воздухе витает аромат... плотный, как магнолия и благовония.
Мужчина, одетый лишь в черные брюки и галстук, без рубашки, прикрывающей его широкую грудь, приветствует меня.
— Я приму ваше пальто, мисс.
— Да, спасибо, — говорю я, стряхивая его с плеч. Он вешает его и возвращается, протягивая руку. — О! Да, конечно, — я отдаю ему свой телефон.
Его ответная улыбка заставляет меня думать, что я маскирую свое волнение не так хорошо, как полагала.
— Я положу ваш телефон сюда, — говорит он, открывая один из сотни одинаковых сейфовых ящичков. — Код генерируется автоматически, и вы получите распечатанный чек с ним... вот, пожалуйста. Только вы его знаете. Не потеряйте.
— Хорошо, — бормочу я. — Здорово.
Он дарит мне еще одну ободряющую улыбку, на этот раз с оттенком юмора.
— Наслаждайтесь, и помните, что мы всегда здесь, если вам понадобится помощь или возникнут вопросы.
— Спасибо.
Крепко сжимая клатч, я вхожу в главное помещение. Первые впечатления обрушиваются на меня вспышками. Белое кружево и высокие каблуки. Ниспадающие с потолка черные шелковые драпировки. Мужчины в безукоризненно сидящих костюмах и темных масках.
Люди общаются, кто-то стоит, кто-то лежит на диванах. Мимо меня проходит прекрасная женщина в нижнем белье. Властного вида, с подвязками и чулками до бедра.
— Шампанское, мисс? — спрашивает официант, протягивая поднос с бокалами. Как и мужчина у гардероба, он без рубашки.
— Да, спасибо, — бормочу я.
Проходя сквозь толпы людей в каком-то ошеломленном изумлении, мне кажется, я вижу знакомые лица. С масками сложно сказать, но не невозможно, а некоторые и вовсе сняли свои.
Одна из женщин — ведущая новостей, я видела ее по телевизору десятки раз. Высокий, широкоплечий мужчина имеет лицо футболиста. Будь я больше увлечена спортом, его имя сразу пришло бы на ум, но сейчас я ограничиваюсь украдкой брошенными в его сторону взглядами. Бутылки шампанского с золотыми этикетками выстроились вдоль целой стены.
Это богатство, какого я никогда прежде не видела. Это игровая площадка для богатых, исследование того, как развлекается элита.
И тут я вижу его
Посреди зала возвышается сцена, и то, что на ней происходит, заставляет постановку «Макбета» нашего школьного драмкружка выглядеть детской игрой. Две женщины в нижнем белье обходят мужчину, сидящего на стуле, его руки закованы в наручниках за спиной. Одна проводит длинными ногтями по его рельефной груди, другая скользит рукой по его обнаженному бедру. Мой взгляд прикован к этой сцене.
И все же вокруг меня гости «Позолоченной комнаты» продолжают общаться в разной степени обнаженности, словно перед нами прямо сейчас не разворачивается откровенная прелюдия на публике.
Женщина в маске лет сорока пяти проходит мимо, ведя за собой мужчину за галстук. Она бросает на меня торжествующий взгляд.
— В следующем номере должны быть пиротехнические эффекты, — говорит она.
Я отвечаю ей слабой улыбкой.
— Как раз то, чего не хватало этой вечеринке. Огня.
— Ты мне нравишься! — кричит она через плечо. — Присоединяйся к нам позже, если захочешь!
Присоединиться к ним, вау. Я прячу улыбку в бокал с шампанским и окидываю взглядом зал, надеясь разглядеть еще знаменитостей. Ни за что мои подруги мне не поверят, но я все равно хочу, чтобы этот вечер превратился в самую лучшую историю.
Мой взгляд задерживается на мужчине на противоположной стороне зала. Как и большинство мужчин здесь, он в костюме, но он один из немногих, кто не носит маску. Он ни с кем не разговаривает. Просто прислонился к стене и наблюдает за представлением, скрестив руки на груди.
Похоже, он сидит в сторонке.
Я меняю пустой бокал шампанского на полный и прислоняюсь к стене напротив него. В нем нет ничего знакомого, но, кажется, я не могу отвести взгляд.
Его же взгляд резко переключается на меня, и эта сфокусированность ясно дает понять, что он прекрасно осознает, что я уставилась. Он приподнимает бровь.
Мои губы изгибаются в универсальный знак приветствия. Это та улыбка, которую даришь мужчине в баре, чтобы дать понять, что хочешь, чтобы он подошел. Это дерзко.
Группа гостей останавливается посреди зала, прерывая наш зрительный контакт. Я опускаю взгляд в бокал с шампанским, и мое сердце внезапно начинает колотиться. Я пришла сюда наблюдать, без каких-либо планов участвовать...
Но девушка может пофлиртовать, разве нет?
Когда я снова замечаю его, он уже не один. Женщина проводит рукой по его руке в манере, которую было бы легко понять, даже если бы мы не были на элитной секс-вечеринке.
Я отталкиваюсь от стены и делаю круг по залу. Из динамиков исходит настойчивый, пульсирующий ритм, опьяняющий своей силой. Уже немало общающихся гостей перешли от простых разговоров к чему-то большему, и я прохожу мимо мужчины, который, обсуждая нью-йоркскую недвижимость, снимает лифчик со своей партнерши.
Я нахожу темный уголок в помещении, куда можно отступить, подальше от пар в разной степени обнаженности. Я никогда не наблюдала за другими людьми... ну, за этим. Возможно, пришло время объявить это маленькое приключение завершенным.
Именно тогда он появляется рядом со мной, с хрустальным стаканом в руке. Каштановые волосы отступают от высокого лба, а квадратная линия челюсти покрыта двухдневной щетиной. Вблизи от него отвести взгляд становится еще труднее.
Он снова приподнимает бровь, но ничего не говорит. Просто прислоняется к стене рядом со мной, и мы молча наблюдаем за толпой.
Я делаю еще глоток шампанского, чтобы усмирить нервы. Кто он? Медиа-магнат? Знаменитость, которую я не узнала? Наследник политической семьи? На эту ночь он — незнакомец, как и я.
— Итак? — спрашиваю я, наблюдая за ним сквозь прорези маски. — Планируете представиться?
Фредди
Его губы кривятся, будто я пошутила.
— В конечном счете, — признается он. — Хотя общение часто оказывается одним из менее приятных времяпрепровождений на таких мероприятиях, если сравнивать.
Я облизываю губы.
— Если делать это недостаточно хорошо.
— Какое именно времяпрепровождение? — спрашивает он, и в насыщенном баритоне его голоса звучит оттенок насмешки. — Делать что-либо хорошо — одно из моих любимых занятий.
— А скромность, полагаю, нет?
Он поворачивается, и мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с его темным взглядом.
— Скромность в «Позолоченной комнате» запрещена.
— Это что, в правилах прописано? — спрашиваю я. — Кажется, я этот пункт упустила.
Его губы изгибаются в кривую улыбку.
— Не думаю, что ты вообще читала правила, учитывая, что ты здесь впервые.
— Почему ты так решил?
— Ты спросила, собираюсь ли я представиться.
— И это меня выдало?
Его улыбка становится шире.
— На этих вечеринках есть только два железных правила. Первое — полная анонимность. Второе? Инициатива принадлежит женщинам. Мужчины не могут говорить, пока к ним не обратятся.
Ох.
Издав стон, я откидываюсь на стену.
— Я так легко себя выдала, да?
— Пока нет, — говорит он, в глазах поблескивает насмешка. — Какие у тебя впечатления пока?
— От «Позолоченной комнаты»?
Он наклоняет голову в знак согласия.
Я окидываю взглядом общающихся гостей. Люди расходятся по отдельным коридорам и комнатам, а на сцене одна из женщин теперь... о. Вау.
Она опустилась перед мужчиной, привязанным к стулу. Его голова запрокинута от наслаждения, пока она движется в отработанном ритме.
— Я не имела представления, чего ожидать, когда пришла сюда сегодня вечером. Не знала, насколько... упорядоченным окажется этот гедонизм, — я отвожу глаза от постановочного представления. — И еще я с печалью осознала, что, вероятно, считаю себя более открытой, чем являюсь на самом деле.
Он приподнимает бровь, и легкие гусиные лапки веером расходится вокруг глаз. Лет тридцать, может, тридцать пять. Не более чем на десять лет старше меня.
— Не привыкла видеть, как другие занимаются сексом?
— Не вживую, — признаюсь я.
Он улыбается моим словам.
— Здесь нет никаких «должна». Ты можешь провести свой первый раз, просто любуясь окружением. Наслаждаясь парой напитков. Общаясь.
Мое выражение разочарования, должно быть, было очевидным, потому что он приподнимает бровь.
— Это тебя не интересует?
— Ну, не думаю, что мне нравится идея быть вуайеристкой. Каким-то образом это кажется вмешательством.
Он отворачивается, но я успеваю поймать его улыбку.
— Большинство людей здесь наслаждаются тем, что на них смотрят. Закрытая дверь означает запрет, но открытые означают, что любой может наблюдать или присоединиться.
— Еще одно правило, которого я не знала, — говорю я, отпивая шампанского. Теперь, когда я здесь, теперь, когда я разговариваю с этим мужчиной... Я больше не нервничаю. Это как внетелесный опыт, и Фредерика Билсон, которая должна была бы нервничать, даже не знает, что она здесь. Я оставила ее в коридоре.
— Правил не так много.
— Просветишь меня? — прошу я. — Не хотелось бы и дальше позориться.
Он улыбается, медленно и широко, отчего у меня сжимается живот. Приглушенный свет отбрасывает тени на его лицо.
— Буду рад, — говорит он. — Ты уже знаешь первое и самое важное.
— Женщины начинают разговор?
— Да, а также секс, — говорит он. — Мужчины могут намекнуть, если к ним обратились, но считается более уместным, чтобы женщина произнесла слова.
Я сглатываю от сухости в горле.
— Значит, в «Позолоченной комнате» очень серьезно относятся к согласию.
— Именно, не говоря уже о безопасности. Ты их не увидишь, но по всей вечеринке расставлена охрана.
— Правда?
Медленно, давая мне время среагировать, он протягивает руку и кладет ладони мне на плечи. Они теплые и твердые, когда он разворачивает меня к противоположному углу.
— Мужчина в глубине. В маске, в кожаной набедренной повязке?
— Это охрана?
— Да. Видишь наушник?
Я щурюсь. Его руки все еще лежат на мне, жаркие сквозь тонкую ткань платья.
— Нет. Он слишком далеко.
— Ну, он там есть. И тебе стоило бы проверить зрение.
— Эй, это невежливо.
Его смешок звучит хрипло, пока он поворачивает меня к бару.
— Один из мужчин, который сидит, смакуя виски. Он в костюме.
— Они пьют на работе?
Его руки соскальзывают с моих плеч.
— Скорее всего, это яблочный сок. Никто здесь не хочет чувствовать себя под охраной, поэтому они сливаются с толпой. Все часть иллюзии.
— Иллюзии?
— Что мы все просто случайно оказались здесь сегодня вечером, что это настоящая вечеринка, что нас не проверяли и не отбирали.
В этом есть доля правды, полагаю. Охранники в униформе испортили бы атмосферу.
— Так они вмешиваются, если кто-то становится слишком буйным?
— Да, но такое редко случается. Немногие платят за вход сюда, лишь чтобы рисковать пожизненным запретом, — он поднимает свой хрустальный стакан и пьет; по его горлу движется длинная линия.
— На тебе нет маски. Разве это не одно из правил?
Он бросает на меня взгляд.
— Некоторые правила можно нарушать.
— Правильным людям?
Он элегантно пожимает плечом. Не отрицает, не подтверждает. В моем уме зреет подозрение, и я щурюсь на него.
— Ты ведь не владелец «Позолоченной комнаты»? Не организатор?
— Господи, нет.
— Ты много знаешь о том, как это устроено.
— Это не первая моя вечеринка, — парирует он. Через секунду я чувствую тепло его руки на своей руке. — Не хочешь присесть?
Он кивает в сторону пустого дивана неподалеку, еще более скрытого в тени. Глухой удар нервов взрывается у меня под грудиной. Его рука отстраняется.
— Вся власть у женщин, — напоминает он мне. — Скажи слово, и я оставлю тебя в покое до конца вечера.
— Какое слово?
— «Уходи» обычно срабатывает.
Я смеюсь.
— Тогда буду придерживаться его. Хотя это не очень вежливо.
— Можешь добавить «пожалуйста», если хочешь.
— Как любезно с твоей стороны, — мы опускаемся на диван, кожа холодная под моими ногами. Я скрещиваю их и прижимаю бокал с шампанским к груди, словно оружие. — Так ты постоянный гость?
— Полагаю, можно назвать меня и так.
Он перекидывает руку через спинку дивана, ладонь покоится где-то за моей головой. Мы оба смотрим на толпу людей. То, что казалось таким упорядоченным, когда я только пришла, теперь распалось: люди разбились на пары или небольшие группы. И, боже мой, на диване через весь зал женщина совершенно обнажена. Совершенно, на все сто процентов голая. Она лежит на коленях мужчины, а его руки на ее груди. Другой работает между ее раздвинутых ног.
Я сглатываю при виде этого.
— Тоже артисты?
— Сомневаюсь, — бормочет он. — Просто вдохновленные ими.
Возможно, мое молчание говорит само за себя, потому что он тихо смеется, вытягивая перед собой длинные ноги.
— Должен сказать, красавица, что ты меня заинтриговала.
— Заинтриговала?
— Да. Как такая женщина, как ты, оказалась с приглашением в «Позолоченную комнату».
Я хмурюсь.
— Такая женщина, как я?
— Явно чопорная, — говорит он, встречая мой взгляд своим. — Кто-то, кто любит все контролировать. Кто боится отпустить ситуацию.
— Я не боюсь отпустить ситуацию.
Он приподнимает бровь, и я с силой выдыхаю.
— Ладно, боюсь, но уверена, что все в какой-то мере такие. Ты думаешь, это мешает мне сегодня вечером?
— Не знаю. Ты думаешь, мешает?
— Не уверена, — говорю я. — Пока что я наблюдаю за представлением живого секса... ну, почти-секса, разговаривая с совершенно незнакомым человеком. Сказала бы, что я уже отпустила ситуацию.
Его улыбка вспыхивает.
— Это уже не почти-секс.
Я смотрю на сцену, а затем быстро отвожу взгляд, останавливая его снова на его лице. Его улыбка становится шире при виде моего выражения.
— Я не чопорная, не стесняюсь, — протестую я.
— Конечно, нет.
— Совсем не чопорная.
— Тогда смотри, — бросает он вызов.
И я смотрю. Я полностью разворачиваюсь к сцене, туда, где одна из женщин оседлала мужчину, закованного в наручники на стуле. Выражение наслаждения на его лице ясно дает понять, что он с радостью несет бремя ограничения. Пульсация крови во мне нарастает по мере того, как я наблюдаю за ними, за шелковыми движениями ее бедер и замутненным взглядом в его глазах. За тем, как они наслаждаются тем, что мы за ними наблюдаем.
— Ладно, — бормочу я. — Я понимаю.
— Привлекает?
— Да.
Его низкий смех катится по моей коже, как мягкий гром.
— Все-таки, не так уж ты и против вуайеризма.
— Полагаю, в нем есть своя привлекательность, — я облизываю губы и перевожу взгляд со сцены на него. — Знаешь, думаю, анонимность тоже.
— Несомненно, — соглашается он. — Даже если ты знаешь кого-то внутри этого места, тебе не позволено это признавать.
Мои брови взлетают.
— Скажем, я знала бы твое имя. Мне не разрешили бы называть тебя им?
— Нет. Хотя некоторые все же нарушают это.
— Пары, которые приходят сюда, должно быть.
— Они главные нарушители, — он запрокидывает голову и осушает последние капли янтарной жидкости в своем стакане, на запястье у него массивные часы. Они выглядят дорого.
— Но ты здесь не с кем-то?
— Нет, — подтверждает он, протягивая руку мимо меня, чтобы поставить стакан. Движение приносит с собой аромат виски и сандала. — Как и ты.
— Ты так уверен?
— Сомневаюсь, что твой партнер оставил бы тебя одну так надолго.
— Что ж, сомневаюсь, что у меня был бы партнер, который настолько мало верит в меня, что должен постоянно за мной присматривать.
В его глазах вспыхивает искра.
— О, я не это имел в виду. Нет, он просто не смог бы удержаться в стороне от неприятностей, в которые ты могла бы попасть.
Я опускаю взгляд в бокал с шампанским, уклоняясь от силы его взгляда.
— Ты хорош в этом.
— В комплиментах женщине? — он фыркает, но думаю, это скорее направлено на него самого, чем на меня. — Я стараюсь.
Я наклоняю голову и наблюдаю за ним. Здесь, в темной нише, где аромат благовоний с вечеринки смешивается с опьяняющей интимностью, кажется, будто я могу спросить его о чем угодно.
— Что ты обычно делаешь на таких вечеринках?
— Ищу вдохновение?
— Возможно, я хочу знать, с кем имею дело, — бормочу я.
Он откидывается на спинку дивана, расправляя плечи.
— То, что происходит на этих вечеринках, остается на них.
— Ну, мы как раз на вечеринке «Позолоченной комнаты», — говорю я. — Так что разговор о прошлых подвигах не нарушит это правило.
Его губа изгибается — признание лазейки.
— Знаешь, я все пытаюсь понять, попала ли ты в «Позолоченную комнату» благодаря своему уму или красоте, и чертовски сложно решить эту загадку.
— Обязательно что-то одно?
Он проводит рукой, указывая на вечеринку.
— Большинство людей здесь платят за членство, мужчины чаще, чем женщины, после одобрения отборочным комитетом. Но всегда есть несколько женщин, которые не платят и которым членство предоставляют исключительно за внешность.
— Что ж, это кажется сексистским.
Он смеется, рука за моей спиной касается обнаженной кожи моего плеча.
— Значит, ты не из таких женщин. Хотя могла бы быть.
Я хмурюсь на него, что только заставляет его ухмылку стать шире.
— Так ты хочешь сказать, что я одна из тех женщин, кто мог бы воспользоваться лазейкой, которая сама по себе довольно сексистская?
— Я никогда не утверждал, что мои комплименты политкорректны.
— Нет, не утверждал.
Игнорируя вновь всплывающие нервы, я сбрасываю туфли на высоких каблуках и подтягиваю ноги на диван. Его пальцы не покидают мое плечо.
— Я видела, ты разговаривал с женщиной ранее. К тебе уже подходили?
— Несколько человек, — признает он. — Но ты уже улыбнулась мне через всю комнату. Я сказал им, что меня уже ждут.
Нервы подскакивают на ступеньку выше.
— О. Я была настолько интересной?
— Я никогда не видел тебя здесь раньше.
Я делаю свой голос игривым.
— И ты увидел кого-то, кто выглядел так, будто нуждается в поддержке? Как мило с твоей стороны — протянуть руку помощи.
— Я святой.
— Я говорила тебе, что мне нравится эта анонимность, — говорю я. — И это правда. Мысль о том, что мы не имеем ни малейшего понятия, чем другой человек занимается днем. Возможно, ты провел весь день, работая хирургом в детской больнице.
Он приподнимает бровь.
— Я был не совсем честен, когда назвал себя святым.
— Тогда, возможно, ты провел весь день, уклоняясь от полиции Нью-Йорка, потому что ты глава преступного синдиката.
Я поворачиваюсь к нему на диване, и он отвечает тем же, его свободная рука опускается на мое бедро. Прикосновение небрежно, но учащенное сердцебиение, которое оно вызывает, нет...
— Думаешь, я собираюсь сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться?
— Можешь попробовать. Но это волнующе — не знать, разве нет?
— Это так. Рядом со мной европейская принцесса? Молодая голливудская актриса? Хирург, работающий в детской больнице?
— Мы никогда не узнаем.
— Полнейшая загадка, — соглашается он.
— Мне это нравится. Хотя и странно не знать имени, чтобы называть тебя или даже обращаться к тебе в мыслях.
Его глаза вспыхивают горячей усмешкой.
— Есть куча вещей, которыми ты можешь меня называть.
Я придвигаюсь ближе, опираясь на спинку дивана.
— Знаешь, ты сам подошел поговорить со мной. Хотя тебе не разрешалось.
Он приподнимает бровь.
— Да. Но я дождался, когда ты заговоришь первой, — его голос становится глубже, таким, который я должна была бы слышать с огромного экрана, в озвучке фильма, читающим мою любимую аудиокнигу. Он скользит по моей коже, словно темная ласка.
— Несмотря на всех женщин, которые к тебе подходили. Несмотря на... захватывающее представление, которое сейчас разворачивается.
Его рука скользит на дюйм выше по моему бедру — единственное место, где мы соприкасаемся. Большой палец проводит по подолу моего черного платья.
— Здесь где-то кроется вопрос?
— Не уверена, готова ли я его задать.
— Мне и здесь совершенно комфортно, — бормочет он. — Так что не нужно меня ни о чем спрашивать.
— Вообще-то, я могла бы перефразировать его. Чтобы он звучал более гипотетически.
Его губы снова кривятся.
— Гипотетически? Конечно.
— Учитывая, что ты подошел ко мне, и учитывая, чем ты обычно занимаешься на этих вечеринках, я...
— Тем, что ты
— Ты хочешь сказать, что не участвуешь во всем этом?
Его улыбка становится волчьей, бровь взлетает.
— Я участвую.
Нервы, смешанные с опьяняющим, головокружительным желанием, проносятся у меня в животе. Каково бы было прикосновение его руки выше на моей ноге? Его губ к моим?
Достаточно ли я храбра для этого?
— Конечно, участвуешь, — говорю я. — Ты, наверное, очень востребован.
Он поднимает свободную руку и проводит ею по коротким темным волосам, густым между пальцами.
— Меня редко хвалят женщины.
— Тебе это нравится?
Качая головой с видом недоверия, он забирает мой бокал с шампанским и подносит его к своим губам. В его глазах светится насмешка, когда он делает большой глоток.
— Крадешь мои напитки?
— Думаю, он мне нужен больше, чем тебе.
— Со мной насколько тяжело общаться?
— Нет, — говорит он, водя большим пальцем кругами по моему колену. — И да. Этот разговор совсем не похож на те, что у меня были в «Позолоченной комнате» раньше.
— Оу.
Я прищуриваюсь на него. Все они были разговорами о сексе, что ли? Хотя, полагаю, и мы говорим о том же, но не слишком прямо.
— Я вижу, ты снова думаешь, — говорит он. — Чопорная.
Я хмурюсь.
— Не может быть, чтобы это было прозвищем, которое ты мне даешь.
— Нет? А как ты хотела бы, чтобы я тебя называл? — увидев мое выражение лица, он снова усмехается. Столь же темно, как и прежде. — Тогда я удивлю тебя.
Я прокашливаюсь.
— Я все еще не задала свой гипотетический вопрос.
— Ты спрашивала, хочу ли я переспать с тобой, — говорит он. — И ответ — да.
У меня пересыхает в горле, но я не отвожу взгляд от его твердого взгляда.
— О. Ладно. Понятно.
— Я увидел тебя в другом конце зала, как ты улыбнулась мне, и сразу понял, что хочу тебя под собой.
Я облизываю губы.
— Это больше похоже на то, как обычно проходят твои разговоры с женщинами здесь?
Он качает головой.
— Нет, они гораздо более клиничные.
— Что ж, полагаю, тебе редко приходится кого-то здесь соблазнять, — бормочу я, все еще оправляясь от его предыдущих слов. Его рука скользит выше, ложась на изгиб моего бедра.
— Я нахожу это приятным.
— Так вот что мы делаем, — я провожу пальцем по краю бокала с шампанским, и его глаза следят за движением. — Соблазняем друг друга.
— Разве всякий разговор — не форма соблазнения?
— Определенно, ты мафиозный босс, — выдыхаю я.
Его удивленный смешок ощущается горячим на моей коже.
— Вольна думать обо мне все, что захочешь.
Я кладу руку на его широкую грудь и наблюдаю за ней там, мои пальцы прижаты к силе под его рубашкой. Он более осязаемо мужественен, чем мужчины, с которыми я обычно общаюсь, будто его выпекали и закаляли в сталь. Если таковы мужчины за тридцать, я многое упустила. Или, может, это просто тип мужчин, которые часто бывают в таких местах, как «Позолоченная комната»?
— Не знаю, достаточно ли я смела для этого, — признаюсь я.
Его улыбка обнадеживает.
— Нам просто придется попробовать и посмотреть. Еще одно правило «Позолоченной комнаты» — никаких ожиданий.
Я скольжу рукой вверх к его шее, осторожно проводя пальцами по жесткой щетине, покрывающей его квадратную челюсть.
— Есть кое-что, что мы можем попробовать, не вставая с этого дивана.
— Согласен. Но давай сначала уберем это... — он медленно поднимает руку, давая мне время возразить. Я не возражаю, замираю, пока он развязывает тесемки и снимает с меня маску. — Вот так, — бормочет он. — Гораздо лучше.
Мы замираем, почти соприкасаясь, пока сладкое ощущение близости накрывает меня. Мои глаза закрываются, когда он сокращает расстояние между нами и прижимает свои губы к моим. Поцелуй умелый и теплый, и мое тело отзывается на него, как цветок на солнце. Жар разливается по моим конечностям, и рот открывается ему на мягком выдохе.
Его язык скользит по моей нижней губе, а рука сжимает мое бедро в крепкой хватке. Мои нервы тают перед этим, они не идут ни в какое сравнение с его мастерством, его жаром, и тем, как мое тело согревается.
Это самое простое на свете.
Он приподнимает голову, ровно настолько, чтобы заговорить.
— Не думаю, что с поцелуями будут проблемы, — бормочет он.
Я отвечаю, целуя его снова, ловя его ответный смешок своими губами. Моя рука скользит вверх в его волосы, густые пряди шелковые под пальцами. Он рычит мне в рот, когда я дергаю их.
Это риск, на который стоит пойти. Никогда не знаешь, когда снова встретишь мужчину, который будет прикасаться ко мне так. Причем, красивого мужчину, излучающего силу, компетентность и темный, лукавый ум.
— Я не такая девушка, — говорю я ему.
Его руки хватают меня за бедра, притягивая плотно к себе.
— Знаю, — говорит он, голос хриплый. — Это только заставляет меня хотеть тебя сильнее.
Эти слова посылают восхитительную дрожь по моей коже. Опьяненная им, собственной смелостью, я перекидываю одну ногу через его колени и сажусь верхом. Мы, может, и скрыты в этой темной нише, но мы все еще на вечеринке, и вокруг ходят люди. Его руки скользят вверх по бокам моего платья, едва касаясь груди.
— Поцелуй меня снова, Чопорная.
— Это не мое прозвище, — говорю я, и он ухмыляется. Я накрываю его улыбку своими губами, и мы снова теряемся в химии между нами, в том волшебстве, что происходит, когда его губы встречаются с моими. Мое желание стучит в такт ритму музыки, гипнотическое и чувственное. Подо мной твердая длина его тела служит доказательством его собственного желания. От неожиданности я отстраняюсь.
Он не пропускает ни секунды, переключаясь на мою шею. Большая ладонь сжимает мою грудь и проводит большим пальцем сквозь ткань, без труда находя тугой кончик моего соска.
— Я хочу тебя, — говорит он, губами касаясь моей кожи. — Хочешь найти свободную комнату?
Я сглатываю от сухости в горле.
— Еще же третье представление. Я слышала, там будет пиротехника.
— Думаю, — бормочет он, — у нас уже есть весь необходимый огонь прямо здесь.
Фредди
Его рука крепко обнимает мою талию, пока мы идем через вечеринку. Мы проходим мимо голой женщины на диване, занятой двумя мужчинами, которые ее ублажают. Она ловит мой взгляд и дарит мне широкую, самодовольную улыбку.
Я прижимаюсь к незнакомцу рядом.
— Не для тебя? — бормочет он.
Я качаю головой.
— Думаю, для этого требуется больше гедонизма, чем во мне есть.
— Знаешь, что говорят, — поясняет он. — При правильных обстоятельствах любой человек способен на что угодно.
— Вот, видишь? Именно такие фразы и записывают тебя в колонку мафии.
Поворачивая за угол в темный коридор, мы проходим мимо открытой двери в гостиничный номер... только он не пустует. Я тут же отвожу глаза от голых тел, извивающихся на кровати.
— О боже мой.
Я различаю его улыбку в тусклом свете.
— Не всем нравится такой формат. В конце концов, многие двери здесь закрыты.
— И хорошо.
— Но эта — нет, — говорит он, останавливаясь у слегка приоткрытой двери. Спальня внутри проста, но оформлена со вкусом. Но что самое важное? Она пустая.
Я прохожу мимо него в комнату. Кровать за моей спиной кажется огромной, застеленной безобидного вида гостиничным бельем.
— Интересно, что «Позолоченная комната» говорит отелям, которые они арендуют. Они знают, что здесь происходит?
Он держит руку на полуоткрытой двери, на губах кривая улыбка.
— О, они знают. Что думаешь, Чопорная? Дверь открыта или закрыта? —
я опускаюсь на кровать.
— Думаю, хватит нас двоих.
Он закрывает ее с решительным щелчком, но улыбка на его лице дает понять, что он не ожидал другого ответа.
— Меня это совершенно устраивает, красавица.
Мы смотрим друг на друга несколько долгих мгновений. Ни слов, только взгляды, и с каждым моментом нервы и желание в моем животе становятся острее.
— Нужно снова привыкнуть ко мне? — спрашивает он.
Я откидываюсь на руки и просто киваю. Губы кривятся в усмешке, он стягивает пиджак и бросает его назад. Крупные руки поднимаются, чтобы расстегнуть пуговицы на его рубашке. Я наблюдаю, как дюйм за дюймом открывается широкая, смуглая грудь: мускулистая и покрытая легкой растительностью. Он останавливается, когда рубашка свисает с его рук.
— Продолжай смотреть на меня так.
— Это нетрудно, — выдыхаю я.
Рубашка присоединяется к пиджаку позади него, и мой взгляд скользит по рельефу его пресса к кожаному ремню. Его широкая грудь поднимается с каждым вдохом. Я чувствую, будто случайно забрела в одну из своих самых глубоких, темных фантазий. Потому что все в нем — от темных, властных глаз до квадратной челюсти и широких плеч — говорит о силе. Возможно, он и не мафия, но он — что-то. Этот мужчина... и вот он здесь, со мной, и выглядит так, будто не может дождаться, чтобы завладеть мной.
Но он ждет, потому что, сколько бы власти он обычно ни имел, здесь инициатива принадлежит женщинам. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько сильной. Это волнение бежит, как второй пульс, под моей кожей.
— Ты слишком далеко, — говорю я ему. — Я хочу прикоснуться к тебе.
— Тогда прикоснись.
Его слова мягкие и шелковистые, но вызов под ними неоспорим. Я сокращаю расстояние между нами и протягиваю руку, пальцы скользят по его груди. Он резко вдыхает, когда я провожу по едва заметным V-линиям его тазовых костей. Под кожей двигаются твердые мышечные рельефы.
— Ты все еще не задала вопрос, — бормочет он.
Мои руки останавливаются на кожаном ремне, а глаза встречаются с его.
— Ты переспишь со мной?
— Не гипотетически?
Я молча качаю головой в ответ.
Его ответ тоже не в словах. Не тогда, когда он берет тяжелую темную массу моих волос в руки и отводит в сторону. Я поворачиваюсь к нему, и он находит молнию моего платья, опуская ее одним плавным движением. Черная оболочка отпускает меня.
Его глаза темнеют, когда они путешествуют по моему телу, нижнему белью, комплекту кружевного бюстгальтера и трусиков. Возможно, я убеждала себя, что буду только наблюдать, не участвуя, но... маленькая часть меня позаботилась о том, чтобы я была готова. На всякий случай.
— Так прекрасна, — бормочет он, руки смыкаются на моей талии.
Соревновательный инстинкт во мне оживает. Я хочу соответствовать этому вызову и ему, хочу доставить ему удовольствие, зная, что он доставит его и мне.
Я целую его с силой этого убеждения, и он отвечает тем же, притягивая меня плотно к себе. Один поцелуй перетекает в другой, каждый из них усиливает томление внутри.
Мы разрываемся, когда его руки находят застежку моего бюстгальтера. Я расставляю руки, пока он стягивает его, глаза следят, как чашечки освобождают мою грудь. Он делает темный вдох и протягивает руки, заменяя ими ткань. Возможно, они доставляют хлопоты при покупке спортивных бюстгальтеров, но они умеют ослеплять.
— Так чертовски прекрасна, — повторяет он и наклоняется, чтобы взять сосок в рот. Я вздрагиваю от ощущения, но оно быстро превращается в стон, когда он добавляет зубы. — Я всю ночь хотел увидеть их обнаженными.
— Вот почему ты хотел поговорить со мной, да? — моя рука запутывается в его волосах, и мои глаза закрываются от ощущений. Мужчины никогда не уделяют достаточно внимания моим соскам, но он — да.
Я пользуюсь моментом, чтобы расстегнуть пряжку его ремня, но он отодвигает мои руки, когда я тянусь к молнии.
— Ложись на кровать, — говорит он мне.
Так я и делаю, растягиваясь на роскошном белье, и подпираюсь локтями, чтобы наблюдать, как он расстегивает молнию. У меня пересыхает в горле при виде этого. Он твердый и толстый в своей хватке, больше, чем я ожидала. Я наблюдаю, как он медленно проводит по себе раз, два, три.
— Я так возбужден из-за тебя, Чопорная, — говорит он. — Был с тех пор, как ты поцеловала меня там, будто хотела меня больше, чем следующего вздоха.
Наши взгляды встречаются.
Я поворачиваюсь, подползая к краю кровати. Удовольствие, сила и этот мужчина — все кружится у меня в голове, рождая уверенность, которую я и не могла представить себе.
Он подходит ближе к кровати, стонет, когда я беру его в рот.
— Господи, — бормочет он. — Вот так...
Я отдаюсь этому полностью, будто это спорт, а я нацелена на золотую медаль. Моя рука сжата у его основания, язык вращается вокруг набухшей головки. Его так много, мое нутро ноет от мысли принять его всего внутрь.
И он вкусный: мужчина, желание и потребность. Его рука вплетается в мои длинные волосы, проклятие срывается с его губ, когда я втягиваю щеки и засасываю всю его длину в рот.
— Ты, — рычит он. — Мне нужно ощутить твой вкус.
Его руки — на моих плечах, и вот я уже перевернута, ноги смещены к краю кровати. Тьма в его глазах пылает, ни одна женщина не спутает тот самый взгляд. Не знаю, смотрел ли на меня кто-нибудь когда-либо так.
Он хватает мои трусики и отдает единственную команду:
— Поднимись.
Я приподнимаю бедра и смотрю, как он стягивает белье с моих ног и отбрасывает его прочь, оставляя меня полностью обнаженной перед мужчиной, чье имя я даже не знаю.
И это самое вдохновляющее, что я когда-либо делала.
В его уверенных движениях нет колебаний, его губы скользят по моему телу от груди к тазовой кости. Он раздвигает мои ноги, устраиваясь между ними, как голодный мужчина перед трапезой. Приглушенное слово, обращенное ко мне, едва различимое.
Но затем его губы оказываются заняты другим, язык и рот оставляют пылающий след на моей чувствительной коже. Я вздрагиваю, когда он добавляет пальцы, водя кругами и растягивая.
Он смыкает губы над чувствительным бугорком в самой вершине, и я выгибаюсь против его головы — прикосновение слишком интенсивное, но он не сдается. Нет, вместо этого он использует язык и вводит в меня палец.
Сладкое вторжение — это все. Я не могу думать под его прикосновениями, не могу вымолвить ни слова. Все сосредоточено на нем, начинается и заканчивается этим мужчиной между моих ног, посвящающим себя задаче, будто это я оказываю ему услугу.
Удовольствие, разжигаемое его языком, зарождается глубоко во мне. К тому времени, когда оно достигает моих конечностей, уже слишком поздно. Мой оргазм накрывает меня, как приливная волна. Мои ноги судорожно сжимаются на его спине, бедра приподнимаются. Он продолжает все это время, его язык становится томным и медленным.
Я все еще моргаю, уставившись в потолок, когда он снимает мои ноги со своих плеч, лениво проводя рукой между моих ног.
— Вау, — выдыхаю я. — А я-то планировала перевернуть твой мир.
Его низкий, мужественный смех катится по моей коже, словно шелк.
— Ощущение, как ты кончаешь на моих губах, уже сделало это, Чопорная.
— Не думаю, что я все еще чопорная.
— Что ж, на тебе больше ничего кружевного нет, — он встает у края кровати и притягивает меня к себе, пока я не оказываюсь лежащей прямо у края. Я смотрю, как он достает презерватив из заднего кармана.
— Еще одно правило, — говорит он, разрывая упаковку зубами. — Презерватив всегда.
Я сглатываю при виде его длины, выглядящей болезненно твердой. Он накатывает презерватив уверенным движением. Нервная дрожь пробегает по мне. Он большой, а у меня был перерыв в сексе.
Крупные руки раздвигают мои внутренние бедра.
— Думаю...
— Что, красавица? — его большой палец проводит по моему клитору, и я вздрагиваю.
— Думаю, придется действовать медленно.
Он берет мою голову в ладони и целует меня глубоко, его язык мягкий, идеально скользящий по моему. Мои ноги расслабляются сами, тяжелый вес его эрекции прижимается к моему бедру.
— Медленно — так медленно, — говорит он. — Доверься мне, дорогая.
Эта ласка, намного лучше, чем «чопорная», просачивается сквозь мою защиту.
— Верю.
— Хорошо.
Он обхватывает себя, проводя вверх-вниз между моих ног. Мы оба смотрим, как он входит, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Сладкое жжение от его вторжения реально. Я шиплю от резкого вдоха, отворачивая голову в сторону.
— Посмотри на меня, — говорит он, держа мои ноги так, чтобы они лежали плоско на его груди.
Я смотрю, закусывая губу от ощущения, дюйм за дюймом заполняющего меня. Он движется медленно, пока жжение его длины не превращается в иной вид огня.
— Вот так, — бормочет он, погрузившись до основания. Он закрывает глаза. — Черт, ты восхитительна.
Я открываю рот, чтобы ответить, но мои слова превращаются во вздох, когда он начинает двигаться. Один толчок. Два толчка. Я вцепляюсь в одеяло и пытаюсь удержаться, пока он глубоко и размеренно вращает бедрами.
— Ты знаешь, как хорошо ощущаешься внутри меня? — спрашиваю я его, поднимая руку, чтобы прикрыть одну из грудей. Его полуприкрытые глаза следят за движением, рычание срывается с его губ, когда я щиплю собственный сосок.
Подари ему лучший секс в его жизни, Фредди, напоминаю я себе. Все в этом мужчине требует, чтобы окружающие поднимались до его уровня, и я не исключение.
Его бедра врезаются в мои, и я понимаю, что страховочные колесики сняты.
— Да, — стону я, выгибая спину. — Пожалуйста... дай мне это.
Его дыхание вырывается со свистом, и вот я уже наполовину приподнята с кровати, его руки поддерживают мои бедра. Я ахаю от интенсивности нового угла. Он так глубоко и я без стеснения говорю ему это.
Его ответный смешок полон тьмы удовольствия и гордости.
— Чтобы ты чувствовала меня, — стонет он. — Чтобы ты запомнила меня.
Мысль о том, что я не запомню это, смехотворна — ведь это станет возвеличенным воспоминанием в моем сознании. Он смотрит на меня сверху вниз глазами, затуманенными наслаждением, мои лодыжки по обе стороны от его лица.
Он великолепен.
— Я чувствую каждый твой дюйм внутри себя, — бормочу я. — Трахай меня именно так, не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.
Он ускоряется, мышцы на его шее напрягаются. Значит, ему нравится, когда говорят грязно. Он что-то делает бедрами, меняет угол и... о боже. Это попадает в точку внутри меня, о которой я не знала. Удовольствие вновь нарастает, словно буря. Это мужчина, который знает, как обращаться с женским телом. Я снова на грани.
Закрыв глаза, я превращаюсь в задыхающуюся, стонущую массу.
— Пожалуйста, — умоляю я его. — Ты мне нужен, мне нужно это... я так близко.
Его бедра ускоряются, пока он не начинает вбиваться в меня с силой, скорость слишком высока, давление слишком сильное. Его большой палец скользит по моему клитору, и я взрываюсь вокруг него.
Я смутно осознаю, что стону, но его голос прорывается сквозь все:
— Да, черт возьми, дорогая, вот так. Именно так, — рык удовольствия срывается с его губ, и я открываю глаза — мне нужно видеть это. Его красивые, мужественные черты расслаблены в наслаждении, бедра вонзаются в меня отчаянными толчками. Возможно, это самое эротичное зрелище, которое я когда-либо видела.
Я чувствую пульсацию его длины внутри себя, когда он достигает пика, погруженный глубоко. Мои глаза не отрываются от его лица, пока он вкушает эти ощущения. Я знаю, что никогда не забуду это выражение.
Когда он открывает глаза, они наполнены удовлетворением и наслаждением. Он поворачивает голову и мягко целует мою лодыжку.
— Твоя киска чуть не перекрыла мне кровообращение, когда ты обхватила меня.
Мой смех сдавленный, усталый. Он опускает мои ноги на кровать и выходит из меня, исчезая, чтобы выбросить презерватив. Секундами позже он растягивается рядом со мной на кровати, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему, кладя голову на его плечо. Мгновение спустя его рука обнимает меня.
— Не думаю, что я все еще чопорная, — бормочу я. — Теперь придется придумать для меня новое прозвище.
Он смеется, звук прокатывается грудью под моей рукой.
— Думаю, потребуется больше одной такой ночи, чтобы как следует раскрыть твой потенциал.
Я провожу ногтями по редким волоскам на его груди, гадая, как долго это продлится. Комната у нас на всю ночь? Почасово?
Какой здесь протокол на таких вечеринках? Я не уверена, входят ли объятия на кровати в программу, но он не делает попыток сдвинуться, его рука прижимает мое тело к своему.
И это действительно прекрасно, кожа к коже, его тело теплое и твердое на ощупь.
— Очень странно не знать твоего имени, — замечаю я, приподнимаясь на локте.
Он приподнимает бровь.
— Ты же не пытаешься обойти правило, да?
— Я? Я строго следую правилам до мозга костей, — говорю я, опираясь головой на руку. — Просто теперь я переспала с мужчиной, и мне нечем его назвать даже в мыслях.
Его улыбка расширяется во что-то чертовски задумчивое. Он протягивает руку и проводит пальцами по моим длинным волосам, кончики щекочут мою обнаженную грудь.
— Лучший, что у тебя когда-либо был, — предлагает он. — Любовник года. Бог секса.
— Бог секса?
Он слегка морщится.
— Да, не это.
— Ты знаешь, ты довольно высокого о себе мнения.
Он фыркает, пальцы смыкаясь вокруг одного из моих сосков. Он лениво играет с ним, темные глаза встречаются с моими. Теперь они бездонные — все тот же мужчина, с которым я перекидывалась словами на диване час назад.
Кто этот мужчина?
— Есть разница, — говорит он. — Между высокомерием и знанием себе цены.
Верно.
— И твоя цена измеряется в золоте?
У него дергается уголок губ.
— В алмазах, дорогая.
Я вытягиваюсь рядом с ним и стону. Он смеется, приподнимаясь на локте, рука скользит по моему животу.
— Я отхожу от версии про мафиозного босса.
— Да? — его рука опускается ниже, уверенные пальцы ласкают меня между ног. — Как же так?
— Ты трахаешься как мужчина, который сам пачкает руки делом.
Пальцы замирают, бровь взлетает. Наши взгляды встречаются и смыкаются на мгновение, которое растягивается в вечность — во что-то настоящее, пугающее и нежное.
Я знаю это до кончиков пальцев ног, несмотря на искусственность этой встречи, условие об отсутствии имен, несомненный факт, что наши жизни не могут быть более разными.
Его губы дергаются, чары развеяны.
— А ты слишком наблюдательна для своего же блага.
— А разве такое бывает?
И тут, что больнее всего, он бросает взгляд на массивные часы на своей руке. Я узнаю маленький логотип на циферблате.
Да, определенно разные миры.
— Тебе нужно быть где-то?
— К сожалению, да, — его пальцы дают мне последний, ленивый, ласкающий штрих. И к моему вечному удивлению, он наклоняет голову, чтобы один раз поцеловать меня между ног на прощание.
Он тянется за своей одеждой, пока я наблюдаю, переворачиваясь на живот.
— Я как раз собиралась спросить, когда заканчиваются такие вечеринки, но ты опередил меня.
— Я скорее инструктор, чем учитель, — он смотрит на меня с высоты не менее шести футов1, может, шести с половиной2, застегивая ремень на брюках. — Ты, кстати, выглядишь чертовски фантастично, лежа так.
— Спасибо.
Я приподнимаюсь на локте, зная, что моя грудь выглядит прекрасно в такой позе. Весь смысл этих вечеринок — отличный, потрясающий, несложный секс. Секс без обязательств. Секс без ожиданий.
— Проинструктируешь меня по одному последнему пункту?
Он кивает, застегивая пуговицы на рубашке.
— Я чувствую себя щедрым.
— Разрешено ли заниматься сексом с тем же гостем на другой вечеринке?
— А, — его ухмылка криво вспыхивает. — И это гипотетически?
— Конечно.
— Разрешено, — говорит он, и жар в его глазах ясно дает понять, что я не одна об этом думаю. Похоже, я все еще не закончила быть Ребеккой Хартфорд.
Подняв мою маску с пола, он подходит ко мне на кровать. Теперь он полностью одет.
— Моя красавица без маски, — бормочет он, завязывая маску обратно на шелковых тесемках вокруг моей головы. — Трах с тобой стал кульминацией моего месяца.
— Как мило, — говорю я. — Это было всего лишь кульминация моей недели.
Он разражается удивленным смехом, его пальцы под моим подбородком. Он приподнимает мое лицо к своему и дарит мне последний, затяжной поцелуй, который говорит не о прощании, а о невысказанных обещаниях.
— Увидимся, Чопорная.
Я останавливаю его, когда его рука уже на двери, слова вырываются из меня.
— Скажи мне одну правду о себе.
Он замирает, его взгляд путешествует по моему обнаженному телу с безошибочным восхищением.
— Если бы ты не заговорила со мной сегодня вечером, я бы нарушил правила и сделал это первым, — говорит он. Он дарит мне кривую усмешку и закрывает за собой дверь.
Фредди
Мой первый день в Exciteur Consulting начинается с презентации, которая длится как минимум на пятнадцать минут дольше, чем нужно. Я бросаю взгляды направо и налево на своих коллег — молодых специалистов, так компания изящно называет оплачиваемых стажеров, и вижу, как они усердно делают заметки.
Так что я снова берусь за свои.
Exciteur Consulting ежегодно набирает трех стажеров для этой годичной программы, одной из самых престижных в отрасли. Exciteur Consulting, возможно, и не имя на слуху, но они повсюду. Консультируют крупную медицинскую компанию по рекламе? Exciteur Consulting. Наняты для стратегического пересмотра деятельности терпящего крах конгломерата? Exciteur Consulting. Даже если начнется вторжение инопланетян или апокалипсис, я не сомневаюсь, что их тут же наймут за их экспертизу в управлении кризисами.
Презентация завершается эффектным финалом, и нас отправляют в разные отделы. Женщина, которая называет мое имя, блондинка с короткой стрижкой лет сорока пяти.
— Фредерика Билсон?
— Да.
— Вы со мной.
Я хватаю сумочку и блокнот, следуя за ее четкими шагами по стеклянному коридору.
— Элеонора Роуз, — представляется она, обернувшись через плечо. — Я буду вашим куратором, пока вы работаете с нами в отделе стратегии.
— Очень приятно.
— Да, взаимно, — она набирает код на двери, и мы попадаем в холл с лифтами. — Отдел стратегии на восемнадцатом этаже. Мы — замкнутая система, мисс Билсон. Мы консультируем руководство и все консалтинговые команды, но никогда не общаемся с посторонними.
— Понятно.
— И поскольку я знаю, как люди болтают, хочу, чтобы вы услышали это сначала от меня. Вы были не моим первым выбором на эту позицию, но я читала ваше резюме и верю, что вы справитесь.
Ой.
Но я тоже не сомневаюсь в этом, независимо от ее предпочтений. Я прошла три этапа собеседований, чтобы попасть сюда, и прошла каждый из них на отлично. Поэтому я отвечаю ее резкому, деловому тону своим собственным.
— Я понимаю и ценю вашу честность.
В ее взгляде появляется одобрение.
— Я так и думала. Я представлю вас команде, покажу ваше рабочее место и дам первое задание.
— Я готова, — говорю я и действительно имею это в виду, буквально рвусь в бой. От выпрямленных волос до туфель на каблуках, которые я носила в квартире целую неделю, чтобы разносить, я никогда в жизни не была так подготовлена.
Элеонора проводит меня через вторую дверь, используя ключ-карту.
— Ваша будет у вас к концу дня.
— Отлично.
Она останавливается, положив руку на перегородку, и окидывает взглядом просторное офисное пространство с несколькими столами. Вдоль дальней стены выстроены отдельные стеклянные кабинеты.
— Это ваш дом на ближайшие двенадцать месяцев. Отдел корпоративной стратегии.
— Милый дом, — говорю я.
Фыркнув, она ведет меня к свободному столу, бросая по пути имена.
— Это Тоби, вы будете тесно с ним работать. А это Квентин, он отвечает за стратегическое внедрение.
Квентин кивает мне кисло и возвращается к своему компьютеру.
— Еще один свежеиспеченный MBA3, — комментирует он. Понятно, что это не комплимент.
— Exciteur нанимает только лучших, — парирую я.
И Элеонора, и Тоби в ответ усмехаются.
— Вот ваш пароль, — говорит она мне. — Освойтесь, ознакомьтесь с компьютером, и я вернусь через час, чтобы дать первое задание.
И все.
Я опускаюсь в свой новый офисный стул и наблюдаю, как она удаляется в кабинет в углу, стеклянная дверь закрывается за ней.
— Ледяная королева, — говорит рядом Тоби. Я вздрагиваю от его внезапной близости, и он откатывается назад, с виноватой улыбкой на губах. — Прости, — говорит он, поправляя ярко-оранжевые очки. — В отличие от Элеоноры, напугать тебя не входило в мои планы.
— Она хотела меня напугать?
— Запугивание — часть игры в первые дни здесь, — он пожимает плечами, невозмутимо. — Хотя мы с Квентином не такие.
— Не втягивай меня в это, — огрызается Квентин. С его мешковатым костюмом и копной чернильно-черных волос он напоминает мне одного вечно грустного ослика из детского мультфильма.
Тоби закатывает глаза.
— Он оттает.
— Нет, — говорит Квентин.
— Ты всегда оттаиваешь, — отвечает Тоби. — Не борись с неизбежным. В любом случае, добро пожаловать! Как тебя зовут?
Я протягиваю руку.
— Фредди.
— Фредди?
— Сокращенно от Фредерики, но меня никогда так не называют.
— Значит, Фредди, — подтверждает он, откидываясь на стуле. Стройное телосложение, дизайнерская рубашка и энергичная улыбка. — Не представляешь, как я рад новому соседу по столу.
— Предыдущий был плохим?
— Он был не то чтобы плохим, просто...
— Постоянно воровал твои ручки, — говорит Квентин. — Я говорил тебе, чтобы ты отчитал его за это, Тоби.
Мой новый сосед по столу пожимает плечами.
— В любом случае, его больше нет, а ты здесь. Новая блестящая находка Exciteur.
Я усмехаюсь, закидывая ногу на ногу.
— Находка?
— Компания целится высоко. Каждый новый сотрудник — высокообразованный, молодой и амбициозный, — Тоби подмигивает мне. — Прямо как ты и я.
— Все благодаря нашему новому бесстрашному лидеру, — бормочет Квентин.
Я ввожу пароль в гладком новом компьютере, который теперь принадлежит мне.
— Новый бесстрашный лидер?
— О, это слишком хорошо. Квентин, мы должны рассказать ей все детали.
— Мне не платят за сплетни, — таков его ответ.
Тоби закатывает глаза и поворачивается ко мне.
— Примерно год назад Exciteur был куплен группой венчурных капиталистов, Acture Capital.
Я киваю.
— Читала об этом.
— Верно. Ну, они поставили своего человека во главе компании. Кстати, дальше я говорю не ради сплетен. Но мы в отделе стратегии, а это значит, что мы много взаимодействуем с высшим руководством.
— Понятно, — это была одна из причин, по которой я хотела попасть в этот отдел.
— Ну, у нового генерального директора... высокие стандарты.
— Он требовательный засранец, — добавляет Квентин, наконец поворачиваясь в своем офисном кресле.
Тоби оглядывается через плечо, но офисный пейзаж не изменился.
Квентин фыркает.
— Его здесь нет. Его здесь никогда не бывает.
— Это неправда. Я видел, как он разговаривал с Элеонорой в ее кабинете один раз.
— Нет, не видел.
Тоби качает головой.
— Не знаю, почему ты мне не веришь в этом. Он здесь был, по крайней мере один раз.
— Я верю, что ты
— Почему это было бы так немыслимо? — спрашиваю я. Я знаю новое руководство по именам из своих исследований, но не подозревала, что они такие персонажи. Очевидно, мне еще многому предстоит научиться.
— Он бы лично не спустился сюда, — говорит мне Квентин. — Он послал бы одного из своих приспешников, а те вызвали бы нас на тридцать четвертый этаж.
— Просто чтобы я поняла, мы говорим о Тристане Конвее?
Тоби снова оглядывается через плечо, а Квентин качает головой над его паранойей.
— Именно о нем, во всей его венчурной капиталистской славе. С тех пор как они купили Exciteur, он режет убыточные отделы и продвигает другие. Персонал сильно обновился.
Я киваю, откидываясь на стуле.
— И мы часто видим его на совещаниях?
— Нет, — говорит Квентин.
— Мы не встречаемся с Тристаном Конвеем, — продолжает Тоби, размахивая руками. — Мы получаем приказы от Тристана Конвея через операционного директора или главу отдела.
— Мы не разговариваем с ним, не смотрим на него, мы для него не существуем, — продолжает Квентин.
Я не могу сдержать улыбку.
— Это что, обряд посвящения? Вы преувеличиваете для пущего эффекта? Потому что можете считать меня шокированной.
Тоби усмехается.
— Мне нравится твое отношение, Фредди, но мы не преувеличиваем.
— Серьезно, как смерть, — добавляет Квентин.
— Ладно, поняла. Я буду держаться от него подальше.
Про себя я, однако, клянусь никогда не избегать его взгляда. Звучит так, будто ему воздают больше почтения, чем положено генеральному директору. Он не королевская особа.
Тоби поворачивается к Квентину.
— Ты видел то письмо о Дне благодарения, которое они разослали?
Тот фыркает.
— Да. Жалко.
— Какое письмо?
— Руководство планирует обед в честь Дня благодарения для компании в следующем месяце.
— Для всей компании?
— Для нью-йоркского офиса, — уточняет он. — Штаб-квартиры. В общем, похоже, что само руководство будет раздавать еду в знак благодарности за наш тяжелый труд.
Квентин фыркает.
— Не могу дождаться, чтобы увидеть, как Клайв Уилер или Тристан Конвей раздают картофельное пюре двум с половиной сотням человек».
— Звучит как ужасная идея, — соглашаюсь я, открывая почтовую программу на компьютере. Там уже зарегистрированный адрес ждет меня.
f. bilson@exciteur.com
Слова вызывают у меня улыбку. Мое имя рядом с Exciteur — компанией, которая сейчас на переднем крае. Я боролась с более чем десятью однокурсниками по Уортону за это место, не говоря уже о всех остальных соискателях.
Я немного поиграла с настройками, изменив стандартную подпись, которая добавляется в конец каждого письма.
Улыбаясь, меняю «Фредерика» на «Фредди». Никто в этом мире не называет меня Фредерикой, за исключением моих бабушки и дедушки, но, насколько мне известно, ни один из них не работает в Exciteur.
В течение следующих часов Тоби показывает мне основные принципы работы, и даже Квентин помогает. Они знакомят меня с проектами, над которыми мы работаем, и мне не требуется много времени, чтобы понять, что они отлично взаимодействуют, несмотря на их перепалки. Или, может, благодаря им?
Уверена, я это выясню.
Элеонора проводит меня по офису и знакомит с первым из нескольких проектов, в которых мне предстоит участвовать. Когда тем же днем я снова опускаюсь в свое кресло, мой почтовый ящик полон писем под завязку.
Большинство из них — автоматические рассылки на всю компанию. Остальные — от Квентина, Тоби или Элеоноры, все с темой вроде «Полезно знать» или «Информация для ознакомления». Вечернее чтение на сегодня обеспечено.
Мой взгляд цепляется за корпоративную рассылку, письмо с заголовком «Благодарность команде». Оно отправлено с адреса t.conway@exciteur.com — собственной персоной генерального-директора-дьявола, видимо.
Моя улыбка становится шире, пока я читаю письмо. Это классическая корпоративная «вода», вероятно, даже не написанная им самим, благодарность всем сотрудникам за усердный труд.
Скромное описание, мистер Конвей.
Ухмыляясь, я пробегаю глазами по последнему абзацу.
Я вижу свой шанс вписаться в перепалки Тоби и Квентина. Нет ничего лучше, чем удачно ввернуть колкость в адрес руководства, чтобы стать своей среди коллег, всех вас, объединенных общим окопом.
Так что я нажимаю «Переслать» и пишу язвительный комментарий:
Через несколько минут я заглядываю за свой стол к Тоби, но он сосредоточен на работе и не отвечает. Я могу подождать. Через час Квентин встает со своего стола и объявляет, что уходит домой. Вскоре то же самое делает Элеонора, говоря мне, чтобы я тоже уходила.
Тоби зевает.
— Давай, Фредди. Это все будет тут и завтра.
Никакой реакции на мое язвительное письмо. Леденящий ужас бьет меня в живот.
— Дай мне минутку, и мы выйдем вместе.
Я открываю папку «Отправленные» в почте и прокручиваю вниз. Может, оно просто не дошло? Нет, дошло...
И тут я вижу.
Письмо не было отправлено Тоби, потому что я не переслала его. Нет, я случайно нажала «Ответить». В строке получателя — адрес электронной почты, на который больно смотреть.
t. conway@exciteur.com
Тристан
Изобретателя этой чертовой электронной почты следовало бы четвертовать, решаю я, уставившись на яркие иконки на экране. У меня есть секретарь, которая разбирает мою почту, помечая важные письма как непрочитанные, чтобы я с ними ознакомился. Она хорошо справляется со своей работой.
Но там меня все еще ждут сто шестьдесят три письма?
В таком темпе мне понадобится еще один эспрессо до девяти часов. Я, в конце концов, выпил только половину первого. Джошуа выбил его у меня из рук, когда потянулся через меня за еще одним круассаном.
Да, мой ребенок теперь ест круассаны. Не знаю, когда он стал таким утонченным, но однажды он проснулся и спросил, не можем ли мы перейти с нью-йоркских бубликов на круассаны, произнеся это слово почти безупречно. Мне потребовалось два дня, чтобы узнать о новой девочке в его классе, недавно переехавшей с семьей из Парижа. Ее зовут Даниэль, и мой сын как-то подслушал, как она спрашивала, есть ли в школьной столовой круассаны.
Так что теперь я обречен есть эти слоеные штуки каждое утро вместе с ребенком, прежде чем на меня обрушится лавина крошечных электронных сообщений. Для консалтинговой фирмы большинство сотрудников Exciteur Global не особенно хорошо советуются с собственным здравым смыслом, прежде чем отправить письмо.
Так что я методично пробиваюсь через список, отвечая по ходу дела.
Я хмурюсь, открывая письмо от f.bilson@exciteur.com. Это адрес, который я не узнаю.
Тема: Благодарность команде
Я перечитываю письмо еще раз. И еще. Подавать гарнир из скромности?
Несмотря на дерзость слов, этот оборот заставляет меня фыркнуть. Этот наглец думает, что умнее меня, да? Рука зависает над кнопкой «Переслать», готовясь дать отделу кадров знать, какого человека мы взяли в рамках ежегодной программы стажеров. Мистер Билсон был бы уволен на месте.
Но если я это сделаю, я лишь подтвержу ту самую репутацию, против которой пытаюсь бороться. В первые месяцы в этой компании мне пришлось урезать то, что не работало, и вернуться к основам того, что Exciteur делает лучше всего. Предыдущее руководство потеряло почву под ногами, и мне пришлось скорректировать курс. Но я прекрасно понимаю, что многие в компании видят это иначе.
Я не могу уволить этого молодого человека за дерзость. Даже за то, что он настолько некомпетентен, что не знает разницы между кнопками «Переслать» и «Ответить». Хотя это не значит, что я не могу преподать ему урок.
Нажимаю «Ответить» и печатаю саркастичный ответ, от которого у него должны задрожать его новенькие оксфорды.
Тема: Благодарность команде
Затем я нажимаю «Отправить» и откидываюсь на спинку кресла, представляя, как ужас пробежал по спине моего новейшего сотрудника, когда он увидел мое имя в своем почтовом ящике и осознал свою ошибку. Он отправил этот комментарий совсем не другу.
Сомневаюсь, что получу ответ. Нет, где-то ниже по зданию мозг работает на всех цилиндрах.
И он больше никогда не совершит той же ошибки. Качая головой, я снова погружаюсь в ворох писем. Их нужно разобрать до начала моих ежедневных совещаний.
Но он отвечает — час спустя письмо уже там, подмигивает мне с вершины почтового ящика.
Тема: Благодарность команде
Я несколько секунд смотрю на письмо. Он действительно ответил, и это не было извинением или жалким страхом. Помимо своей воли, я испытываю досадное уважение к этому наглому стажеру. Я ожидал, что он замолчит, а не вступит со мной в перепалку. Очень немногие в этой компании решаются говорить мне то, что на самом деле думают, по крайней мере, в лицо.
У меня нет времени на подобные забавы, и Фредди, вероятно, такой же, как и все молодые ребята, которых нанимает Exciteur. Их пруд пруди — свежеиспеченные MBA, которые думают, что достигли вершины, получив здесь место стажера, тогда как на самом деле они не знают абсолютно ничего и находятся на самой нижней ступеньке лестницы.
Но внутренний голос подталкивает копнуть глубже в этом случае. Как ни больно признавать, возможно, в его первом письме была доля правды.
Тема: Благодарность команде
Я нажимаю «Отправить» и задаюсь вопросом, не веду ли я себя как бессердечный ублюдок, вытягивая это из него. Более добрый человек дал бы понять, что за высказывание своего мнения ему ничего не грозит. Но у меня нет времени нянчиться с сотрудниками, и это он написал мне, по ошибке или нет.
Я забываю о Фредди Билсоне на ближайшие часы. Слишком много проблем, которые нужно решать, и слишком мало времени. Никогда не хватает времени.
Мои мысли возвращаются к прошедшим выходным, без труда восстанавливая очертания той субботней ночи. От вечеринки в «Позолоченной комнате» еще никогда не было так сложно отвлечься. Образ ее темных волос, рассыпанных по узким плечам, облегающего черного платья и манящих изгибов под ним будто выжжен в моем мозгу.
Я закрываю глаза и вижу ее обнаженной перед собой, растянувшейся на гостиничной кровати. Все изгибы, к которым я прикасался, изгиб ее шеи, пышная грудь. То, как она стонала — без притворства или наигранности.
Не говоря уже о том, как она выглядела, пока мы разговаривали. Уверенность в ее глазах, так контрастирующая со внезапными всплесками нервов или застенчивости. Гости «Позолоченной комнаты» часто меняются, и редко случается, чтобы я спал с одним и тем же гостем дважды. Но ей лучше быть на следующей вечеринке.
Уйти от нее всего через несколько часов, проведенных вместе, было непростым решением. Но я никогда не задерживаюсь долго на тех вечеринках, особенно когда Джошуа дома с няней. Знаю, что он обожает ее и совсем не скучает по мне... но я не могу оправдать свое отсутствие дома дольше, чем необходимо.
Хотя с ней это было на грани. В досаде проводя рукой по лицу, я снова открываю почту. Знаете, за то время, что я ее не открывал, она снова выросла?
Клянусь, они размножаются в моем ящике. И как вы думаете, там меня уже ждет письмо от Фредди Билсона.
Тема: Благодарность команде
Я откидываюсь на спинку кресла, скрестив руки на груди. Что ж, у него есть яйца, это я признаю. Он ответил на то, о чем я его спросил, кратко и четко, без лишних любезностей и банальностей.
За исключением последних двух предложений, конечно. Я узнаю явную попытку выпросить разрешение остаться, когда слышу такое.
Но я не планирую увольнять Фредди. То, что он сказал о сотрудниках компании, звучит правдиво, даже если я сам не хотел себе в этом признаваться. Последний год был тяжелым для многих, кто все еще работает в этом здании. Они видели, как коллег увольняли, а должности перетасовывали. Многое было принесено в жертву на алтарь постоянно растущей нормы прибыли. Я знаю, что они запуганы и боятся.
Я усмехаюсь, поняв, что именно нужно сделать, и тянусь к телефону, набирая знакомый внутренний номер Клайва, операционного директора. Фредди все-таки стажер в отделе стратегии. Если он хочет внести вклад в Exciteur... возможно, мы поставим его во главе организации Дня благодарения.
Фредди
Прошло четыре дня с момента Фиаско (именно так, с большой буквы). Думаю, я всегда буду помнить это как «То самое ФИАСКО», когда я, Фредерика Билсон, недооценила, насколько легко перепутать действие «Переслать» и «Ответить» в электронной почте.
С тех пор каждое отправляемое мной письмо я проверяю трижды и четырежды, чтобы убедиться, что оно доходит до нужного получателя. Тоби однажды увидел это и рассмеялся, назвав меня невротичкой.
Я не рассказала коллегам о своем фиаско, но каждую минуту ожидала, что Элеонора выйдет из своей стеклянной будки, которая служит ей кабинетом, и сообщит, что моя стажировка окончена. Что это решение исходит с самого верха.
Но этого не произошло, и я так и не получила ответа от Тристана Конвея после своего последнего письма. Это дает два возможных исхода. Первый: мне удалось найти нужный баланс дерзости и смирения, чтобы заслужить его уважение. Или второй: он готовится меня уволить, но пока не дошел до этого.
С каждым часом я склонялась все больше к первому варианту, но это не мешало мне нервно обновлять почту. Эта неделя и без того оказалась для меня слишком насыщенной. Новая работа. Случайное оскорбительное письмо начальнику моего начальника. Секс с самым харизматичным мужчиной, которого я когда-либо встречала. Все это менее чем за семь дней.
Серьезно, за такое полагается какая-нибудь медаль.
— Ой-ой, — бормочет Тоби за своим столом. — Кто-то вышел на тропу войны.
Мы с Квентином поднимаем глаза и видим, как Элеонора направляется к нам, ее каблуки отбивают профессионально легкий ритм по полу.
— Фредди, — говорит она. Квентин и Тоби возвращаются к работе, а у меня под ложечкой все проваливается. Вот оно.
— Да?
— Мне только что позвонило руководство. Они собирают всех младших специалистов для какого-то межведомственного проекта, — она выдыхает. — И это все еще твоя первая неделя. Я пыталась объяснить, что тебе сначала нужно освоиться в отделе, но они были непреклонны.
Я прокашливаюсь.
— И это исходило от руководства?
— Да. Больше они мне ничего не сказали.
Взгляд в ее глазах ясно дает понять, что она считает это их недоработкой.
— Куда мне идти?
— Тебе нужно в конференц-зал номер шесть на тридцать четвертом этаже.
Тридцать четвертый этаж — это верхний этаж. Этаж руководства. Тот самый, куда, по словам Квентина и Тоби, мы ходим только за описанием проектов, где мы не разговариваем, не общаемся и не смотрим на руководство.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас, — подтверждает она. — Я бы пошла с тобой, но, похоже, это только для стажеров.
Я хватаю свой блокнот, сумочку и откатываю стул.
— Тогда я поднимусь сейчас же. Спасибо, что сообщили.
— Конечно, — говорит Элеонора. — Расскажешь, в чем дело, когда вернешься.
— Обязательно.
Тоби, пока я иду к лифтам, показывает мне большой палец вверх и желает удачи. Я уверенно улыбаюсь ему в ответ, игнорируя обреченный взгляд Квентина. Я также игнорирую комок нервов в животе, вызванный словами вроде «руководство».
Придется ли мне встретиться лицом к лицу с Тристаном Конвеем?
Я разглаживаю ладонями юбку-карандаш и борюсь с привычным волнением, которое накатывает в лифтах из-за боязни высоты. Зеркало подтверждает то, что я уже знаю. Волосы собраны в аккуратный низкий хвост. Простой макияж. Темно-синяя юбка-карандаш и блузка лавандового цвета. «Одевайся так, чтобы производить впечатление», — любит говорить моя мама.
Я останавливаюсь перед конференц-залом номер шесть с выпрямленными плечами, готовая к битве, и стучу.
— Входите, — говорит мужской голос.
Я вхожу в ярко освещенное помещение. В одном конце стола сидит мужчина лет сорока пяти, с проседью на висках, в очках.
— Здравствуйте, мисс... — он смотрит в свой список. — Фредерика Билсон?
— Это я.
— Меня зовут Клайв Уилер, я главный операционный директор Exciteur. Мы ждем также ваших двух коллег, после чего я проведу для всех вас брифинг. Это не должно занять много времени, — он бросает взгляд на бумаги и бормочет. — По крайней мере, надеюсь на это.
Я сажусь на противоположной стороне стола и делаю свой голос профессиональным.
— Звучит замечательно. Это для межведомственного проекта? Мой куратор не была полностью проинформирована.
— Да, в некотором роде. Вообще-то, это была идея генерального директора.
Он этого не говорит, но это слышно в тоне его голоса. Он не одобрял.
Комок нервов в животе растет.
— Звучит интересно.
— Интересно — правильное слово для описания, — соглашается он, глядя в свой телефон. — «Создать праздничное настроение» — его точные слова.
Черт. Праздничное настроение?
Вероятность того, что это касается Дня благодарения и моих писем, резко возрастает. Дверь рядом с Клайвом открывается, и я перевожу взгляд на блокнот. Если это Тристан Конвей, я еще не готова. Тем более если он действительно созвал совещание по поводу Дня благодарения и пригласил стажеров.
— Я проведу это совещание, Клайв, — голос гладкий и темный, баритон, одинаково подходящий как для темных ниш на вечеринках, так и для переговорных.
Он знакомый.
— Вы уверены?
— Да. В конце концов, это была моя идея.
Я не отрываю глаз от блокнота. Этого не может быть.
— Не могу сказать, что разочарован, — признается Клайв.
Взглянув вверх, я замечаю, как операционный директор исчезает в соседней двери, оставляя меня наедине с мужчиной, прислонившимся к противоположной стене. Он высокий, в костюме, руки скрещены на широкой груди.
Но мой взгляд приковывают его глаза.
Глаза, которые я видела смеющимися и бросающими мне вызов всего несколько дней назад. Глаза, которые я видела закрытыми от наслаждения. Мой анонимный незнакомец. Темный мафиозный босс.
Легкое расширение его зрачков — единственный признак удивления.
— Что ты здесь делаешь?
Моя рука сжимается в кулак на столе. Если раньше у меня в животе был комок нервов, то теперь он взорвался бабочками.
— Я одна из младших специалистов здесь. Меня вызвали на совещание.
— Не может быть.
Я качаю головой.
— Я начала в прошлый понедельник.
Он опирается руками на стол для переговоров, и комната как будто сжимается от его присутствия. Он так же ослепителен при ярком дневном свете, когда нельзя отрицать квадратную линию его челюсти или высокие скулы.
— Все трое стажеров — мужчины, — говорит он мне.
Погоди-ка, красавчик.
— Нет, это не так.
— Как тебя зовут?
— Я Фредди.
Он качает головой.
— Фредди — мужчина.
— Ну, я, очевидно, нет.
— Очевидно, — бормочет он.
— Фредди — сокращенно от Фредерики, — говорю я. — Фредерика Билсон.
Он с досадой выдыхает, отстраняясь от стола.
— Зачем ты здесь? Как ты здесь оказалась?
Я хмурюсь на него и нахожу крупицу смелости среди замешательства.
— Что вы имеете в виду? Я подавала заявку на эту работу полгода назад. Прошла собеседования и тесты. Меня выбрали, наняли, и я начала работать на этой неделе.
В его взгляде подозрение, едва скрытое. Это задевает что-то во мне.
— Почему? Вы думаете, я специально выбрала вас в прошлые выходные?
Краткая пауза ясно дает понять, что он как раз это и подозревал.
Я сцепляю руки на столе, чтобы они не дрожали.
— Что ж, нет. Я понятия не имела, кто вы.
Он приподнимает бровь, но я смотрю ему прямо в глаза, все еще не в силах поверить, что это действительно он. Сидит прямо передо мной.
— Ладно, — сквозь зубы говорит он. — Полагаю, мы могли бы найти для вас другой отдел. Возможно, в другом офисе Exciteur Global.
Самой сложной частью было встретиться с его взглядом. Я качаю головой и смотрю куда-то поверх него, игнорируя глаза, которые так пленили меня на прошлых выходных.
— Я не сделала ничего плохого и выбрала отдел стратегии. Несправедливо переводить меня из-за того, что произошло вне работы, не говоря уже о том, что это случилось до моего трудоустройства, — я прокашливаюсь и заставляю себя добавить. — При всем уважении, сэр. Потому что вы — Тристан Конвей?
— Насколько я проверял в последний раз, да, — он скрещивает руки на груди. — Хорошо. Вы остаетесь, Фредди.
— Отлично, и я ни слова не скажу о том, что произошло на прошлых выходных, — говорю я. — Я помню ваши инструкции. Анонимность была правилом номер один, и я его сохраню.
О, сказать это было ошибкой.
Глядя в его темные глаза, наблюдая, как воспоминание всплывает и пылает в них... то же самое вспыхивает во мне. Не следовало вносить в эту переговорную такие слова, как
— Я был бы признателен, если бы вы этого не делали, — наконец говорит он.
— Отлично, — говорю я. — И для протокола... я не хотела отправлять вам то письмо.
Он приподнимает бровь.
— Я так и понял.
— Это больше не повторится.
— Научились отличать «Ответить» от «Переслать»?
Мой румянец пылает.
— Научилась, мистер Конвей.
Проходит несколько напряженных секунд тишины, ни один из нас не отводит взгляда. Первой сдаюсь я.
— Остальные стажеры скоро должны быть здесь.
Он кивает.
— Через несколько минут. Я дал указания, чтобы Фредди был здесь первым.
То, как он произносит мое имя, ясно дает понять, что он не простил мне того, что я не мужчина. Мне хочется закатить на него глаза, но разница в статусе между нами останавливает меня. Мы больше не незнакомцы в темноте.
И уже никогда не будем.
Любая слабая надежда, что я получу еще одно случайное приглашение, что я проскользну на вечеринку и встречу его... угасает и иссушается у меня в груди.
— Вы вызвали меня сюда, чтобы отчитать?
— Что-то в этом роде.
Он выкатывает один из стульев и садится, вытягивая перед собой длинные ноги. Массивные часы сверкают у него на запястье — те самые, что я чувствовала на своей коже, когда он проводил по мне руками.
Я сглатываю.
— Ну что ж, тогда начинайте. Я готова.
Его губы кривятся в неожиданной усмешке, пальцы постукивают по столу.
— Что ж, раз вы не согласны практически со всем, что компания планировала на следующий месяц, я поручаю стажерам организацию празднования Дня благодарения в Exciteur.
Я уставилась на него.
Он уставился прямо на меня.
— Простите?
— Вы трое, — говорит он гладким голосом. — Получите шанс попрактиковаться в управлении проектами. Вы представите свои идеи мне и организаторам мероприятий. Считайте нас, нет — считайте меня, клиентом. Как стажер отдела стратегии, вы, естественно, будете лидером команды.
— Естественно, — бормочу я.
— Через неделю вы отчитаетесь перед руководством со своими предложениями о том, как мы должны выразить благодарность сотрудникам в День благодарения. Мне нужны временные планы, прогнозируемые результаты, бюджеты, — его ухмылка зловещая, точно такая же, что заставляла меня дрожать несколько дней назад. — Вы явно считаете, что знаете лучше меня, Фредди, а я знаю, что вам нравятся вызовы.
Ублюдок.
Он смотрит на меня так, будто бросает вызов, чтобы я возразила, будто знает, что он строг, но дает понять, что не отступит только из-за прошлых выходных. И не должен. Тогда было тогда, а сейчас мне не нужно особое отношение Тристана Конвея.
Я делаю свой голос профессионально-отрывистым.
— Благодарю за эту возможность, мистер Конвей. Я не подведу.
Он приподнимает бровь.
— Уверен, что нет, мисс Билсон.
Тристан
Каковы шансы?
Чертовски ничтожные, вот какие. Ни разу я не встречал никого из «Позолоченной комнаты» на работе, и лишь несколько раз — в частной обстановке. Но Фредерика Билсон — стажер моей компании, поэтому она настолько запретна, что будто ходит с неоновым дорожным конусом на голове. Идеальное воспоминание о субботнем вечере теперь навсегда испорчено, ведь она встретила меня, настоящего. И я не мафиозный босс.
Я откидываюсь на спинку кресла и прижимаю ладони к глазам. Наглый молодой стажер, писавший те письма, был Чопорной.
Не могу слить два ее образа в один у себя в голове.
Темноволосая мечта, кокетливая и соблазнительная в субботу. И приличная, в юбке-карандаш молодая женщина, встречающая мой взгляд через стол переговоров.
Весь смысл посещения «Позолоченной комнаты» — в обеспечении анонимности, в том, чтобы сохранить контроль. Я возвел чертову десятифутовую бетонную стену между личной и профессиональной жизнью, а она каким-то образом сумела пробиться через нее, как прекрасный, но смертоносный сорняк.
И, конечно же, она попала именно в отдел стратегии — то самое место, которое, я убежден, сливает информацию нашим конкурентам. Наши бизнес-ходы слишком часто предвосхищались другими консалтинговыми фирмами, чтобы это было простым совпадением. Я пристально следил за этим отделом последний месяц... и теперь в мое поле зрения попала женщина, чей вкус я знаю, но к которой не могу вернуться за повторением.
Телефон на столе гудит, и я нажимаю кнопку громкой связи.
— Да?
— На линии школа вашего сына, мистер Конвей.
Школа Сент-Джонс звонит постоянно, и только каждый третий раз звонок касается моего сына. В остальных случаях: не хочу ли я пожертвовать на школьную ярмарку? Сопровождать поездку в зоопарк Бронкса? Поучаствовать в продаже выпечки? Это трата времени, вызывающая чувство вины.
— Соедините.
Потрескивание помех, затем профессиональный голос на другом конце провода.
— Мистер Конвей?
— Я на линии. С Джошуа все в порядке?
— Да, но он жалуется на боль в животе и хочет домой, — ее голос звучит извиняюще. — Он не хотел, чтобы мы вам звонили, сэр.
Я уже тянусь к мобильному.
— Буду через десять минут.
— О, это прекрасно. Будем ждать вас.
Вешаю трубку и закрываю рабочий ноутбук, убирая его в портфель. У Джошуа редко болит живот, и он никогда не хочет уходить из школы раньше времени. В голове проносятся тысячи разных сценариев. Может, я что-то забыл? Врачебный прием, годовщина смерти его матери... нет и нет.
Я останавливаюсь у стола моей секретарши. Она отрывает взгляд от экрана, и ее лицо мгновенно принимает профессиональную маску, которую она всегда носит.
— Нужно освободить мое послеобеденное время, — говорю я. — И перенести все совещания с трех часов дня на телефонные звонки. Я буду работать из дома.
Она уже стучит по клавиатуре.
— Конечно, сэр. С Джошуа все в порядке?
Сесилия знает обо всем на свете, и так было с тех пор, как я возглавил Exciteur. Она бесценна.
— Да, — отвечаю я, уже направляясь к лифтам. — До завтра.
Я замечаю, что отбиваю нервный такт ногой по стальному полу всю дорогу вниз, и понимаю, что не смогу отпустить беспокойство, пока не окажусь в Сент-Джонсе. Райан останавливает машину в зоне высадки, и я выскакиваю из машины, поднимаясь по ступеням к старому кирпичному зданию.
Джошуа, Джошуа, где же ты...
Он ждет с миссис Ким у главного входа в школу, сидит на скамейке и болтает ногами. Он бросает на меня виноватый взгляд из-под шапки темных кудрей.
— Спасибо, что приехали, — говорит мне миссис Ким. — Извините, что побеспокоили в рабочее время, но, боюсь, Джошуа действительно испытывал боль.
При ее словах он сгибается, обхватив живот рукой.
— Вы правильно поступили, — говорю я. — Спасибо, что сообщили.
Она облегченно выдыхает. Она боялась, что я разозлюсь? Возможно, мне не так хорошо удалось скрыть свое раздражение из-за звонков о продаже выпечки, как я думал. Мы с Джошуа выходим из школы, и я протягиваю руку, чтобы провести пальцами по его волосам.
— Привет, папа.
— Привет, малыш. Болит живот, да?
— Да.
Хм.
— Он слишком болит для мороженого в парке по дороге домой?
Он поднимает на меня глаза, серьезные за очками.
— Думаю, мороженое могло бы помочь.
Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.
— Тогда мороженое будет, малыш.
Джошуа оставляет рюкзак в машине, и Райан уезжает обратно к нашему дому. Мы идем пешком, плечо к плечу, руки в карманах. Высокие дубы Центрального парка манят в конце улицы. Оазис в этом каменном мире.
— У тебя сегодня утром были математика и английский?
Он кивает. Лацканы его школьной рубашки перекошены, я протягиваю руку и поправляю их, игнорируя его раздраженный вздох.
— И как прошло?
— С математикой нормально. С английским тоже. Нам нужно было прочитать стихотворение, а потом рассказать классу, что, по нашему мнению, оно означает.
Мои брови взлетают.
— Придумывали что-то свое?
— Нет, из книги, — его голос становится мрачнее. — Каждому дали по стихотворению, и мы должны были встать у своих парт и читать их вслух.
— И как?
— Нормально, наверное. Мне попало легкое.
Значит, дело не в этом, раз живот заболел. Мы входим в парк, и оба смотрим, как перед нами пробегает собака, ее поводок волочится по потемневшей траве. За ней бежит подросток.
— Видишь? — говорю я. — Вот почему у нас нет собаки.
— Я бы держал поводок, — протестует Джошуа. — И нам не обязательно заводить большую собаку.
— Мы — не семья маленьких собачек.
— Мы — семья без собаки, — бормочет он. — Я возьму клубничное.
— Хороший выбор. А я, пожалуй, возьму манго.
Он стонет.
— Ты всегда берешь манго.
— Это мое любимое, малыш.
Я снова провожу рукой по его густым кудрям. Ему никогда не удастся заставить меня прекратить это, даже когда он станет такого же роста, как я. У его матери были точно такие же кудри.
— Работает — не трогай, — вздыхая, цитирует он. Это одно из моих любимых выражений.
— Именно. Кроме того, тебе тоже нравится манго.
— Да, но не все время.
— Я стар и консервативен в своих привычках.
— Ты не настолько стар, — хмурится он. — Папе Майка за пятьдесят!
Я фыркаю. В тридцать четыре, полагаю, приятно, что мой ребенок не считает меня таким уж старым. Но в девять лет, наверное, все взрослые кажутся старыми.
— Ну, у людей дети появляются в разном возрасте.
— Или они получают детей в разном возрасте, как ты получил меня.
— Именно так, да.
Он не звучит расстроенным из-за этого. Для Джошуа смерть его родителей — не то, что он помнит. О гибели моей сестры и ее мужа в авиакатастрофе в Скалистых горах он знает лишь по рассказам, даже если и был жив в те ужасные дни, когда поисковые группы искали пропавший чартерный самолет. Ему тогда было два года.
Я подписал документы об усыновлении Джошуа через шесть дней после того, как его родителей официально признали погибшими.
Мы останавливаемся у ларька с мороженым на восточной стороне Центрального парка. Это всего в паре шагов от нашей квартиры, и мы здесь частые гости. Некоторые могли бы назвать нас постоянными клиентами. Как, например, Ларри.
— Мои любимчики! — кричит он, увидев, как мы подходим. — И посмотри-ка на тебя, красавчик. В форме, прямо как папа.
Джошуа поднимает глаза на Ларри в ларьке с мороженым.
— Папа не в форме.
— Костюм — почти что форма, — говорю я.
— Да, ну, это не как у полицейского или пожарного. Они спасают жизни. И, — добавляет он, — у них есть собаки!
Ларри бросает на меня понимающий взгляд. Он слышал о желании Джошуа завести щенка уже месяцы, если не годы.
— Их собаки — служебные, малыш. Они часть службы. Шоколадное снова?
— Нет, спасибо. Мне клубничное.
— Значит, клубничное.
Ларри не спрашивает меня о моем заказе, потому что он никогда не меняется. Минуту спустя я оплачиваю оба наших мороженых: одно манго, одно клубничное.
— Увидимся на следующей неделе, ребята.
— Спасибо, Ларри, — говорю я. Джошуа поворачивается с сосредоточенным видом к своему мороженому. Мы идем домой длинной дорогой, мимо пруда. Он с удивлением смотрит на меня, когда я направляюсь к одной из парковых скамеек, но не протестует.
Я вытягиваю ноги перед собой. Прекрасный осенний день, я в парке со своим ребенком, и в руке у меня мороженое. Время провести небольшое расследование.
— Когда началась боль в животе?
Молчание, пока он перестает облизывать мороженое.
— Папа...
— Да?
Он вздыхает.
— На самом деле у меня не болел живот.
Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Если есть что-то, в чем мой сын откровенно плох, так это во лжи. Надеюсь, когда он вырастет, он так и не научится этому.
— Да? Что же случилось тогда?
Он смотрит на землю под нами, вытягивая ногу, чтобы пнуть случайный камешек.
— Я не хотел, чтобы они звонили тебе. Я знаю, ты занят.
— Никогда не слишком занят для тебя.
— Я думал, они позвонят домой, и Марианна сможет приехать за мной.
— Марианна не имеет права забирать тебя в школьные часы. Только члены семьи.
Мне пришлось подписать для школы разрешения, чтобы Марианна и Райан имели право забирать Джошуа после занятий. Школа Сент-Джонс относится к безопасности так же серьезно, как и к образованию, это одна из многих причин, по которым я ее выбрал.
Джошуа молчит, но это тяжелое молчание. Он к чему-то подбирается, и что бы это ни было, это что-то серьезное. Я делаю предположение наугад.
— Это как-то связано с новой девочкой? С француженкой?
Он стонет, запрокидывая голову на спинку скамейки.
— Папа, все ужасно!
Бинго. Я перекидываю руку через спинку скамейки за его спиной, притягивая его ближе.
— Рассказывай.
— Она не знает, что она мне нравится.
— М-хм.
— Я думал сказать ей, — серьезно говорит он. — Но вдруг я ей не нравлюсь?
— Такое может случиться, — признаю я. — Это всегда риск.
— Поэтому я решил, что сначала нужно стать ее другом, узнать ее получше, а потом сказать ей, когда буду уверен, что она хотя бы как друга меня ценит.
— Очень умно, — замечаю я.
— Но сегодня я услышал, как Декстер сказал ей, что она ему нравится. И она ответила, что он ей тоже нравится, — его плечи ссутуливаются, и я вижу, как забытое клубничное мороженое капает ему на руку.
— Ох, малыш. Это отстой.
— Да, — говорит он. — Это правда, правда, правда отстой.
Я протягиваю руку и вытираю его ладонь.
— Но знаешь, вы теперь в одном классе. Ты будешь знать ее весь учебный год, может, даже и следующий. И она может передумать.
— Декстер ужасный.
Я точно знаю, что Декстер когда-то считался другом в нашем доме. По правде говоря, кажется, он приходил к нам в гости поиграть, но оставляю это замечание при себе.
— Даниэль может передумать. Девочки иногда так делают. Мальчики тоже, знаешь ли.
Он вздыхает вздохом неразделенной любви.
— Но когда?
— Не знаю, малыш. Возможно, этого никогда не случится, но нельзя терять надежду. В любом случае постарайся быть ей другом. Ты ведь все равно хочешь узнать ее получше, да?
— Наверное, — бормочет он.
— Потому что она добрая и смешная?
— Самая добрая.
— Тогда ты будешь ей другом, потому что это тоже прекрасно, и будешь надеяться, что ее чувства изменятся.
Стоит тишина, пока он это переваривает. Закончив, он спрыгивает со скамейки.
— Пойдем домой.
— Боль в животе прошла?
Он закатывает глаза.
— Ее и не было, папа.
— Верно, — ухмыляясь, я выбрасываю наши вещи в ближайшую урну и кладу руку ему на спину, между лопатками. — Она одумается.
Но его мысли, кажется, уже перескочили дальше.
— А что мы будем делать на День благодарения?
— На День благодарения?
— Мария едет с семьей в Канаду. Тернер будет праздновать в доме своего дедушки на Мартас... где-то там.
— Вайнярд, — поправляю я.
— Вайнярд, — повторяет он. — А что будем делать мы, папа?
Его вопрос ставит меня в тупик. В прошлые годы мы всегда праздновали с моей матерью, которая прилетает из Флориды на праздники. Еда, парочка игр, просмотр парада по телевизору. Раньше этого хватало.
— Бабушка в этом году не приедет, — говорю я. — Она едет в Новый Орлеан с подругами из своего сообщества пенсионеров.
Она чувствовала себя виноватой из-за этого, но по голосу я понял, что она очень хочет поехать. Я сказал ей ехать, а мы увидимся на Рождество.
— Я это знаю, — говорит Джошуа. Он запрыгивает на невысокий бордюр и начинает идти по прямой, одна нога перед другой. — Но что будем делать мы? Мы можем сделать все, что захотим, папа.
— Полагаю, можем. А что ты хочешь?
Он задумывается, расставив руки для равновесия. В девять лет он уже достаточно большой, чтобы считать, что ему больше не нужно держать меня за руку, но я иду рядом на всякий случай.
— Папа Майка устраивает Семейный день компании на День благодарения.
— Семейный день компании?
— Да. Это типа большая ярмарка, и он сказал, что для всех сотрудников и их детей будет сахарная вата.
— А где работает папа Майка?
— На Кони-Айленде.
Теперь ясно.
— Ну, моя компания не совсем такая.
— Я даже не знаю, какая твоя компания, — жалуется он. — Мне пришлось объяснять в классе несколько недель назад, и я все придумал!
— Я покупаю компании, затем слежу, чтобы они работали, а потом продаю их дальше.
Я уже объяснял ему это раньше, но понимаю, что для ребенка это не слишком осмысленно. Джошуа спрыгивает с бордюра и приземляется аккуратно, согнув колени.
— А что ты делаешь для своей компании на День благодарения?
Как вышло, что я веду этот разговор с моим ребенком сразу после того же самого с Фредерикой Билсон? Я вообще не большой любитель праздников. Но, глядя в широкий, светлый взгляд моего сына, я понимаю, что пора им стать. Джошуа заслуживает только самого лучшего, но ему достался я, так что мне придется поднапрячься.
— Недостаточно, — признаюсь я. — Они очень усердно работали для меня, но я не сказал им этого.
— День благодарения — это время года, когда нужно говорить людям такие вещи, — поучает Джошуа. — В прошлом году мы писали благодарственные записки одноклассникам о том, что нам в них нравится. Может, тебе стоит сделать то же самое в своей компании?
— Может, и стоит, — бормочу я, положив руку ему на затылок. — Ты умный, малыш.
Он смотрит на меня.
— Поэтому я и симулировал боль в животе. У меня никогда ее не было, так что я знал, что они отнесутся серьезно.
Я улыбаюсь ему в ответ.
— Умно, но в будущем мы не бежим, когда становится трудно.
— Я знаю, папа.
Час спустя, когда мы оба в безопасности и вернулись в нашу квартиру с видом на Центральный парк, я сажусь в своем домашнем офисе и открываю ноутбук.
Тема: Празднование Дня благодарения в компании
Фредди
Я нажимаю кнопку на пульте, чтобы сменить слайд на экране. Рядом со мной Уильям и Люк отодвигаются в сторону, глядя на нашу аудиторию.
— Итак, — говорю я. — Вот все три варианта для удобного сравнения. Не стесняйтесь высказывать свое мнение.
Тристан и Клайв смотрят на нас из-за стола в переговорной, по бокам от них — две женщины из отдела кадров и команды по организации мероприятий Exciteur. Тристан постукивает пальцами по столу и изучает слайд на экране с непостижимым выражением лица.
Все три представленных варианта имеют четкие бюджеты, временные рамки и концепции. Обед в честь Дня благодарения за счет компании, где мы арендуем ресторан поблизости. Второй вариант — денежные бонусы для всех сотрудников, дифференцированные по шкале.
Третий? Аренда «Уилшир-гарденс» в Центральном парке на вечер — это парк аттракционов, который работает несколько месяцев каждую осень. Пригласить всех друзей и семьи сотрудников... и забронировать бар поблизости для тех, кто без пары.
Это безумно дорого, но письмо Тристана специально требовало вариант для семей. В нем также было это прозвище.
И теперь Тристан ничего не говорит.
Просто смотрит на три варианта, прищурившись в раздумье. Люди по бокам от него поглядывают на него. Раз, другой. Ждут его вердикта.
Я скрещиваю руки на груди, отказываясь показывать нервы.
— Что думаете?
— Третий вариант осуществим в указанные сроки? — спрашивает Тристан.
Я киваю.
— Абсолютно. Мы уже связались с парком аттракционов, чтобы уточнить доступность.
Клайв хмурится.
— Стоимость значительная.
— Она выше по сравнению с двумя другими, — признаю я. — Но в плане аренды площадки это вполне доступно.
Тристан медленно кивает, его взгляд на мне.
— Верно. Что ж, мы выбираем третий вариант. Спасибо за отличную презентацию.
Взгляды обращаются к нему, наступает мгновение ошеломленного молчания.
— Сэр, — осторожно возражает одна из женщин. — Это значительно сократит наш кадровый бюджет на год.
Тристан машет рукой.
— Мы пополним его доходами четвертого квартала. Я прекрасно осознаю, что сокращения, проведенные за последний год, сказались на моральном состоянии. Сколько из вас на этой стороне стола имеют детей?
Клайв вместе с женщинами подтверждает, что у них есть дети, даже если они не понимают логики вопроса Тристана.
— И все вы провели много вечеров здесь, — продолжает он. — Нет, мы арендуем «Уилшир-гарденс» на вечер и устроим Семейный день благодарения, полностью за счет компании.
Я прокашливаюсь.
— Отличный выбор, сэр. Люк, Уильям и я немедленно начнем планирование. Мы подготовим контракты на аренду для подписания компанией к концу недели.
— Именно, — Тристан отодвигается от стола переговоров. Остальные торопятся сделать то же самое, собирая записи. — На этом закончим. Мисс Билсон, мне бы хотелось переговорить с вами перед возвращением в отдел стратегии.
Я киваю скованно, болезненно осознавая, как его слова вызывают удивленные взгляды у остальных. Уильям и Люк толпятся рядом, пока я отключаю рабочий ноутбук.
— Не могу поверить, что он выбрал ярмарку, — бормочет Уильям, сворачивая шнур. — Я думал, это тупиковый вариант.
— Показывает, как мало мы знаем о руководстве, — бормочет Люк. Оба они оглядываются через плечо, прежде чем тихо пожелать мне удачи. Дверь закрывается за ними, и после того, как любопытствующий Клайв покидает комнату, остаемся только мы с Тристаном.
Он указывает на стул рядом с собой.
— Чья идея была с «Уилшир-гарденс»?
Я сажусь на противоположной стороне стола.
— Моя, сэр.
— И как вы до этого додумались?
— Вы упомянули семьи в своем письме. Вокруг не так много мест, которые заинтересовали бы детей, но при этом подошли бы сотрудникам без них. Быстрый поиск в Google по району дал очень мало вариантов, и нам просто повезло, что парк аттракционов как раз в городе на праздничный сезон.
— Как оказалось, это было отличное предложение.
— Спасибо, — тишина растягивается между нами, и я прокашливаюсь. — Простите, но зачем вы попросили меня остаться?
— Я хотел спросить, кому первому пришла в голову эта идея.
— Понятно. Хотя, без Люка или Уильяма, которые могли бы меня поправить, я могла бы просто приписывать себе их идеи.
Его бровь взлетает.
— Так вы и делаете?
— Нет, — признаюсь я.
— Я и не сомневался.
— Все же... при всех этих людях, сэр. Они могут начать думать что-то не то или... подозревать.
Тристан проводит рукой по волосам, губы сжимаются в твердую линию. Мне требуется момент, чтобы понять, что он сдерживает смех.
— Ни одна душа в этой комнате не знает о моем членстве в определенном месте. Они точно не знают о вашем. С какой стати им подозревать?
Я прижимаю ладони к столу перед собой.
— Репутация — вещь хрупкая. Уверена, другие стажеры позже спросят меня, что вы хотели обсудить наедине, и если у меня не будет хорошего ответа, могут поползти слухи.
Следы улыбки исчезают с его лица.
— Мне не нравится, на что вы намекаете.
— Что ж, мне тоже, но это не меняет фактов.
— Они не будут болтать. Они знают, что так лучше, — он машет крупной рукой, и, возможно, в его мире это работает. Власть и престиж превосходят все.
Но не в моем.
— Почему вы подали заявку в эту компанию?
Мои брови взлетают.
— Это то, что вы действительно хотели узнать?
— Да. Вы настойчиво утверждали в прошлый раз, что усердно работали, чтобы попасть сюда, и что хотели именно отдел стратегии. Скажите, почему.
Я прикусываю нижнюю губу. Он шутит? Exciteur имеет одну из лучших репутаций в консалтинге. Это международная компания на пороге вхождения в Большую пятерку консалтинговых фирм, превращая их в Большую шестерку.
Ответ должен быть очевиден.
Но напряженность в его взгляде ничуть не шуточная. Эта сторона его натуры, которую я почувствовала на прошлых выходных, но только встретив его здесь, увидела во всей красе. Красавчик может шутить, но в глубине души он серьезен.
— Я была одной из лучших в своем выпуске в Уортоне, — говорю я. — MBA. Работа в консалтинге — мечта для выпускника бизнес-школы. Ни одна другая сфера не дает такого широкого охвата бизнеса.
— Уортон?
Я киваю. Это было нелегко: ни финансирование учебы, ни сами занятия.
— И бакалавриат, и MBA.
— Значит, вы здесь, чтобы учиться.
— Абсолютно.
— Почему стратегия?
Я встречаю его взгляд.
— Мои любимые курсы в колледже были по бизнес-стратегии и стратегическому менеджменту. Это искусство связывать прошлое с настоящим, чтобы создавать будущее. Отдел стратегии — это место, где принимаются реальные решения. Это... ну. Нет другой области, которая интересовала бы меня так же сильно.
Он медленно кивает.
— Стратегия — это жизненная сила компании.
— Именно. Компании живут или умирают в зависимости от ее продуманности, а в Exciteur одни из лучших корпоративных стратегов в стране.
— В мире, — поправляет он.
Я улыбаюсь, но не спорю. Он, вероятно, прав.
Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Несмотря на то, что я теперь знаю его имя, Тристан Конвей остается такой же загадкой, как и на той темной вечеринке. Я не знаю его происхождения, возраста. Его интересов и увлечений.
— Что это было? — спрашиваю я. — Второе собеседование?
Его губы кривятся.
— Мне никогда не доводится разговаривать со стажерами. Решил это изменить.
— Тогда почему Люку и Уильяму пришлось уйти?
— Вы знаете, почему им пришлось уйти.
Я отрываюсь от магнетизма его глаз, нервы пробегают по спине.
— Этот Семейный день благодарения, возможно, начинался как наказание, — говорю я. — Но я хотела бы поблагодарить вас. Раз вы выбрали парк аттракционов, это может стать крупнейшим проектом, который мне доведется возглавить за время работы здесь.
— Наказание?
— За мое первое письмо, — говорю я. Одно воспоминание о нем смущает, но я не отвожу взгляда. — Я понимаю, что оно, возможно, было более откровенным, чем вы привыкли.
Его брови взлетают.
— Вы думаете, мои сотрудники не говорят мне правды?
— Судя по тому, что я видела сегодня, каждый из ваших сотрудников в комнате был удивлен, когда вы выбрали вариант с парком аттракционов, но только Клайв действительно высказал свои опасения... и всего один раз.
— Вы, кажется, не разделяете их опасений.
Я выдыхаю.
— Я очень хочу работать здесь, мистер Конвей. Но полагаю, что уже дала вам повод уволить меня тем первым письмом... но вы этого не сделали. Надеюсь, не сделаете и в будущем.
— Это большой риск, — замечает он, но на губах играет улыбка. — Кстати, для протокола: я не дал вам этот проект в качестве наказания.
— Нет?
— Фредди, которая отвечала на мои письма (и которая, кстати, так и не извинилась), отказалась отступать. Я хотел увидеть, на что способен этот человек, если дать ему возможность.
О.
— Я вас не разочарую.
Тристан однократно кивает.
— Не ожидаю этого.
Наши взгляды встречаются и задерживаются, зрительный контакт приковывает меня на месте. Как на той вечеринке, где он пробивался сквозь толпы гостей и пульсирующую музыку, чтобы опалить меня на месте. На этот раз между нами только стол переговоров, и тихо настолько, что можно услышать падающую иголку. Мой голос слаб, когда я снова нахожу его.
— Это все, мистер Конвей?
Он прокашливается перед ответом.
— Да. И если спросят, смело говорите коллегам правду.
— Правду?
— Что я хотел узнать, кому пришла в голову победная идея.
Я встаю, собирая ноутбук и блокнот, держа их как щит перед собой.
— Спасибо.
Он постукивает пальцами по столу, слишком большому для этой переговорной. Он грозит поглотить меня целиком.
— И, мисс Билсон?
— Да?
— Несмотря на проблемы, которые это вызвало, я рад, что вы выбрали эту компанию.
Фредди
— Элеонора строга, — говорит мне Тоби. — Но справедлива. Ее прямота обычно к лучшему. С ней легче работать.
Квентин тянется к своему пиву.
— Но тебе стоит радоваться, что тебя не было здесь во время прихода Конвея.
— Она была плоха тогда?
— Тогда все были плохи, — он качает головой, глаза следят за моей рукой вокруг стакана виски передо мной. Они оба удивились, когда я заказала его, как удивляются большинство мужчин. Обожаю их удивлять. Как будто у них монополия на напитки? Пожалуйста.
— Приход был таким драматичным? — спрашиваю я.
Тоби приподнимает бровь.
— Ты же встречала Конвея. Представь его перед всей компанией, объявляющего, что три отдела будут сокращены к концу месяца.
Я морщусь. Несложно представить решительные черты лица Тристана, взмах его руки, когда он произносит эти слова без эмоций и двусмысленности. Говорит людям массово, что им придется искать новую работу.
— Но это сделало компанию сильнее, — признает Квентин, проводя рукой по своим слишком длинным волосам. — Бесполезно винить ублюдка в этом.
Я киваю, пальцы сжимают бокал. Когда я предложила коллегам выпить после работы, я не ожидала, что Тристан Конвей последует за нами. Но вот он, главная тема разговора.
Улыбка Тоби становится шире.
— Не говоря уже о развлекательном факторе. Когда он в здании, скучать не приходится. Сотрудники суетятся повсюду.
— Ты имеешь в виду, что
— Я видел, как ты суетился на прошлой неделе, когда Клайв спустился поговорить с Элеонорой.
Квентин скрещивает руки.
— Тебе нужны новые очки.
— Я купил их только в прошлом месяце, спасибо большое, — Тоби поворачивается ко мне, подмигивая. — Дизайнерские очки за полцены.
— Отлично смотрятся, — говорю я. Оранжевая оправа дополняет его элегантный темно-синий костюм и сочетается с цветами галстука. — Тоби, ты говорил, что у тебя свидание на этих выходных?
— Да. Просто надеюсь, что этот парень не окажется таким ужасным, как прошлый, с которым я сошелся.
— Парень с носочной куклой, — бормочет Квентин.
— Парень с носочной куклой? — спрашиваю я.
Тоби торжественно кивает.
— Парень с носочной куклой, — подтверждает он, вкладывая в слова столько трагизма, что я поднимаю руки в знак поражения.
— Хватит.
— Так и есть. Эти подробности будут преследовать тебя.
Я изображаю дрожь.
— Куда вы идете с новым парнем?
— Мы прогуляемся по Хай-Лайн. Он там никогда не был.
— Он новичок в Нью-Йорке? — спрашивает Квентин.
Тоби кивает.
— Только переехал из другого штата. Бедняга не знает линий метро.
Я отпиваю виски.
— Эй, я тоже не из этого штата. Что такое Хай-Лайн?
— О боже, — говорит Тоби. Квентин качает головой и тянется к своему пиву, слишком длинный рукав мельком открывает цифровые часы.
Я протягиваю руки в умиротворяющем жесте.
— Настолько все плохо?
— Боюсь, что да, — Тоби кладет руку на мою. — Позволишь показать тебе город? Пожалуйста?
— Не соглашайся, — предупреждает Квентин.
— Тихо, — парирует Тоби. — Он просто злится, потому что я предложил сходить с ним по магазинам и дать несколько конструктивных советов. Он отказался.
— Моя одежда совершенно нормальная.
— Ты прав, — слишком быстро соглашается Тоби. — Нормальная.
Я ухмыляюсь, глядя на них поочередно.
— Знаете, вы двое, как старая супружеская пара?
— Нет, это не так, — протестует Квентин.
Тоби качает головой в мою сторону.
— Очень мило, но не пытайся увильнуть. Когда ты переехала в город?
— Полтора месяца назад.
— И где живешь?
— Верхний Вест-Сайд, — говорю я, но, увидев их удивленные глаза, спешу объяснить. — О, это крошечное место. Я практически арендую коробку из-под обуви на верхнем этаже. Мне сдает его пожилая женщина, и она сочла, что я выгляжу надежной. Честно, я знаю, что мне повезло найти ее... даже если это самая дорогая коробка из-под обуви, за которую я когда-либо платила.
— Еще одна на Манхэттене, — говорит Тоби Квентину. — Видишь, вот почему тебе стоит бросить Бруклин и присоединиться к нам.
— Нет, — говорит Квентин.
— Представь, насколько короче станет твоя дорога на работу.
— В Бруклине есть душа. Без обид, — добавляет он в мою сторону.
— Никаких обид, — говорю я. — А должна была обидеться?
Но они уже погрузились в спор, и я ухмыляюсь, наблюдая за ним. Искры летят. Не знаю, интересуется ли Квентин мужчинами, но если да... хм.
Мой телефон завибрировал в кармане. Раз. Два. Достаю его — номер из Нью-Йорка, которого я не узнаю. Возможно, это по работе, хотя вероятность мала.
— Дайте минутку, ребята, — говорю я, выскальзывая из кабинки.
Нажимаю «Ответить».
— Фредерика Билсон.
— Фредди?
— Да, это я, — я обхожу нескольких подвыпивших студентов, обнявшихся друг с другом, и направляюсь прямо к выходу.
— У вас там очень шумно.
— Да, извините. Одну секунду...
Открываю дверь и выхожу в прохладный нью-йоркский воздух.
— Кто говорит?
— Тристан Конвей, — отвечает низкий голос.
— Мистер Конвей?
— Именно он, — повторяет он сухим тоном. — Я прерываю ваш вечер?
— Нет. Ну, я вышла выпить с парой коллег. Только что вышла на улицу.
— Хорошо, — говорит он.
Я не могу придумать абсолютно ничего в ответ. Как он получил мой номер? Зачем он звонит? Мы не общались с той встречи в его офисе больше недели назад.
— Я звоню по работе, — говорит он.
— Касательно Семейного дня благодарения? Потому что все на выходные уже под контролем.
— Нет, не об этом, — пауза. — Возможно, об этом лучше поговорить, когда вас не окружают сотрудники Exciteur.
— Меня не окружают. Я вышла на улицу.
— Все же, думаю, нам лучше провести этот разговор там, где никто не подслушает. Позвоните мне, когда будете дома.
— Позвонить вам, мистер Конвей?
— Да. Это связано с работой, мисс Билсон, но думаю, нам лучше не обсуждать это на рабочем месте.
Любопытство гложет меня изнутри.
— Я позвоню вам, как только буду дома. Когда будет слишком поздно?
— Я не сплю, — краткий ответ. — До связи, мисс Билсон.
И затем он кладет трубку. Я долгие секунды смотрю на телефон. Он же не может звонить, чтобы уволить меня, правда? Нет. Казалось, я уже убедила его отказаться от идеи перевести меня в другую компанию.
— Все в порядке? — спрашивает Тоби, когда я возвращаюсь внутрь. Он снял пиджак, и тот безобидно лежит между ним и Квентином на их стороне кабинки.
— Абсолютно, — лгу я.
Небо потемнело до глубокой полуночной черноты, когда я наконец добираюсь до своего дома, кивая швейцару у входа. Не уверена, когда перестану поражаться сюрреализму того, что живу в доме со швейцаром.
Нью-Йорк теперь мой дом.
Поправка, думаю я, открывая дверь в свою крошечную студию на верхнем этаже. Эта дорогая коробка из-под обуви теперь мой дом. Из единственного окна открывается вид на крыши противоположного здания. Иногда там сидят голуби. Захватывающе.
Я сажусь на кровать и достаю телефон. Чуть больше одиннадцати, но он сказал, что не спит.
Тристан отвечает после первого гудка.
— Вы поздно вернулись.
Я вздрагиваю от явного неодобрения в его тоне.
— Еще не полночь, но даже если бы была, это мое дело.
— Завтра на работе вы можете показать результат ниже своего обычного уровня, — указывает он. — А это уже мое дело.
— Уверяю вас, я всегда работаю на пределе своих возможностей.
— Как тогда, когда перепутали кнопки «Переслать» и «Ответить» в интерфейсе почты?
Дешевый удар, мистер Конвей. Я откидываю волосы от лица и с силой выдыхаю.
— Возможно, это был продуманный ход, — говорю я, поддавшись влиянию выпитого виски. — Возможно, я хотела произвести впечатление. Оставить след. Большинство стажеров незаметны, знаете ли. Я не хочу быть одной из них.
Краткое, удивленное молчание. Затем он темно усмехается, и я закрываю глаза, пока звук накрывает меня. Я представляю его рядом со мной на диване в «Позолоченной комнате», его черты отмечены тенью и желанием.
— Вы незабываемы, Фредди, — заверяет он. — Если избежать этой участи было вашей миссией, считайте ее выполненной.
— Я не ожидала, что успех придет так скоро.
— И все же он пришел, — еще одна пауза. — Куда вы ходили сегодня вечером?
— В бар недалеко от работы.
— Домой на такси добирались?
— Пешком, — говорю я, впиваясь пальцами в толстое одеяло подо мной. Как вышло, что я лежу здесь, ведя этот разговор с ним?
— Пешком? Значит, живете недалеко от бара?
— Да, Верхний Вест-Сайд. Мы ходили в бар рядом с работой.
— Ходить пешком не всегда безопасно.
— Это один из самых безопасных районов города. К тому же на улице были люди. А вы ходите домой один?
— Фредди...
— Мистер Конвей.
В его голосе звучит неохотная усмешка.
— Надеюсь, ваши коллеги вам нравятся.
— Это прекрасные люди, — говорю я. — Вы сказали, что это связано с работой, сэр?
— Да. Знаете, вам не обязательно называть меня сэром.
— Ваши другие сотрудники делают это.
Он вздыхает.
— Вы правы. Кстати, поэтому я вам и позвонил.
— Чтобы обсудить, как мне вас называть? Кажется, у нас уже был этот разговор, — слова рискованные, напоминающие нам обоим о той ночи, о которой не следует говорить.
Голос Тристана становится темнее.
— Действительно, был, — говорит он. — Не думаю, что мы тогда к чему-то пришли.
— Вас трудно застать врасплох.
— Невозможно, — говорит он. — Я никому не позволял пытаться.
Я глубоко вдыхаю.
— Зачем вы позвонили мне, сэр?
— Верите или нет, но это связано с работой.
— Так вы и сказали, да.
— Это также деликатно.
— Секретная информация?
— В некотором роде. Скажите, Фредди, где вы видите себя по окончании этой стажировки?
— Мои амбиции — это секретная информация?
— Забавно, — говорит он, но низкий баритон его голоса звучит так, будто он улыбается. — Нет. Видите ли вы себя здесь на постоянной работе?
— Возможно, — говорю я. — Я не исключаю такой возможности, и если бы мне предложили, я, скорее всего, согласилась бы.
— Рад это слышать.
— К чему ведет этот разговор?
— У меня для вас предложение, — говорит он.
Мой мозг замыкает. Он не может иметь в виду то, что я подумала, правда? Я прижимаю руку к грудине, и слова вырываются наружу.
— Тристан, я не могу этого сделать. Вы не можете просить меня об этом. Я не из тех, кто...
— Господи, Фредди, я не об этом прошу. Нет.
Я расслабляюсь на кровати, сердце колотится в груди.
— Хорошо.
— Мне следовало сформулировать иначе, — раздраженный звук, и я могу представить его перед собой, проводящего рукой по густым волосам. — Нет, я бы не просил об этом. Речь об отделе стратегии.
— Правда?
— Я считаю, что у нас есть крот.
Я хмурюсь.
— Кто-то сливает информацию?
— Да. Наши конкуренты узнают о бизнес-стратегиях, которые мы предлагаем нашим клиентам, и это происходило не единожды.
— Откуда вы знаете?
— У меня есть свои источники, — говорит он.
— И вы уверены, что это из отдела стратегии?
— Я исключил другие возможности. Сотрудники стратегии и руководства — единственные, кто имеет дело с этой информацией, и я знаю, что это не руководство.
Я переворачиваюсь на бок.
— Вы хотите, чтобы я держала ухо востро?
— Да. Вы новичок, стажер. Многие в вашем отделе могут посчитать вас незаметной.
— Спасибо, — но я улыбаюсь.
— Их потеря, — говорит он. — Не говоря уже о том, что никто не заподозрит, что вы вхожи к руководству. Насколько им известно, мы с вами никогда не общались вне собрания по Дню благодарения.
Передо мной мелькают лица моих коллег. Тоби. Квентин. Элеонора. Три женщины в нашем офисе, которые никогда не уделяли мне больше, чем вежливый кивок.
— Неприятно знать, что кто-то из тех, с кем я работаю, не на нашей стороне.
Голос Тристана становится глубже.
— Я знаю. Я плачу одному из них за привилегию предавать мою компанию.
— Я согласна. Конечно, согласна.
— Хорошо, — говорит он. — Думаю, лучше всего, если это останется за пределами компании.
— Хорошо. Что это конкретно означает? Я сообщаю вам о найденном только по телефону?
— Да, — его быстрый ответ. — Мы не используем корпоративную почту, не обсуждаем это на работе.
— Похоже на план.
— Отлично, — говорит он. — Возможно, мы наконец поймаем этого негодяя.
Я не могу удержаться от вопроса:
— Почему я?
— А почему бы и не вы? — парирует он.
— Я имею в виду, почему вы мне доверяете?
Короткая пауза растягивается между нами. Где он в Нью-Йорке? Возможно, живет всего в нескольких кварталах и так же сидит один в своей квартире, как и я.
— Я доверяю вашим амбициям, — говорит он наконец. — Потому что узнаю их.
Почва под нашими ногами колеблется. Это комплимент, но не только. Это признание. Оно просачивается в мою грудь и согревает, распространяясь.
— Вы все еще в офисе?
— Нет, — говорит он. — Я дома.
— Вы шли домой один?
В его голосе звучит насмешка.
— Нет, не один. Я не даю советов, которым сам не следую.
— Это необычно.
— Я, кстати, смотрю на парк. Там уже начали устанавливать парк аттракционов.
Из его квартиры виден Центральный парк. Меня не должно это удивлять, но удивляет. Я представляю его стоящим перед панорамными окнами, одной рукой в кармане брюк, а другой сжимающим телефон.
— Хорошо выглядит?
— Выглядит масштабно, — говорит он. — Завтра вышлю вам несколько имен. Это не сотрудники, но я хочу, чтобы им предоставили доступ на Семейный день благодарения.
— Конечно. Ваши деловые партнеры?
Его голос сух.
— Скорее, кто-то попросил об одолжении.
— Я все устрою незамедлительно.
— Хорошо.
Никто из нас ничего не говорит, но его присутствие ощутимо на другом конце линии. Мне не хочется вешать трубку. И, кажется, ему тоже.
Закрыв глаза, я выдыхаю признание.
— Осознание того, что я отправила вам то первое письмо, было унизительным.
Его голос смягчается.
— Я догадался.
— Но знаете... я не сожалею.
— Я тоже, Фредди, — бормочет он. — Я тоже.
Фредди
Настал этот день.
Вместо обычной пятницы в Exciteur офис переместился в Центральный парк. Я замечаю Элеонору, входящую на территорию парка аттракционов с белокурым подростком. Глаза девочки загораются, когда она видит палатку с сахарной ватой.
Да, это была хорошая идея.
— У входа охрана со списками имен, — говорит рядом со мной Рис.
Старше меня на пятнадцать лет, организатор мероприятий Exciteur была не слишком рада получать указания от троих стажеров. Я дала ей как можно больше полномочий, чтобы сгладить это, и приняла каждое ее предложение.
— Отлично.
— Теперь все должно пройти гладко, — говорит она. Телефон пищит, она бросает взгляд. — Если бы кто-то не забыл вывесить табличку "Частная аренда" у выхода, и теперь там очередь. Черт... — она решительной походкой исчезает по аллее.
Люк переминается с ноги на ногу рядом со мной. Он стажер в отделе продаж, и его улыбка такая же широкая, как он высок.
— Не могу поверить, что мы это провернули.
— Я и не думал, что они вообще на это пойдут, — говорит Уильям. — Кто бы знал, что у стольких людей есть дети?
— Как они это делают? Я работал до девяти каждый вечер на прошлой неделе, — говорит Люк. — Остальные в моем отделе были рядом со мной.
Я перевязываю пояс своего пальто, затягивая его туже. В конце ноября воздух уже прохладный.
— Тогда хорошо, что компания это делает. Дает им время повеселиться.
Я оглядываю толпу, пораженная количеством людей. Неужели в Exciteur действительно столько сотрудников? Когда мы все теснимся друг на друге в многоэтажном здании на Верхнем Вест-Сайде, трудно сказать. Мой взгляд цепляется за высокую фигуру. На нем темно-синее пальто поверх костюма, на шее серый шарф. Его густые волосы зачесаны назад, щетина в несколько дней подчеркивает квадратную линию челюсти.
Я до сих пор слышу его низкий голос у себя в ухе. Чувствую вес его тела на своем.
— Фредди?
— Прости?
Люк ухмыляется мне.
— Ты там полностью выпала на минутку. Ждешь не дождешься бара позже?
— Эм, да. Абсолютно, — я прячу руки в карманы пальто. — Сделаю обход, проверю, все ли в порядке. Потом поговорим, ребята.
Я пробираюсь через полупустой парк аттракционов, пытаясь снова его заметить. Прохожу мимо Тоби и Квентина, переругивающихся у игры с кольцами, и про себя улыбаюсь. Тристан достаточно высок, чтобы выделяться... должен быть где-то здесь.
Я заворачиваю за угол у игрового ларька и вот он. Тристан Конвей, прислонившийся к стойке игрового павильона. Его рука лежит на плече темноволосого мальчика. Я моргаю, но картина не исчезает.
— Можно попробовать, папа? — спрашивает мальчик.
Тристан протягивает ему набор дротиков.
— Держи локоть неподвижно и целься в шарики.
— Я знаю, — говорит мальчик.
Улыбка мелькает на лице Тристана.
— Конечно, знаешь.
Его сын. Оказывается, у него есть сын. Он прицеливается и бросает первый дротик. Именно тогда Тристан оглядывается через плечо. Наши взгляды встречаются.
Я попалась.
— Здравствуйте, — говорит он.
Я сглатываю.
— Привет. Не хотела заставать вас двоих врасплох.
— Ничего страшного, — Тристан бросает взгляд на мальчика, но тот глубоко сосредоточен. — Отличная работа с парком.
— Спасибо. Все, что я сделала — забронировала его, — я криво улыбаюсь, мой разум все еще работает на повышенных оборотах. Тристан Конвей — отец.
— Примите заслуги, — советует он.
— Ладно.
Мальчик поворачивается.
— Я не попал ни в один.
— Попробуй еще, — говорит Тристан, протягивая новый набор дротиков. — Сосредоточься на прицеливании.
Мальчик откидывает темный локон, упавший на лоб. Я бы дала ему лет девять, десять.
— В этот раз попаду.
— Конечно, попадешь, малыш.
Тристан, должно быть, видит мое любопытство, но ничего не говорит, просто проводит рукой по шее. Его челюсть напряжена. Его сын замечает меня и слегка машет, дротики зажаты в руке.
— Здравствуйте.
— Привет, — говорю я.
Тристан жестом указывает на меня.
— Это Фредерика. Она работает на меня.
— Я Джошуа, — вежливо говорит его сын. — Очень приятно познакомиться.
— Мне тоже приятно. Играете в дротики?
— Да. Нужно попасть в шарики. Если попадешь в три, получишь приз.
— Какой приз?
Он поворачивается к ларьку. Девушка, которая им управляет, стоит в стороне, уткнувшись в телефон. Но потолок увешан плюшевыми животными на веревках.
— Не знаю.
Тристан указывает на табличку на стене.
— Три попадания и ты можешь выбрать любое плюшевое животное.
— А какое бы выбрал ты? — спрашиваю я, подходя ближе. Рука тянется к кошельку в поисках монет. — Думаю, я хочу огромного слона.
Джошуа улыбается мне, с оттенком застенчивости и радости.
— Вам нравятся слоны?
— Это одно из моих любимых животных, — говорю я.
— Я видел их несколько раз, — делится он. — Мы с папой ездили в Таиланд в прошлом году на Рождество с бабушкой. Посетили заповедник слонов.
Он произносит «заповедник» с особой тщательностью, заставляя меня улыбнуться.
— Это потрясающе.
— Да, — он замолкает, бросает взгляд на отца, затем возвращает его ко мне. — Вы знаете, что у них самая лучшая память среди всех животных?
— О, знаю, разве не круто?
— Круче всех, — соглашается он. — Вы тоже хотите поиграть в дротики? Папа, а ей можно отдать дротики?
Тристан открывает рот, но я его опережаю, доставая две монеты из кошелька.
— Я сыграю.
— Что ж, полагаю, это значит, что и мне придется, — говорит Тристан. Он подзывает подростка, управляющего ларьком. Та принимает мои монеты, но Тристан протягивает ей двадцатку. — Дайте нам ведерко.
Она ухмыляется, но ничего не говорит. Через несколько секунд у нас между собой почти неограниченный запас дротиков.
Я приподнимаю бровь в его сторону. Тристан просто пожимает плечами, беря один.
— Это хорошая практика в стрельбе.
Джошуа прицеливается, зажав язык между зубов. Промахивается в самый последний момент.
— Черт, — говорит он. — Папа, твоя очередь. А что ты выберешь, если выиграешь?
Тристан взвешивает дротик в руке. Мои глаза скользят по сильной линии его челюсти, легким морщинкам у глаз. Он не может быть старше меня более чем на десять лет, и все же у него сын такого возраста. Сложно совместить образ его здесь, разговаривающего со своим ребенком, с тем мужчиной, которого я встретила в «Позолоченной комнате».
Тристан Конвей — загадка.
— Не знаю, — он прицеливается, челюсть напряжена, и бросает. Шарик лопается с громким хлопком.
— Отлично!
— Спасибо, малыш.
— Если я выиграю, думаю, тоже хочу слона, — говорит мне Джошуа, протягивая руку за дротиком. — Хотя киты, по-моему, круче.
— Киты?
— Мы смотрим много «Голубой планеты», — поясняет Тристан. Его голос низкий, сдержанный... но не звучит ли там нота смущения?
Я не могу представить его расслабленным перед телевизором вообще, а уж тем более смотрящим документальный фильм о природе с ребенком. Но даже думая об этом... образ его, делающего именно это, возникает. Мое впечатление о нем снова меняется, становясь еще привлекательнее.
— Я видела «Голубую планету», — говорю я. — Выглядит потрясающе. Очень хочу однажды научиться нырять и получить сертификат.
— Правда? — спрашивает Джошуа. — Я тоже очень хочу попробовать. Говорят, я еще слишком мал.
— Ты слишком мал, — говорит Тристан. — Никаких «говорят». Но мы поедем нырять, когда ты подрастешь.
— Мы с папой любим путешествовать, — делится Джошуа. — Мы куда-нибудь ездим на каждые мои школьные каникулы.
Я ухмыляюсь этому болтуну, переводя взгляд с него на Тристана. Глаза одинаковые, но одни смотрят на меня открыто и восторженно, другие — с чем-то вроде настороженности.
— Ваша очередь, — говорит Тристан, кивая на дротик, все еще зажатый в моей руке. — Посмотрим, на что вы способны.
Я бросаю и промахиваюсь, но второй выстрел разрывает шарик. Я делаю победный жест.
— Один есть, два осталось.
Джошуа мечется взглядом между нами, прежде чем сосредоточиться на шариках вдали. Тристан молча протягивает ему дротик. Он целится... И шарик лопается.
— Да! — он дает пять Тристану. — Это было потрясающе.
— Было, — подтверждает Тристан. — Теперь ты действительно наловчился.
Наши взгляды встречаются над головой Джошуа. Возможно, он видит вопросы в моих, но Тристан лишь изящно пожимает одним плечом. Он поворачивается обратно к шарикам.
Где мать Джошуа? Тристан разведен? Вдовец? Любопытство разгорается в животе ярче — желание раскрыть его секреты. Джошуа попадает в еще один шарик. Тот лопается с отчетливым хлопком, выводя меня из мыслей.
— Отлично, — говорит Тристан. — Остался всего один...
Требуется еще две попытки, но он попадает в третий. После этого он дает пять нам обоим, его кудри трясутся от прыжков.
— Успех!
— Успех, — вторит Тристан. — Какого плюшевого зверя ты хочешь?
Джошуа осматривает потолок. Кита нет, но есть дельфин. Он указывает на слона.
— Правда? Хороший выбор, — говорю я.
— Я знаю, — говорит он с высшей уверенностью ребенка. Он зажимает его под мышкой, и мы отворачиваемся от ларька, оставляя подростка ее скроллингу в соцсетях.
Тристан кладет руку на плечо Джошуа.
— Они здесь, — тихо говорит он.
Джошуа замирает, его взгляд скользит по толпе. Я не вижу ничего необычного. Просто люди снуют туда-сюда, ребенок держит сахарную вату. Вдалеке различаю Тоби и Квентина у игры «Ударь крота».
— О, — слабо говорит Джошуа. — Она пришла.
— Конечно, пришла, — говорит Тристан. — Давай, поговорим с ними.
Но они, видимо, уже заметили нас, поскольку мужчина и женщина средних лет с девочкой возраста Джошуа направляются к нам. Девочка улыбается, ее пшенично-белокурые волосы заплетены в косу.
— Привет, Джошуа, — говорит она с акцентом. Французский?
— Привет, — бормочет он.
— Это место твоего папы?
Он ничего не отвечает. Тристан вмешивается, протягивая руку родителям.
— Тристан Конвей, отец Джошуа. Спасибо, что пришли.
— Спасибо за приглашение, — говорит женщина, и она определенно француженка. — Мы еще не встречали родителей из школы Даниэль.
— Да, люди предпочитают держаться особняком. Но уверен, скоро представится возможность познакомиться с другими, — говорит он. — Скоро будет распродажа выпечки или прогулка-марафон.
Ладно, это мой сигнал уходить. Я не только встретила его сына, но теперь вторгаюсь в его общение с другими родителями.
Я осторожно делаю шаг назад.
— Увидимся...
— Хочешь прокатиться на колесе обозрения? — спрашивает Джошуа Даниэль. Его голос высокий. — Оно очень высокое.
— О, можно, мама?
— Я пойду с ними, — говорит Тристан. — Буду в кабинке позади них.
— Почему нет? Мы будем у ларька с хот-догами, Даниэль.
Джошуа поворачивается ко мне.
— Вы с папой можете ехать в одной кабинке, а мы с Даниэль — в другой.
— Я не...
— Звучит хорошо, — перебивает Тристан.
— Вы позаботитесь об этом? — Джошуа протягивает мне плюшевого слона, и я хватаю мягкую игрушку. Длинный хобот свисает по моей руке. Я открываю рот, чтобы возразить, но дети уже направляются к колесу обозрения. Легкая рука на моей спине, и Тристан направляет меня вслед за ними.
— Извини за это, — бормочет он.
— Нет, все в порядке, — бормочу в ответ. Колесо обозрения не такое уж высокое, правда? Оно в Центральном парке. Мы не о «Six Flags» 4 говорим.
Я должна справиться. Я справлюсь.
— Это были ваши особые гости?
— Да, — говорит он. — Даниэль — подруга Джошуа из школы.
— Я не знала, что у вас есть сын.
Его дыхание тихое, но слышное.
— Знаю.
— Извините, если я... вторглась туда. Полагаю, вы не любите смешивать бизнес с личной жизнью.
— Нет, — говорит он. — Не люблю.
— Анонимность. Я понимаю.
Открывая защелку кабинки колеса обозрения, он бросает на меня темный взгляд, от которого по спине бегут мурашки. Оператор аттракциона жестом предлагает Даниэль и Джошуа занять места в их кабинке, и дети втискиваются внутрь, болтая всю дорогу.
— Я буду прямо за вами, — говорит им Тристан. — Кричите, если что-то понадобится, и сидите спокойно.
— Знаю, папа, — кричит в ответ Джошуа.
Тристан протягивает руку к нашей кабинке.
— После вас.
Мои руки сжимают слона крепче. Это просто колесо обозрения, Фредди. И лично я читала правила безопасности парка аттракционов, прежде чем бронировать его. Что может пойти не так? Я забираюсь в кабинку, садясь на холодную металлическую скамью. Она опасно качается, когда Тристан следует за мной, укладывая свои длинные ноги в ограниченное пространство. Его бедро прижимается к моему в тесной кабинке.
Дежурный закрывает металлическую защелку позади него и отступает.
— Все готовы?
Нет, думаю я. Как мне сойти?
— Да, — кричит в ответ Тристан.
Механизмы приходят в движение, и наша кабинка вздрагивает от внезапного толчка. Я вцепляюсь в металлический поручень перед нами и сосредотачиваюсь на тепле его тела рядом, ощутимом даже сквозь плотную ткань наших пальто.
— Все получилось очень хорошо, — говорит он. — Вы отлично справились.
— Спасибо.
Мы начинаем подъем, люди и ларьки под нами уменьшаются с каждым дюймом высоты. Я закрываю глаза.
— Теперь вы встретили Джошуа.
Я киваю, слова выходят сквозь стиснутые зубы.
— Он прекрасный.
Тристан прокашливается.
— Я не говорю о своей семье на работе. И на вечеринках тоже.
— Я понимаю. Анонимность и все такое.
— Да, — он шевелится в кабинке, и та раскачивается под нами. Я сжимаю губы. Ни за что не открою глаза, пока мы благополучно не окажемся на земле.
— Фредди? Вы в порядке?
— Да, абсолютно.
— Вы полностью побелели, — его голос становится тише, и когда он говорит снова, это ближе к моему уху. — Вы не любите высоту.
— Не состою в фан-клубе, нет, — вдох, выдох. Вот все, что мне нужно делать.
— С какой стати вы вообще поднялись сюда со мной?
Я слегка встряхиваю плюшевого зверя в своей хватке.
— Ваш сын попросил меня присмотреть за его слоном.
— Фредди... — его голос раздраженный и такой, такой близкий. Приходится открыть глаза и взглянуть. Он всего в дюймах от меня и смотрит с легкой морщинкой на лбу. Я сосредотачиваюсь на его глазах.
— Все в порядке, — бормочу я. — Мне просто нужно сосредоточиться, чтобы не запаниковать.
— Верно, — он замолкает на мгновение, но затем стягивает кожаную перчатку и высвобождает одну из моих рук от слона. Я сжимаю его пальцы крепко и снова закрываю глаза. Его кожа теплая и слегка шершавая на ощупь, моя рука полностью исчезает в его. — Всего два круга.
— Два?
— Все будет хорошо. Просто дышите, ладно?
— Я дышу, — я откидываю голову на спинку сиденья и сжимаю его руку сильнее. — Дышать — единственное, что я могу делать прямо сейчас.
— Тогда давайте просто сосредоточимся на этом, — бормочет он, но я не делаю, что велено. Я сосредотачиваюсь и на его руке, и на его голосе. Он низкий и успокаивающий, как бархат, вылитый в темную чашку эспрессо.
— Поговорите со мной?
— Хорошо. Итак... слоны — ваше любимое животное. Теперь могу записать это в список того, что знаю о вас.
— Должно быть, довольно короткий список, — бормочу я.
— Не такой уж короткий. Я сделал несколько наблюдений.
Помимо моей воли, губы дергаются.
— Уверена, не хочу слышать их все.
— Ну, не все подходят для вежливой беседы. Не значит, что они не входят в список. Он мысленный. Не волнуйтесь.
— Не буду.
— Я бы сказал, вид потрясающий, но не думаю, что вам стоит открывать глаза прямо сейчас.
Я зажмуриваюсь еще сильнее.
— Я делаю вид, что мы на земле.
— Продолжайте делать вид.
Ветер поднимает мои волосы, и я прижимаюсь к нему, словно могу спрятаться от высоты. Если ветрено, значит, мы на самом верху.
Не думай об этом, не думай об этом, не думай об этом.
Я слышу шорох снятия второй перчатки, и вот моя рука уже зажата в обеих его. Ощущение удерживает меня.
— Вы в порядке, — говорит он. — Я вас держу.
Глубокий вдох. Глубокий выдох.
Мои пальцы сжимают его.
— Спасибо. Это... слегка унизительно.
— Нет. Кроме того, вы бы не оказались здесь, если бы не я.
— От этого не менее стыдно, — бормочу я. Скорее наоборот. Он не только знает, насколько я ненавижу высоту, но и знает, что я отважилась на нее, чтобы провести с ним больше времени. Лучше бы я просто послала ему еще одно письмо со словами «Я не могу перестать думать о тебе» и покончила с этим.
— Не понимаю, что вы имеете в виду.
Я слегка трясу головой.
— Не важно.
Его большой палец движется по тыльной стороне моей руки маленькими, плотными кругами.
— Джошуа быстро к вам привязался, — говорит он. — Я был... удивлен.
Тысяча вопросов, которые я хочу задать, и единственное, на чем могу сосредоточиться — это сохранять спокойствие.
— Да?
— Да, — скорее фырканье. — Он не понимает, чем я зарабатываю на жизнь, и интересно, не запутает ли его сегодняшний день еще больше.
Мои губы дергаются.
— Ну, венчурный капитализм — сложная концепция для объяснения ребенку.
— Да, — его голос темнеет, совсем рядом с моим ухом. — И это не было одной из ваших догадок, когда вы пытались угадать, чем я занимаюсь.
Воспоминание о «Позолоченной комнате» накрывает меня, о том, как мы сидели точно так же, я растянулась на нем на диване в темной нише.
Живот сжимается.
— Мне не хватило воображения.
— Или венчурный капиталист не звучал достаточно сексуально.
Я сглатываю, глаза все еще закрыты.
— Нет, это сексуально.
Полная тишина. Черт. Я открываю один глаз и вижу, как он смотрит на меня с приподнятой бровью. Тьма в его глазах перемешана с усмешкой.
— Значит, вы не разочаровались, узнав, что я не мафиозный босс?
— Честно... я разочаровалась, когда узнала, что вы генеральный директор Exciteur.
Его рот приоткрывается.
— Правда?
— Да, — бормочу я. — Потому что это означало, что мы больше никогда не встретимся на вечеринке в «Позолоченной комнате».
Его темные глаза впиваются в мои — долго, молча. Я не вижу, как за его спиной движется пейзаж. Едва замечаю толчок кабинки, когда мы наконец завершаем второй круг, останавливаясь внизу.
Я сказала слишком много.
Но затем он бормочет что-то, что скользит по моей коже, как шелк, его руки отпускают мои.
— Я тоже, Фредди.
Фредди
Семейный день благодарения прошел без сучка, без задоринки. Мы с Люком и Уильямом справились, и даже если это было больше управление мероприятиями, чем проектами, я все равно горжусь. Улыбаясь про себя, я отступаю на шаг и осматриваю недавно оформленные фотографии на своем комоде. Увеличенные снимки, которые я заказала, пришли по почте только вчера — один дедушки, другой родителей.
Трое самых трудолюбивых людей, которых я знаю. И трое, кто больше всех в меня верит. Мои родители купили бутылку шампанского, когда я получила письмо о зачислении в программу младших специалистов Exciteur.
Рядом с их фотографиями мои дипломы в рамках и несколько книг по бизнесу, завершающие композицию.
Это мой алтарь успеха.
Однажды, думаю я, оглядывая свою крошечную студию, я снова не буду жить в месте без духовки. У меня только одна конфорка, микроволновка и мини-холодильник. Который, кстати, пуст.
Я закрываю дверцу холодильника и бросаю взгляд на часы. Гастроном внизу по улице работает еще час... это будет мой четвертый раз за неделю. Хватит ли мне наглости?
Безусловно.
Я только надела куртку, когда зазвонил телефон, и номер знакомый, отчего сердце заколотилось. Мы не общались с Семейного дня благодарения, и я даже не видела его на работе. Не то чтобы я могла поговорить с ним там, даже если бы и встретила.
Нажимаю «Ответить».
— Алло?
— Фредди.
— Тристан, — моя рука роняет ключ. — Как дела?
В его голосе звучит насмешка, будто его забавляет моя попытка вести себя обычно.
— Хорошо. А ты?
— Превосходно.
— Превосходно? Рад это слышать.
— Чем могу помочь?
— Я хотел узнать, как продвигается твое задание, о котором мы говорили по телефону несколько недель назад.
— Крот в отделе стратегии.
— Именно он.
Я выкатываю единственный стул у стола и сажусь.
— Пока ничего не обнаружила. Но держу уши открытыми. Возможно, когда меня будут приглашать на более серьезные совещания.
— Хм. Интересно, можно ли как-то ускорить этот процесс.
Я хмурюсь.
— Не уверена... то есть, я хочу показать себя своей работой.
— Не сомневаюсь, что ты именно это и сделаешь, Фредди.
— Спасибо, — я наклоняюсь и натягиваю один из своих ботинок. Погода испортилась, и осенняя прохлада превратилась во вкус зимы. — Но я правда стараюсь подслушивать. Не уверена, насколько незаметнее я могу быть. Если я приду на работу в плаще и газете с дырками, они заподозрят неладное.
Глубокий смех Тристана раскатывается по телефону.
— Это почти идея, которую стоит рассмотреть.
— Крот может сбежать, узнав, что мы на его следу. Вам придется отправить охрану в погоню за ним.
— Или за ней, — добавляет он. — Моя компания стремится к гендерному равенству.
— Как благородно с вашей стороны.
— Все делают, что могут.
Я прикусываю губу, улыбаясь в трубку. Нам не следует созваниваться вот так. Разговаривать вот так. И все же мы здесь.
— Спасибо за прошлую неделю, — говорю я. — На ярмарке.
— Не стоит, — говорит он.
Но я должна.
— Простите. Мне не следовало вообще садиться на тот аттракцион.
— Мне не следовало предполагать, что вы этого хотите, — парирует он. — Это на мне, а не на вас.
Это полностью на мне, но я не настаиваю.
— Давайте согласимся разделить вину тогда. Гендерное равенство и все такое.
— Ладно. Мы тут действительно занимаем принципиальную позицию, да?
— Нас упомянут в учебниках истории.
Он прокашливается.
— По крайней мере, я не застал тебя сегодня вечером в баре. Ты в перерыве между вечерними мероприятиями?
— Я не хожу в бары каждую ночь, — дразню его. — Только через день.
— Ох, прожить беззаботную жизнь стажера.
Я тянусь за шапкой, желудок урчит.
— Я довольно поздно работала, а потом пешком вернулась к себе.
— На Верхний Вест-Сайд.
— Да.
Короткая пауза, будто он обдумывает следующие слова. Но вот они звучат.
— Ты же знаешь, я тоже живу на Верхнем Вест-Сайде.
— Помню, — бормочу я. — Мы можем быть соседями.
— Можем.
— Вообще-то, я как раз собиралась выйти.
— В бар?
— Нет, в гастроном. В том, что внизу по моей улице, делают лучший пастрами-сэндвич.
— Лучший?
— Да. Они еще и китайскую еду подают, что интересное сочетание, но как-то у них получается.
— Никогда не слышал о таком месте в этом районе.
— Ну, он довольно хорош, — говорю я. И затем, прежде чем могу остановиться. — Хочешь присоединиться?
Мой вопрос повисает в воздухе между нами, и, прозвучав вслух, звучит нелепо. Он занят. У него есть сын, компания и, вероятно, гораздо лучше укомплектованный холодильник, чем у меня.
— Хорошо, — говорит он. — Пришли мне адрес.
— Пришлю.
— Скоро увидимся, — говорит он и кладет трубку.
Я смотрю на свой телефон наполовину в ужасе, наполовину в изумлении. Тристан Конвей встречается со мной в маленьком, дико не модном гастрономе на моей улице.
В девять вечера в четверг.
Я мчусь в ванную и стираю легкие размазанные следы туши под глазами после целого дня носки. Быстрая щепотка румян, расчесывание темных волос... сойдет.
Я уже на полпути к двери, когда понимаю, что забыла мятные леденцы. Наконец готова идти. Нет, забыла духи. Проходит несколько минут, прежде чем я наконец чувствую себя достаточно прилично, чтобы выйти.
Он ждет меня снаружи гастронома. Прислонившись к кирпичной стене, руки в карманах темно-синего пальто. Я сглатываю при виде этого. Не может быть, чтобы он действительно был здесь, ждал меня. Но он здесь.
Он кивает, увидев меня.
— Фредди.
— Тристан.
— Так это твое любимое место?
Я криво улыбаюсь и открываю дверь гастронома.
— Не критикуй, пока не попробуешь.
Он поднимает руку в знак сдачи; в глазах играет улыбка.
— Не буду.
Мы заказываем по пастрами-сэндвичу и тарелку картошки фри на двоих. Знакомый кассир в вязаной шапке широко улыбается.
— Опять тут, да? — спрашивает он.
— Кажется, не могу держаться подальше, — признаюсь я. — Вы, ребята, спасаете меня большинство вечеров.
— Что ж, нам приятно, — он бросает взгляд на Тристана. — Рад видеть, что и друзей приводишь. Увеличиваете наш оборот.
— Всегда пожалуйста, Кайл.
Мы с Тристаном садимся на пластиковые стулья у витрины. В уголках его губ играет улыбка, которую я помню по поддразниваниям в «Позолоченной комнате».
— Что? — спрашиваю я.
Улыбка перерастает в усмешку.
— Я не ожидал этого.
— Да?
— Да. Ты обычно такая... Правильная. Сдержанная, — он приподнимает бровь. — Чопорная. Не подумал бы, что ты завсегдатай в таком месте.
— Значит, исправившаяся пай-девочка не может ходить в забегаловку за едой? — качаю головой и тянусь к картошке фри. — Не ожидала, что тот, кто посещает... ну, места, которые ты посещаешь, будет таким узколобым.
— Узколобым, — Тристан тянется к своей картошке фри, его пальцы касаются моих. Легкое прикосновение посылает электрический разряд вверх по руке. — Я оскорблен, Фредерика.
— Фредерика?
— Твое имя прекрасно. Не знаю, почему ты настаиваешь, чтобы тебя звали Фредди.
— Мне нравится Фредди.
Он кивает, откидываясь назад. Пластиковый стул зловеще поскрипывает под его ростом в шесть футов два дюйма.
— Мне тоже нравится, когда оно не вводит меня в заблуждение, заставляя думать, что ты мужчина.
— Заблуждение было непреднамеренным, — я разворачиваю бумажную обертку вокруг своего пастрами. — Вот он, прямо здесь, лучший сэндвич, который может предложить Нью-Йорк.
Взгляд вверх открывает Тристана, скрестившего руки на груди и уставившегося на меня.
— Я сказала что-то не так?
— Сколько, говоришь, ты живешь в Нью-Йорке?
— Эм, полтора месяца. Нет, уже почти два.
— Тогда ты не в положении судить о лучшем сэндвице города, — он тянется к своему. — В этом городе почти столько же ресторанов, сколько людей, а людей — чертовски много, так что это о чем-то говорит.
Я откусываю сэндвич, и вкусы взрываются во рту. Пастрами. Соус рубен. Ржаной хлеб. Вытирая рот салфеткой, качаю головой в его сторону.
— Только не говори, что ты один из снобистских ньюйоркцев.
— Снобистских ньюйоркцев?
— Да, — говорю я. — Которые презирают все, что понравилось бы туристу.
Он откусывает от своего сэндвича, его взгляд не отрывается от моего. Я жду, пока он жует.
— Хорошо, да?
— Хорошо, — признает он. — Хотя и не лучшее, что может предложить город. И для протокола: я не презираю все, что нравится туристам. Я просто... презираю, что они тоже здесь.
Я смеюсь, откидываясь на стуле.
— Возможно, это самое нью-йоркское чувство из всех. Несмотря на деньги, которые они приносят городу, ты предпочел бы, чтобы они исчезли.
— Туристы и голуби, — бормочет он, протягивая руку к еще одной картошке фри. — Бич каждого жителя мегаполиса.
Качаю головой.
— Так ты еще и циник. Должно быть, живешь в городе давно?
— Всю жизнь.
— Вау. Коренной ньюйоркец.
— Манхэттенец, — поправляет он, но говорит это с усмешкой. — Мы очень ревностно относимся к этому статусу.
— О, конечно. Моя вина. Я не хотела включать внешние боро в свое первоначальное заявление.
— Могу простить эту ошибку.
— Спасибо, мистер Конвей. Очень любезно с вашей стороны.
Он кладет сэндвич.
— Мистер Конвей. Пару дней назад я был Тристаном.
Я отвожу взгляд от тяжести его взгляда, обратно к своему сэндвичу. Выбившийся маринованный огурец выпал.
— Это было в уязвимой позиции.
— Охраняла слона моего сына, — говорит он. — На колесе обозрения из ада.
Я тянусь к еще одной картошке фри.
— Именно. А где твой сын сегодня вечером?
— Дома, — я смотрю на него с удивлением, и он фыркает. — Он не один.
— Фух.
— Я не настолько безответственный родитель, — Тристан откидывается на пластиковом стуле, скрещивая руки на груди, и выглядит так, будто никогда в жизни не был безответственным.
Я убираю назад выбившуюся прядь волос.
— Итак, как коренной ньюйоркец, какие твои любимые места?
Его улыбка кривая.
— Хочешь инсайдерских советов?
— Хочу увидеть город. Скажи, куда мне стоит пойти.
— Есть крошечный гастроном на углу 74-й и Вест-Стрит. Там подают отличные пастрами-сэндвичи, — говорит он с невозмутимым видом. — Но, как ни странно, у них еще и китайская еда.
— Смотри у меня, — предупреждаю я.
Улыбка Тристана широкая и безудержная, оставляя меня ошеломленной.
— Я бы никогда не стал над тобой смеяться, Фредди.
— Конечно, не стал бы, — но я улыбаюсь, качая головой. — Мне следовало знать, что лучше не спрашивать совета у жителя Верхнего Вест-Сайда.
— Что не так с этим районом?
— Никто не общается друг с другом, — говорю я. — Я не знаю ни одного человека в своем доме, кроме швейцара и управляющего.
— Это Нью-Йорк, — он приподнимает бровь. — Не знал, что ты такая общительная, Чопорная.
Я стону.
— Мне правда не нравится это прозвище.
— Жаль, потому что мне очень нравится. Так я называл тебя в голове, прежде чем встретил настоящую тебя.
Мои пальцы сжимают сэндвич.
— Значит, ты думал обо мне после вечеринки, да?
Его глаза встречаются с моими.
— Ты думала обо мне.
— Ты так уверен в этом.
— Ну? — спрашивает он, бровь взлетает. — Разве нет?
— Думала, — признаюсь я. Напряжение между нами возрастает еще на ступень, воздух вибрирует вокруг. — И когда я встретила тебя, не могла не задаться вопросом...
— Да? — подстегивает он.
— Почему ты ходишь на те вечеринки.
Что-то вспыхивает в его глазах.
— Они веселые.
— Да, ну, определенно, — жар поднимается к щекам, но я не отвожу взгляда. — Тогда все? Это просто веселое времяпрепровождение.
Его глаза темнеют. Я не хотела, чтобы мои слова звучали осуждающе, но, услышав их со стороны, понимаю что это так. И, возможно, я действительно осуждаю его. Не за посещение, нет, я тоже ходила. Но за то, что он этим довольствуется. Ему же за тридцать, в конце концов.
— Они таковы, каковы есть, — говорит он хрипло. — Никаких обязательств, привязанностей.
Я прикусываю губу.
— Это просто.
— Это просто, — соглашается он.
Я думаю о его сыне, его работе. О стремлении сделать Exciteur как можно лучше.
— Значит, у тебя нет времени нормально встречаться, и «Позолоченная комната» — второй лучший вариант, — подвожу итог.
— Ты меня всего разгадала, да?
Сердце пропускает удар, но я уверенно ухмыляюсь.
— Я что-то вроде человека, читающего людей.
— Неужели?
— Да.
— Тогда найти крота в отделе стратегии должно быть для тебя делом одного дня. Скажи, Фредди, — говорит он, протягивая руку к картошке фри. — Почему ты одна?
— Почему я одна?
— Да. Если ты думаешь, что полностью разобралась в моих привычках свиданий, тогда справедливо, чтобы я заглянул в твои.
— В таком случае, ты должен угадать, — указываю я. — Раз уж я угадала твои.
— Хм, верно.
— Равенство и все такое.
Он опирается руками на стол.
— Упаси бог забыть о равенстве. Ладно, тогда моя очередь читать тебя.
— Я — открытая книга.
— Ты только переехала в город, так что у тебя еще не было времени встретить кого-то, — говорит он. — Это логично. Но оставила ли ты кого-то в Филадельфии?
Я скрещиваю руки и встречаю его взгляд своим.
— Мои губы запечатаны.
— Бесполезно, — комментирует он. — Мой вывод — нет.
— Нет?
Тристан откидывается на стуле, зеркально повторяя мою позу со скрещенными руками. У него получается лучше.
— Думаю, ты боишься мужчин.
Мой рот открывается от этого.
— Прости?
— О, не того страха, что к высоте. Я имею в виду страх обжечься. Видишь ли, Фредди, я думаю, ты любишь контролировать ситуацию.
— Да что ты?
— Да. Ты опускала голову и сосредотачивалась на учебе, стажировках, работе. Говорила себе, что нет времени на свидания, но правда в том, что ты никогда не находила времени... потому что это пугает тебя. Это та сфера, где ты совершенно не контролируешь ситуацию.
Я уставилась на него, наполовину съеденный сэндвич забыт передо мной. Тристан смело смотрит в ответ глазами, пылающими триумфом и еще чем-то. Чем-то, что копается в моей душе так же верно, как его слова. Узнавание.
— Что ж, — выдыхаю я. — Вот это анализ. Теперь моя очередь удивляться... говоришь ли ты себе то же самое?
Его глаза сужаются.
— Что я себе говорю?
— Что у тебя нет времени на свидания. Что вечеринки в «Позолоченной комнате» — все, на что у тебя остается место, направляя основную энергию в компанию и семью.
— У меня не так много времени, это правда.
Мои следующие слова почти бездыханны.
— И все же ты здесь, в гастрономе в четверг вечером.
— И все же я здесь, — бормочет он. — Я был прав, Фредди? В своем анализе?
— А я?
Его губы чуть заметно изгибаются, полные в щетине, темнеющей на нижней части лица.
— Мне сегодня доставили конверт.
— Правда?
— Он был золотым.
Я прикусываю губу.
— Как захватывающе. Интересно, что бы это могло быть.
— И вправду интересно, — соглашается он. — Полагаю, ты получила похожий.
Я не получала. Момент истины, момент возможностей...
— Нет, — признаюсь. — Не удивлюсь, если на этот раз вообще не получу.
Он приподнимает бровь.
— А почему это?
— Возможно, я сделала кое-что слегка... против правил.
— Что это, Чопорная? Рассказывай.
— Ну, технически говоря, приглашение, которое я получила в прошлый раз, было адресовано предыдущему жильцу..
Улыбка расплывается на его губах.
— Фредерика Билсон.
— Пришла, увидела, победила.
— Все-таки
Я прячу лицо в ладонях, не в силах смотреть на него. Слава богу, мы одни в гастрономе.
— Господи, Тристан.
Его смех бесстыден.
— Значит, ты проскользнула на вечеринку в «Позолоченную комнату». Должен сказать, это меняет мое представление о тебе.
— Потрясающе. Можно теперь избавиться от прозвища?
— Нет, — говорит он. — Я действительно задавался вопросом, как ты оплатила членство на зарплату стажера... так что это решает загадку.
— Я вообще не платила.
— Все-таки членство за красоту, — размышляет он. — Что ж... позволь сформулировать иначе. Если ты получишь приглашение, пойдешь? —
я поднимаю взгляд на него. Он наблюдает за мной с привычной небрежностью, будто мой ответ — лишь любопытство. Но в его глазах горит интерес, который он не может полностью скрыть.
Он пойдет.
И он спрашивает, пойду ли я тоже.
Мой желудок сжимается в кулак от предвкушения, пока желание накрывает меня. Мы играем с огнем, а я всегда была осторожна. Всегда делала правильные вещи.
Но теперь я хочу обжечься.
— Думаю, пойду, — говорю я ему. — Если получу приглашение, конечно.
— Рад это слышать, — говорит он, улыбаясь. — Может, увидимся там.
— Может, и увидимся... Тристан.
Фредди
Несколько дней спустя, вернувшись с работы, я обнаруживаю толстый золотой конверт. Он лежит на замусоленном коврике у двери, безобидный. Как и в прошлый раз, на нем написан мой адрес. Как и в прошлый раз, нет моего имени.
— Ну-ну... посмотрим, что ты для меня припас на этот раз, — бормочу я, вскрывая его пальцем. Оно стоит того, чтобы рискнуть порезом. Я достаю приглашение, напечатанное на плотном картоне.
Оно адресовано мне.
Мне, то есть Фредерике Билсон. Не Ребекке Хартфорд.
Я опускаюсь на кухонный стул, приглашение все еще в руке. Это должно быть делом рук Тристана. Он оплатил за меня взнос? Использовал связи в отборочном комитете?
Мой взгляд скользит по остальной части приглашения.
Кажется, у приглашения есть собственный пульс, и он бьется так же быстро, как мой. Закрывая глаза, я вижу перед собой лицо Тристана, каким он сидел напротив меня в полутьме гастронома на прошлой неделе. Глубокие голубые глаза. Густые темные волосы. Двухдневная щетина вдоль квадратной челюсти. Живот сжимается при мысли снова переспать с ним. На этот раз мы будем знать друг друга. Кто мы за пределами «Позолоченной комнаты».
И мы все равно выберем друг друга.
Я бросаю взгляд на комод в своей крошечной комнате, на свой алтарь успеха. Мой дедушка. Мои родители. Мои книги по бизнесу и диплом.
Спать с начальником никогда не было тем шагом, который я хотела бы сделать. Я когда-то смеялась над женщинами, поступавшими так, презирала это.
И вот мы здесь. Тристан был прав, этот наглый ублюдок, когда сказал, что я боюсь отношений. Каким-то образом он нашел мое слабое место и надавил на него, словно знал меня вдоль и поперек с одного взгляда. Это та сфера моей жизни, в которой мне никогда не удавалось чувствовать себя уверенно. Там, где усилия не соотносятся с успехом, где нельзя вызубрить путь к пятерке или работать сверхурочно, чтобы получить хороший отзыв.
Мои пальцы сжимают приглашение, все еще в руке. Возможно, я устала бояться. Пора снимать эти оковы.
Когда наступает суббота, я повторяю тот же душ «я-иду-в-секретный-элитный-секс-клуб», что и в прошлый раз. Побрилась. Отскрабировалась. Подумала о жизненных решениях. Высушила волосы феном.
Платье, которое на мне, ничуть не такое откровенное, как в прошлый раз... но оно облегающее. Обтягивает, как вторая кожа, темно-красного цвета. Это платье, купленное с подругами в Филадельфии, такое, про которое подруги говорят: «Ты обязана это взять!», но в котором абсолютно нельзя появиться на работе или в баре. Оказывается, у меня как раз подходящий случай для него.
Я прибываю в отель «Винтер» как раз, когда начинает идти снег. Хлопья мягко падают с темного неба, кружась к тротуару, словно небесные кристаллы. Я замираю снаружи, чтобы поймать несколько в свою руку в перчатке. Я всегда любила снег. Должно быть, это хороший знак.
Лифт на тринадцатый этаж плавный и без остановок. Я не свожу глаз с монитора, отслеживая каждый пройденный этаж. Я научилась побеждать лифты. Филадельфия научила меня, но каждый раз это все еще небольшой мысленный барьер, и я с облегчением выдыхаю, выходя.
— Добро пожаловать, — говорит элегантно одетая женщина в костюме. Под пиджаком на ней ничего нет, открытый V-образный вырез аккуратно прикрывает грудь.
— Спасибо, — говорю я, протягивая приглашение. Она улыбается, просматривая его.
— Добро пожаловать, Фредерика. Маска с вами?
Я достаю ее из клатча.
— Да.
— Тогда можете проходить. Приятного времяпрепровождения, — она отодвигает драпированный занавес, и я вступаю в великолепный бальный зал «Винтер», входя в мир декаданса.
Я отдаю свой телефон дежурному, едва глядя на него, получая свой номер. Потому что посреди бального зала — гигантский подиум, и по нему идут женщины, задрапированные шелком и жемчугом... и больше ничем. Гости толпятся вокруг подиума, аплодируют, свистят. Пока я смотрю, одну из гостей приглашают на подиум, и она присоединяется к ним, не сбивая шага, снимая платье по мере движения по подиуму.
Тот же густой, пульсирующий ритм доносится из динамиков, а ноздри наполняются ароматом благовоний.
— Шампанское?
— Да, спасибо, — бормочу я, принимая бокал с подноса официанта. В ошеломлении я продвигаюсь сквозь вечеринку в поисках высокого, широкоплечего мужчины, с которым мне не положено разговаривать.
Я не вижу его.
Женщина, сидящая на диване, замечает мой блуждающий взгляд. Она ухмыляется мне и проводит рукой по волосам своего партнера. Его рука движется между ее ног.
— Присоединишься, милая?
— Спасибо, но я здесь с кем-то.
— Приведи его тоже, — мурлычет она.
Господи.
— Может, позже, спасибо.
Она улыбается.
— Тогда наслаждайся. Расслабься.
Верно. Я киваю ей и иду дальше, огибая драпированные отсеки в поисках бара. На табуретах сидит несколько человек, но в основном он пуст.
Тристана здесь тоже нет.
Уже исчез в одной из приватных комнат? Вечеринка едва началась.
Я сажусь у бара и закидываю ногу на ногу, остро осознавая, как красная ткань скользит вверх. Взгляд скользит по людям, находящимся в разной степени обнаженности, женщинам в нижнем белье вперемешку с мужчинами в костюмах. Дежурный в углу в шелковой набедренной повязке бросает на меня беглый взгляд, и я улыбаюсь. Охрана, как и указывал Тристан. Если бы только он был здесь.
Полчаса спустя я жестом прошу официанта налить еще бокал шампанского. Повторяю жест через сорок минут.
Тристана все еще нет. И без телефона не остается ничего, кроме как наблюдать за все более непристойным представлением на сцене. В некотором смысле, я могу только аплодировать им, потому что сама я ни за что не смогла бы сделать то, что делают они. Получать удовольствие, будучи подвешенной к потолку на шелке и обнаженной, под наблюдением десятков и десятков людей... Нет уж.
Но нет и Тристана. Безрубашечный бармен пододвигает мне напиток через стойку. Он опирается на руки, ухмыляясь.
— Вы здесь впервые?
Должно быть, я выгляжу жалко.
— Второй раз, вообще-то.
В его глазах добрый взгляд.
— Понятно. Вы надеетесь увидеть кого-то особенного.
Я хмурюсь.
— Так заметно?
— Просто потому что я такое видел, дорогая. Те, кто приходят во второй раз, часто настроены повторить свою первую ночь. Но гости меняются, и перемены меняют гостей. Многие приходят сюда в поисках новых партнеров... а не чтобы повторить старых.
— Но он сказал, что будет здесь, — однако, даже произнося это, слышу шаткость своих слов. Звучу как тот, кого бросили в баре. Я предположила, что Тристан достал мне приглашение, что он был так же рад повторить это, как и я... но его здесь нет. Или, если он здесь, он уже занят, отвлечен на кого-то другого. Я опускаю взгляд на свой бокал. — Вы правы, — говорю бармену. — Наверное, я типичный второразник.
Его улыбка становится шире.
— Не корите себя. Здесь полно людей, которые хотели бы повеселиться.
— Уверена, что да, — говорю я, вспоминая несколько заинтересованных взглядов, которые уже получила от мужчин. Никто не подошел поговорить со мной — первое правило «Позолоченной комнаты» в действии. Скатываюсь с высокого барного стула.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста, красотка, — он машет мне. — Повеселись.
Делаю последний обход зала, допивая поданный им напиток. Джин с тоником обжигает горло. Оставляю стакан на столе, игнорируя пару, страстно целующуюся рядом, и направляюсь в коридоры.
Одна открытая дверь открывает... о боже. Нет, нет, зачем я думала, что справлюсь? Если Тристан за любой из этих дверей, я не хочу его видеть. Это убьет меня. Мои болезненные туфли на высоких каблуках ведут меня прямо к выходу. Через несколько секунд у меня уже телефон и пальто, я спешу к лифту.
Воздушный замок — вот чем это было. Даже если бы он был здесь... что тогда? Он все еще мой начальник. Генеральный директор Exciteur, старше, опытнее, богат. Отец. Тот, кто часто бывает в подобных клубах. А я провела прошлую ночь на своей кровати, пересматривая старые серии «Девочек Гилмор» и делая сморы, разогревая шоколад и зефирки в микроволновке.
О чем я думала?
Возвращение в свою крошечную квартиру ощущается как первое возвращение домой с момента переезда. Отсекая город за окном, соблазны, разочарования. Сбрасываю туфли и тяну, тяну, тяну облегающее красное платье. Переодеваюсь в спортивные штаны и старую футболку. Только опускаюсь на кровать, уронив голову в ладони, как телефон пищит от смс.
В голове лишь одна мысль.
Это Тристан, спрашивающий, где я была. Тристан, объясняющий, что не смог прийти. Это не он.
Люк: Эй, лидер команды. Хочешь как-нибудь сходить на кофе, и я покажу тебе Нью-Йорк?
Мои пальцы дрожат лишь слегка, пока я печатаю ответ.
Фредди: С удовольствием! Как насчет завтра?
Тристан
Кофе горький и слишком горячий, обжигает горло. Он ничего не делает с комком ревности в желудке. Это чувство, на которое я не имею права, не говоря уже о причинах его испытывать, и я ненавижу вещи без цели.
Но еще больше я ненавижу вещи, которые не могу контролировать.
Вчерашний снег не улегся, но легкая пыль его осталась на деревьях в Центральном парке. Мы с Джошуа раньше провели час в парке с обязательной остановкой у Ларри. В нашем доме никогда не бывает слишком холодно для мороженого. И все это время я размышлял о мудрости звонка Фредерике.
Ходила ли она в «Позолоченную комнату» прошлой ночью?
Моя рука сжимает кофейную чашку. И что бы я мог с этим поделать, если бы она ходила? Я замолвил слово, чтобы она получила личное приглашение, и не для того, чтобы она сблизилась с каким-нибудь приторным банкиром с Уолл-стрит. Нет, я планировал быть там.
Джошуа должен был провести ночь у своей крестной. Но один из ее детей заболел мононуклеозом, так что игровое свидание отменили. А с Линдой по расписанию я уже дал выходные и домработнице, и няне. Что означало, что кроме меня никого не осталось.
— Папа?
Я сглатываю горечь. У меня вместо этого был вечер с моим ребенком, мы заказывали пиццу и играли в карты, и это было прекрасно.
— Да?
Джошуа проскакивает мимо рояля и подходит ко мне к окнам. Рояль принадлежал моей сестре. Джошуа не любит свои еженедельные уроки игры на фортепиано, но я еще не позволил ему бросить. Дженни тоже ненавидела их в его возрасте.
— Угадай что? — спрашивает он.
— Что?
— Марианна готовит лазанью сегодня вечером.
Я ухмыляюсь, ероша его волосы.
— Ты вежливо попросил?
— Мне не пришлось просить, — он делает небольшой танец в своих штанах с принтом китов — подарок от бабушки. — Она предложила сама. Думаю, она знает, что у меня завтра тест в школе.
— Твое расписание на холодильнике, так что она знает. И у тебя все получится, малыш.
— Я знаю, — говорит он. — Мы много тренировались.
— Конечно. Хочешь пробежаться по нему еще раз?
— Нет.
— Хорошо. Тогда повторим его в последний раз после ужина.
Я следую за ним в его спальню, бросая взгляд на гигантскую карту мира над его кроватью. Это был мой подарок на день рождения. Вместе мы вычеркнули места, где побывали, и обвели те, что все еще в списке желаний.
Из нас с сестрой путешественницей была Дженни. Той, кто ухватился за шанс провести год по обмену в Сиднее, кто пошел против воли наших родителей, чтобы путешествовать с рюкзаком по Юго-Восточной Азии пять месяцев. У меня же голова была в цифрах и учебе, а затем в бизнесе. Не было времени на путешествия или легкомыслие.
Это изменилось. Джошуа увидит мир к восемнадцати годам, если это зависит от меня, включая места, которые любила его мать.
— Ты разговаривал с Даниэль после ярмарки на День благодарения? — спрашиваю я его.
— Да, — говорит он, садясь по-турецки рядом с последним набором Lego. Он перешел к более сложным моделям, и деталей в каждом теперь тысячи.
— И?
— Ей показалось круто, что парк аттракционов был только для нас. Она спросила, твой ли это парк, — говорит он со смехом. — Я сказал, что нет.
— Рад, что вам двоим понравилось.
Он ложится на ковер, уставившись в потолок.
— На днях она сказала, что я один из ее любимых людей в классе.
— Правда? Джошуа, это потрясающе.
— Да, — говорит он, подбрасывая одну ногу в воздух. — Но она также сказала, что Мария — одна из ее любимых. И Тернер, и Декстер.
Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть ухмылку.
— М-хм.
— Значит, я не один такой, — он зажмуривается. — Пап, мы не можем сейчас это обсуждать. Мне нужно готовиться к тесту.
— Ладно, ладно. Мне просто было интересно.
— Тебе всегда все интересно, — бросает он мне обвинение, и я не могу не рассмеяться. Это я сам твердил ему годами, сразу после того, как он задавал череду из пятнадцати все более невыносимых вопросов.
— Я оставлю тебя в покое.
— Спасибо, — говорит он. — Поговорим за ужином.
Это такая типично подростковая фраза, что я все еще усмехаюсь про себя, возвращаясь в гостиную. Из кухни доносится запах лазаньи от Марианны — мяса, томатов и сыра.
Моя рука тянется к карману. Мой телефон. Мои размышления. Теперь, когда Джошуа не отвлекает меня, мои мысли вновь возвращаются к Фредди и вчерашней ране. Я знаю, есть только один способ унять ревность, что кипит во мне.
Это, конечно, плохая идея. Я могу написать целую книгу о всех причинах, по которым общение с Фредерикой Билсон ни к чему хорошему не приведет. Она не только стажер, но еще и амбициозный — ее взгляд устремлен на построение собственной карьеры. Да и я уже не тот молодой человек, каким был до аварии с Дженни и Майклом, когда отношения были простыми и легкими.
Но ревность продолжает грызть. Когда Джошуа уходит спать, я набираю теперь уже знакомый номер.
Она поднимает трубку после четырех гудков, показавшихся вечностью.
— Алло.
— Фредди.
— У меня нет никакой новой информации о кроте в отделе стратегии, — информирует она меня.
Я с шумом выдыхаю, невольно развлеченный.
— Нет, я и не ожидал, что будет.
— Ладно, — говорит она. Вопрос повисает в колючей тишине.
— Как дела?
— Хорошо, — отвечает она. — У меня были спокойные выходные.
Я стискиваю зубы на слове «спокойные».
— Встретимся в гастрономе на соседней улице?
— Простите?
— Оказалось, те сэндвичи все-таки одни из лучших в городе. Мне жутко захотелось.
— Почему?
— Я проголодался, — говорю я. Это неправда.
— Мистер Конвей...
— Встреться со мной, Фредди.
— Я только что вернулась домой и целый день была на ногах.
Это не отказ, но и не согласие.
— Значит, ты наверняка голодна. Если я правильно помню, твой любимый — пастрами.
Она вздыхает.
— Я буду через пять минут.
Это крошечное, неохотное «да» слегка успокаивает огонь в животе. Мне нужно посмотреть ей в глаза, когда я спрошу о вчерашнем дне. Когда объясню, почему не смог быть там.
Схватив пальто с вешалки, я заглядываю на кухню, где Марианна готовит завтрак на завтра.
— Я выйду на пару часов, только на соседнюю улицу.
— Хорошо, сэр.
— Если Джошуа проснется или что-то понадобится — позвони мне.
— Обязательно.
Гастроном по-прежнему ослепительно ярко освещен неоновыми огнями, как неделю назад. Я, наверное, тысячу раз проходил мимо и ни разу не задумался о нем — всего в двух кварталах от моей квартиры.
Она сказала, что это совсем рядом с ее домом.
Так что недостаточно, что Фредди проникла в клуб, где я бываю. Мало даже того, что она устроилась работать в мою компанию. Она еще и живет в десяти минутах ходьбы от моего дома, а теперь, кажется, и в моей голове поселилась бесплатно.
Что означает, что мне конец.
Я пришел первым, поэтому прислонился к стене здания и начал осматривать окрестные улицы. Вскоре я увидел ее. Бежевое пальто плотно облегало ее пышные формы, темные волосы развевались на ветру. Красные губы и острый взгляд, сузившийся, когда она заметила меня.
— Ты пришла, — сказал я.
— Ты настоял, — ответила она.
Я открываю дверь почти пустого гастронома.
— Проходи.
Она заказывает только газировку, улыбаясь парню за стойкой. Он улыбается в ответ, явно очарованный.
Это выражение исчезает, когда наступает моя очередь заказывать.
— Кофе, если он есть. Черный.
— Сейчас будет.
Фредди направляется к тому же столику, что и в прошлый раз, прямо у окна, за которым кружатся снежинки. Я наблюдаю, как она снимает черные кожаные перчатки, и ее стройные, длиннопалые руки обхватывают банку с газировкой. Этот вид вызывает в памяти другие образы, воспоминания, на которых лучше не останавливаться. Например, как ее рука обхватывала меня.
— Зачем ты мне позвонил?
— Я хотел тебя увидеть, — говорю я. Это правда.
Фредди бросает взгляд в окно.
— Я не видела тебя вчера.
Значит, она была в «Позолоченном зале». Она была там и искала меня.
— Я не смог выбраться, — слышит ли она в моем голосе жгучее сожаление?
— Так я и поняла, да.
Я откидываюсь на пластиковом стуле, положив руку на соседний.
— Но ты сходила?
— После того, как ты потратил столько сил, чтобы достать мне личное приглашение, как я могла отказаться?
Уголки моих губ поднимаются.
— Не так уж много усилий.
Ее взгляд снова возвращается к банке перед ней, и вопрос вырывается из меня — необдуманный и неостановимый.
— Ты познакомилась с кем-то?
— Я познакомилась с несколькими кем-то, — бормочет она.
Ревность сжимает мои внутренности мертвой хваткой, пока мне не становится тошно.
— Несколькими кем-то, Чопорная?
Ее глаза вспыхивают, расширяясь, когда она улавливает выражение в моих.
— О, не в таком смысле, глупый. Я поговорила с несколькими людьми. В основном с барменом.
— Ты поговорила с несколькими людьми.
— Да, — она скрещивает руки на груди. — Тебе интересно, произошло ли что-то большее? Переспала ли я с кем-то?
Я прямо, без уловок, встречаю ее взгляд.
— Ты знаешь, что да.
— А тебе следовало бы знать, что лучше не спрашивать. Что происходит в «Позолоченном зале», там и остается.
— Знаю, — с трудом, но мне удается выдавить слова сквозь стиснутые зубы. — Я также знаю, что не имею права спрашивать.
— Никакого, — говорит она. — Если тебя это так беспокоит, тебе следовало прийти самому.
— Возникли обстоятельства.
— Да, ты это уже говорил, — она упирается ладонями в стол и наклоняется вперед. — Как ты продемонстрировал сегодня вечером, у тебя есть мой номер. Ты мог написать мне в любой момент до вечеринки, чтобы предупредить, что не придешь.
Эта мысль мне не приходила в голову. Я не любитель переписок, не говоря уже о том, что мы с ней никогда не переписывались. Но вот она, сердится, что я не дал ей знать.
А это значит, что она ждала меня.
Она сидела в том клубе и ждала меня. Черт, ей даже пришлось разговаривать с барменом. Сама мысль о том, что женщина ждала меня...
— Ты ни с кем не спала, — говорю я, теперь уже уверенный в своей правоте. Фредди закатывает глаза, но я продолжаю. — Прости. Ты права, мне следовало предупредить тебя.
Ее ладони опускаются на стол между нами, банка с газировкой нетронутая между ними.
— Да, я была бы благодарна за это.
— Я никогда не хотел заставлять тебя ждать. Скорее, я провел вечер, представляя, чем ты занимаешься, и с каждой минутой становился все несчастнее.
Она фыркает, глядя на мою руку на пластиковом столе. Она всего в дюймах от ее собственной.
— Похоже на пустую трату энергии.
— Так и было.
— Почему ты не пришел?
Я признаюсь в том, что, должно быть, звучит для нее как малозначительная проблема — свободной и молодой, какой она есть. Это так далеко от ее собственной жизни.
— У моего сына должна была быть ночевка у друга, но ее отменили. Не было времени найти няню.
Взгляд Фредди смягчается.
— О. Я понимаю.
— Чертовски досадно, однако.
— Вечеринки будут еще, — тихо говорит она, и от этого признания все мое тело напрягается. Вещи, которые я бы с ней сделал, вещи, которые позволил бы ей сделать со мной. Мой взгляд скользит к темно-красной помаде.
— Чем ты сегодня занималась?
Ее взгляд снова уплывает в окно, к кружащемуся за стеклом снегу.
— Я гуляла по городу с другом.
И только я подумал, что ревность наконец отпустила, как она с ревом возвращается — незваная подруга. Прошли годы с тех пор, как я чувствовал что-то подобное.
— Куда ходили?
— Сначала в Метрополитен-музей, потом ужинали в одном месте в Трайбеке. Там была очередь. Оно, видимо, очень популярное.
— «Медуза?»
— То самое, да, — в профиль ее лицо потрясающе. Слегка вздернутый нос, словно она оценивает все вокруг, но с полными губами, которые легко складываются в улыбку или смех, если ты прошел проверку.
— Я рад, что ты заводишь друзей в городе.
Ее взгляд возвращается ко мне. Сейчас в нем нет неприязни, ее карие глаза мягкие.
— Вообще-то, думаю, это могло быть свиданием.
Эта женщина пытается меня прикончить? Моя хмурость углубляется сама собой. Конечно, она встречается с кем-то. Эта женщина — чертовски двадцать из десяти.
— Да? — спрашиваю я, делая голос небрежным. Смотри, мир, на мои актерские способности. — И как прошло?
— Не уверена, что изначально хотела, чтобы это было свидание, — качая головой, она смотрит на свои руки. — Я была немного зла на тебя, и думала о том, как ты сказал, что я боюсь мужчин. Того, что не могу контролировать. Поэтому я сказала «да», когда он пригласил меня.
Мои глаза расширяются. Думаю, она этого не осознает, но ее откровенность захватывает дух и так же прекрасна, как она сама.
— Ты хотела проверить себя?
— Полагаю, да. Не говоря уже о том, что я никого не знаю в Нью-Йорке и хочу завести друзей.
— Ты знаешь меня, — говорю я. Ее насмешливо приподнятая бровь заставляет меня улыбнуться, и я поднимаю руку. — Ладно, ладно. Полагаю, я не в счет?
— Не совсем, — признается она. — Без обид, но не представляю, что позвоню тебе за помощью, если сломается обогреватель, а управляющий не отвечает.
— Ты могла бы, знаешь ли. Я всего в паре кварталов.
Взгляд, который она бросает на меня, ясно дает понять, что она считает меня нелепым.
— Я живу в коробке из-под обуви.
— И что? Это должно упростить починку, а не усложнить, — говорю я. Она качает головой, словно я упускаю очевидное. Я упираюсь руками в стол. — Мы можем быть друзьями, Фредди.
— Ты мой начальник. Ну, технически начальник моего начальника.
— Конечно, но вне офиса мы друзья. Я думал, это само собой разумеется.
Ее улыбка становится шире.
— Друзья.
— Друзья, — соглашаюсь я. — Так что если тебе понадобится, чтобы кто-то показал тебе Нью-Йорк или сходил с тобой в Мет, ты можешь попросить меня. Не говоря уже о том, что я мог бы провести тебя без очереди в «Медузу».
Эти неправдоподобные слова слетают с моих губ, несмотря на то, что у меня нет свободного времени, а то, что есть, я отдаю сыну.
— Это потому, что я упомянула, что у меня сегодня было свидание?
— Две вещи не связаны.
— Конечно, — она смеется, встряхивая головой, так что темные пряди разлетаются, спутанные снегом и ветром. — Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что ты ревнуешь, Тристан.
— Я никогда не опущусь так низко, — говорю я. — Эта эмоция ниже моего достоинства.
— О, конечно же. Слишком обыденна?
— Безусловно.
Улыбка играет на губах, которые я слишком хорошо помню, как целовал.
— Теперь, когда мы неофициально друзья, есть куча вещей, которые я хочу узнать о тебе, — говорит она.
Я стону, глядя на неоновые огни на потолке.
— Я уже жалею об этом.
— Начну с легкого, не волнуйся. Ты просто завораживаешь меня, — искренность в ее голосе неожиданна, просачивается в мои трещины. — Скажи мне, почему ты ходишь в «Позолоченный зал».
— Я уже говорил тебе.
Я возвращаю взгляд к ней, к глазам, искрящимся юмором и дружелюбием, и понимаю, что всерьез рассматриваю возможность ответить на вопрос. Даже если ответ не покажет меня в лучшем свете.
Тень, упавшая рядом с нашим столиком, останавливает меня.
— Простите, ребята, но мы закрываемся через несколько минут.
— О, — хмурится Фредди, словно разочарованная тем, что не успеет поговорить со мной больше.
Такого мы допустить не можем.
— Спасибо, что предупредили, — говорю я сотруднику. — Мы уйдем раньше.
— Спокойной ночи.
— И вам, — отвечает Фредди.
Когда он уходит, я протягиваю руку и поднимаю банку Фредди с газировкой. Она полная.
— Ты даже не притронулась.
— Я отвлеклась.
Я поднимаю свой стаканчик кофе с собой, тоже полный.
— Я тоже.
Она сразу понимает, к чему я клоню.
— Было бы жаль это выбрасывать.
— Да, было бы расточительно. А я стремлюсь искоренить все формы расточительства.
Ее улыбка становится шире.
— Ты известен своей приверженностью эффективности
— Поэтому так оставлять нельзя, — я отодвигаю стул, беру свой стакан с кофе и протягиваю Фредди ее перчатки. — Покажи мне свою коробку из-под обуви, и мы выпьем это по дороге.
Ее дыхание сбивается, несмотря на возбуждение в глазах.
— Показать, где я живу?
— Если я однажды буду чинить твой обогреватель, мне нужно знать, где он находится, верно? — я открываю дверь, и внутрь врывается порыв холодного ветра. — После тебя, Фредерика.
Тристан
Кофе холодный и на вкус, как отстой из никогда не мытой френч-прессы, но я пью его так, будто этот хлипкий предлог допить напитки реален. Снежинки запутываются в темных волосах Фредди.
— Это не кажется настоящим, — говорит она. — Мы вдвоем, идем к моей квартире-коробке.
Черт бы ее побрал, за то, что она амбициозна и умна, а еще искренна и застенчива. Я могу справиться с одним или другим, но с обоими? Это больше, чем человеку положено выносить.
— Мы друзья, и это дружеский поступок. Как ты нашла это место?
Она делает глоток газировки.
— Женщина, которой принадлежит квартира, живет несколькими этажами ниже. Кажется, раньше там жили их помощницы по хозяйству, а потом горничная, когда она у них была. Теперь она одна, муж умер, дети разъехались. Моя подруга из Уортона жила там, пока училась в Колумбии на бакалавриате.
Я киваю.
— Она свела тебя с хозяйкой?
Фредди кивает, тепло улыбаясь.
— Джеральдина прелесть. Она нелегко доверяет, понимаешь, и то, что меня порекомендовал кто-то, кто ей нравился, помогло. Потом мы встретились, и она решила, что я ей тоже нравлюсь.
— Ты и правда выглядишь идеальной кандидатурой, чтобы впечатлить пожилых дам, Чопорная, — говорю я. — Надеюсь, она ничего не знает о «Позолоченном зале»?
— Боже, нет. И не смей там ничего об этом упоминать, пока мы внутри.
— Думаешь, она шпионит за тобой?
— Наверное, нет, но я не хочу рисковать.
Мы останавливаемся перед зданием из серого камня, очень похожим на любой жилой дом на Верхнем Вест-Сайде. Фредди кивает швейцару. Он кивает в ответ, но бросает на меня взгляд, который мне хорошо знаком. Это взгляд «ты-мне-незнаком», сдобренный порцией «веди-себя-прилично».
Так что Фредди удалось очаровать и его, помимо парня из гастронома и других стажеров в Exciteur. Я не удивлен, потому что вот он я, поднимаюсь к ней в квартиру с холодным кофе в руке, который я, похоже, отчаянно хочу допить.
— Я живу на последнем этаже, — говорит она, останавливаясь у лифтов. — У меня одно окно, но из него ничего не видно. Разве что несколько крыш, глухую кирпичную стену и пару мест, где сидят голуби.
— Это считается, — говорю я. — Кирпич... интересно на него посмотреть.
— Лжец, — говорит она, заходя вслед за мной в лифт и нажимая кнопку верхнего этажа. Ее руки сцеплены перед ней, и я вижу, как она замирает. Ее взгляд прикован к цифрам этажей, меняющимся на табло.
А, да. Боязнь высоты.
— Я не буду судить о том, где ты живешь, — говорю я, приподнимая бровь. — Если ты об этом переживаешь.
Ее взгляд не дрогнул, но она улыбается.
— Конечно не будешь. Из твоей квартиры же виден Центральный парк, верно? Я помню, ты говорил об этом по телефону.
— Да, виден, — признаю я. — Но что такое Центральный парк по сравнению с кирпичной стеной? Просто несколько деревьев. Ничего такого, чего я раньше не видел.
Это вырывает у нее короткий смешок.
— В отличие от кирпича.
— Знаешь, как говорят: увидел одно дерево — увидел их все, — говорю я, пытаясь отвлечь ее разговором, пока лифт медленно ползет вверх. — Но кирпичи... в них бесконечные нюансы. Цвета. Фактуры. Размеры.
Она отрывается от своего поединка взгляда с панелью лифта, чтобы бросить на меня насмешливый взгляд.
— Это что, какой-то фетиш, Тристан?
Я криво улыбаюсь.
— О, если ты хочешь поговорить о...
Лифт со скрипом останавливается. Свет мигает раз, другой, а затем гаснет. Нас поглощает кромешная тьма.
Фредди не кричит, но вздох, доносящийся с ее стороны, полон такого ужаса, что я по инстинкту двигаюсь к ней.
— Все хорошо, — говорю я. — С нами все в порядке.
— Этого не может происходить, — ее голос дрожит от усилия сохранить самообладание. Моя рука обхватывает ее руку, пальцы чувствуют мягкость ее пальто.
— Дыши, Фредди. Дыши. С нами все будет хорошо.
Она делает глубокий, судорожный вдох. Я кладу руки ей на плечи и слегка сжимаю, будто могу удержать ее на месте одним лишь прикосновением.
— Ты дышишь?
— Да, — шепчет она. — Тристан, мне кажется, у меня сейчас будет паническая атака. В любую секунду трос может лопнуть, и мы рухнем вниз...
— Нет, — твердо говорю я. — Этого не случится. Знаешь, что будет?
— Что? — выдыхает она.
— Мы сядем прямо здесь и позвоним в техническую службу, а также твоему швейцару. Они все починят в мгновение ока.
Я нащупываю стальную стену и мягко опускаю нас обоих на пол. Она послушно скользит вниз. И тогда я делаю то, чего не должен, но мы здесь только вдвоем, и по прерывистости ее дыхания я вижу, что она на грани. Поэтому я притягиваю ее к себе в объятия.
— Дыши, Фредди. Глубокий вдох, глубокий выдох.
Она дрожит, но слушается меня, подстраиваясь под мои преувеличенно глубокие вдохи и выдохи. Я обнимаю ее за плечи, и ее волосы щекочут мне нос.
— С нами все будет хорошо, — говорю я. — Лифт выглядит новым. Уверен, автоматический сигнал уже отправлен.
Но панель в лифте не горит. Нажатие кнопки тревоги, скорее всего, ничего не даст. Возможно, отключили электричество? Руки Фредди впиваются в застежку моего пальто, цепляясь за края.
— Ты знаешь номер своего швейцара?
Она качает головой, но после нескольких вдохов отвечает.
— Кажется, он есть у меня в телефоне.
— Я позвоню ему.
— Хорошо. Дай мне минутку.
Я держу ее, проводя руками по ее рукам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы засунуть руку в карман и протянуть мне свой телефон. На экране ее телефона горит уведомление. Сообщение.
Люк: Прекрасно провел время сегодня, Фред. Надеюсь, ты позволишь мне показать тебе город и на следующих выходных тоже.
Я закрываю надоедливое сообщение. Сейчас не время, Тристан, хотя имя отпечатывается в моей памяти. Пролистывая контакты, я нахожу запись «Швейцар Том» и нажимаю «Позвонить». Включаю громкую связь.
— Это Том, — говорит голос. — Чем могу помочь?
— Это Тристан Конвей и Фредерика Билсон. Мы вошли в здание несколько минут назад и сейчас в лифте. Он остановился примерно на тринадцатом этаже. Весь свет погас, панель не работает.
— Черт, — говорит Том, и, несмотря на непрофессионализм, я могу только с ним согласиться. — Я сразу же вызову техника. Не волнуйтесь, оба. Такое уже случалось.
Тогда его следовало починить раньше, думаю я.
— Мы подождем. Пожалуйста, держите нас в курсе.
— Конечно, сэр. Мы вытащим вас в мгновение ока, — короткая пауза. — С мисс Билсон все в порядке?
Подняв голову с моего плеча, Фредди прочищает горло.
— Со мной все хорошо, Том.
— Хорошо. Тогда сидите спокойно, — говорит он и вешает трубку.
У Фредди вырывается прерывистый, испуганный смешок. Я не вижу ее лица, но мне не нужно это, чтобы понять ее реакцию.
— Сидите спокойно, — выдыхает она.
Я опускаю руку и обнимаю ее за талию, угадываемую даже сквозь толстое пальто.
— Ты слышала, что сказал мужчина. Иди сюда.
Она придвигается ближе.
— Ты не думаешь, что мы умрем?
— Нет, — говорю я. — Даже отдаленно. Давай снова подышим, дорогая.
Мы синхронно дышим десять долгих, медленных вдохов и выдохов, все это время моя рука движется у нее по пояснице плавными, успокаивающими поглаживаниями.
— Хорошо, — шепчет она. — Мне лучше.
— Хорошо, — тихо отвечаю я.
— Я сосредотачиваюсь на тебе, а не на стометровом падении под нами.
Моя рука касается ее волос у шеи, густые пряди щекочут кожу.
— Тогда сосредоточься на мне.
Она прочищает горло.
— Ты можешь немного поговорить?
— Хорошо, — говорю я, делая голос мягким и успокаивающим. — Ты говорила раньше, что хочешь узнать меня поближе. Знаешь, я мог бы рассказать тебе всякое.
Ее молчание — знак продолжать, и я продолжаю, проводя рукой по ее волосам. Они словно шелк под моей ладонью.
— Я родился и вырос в этом районе. Буквально в нескольких кварталах отсюда. Больше нигде я не хотел бы жить постоянно. Нью-Йорк — мой дом.
— Несмотря на голубей и туристов, — шепчет она.
— Несмотря на них, — соглашаюсь я. — Возможно, меня привлекает весь этот кирпич в городе.
Она один раз смешливо фыркает — маленькая победа. Я вытягиваю ноги перед собой и крепче обнимаю ее.
— Мой любимый вкус мороженого — манго.
— Манго?
— Да. Манговый сорбет, если точнее.
— Необычно.
— Ну, с моей точки зрения, я оставляю все печенье-тесто и мятную шоколадную крошку вам, остальным. Ситуация «win-win». Давай подумаю, что еще... — я лихорадочно ищу в памяти что-нибудь о себе, что-нибудь достаточно интересное, чтобы удерживать ее внимание на мне, а не на высоте, на которой мы сейчас сидим. — Ты спрашивала, почему я хожу на вечеринки в «Позолоченный зал», хотя я уже ответил тебе.
— Настоящий ответ, — бормочет она.
— Верно. Настоящий ответ, — вздыхая, я откидываю голову на стальную стену за спиной и обнажаю душу. — За последнее десятилетие я привык, что ко мне подходит определенный тип женщин. Та, что ожидает дизайнерских сумок на дни рождения, День святого Валентина и Рождество, та, что содрогается при упоминании брачного контракта.
Не то чтобы я много встречался, учитывая Джошуа и мою работу. Не было ни одной, кого бы я всерьез рассматривал как мачеху, и еще меньше тех, кто, как мне кажется, искренне бы хотел этой роли. Джошуа был бы для них досадным последствием получения меня и моего состояния, а не причиной остаться. Но Джошуа никогда не был досадным последствием. Он, возможно, не пришел ко мне естественным путем, но я скорее умру, чем позволю ему почувствовать себя обузой.
Ласкающие пальцы Фредди заставляют меня осознать, что я замолчал. Я накрываю ее руку на своей груди, обвивая ее пальцы своими.
— В общем. Женщины, которых я встречаю в «Позолоченном зале», не знают, кто я, по крайней мере, большинство из них. Когда одна из них заговаривает со мной, я знаю, что она хочет не моих денег.
Фредди поворачивается в моих объятиях, словно пытаясь разглядеть мое лицо. Возможно, так и есть, но слишком темно, чтобы что-то увидеть.
— Но они хотят тебя только из-за твоего тела, — шепчет она. — Разве это лучше?
Я провожу рукой по ее руке, чтобы коснуться ладонью ее щеки. Она мокрая, и я большим пальцем стираю панические слезы, упавшие в темноте.
— Да, — говорю я. — Возможно, лишь ненамного, но лучше. Как ты себя чувствуешь, дорогая?
— Держусь.
— Хочешь, чтобы мы снова немного подышали?
Она кивает, и мы делаем еще один цикл из десяти вдохов-выдохов. Вдох и выдох, медленно и уверенно. Я глажу ее по волосам.
— С нами все будет хорошо, Фредди. Думаю, уже скоро, — она не замечает моей уловки, только вздрагивает. — Холодно? — спрашиваю я.
— Это просто страх. Боже, я чувствую себя такой глупой.
Черт. Я правда не хочу, чтобы она боялась, но я ничего не могу поделать, кроме как продолжать ее отвлекать.
— Ты не глупая, — говорю я ей.
— Но я знаю, что это так, потому что никакой реальной опасности нет. А теперь ты видишь меня в таком состоянии, — ее дыхание учащается, переходя в прерывистые вздохи, ее руки на моей груди сжимаются в цепкие когти.
— Эй, мы же друзья, правда? Я здесь, и я никуда не денусь. Просто сосредоточься на мне.
— Я стараюсь, — шепчет она, но все еще дрожит в моих объятиях. В темноте я не вижу ее выражения, но слышу нарастающую панику в ее дыхании.
Поэтому я отвожу ее голову назад, провожу большим пальцем по ее полным губам и делаю единственное, что приходит в голову. Я прижимаюсь губами к ее губам.
Наши губы встречаются в мягкости, страх с силой. Я глажу большим пальцем ее щеку и пытаюсь передать утешение, устойчивость. Пытаюсь оторвать ее мысли от паники.
Вместо этого она втягивает меня в себя.
Ее губы размыкаются на вздохе, и тонкие пальцы вплетаются в мои волосы. Они дергают, пробегая дрожью по моему позвоночнику. Целовать ее в «Позолоченном зале» было как пить самое сладкое вино. Здесь, в темноте, она — виски, и она обжигает.
Ее губы открываются, и я принимаю то, что предлагается, проводя языком по ее нижней губе. Это нежно. В ответ она забирается ко мне на колени.
Мои руки скользят к ее бедрам, обхватывая их, когда она садится верхом. В темноте невозможно сказать, где заканчивается один из нас и начинается другой, и я целую ее, словно она — единственный доступный свет.
Она целует меня в ответ так, будто доверяет мне. Будто она отчаянно нуждается во мне в этот момент так же, как я нуждаюсь в ней. Мои пальцы впиваются в ее бедра, жаждая соприкоснуться с ее гладкой кожей, а не с тканью ее пальто.
Все мое тело напрягается от желания.
Она сцепляет руки у меня на шее, и так давно уже никто не цеплялся за меня вот так, будто в этот момент нуждается во мне и только во мне. Ее зубы скользят по моей нижней губе, и я усмехаюсь, прижимая ладони к ее спине. Так ей хочется играть грубо?
Внезапный свет бьет по моим закрытым векам. Я отрываю голову от Фредди, моргая от яркости.
Резкий голос раздается из панели.
— Приносим извинения за неудобство. Лифт должен снова заработать в ближайшее время.
— Спасибо, — кричу я в ответ.
Связь обрывается, и я перевожу внимание на Фредди, все еще сидящую у меня на ногах. Ее глаза красные и влажные, губы припухшие, и я знаю, что последнее — моя работа.
— Как ты?
— Хорошо, — говорит она, но потрясенный взгляд в ее глазах не исчезает. Я провожу руками по ее рукам и ослабляю ее мертвую хватку на моем пальто.
— Давай встанем.
Она бросает на меня взгляд, ясно дающий понять, что она считает меня сумасшедшим за такое предложение, но я помогаю ей подняться, обнимая за талию. Мы пошатываемся, когда лифт с легким толчком начинает движение.
Она прячет лицо в моей куртке, а я глажу ее по спине. Снова и снова, пока лифт не останавливается плавно на верхнем этаже. Мы сталкиваемся руками, торопясь выйти в узкий коридор, и тогда рука Фредди находит мою, и тянет меня к двери в конце. Ее руки дрожат, когда она достает ключи, поэтому я забираю их у нее и отпираю дверь. Она вся дрожит. Она замирает посреди своей крошечной студии и закрывает лицо руками. Не издает ни звука, но ее плечи трясутся.
Я закрываю за собой дверь и обнимаю ее.
— Теперь ты в безопасности, — говорю я ей. — Ты дома.
— Это так глупо, — говорит она сквозь судорожные рыдания. — Прости, Тристан, я не знаю...
— Это не глупо. Это была стрессовая ситуация, и теперь она позади. Конечно, ты на нее реагируешь, — я оглядываю комнату в поисках дивана, но его нет, только кровать, втиснутая в угол. Она аккуратно застелена серым покрывалом с яркими подушками.
Я подвожу нас к ней, и мы опускаемся вместе, она все еще в моих объятиях.
— А ты нет, — бросает она обвинение.
— Я не реагирую? — я глажу ее по волосам, глядя на потолок в крошечной студии. Кровать пахнет ею, цветочными духами, шампунем и женщиной, что цепляется за меня. Я определенно реагирую. — Я бы так не сказал. Это был не самый приятный опыт.
Она содрогается в моих объятиях.
— Отныне я буду ходить только по лестнице.
— Ты живешь на четырнадцатом этаже.
— Значит, я буду в отличной форме.
Я усмехаюсь, обвивая пальцами ее талию и держа ее, пока она успокаивается. Ее плач стихает так же быстро, как и начался, теперь это следствие сброшенного напряжения, а не страха. Он полностью проходит, когда она подпирает голову рукой и смотрит на меня.
Я провожу большим пальцем по ее щеке, по слегка размазанной туши.
— С тобой все в порядке, — бормочу я.
Ее улыбка слабая, но искренняя. В глазах мелькают проблески веселья.
— Я совсем не хотела, чтобы ты думал обо мне так.
— Я могу думать о тебе как захочу, — говорю я. — Это не тебе решать.
Ее тихий смешок прерывист.
— Конечно.
— И твой страх высоты не заставил меня думать о тебе хуже, если ты об этом беспокоишься, — мои пальцы переходят к ее уху, очерчивая плавную линию ее челюсти. Ее кожа под моими пальцами словно шелк. Нет, это только сделало ее для меня более человечной, реальной, подверженной ошибкам, милой и многогранной, с уязвимостью, которая уравновешивает амбициозный огонь. И это только заставляет меня хотеть ее еще больше.
Фредди прижимается к моей руке и закрывает глаза.
— Откуда ты знал, что делать?
— Что делать?
— Чтобы успокоить меня, — говорит она. — Ты раньше помогал людям справиться с панической атакой?
Моя рука соскальзывает с ее щеки.
— У моей сестры они бывали.
— О, понятно.
С виноватой улыбкой Фредди встает с кровати и берет салфетку, чтобы вытереть глаза и нос. Она сбрасывает туфли и стягивает с себя бежевое пальто. Водолазка и темные джинсы облегают ее тело, стройные бедра и талию.
Я закрываю глаза, но это бесполезно, потому что она укладывается рядом со мной на кровать. Ее рука на моей груди, ее нога перекинута через мою, словно мы всегда лежим вот так.
— Бывали? — спрашивает она. — Как она от них избавилась?
Я смотрю в потолок.
— Она умерла несколько лет назад.
— О. Тристан, прости, я не хотела поднимать эту тему.
— Ты не могла знать.
— Все равно. Мне жаль.
— Спасибо, — говорю я. Мое пальто расстегнуто, и между ее пальцами и моей кожей только ткань рубашки. Я закрываю глаза. — Хотя я никогда раньше не целовал кого-то, чтобы остановить паническую атаку.
— Не могу поверить, что это сработало, — говорит она. Тепло ее выдоха на моей шее заставляет мое тело напрячься. Осознание ее присутствия повсюду: от подушечек пальцев до покалывания на губах. Мои пальцы скользят по полоске обнаженной кожи, где свитер задрался.
— Сработало довольно хорошо, я бы сказал.
— Если ты ищешь лесть, от меня ее не дождешься, — говорит она. Но она прижимается лицом к моей шее в жесте, который кажется лестнее любых слов.
Моя рука скользит прямо под ее свитер, ладонь прижимается к ее пояснице. Один, два раза я провожу пальцами по ее коже. Фредди мягко целует мою шею.
Я касаюсь застежки ее бюстгальтера и провожу пальцами вдоль позвоночника.
— Фредди...
Ее губы продолжают двигаться, очерчивая линию моей челюсти, находя мои губы своими. На вкус она — сладость и утешение, искренняя благодарность и желание. Я целую ее в ответ, наши рты встречаются. То, что начинается нежно, мгновенно вспыхивает. Моя рука запутывается в ее темных волосах.
Фредди стонет мне в рот, отдаваясь поцелую с такой доверчивостью, что это грозит разбить меня. Это слишком драгоценно. Я переворачиваюсь, укладывая ее под себя. Ее темные волосы — прекрасное дикое море на покрывале под нами, но я не могу оторваться от ее глаз.
В них желание и доверие, робость и чудеса. Ее руки притягивают меня обратно вниз, и я целую ее так, будто нуждаюсь в ней больше, чем в воздухе, больше, чем в самой жизни, потому что именно так это и чувствуется. После вчерашней опасности, ревности, лифта, после того, как я держал ее дрожащую в своих объятиях — желание сделать ее своей чертовски всепоглощающе. Я хочу чувствовать ее кожу на своей и слышать ее стоны в ухе.
И именно поэтому я не могу. Не сейчас — когда на ее щеках еще не высохли слезы, когда адреналин и страх все еще пульсируют в ее крови. Я переношу поцелуи с ее губ на шею, поправляя ее свитер на гладкой поверхности живота.
Она поворачивается ко мне с разочарованным вздохом, и я обнимаю ее, целуя в лоб. Мы лежим так долгое время.
— Что мы будем делать, Тристан? — наконец спрашивает она.
Я сам задаюсь тем же вопросом.
— Не знаю.
— Никто не должен об этом узнать.
— Я знаю, — я плотно закрываю глаза, борясь с возбуждением, все еще бушующим в моих жилах.
Фредди делает глубокий вдох.
— Я так много работала, чтобы оказаться там, где я сейчас. И мне еще так много нужно сделать. Я не могу быть стажером, которая переспала с Генеральным директором, чтобы продвинуться.
Эти совершенно разумные слова режут. Это то, что я знаю уже несколько недель. Ее ждет еще столько впечатлений, которые не включают в себя кого-то вроде меня.
— И мне нужен контроль, Фредди, но с тобой у меня его нет.
В ее голосе слышится усталая улыбка, когда она снова говорит.
— Так что же нам тогда с собой делать?
— Мы будем друзьями, — говорю я, проводя рукой по ее волосам и ненавидя это слово. — Вне работы. Возможно, просто на расстоянии... но мы будем друзьями.
— Друзья, — повторяет она, словно пробуя это слово на вкус.
Интересно, кажется ли оно ей таким же горьким, как мне.
Фредди
Я хорошо знаю свои слабости, знаю, где во мне трещины и разломы. Делиться ими с Тристаном никогда не входило в мои планы.
Но за один вечер я отдала ему все. Свои панические атаки, страх высоты, даже боязнь свиданий, то, как я цеплялась за него больше, чем было нужно, просто из-за удовольствия чувствовать его близость. Он видел все.
То, чем мы являемся сейчас, не имеет названия — слова, которого нет в словаре. Двое людей, встретившихся как незнакомцы. Которые наслаждались друг другом как незнакомцы, но которые узнали друг друга как друзья.
Двое людей, живущих очень разной жизнью и вынужденных подчиняться правилам рабочего места.
И все же вчера это случилось. Я отдала ему всю свою хрупкость, и он держал ее на ладони, пока я не была достаточно сильна, чтобы забрать ее обратно.
Я никак не могу забыть это. Никак не хочу забывать.
Я упираюсь головой в руки, отворачиваясь от мучительных мыслей и цифр на экране. Мы были мудры, остановившись вчера, установив правила и границы. Я всего два месяца в годичной стажировке. Он — отец-одиночка с компанией, которой нужно управлять.
Мир увидел бы лишь одно. Но почему же тогда кажется, что мы совершили ошибку?
— Фредерика.
Я поднимаю взгляд.
— Да?
— Ты понадобишься мне на встрече с клиентом. У нас встреча с Nicour через... — Элеанора бросает взгляд на часы. — Менее чем через тридцать минут, а Клайв не смог прийти. Обожаю, когда он отменяет в последнюю минуту.
Я хватаю свой планшет, сумочку и следую за ней из офиса. Тоби показывает мне большой палец вверх и беззвучно желает удачи. Ни одна часть меня не думает, что он может быть кротом. Мой взгляд скользит по спине Квентина, но, несмотря на все его ворчание и плохое настроение, я тоже не думаю, что это он.
— Фредерика?
— Иду.
Я спешу за Элеанорой в конференц-зал отдела стратегии. В духе экономии времени и километров это цифровая встреча. В Exciteur есть целая система камер специально для таких случаев.
Когда она работает, конечно.
Элеанора становится все более напряженной, пока техник бьется с оборудованием.
— Они ждут нас, — шипит она.
— Сейчас, уже вот-вот..., — бормочет он.
Я открываю ноутбук и готовлюсь делать заметки, вызывая всю информацию, что у меня есть по Nicour. Дверь в конференц-зал открывается. Я не смотрю вверх, сосредоточившись на цифрах на экране.
— Мистер Конвей? — спрашивает Элеанора. — Я не знала, что вы присоединитесь к встрече.
— Заменяю Клайва, — говорит он. Стул отодвигается рядом со мной, и воздух наполняется знакомым ароматом одеколона. Что-то сжимается у меня в животе.
Я бросаю взгляд в сторону, но взгляд Тристана сосредоточен на Элеаноре и технике. На его лице — холодная, уверенная власть. Здесь он мужчина, созданный для переговоров и часов за тысячу долларов, ни следа того красивого незнакомца из «Позолоченного зала» или заботливого мужчины в моем лифте вчера.
Я возвращаю внимание на Элеанору.
— Вот и готово, — говорит техник, отступая назад. Экран проектора мигает один раз, и перед нами появляются добрые люди из Nicour, сидящие за конференц-столом, очень похожим на наш. Обсуждение начинается, и я погружаюсь в ведение записей, сосредотачиваясь на произносимых словах, а не на человеке, сидящем в нескольких футах от меня.
Это трудно, когда он — единственное, на чем я могу сосредоточиться.
Элеанора обращается к нему, когда он снисходит до того, чтобы заговорить, но в основном он позволяет ей вести встречу. Он пришел посмотреть на ее выступление? Или он пришел посмотреть на мое?
Возможно, он решил, что я неэффективно ищу крота, и решил взять дело в свои умелые руки.
Тристан — тот, кто завершает встречу. Мои руки все еще на клавиатуре ноутбука, пока он говорит, низкий тембр его голоса заполняет комнату.
— Было приятно с вами связаться, — говорит он. — Наша команда представит вам новую бизнес-стратегию через месяц.
— Ждем с нетерпением, мистер Конвей. Спасибо, что нашли время.
— Конечно, Говард, — говорит Тристан. — Скоро свяжемся.
Связь обрывается, и воцаряется внезапная тишина. Он постукивает пальцами по столу.
— Nicour — один из наших крупнейших клиентов.
— И они получат только лучшее, — обещает Элеанора.
Я закрываю ноутбук и смотрю на них обоих. Тристан до сих пор не удостоил меня ни единого взгляда с тех пор, как вошел в комнату. Это просто профессионализм?
— Отлично, — говорит он и собирается встать, но Элеанора останавливает его, прочищая горло.
— Раз уж вы здесь, могу я попросить вас об одолжении по поводу конференции в Бостоне на этой неделе?
Он снова опускается на стул, приподнимая бровь.
— Да?
— Я уверена, вы помните нашего младшего стажера, Фредерику Билсон, — говорит она, кивая в мою сторону. — Я знаю, что отдел стратегии одобрил только четырех участников на конференцию, но у нее есть много нужных нам качеств. Я могу только похвалить ее и хотела бы включить ее и из моего отдела.
Вау.
От похвалы у меня загораются щеки, но я встречаю взгляд Тристана своим спокойным. Его глаза бездонны, непостижимы. Ни намека на то, что он узнает во мне что-то большее, чем просто вежливость.
— Это сделает ваш отдел самым крупным из тех, которые мы отправляем на мероприятие, — говорит он.
— Я в курсе, — отвечает Элеанора. — Но она того стоит.
Теплая волна разливается у меня в груди. Похвала от нее действительно редка, но вот она, бьется за меня.
Тристан отодвигает свой стул.
— Очень хорошо. Вы едете на конференцию в Бостон, мисс Билсон.
— Спасибо, мистер Конвей.
— Поблагодарите вашего руководителя стажировки, — сухо говорит он и кивает Элеаноре. Еще одна волна его одеколона накрывает меня, когда он проходит мимо, и без единого «до свидания» он исчезает за дверью. Она закрывается за ним с ощутимой окончательностью.
Я открываю рот, но Элеанора останавливает меня кривой улыбкой.
— Не благодари меня пока, Фредди. Работы будет много.
— Я не боюсь тяжелой работы.
— Да, я заметила. Это одна из причин, почему я хочу видеть тебя там. Нам понадобятся все руки.
Я киваю, протягивая руку к ноутбуку.
Элеанора улыбается.
— Я никогда не встречала более старательного составителя заметок.
— Это пригодилось в колледже, и пригождается сейчас.
— Конечно, — она собирает свои бумаги, вставая. Легкая хмурь искажает ее губы. — Мистер Конвей обычно не бывает таким... резким.
Я очень стараюсь выглядеть приятно заинтересованной.
— Кто знает, что беспокоит руководство?
— Кто знает, в самом деле, — она качает головой, и ее аккуратная стрижка каре колышется. — Ну что ж. Уверена, на конференции он будет, как всегда, безупречен.
— А он бывает когда-нибудь другим?
Элеанора бросает на меня удивленный взгляд.
— В самом деле, Фредди. Я иногда сама над этим задумывалась.
Возвращаясь к своему столу, я чувствую, как у меня дрожат руки. Не от страха или нервов, и даже не от предвкушения. Путаница эмоций внутри меня слишком сложна, чтобы ее классифицировать.
Вчера он держал меня так, будто я была всем, чего он хотел. Вчера я сама хотела только его. И все же мы остановились. Для меня причиной была эта работа, моя карьера, мое чувство самоценности. Он не тот, кто встречается, но я не могу забыть слова, врезавшиеся мне в память — грустный тон, с которым он говорил о том, почему женщины хотят его. Я не могу забыть, какой он с сыном.
Может, я была неправа?
— Я только что услышал хорошие новости! — говорит Тоби, подкатываясь на своем офисном кресле. — Ты едешь с нами в Бостон на этой неделе!
— Еще одна пара рук в деле, — говорит Квентин со своего места, не оборачиваясь.
— Не говоря уже о том, что в четверг вечером будет на одну душу больше для вечеринки, — Тоби слегка пританцовывает в кресле. — Ты готова, Фредди?
— Да, — слабо говорю я. — Я родилась готовой.
Фредди
Тоби берет в руки бейдж конференции, висящий на шнурке у меня на шее, и поворачивает его туда-сюда.
— Все еще смотрится неплохо.
— Вовсе нет, — протестую я. — Он выглядит так, будто его окунули в чашку с кофе, потому что так и было.
— Ну, он в каком-то смысле сочетается с твоим платьем. Оно цвета румян.
— Оно должно быть персикового цвета, — я протягиваю руку и кладу ее на плечо Тоби. — Я очень ценю этот ободряющий разговор, но давай смотреть правде в глаза. Мне просто придется отказаться от идеи когда-нибудь вставить его в рамку.
Он смеется.
— Ты можешь представить социопата, который стал бы это делать?
— Ты имеешь в виду меня?
— Если колпак тебе в пору, — говорит он, облокачиваясь на высокий столик с напитками, у которого мы стоим. Не прошло и пятнадцати минут с окончания последнего семинара, а конференц-зал уже превратился в место для профессионального общения.
— А где Квентин?
— Пошел налаживать связи, — говорит Тоби, махнув пренебрежительной рукой.
Я приподнимаю бровь.
— Квентин? Налаживает связи?
— Он умеет сближаться с людьми, когда хочет. Другие, как я, нет.
— Тоби, ты самый общительный человек из всех, кого я знаю.
— Да, но вот в чем проблема, — он торжественно поднимает свой бокал с вином. — Я не способен быть кем-то, кроме как самим собой, а в таких местах никто не заинтересован в том, чтобы узнавать тебя настоящего. Они просто хотят узнать ту тебя, которая поможет им продвинуться.
— Вау. Это было потрясающе цинично.
Он ухмыляется мне.
— Я всего на два года старше тебя, Фредди, но уже намного мудрее.
— И так скромен, — смеюсь я, поднимая свой бокал к его. Это один бесплатный напиток, включенный в наш конференц-пакет, но я уже вижу, как участники направляются к бару, чтобы купить второй.
— Ну? — спрашивает он. — Что думаешь о своем первом дне?
Я изображаю, как вытираю пот со лба, и он ухмыляется.
— Да, отдел стратегии всегда отправляют на каждую встречу, на всякий случай, если можно подцепить новые тактики.
— Элеанора просила меня пойти на два семинара. Одновременно. Когда я указала, что не могу, она действительно прорычала в свой телефон.
Он фыркает.
— Да, начальство тут становится немного нервным. Здесь они вербуют новых клиентов и сами немного сближаются.
Мой взгляд цепляется за знакомую фигуру за спиной Тоби, вдалеке. Квентин. Его взгляд прикован к нам... или, по крайней мере, к Тоби. На его лице нет обычных следов усмешки. Как только он замечает, что я наблюдаю, он поворачивается и растворяется в смешавшейся толпе.
— О-оу, — говорит Тоби рядом со мной, с явным удовольствием в голосе. — Твое свидание направляется к нам.
— Что?
— Люк, на одиннадцать часов.
— Я не думала, что отдел продаж будет здесь.
— Любви закон не писан, — дразнит Тоби, слишком громко для моего вкуса, и тогда Люк подходит к нам. Он широко улыбается нам обоим и проводит рукой по коротким волосам.
— Конечно, отдел стратегии здесь, — говорит он.
— Ты же знаешь это.
Я поднимаю свой бокал в ответ. Мы немного переписывались после того дня, проведенного в Нью-Йорке, но я дала понять, что ищу только дружбу.
— Отдел продаж тоже добрался? — спрашивает Тоби.
— Да, это было в последнюю минуту. Не запланировано или что-то вроде того, но когда мой начальник спросил меня, я ухватился за шанс, — он встает рядом со мной, наши локти соприкасаются.
— Конечно, ухватился, — шучу я. — Кто может устоять перед двенадцатичасовыми рабочими днями и шнурками для бейджей?
— Не забудь бесплатный напиток, — указывает Тоби. — Это ключевое.
— Но только один, — говорю я. — Мы не хотим, чтобы участники становились буйными.
Тоби закатывает глаза.
— Боже, не могу дождаться, чтобы похулиганить. Рядом с отелем есть бар... так что ты знаешь, куда люди направятся, когда все закончится.
— И завтра им придется за это расплачиваться, — говорит Люк со смешком, глядя на меня. — Думаешь, присоединишься?
Я пожимаю плечами.
— Возможно, но я не засижусь допоздна.
— Ты так молода, — говорит Тоби. — Так идеалистична, так мотивирована. Я помню те времена.
Я ухмыляюсь ему.
— Извини, я забыла, насколько циничным ты стал.
— Я — худший.
— Ну, может, и не худший, — говорит Люк. — Ты слышал Конвея на панели5?
— Я думала, он был хорош, — говорю я.
— О, конечно, хорош. Он мог бы убедить кого угодно в чем угодно, когда снизойдет до попытки, — говорит Тоби. — Но ты права. Его взгляд на индустрию не был обязательно... оптимистичным, не для нас, маленьких людей.
— Уверена, он назвал бы это реализмом, — говорю я.
— От этого только хуже.
— Ну, он венчурный капиталист, — говорит Тоби. — Он взял управление Exciteur, чтобы гарантировать, что оно приносит деньги, и когда это произойдет, он уйдет. Такова их роль.
Я делаю глоток из своего бокала и делаю голос непринужденным.
— Думаешь, это скоро произойдет?
Тоби качает головой.
— Сомневаюсь, но не могу утверждать, что знаю, что происходит у руководства.
— А он здесь? — спрашивает Люк. — Я не видел высшее руководство с последней панели.
— Не думаю, — отвечаю я, и я присматривалась. Тристан большую часть дня был на встречах, закрытых для таких, как мы, но я видела, как он шел по коридорам и, конечно, работал с микрофоном во время панельной дискуссии. Разница не могла быть яснее — я, в задних рядах, делаю заметки. Он, дающий интервью о будущем консалтинга.
Люк допивает последний глоток вина и решительно ставит бокал на стол перед нами. Он наклоняется так близко, что я чувствую запах его одеколона после бритья.
— Нам стоит скоро направиться в тот бар.
Я издаю неопределенный звук. Черт бы побрал Тоби за то, что он ухмыляется рядом со мной, знает о нашем свидании и находит это уморительным.
Мои глаза ищут возможный выход. Но они замирают на паре глаз в другом конце переполненной комнаты, паре, полыхающей интенсивностью. Этот взгляд обжигает.
Его взгляд скользит от меня к Люку, стоящему ближе, чем следует. Ничего от профессиональной вежливости последних нескольких дней. Несмотря на расстояние, я отлично читаю его лицо. Он пылает, он зол, и он не так равнодушен, как притворяется.
Моя рука дрожит, когда я ставлю бокал с вином. Тристан поворачивается и рассекает смешавшуюся толпу, словно Красное море, направляясь к лифтам.
Я заставляю себя отвести взгляд.
— Я скоро вернусь, — говорю я Люку и Тоби. Если они отвечают, я не слышу, пробираясь сквозь плотную толпу.
Как мотылек, тянущийся к огню, я знаю, что не должна, но не могу устоять. Когда я добираюсь до лифтов, его уже нет. Только один все еще движется, и, пока я смотрю, он останавливается на двадцать шестом этаже.
На верхнем этаже. Собрав всю свою решимость, я вхожу в свободный лифт и нажимаю ту же кнопку. Двери закрываются за мной, и я сосредотачиваюсь на дыхании: вдох, выдох, вдох, выдох, мой взгляд прикован к проносящимся этажам. Лифты стали для меня тяжелее, чем когда-либо, с тех пор как застрял мой. Я избегала их, когда могла, но здесь и сейчас другого пути нет.
Я справлюсь.
Ничего не случится.
Не думай о возможном падении.
Лифт издает жизнерадостный звук, достигая верхнего этажа, и я выдыхаю дрожащий вздох облегчения, выходя в узкий коридор. Указатель справа гласит золотыми буквами: «Выход на крышу».
Балконы и крыши — мой криптонит. Я осторожно подхожу к стеклянной двери. На улице темно, декабрь, холодно.
Зачем он поднялся сюда?
Обхватив себя рукой за талию, я открываю стеклянную дверь и тут же жалею об этом. Мурашки бегут по моим обнаженным рукам от холода.
Один шаг на террасу.
Еще один шаг. Я далеко от края, но все еще вижу его, огражденный и угрожающий вдалеке. Темная фигура стоит, положив руки на перила, склонив голову против холодного ветра.
Я решаюсь сделать еще один шаг вперед.
— Тристан?
Он поворачивает голову.
— Фредди?
— Да.
Отпустив перила, он проводит рукой по волосам. Ветер треплет полы его пиджака.
— Господи, ты пошла за мной сюда?
— Да. Та-дам.
Его губы кривятся в ухмылке, но это кратковременно. Затем он стягивает пиджак и набрасывает его на меня. Он теплый от тепла его тела, и я тону в нем.
— Спасибо, — бормочу я, сжимая пальцы на ткани. — Что ты здесь делаешь?
Он качает головой, отворачиваясь от меня к мягкому силуэту Бостона на горизонте. Он менее переполнен, чем нью-йоркский.
— Ты простудишься, — говорит он.
— Ты выглядел так, будто что-то тебя беспокоило.
Его губы искривляются в неулыбку.
— Скорее, кто-то.
У меня в животе все переворачивается.
— О.
— Ты, если точнее, — его челюсть сжимается, мышцы напряжены. — Я увидел тебя и того другого стажера, и ревность ударила меня, как чертов грузовой поезд.
— Это не... Тристан...
— Я знаю, — говорит он. — У меня нет на это права, Фредди. Ты сказала, что не можешь пойти на это со мной. Не говоря уже о том, что вы просто разговаривали. Я знаю, что ревность иррациональна, но она все равно живет во мне.
— Я не хочу его.
Он закрывает глаза.
— Все эти люди внизу, все они хотят говорить со мной. Не со мной, а с тем, что я представляю. И единственный человек, с кем я хотел говорить, это ты, но подойти к тебе было немыслимо. Я завидовал и этому. Они могли разговаривать и смеяться с тобой, а я — нет.
— Я сейчас здесь.
— Зачем? — спрашивает он. — Зачем ты пошла за мной сюда?
— Мы друзья.
— Друзья, да. Друзья. И все же я думаю о тебе все время. Как ты чувствовала себя в моих объятиях, твой вкус, звуки, которые ты издавала. Я так чертовски сильно хочу тебя, Фредди, и не могу иметь, и это сводит меня с ума.
Мое дыхание сбивается, каждое его слово — удар по моей решимости.
— Я не говорила, что хочу быть друзьями, потому что я тоже этого не хочу, Тристан. Я ложусь спать в надежде, что ты позвонишь мне и попросишь встретиться в гастрономе. Я хожу по коридорам на работе в надежде столкнуться с тобой. Я думаю о тебе все время.
Его взгляд сосредоточен и остр на моем.
— До тебя я контролировал ситуацию, — обвиняет он.
— Я тоже. Ты разрушил это во мне.
— Не могу сказать, что сожалею.
— Я тоже, — выдыхаю я.
Он сокращает расстояние между нами и прикладывает большую ладонь к моей щеке. Приподнимает мое лицо, пока не заслоняет собой городские огни вокруг нас.
— Проведи со мной эту ночь, — говорит он. — Только мы вдвоем в моем гостиничном номере. Мы можем быть просто нами. Фредерика и Тристан, а не теми, кем мы являемся на работе.
Грубая нотка потребности в его голосе затрагивает ту же струну во мне, призывая присоединиться к симфонии. И, о, как я хочу этого.
— Да, — бормочу я.
Его рука скользит вниз, чтобы сжать мою. Он ведет за собой, открывая стеклянную дверь и возвращая нас обоих в тепло. Тристан останавливается у лифта.
— Ты не пошла по лестнице?
— Нет, — говорю я, качая головой. — Я не хотела рисковать и пропустить тебя.
Он целует меня с поразительной интенсивностью, с силой прижимаясь к моим губам. Я наслаждаюсь его вкусом, силой его тела, прижатого к моему. Каждое нервное окончание ощущает электрический разряд от его прикосновения.
— Боже, как я хочу тебя, — бормочет он.
Мои руки впиваются в его рубашку.
— Я тоже хочу тебя.
— На этот раз мы пойдем по лестнице.
Его рука скользит в мою, и мы идем, поднимаясь по лестнице, где нет людей. Нам не стоит так ходить на людях, но мысль вытащить руку из его кажется равносильной потере конечности.
Мы идем не долго. Он открывает дверь на двадцать четвертый этаж, и мы идем мимо рядов одинаковых гостиничных дверей.
Тристан отпирает дверь в конце.
— Мой номер, — говорит он.
Быстрый взгляд назад, в коридор, подтверждает то, что я уже знаю. Никто не наблюдает. Некому видеть нас, видеть меня, некому распускать слухи. Я вхожу внутрь, и он закрывает дверь за мной.
Фредди
Его руки скользят вверх по моим рукам, сильные и уверенные.
— Ты вышла на крышу.
Я прижимаюсь к нему.
— Да.
— Спасибо.
— Ты стоишь небольшого страха.
Смешок Тристана вызывает дрожь на моей коже.
— Какой комплимент, Фредерика, — его руки скользят вниз, по рукавам его пиджака, касаясь моей обнаженной кожи под ним.
Я запрокидываю голову на его плечо.
— Я скучала по тебе.
— Не так уж много времени прошло, — бормочет он, его рука скользит под его пиджак, чтобы лечь на мой живот. Его большой палец проводит под грудью.
— Да, — говорю я. — Много.
Еще один хриплый смешок, и затем его губы касаются моей обнаженной шеи.
— Ты права. И каждую ночь с тех пор, как я был в твоей квартире, я думал о том, как ты чувствовалась рядом со мной.
Мои глаза закрываются.
— Тристан...
— Да?
— Каковы правила?
— Правила, дорогая? — он стягивает свой пиджак с моих плеч, и тот падает на пол между нами. Не в силах больше терпеть, я поворачиваюсь к нему.
— Ты рассказывал мне о правилах в «Позолоченном зале». А как насчет сегодняшнего вечера?
Тристан запрокидывает мою голову назад, проводя большим пальцем по моей нижней губе.
— Без правил, — бормочет он. Его поцелуй мог бы составить конкуренцию улитке в своей медлительности. Обдуманный и методичный. Потребность с лестничной клетки все еще здесь, но теперь она на поводке. Сдержанная, но бурлящая под поверхностью.
Тристан ведет нас назад, пока мои колени не натыкаются на край гостиничной кровати. Он поднимает голову, руки обхватывают мою талию.
— Фредди...
— Я знаю, — говорю я ему, притягивая его голову обратно вниз. Потому что я знаю. Потребность ползет под моей кожей, зуд, проникающий до костей. — Иди сюда...
Он стонет в мои губы. Меня поднимают, и вот я уже в горизонтальном положении, все одним плавным движением, и Тристан не перестает целовать меня. Его рука скользит под подол моего платья и находит заднюю часть моего колена. Цепляет его за свое бедро.
Растянувшись вот так, даже полностью одетые, наши тела выстраиваются, будто созданы друг для друга. Будто это все, для чего они когда-либо предназначались. Его бедра двигаются. Еще раз. Даже сквозь ткань ощущение его настолько сильно, что посылает волну желания по всему моему телу.
— Сними, — говорю я ему, мои руки движутся по широкой груди. Мне нужно прикоснуться к его коже. Тристан откидывается на колени и срывает рубашку одним плавным движением, не заморачиваясь с пуговицами. Его грудь поднимается и опускается от силы дыхания. Редкие волоски разбросаны по его груди.
— Фредди, — хрипло говорит он, руки впиваются в мои бедра. — Я слишком сильно нуждаюсь в тебе, чтобы действовать медленно.
Я тянусь к молнии сбоку на платье.
— Ты думаешь, я позволю тебе действовать медленно?
На его лице появляется дикая ухмылка, и вот он уже тут, стягивает с меня платье. Ткань цепляется за грудь. Я извиваюсь, помогая ему соскользнуть вниз, и он рычит, следя взглядом за движением. Его руки задерживаются на моих лодыжках, над ремешками, удерживающими туфли.
— Они остаются.
Я киваю, растянувшись на кровати перед ним.
— Что угодно.
Меня добивает то, как он смотрит на меня. Нет ничего, что бы я сейчас ему не позволила, ничего, что я бы не попыталась удовлетворить. Его желание подпитывает мое, а мое разжигает его — цикл, в котором я не могу дождаться, чтобы потеряться.
Тристан оставляет поцелуи на моей шее, ключице, острота его щетины касается выпуклостей моей груди. Он с рычанием зарывается лицом между ними, руки тянутся к застежке бюстгальтера. Я выгибаю спину и вздыхаю с облегчением, когда он расстегивается.
Тристан приподнимается на одном локте, его глаза на моей груди, когда он снимает с меня бюстгальтер. Освобожденная, моя грудь поднимается и опускается вместе с дыханием, соски твердеют.
— Я скучал по ним, Фредди.
Мой прерывистый смешок обрывается, когда он наклоняет голову и берет в рот один из моих сосков. Боль от его прикосновений распространяет жидкий огонь по мне. Он двигается между моих ног, его твердая длина снова прижимается ко мне.
— Тристан... — умоляю я, запуская руку в его густые волосы.
Он переключается, беря в рот мой другой сосок. Но он слышит меня, потому что его рука ныряет под пояс моих трусиков.
Мое дыхание становится прерывистым, когда он прикрывает меня ладонью, пальцы раздвигают и ласкают. Я вращаю бедрами против его руки в поисках большего трения. Он не дает его мне. Нет, вместо этого он стягивает с меня трусики и отбрасывает их в сторону.
Снова я лежу обнаженной перед ним в гостиничном номере, в то время как он наполовину одет. Но на этот раз он не тратит время на игры. Тристан расстегивает молнию, и его опухшая длина освобождается.
— У меня стоит так сильно из-за тебя, ты даже не представляешь, — он открывает свой бумажник, выуживая фольгированную упаковку. — Знаешь, сколько ночей я кончал, просто думая о нашей ночи в «Позолоченном зале»?
Я качаю головой, образ, вызванный его словами, пересушивает горло.
— Расскажи.
Он с низким стоном натягивает презерватив. Линия волос тянется вверх к пупку, мышцы напряжены под все еще загорелой кожей.
— Очень много. У меня стоял, и я ругал себя за то, что ушел так рано той ночью, — говорит он. — За то, что не потратил время, чтобы трахнуть тебя больше одного раза. Думая, что если бы сделал это, то не желал бы тебя так сильно, как сейчас.
Я сажусь, протягивая руки к его рукам, твердые как камень мышцы двигаются под моими ладонями.
— Этого не было бы достаточно, — говорю я. — Один раз, два. Я бы снова захотела тебя.
Он целует меня в знак согласия. Это поцелуй, чтобы поглотить. Поцелуй, чтобы запечатать. Поцелуй, чтобы завладеть.
Он обхватывает мои бедра и раздвигает их, устраиваясь между моих ног. Спасибо Богу за высокие гостиничные кровати и высоких мужчин, потому что угол идеален. Он хватает меня за бедра и использует их, как рычаг, входя в меня одним сильным толчком.
Я вздрагиваю от внезапного ощущения, но оно тонет в хриплом стоне Тристана. Его глаза закрываются в блаженной муке, когда он замирает, войдя до упора.
— Тристан, — бормочу я.
Он ухмыляется и смотрит на меня, потому что прекрасно знает, что делает, лишая нас обоих движения. Но двое могут играть в эту игру.
Я выгибаю спину, наслаждаясь тем, как его глаза следят за движением. Как они расширяются, когда я прикрываю грудь руками. Он стонет при виде этого и двигает бедрами, толкаясь внутри меня.
— Великолепно, — бормочет он, его пальцы впиваются в мои бедра, пока он двигается взад-вперед.
Я выгибаю спину еще сильнее.
— Ты знаешь, как хорошо ты чувствуешься внутри меня?
Он входит так глубоко, что воздух вырывается из моей груди. Я слепо протягиваю руку и хватаюсь за покрывало, держась, пока он в ответ подталкивает нас обоих ближе к краю.
Никогда еще мужчина не сводил меня с ума вот так. В моей голове нет места сомнениям или мыслям, только эта связь и нарастающее удовольствие. Он подцепляет мои колени под свои руки и наклоняется вперед, пока я не складываюсь пополам, а его лицо оказывается в дюймах от моего.
— О боже, — выдыхаю я. — Так глубоко.
— Слишком?
Я качаю головой, и он возобновляет толчки, его бедра двигаются, как поршень. Мышцы на его руках напряжены, вздуваясь по обе стороны моей шеи. Я цепляюсь за его шею и целую горячую кожу. Говорю ему именно то, что думаю в этот момент.
— Я чувствую тебя так глубоко внутри себя.
Он рычит мне в ухо.
— Не разговаривай так чертовски грязно со мной, Фредди, или я не выдержу.
Я обвиваю руками его спину. Мое тело близко к пределу от удовольствия и интенсивности, так близко к собственному высвобождению, но я не могу себя остановить.
Я все еще хочу быть лучшим сексом в его жизни. Поэтому я сжимаю мышцы вокруг него и прижимаю губы к его уху.
— Я хочу почувствовать, как ты кончаешь внутри меня.
Он издает хриплый стон, его мышцы напрягаются. Я держу его через силу его оргазма, пока он сильнее вжимается в меня, оставляя синяки на внутренней стороне бедер. Это самая великолепная вещь, которую я когда-либо испытывала.
Тристан, потерявший контроль вот так, так же, как я теряла его неделями. Полная утрата управления.
Я впиваюсь пальцами в широкую спину, словно могу удержать его силой, слить нас двоих воедино. Он раздавливает меня, но я думаю, что умру, если он пошевелится.
— Святое дерьмо, — шепчет он. Наши сердца бьются друг о друга, грудь к груди, его покрытая волосками кожа касается моих сосков. Я делаю глубокий, живительный вдох. Тристан, должно быть, чувствует его, потому что приподнимается.
— Ты в порядке?
Я киваю.
Он приподнимает вопросительную бровь, густые волосы падают на лоб. Этот жест трогает мое сердце.
— Ты не причинил мне боли, — настаиваю я, обхватывая его бедра ногами. Завтра будет ломота, конечно, но ничего неприятного.
Тристан берется за основание презерватива, когда выходит. Я морщусь от его отсутствия. Это так же оглушительно, как и его вторжение.
Он возвращается ко мне через мгновение и ложится рядом на кровать. Я поворачиваюсь на бок, но он останавливает меня рукой на бедре.
— Еще нет, не так скоро, — бормочет он, склоняя голову к моему соску. Он все еще твердый.
— Но...
— Я никогда не оставлю тебя неудовлетворенной, — его рука скользит вниз по моему животу, и, о боже, он снова кружит в том самом месте. Я закрываю глаза от ощущений, нарастающих внутри. Я уже была на грани, а теперь...
Тристан без усилий поворачивает меня на бок и обхватывает мои бедра руками, раздвигая их. Склоняет голову. Я разлетаюсь на куски от прикосновения его губ и языка, разбиваясь и собираясь заново, пока волны удовольствия проносятся через меня. Он тоже не перестает трогать меня. Просто переходит от стремительности к успокаивающим движениям.
Я с трудом ловлю дыхание, уставившись в потолок цвета яичной скорлупы. Моя рука запутывается в его густых волосах.
— Надеюсь, в соседнем номере никого не было.
Он усмехается, прижавшись к моему бедру, его глаза говорят мне точно, как он сейчас себя чувствует, и это чертовски хорошо.
— Мне все равно, если и были.
Я криво улыбаюсь ему.
— Почему это всегда ты уделяешь мне внимание? Я тоже хочу попробовать, знаешь ли.
— На это будет время.
Он встает с кровати и подходит к мини-бару. Я переворачиваюсь на живот и наблюдаю, как он наливает нам обоим по стакану газированной воды. Любуюсь длинными, сильными линиями его ног. Мускулистой шириной его спины, расширяющейся в широкие плечи. Каждый дюйм его говорит об уверенности и мужественности, тело, принадлежащее тому, кто наслаждается жизнью. Тристан протягивает мне стакан воды и наблюдает, как я пью, его глаза не отрываются от моих. В животе у меня порхают бабочки, пока мы оба приходим в себя после оргазмического подъема. Что это значит?
Тристан наклоняется и проводит большим пальцем по моей нижней губе.
— Должен сказать, я не ожидал этого, Чопорная.
Я зажимаю его большой палец между губ и слегка прикусываю. Он ухмыляется.
— Я не перестану так тебя называть, знаешь, сколько бы ты ни кусала.
Мои зубы впиваются в его палец, и он вытаскивает его со смешком.
— Варварша.
— Я тоже не ожидала, — говорю я. — Честно говоря, я не думала дальше, чем добраться до крыши.
— Кстати об этом, — говорит он, ставя свой стакан на маленький столик между двумя кожаными креслами. Этот номер должен быть в три раза больше моего. — Откуда взялась эта фобия?
Я упираюсь головой в руки.
— Ты засмеешься.
— Очень в этом сомневаюсь.
— Обещаешь, что не будешь?
— Обещаю, — говорит Тристан, растягиваясь рядом со мной на кровати.
Я делаю глубокий вдох.
— В детстве я любила лазать по деревьям. Большим, маленьким — не имело значения. Я лазила по всем.
— Недискриминационно, — замечает Тристан с кивком. — Восхитительно.
Я толкаю его плечом, и он смеется, набрасывая руку на мою обнаженную спину. Пальцы проводят вдоль позвоночника.
— Что случилось?
— Ну, я упала с одного.
— Что-нибудь сломала?
— Нет.
— Это хорошо, — бормочет он. — Но Фредди, почему я должен смеяться над этим?
— Потому что я упала с пяти футов.
Его брови поднимаются, и я качаю ему головой.
— Знаю, это ерунда. Я лазила на более высокие деревья постоянно. Но после этого я перестала, и как-то страх просто рос и рос в моей голове.
Тристан целует меня в лоб.
— У всех нас есть шрамы. Я не буду судить, откуда взялись твои.
— А что бы... — пронзительный звук моего телефона обрывает мой ответ. Он резкий и неожиданный в этом маленьком пузыре, который мы создали.
Я слетаю с кровати и начинаю рыться в сумке в поисках этой назойливой вещи, пока Тристан наблюдает за мной.
Это Тоби.
— Привет?
— Фредди! — кричит он. — Где ты? Ты же сказала, что присоединишься к нам в баре!
Кто-то перебивает, и затем я узнаю голос Квентина.
— Пожалуйста, приди и спаси меня от необходимости разговаривать с еще большим количеством незнакомцев. У меня уже переизбыток незнакомцев.
— Ты слышала это? — спрашивает Тоби. — Квентин сказал «пожалуйста»! Где ты?
— В своем гостиничном номере.
— Что? Ты в порядке?
— Да, да, я не...
— Хорошо! Либо ты идешь к нам, либо мы идем за тобой!
— Я скоро буду, — слышу свой голос, и тянусь к сброшенному на пол платью. — Купи мне выпить.
Тоби ухает.
— Бар рядом с отелем. Мы оставим тебе место!
— До скорого, — я отключаю звонок и начинаю лихорадочно искать свое белье. Голоса Тоби и Квентина в ухе были как пощечина реальности, ушат холодной воды. Весь конференц-центр, не говоря уже об отеле, кишит людьми, которых мы знаем. Людьми, которые слишком жаждут сложить два и два и получить двадцать восемь.
— Уходишь? — спрашивает Тристан. Он лежит на кровати, закинув руку за голову и согнув ногу в колене, словно ничто его не беспокоит. Но его лицо снова стало нечитаемым.
Поставила ли я под угрозу все? Не только мою работу, но и нас двоих. Начинающуюся дружбу, тот взгляд, которым он смотрел на меня в моей квартире всего несколько дней назад. Сейчас этого взгляда нет.
— Да, — говорю я. — Люди не должны об этом знать.
— Они не в этом номере с нами.
— Нет, но они в отеле, — я втискиваюсь в платье, а он молча наблюдает, как я борюсь с молнией. Какого черта я решила сделать это на рабочей конференции? Люди видели, как я пошла за ним на крышу?
Он смотрит, как я ищу трусики. Он отбросил их в сторону, но ковер, к чертовому раздражению, свободен от трусиков.
— Вон там, — бормочет он, указывая на кресла в углу. Мои ярко-красные кружевные трусики свисают с края одного из них.
Румянец поднимается по моим щекам, пока я натягиваю их на ноги под платье.
— Извини, что приходится так быстро убегать, — говорю я ему. — Просто я, я не...
— Ты не хочешь, чтобы они что-то заподозрили, — заканчивает он. — Я понимаю. Мы поговорим позже.
Я даю ему свою самую широкую улыбку, но даже я слышу легкую панику, окрашивающую мой голос.
— Спасибо.
Он кивает.
— Иди.
Так я и делаю, дверь закрывается за мной с глухим стуком. Коридор все еще пуст, и никто не видит, как я мчусь к лифтам, пытаясь уйти с этажа, на котором мне нечего делать.
Тристан
— Мы могли бы подарить бабушке еще один набор спиц. Ей это понравится, — замечает Джошуа. Он пинает случайный комок снега на тротуаре, один из последних остатков погоды прошлых выходных.
— Это неплохая идея, — говорю я. — Может, книгу с узорами. Нитки тоже, возможно. Или это называется пряжей?
— Ты просто выдумываешь, пап. Ты понятия не имеешь обо всех этих штуках.
Я хватаю его за плечо, слегка потряхивая.
— А тебя кто сделал экспертом, а?
Он смеется и отталкивается от меня, ухмыляясь из-под густой шевелюры.
— Я знаю кучу вещей. Например, я знаю, что получу от нее еще один свитер!
— О, точно получишь. И это логично, раз мы едем в холодное место на Рождество.
Нужно мгновение, но затем его лицо озаряется, когда он понимает шутку. Мы работали над сарказмом и иронией.
— Есть ли у тебя умные идеи насчет того, что может хотеть Линда? — спрашиваю я его. — Ты был у нее только вчера вечером.
Его крестная была лучшей подругой моей сестры, и после смерти Дженни она помогала, как могла. Несмотря на то, что у нее двое собственных детей, она помогла мне пережить первые несколько лет отцовства так, что в моих глазах она была скорее богиней, чем просто крестной.
Джошуа задумывается на мгновение.
— Она жаловалась на посудомоечную машину.
— Ты хочешь, чтобы мы подарили Линде новую посудомоечную машину? Ей бы это понравилось, — я как только мог, старался дать понять Линде и ее мужу, что я готов помочь им так же, как они помогают мне.
Я протягиваю руку и поправляю куртку Джошуа. На улице холодно. Он позволяет мне сделать это, хотя ненавидит, как плотно она прилегает к шее.
— Ты будешь отвечать за то, что мы купим ее детям, — говорю я ему. — Я делегирую это тебе.
Его улыбка возвращается.
— Правда?
— Абсолютно.
Ну, в разумных пределах. Но он лучше меня знает, что им понравится, не говоря уже о том, что этот рождественский поход по магазинам должен быть веселым. Еще одна ступенька в моем грандиозном плане создания большего количества праздничных воспоминаний.
Дженни и я обычно пекли имбирные пряники с мамой в ночь перед Рождеством. Мы бежали вниз по ступенькам на следующее утро к рождественской елке, одна сторона которой была украшена нашими игрушками, а другая — мамиными коллекционными.
Знакомая боль вины пронзает меня. Джошуа выглядит так же, как всегда, идет рядом со мной с пружинистым шагом. Но он никогда не знал, каково это — иметь брата или сестру или двух родителей. Все, что он будет помнить о своем детстве, это я, а я — не Дженни и Майкл.
— Смотри! — говорит Джошуа. — Это та дама со слоном!
Я так сосредоточен на нем, что не замечаю, кто идет нам навстречу, пока он не указывает на нее. Пальто Фредди плотно застегнуто, шапка надвинута низко на темные волосы. На ногах у нее огромные ботинки, непохожие на то, что я видел на ней в офисе. Исчезли элегантные юбки и каблуки.
Сегодня суббота, и мы живем в одном районе. Ее взгляд переходит с меня на Джошуа, и затем на ее лице расплывается улыбка.
— Привет!
— Привет, — отвечает он. — Мы вышли за рождественскими покупками.
Фредди делает вид, что оглядывает нас обоих.
— Но где же пакеты?
— Мы только вышли из дома, — отвечаю я. Глаза Фредди искрятся, не совсем встречаясь с моими. Легкая краска начинает окрашивать ее оливковые щеки. — Как дела?
— Хорошо. Отлично, я имею в виду. Я провела утро за стиркой, — ее взгляд перескакивает с меня на Джошуа. — Я была на той же конференции, что и твой папа, на этой неделе.
— В Бостоне?
— Да, — говорит она. — Он выступал перед несколькими сотнями людей.
Джошуа поворачивается, чтобы посмотреть на меня.
— Правда, пап?
— Да, наверное.
— Это довольно круто, — говорит он с видом того, кто может выносить такие суждения. — Ты тоже выступала?
Фредди качает головой.
— Нет, не думаю, что осмелилась бы.
— Осмелилась бы, — вставляю я. — У меня нет в этом сомнений.
Ее глаза возвращаются к моим, и в них вопрос, который я не могу расшифровать. Особенно когда это она выскочила из моего гостиничного номера в Бостоне, словно мы совершили грех. Мы не разговаривали с тех пор несколько дней.
— Мы едем на Таити на рождественские каникулы, — сообщает ей Джошуа. — Папа везет меня поплавать с китами.
— Правда? Как захватывающе!
— Да, мы провели много исследований, — говорю я.
Джошуа кивает.
— В это время года там должны быть горбатые киты, мигрирующие из Антарктики. Они останавливаются во Французской...
— Полинезии, — подсказываю я.
— Верно, они останавливаются там, чтобы рожать детенышей. А еще там есть китовые акулы. И дельфины.
Глаза Фредди расширяются.
— И вы будете плавать с ними? Это звучит немного страшновато.
— Нет, это просто кажется очень-очень крутым, — говорит Джошуа.
Я не могу не улыбнуться его браваде. У нас были долгие обсуждения на эту тему, потому что, даже если он не признается, он тоже считает это немного страшным. Я говорил ему, что можно остаться на лодке, но он настроен войти в воду.
— Это звучит невероятно круто, — подтверждает Фредди. — Как здорово, что твой папа везет тебя туда.
— Да, и моя бабушка тоже едет, — добавляет Джошуа.
Я прочищаю горло.
— А ты куда едешь на праздники, Фредди?
— Вероятно, домой, в Филадельфию. Моя большая семья собирается вместе каждый год, со всеми тетями, дядями и кузенами, — она пожимает плечами, кривая улыбка на лице, словно она описала что-то скучное и обыденное. — Это не плавание с китами во Французской Полинезии, но сойдет.
— Звучит прекрасно, — говорю я. Я действительно так думаю. Ее взгляд теплеет, руки замирают там, где она теребила рукав своего пальто. Глядя на нее, я понимаю, каким же я был дураком, обидевшись, что она так выскочила из моего гостиничного номера в Бостоне.
Возможно, она сожалеет о том, что сделала. Думает о своей работе, о возможных последствиях, если кто-то узнает... Если у нее есть сомнения, я не помогаю.
Голос Джошуа разрезает тишину.
— У тебя много теть и дядь?
Фредди переводит внимание на моего сына. Зимний солнечный свет играет на ее черных, как вороново крыло, волосах.
— Да, несколько. Посмотрим... три дяди и две тети. А у тебя есть?
О, нет.
— Да, — отвечает Джошуа. — Папа на самом деле мой дядя и мой папа. Я думаю, это довольно круто.
Я закрываю глаза. Он не понимает, как это звучит для других, и я никогда не хотел просвещать его на этот счет. Но из-за этого мы оказываемся в таких ситуациях. Боже, помоги мне, если он будет ходить и говорить это без контекста в школе.
Молчание Фредди ошеломленно.
Я прочищаю горло.
— Джошуа — биологический сын моей сестры и ее мужа. После их смерти я усыновил его.
— Я тогда был крошечным, — добавляет Джошуа, полезно показывая указательным и большим пальцами, насколько он был мал.
— Мне очень жаль, — говорит Фредди и, кажется, не может придумать ничего больше. Я не виню ее. У большинства людей такая же реакция, когда Джошуа хочет им рассказать. Я всегда позволяю ему решать, если и когда, как с друзьями, так и со взрослыми.
Я кладу руку ему на плечо.
— Спасибо. Мы справляемся, правда, малыш?
— Правда, — подтверждает он.
— Мы также не хотели задерживать тебя. Ты куда-то направляешься...?
Улыбка Фредди становится виноватой.
— Просто в продуктовый магазин. Удачи с рождественскими покупками.
— Наверное, нам она понадобится, — говорю я. — Будем надеяться, что магазины еще не забиты.
Фредди улыбается и делает шаг в сторону.
— Тогда я вас отпущу. Хорошего дня.
— И тебе.
— Увидимся на работе, — говорит она мне.
Это последнее место, где мы увидимся, с этажами и бюрократией, разделяющими нас. Как бы я ни хотел последние пару недель зайти в отдел стратегии и поговорить с одним из их стажеров, мне это запрещено. Вся власть Генерального директора, и все же я не могу выбирать, с какими из своих сотрудников хочу поговорить.
— Поговорим позже, — говорю я.
— Пока! — кричит Джошуа.
Она проходит мимо нас по улице. Джошуа оглядывается через плечо, прежде чем потянуть за рукав моей куртки.
— Она очень милая.
— Я тоже так думаю.
— Она твой друг, да?
Я киваю.
— Да.
Он подмигивает мне серьезно двумя глазами, еще не овладев искусством использовать только один.
— Я понял, пап. Ты хочешь сначала стать ее лучшим другом, прежде чем сказать ей, что она тебе нравится.
Мой рот открывается, мозг пустует. Он использует мои же слова против меня. Умный ребенок.
— Но тебе нужно говорить с ней немного больше, — советует он мне, отпуская рукав. — Ты был слишком тихим!
С поразительным осознанием того, что мой ребенок только что дал мне совет насчет женщин, я следую за ним по улице, задаваясь вопросом, не перевернулся ли мир с ног на голову.
Мы с Джошуа возвращаемся в квартиру поздно вечером, неся сумки с покупками. Ароматические свечи, подарочные карты, игрушки для детей Линды, книга по вязанию для моей матери. Джошуа сразу же отправляется в свою комнату, как только мы приходим домой, и оставляет меня наедине с мыслями. И, как все дороги ведут в Рим, мои мысли возвращаются к Фредди.
Мысль о том, что она сожалеет о той ночи в Бостоне — острая боль, пронзающая между ребер, застревая где-то между мягкими тканями и моей гордостью. Было больно, что она так быстро убежала. Но еще больнее было думать, что она жалеет, что это вообще случилось.
Джошуа крепко спит, когда я звоню ей вечером. Она отвечает после третьего, показавшегося вечностью, гудка.
— Тристан?
— Привет.
— Привет.
— Ты занята?
Она прочищает горло.
— Нет.
— Со стиркой покончено? С продуктами?
— Да, — говорит она, вздыхая. — Из всех людей в Нью-Йорке я сталкиваюсь именно с вами двумя. Каковы шансы?
— Мы довольно замечательные люди, чтобы с нами сталкиваться.
— Да, — подтверждает она.
Я закрываю глаза, задавая вопрос, словно так легче представить ее лицо перед собой. Легче представить, как будут выглядеть ее глаза, когда она ответит.
— Хочешь встретиться сегодня вечером? Я хотел бы поговорить с тобой.
Пауза мучительна.
— Хорошо, — говорит Фредди.
Благословенное облегчение охватывает меня.
— Гастроном?
Еще одна пауза, на этот раз более осторожная.
— Да. Или ты мог бы прийти ко мне, если хочешь?
— Конечно. Я буду через пятнадцать минут.
— Я открою тебе домофон.
Нервы горят огнем, пока я накидываю пальто и сообщаю Марианне, что выйду. Бодрящий зимний воздух тоже не охлаждает меня.
Притяжение к Фредди неоспоримо. Мои ноги несут меня к двери ее квартиры без сознательной мысли, мой разум вращает возможности калейдоскопическими узорами.
Она открывает дверь в черных спортивных штанах и свитере, ее темные волосы свободно обрамляют лицо.
— Привет, — бормочет она.
— Привет, — говорю я, положив руку на дверь. — Можно войти?
Она впускает меня. Простой звук щелчка замка за моей спиной пробегает по мне горячей, эротической волной ожидания. Ничего не поделаешь.
Я тянусь к ней, беспомощный перед ее близостью. Ее руки теплы в моих.
— Я знаю, что та ночь была не такой, как ты планировала. Как мы оба планировали, — говорю я.
Ее губы размыкаются на мягком выдохе, но я продолжаю.
— Твои коллеги что-то заподозрили, когда ты встретилась с ними?
— Нет. Вообще ничего, на самом деле.
— Хорошо, — говорю я, и я так и думаю. — Я понимаю, почему ты хотела скрыть это от них.
Она хмурится.
— Я не хотела так убегать. Мысль о том, что они в том же отеле, о потенциальных вопросах... о том, что отдел кадров может узнать...
— Я понимаю.
— Это была паника. Я не люблю паниковать, — ее взгляд переходит на наши сплетенные руки. Мягкий большой палец гладит тыльную сторону моей руки, легчайшее, крошечное ласковое прикосновение.
— Главное, чтобы ты не жалела об этом, — говорю я. Кажется, что мое тело может сломаться, если она скажет, что жалеет.
Но Фредди качает головой.
— Я не жалею, — я закрываю глаза от облегчения от этих трех слов. — Как я могла? — продолжает она. — Когда это было все, чего я хотела неделями? Ты не единственный, кто горел с тех пор, как мы встретились в «Позолоченной комнате».
Она поднимает руку и проводит прохладными кончиками пальцев по моей челюсти. Мягко. Уверенно. Я склоняю голову и целую ее, и ее руки обвиваются вокруг моей шеи, она прижимается ко мне с тем же доверием, которое проявляла с самого начала. С тем же доверием, которое меня уничтожает.
Как бы я ни любил ее тело в облегающем платье и на каблуках, ощущать ее в домашней одежде почти лучше. Легко провести рукой под подол ее свитера, проводя по коже на пояснице. Она стягивает с меня пальто, и я перебрасываю его через единственный стул в ее студии.
— Я рада, что ты здесь, — говорит она, проводя руками по моей груди.
— Я не был слишком навязчив, пригласив себя?
Ее ухмылка становится шире.
— Нет.
Целовать ее — все равно что терять себя. Все титулы, роли, заботы тают. Она тянет меня вперед, пока мы не оказываемся снова на ее кровати, посвящая себя поцелуям. Фредди сгибает колено, чтобы я плотнее прижался к ней, но моя рука не поднимается выше под ее свитером, чем изгиб бедра.
Когда я наконец поднимаю голову, ее губы розовые и припухшие.
— Я пришел сюда не только ради этого, знаешь, — бормочу я.
— Знаю, — говорит она, ее руки скользят под воротник моей рубашки. — Но ты же не жалуешься?
— Никогда.
Ее улыбка подо мной опьяняет, манит меня обратно вниз. Мы теряем еще несколько минут на поцелуи, но любое время, потерянное таким образом, никогда не потрачено зря. Она стягивает свитер через голову.
Я наблюдаю, как он медленно скользит по оливковой коже, и, Боже, на ней нет бюстгальтера. Великолепие, представшее взору, сбивает все мои мысли о том, чтобы быть джентльменом.
Она смеется, когда я склоняю голову и засасываю один из ее сосков в рот, сильно зажимая его зубами. Мы без усилий погружаемся в близость более глубокую, чем та, что была у нас в первую ночь в «Позолоченной комнате», повторение Бостона без спешки или нерешительности.
Фредди взрывается раньше меня, цепляясь за мои плечи и постанывая мне в ухо. Я сдаюсь, погружаясь глубоко и содрогаясь от удовольствия-боли своего высвобождения.
Я лежу на ней, пока грохот моего сердца не стихает, пока я снова не смогу видеть ясно. С некоторой неохотой я поднимаюсь и переворачиваюсь рядом с ней, обвивая рукой ее талию.
— Я знаю, что нам не следует, — говорю я. — Но я не могу представить, что когда-нибудь устану от этого.
Улыбка Фредди тяжела от удовольствия.
— Я тоже.
Я оглядываю крошечную квартиру. В прошлый раз, когда я был здесь, я не особо задумывался об этом, будучи сосредоточен на ней. Тогда она дрожала от остановившегося лифта.
Теперь она расслаблена и томна рядом со мной, и дрожь на этот раз была не от страха.
— Так вот оно, твое королевство, — замечаю я.
Она усмехается.
— Да, если королевством можно считать меньше двухсот квадратных футов. Кстати, извини за холод здесь. Система отопления не очень.
— Не заметил, — я наклоняюсь и целую ее в плечо. — Ты согрела меня.
Ее улыбка становится шире.
— Какая милая фраза, мистер Конвей.
— Это дает мне дополнительные очки?
— Половину, пожалуй.
— Позже тебе придется показать мне обогреватель. Мы забыли об этом в прошлый раз, — я киваю на ее комод, где стоят фотографии в рамках. — Кто это?
Она уютно устраивается в изгибе моей руки.
— Мои родители и мой дедушка.
— Из Филадельфии.
— Да. Ну, мой дедушка технически был из Палермо.
— Италия?
— Да. Он приехал сюда после войны. Не имел ничего, кроме образования техника и пары английских фраз. Выучил язык за несколько месяцев.
— Это впечатляет, — говорю я, и я действительно так думаю.
Ее голос теплеет.
— Он начал работать в небольшом магазине одежды, и через несколько лет стал менеджером. Открыл свой собственный магазин несколько лет спустя.
Я кладу руку на ее бедро.
— И его внучка получила MBA?
— Да. Он умер несколько лет назад, но мы много разговаривали о бизнесе. Он любил давать мне название компании, а через неделю спрашивал, почему, по моему мнению, они были успешны. Мне приходилось давать ему свой анализ. Он слушал, время от времени кивая, задумчивые глаза за очками. А потом он говорил мне, что я упустила, и исправлял любую итальянскую грамматику, которую я напутала.
Теплота в картине, которую она рисует, достаточна, чтобы заставить меня улыбнуться.
— Звучит блестяще, — говорю я. — Ты говоришь по-итальянски?
— Да, но любой может сказать, что я американка по моему акценту.
— Это все равно больше итальянского, чем я знаю, — мои пальцы скользят по ее обнаженным ребрам, ее кожа словно шелк. — Как получается, что с каждым разговором ты становишься все интереснее?
Она приподнимает бровь, улыбка на ее лице великолепна.
— Я многогранна, вот как.
— Безусловно, Чопорная. Так расскажи мне. В чем твоя собственная великая бизнес-идея?
— Я не скажу тебе, венчурный капиталист. Ты просто украдешь ее.
Я прижимаю руку к груди.
— Ты ранишь меня.
Смеясь, Фредди переворачивается на живот и подпирает подбородок рукой. Темные шелковистые волосы соскальзывают с ее плеча и щекочут мою обнаженную грудь.
— Это был мой ехидный способ сказать, что у меня ее нет, по крайней мере пока. Возможно, мое призвание — помогать уже существующим компаниям, а не создавать свою собственную.
— Теперь это звучит как венчурный капиталист в становлении, — указываю я.
Она ухмыляется.
— Я хочу когда-нибудь работать в компании из списка Fortune 500. Я бы хотела несколько лет пожить в Италии и поработать в компании там. Возможно, и где-нибудь в Азии тоже. Сингапур?
— Там прекрасно, — замечаю я.
— Конечно, ты был там.
Я делаю голос высокомерным.
— Много-много раз.
Ее ухмылка становится шире. Я протягиваю руку и провожу по рассыпанным веснушкам на ее носу. Длинные, лишенные туши ресницы трепещут над ее щеками.
— Я не смогу держаться подальше от тебя, — говорю я ей. — Не могу, когда знаю, что ты тоже хочешь меня.
Глаза Фредди смягчаются.
— Я не хочу, чтобы ты держался подальше.
Мой большой палец скользит вниз к ее губам, обводя контур.
— Тогда вне офиса.
— Да.
— Когда только ты и я, — бормочу я.
— Только мы, — соглашается она, ее губы касаются моих с обещанием.
Тристан
Мои карты ужасны. Две семерки и пятерка, не говоря уже о двойке, и среди них нет единой масти. Единственно возможная стратегия — блеф, но, глядя на стол, я сомневаюсь, что любой из моих деловых партнеров в Acture Capital купится на это. Мы играли слишком много раз.
Картер тянется к своему бокалу с виски, улыбаясь себе слишком широко.
Я сужаю глаза на него.
— Ты худший в блефе.
— Или лучший, — парирует он.
— Он определенно наименее последователен, — сухо говорит Виктор. — Ты меняешь тактику каждые несколько месяцев.
— Я должен держать вас в тонусе, — говорит Картер, поднимая бокал. — Всегда пожалуйста.
Энтони ничего не говорит, просто качает головой в адрес нашего младшего партнера. Картер горит той же энергией, что была у меня в двадцать восемь.
Виктор смотрит на меня поверх своих карт.
— Как дела в мире консалтинга? Не устал быть на продаже?
— Еще нет. Зверь только начинает разворачиваться.
— Только? Exciteur приносит прибыль уже несколько месяцев.
— Он и был прибыльным, когда мы его купили, — указываю я. — Цель сделать его еще более прибыльным.
Решение о приобретении контрольного пакета акций Exciteur было совместным, но Acture всегда предоставляет как человеческий, так и финансовый капитал. Я настоял на том, чтобы стать тем, кто займет позицию Генерального директора.
Картер бросает свои карты на стол.
— Я пасую.
Я ухмыляюсь.
— Значит, ты все-таки блефовал?
— Никогда не скажу.
Виктор смотрит на свои карты, и на его лице нет ни намека на улыбку. Ублюдок, возможно, холоден как лед, но знает свое дело.
— Ты нашел уже медиакомпанию, которая, по-твоему, нам подходит?
Картер откидывается на одном из моих кожаных кресел.
— Нет, но я слежу за несколькими. Я отправлю вам всем шорт-лист по электронной почте, когда он будет готов.
— Хорошо, — говорю я. — Потому что ты знаешь, что если ты не ведешь что-то, мы навяжем тебе компанию.
— Как тот свадебный бизнес, — говорит Энтони, и угроза повисает в воздухе. Картер стонет.
— Пожалуйста, не надо. Я найду медиакомпанию для покупки завтра же.
— Мы шутим, — указывает Виктор. — Но Opate Match может уйти с рынка в любой день. Если мы собираемся сделать предложение, нам нужно сделать это в ближайшее время.
Я тянусь к своему бокалу с виски.
— У него глобальный потенциал. Очень низкие накладные расходы. Минимальные усилия. Виктор прав, Картер, нам стоит купить его в ближайшее время.
— Я могу подготовить документы для тебя завтра, — добавляет Энтони.
Глаза Картера сужаются от предательства.
— Не думайте, что я не понимаю, что вы делаете. Я не против вести это дело, но будь я проклят, если позволю вам всем победить без боя.
— Ты спасовал, — указываю я.
— Это было до того, как я узнал, что это на кону.
Он указывает на пачки денег в центре раскладного стола. Я прячу их в шкаф, когда Джошуа дома, но он выпросил разрешение переночевать у Линды, говоря о новой видеоигре ее сына.
— Если мы играем в покер за то, кто будет вести дело Opate Match, — продолжает Картер. — Я требую реванша. Тот, в котором ставки ясны.
Я провожу рукой по челюсти, щетина жесткая под пальцами.
— Ты не ошибаешься.
Виктор бросает на меня уничтожающий взгляд.
— Твое чувство справедливости иногда просто ужасает.
— Просто потому, что у тебя его нет, — парирую я.
Виктор Сент-Клер — это сплошная едкая ирония и нечестные сделки, и таким он был с того самого момента, когда я встретил его по другую сторону переговорного стола много лет назад. Половину времени я не уверен, почему мы вообще его терпим. В другую половину он напоминает мне об этом, принося несусветные деньги через враждебные поглощения.
— Последняя игра, — решает Энтони. — Проигравший ведет дело Opate. Черт, какое глупое название.
Я постукиваю пальцами по столу, покрытому бархатом.
— Мы делаем им предложение о покупке в понедельник. На этот раз тоже без проволочек.
— Без проволочек, — повторяет Картер, тасуя карты. — На этот раз я не спасую, ребята.
Энтони фыркает, скрестив руки рядом со мной. Если Виктор — ледяной холод, граничащий с грубостью, то Энтони — персонифицированный скептицизм. Джошуа однажды в порыве детской проницательности назвал его «моим грустным другом». Он также был моим другом все это время. Крушение самолета Дженни и Майкла и усыновление Джошуа. Я прислоняюсь к нему.
— Поставлю десять тысяч на то, что Картер спасует в первые пять минут.
— Я это слышал, — сквозь зубы говорит Картер, раздавая карты.
Я наклоняю свои ближе к груди, наблюдая, как другие делают то же самое. За столом воцаряется напряженная тишина. В отличие от игры на деньги, здесь реальные ставки. У меня нет времени брать на себя управление второстепенной компанией, даже если это легкий флип.
Судя по сданным мне картам, вероятно, и не придется. Две дамы и четверка.
— Река, — говорит Картер, переворачивая карту за картой в центре стола.
Кажется, мы все затаили дыхание.
— Знаете, — говорю я. — Я думаю, есть внутренняя ценность в том, чтобы тот из нас, кто лучше всего разбирается в романтике, вел это дело. Это же компания по знакомствам, в конце концов.
Виктор и Энтони мгновенно понимают, к чему я клоню.
— Императивно, — соглашается первый. — Ради дела.
Энтони кивает.
— Я с такой же вероятностью разрушу бизнес, как и сделаю его прибыльным. Сводничество для богатых? Ты же знаешь, я считаю это ерундой.
Картер не отрывает глаз от своих карт.
— Я ненавижу вас всех.
Смеясь, я тянусь за картой в реке и обмениваю свою четверку. Теперь у меня две дамы и король. Я мог бы проиграть, но у других должны быть чертовски сильные руки.
— Спасибо, что принял нас сегодня вечером, — говорит мне Энтони, дотягиваясь до своей карты.
— Да, — протягивает Виктор. — Малыш сегодня не дома?
— Не в квартире, да, но, надеюсь, не гуляет по городу. Ему девять.
— Верно, верно.
— Он у своей крестной. Реально умолял меня отпустить. Что-то насчет игры, в которую очень хочет поиграть с ее детьми.
— Он растет, — говорит Энтони.
— Да. Осталось всего несколько лет, и мне придется иметь дело с подростком.
— Соболезную, — говорит Картер. — Я помню, каким был, и не завидую тебе.
— Будем надеяться, он будет ребенком лучше, чем ты.
Картер ухмыляется мне.
— Будем надеяться.
Игра заканчивается больше чем через час. Картер спасовал, как и ожидалось, и уже получил свои пятнадцать минут шуток на эту тему.
Энтони последний показывает свои карты. Он раскладывает их на бархатном столе и откидывается на стуле.
— Прости, Картер.
Но карты, которые он показывает, не так хороши, как он думает.
— Погодите-ка, — Виктор наклоняется и изучает несочетающиеся карты. Это почти флеш, но он состоит из пик и треф. — Это не флеш. Масти перепутаны.
Энтони поднимает свои карты, прищуриваясь.
— Ну, черт. Я мог бы поклясться, что эти две были одной масти.
— Дерьмо, — говорит Картер. — Похоже, ты все-таки наш эксперт по любви.
— Энтони «Сваха» Уинтер, — добавляет Виктор. — Звучит неплохо.
Энтони проводит рукой по лицу, отодвигаясь от стула.
— Мне нужно еще выпить. И Тристан, я возлагаю вину за все это на тебя.
— На меня?
— Квартира за десять миллионов, а у тебя освещение достаточно тусклое, чтобы человек проиграл в покер, — он останавливается у барной тележки, которую я держу в углу, наливая себе еще коньяку. — Компания по знакомствам. Господи.
— Смотри на это как на возможность! — кричит Картер. — Ты можешь использовать это, чтобы найти любовь!
— Еще одно слово, и ты вылетишь из этой компании, — отвечает Энтони.
Я тянусь к картам на столе и начинаю тасовать.
— Возвращаемся к деньгам?
— Нет ничего лучше, — соглашается Виктор.
Звук моего телефона разрезает комнату, заглушая тихую музыку из моей аудиосистемы. Я отодвигаюсь от стола.
— Одну минуту.
Знакомый номер вызывает у меня трепет.
— Алло?
— Привет, — говорит Фредди. — Извини, что звоню так поздно. Я знаю, ты говорил, что у тебя планы на вечер.
— Никаких проблем. Что случилось?
Ее голос становится извиняющимся.
— Ну, ты помнишь ту шутку про обогреватель?
Мой разум перебирает наши предыдущие разговоры, шутки, колкости и флирт. Шутка о починке ее обогревателя. Это был предлог, брошенный между нами, зондирование почвы.
— Помню, — говорю я.
— Ну, он на самом деле сломался.
За окном кружит снег, окутывая улицу тяжелым белым покрывалом.
— Сегодня ночью мороз.
— Да, обогреватель выбрал наихудший момент. Управляющий сегодня не работает, и я не могу найти магазин электроники, который продавал бы обогреватели и был бы открыт так поздно.
— Твоя квартира, наверное, как холодильник, Фредди.
— Ну, не то чтобы тепло, да, — говорит она с легким смешком. — Поэтому я и звоню. У тебя случайно нет обогревателя, который я могла бы одолжить? Всего на несколько дней.
Я оглядываюсь на трех мужчин, с которыми работаю. Они за покерным столом, пьют и разговаривают, делая вид, что не слушают каждое мое слово.
— Нет, но у меня есть кое-что получше. Теплая квартира.
— Тристан, я не могу просить...
— Ты не просишь, я предлагаю. Приезжай ко мне. Мы починим твой обогреватель завтра.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Собери сумку и приезжай как можно скорее.
Она вздыхает с облегчением, от чего я чувствую себя слишком могущественным.
— Хорошо, — говорит она. — Скоро увидимся.
— Увидимся.
Энтони и Картер театрально стонут, как только я вешаю трубку.
— Ну, ребята, — говорит Виктор. — Похоже, это означает, что нас выпроваживают.
Картер качает головой.
— Он должен использовать эту ночь без ребенка по максимуму. Полагаю, нам следует просто радоваться, что мы вообще попали в расписание.
— Пошли вы все.
Энтони качает головой, но в его глазах нет настоящей обиды. Скорее, он выглядит довольным.
— Кто она?
Ответ на этот вопрос слишком сложный, чтобы я хотел им делиться. Кто-то, с кем я работаю. Стажер, технически. Она на восемь лет моложе меня.
И она — лучшее, что случилось со мной за многие годы.
— Друг, — отвечаю я. — Она живет рядом, и у нее сломался обогреватель.
— Друг, — протягивает Картер, допивая последнее из своего бокала. — Ладно, ну, веселись со своим другом.
— Не завидуй, — говорю я ему.
Он отвечает мне волчьей ухмылкой.
— Я не завидую. А вот Энтони, возможно, да.
— С какой стати мне завидовать? — спрашивает он, ведя тройку в коридор.
— Потому что ты вот-вот войдешь в мир элитных знакомств как холостяк. Дамы набросятся на тебя, как стервятники.
— Только когда я уже начал забывать об этом, — говорит Энтони. — Ты снова поднимаешь эту тему.
— Я бы извинился, но, знаешь...
— На самом деле тебе не жаль?
— Нет.
Двери закрываются за ними, и они уходят, без каких-либо настоящих жалоб на то, что их выставили. Я жду несколько минут, прежде чем выйти в холл, чтобы дождаться ее. Когда она приходит, ее огромное пальто плотно застегнуто, защищая от холода, снежинки, как веснушки на ее щеках, украшают темные волосы.
Они розовеют от холодного ветра.
Я протягиваю руку и беру сумку, которую она несет.
— Привет.
— Привет, — говорит она. — Мне правда жаль, что так получилось.
— А мне нет, — говорю я, набирая код для лифта. — Мы починим твой обогреватель завтра.
— Я даже не знаю, что случилось. В один момент он сильно шумел и грел, а в следующий... полная тишина. Он не включается, — говорит она. Она заходит со мной в лифт, но в ее чертах есть неуверенность, которую она не может скрыть.
— Это мой лифт, — говорю я ей. — Он ходит только в мою квартиру. Я обслуживаю его два раза в год.
Дрожащая улыбка.
— Ты хочешь сказать, что ни один твой лифт никогда не выйдет из строя?
— Именно это я и говорю, да. Он не посмеет.
И вот, поездка окончена. Двери открываются в мой коридор. Фредди выходит, оглядываясь, прежде чем повернуться ко мне с тревогой в глазах.
— Твой сын. Что ты ему сказал?
— Его сегодня нет дома.
Ее глаза смягчаются.
— Верно. Прости, я просто поняла, что не знала, куда иду.
— Не о чем беспокоиться.
— Что ты делал сегодня вечером?
— Пойдем. Я покажу тебе.
Она следует за мной в гостиную с окнами от пола до потолка, выходящими на парк. Покерный стол все еще посередине, журнальный стол бесцеремонно отодвинут в сторону. Четыре стула пусты и заброшены вокруг него.
Глазами Фредди это может выглядеть показушно. Вычурно. Это кричит обо всем, чего не было в ее квартире. Каждое описание — антоним.
— Вау, — выдыхает она. — Вид, наверное, потрясающий днем.
— Да. Особенно после снегопада, на самом деле. Весь парк белый.
Она проводит рукой по зеленому бархату, покрывающему покерный стол. Ее глаза останавливаются на пачке стодолларовых купюр в центре. Ребята, должно быть, забыли собрать свои выигрыши на выходе. Он внезапно кажется непристойным и мне. Но Фредди не комментирует, продолжая двигаться к стене-галерее рядом с телевизором. Черно-белые фотографии, все в темных рамках.
Я молча наблюдаю, как она все рассматривает, видя все, что я делал последние несколько лет. Все, что есть Джошуа и я, все, что мы видели, и все, что потеряли. Удивительно, но у меня нет желания их прикрывать.
— Эта великолепна, — бормочет Фредди, подходя ближе к большой черно-белой фотографии вулканического побережья.
Я прочищаю горло.
— Гавайи.
— О?
— Мы с Джошуа летали на вертолете. Фотография сделана с воздуха.
Фредди изучает соседние фотографии. Джошуа, стоящий у подножия водопада в Йосемити. Он ухмыляется во весь рот, пока вода каскадом падает за ним с высоты в девяносто футов. Что-то крошечное по сравнению с чем-то огромным. На другой фотографии Джошуа, меньше, чем сейчас, и я на лодке в Карибском море. Половина его маленького лица закрыта трубкой для подводного плавания. Он показывает камере большой палец вверх и улыбку без обоих передних зубов.
— Ты действительно везде берешь его с собой, — бормочет Фредди.
— Я стараюсь, по крайней мере.
— Почему? — она продвигается вдоль стены-галереи, изучая каждую фотографию по очереди.
— Ну, я хочу, чтобы он увидел мир, — говорю я. Это правда, но не вся, и мой ответ повисает в воздухе между нами.
Фредди останавливается у последней черно-белой фотографии. Дженни широко улыбается, ее глаза смеются в камеру. Коса на спине наполовину расплелась от порывистого ветра, и пряди волос извиваются вокруг ее головы, словно нимб.
Она стоит на мосту со страховочной системой.
— Моя сестра, — говорю я Фредди.
— Мать Джошуа?
— Да. Я сделал эту фотографию прямо перед тем, как она впервые прыгнула с тарзанки.
Кажется, будто Дженни видит нас, смотрит сквозь годы, мили, пропасть, которая разделяет нас сегодня и ее тогда. На мосту Рио-Гранде в Нью-Мексико.
Фредди вздрагивает.
— Вау. Не могу представить, что сделала бы что-то подобное.
— Я прыгнул после нее.
Ее глаза возвращаются ко мне.
— Что ты сделал???
— Дженни не позволила бы мне проехать с ней так далеко, а затем не прыгнуть.
— Ты сказал «в первый раз». Она прыгала с тарзанки больше одного раза?
— О, да. Она обожала приключения, — я киваю в сторону стены с фотографиями — свидетельствами наших путешествий, Джошуа и меня. После Таити я отправлю еще одну фотографию на оформление в рамку. — Она хотела бы, чтобы ее сын увидел мир. Чтобы увидел его так, как видела она, как прекрасную, сложную, постоянно меняющуюся игровую площадку.
Рука Фредди касается моей. Ее пальцы обвивают мои в легчайшем пожатии.
— Ты часто путешествовал с ней?
Я качаю головой.
— Я был сосредоточен на Acture Capital. На развитии компаний, которые я взял под контроль. Она была той, кто не мог сидеть на месте. У кого был список длиной в ее рост со всеми местами, которые она хотела посетить, и вещами, которые хотела сделать.
Пальцы Фредди сжимаются, и я перевожу взгляд с знакомого портрета Дженни на глаза, которые мягки, сильны и добры.
— Джошуа похож на нее, — говорит она.
— Да.
— Он немного похож и на тебя тоже.
— Ну, я его дядя.
На ее губах играет улыбка.
— И его папа, как он сообщил мне.
Я закрываю глаза.
— Однажды мне придется объяснить ему, как это звучит, когда он так говорит. Иногда я представляю, как он рассказывает учителям и другим детям только эту информацию, без контекста. Однажды у меня здесь появятся полицейские.
— Это мило, — говорит она. — Он не выглядел расстроенным, когда рассказывал мне.
Мои пальцы переплетаются с ее.
— Для него это не реально.
Бровь Фредди приподнимается в безмолвном вопросе, поэтому я подаю еще один болезненный кусок себя, подогретый выпитым виски и добротой в ее глазах.
— Ему не было и трех лет, когда умерли Дженни и Майкл. Он их не помнит. Все, что он знает о них — это истории, что ему рассказывали. Он знает, что у него была мать и отец до меня.
Ее пальцы сжимают мои.
— Сохранить память о них живой невозможно. Я пытался. Но говорить о них для него — все равно что рассказывать легенды. Ему нравятся истории об их приключениях, но они не... реальны. И если я буду заставлять нас зацикливаться на этом, не сделаю ли я его просто несчастным? Мне продолжать напоминать ему о том, что он потерял, или позволить ему принять жизнь, которая у него есть сейчас?
Я снова смотрю на Дженни на мосту. Она смело смотрит на меня сквозь пустоту, но не может дать ответов. Ни руководства, ни мнений о том, как я воспитываю ее сына. Мальчика, которого она называла своим величайшим приключением.
— Когда он начал называть меня папой... это было тяжело.
— Правда?
Мой взгляд переходит на черно-белую фотографию Майкла. Она висит выше, чем у Дженни, его рот серьезен, но глаза улыбаются в камеру. Эту фотографию сделала Дженни, но она никогда не говорила мне, где.
— Он знает, что у него нет матери. Я не могу занять место Дженни. Но я занял место Майкла во всех смыслах, которые Джошуа будет помнить.
— Ты не занял чьего-либо места, — говорит мне Фредди. — Ты вступил в роль, когда это было необходимо. Неужели ты думаешь, что Дженни и Майкл не поняли бы этого?
— Поняли бы.
Я провожу свободной рукой по лицу. Все образы, в которых я недостаточно хорош, проносятся в голове. Вечера, когда я не успеваю домой к ужину с Джошуа и Марианной. Любознательные вопросы, на которые я не ответил так хорошо, как ответила бы Дженни. Мягкое движение руки Фредди ведет нас мимо брошенного покерного стола к угловому дивану-облаку.
Мы вместе опускаемся на его мягкость, словно делали это тысячу раз. Словно ее тело было создано, чтобы прижиматься к моему.
И слова продолжают литься.
— Я знаю каждый день, что они справились бы лучше. Я знаю, что я замена. Быть лучшим отцом для Джошуа — это то, в чем я потерплю неудачу, — я кладу голову поверх ее, вдыхая аромат цветочного шампуня и ее самой. — Ты пришла сюда за теплом, а получила эту ношу вместо этого.
В ее голосе слышится улыбка, когда она отвечает.
— Я не против ноши, Тристан. И мне нравится узнавать тебя лучше.
Мои глаза закрываются от этих слов. Невинных, простых слов, но их не говорили мне с искренностью много лет. Интересно, говорили ли когда-либо.
Ее рука скользит к затылку, и пальцы вплетаются в мои волосы. Прикосновение ради прикосновения.
— Мои последние отношения закончились, когда я усыновил Джошуа, — признаюсь я.
Пальцы Фредди замирают на мгновение, но затем погружаются глубже, ногти мягко скребут по коже головы.
— Хмм, — говорит она. — Полагаю, это было трудное время.
— Я не был хорошим партнером в месяцы после смерти Дженни и Майкла. А она... ну. Она извинилась за это, но не была готова стать мачехой, — я закрываю глаза, удивляясь тому, как простое прикосновение может ощущаться так хорошо. — Теперь я понимаю, что она была со мной не по верным мотивам.
Фредди издает еще один мычащий звук, придвигаясь ближе. Через мгновение ее губы мягко касаются края моей челюсти.
— Верные мотивы, — повторяет она. — А какие неверные?
— Деньги. Престиж. Статус, — я пожимаю плечами. — Дженни никогда не любила ее.
— Ты говорил мне, что поэтому ходишь на вечеринки в «Позолоченную комнату».
— М-хм, так и было. В то время, когда я хотел отвлечь тебя.
Она улыбается.
— Это было оценено. И запомнено.
— Очевидно.
— Ты сказал, что по крайней мере женщины хотят тебя там из-за тела.
Я закрываю глаза, когда собственные слова возвращаются ко мне.
— Прелестный сентимент.
Фредди усмехается, и я переворачиваю нас так, что она оказывается у меня на коленях. Ее колени по обе стороны от меня. Мягкая ткань ее свитера задралась, и мои пальцы касаются кожи ее поясницы.
— Скажи мне, — настаивает она, ее темные волосы падают вперед, словно занавес. — Ты думаешь, ты мог бы жить без них?
— Без вечеринок в «Позолоченной комнате»?
— Да. Они веселые, и я понимаю, что они обеспечивают... захватывающее развлечение, но... это действительно то, чего ты хочешь?
Мои пальцы впиваются глубже в ее бедра, слыша вопрос, который она не задала. Вопрос, который не задавал я. Тот, что витает близко к определению того, кто мы есть.
— Нет, — бормочу я. — Это не то, чего я действительно хочу. Но я не думаю, что способен заботиться о том, чего хочу, даже если бы получил это.
Ее дыхание сбивается, полные губы размыкаются. Но ее глаза не отводятся от моих.
— Я думаю, — бормочет она. — Ты ясно дал понять, что никогда не отдаешь меньше, чем все самое лучшее.
Воздух между нами теплеет, ее комплимент шевелится внутри меня. Это заставляет меня склонить голову к ее шее и прижать губы к чувствительному месту под ухом.
Ее пальцы сжимаются в моих волосах, из нее вырывается мягкий вздох. И я знаю, что всегда хочу быть мужчиной, ради которого она вздыхает вот так. Мужчиной, которому она доверяет свои страхи. Мужчиной, которому она верит и за которого держится.
Поэтому я обнимаю ее крепче и поднимаю нас обоих на ноги. Ее руки скользят вниз по моей груди.
— Мы куда-то идем?
— Да, — я веду ее через гостиную, по коридору, мимо закрытой двери Джошуа. Дальше, к моей. — Голодна? — спрашиваю я ее.
Она качает головой.
— Я поела раньше.
— Как долго был выключен твой обогреватель?
— Несколько часов.
— Несколько часов, прежде чем ты позвонила мне?
Фредди виновато пожимает плечами.
— Да.
Все. Я обхватываю ее за талию и ухмыляюсь, когда она взвизгивает, забрасывая ее на свою кровать. Она отскакивает один раз на широкой поверхности и раскидывает руки, словно собирается делать снежного ангела. Ее волосы — темный нимб.
— Ты сказал, что занят сегодня вечером. Я не хотела беспокоить тебя, если это не важно.
— Твое не замерзание насмерть довольно важно.
Она тянется ко мне, притягивая меня на кровать.
— Знаешь, — говорит она, ее улыбка прекрасна и озорна. — Я с этим согласна.
— Еще одна вещь, которая нас связывает, — я опираюсь на локти над ней, и пока ее грудь дразняще прижимается к моей, я не могу оторваться от ее улыбки.
— Хочешь кое-что узнать? — спрашивает она.
— Хочу, — говорю я, наклоняясь, чтобы прижать губы к мягкой коже ее шеи. Она издает тихий звук, нечто среднее между вздохом и стоном.
— С моей точки зрения, ты довольно хорошо справился со всем, Тристан, — бормочет она. — Не обязательно делать все идеально, если оно того стоит.
Фредди
Я просыпаюсь в кровати, достаточно большой для пятерых, уютно устроившись под мягкими льняными одеялами. Тяжелая рука обвита вокруг моей талии. Мои ноги переплетены с чьими-то еще.
Я сонно улыбаюсь. Я проснулась рядом с Тристаном, проведя ночь в его кровати. Близость, которую мы разделили, улеглась в моих костях, полное расслабление во всем теле. Продолжающееся удовольствие от прошлой ночи. Легкая, приятная ломота.
Огромная комната погружена в мягкие тени и проблески слабого декабрьского света. Резкие черты лица Тристана сглажены до мягкости, густые волосы растрепаны. Мужчина, привыкший быть на виду, здесь, где никто не может на него смотреть. Нежность сжимает мне грудь при виде этого. Он может быть моим начальником. Может быть тысяча вещей, стоящих на нашем пути. Но я хочу этого мужчину, со всеми его сомнениями, недостатками, сильными сторонами и умениями.
Его рука сжимается на моей талии.
— Ты проснулась, — бормочет он, не открывая глаз.
— Ты тоже.
Его рука поднимается выше, ладонь ложится на одну из моих грудей. Я быстро поняла, что это одна из его любимых точек опоры. Я провожу рукой по его груди.
— Спасибо, что стал моим обогревателем.
— Хм, — говорит он, сжимая ладонь. — Я стараюсь.
— Ты, должно быть, на градус или два горячее меня.
— У всех есть свои скрытые таланты, — он приподнимается на локте, его плечи — контраст резких, мужественных углов на фоне мягкости одеяла. — У тебя действительно потрясающая грудь, знаешь ли.
Это такое небрежное замечание, что я смеюсь. Он приподнимает бровь.
— Это правда. Возможно, не талант, но очень правдиво.
Я заглядываю под одеяло, где его рука закрывает одну из них от взгляда.
— Они ничего, — соглашаюсь я. — Но размер может быть довольно раздражающим. Например, я не могу купить спортивные бюстгальтеры в обычных магазинах. Рубашки часто расходятся на пуговицах.
Тристан хмурится.
— Должно быть, сложно.
— Иногда это досадно.
— Остается только гадать, стоят ли они того.
Он откидывает одеяло, подворачивая его у моей талии, и осматривает мою грудь. Его рука переходит от одной к другой, и мой смех заставляет их подпрыгивать.
— Да, — наконец объявляет он. — С моей точки зрения, они того стоят.
— Я так рада это слышать, — дразню я.
Он ухмыляется, склоняя голову и беря один из моих сосков в рот. Острая волна возбуждения пронзает мое тело от этого жара.
— Не могу устоять, — говорит он мне, переходя к другой груди.
— Ты предупреждал, — бормочу я, запуская руку в его волосы. Закрывая глаза, пока его рука движется вниз по моему животу и по моим обнаженным бедрам.
— Субботнее утро.
— Верно, — повторю я. — Нам не нужно никуда идти.
— Твой обогреватель никуда не убежит.
Мое дыхание сбивается, когда он раздвигает мои ноги под одеялом, его пальцы находят меня такой же обнаженной, как и прошлой ночью.
— Нет, — выдыхаю я. — Он будет таким же сломанным через пару часов.
— Не нужно торопиться.
— Совсем не нужно, — моя спина выгибается от плавных круговых движений его пальцев. Удовольствие приходит легко, путь, хорошо протоптанный за последние несколько недель с ним.
— Вот так, — он мягко прикусывает сосок, и я содрогаюсь рядом с ним, мои пальцы запутываются в его волосах. Лениво, неторопливо, без спешки. Интимно.
Тристан по утрам, как я узнаю, великолепный. Я пытаюсь дотянуться до твердости, прижатой к моему бедру, но его пальцы останавливают меня. Один из них восхитительно глубоко погружается внутрь меня.
Его губы скользят вверх к моей шее.
— Ты знаешь, как хорошо ты ощущаешься?
— М-м-м.
— Больно?
Я качаю головой, мои руки обвивают его широкие плечи.
— Совсем чуть-чуть.
— Хорошо, — бормочет он, добавляя еще один палец. Его движения все еще легкие и дразнящие. Я извиваюсь бедрами, и он качает головой. — Я никогда не устану от этого, Фредди. Никогда не перестану нуждаться в тебе.
— Это не звучит как проблема.
Хриплый смешок. Затем его рука исчезает, оставляя меня лишенной и жаждущей. Он откидывает одеяло и тянется за подушкой.
— На живот, — приказывает он, голос хриплый от сна и желания. Я смотрю вниз на него, твердого и страждущего, и повинуюсь. Он подкладывает подушку под мои бедра, и я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть его там, оседлавшего мои ноги, плотно сжатые вместе.
— Тристан, — говорю я ему. Мольба и вопрос. Он дарит мне широкую, неприкрытую ухмылку, которую я люблю больше всего. Ухмылку мужчины, который любит контролировать ситуацию. И затем он входит в меня сзади.
Соединение плотное, давление внутри меня нарастает с каждым исчезающим дюймом. Только когда он погружен до упора, он ложится на меня сверху, опираясь локтями по обе стороны моего лица.
Он повсюду. Его тело поверх моего, соприкасающееся от ступней до макушки, его покрытая волосками грудь прижата к моей спине.
Это самая восхитительная вещь, которую я когда-либо испытывала.
— Да, — выдыхаю я, когда он начинает двигаться. С моими ногами, все еще плотно сжатыми, я чувствую каждый его изгиб.
Он склоняет голову и мягко кусает меня за плечо. Из меня вырывается смех, который он подхватывает, прежде чем он превращается в стон. Я поворачиваю голову к матрасу и обвиваю руками его руки, мышцы напряжены и вздуваются, пока он держит свой вес. Прижимаю губы к его руке.
— Никогда не перестану хотеть тебя, — бормочет он, голос полный муки.
— Я тоже, — он вжимает меня в кровать, и с подушкой под бедрами... Давление именно там, где мне нужно. — Не останавливайся.
— Никогда.
Удовольствие распространяется по мне ударными волнами, мои руки превращаются в когти вокруг его напряженных рук. Я не могу двигаться, не могу думать сквозь удовольствие оргазма и движения Тристана внутри меня. Весь мой мир сужается до ощущений. Как звук его хриплого стона в ухе. Ощущение его горячей кожи на моей.
Он прислоняет щеку к моей и выдавливает слова.
— Слишком хорошо.
— Отпусти, — призываю я его, вжимаясь в матрас от силы его полных толчков. — Кончай для меня.
Его бедра теряют ритм, когда он взрывается, рыча мне в ухо от мощи. Мы оба остаемся задыхающимися и расслабленными на огромной кровати, его тело покрывает мое, как одеяло.
Проходит долгий момент, прежде чем кто-то из нас заговорит. Тристан начинает первым, тихо смеясь в мои волосы.
— Казалось, ты выжимаешь из меня жизнь, Фредди.
— Не всю, надеюсь?
— Нет, но было чертовски близко, — он целует меня еще раз в затылок, прежде чем подняться. Я издаю звук протеста, и он снова смеется, большая рука игриво шлепает меня по бедру. — Я был бы очень зол на себя, если бы раздавил тебя.
В его голосе такая легкость, так отличающаяся от тяжести, которая была вчера вечером. Я переворачиваюсь на спину и тянусь за подушкой, чтобы подпереть голову.
— Можешь будить меня так в любое время.
Его глаза теплеют, скользя по моему телу.
— Я бы и сам не против, — говорит он. — Ты невероятно прекрасна, знаешь. Я говорил тебе это? Насколько привлекательной я тебя нахожу?
Несмотря на то, что мы только что сделали, румянец заползает на мои щеки от откровенности в его тоне. От этого мужчины, стоящего на коленях голым на кровати рядом со мной, который ничуть не боится говорить то, что думает.
Никаких игр, никаких колебаний.
— Ты ясно дал это понять, — говорю я. — Но мне никогда не надоест это слышать.
Он ухмыляется.
— Хорошо. Мне тоже не надоест это говорить.
— Кажется, я не говорила тебе, насколько привлекательным я тебя нахожу.
— Да?
— Так я называла тебя в голове, когда мы встретились. Красавчик, — я беру его руку, играю с его пальцами. — Кстати, намного лучше, чем Чопорная.
— О, но я люблю открывать в тебе новые грани, Фредерика. Это мое любимое времяпрепровождение.
— Не жалуюсь на это, — мой большой палец гладит его. — Я не знала, что можно хотеть кого-то так сильно.
Его взгляд теплеет.
— Не знала?
— Нет. Раньше такого не было. Так легко или так естественно.
— Без усилий, — повторяет он. — Я понимаю.
— Понимаешь?
Единственный, четкий кивок его головы, пока наши взгляды сцепляются и держатся. Это больше, чем любой из нас ожидал, когда мы снова поддались влечению. Но, судя по тому, как он смотрит на меня, он ничуть не несчастен из-за этого. Я тоже нет.
Щекочущее ощущение вырывает меня из мыслей.
— О! Мне нужно пойти привести себя в порядок.
Он бросает взгляд между моих ног.
— М-м-м. Мы были безответственны.
— Да. По крайней мере, я на таблетках.
— И я уверен, что ты принимаешь их регулярно.
— Да. Я проходила осмотр чуть больше года назад, и с тех пор ни с кем не спала.
— У меня три месяца назад, — говорит Тристан. — Но даже до этого я годами не был ни с кем без презерватива.
Его взгляд снова скользит между моих ног, задерживаясь на видимых там следах.
— Рад, что мы можем обойтись без них с этого момента, — говорит он с удовлетворением в голосе.
— Я тоже, — говорю я, смыкая ноги. — Если ты закончил осматривать свою работу, думаю, нам стоит принять душ.
Он снимает меня с кровати со смехом.
— Ты хочешь смыть мою красивую подпись?
— Уверена, ты скоро снова подпишешь меня, — парирую я, переплетая наши пальцы. — А теперь покажи мне напор воды, который у тебя здесь должен быть. Я ожидаю совершенства.
— Это все время было предлогом, не так ли? Готов поспорить, твой обогреватель даже не сломан.
Я открываю дверь в его ванную комнату. Бинго. Огромный мраморный душ более чем достаточно велик для нас двоих.
— Это все было аферой, — дразню я.
Тристан тянется мимо меня, чтобы включить насадку душ-водопад.
— Тогда считай меня очень довольной жертвой.
Я натягиваю одну из рубашек Тристана, и она спадает до середины бедра.
— Может, я начну готовить кофе? — кричу я.
Он в ванной, чистит зубы.
— Конечно!
Я закатываю рукава один за другим, пока бреду по огромной квартире. Длинные коридоры, комнаты по сторонам. Одна выглядит как домашний офис, другая — прачечная. Гостевая спальня.
Кухня — это сияющий пейзаж из нержавеющей техники и мраморных столешниц. Кто-то тщательно разложил хлопья по стеклянным банкам на столешнице. На банке с надписью «Cocoa Pops» рядом крошечная табличка:
Это заставляет меня улыбнуться. Как и расписание, прикрепленное к холодильнику, четко описывающее школьный год ребенка. Я останавливаюсь перед кофемашиной Тристана. Устройство выглядит скорее, как монстр, чем как машина.
— Нужно ли иметь лицензию бариста, чтобы пользоваться этой штукой? — кричу я в общем направлении его спальни, но ответа нет. Верно. В этой квартире, вероятно, нужны рации.
Я только разобралась, куда нужно заливать воду, когда из гостиной раздается резкий звонок лифта. Кто-то здесь.
Я поправляю подол рубашки Тристана и выхожу в гостиную. Он говорил, что у него есть домработница и водитель. Хотя немного неловко, что меня увидят вот так.
Женщина, которую я встречаю в гостиной Тристана, явно ни та, ни другая. Снег прилип к ее черному пуховику, хлопья запутались в светлых кудрях волос. Она, возможно, на несколько лет старше меня, в руках у нее пара варежек.
Она смотрит на меня так же, как я смотрю на нее. Судя по шоку в ее взгляде, она могла бы столкнуться с единорогом или йети.
— Здравствуйте, — пытаюсь я. — Я понимаю, что я не тот, кого вы ожидали увидеть. Тристан в ванной.
— Верно, — говорит она. — Хорошо.
— Я Фредерика.
Включаются манеры, и я делаю шаг вперед, протягивая ей руку. Она пожимает ее деревянно, ее взгляд скользит к моей рубашке. Совершенно очевидно, что она не моя.
— Линда. Я крестная его сына.
Я улыбаюсь.
— Ах, точно. Он рассказывал мне о вас. Джошуа ночевал у вас вчера?
Ее глаза расширяются еще больше, но затем она неуверенно улыбается в ответ.
— Верно. Он внизу.
— Ну, это хорошо. Мне, наверное, стоит переодеться, — я смотрю вниз на свою рубашку. Смущение щиплет меня за пятки, но я не поддаюсь. Тристан и я не сделали ничего плохого.
Ну, разве что эта женщина не является представителем отдела кадров Exciteur.
— Вероятно, — говорит она.
— Тристан должен скоро выйти.
— Верно, — говорит она. — Должна сказать, я не ожидала встретить кого-либо. У него нечасто бывают гости.
— Понимаю.
— С его работой и сыном он занятой мужчина.
Я киваю.
— Да, это так. Может, хотите чашечку кофе? Я собиралась приготовить, но, кажется, не могу разобраться с машиной.
— Нет, спасибо. Я просто поднялась, потому что...
— Фредди? — сильный голос Тристана раздается из коридора, и вот он появляется, одетый в брюки и едва застегнутую рубашку. Его брови приподнимаются при виде Линды. — Все в порядке?
— Да, — заверяет она его. — Абсолютно. Джошуа внизу.
— Верно, — вопрос ясен в его голосе, теперь более холодном. — Не знал, что ты поднимешься.
— Я пыталась позвонить заранее. Несколько раз, на самом деле. Но не было ответа.
Он кивает.
— Извини за это.
Линда дарит нам обоим искреннюю улыбку.
— Выпал снег. Посмотрите на улицу.
Мы поворачиваемся к стене с окнами, и да, Центральный парк покрыт толстым белым снежным покровом. У меня перехватывает дыхание.
— Восхитительно.
— Джошуа внизу с Марком и Эндрю. Они уже пошли в парк. Мальчики хотят устроить снежную битву. Или построить снеговика. Или крепость. Они постоянно меняли мнение.
Тристан фыркает рядом со мной.
— Конечно.
— Я просто поднялась наверх, чтобы рассказать тебе об этом, и взять варежки и снежные штаны Джошуа. Он сказал мне, где они.
Тристан кивает.
— Я присоединюсь к вам и принесу его вещи.
— Хорошо, — она делает шаг назад к лифту. — Мы будем у магазина мороженого, но просто позвони, если не найдешь нас.
— Хорошо.
Она машет мне.
— Было приятно познакомиться, Фредерика.
— Взаимно.
Двери лифта закрываются за ней, и мы снова одни. Тристан проводит рукой по волосам и проходит мимо меня к кофемашине. Несколько быстрых нажатий пальцев, и она оживает. Отвечая своему хозяину так, как отказалась делать для меня.
— Я знаю, что не могу злиться на нее за то, что она поднялась, но все равно злюсь, — он качает головой, повернувшись спиной. — Все ради снежных штанов.
— Было ли плохо, что она увидела меня?
Он протягивает мне чашку свежесваренного кофе.
— Нет.
— Спасибо, — говорю я, тепло согревает мои руки. — Я уйду через несколько минут, Тристан.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — говорит он, но конфликт написан у него на лице.
— Я знаю. Но тебе нужно встретиться с сыном и поиграть в снегу.
— В твоей квартире нет отопления, — возражает он. — Я еще не звонил своему электрику, чтобы он посмотрел на него.
— Все в порядке, я что-нибудь придумаю.
Его челюсть работает от силы мысли.
— Я никогда не представлял его женщине, с которой встречаюсь. Не уверен, что это хорошая идея — рассказывать ему о нас, если только это не... ну.
— Если только это не серьезно, — заканчиваю я, ставя чашку. — Боже, я понимаю, Тристан. Полностью. Дай мне просто собрать вещи.
Он следует за мной по коридору, явно недовольный ситуацией. Но я действительно так думаю. Я понимаю. Он отец. У него есть о ком думать. Хотя это совсем не то же самое, у меня тоже есть карьера и репутация. Ни один из нас не свободен полностью делать то, что хочет.
Он прислоняется к дверному проему и наблюдает, как я одеваюсь.
— Джошуа уже встречал тебя, — говорит он.
— Да, пожалуй. Дважды.
— Верно. Слушай, вот что мы сделаем. Я сразу позвоню электрику. Попрошу его приехать как можно скорее, чтобы посмотреть на твой обогреватель. Это должно занять не более нескольких часов.
— Это идеально, спасибо.
— А тем временем ты присоединишься к нам в Центральном парке.
Мои руки замирают на молнии моих джинсов.
— Ты уверен?
— Он знает, что мы с тобой друзья, и раньше встречал моих друзей. Я представлю тебя как друга.
— Хорошо.
— Хорошо?
Я улыбаюсь ему.
— Абсолютно. Но только если тебе это нормально.
— Нормально. Но только потому, что я хочу убедиться, и я всегда честен с ним... — Тристан достает телефон и бросает мне смущенную улыбку, поднося его к уху. — У Джошуа есть телефон для экстренных случаев. Не то чтобы он всегда заряжен, но стоит попробовать... О. Привет, малыш.
Пауза.
— Да, я спущусь с твоими лыжными штанами и ботинками через несколько минут. У тебя есть шапка?
Я натягиваю рубашку и ищу в его спальне свои носки.
— Хорошо. У меня к тебе вопрос. Ты помнишь моего друга? Даму со слоном?
Моя улыбка появляется непроизвольно, и я смотрю туда, где он стоит. Тристан улыбается мне в ответ.
— Да, это она. Что ты думаешь о том, чтобы она встретилась с нами в Центральном парке?
Я сажусь на его кровать и надеваю носки, все еще глядя на него.
Он усмехается.
— Только если она не против устроить снежную битву. Ладно, думаю, это справедливо.
Я притворяюсь, что бросаю снежок в голову Тристана, и он отскакивает в сторону, широко ухмыляясь.
— Ладно, малыш. Увидимся через несколько минут.
Он кладет трубку и прислоняется к стене.
— Он подумал, что это отличная идея.
— Замечательно, — говорю я. — Но «дама со слоном»?
— Это лучше, чем «Чопорная»?
— Нет. Тебе действительно нужно поработать над своими прозвищами.
Тристан обхватывает меня за талию, когда я прохожу мимо, и мягко целует в губы.
— Дорогая, — говорит он. — Мне нравится это.
Что-то трепещет у меня в животе.
— Мне тоже, красавчик.
Ухмыляясь, он тянет меня по коридору.
— Пойдем. У нас есть снежки, которые нужно кидать.
Фредди
Я закрываю за собой дверь. В моей студии тепло по сравнению с холодным нью-йоркским воздухом, благодаря электрику Тристана и недавно установленному обогревателю. Я сбрасываю ботинки и вешаю пальто, прежде чем позвонить ему.
— Ты уже дома? — спрашивает он.
— Да, — говорю я ему. — А ты слишком опекаешь.
Он вздыхает на другом конце провода.
— Ходить пешком ночью все равно рискованно.
— Немного. Я была просто в баре рядом с работой. Мне идти пятнадцать минут.
— С коллегами?
— Да, — я сажусь на кровать и поджимаю ноги. — Знаешь, проработав с ними несколько месяцев, я действительно не думаю, что крот в моем отделе.
В его голосе слышится улыбка.
— Не удивлен, что ты так думаешь.
— Не потому, что я предвзята.
— Конечно нет.
— Я действительно обращала внимание, знаешь ли. На их расписания и какие звонки они принимают. Как они говорят о проектах. Более того, как они говорят о тебе или Exciteur, когда мы наедине. Но все они кажутся преданными до мозга костей.
— Это приятно знать, — говорит он.
Я подпираю себя подушкой.
— Я могу быть отличным корпоративным шпионом. Не знаю, почему ты сомневаешься во мне.
Он смеется тогда, тепло и богато, и этот звук смывает дни с тех пор, как мы виделись в последний раз. С нашей снежной битвы в субботу нам удалось провести только одну позднюю встречу с тех пор, здесь, в моей квартире. Прошло почти четыре дня.
— Я не сомневаюсь в тебе, Фредди. Я знаю лучше. Но я думаю, ты выявляешь лучшее в людях, включая того, кто может сливать информацию.
— Хм, — я делаю глоток чая, обдумывая его слова. — Возможно, мне нужно сделать первый шаг. Если я начну ругать компанию и твое поглощение, им будет комфортнее развернуть свои предательские флаги.
Он снова смеется.
— Ты настолько хорошая актриса?
— Я хороша во всем. Разве ты не слышал?
— Слышал, — говорит он. — Презентация, которую ты помогала подготовить Элеанор сегодня, получила восторженные отзывы.
— Правда?
— Правда, — повторяет он. — Я слышал, как руководитель отдела продаж говорил об этом, не говоря уже о письме, которое мы получили от клиентов потом.
Я выдыхаю с облегчением.
— О, это потрясающе. Мы действительно так усердно работали над ней, и стратегия, которую мы придумали, была превосходной.
— Однажды тебе придется провести эту презентацию для меня.
— Да, ну, я провела несколько вечеров, работая над ней на этой неделе. Лучше бы она была хорошей после всего этого потраченного времени, — говорю я. На другом конце слышу звук его шагов, а затем закрывающуюся дверь. — Ты в своей спальне?
— В моем домашнем офисе, — говорит он. — Ты напоминаешь мне меня, когда я был в твоем возрасте.
— Когда ты был в моем возрасте? Ты не настолько старше меня, мистер.
— Пожалуй, нет, — признает он. — Но амбиции, я имею в виду. Работать по вечерам и стремиться подняться по карьерной лестнице.
Мой взгляд цепляется за фотографии на моем комоде, этот алтарь успеха. Мои родители. Мой дедушка.
— Я знаю, что ты тоже работаешь по вечерам, Тристан. И то, чего ты достиг, действительно вдохновляет. Exciteur сейчас работает лучше, чем когда-либо до того, как ты взял на себя руководство.
Он пропускает комплимент мимо ушей.
— Раньше у меня был такой же голод.
— А сейчас нет?
В его голосе слышится улыбка.
— Мне уже не двадцать шесть. Есть обязанности, которые я не могу забросить ради нескольких лишних часов в офисе.
Он говорит о своем сыне. Джошуа, чья улыбка широка и легка и имеет уверенность ребенка, воспитанного с любовью. Я делаю голос дразнящим.
— Тогда почему у тебя есть домашний офис? Что-то подсказывает мне, что ты проводишь там вечера время от времени.
— И что заставляет тебя так думать?
— О, наверное, просто знаю тебя? Скажи, что я ошибаюсь.
— Не ошибаешься, — признает он. — Я часто отвечаю на электронные письма ночью. Почему их так много?
Я смеюсь, переворачиваясь на спину. Смотрю в потолок и чувствую себя совершенно счастливой.
— Ты получал в последнее время письма от непослушного стажера?
— На самом деле, нет. Я все жду, но ничего.
— Ждешь?
— Это бы добавило перчинки. Поднялось бы прямо наверх моего списка приоритетов.
Я улыбаюсь.
— Не могу поверить, что ты думал, что я мужчина.
— Фредерика, тебя зовут Фредди.
— Я знаю. Но это было забавно, тем не менее.
Он вздыхает, но вздох пропитан удовольствием.
— Слишком долго я тебя не видел. Хотя прошло всего несколько дней.
— Рада, что ты сказал это первым.
— Ты не хочешь признаваться? — спрашивает он.
Я провожу рукой по волосам, желая, чтобы он был передо мной.
— Да, я люблю так играть в труднодоступную. Ненавижу, когда ты думаешь, что ты мне нравишься.
— Какая ужасная мысль, — говорит он. — Значит, я тебе нравлюсь?
— Возможно, да.
— Хм. Ну, а ты, возможно, нравишься мне тоже, — говорит он. Мое сердце раздувается в груди от этих слов, плавных, несмотря на низкий баритон его голоса. — И я хочу пригласить тебя на свидание. По-настоящему, на свидание, только мы вдвоем. Где-нибудь в Нью-Йорке.
Я закрываю глаза.
— Мы не можем этого сделать. Мы никогда не знаем, когда кто-то может нас увидеть. Увидеть тебя, особенно.
— И это было бы плохо.
— Да, к сожалению. Мои коллеги, с которыми я пила сегодня? Они сплетничали о двух людях из Exciteur, которые переспали один раз после прошлогодней праздничной вечеринки. И они из разных отделов. Мы с тобой? Что касается сплетен, мы — основное блюдо по сравнению с той закуской.
Богатый смешок Тристана наполняет мое ухо.
— Мы вкуснее?
— Однозначно.
— Я понимаю, знаешь.
— Насчет того, чтобы нас не видели вместе на публике?
Он охотно поддакивает, и я закрываю глаза, чтобы представить его, сидящего в кожаном кресле в своей квартире. Скрещенные на груди руки и улыбка на лице.
— У нас обоих есть что терять, но репутационные издержки были бы тяжелее для тебя.
— Вероятно, правда, — признаю я. — К сожалению.
— Но я не буду боссом Exciteur вечно, — продолжает он. — И ты не будешь стажером вечно.
— Думаешь, мы можем... продолжать до тех пор? Скрывая это?
— Я могу, — говорит он. — Я не говорю, что это будет легко, но ради тебя, конечно, могу. Вопрос в том, сможешь ли ты?
Мое сердце ускоряется.
— Да. Если ты можешь, почему я не смогу?
— Потому что у тебя карьера, которую нужно строить, социальная жизнь, которую нужно налаживать. Я бы ничего не терял, Фредди, но ты... ты могла бы. Только видеть меня по вечерам время от времени. Не встречаться ни с кем другим. Потому что это должно быть частью этого.
— Конечно, — бормочу я, голос сухой. Его слова доходят до меня, но во мне нет колебаний. Никаких страхов. — Но я бы получала тебя, Тристан. Даже если это только за закрытыми дверями.
Он молчит мгновение, тишина тяжело висит на линии между нами.
— Ты уверена, Фредди?
— Да.
— Хорошо, — говорит он, и теперь в его голосе слышится улыбка. — Я не могу предложить тебе шампанское и ужины при свечах в ресторанах Нью-Йорка пока что, но я могу предложить тебе домашнюю еду и общество. Не приготовленную мной, на самом деле, и общество включает моего сына. Ты приглашена на ужин завтра вечером, если хочешь.
Мне нужно сглотнуть, прежде чем я смогу ответить.
— Ты уверен?
— Да, — говорит он. — Ему было веселее с тобой во время снежной битвы, чем со мной. Кроме того, я думаю, он более наблюдателен, чем я ему приписываю. На днях он предложил быть моим вторым пилотом, и я понятия не имею, где он выучил этот термин. Ему девять лет, черт возьми.
Я смеюсь, поворачиваясь на бок на кровати.
— Это мило.
— Или жутко. Еще не решил.
— Я буду, Тристан. Завтра.
— Не могу дождаться, — говорит он. — Ты превратила меня в подростка, Фредди, и несколько дней без тебя внезапно стали слишком долгими.
— И не говори. Я каждый день работаю в здании, где ты находишься, и не могу тебя видеть.
— Я думал о том, чтобы нарушить правила.
Я прикусываю губу.
— Больше, чем мы уже нарушили?
— О да. На прошлой неделе я придумал десять разных причин, по которым мне нужно спуститься в отдел стратегии.
— Я тебя не видела.
— Я ни одну из них не осуществил, — признается он. — Я понимаю, как для тебя важно, чтобы никто не узнал. Правда, понимаю. Поэтому держу себя на тридцать четвертом этаже.
— Твоя башня из слоновой кости, — бормочу я. — Спасибо за это.
Мы, возможно, пересекаем всевозможные границы, но он всегда был уважителен на каждом шагу.
Он прочищает горло.
— Расскажи мне больше о своем дедушке.
— Правда?
— Да, или о твоих родителях, или о том, где ты выросла в Филадельфии. Что угодно, лишь бы мне не пришлось отвечать на эти чертовы письма.
Смеясь, я переворачиваюсь на спину.
— Думаю, я могу спасти тебя от этой участи, красавчик.
Фредди
— Мы могли бы пойти в салатную, — говорю я Квентину. — Или в суши-бар по соседству.
Он хмурится.
— Нет, там всегда полно народу в обед. Тоби, ты помнишь, когда нам пришлось стоять в очереди тридцать минут?
Тоби издает неопределенное хмыкание со своего стола. Квентин не комментирует. Ни ехидного «ты скоро?» или «что тебя задерживает?». Вообще ничего. Я смотрю на него, но его лицо ничего не выражает. Тем не менее, я убеждена, что что-то произошло. Напряжение между ними изменило оттенок.
Я прислоняюсь к столу Квентина.
— Как долго вы задержались в баре той ночью?
Его взгляд скользит ко мне.
— Не так уж поздно.
— Ага.
Мое лицо нейтрально, но он все равно сужает глаза. Я смотрю на него невинным взглядом. Я ничего не знаю, ничего не скажу. Румянец заползает на его красноватые щеки.
Он поворачивается от меня к Тоби.
— Ты скоро?
— Да, мне просто нужно отправить это письмо Клайву. Он меня донимает по проекту Стэнтона, хочет все детали... Я даже не знаю почему, — ворчит он.
— Я отчитываюсь перед Шэрон по этому делу. Но я опоздаю на обед на несколько минут.
Квентин стонет рядом со мной, но это не так драматично, как было бы неделю назад. Назовите меня Шерлоком, но я что-то нащупала.
— Мы не против подождать, — говорю я Тоби. — Верно, Квентин?
Он бросает на меня еще один уничтожающий взгляд. Я радостно ухмыляюсь ему в ответ. Но затем его взгляд скользит через мое плечо, глаза расширяются. Это классический взгляд «о черт».
Голос Элеаноры падает, как коса.
— Фредерика. У тебя есть минутка?
— Конечно, — говорю я, отталкиваясь от стола. — В вашем кабинете?
— Да, — не дожидаясь меня, она поворачивается на каблуке.
Я хватаю блокнот и ручку.
— Идите и пообедайте без меня, ребята.
Квентин стонет.
— Маловероятно. В таком темпе мой желудок сожрет себя, и вы двое будете ответственны за мою смерть.
— В таком случае, — отвечает Тоби, пальцы яростно стучат по клавишам. — Предлагаю тебе начать работать над своей надгробной речью.
Я оставляю их перебранке и иду в кабинет Элеанор, закрывая за собой стеклянную дверь. Она указывает на стул в своем офисе и смотрит на меня поверх стальных оправ очков. Она редко их носит, но когда надевает, превращается из ледяной хищницы в устрашающую библиотекаршу.
— Отличная работа над презентацией на днях.
Неожиданная похвала заставляет меня улыбнуться.
— Спасибо.
— Клиенты были впечатлены, и я передала информацию своим начальникам о том, насколько важен был ваш вклад.
— Спасибо за это, — говорю я. — Это очень внимательно с вашей стороны.
Она поднимает палец.
— Не внимательно. Я была справедлива. И если бы я не была, ты имела бы полное право попросить меня об этом.
Я киваю.
— Хорошо, принято к сведению.
— По правде говоря, Фредди, ты уже превзошла мои ожидания за время твоего пребывания здесь.
— Я ценю это.
Она смотрит на меня задумчиво.
— Это немного необычно, но я узнаю амбициозную женщину, когда вижу ее. Открылась вакансия, которую нам нужно заполнить в ближайшее время.
Ее слова вызывают бурю возбуждения.
— Звучит интересно.
Она дарит мне редкую улыбку.
— Да, можно так сказать. Одна из международных консультантов в нашем миланском офисе уходит в восьмимесячный декретный отпуск. Нам нужно заменить ее на это время... и когда я увидела письмо, я, конечно, подумала о тебе.
Мой желудок сжимается в тугой кулак.
— Правда?
— Ты говоришь по-итальянски. Сейчас странно нанимать младшего стажера на такую позицию, но я думаю, здесь есть реальный потенциал. Это будет полная, фиксированная позиция, и после твоих восьми месяцев там я могу обещать, что компания захочет оставить тебя. Либо в Италии, либо вернуться сюда в штаб-квартиру.
— Это невероятно мило с вашей стороны.
Она поднимает палец, но в ее глазах улыбка.
— Не мило, — говорит она. — Помни, так же, как я не была внимательной раньше.
— Верно, я запомню, — говорю я, улыбаясь. — Я рада, что вы видите во мне потенциал.
— Так лучше, — говорит она. — Я бы не делала этого, если бы не хотела быть уверенной, что компания оставит тебя. Итак, если у меня есть твое разрешение, я немедленно порекомендую тебя в отдел кадров и миланский офис.
У меня пересыхает в горле.
Милан. Италия. Восемь месяцев. Полная занятость и зарплата выше, чем у стажера. Более прочная позиция в этой компании и шанс пожить в Италии.
Гигантское, мужской формы НО вонзается в меня, как кинжал. Тристан.
Мне нужно поговорить с ним об этом.
Мне нужно подумать об этом.
— Могу я ответить до понедельника? — спрашиваю я.
Брови Элеаноры взлетают, но не от разочарования.
— Абсолютно. Очень мудро взять время, чтобы подумать о своих вариантах.
— Да, я хочу еще немного почитать о Милане. Но я не заставлю вас ждать дольше.
— Ценю это, — она встает, и я тоже, удивляясь, когда она протягивает мне руку. Как будто мы завершили неформальное собеседование, что, полагаю, в каком-то смысле так и есть. — Приятно видеть, как еще одна сильная женщина присоединяется к Exciteur.
Ее слова достигают прямо внутрь и скручивают самую сердцевину меня. Все, чего я хочу, о чем мечтала, в пределах досягаемости. И я не уверена, какой из двух вариантов выбрать.
— Спасибо, — говорю я. Это звучит как ложь. — Я ценю это.
Предложение бурлит во мне весь остаток дня. Все во мне склоняется к «нет», что я не могу отказаться от того, что только начала с Тристаном. Но отказываться от возможности из-за мужчины кажется предательством всего, ради чего я так усердно работала. Моей MBA. Моего дедушки. Моей семьи, которая верит в меня. Самих себя, ради долгих рабочих часов.
Моя голова и мое сердце разрываются. Это так клишированно, что было бы смешно, если бы это не было моей жизнью. Если бы это не было реальностью.
Тристан улыбается мне, когда я прихожу в его квартиру на ужин с ним и Джошуа. Он прислонился к стене в своем коридоре, руки в карманах, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Без пиджака. Непринужденная, мужественная элегантность, сила в линиях его плеч. Мягкое приветствие в его глазах.
— Привет, — говорит он. — Как прошла поездка в лифте?
Он всегда помнит.
— Удивительно хорошо. Я не забыла, что это твой лифт, поэтому он никогда не ломается.
— Верно, — говорит он, глаза теплеют.
— Пахнет чем-то вкусным, — орегано и чеснок парят в воздухе, как божественная сущность. — Что на ужин?
— Марианна готовит лазанью.
— Ты любишь лазанью? — голос Джошуа раздается в коридоре за секунду до того, как он появляется, выходя из-за угла в джинсах и футболке с сафарийным принтом. Еще одно место, которое они посетили?
Огромная улыбка на его лице заставляет меня улыбнуться в ответ.
— Я обожаю лазанью, — говорю я ему. — С большим-большим количеством сыра сверху.
— Сыр — моя любимая еда.
— Это не совсем еда, — говорит ему Тристан.
— Да, еда, — отвечает Джошуа тоном того, кому приходилось объяснять это много раз. — Нам стоит провести тебе экскурсию.
— Экскурсию?
Джошуа кивает, и Тристан вмешивается, широкая улыбка на лице.
— Ты прав, приятель. Конечно, стоит.
А, потому что я не была здесь раньше. По крайней мере, в глазах Джошуа. Я киваю в сторону гостиной.
— Ведите, ребята.
Джошуа так же расслаблен и забавен, тот же беспечный ребенок, каким был на прошлых выходных в парке. Он, кажется, не против моего присутствия, разговаривая со своим отцом о вещах, о которых, вероятно, говорил бы, даже если бы меня не было.
Наблюдение за тем, как они взаимодействуют, что-то перекручивает внутри меня. Несмотря на все свои страхи, Тристан действительно отличный отец. Один взгляд на то, насколько уверен и добр его сын, делает это кристально ясным.
Его домработница не комментирует мое присутствие, но относится ко мне с тем же естественным, непринужденным уровнем комфорта, как и к остальным двум.
— Пап, — говорит Джошуа, когда закончил, отодвигая тарелку. — Давай сделаем сморы6 на десерт.
Тристан выглядит так, будто сдерживает улыбку.
— Сморы... но мы же не в походе.
— Не обязательно быть в походе, чтобы их есть, — объясняет Джошуа, поворачиваясь ко мне. — Тебе нравятся сморы?
— Они довольно здоровские, — признаюсь я. — Я делала их в микроволновке на днях ночью.
— Правда?
— О да. Это одна из моих любимых вещей.
Глаза Джошуа расширяются, и он поворачивается к Тристану.
— Видишь? Нашей гостье нравятся сморы! Так что это тоже, вроде как, наша ответственность. Как хозяев.
Тристан смеется, протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам Джошуа.
— Мы сделаем сморы, малыш. В камине?
— Да!
Джошуа уходит в свою комнату играть после ужина, с радостными словами, что сморы будут через полчаса. Нам поручено сказать ему, как только придет время.
Я не хочу уходить отсюда. Не сейчас, когда я только узнаю их жизнь, их секреты. Очарованная их шармом. Тристан кивает в сторону своего кабинета, и я прохожу мимо него в мужское логово.
— Спасибо за ужин, — говорю я.
Он преодолевает расстояние между нами.
— Это было слишком?
— Слишком?
— Ужин, здесь. Я и Джошуа.
Я качаю головой.
— Вовсе нет.
Он протягивает руку, чтобы пропустить прядь моих волос между пальцами.
— Ты уверена? Ты была рассеянной весь ужин, — его челюсть сжимается, единственный признак дискомфорта. — Я знаю, должно быть, трудно встречаться с мужчиной, который является отцом. Не иметь времени просто... встречаться.
— Нет, Тристан, это не так, — я протягиваю руку и обвиваю пальцами мягкую ткань его рубашки. — Вовсе нет.
Его большой палец скользит к моему подбородку.
— Тогда в чем дело?
— Элеанора хотела поговорить со мной сегодня, — говорю я. Нужно произнести слова вслух, хочется услышать его спокойный, взвешенный взгляд на это. Тристан может разобраться в этом.
— Правда?
— Да. Открылась вакансия в вашем миланском офисе.
Его большой палец замирает на линии моей челюсти.
— Верно. Я видел это сегодня в письме от отдела кадров. Они обратились к тебе?
Я киваю.
— Элеанора хочет порекомендовать меня на нее. Это полная занятость. И я не знаю, что делать.
Его рука снова движется, его взгляд следит, как она скользит по моей шее.
— Это хорошая возможность для тебя.
— Да.
— И ты сможешь пожить в Италии. Почтить память дедушки. Говорить на языке.
— Да, но...
Тристан качает головой.
— Это фантастика, Фредди. Я понимаю, почему они обратились к тебе, — я безмолвно киваю. — Я знаю, ты хочешь поехать.
Хочу, но глядя в глубокую синеву его глаз, решение дается нелегко. Это даже не решение вовсе, когда я чувствую связь с мужчиной передо мной. С коллегами и жизнью, которую начала строить здесь.
Горло сжимается.
— Я попросила выходные, чтобы подумать об этом.
— Хорошо, — говорит он. — Очень профессионально.
— Да.
— Ты амбициозна, Фредди. И смела. Две вещи, которые мне в тебе нравятся больше всего. Ты преуспеешь в Италии.
— Но я буду скучать по тебе, — как-то мне удается сохранить голос легким. — Среди всех джелатерий и мопедов.
Он улыбается мне в ответ.
— Я тоже. Но я бы возненавидел себя, если бы удерживал тебя.
Я замечаю, что киваю. Как будто мы договорились об этом, как будто решение принято, даже когда мое сердце, кажется, трещит. Он реагирует не так, как я надеялась. Не так, как мне было нужно. Тристан запрокидывает мою голову и прижимается губами к моим. В поцелуе та же тихая уверенность, что и обычно, но что-то в нем заставляет меня хотеть плакать.
— Пойдем, — бормочет он. — Давай сделаем сморы. Их же нет в Италии, правда?
Тристан
Я упираюсь головой в руки, отворачиваясь от яркого света непрочитанных писем в моем почтовом ящике. Того самого чертового почтового ящика, который полон каждый раз, когда я смотрю, независимо от того, сколько писем я прочитал.
Голос Дженни возвращается ко мне, как это бывает время от времени. Мелочи, которые она говорила. Не работай, чтобы жить, говорила она. Прямо перед тем, как отправиться в одно из своих приключений по миру, увозящих ее в Юго-Восточную Азию, Бермуды или коралловые рифы, укрывающие Золотое Побережье Австралии. Я начал слушать ее советы только после того, как она ушла. Что бы она сказала мне в этой ситуации?
Прекрасное, эльфийское лицо Фредди всплывает передо мной. Оливковая кожа и карие глаза, темные волосы, красавица с огнем в глазах. И теперь ей предложили работу мечты. О, я распознал осторожную надежду в ее глазах, когда она рассказывала мне. Борьбу эмоций. Она борется с собой, и это из-за меня.
Я вижу так много себя в Фредди. Голод в ее глазах. У меня было такое же желание, неразбавленное и мощное, когда я был в ее возрасте. До того, как получил Джошуа. Я никогда не пожалею о том, что заботился о нем, никогда не пожалею о подписании тех бумаг. Он — величайший урок и величайший подарок Дженни, словно она передала мне записку «притормози, брат» в человеческой форме. Он чудо.
И все же я помню первоначальное чувство сдерживания. Необходимость идти на уступки, жертвовать частями старой мечты, пытаясь осмыслить новую. Я не могу просить Фредди сделать это, и мы не можем строить отношения, отягощенные этим решением, обремененные ее жертвой. Я не знаю, переживут ли они это.
Однажды она может возненавидеть меня, не говоря уже о том, как я могу возненавидеть себя, потому что для меня было бы убийством быть причиной того, что она не получает того, о чем мечтает.
Я тянусь к телефону на столе. Набираю номер начальника отдела кадров.
Но что делать? Проинструктировать их дать ей работу? Или сказать им выбрать кого-то другого?
Медленно я кладу телефон. Долгий момент я просто смотрю на него в ужасающей тишине. Я не могу вмешиваться в это. Что бы ни случилось, это решение Фредди, и оно должно приниматься исключительно на основе ее заслуг. Моих отпечатков пальцев не должно быть где-либо рядом с этим. Не если у нас есть надежда пережить это, как друзья.
Никогда еще осознание того, что она находится в том же здании, что и я, не жгло так, как сегодня. Сидит всего в нескольких этажах ниже меня, но она могла бы уже быть на другом конце земного шара, учитывая все хорошее, что это дает. Я не могу пригласить ее на обед. Я не могу показать ей город.
Я бессилен.
И я ненавижу чувствовать себя бессильным. Поэтому я открываю свои письма и печатаю короткое сообщение Гвен из отдела кадров, все еще сохраняя внутреннее обещание не вмешиваться.
Эмоции внутри меня замирают, как только я отправляю письмо. По крайней мере, меня известят, когда она примет решение. Это даст мне возможность надеть игровое выражение лица, когда она придет сказать мне. Чтобы мягко расстаться со мной. Сказать мне, что она следует за своей мечтой, как я хочу для нее. Даже если это будет больно.
Я не знаю, станет ли легче или труднее от того, что у нас не будет много времени провести вместе перед ее отъездом. Корпоративная вечеринка завтра вечером. Затем я лечу на Таити с Джошуа, а она направляется в Филадельфию, чтобы отпраздновать Рождество с семьей.
Быстрая, частая серия стуков в дверь моего офиса, паттерн знакомый.
— Войдите.
Темно-синий костюм Клайва немного великоват для его фигуры. Он носит ту же невыразительную улыбку, что и всегда, но она расширяется, когда он замечает мою хмурость.
— Ты выглядишь так, будто хочешь кого-то ударить, — замечает он. — Мне уйти? Потому что я не доброволец.
— Нет, я в порядке.
— Уверен?
— Да. Что тебе нужно?
Он не тратит время зря. Это одна из вещей, которые я всегда ценил в Клайве как операционном директоре — он здесь не для пустой болтовни или попыток узнать меня поближе. Мы ведем бизнес, так давайте заниматься им.
— На самом деле, — говорит он, опускаясь в кресло перед моим столом. — Я хочу получить обновление по ситуации с кротом.
Мое настроение портится еще больше. Чертов слив снова произошел, по крайней мере, если статья, которую Энтони прислал мне сегодня утром, верна. Конкурентная компания в сфере биотехнологий только что представила свой новый пятилетний план, и он почти пункт в пункт совпадает с бизнес-стратегией, которую мы разработали для клиента.
Я провожу рукой по волосам.
— Думаю, пора начать расширять наши горизонты за пределы отдела стратегии.
Он хмурится.
— Логически, отдел стратегии имеет наибольший смысл. Они единственные, у кого есть доступ, если исключить руководящее звено. И это не среди нас.
— У меня есть надежные сведения, что это, скорее всего, не сотрудник отдела стратегии.
— Правда?
— Да. Я хочу, чтобы ты составил список всех, кто знал о биотехнологической стратегии для Финли. Не пропусти никого, включая нас двоих.
Его брови взлетают.
— Хорошо, конечно. Но просто из любопытства... кто твой источник в отделе стратегии?
Имя вертится на языке, но что-то в интересе Клайва останавливает меня. Фредди не заслуживает того, чтобы ее втягивали в это.
— Я оставлю это при себе.
— Да, сэр.
Клайв закрывает дверь за собой, когда уходит, и в моем офисе воцаряется тишина. Такая, как я обычно люблю, но сегодня отсутствие звука раздражает. Оно оставляет слишком много пространства для моих мыслей.
Щелчок по клавиатуре пробуждает мой компьютер, и там уже ждет бодрое письмо от Гвен из отдела кадров.
Я закрываю глаза и отодвигаюсь от стола, говоря себе, что я рад за Фредди, но все, что я чувствую — это счастье, ускользающее из моих рук.
Фредди
Я вращаю в руках бокал с охлажденным белым вином, красный след от моей помады четко выделяется на ободке. Его здесь нет, и все же я не могу перестать оглядываться на переполненной праздничной вечеринке, выискивая хоть проблеск того мужчины, с которым впервые встретилась взглядами в «Позолоченной комнате». Мужчины, который готовил сморы со своим приемным сыном в камине квартиры за несколько миллионов долларов. Мужчины, который с самого начала отказался быть категоризированным.
— Эй, Фредди, — говорит Тоби. — Ты в порядке?
— О, да. Абсолютно.
— Ты выглядела задумчивой, — говорит он. — Надеюсь, ты была в месте получше.
— Лучше, чем здесь? — я размахиваю рукой, указывая на роскошь. Одно из офисных помещений Exciteur преображено, и столы, ломящиеся от еды, окружают со вкусом украшенную рождественскую елку. — Что еще нам нужно?
— О, не знаю. Пляж. Повышение. Более долгий отпуск, которого можно ждать, — с ухмылкой предлагает Тоби.
— Боже, я бы хотела более долгий отпуск. А что вы делаете в свой? — спрашиваю я. — Оба?
Квентин хмурится в свой бокал, но бросает косой взгляд на Тоби. Тоби, который почти насильственно весел. Который не сделал ни одного ехидного, дерзкого замечания в адрес Квентина.
— Я остаюсь в Нью-Йорке. Ну, я поеду к своей семье в Джерси на праздники, но это всего в тридцати минутах езды.
Я смотрю на Квентина, но он не поддается на провокацию, не комментирует, что Джерси — это не Нью-Йорк.
— Я остаюсь здесь, — говорит он нам обоим.
— Это мило. Тогда у вас двоих есть, с кем потусоваться, — говорю я. — На всякий случай, имею в виду. Я знаю, что провела несколько одиноких выходных здесь, когда только приехала.
Они не смотрят друг на друга, но в воздухе витает нервозность. Возможно, они переживают те же бури, что и мы с Тристаном, работая в одной фирме. Но для них это может обернуться не более чем легким выговором. Для меня и Тристана? Младший стажер и генеральный директор компании выглядят ужасно с обеих сторон.
— Но теперь нет, ведь у тебя есть мы, — говорит Тоби. — Потому что мы идем в оперу в январе.
Квентин стонет при этом, но я нет.
— Правда?
— Да, — говорит Тоби, чокаясь своим бокалом с моим. — Я сделаю из тебя настоящую нью-йоркершу.
— И это исходит от того, кто вырос в Джерси, — бормочет Квентин, но в его голосе тепло. Мое внимание переключается с их последующей перебранки на наших смешивающихся коллег. На компанию, которую я только начала узнавать.
И вот он, в другом конце комнаты. Мужчина, в которого я влюбляюсь.
Он разговаривает с Шэрон и Клайвом в дальнем конце комнаты, заполненной сотрудниками. В его плечах — неудобный наклон, словно он не хочет быть здесь. Он пожимает им обоим руки и исчезает в направлении коридора.
Я наблюдаю, как он отступает, как и на конференции в Бостоне. Однако здесь у нас нет террасы на крыше. И он не уходит домой, раз еще не взял микрофон и не пожелал всем собравшимся счастливого Рождества.
Мое сердце ускоряется, когда я говорю Квентину и Тоби, что забыла что-то на своем столе. Вместо этого я еду на лифте на тридцать четвертый этаж. Во мне так много бурлящих эмоций, что я едва замечаю знакомый страх.
Милан — мое решение, и все же Тристан не хотел, чтобы я принимала то, что подсказывает мне сердце.
И, что хуже, буду ли я думать хуже о себе?
Я иду по пустому коридору на верхнем этаже, прохожу мимо кабинетов, в которые никогда не заходила. Направляюсь к большому в конце коридора с выгравированными буквами на двери.
Я стучу, и он отвечает через несколько секунд. Его голос знаком, и все же нет. Потому что этот профессиональный тон — не тот, который я слышала от него с тех пор... Ну, вообще.
Даже в «Позолоченной комнате» его стены были опущены больше, чем здесь, в компании, которой он владеет и управляет.
Он закрывает ноутбук, когда видит меня.
— Фредди?
— Привет, — я закрываю дверь. — Ты прячешься от вечеринки?
— Я не мог быть там. Кроме того, они не хотят меня там.
— Не хотят?
Он отодвигает стул и встает.
— Нет. Они хотят сплетничать и выпускать пар. Они хотят говорить обо мне, а не со мной.
Я хмурюсь.
— Это звучит грустно.
Он машет рукой, отмахиваясь, подходит, чтобы прислониться к своему столу. Не сокращая расстояние до меня. Не обнимая меня и не целуя в висок. Просто спокоен, собран, сдержан. Мужчина, который принял решение.
— Мы не говорили в эти выходные, — говорю я.
— Я был занят. Как, полагаю, и ты? — голос не недобрый, но он решительный. — Я слышал, ты приняла предложение.
— Нет, не приняла. Элеанора дала мне отсрочку. У меня есть время до конца недели, — говорю я, делая шаг ближе, и ненавидя необычную формальность между нами.
Тристан встречает меня на полпути. Я прислоняюсь к его груди, и он обнимает меня, целуя в лоб. Щетина его небритой челюсти щекочет мою кожу.
— Ты колеблешься? — спрашивает он.
— Да, колеблюсь.
— Надеюсь, ты не колеблешься из-за меня, — говорит он.
Рука на моей спине мягкая, но сталь в его голосе — нет.
Что-то в моей груди трескается.
— А почему нет?
Он вздыхает, обнимая меня обеими руками.
— Потому что мы находимся в разных периодах нашей жизни, — бормочет он. — Потому что я не могу быть тем, кто будет тебя сдерживать. Потому что это твоя мечта, Фредди, и это убило бы меня, если бы ты пожалела, что сказала нет.
Мои следующие слова не обдуманы. Они — страх, облеченный в слова, и, как джинн, их нельзя загнать обратно в бутылку.
— Что будет, если я уеду? Это означает, что между нами все кончено?
Единственный кивок, который я чувствую головой, разбивает сердце.
— Как может быть иначе? — спрашивает он.
В моей голове миллион мыслей.
Но было бы несправедливо просить его об этом, не зная, чем ему придется пожертвовать взамен. Ценность, которую он придает тому, чтобы быть хорошим отцом и хорошим боссом — его лучшие качества, и я не хотела бы, чтобы он от них отказывался, даже если бы он был склонен к этому.
Мои глаза горят, и я плотно сжимаю веки, но это только ускоряет путь слез по моим щекам.
— Фредерика? — бормочет Тристан, гладя меня по затылку. — С тобой все в порядке?
Я качаю головой, прижавшись к его груди, и он вздыхает, прижимая меня ближе. Он может не произнести ни слова, но я чувствую это в силе его объятий.
— Когда они хотят, чтобы ты была там? — бормочет он.
Мои слова выходят приглушенными.
— Первое февраля. Я понимаю, если ты не захочешь, чтобы мы продолжали встречаться, знаешь ли. Если я уезжаю.
Он откидывается назад, глаза расширяются, когда он разглядывает мое лицо. Они становятся мягкими, когда он прикасается к моей щеке, большой палец стирает следы слез.
— Мы можем, — говорит он. — Но это усложнит все для нас двоих, когда ты уедешь.
— Да, возможно.
— Значит, ты поедешь в Филадельфию, чтобы отпраздновать с семьей.
— А ты поедешь на Таити, чтобы увидеть китов, — шепчу я, мои руки сжимаются в его рубашке.
Он кивает.
— И когда мы вернемся в январе... мы посмотрим. Мы встретимся, чтобы попрощаться, по крайней мере. Я здесь, Фредди. Всегда. Но не для того, чтобы сдерживать тебя.
Доверие ко мне, которое я вижу в его глазах, останавливает мои слова. В сочетании с взглядом Элеаноры, когда она говорила, как сильно верит в меня. Мой дедушка, с большей деловой хваткой в мизинце, чем у большинства людей во всем теле.
— Не возвращайся в «Позолоченную комнату», — вырывается у меня.
Глаза Тристана расширяются.
— О чем ты говоришь?
Я делаю шаг назад от него.
— Тристан, ты стоишь гораздо больше, чем тот, кто хочет тебя только из-за твоего тела или денег. Чем что-то, что только на одну ночь.
Его челюсть работает, и он отстраняется от меня, опираясь руками на край стола.
— Ты... ты хочешь, чтобы я начал нормально встречаться?
Эти слова заставляют мои глаза гореть слезами.
— Нет. Да. Я не знаю, но я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья.
— И ты тоже, — говорит он мне, голос хриплый. — Больше, чем кто-либо. Но прости меня, Фредди, если я еще не на той стадии, где могу пожелать тебе счастливых свиданий.
Мое внимание сужается до мелких, различимых вещей. Несчастные морщины на его лице. То, как он сдерживается. Мои собственные чувства выходят из-под контроля.
И мне нужно уйти отсюда, прежде чем я потеряю собственную решимость, прося его смириться со мной вместо этого. С тем, чтобы позволить ему сдерживать меня, как он выразился. Но как я могу это сделать?
— Пока, Тристан, — говорю я. Мой голос срывается на его имени.
Его голос достигает меня, когда я открываю дверь из его офиса. На фоне нью-йоркских огней, льющихся через его окно, он выглядит как страж. Тихий хранитель, воин древности.
— Пока, Фредди, — бормочет он.
Дверь закрывается за мной с такой окончательностью, которая ранит, и я бегу по коридору к лифтам, этим ненавистным, проклятым штукам, и впервые думаю, что была бы рада, если бы они уронили меня на все тридцать четыре этажа вниз.
Твердая грудь останавливает меня, и я пошатываюсь назад, глядя на мужчину, который вышел из своего кабинета.
— О, простите.
Клайв держит мой локоть на секунду дольше, чтобы поддержать меня.
— Все в порядке, — говорит он, глаза расширяются, когда он видит слезы на моем лице. — Ты в порядке?
— Да, да, абсолютно. Просто... аллергия, — это звучит так же глупо вслух, как и в моей голове.
— Аллергия? — Клайв смотрит с меня на кабинет в конце коридора, на эти инкриминируемые буквы, выгравированные на дубовой двери. Его глаза расширяются. — А. Понял. Он тебя обидел?
Что?
— Нет, конечно нет. Мы обсуждали работу.
— Работу? — он отпускает меня и отступает, сужая глаза. — Ты работаешь в отделе стратегии, верно? Одна из младших стажеров. Ты организовывала то внезапное благодарственное мероприятие, которое он решил устроить.
Невозможно украдкой стереть слезы со щеки, поэтому я просто делаю это, вставляя стержень в свою сталь.
— Верно.
Клайв кивает.
— Интересно. И ты уверена, абсолютно уверена, что он тебя не обидел?
Странный вопрос. Так же, как и блеск в его глазах, блеск, который превращает мою грусть в дискомфорт. В моей голове формируются подозрения.
— Нет.
— Хорошо. Пришлось спросить.
— Я ухожу, — говорю я, проходя мимо него. — Доброй ночи, мистер Уилер.
Клайв кивает мне, взгляд задерживается.
— Доброй ночи, мисс...
— Фредерика Билсон.
— Фредерика Билсон, — повторяет он. — Верно. Тогда доброй ночи.
Я добираюсь домой без рыданий, но слезы жгут за глазами, как незваный гость или тот, кто врывается на вечеринку. Им хорошо в компании подозрений, которые вызвал Клайв, скручиваясь в страх в моем животе. Он сразу понял, что между мной и Тристаном что-то есть.
Моя рука дрожит, держа телефон. Я не могу говорить с ним. Не так скоро.
Еще нет.
И все же я работала для этой карьеры, и он тоже. Если мои подозрения верны... у меня нет другого выбора, кроме как быть профессионалом и терпеть.
Я набираю номер Тристана. Он поднимает трубку после пяти долгих гудков. Он вернулся на праздничную вечеринку? Или все еще в укрытой тишине своего офиса?
Неизвестно, но голос на другом конце усталый.
— Фредди... — бормочет он.
— Клайв видел меня, когда я выходила из твоего кабинета. Он видел меня и видел, что я... видел, что я плакала. Думаю, он сложил два и два.
Голос Тристана мгновенно становится собранным.
— Хорошо. Что заставляет тебя так думать?
Я расхаживаю по крошечному пространству своей квартиры.
— Он понял. Он спросил меня, обидел ли ты меня.
— Он спросил что?
— Он спросил это дважды.
Потрясение Тристана на другом конце провода глубоко. Мое, однако, нет. Я не могу молчать, пока подозрения вырываются из меня.
— Ты уверен, что он не крот?
— Конечно, уверен, — звучит ответ, но что-то в нем кажется рефлекторным. Заученным.
— Он спрашивал Тоби, одного из моих коллег, об информации. Об информации по проектам, о которых Тоби обычно ему не докладывает. В последний раз, когда я слышала, это касалось дела Стэнтона.
— А.
— И помнишь ту встречу, больше месяца назад, на которую он не смог прийти? Ты пошел вместо него.
— Помню, — в голос Тристана прокрадывается жесткая нота. — Да, паттерн совпадает. В тот день он отсутствовал по личным причинам, и через неделю мы узнали, что... Ну. Он мог продавать стратегию, которую ты презентовала, нашим конкурентам.
— Значит, ты веришь мне?
— Это правдоподобно, — грубый вздох, и это все, что я тоже чувствую. Это вздох «я больше не могу терпеть это дерьмо». — Клайв был со мной с самого начала. Он был моей правой рукой, когда я взял управление, единственным человеком, который, казалось, приветствовал, когда Acture Capital купила компанию у старого руководства.
— Возможно, он не был таким уж приветливым.
— Нет, возможно, и не был.
— Но, Тристан, он знает. О нас, — мой голос становится лихорадочным. — Он может как-то использовать это. Это может вызвать очень плохую репутацию для тебя.
— Он не воспользуется этим.
— Откуда мы знаем? Можем ли мы его остановить?
— Остановим, — повторяет Тристан, и на этот раз сталь в его голосе не спутаешь. Она несгибаема. — Если он крот, то, что эта компания может сделать... Я позабочусь о нем. Никто не узнает о нас, Фредди. Твоя репутация в безопасности.
— Хорошо, — я опускаюсь на край кровати. — Но как?
Что касается дней, этот был слишком напряженным для меня. Если бы я проспала неделю, сомневаюсь, что этого было бы достаточно.
— Я скажу ему, что ты была моими глазами и ушами в отделе стратегии. Дать ему одну правду, чтобы отвлечь его взгляд от другой.
Я медленно киваю.
— Хорошо.
— Я разберусь, Фредди. Поезжай к своей семье, — говорит Тристан. — Я буду держать тебя в курсе, если что-то случится, но ничего не должно. Не после того, как я закончу с ним.
Возможно, спокойная безжалостность в его голосе должна пугать меня, смесь угрозы и заверений. Но я знаю его, и я знаю его ценности, и это оставляет во мне чувство покоя.
— Спасибо, — выдыхаю я.
— Ты в своей квартире?
— Да.
— Хорошо. Спасибо, что позвонила, — бормочет Тристан. — Я понимаю, что это было... трудно. Ценю это.
— Конечно. Ты же просил меня найти твоего крота, знаешь ли.
Его голос смягчается.
— Действительно.
— И я всегда выполняю обещания.
— Всегда, — соглашается он. — Спокойной ночи, Фредди.
— Спокойной.
— И, Фредди?
— Да?
— С Рождеством.
Я открываю рот, чтобы пожелать того же ему и Джошуа, но к тому времени, как слова вырываются, он уже повесил трубку. Поэтому я закрываю глаза и откидываюсь на кровать, только что починенный обогреватель громко жужжит рядом, и позволяю слезам течь.
Тристан
Рыбы ярких расцветок кружатся подо мной у причала, танцуя в кристально чистых водах, словно исполняя балетный номер под музыку, которую слышат только они. Как и многое на Таити, они прекрасны. Мы не могли бы пожелать лучшего бунгало у моря, построенного прямо на береговой линии.
Это место — чудо в Тихом океане, нетронутый рай, и я уже пообещал Джошуа, что мы начнем жертвовать на сохранение морской среды, как только вернемся домой, чтобы сохранить такие нетронутые места.
И все же.
Потому что разве не всегда есть НО?
Телефон в моей руке лежит холодный, пустой и почти без сигнала. Мне пришлось подняться на холм в небольшом поселении, чтобы получилось поймать связь и позвонить Фредди в канун Нового года.
Но она не ответила. Не перезвонила и не ответила на сообщения.
Поэтому я не пытался связаться с ней снова, вместо этого сдерживая свое обещание не усложнять ей жизнь. Даже если мысль о ее отъезде ощущается как заноза, вонзающаяся все глубже с каждым днем. За те короткие месяцы, что я знал Фредерику, она проникла под мою кожу так, как никто другой.
Я открываю электронные письма на телефоне. Я не смотрел их несколько дней, и только по вечерам, когда Джошуа уже лег спать. Но сейчас он отдыхает в бунгало, и мне позволено украсть несколько минут на работу.
Мой адвокат ответил, заверив меня, что мы держим Клайва в руках. Продажа секретов компании — это нарушение с серьезными юридическими последствиями, и мы будем преследовать его по всем статьям.
Я закрываю глаза при воспоминании о том разговоре. Об обычно невыразительном, подобострастном лице Клайва, покрасневшем от ярости.
Это было там, под поверхностью, больше года. Ненависть и зависть. И я этого не видел.
Он отмахнулся от моих слов, словно они ничего не значили. Погруженный в свою обиду, он, вероятно, и не считал их значимыми.
Я прервал его.
Если он хотел ранить меня с помощью Фредди, ему пришлось бы постараться сильнее, чем намекать на что-либо принудительное или зловещее между нами. Если что и было, то не это. Это был один из самых чистых опытов в моей жизни.
И на этом все закончилось. Его вывели из здания, все его корпоративные аккаунты были закрыты, его электронная переписка на серверах компании изъята.
Следующий звонок, который я сделал, был Элеаноре. Я проинформировал ее о ситуации, давая понять, что Фредди докладывала мне. При правильной формулировке это не было большой проблемой. Я просто был впечатлен способностями Фредди после благодарения и попросил ее быть настороже.
Элеанора была тихо впечатлена, а не оскорблена тем, что я обошел ее.
На следующий же день я отправил ей письмо с просьбой заменить Клайва на посту операционного директора.
Я кладу телефон и закрываю глаза от полинезийского солнца. Гнев на Клайва все еще горит, даже если это больше из-за его угроз, чем из-за предательства. Его полное пренебрежение к Фредди, которая никогда не делала ему ничего плохого.
Фредди.
Все мысли, кажется, начинаются и заканчиваются там.
Детские подпрыгивающие шаги на причале заставляют меня повернуться. Джошуа в футболке и шортах, его волосы растрепаны от того, что он лежал на огромной кровати в отеле. Он посмотрел немного документального фильма о природе на своем iPad после того, как мы вернулись с наблюдения за китами.
— Что ты делаешь? — спрашивает он меня.
— Просто думаю. Смотрю на океан.
Он садится рядом со мной на причал, скрестив ноги. Под нами мягкие волны разбиваются о сваи.
— Мы поплаваем позже?
— Еще бы. Бабушка внутри?
Он кивает.
— Она отдыхает. Она сказала, что на этой неделе ей хватило лодок на всю жизнь.
Я смеюсь, взъерошивая его волосы, грубые от соли.
— Она не любитель лодок.
— Она сказала, что сегодня фотографировала, когда мы с тобой плавали с маской.
— Но не так хорошо, как мы.
Он дарит мне дерзкую улыбку. Подводная камера, которую мы взяли, сегодня пригодилась, когда мы наконец поплавали рядом с китовой акулой.
— Мы повесим эту дома, да, пап?
— Конечно, малыш.
Мы несколько секунд ухмыляемся друг другу, и, черт возьми, мой ребенок действительно лучший. Мой телефон пищит, и его ухмылка превращается в хмурость.
— Пап, ты работал?
Он произносит это слово так, будто я занимался насильственными преступлениями тут на причале.
— Просто ответил на пару писем, — говорю я ему, хватая телефон. — Я поставлю его на беззвучный... О. Это от Энтони.
Хмурость Джошуа исчезает. Мой сын знает и любит Энтони, видя его часто на протяжении нескольких лет. Он может быть тихим и часто хмуриться, но Энтони — хороший человек до мозга костей.
— Что он сказал? — спрашивает Джошуа. — Ты рассказал ему про китовую акулу?
— Еще нет, но расскажу сейчас, — улыбаясь, я открываю сообщение. И смеюсь. — Он ворчит.
— Почему?
— Из-за компании, которую мы сказали ему, что он должен взять под контроль следующей.
— Он не хочет?
— Нет, — видя выражение лица Джошуа, я спешу объяснить. — Нет, он хочет. Это хорошая возможность. Но это в индустрии, которую он считает немного... глупой.
— Что это?
— Компания по знакомствам.
Джошуа хмурится, между бровями появляется крошечная морщинка.
— Что?
— Это для взрослых, которые хотят встретить жену или мужа, но у них проблемы с поиском самостоятельно.
— О, — Джошуа усмехается, болтая ногами над водой. — Это действительно глупо.
— Энтони тоже так думает.
— Взрослых целая куча. Разве не должно быть легко найти, на ком жениться?
Я провожу рукой по своей небритой челюсти. Я не утруждал себя бритьем на этой неделе, и ощущение непривычное под рукой.
— Ну, взрослые не хотят жениться просто на ком попало. Трудно найти подходящего человека.
Джошуа мудро кивает.
— Поэтому ты не женился, пап?
— Отчасти, полагаю. И я много работаю.
Его взгляд на мой телефон ясно дает понять, что мой ребенок думает то же самое. Без сомнения, подчеркнутое доброжелательными комментариями Линды.
— Ты хочешь жениться?
— Ну, малыш, я не знаю. Полагаю, да, если встречу подходящую женщину.
Он прикрывает глаза рукой и смотрит на бескрайнюю воду перед нами. У него немного красная шея, несмотря на обильное количество солнцезащитного крема, которым моя мама тщательно его мажет.
— Мне нравится твоя подруга, которая приходила на ужин. Фредди.
Я стараюсь сохранить ровный тон, когда отвечаю.
— Она действительно милая, правда?
Он смотрит вниз на рыб под нами.
— Да. Когда она снова придет, думаю, я могу подарить ей моего огромного плюшевого слона, которого я выиграл на благотворительной ярмарке.
— Да? Почему?
— Она любит слонов больше, чем я, и кроме того, я уже почти слишком взрослый для плюшевых игрушек, — он поворачивается ко мне с улыбкой, так похожей на Дженни, что я внезапно чувствую себя снова семилетним, смотрящим на свою старшую сестру в его возрасте. — Кроме того, ты хочешь на ней жениться, правда, пап? Я могу помочь тебе ее уговорить, — мое сердце сжимается в груди, и, возможно, моя ответная улыбка немного печальна, потому что его улыбка меркнет. — Разве ты не хочешь?
— Хочу, — признаю я. — Но она уезжает.
— Что?
— Да. В Италию.
Он вздыхает, глядя на свои босые ноги.
— Даниэль может вернуться во Францию.
— Правда?
— Она сказала мне перед каникулами. Она слышала, как ее родители говорили, что не останутся в Америке навсегда.
Я улыбаюсь.
— Это может быть еще не скоро. Они могут остаться здесь на годы.
Он пожимает плечами.
— Я сказал ей, что не хочу, чтобы она уезжала.
— Правда?
— Да.
На его губах появляется улыбка, и я знаю, что он далеко. Погружен в воспоминания о своей первой влюбленности. Интересно, когда он перестанет доверять мне такие вещи.
Надеюсь, никогда.
— Значит, она тебе все еще нравится, — замечаю я.
Он кивает.
— И я думаю, я ей тоже нравлюсь. Она перестала проводить время с Декстером. Она всегда садится рядом со мной.
— Это здорово, малыш.
Его улыбка становится шире.
— Да. А ты попросил Фредди не уезжать?
Я медленно качаю головой.
— Нет.
— Почему? Может, она не уедет. Знаешь, если ты ей тоже нравишься.
Это так просто, с точки зрения Джошуа. Очевидно. Ясность в его голосе не затмевается взрослыми заботами или нюансами.
Я провожу рукой по волосам, и они так же грубы от соли, как и у моего ребенка.
— Если я скажу это, она может остаться. И как бы я этого ни хотел, я также знаю, что переезд в Италию — ее мечта.
Джошуа сосредоточенно хмурится. Он действительно обдумывает это, шестеренки крутятся в его голове.
— Но, пап, — говорит он. — Если ты ей не скажешь, она может не знать, что ты хочешь, чтобы она осталась.
— Думаю, она знает.
— Думать и знать — не одно и то же, — сообщает он мне, болтая ногами. — Миссис Ким всегда так говорит на уроках естествознания.
Мои губы растягиваются в улыбке.
— Ну, она права насчет этого.
— Я думаю, тебе стоит сказать ей. Тогда она будет знать и сможет принять решение.
Так просто.
Так ясно.
И все же его слова ведут меня в другом направлении, о котором я раньше не задумывался. Не спрашивая ее, не говоря ей прямо о своих чувствах, я не доверяю ей принимать собственные решения. Я не дал ей полной картины. Все не высказанные слова внезапно наполняют мою грудь, закупоривают горло, пока не кажется, что они задушат меня.
Джошуа дарит мне широкую улыбку.
— Я прав?
— Прав, — говорю я ему. — Действительно прав.
— Видишь, пап, я тоже кое-что знаю.
— О, конечно, знаешь, малыш.
Он — самостоятельная личность, уникальная и отдельная от меня, Майкла и Дженни. И все же у меня возникает странное чувство, что Дженни снова отчитала меня, на этот раз из могилы и через своего сына.
И на этот раз я последую ее совету отбросить осторожность. Джошуа растягивается на причале рядом со мной, заложив худые руки под голову. Это такая подростковая поза, демонстрирующая длину его ног и торса. Шорты, которые мы купили ему для этой поездки, уже кажутся немного коротковатыми.
Но ему всего девять. Это предвестник скачка роста?
— Ты должен перестать расти, малыш, — говорю я ему. — Это происходит слишком быстро.
Он ухмыляется в небо, мальчик без забот в мире. Мальчик, который сегодня был достаточно смел, чтобы плавать с китовой акулой. Его улыбка была восторженной, когда мы вернулись на лодку, мои руки крепко обнимали его плечи, чтобы он не дрожал.
— Мне скоро десять, через несколько месяцев, — сообщает он мне.
— Не напоминай.
— Ты хочешь, чтобы я навсегда остался ребенком?
Я ложусь на причал рядом с ним, свесив ноги с края. Небо над нами такое же бирюзовое, как Тихий океан вдали.
— Я хочу, чтобы ты навсегда остался моим ребенком.
Он смеется.
— Я все равно буду твоим ребенком, когда вырасту.
— Да, полагаю, ты прав.
— Ты глупишь, пап, — он качает головой, подталкивая меня локтем. — И тогда мы тоже будем ходить в приключения.
Мое сердце болит от любви к нему, и впервые за многие годы что-то колет за глазами. Я смотрю на небеса.
— Да, — уверяю я его. — Мы всегда будем.
Фредди
— Кто знает? — спрашивает Тоби. — Это могло быть что угодно. Нарушение контракта. Инсайдерская торговля. Возможно, он просто слишком часто выводил мистера Конвея из себя.
Квентин качает головой.
— Нет, он не уволил бы продуктивного сотрудника только из-за его отношения. Ставлю десять баксов, что это из-за того, что он домогался кого-то.
— Мы правда делаем ставки на это? — спрашиваю я, крепко сжимая бокал с виски. Первый день после рождественских каникул, и весь офис гудит от спекуляций по поводу кадровых перестановок. Для меня это облегчение, что ничего не связано со мной.
— А у тебя нет никаких теорий? — спрашивает меня Тоби. Он сидит напротив меня, его рука касается руки Квентина на стойке бара. Оба, кажется, совершенно расслаблены этим случайным прикосновением.
— Нет, — говорю я. — И, по правде говоря, я сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем. Руководство очень сдержанно на этот счет.
— Такие вещи просачиваются. Всегда.
— М-м-м, не все вещи, — бормочу я, кивая им. Я не могу не дать им понять, что у меня есть подозрения, когда мы работаем так тесно. Квентин замирает. Тоби, однако, нет. Он смеется.
— Фредди, ты знаешь?
Я пожимаю плечами.
— Я всегда думала, что вы двое были бы милой парой.
Квентин отводит взгляд от нашего столика к переполненному бару, румянец поднимается на его щеках.
— Милая, — бормочет он.
Тоби толкает его локтем, все еще глядя на меня.
— Хотя теперь у нас новая проблема.
— Правда?
Квентин снова смотрит на меня, его лицо с любовной покорностью.
— Мне сегодня предложили работу.
Мои брови взлетают.
— Что? Правда?
— Да. Очевидно, Элеанор предложили позицию повыше, так сказать.
Должность Клайва. Должно быть, она.
— О Боже, ты хочешь сказать то, о чем я думаю?
— Я ничего не говорю, — его холодный ответ. — Потому что мне еще не разрешено.
— Но ты понимаешь, что это значит, да? — спрашивает Тоби. — Мы теперь не просто коллеги, которые встречаются. Я буду встречаться со своим начальником. Это совсем другая игра с отделом кадров.
Я не могу не смеяться, и меня не остановить, несмотря на мое счастье за них. Ирония слишком велика. Тоби присоединяется, даже если он смеется по другой причине.
— Это как плохой фильм, правда? Что мне делать?
— Ты выпускник MBA, — замечает Квентин, и это первый раз, когда я слышу, как он говорит это без следа презрения. — Ты востребован и во всех других отделах тоже.
— Но тогда я оставлю Фредди, — говорит Тоби, чокаясь своим бокалом с моим. — Как она выживет без моего руководства?
— Я бы пропала, — говорю я, моя улыбка становится шире. Как бы я ни была счастлива за них, я так же нервничаю по поводу разговора с Тристаном снова. Когда я увижу его в следующий раз, мне придется сказать ему о своем решении. То, что я сказала Элеанор в день своего отъезда в Филадельфию.
Что, хотя я искренне ценю предложение, я намерена остаться в штаб-квартире Exciteur и выполнять должность, на которую меня наняли.
В тот момент, когда я это сказала, и когда увидела неохотное принятие и уважение в глазах Элеанор, я почувствовала полное спокойствие по поводу своих решений. Даже счастье.
Италия все еще будет там через несколько лет. И через десятилетия тоже. Но то, что происходит у меня сейчас, кажется более важным.
Но я не знаю, будет ли он думать хуже о моих амбициях из-за этого.
Мой телефон звонит, вибрируя на столе между нами. Я извиняюще улыбаюсь Квентину и Тоби и соскальзываю с табурета.
Мое сердце замирает в груди, когда появляется знакомый идентификатор звонящего. Я прокладываю путь сквозь людей в баре, отвечая, все еще в одежде, в которой была на работе.
— Алло?
— Привет, Фредди, — его низкий голос знаком в моем ухе, словно двухнедельной разлуки не было. — Мне очень хочется тебя увидеть.
Я сглатываю.
— Мне тоже. Ты только что вернулся с Таити?
— Да, несколько часов назад. Я могу прийти в магазинчик на твоей улице, если хочешь.
Кто-то кричит рядом со мной, одурманенный послерабочим блаженством и алкоголем, и я прижимаю руку к уху.
— Извини, извини, я выхожу.
— Ты в баре? О. Тот, что рядом с работой.
— Да, но я скоро уйду.
— Не нужно, я уже в пути. Встретимся там.
— Тристан, я...
Но он уже повесил трубку. Я тупо смотрю на телефон в руке, задаваясь вопросом, действительно ли это произошло. Но нельзя отрицать эффект, который его голос и слова оказали на меня. Адреналин наводняет мою систему и приводит меня в движение.
Он едет сюда.
Когда я возвращаюсь к нашему столику, я тянусь к пальто, висящему на спинке моего стула.
— Простите, ребята, правда, но мне нужно идти.
— Что? Почему?
— Мы только что пришли.
— Знаю, — говорю я. — И мне жаль. Но у нас будут другие вечера. Еще раз поздравляю, Квентин.
Он дарит мне редкую улыбку.
— Спасибо.
— И не волнуйся, я сохраню это при себе, пока это не станет официальным.
— Спасибо. За обе вещи, которые я знаю.
Тоби подмигивает.
— И не... о боже. Что он здесь делает?
Их взгляды оба прикованы к точке где-то за моим плечом, и я замираю, слишком боюсь обернуться.
— Фредерика, — говорит он, заглушая звуки вокруг нас. Мои руки дрожат, когда я завязываю пояс пальто. Когда я поворачиваюсь... вот он, стоит в костюме и темно-синем пальто, его густые волосы припорошены снежинками. Загар на коже.
Видеть его — все равно что вернуться домой, словно что-то щелкает внутри меня, и я знаю, что приняла правильное решение остаться в Нью-Йорке.
— Ты пришел сюда, — говорю я.
— Да, — подтверждает он, глядя мимо меня на Тоби и Квентина. Он дает единственный, профессиональный кивок в их сторону. — Джентльмены.
Взгляд через плечо говорит мне, что они находятся в состоянии полного и абсолютного шока.
— Мне нужно поговорить с мисс Билсон минутку, — говорит он. — Желаю приятного вечера.
Он отступает в сторону и указывает на выход, его рост и ширина легко обеспечивают нам пространство в переполненном баре. Интересно, кто еще здесь из офиса. Кто может наблюдать.
Но я не могу заставить себя беспокоиться.
— До завтра, — говорю я Тоби и Квентину.
— Эм, конечно. Повеселись?
Тристан придерживает входную дверь для меня, и мы оказываемся на оживленном тротуаре, холодный нью-йоркский воздух — облегчение для моих лихорадочных чувств.
— Спасибо, что встретилась со мной, — говорит он.
— Конечно. Хотя не ожидала, что ты будешь здесь так быстро.
— Я уже был в этом районе.
— О, — я делаю глубокий вдох. — На самом деле, это идеально, потому что я должна сказать...
Тристан качает головой.
— Позволь мне начать первым, пожалуйста. Мне нужно сказать тебе то, что я должен был сказать тебе недели назад, до того, как ты приняла предложение в Италии. То, что я хотел сказать.
Мой рот закрывается на полуслове.
— Правда?
— Я был идиотом.
— Был?
Улыбка расплывается на его лице, и в сочетании с загаром и взглядом в его глазах он захватывает дух. Весь — тот красивый незнакомец, которого я встретила в «Позолоченной комнате» все те месяцы назад.
— Фредди... Фредерика. Я хочу тебя, и я поклялся никогда не переставать говорить тебе, насколько сильно. Черт, Фредди, ты знаешь, как глубоко ты забралась внутрь меня?
Я качаю головой, и его слова вырываются наружу, страсть пылает в его взгляде.
— Я был в кристально голубых водах Таити с моим сыном. Я был полон решимости никоим образом не сдерживать тебя. Я пытался радоваться за тебя, искренне. Но ты была там, в той поездке, вместе со мной, рядом со мной все время — твое призрачное присутствие. Тот, к кому я не мог протянуть руку и коснуться, с кем не мог поделиться мыслями, не мог спать по ночам, думая о тебе.
У меня пересыхает в горле — пустыня эмоций.
— Тристан, я тоже хочу быть с тобой. Ты же знаешь.
— Знаю, Фредди, и я никогда больше не буду воспринимать это как должное. Поэтому я скажу тебе то, что раньше, как мне казалось, не мог. Возможно, это эгоистично с моей стороны, и если так, ты вправе ненавидеть меня за это. Но я не хочу, чтобы ты уезжала в Милан. Я хочу, чтобы ты осталась здесь, в Нью-Йорке, со мной.
Я открываю рот, чтобы ответить, но он качает головой.
— Но, — перебивает он. — Я знаю, что у тебя есть свои мечты и цели, и я никогда не буду стоять у тебя на пути. Поэтому, если хочешь, поезжай в Милан. Я буду там так часто, как смогу. Так часто, как ты позволишь.
Я качаю головой, но улыбаюсь.
— Тристан, я отказалась от работы.
— Ты что?
— Я отказалась, — говорю я. Над нами снег кружится в неразличимых узорах под светом уличного фонаря. — Я только приехала в Нью-Йорк и хочу остаться здесь. Я хочу работать в штаб-квартире и хочу пожить в своей крошечной квартире еще немного.
Тристан обхватывает меня за талию.
— Ты серьезно.
— О, определенно серьезно.
Он смеется, низким, неверящим звуком, а затем склоняет лицо к моему. Возможно, мне следует возражать. Мимо могут проходить люди с работы. Но я не могу и не хочу, потому что ощущение его губ на моих — это обещание и бальзам после двух недель неопределенности. Он целует меня так, будто это первый из многих, многих, многих поцелуев.
— Я уже позвонил своим совладельцам, — бормочет он, поднимая голову, большой палец касается моего подбородка.
— Хорошо. Эм, зачем?
— Потому что я отказываюсь от титула генерального директора Exciteur.
— Ты что?
— Я не собираюсь прятаться в течение следующих десяти месяцев твоей стажировки, Фредди, — его рука скользит вниз по моей руке, чтобы сжать мою. Длинные пальцы переплетаются с моими. — Я хочу показать тебе город. Отвести тебя в мои любимые места, поужинать с тобой в ресторанах, провести воскресенья в парке. Все это.
Я хватаюсь за отвороты его пальто.
— Но как же Exciteur?
— Один из моих деловых партнеров займет позицию генерального директора, — след хитрой уверенности появляется в его улыбке. — Я все еще смогу влиять на решения за кулисами.
— Конечно, сможешь, — дразню я, но за этим нет эмоций. Ничто не может заглушить счастье, прорывающееся во мне, как прорванная плотина. — Что ты будешь делать вместо этого?
— Возможно, — бормочет он, снова склоняя голову. — Я возьму перерыв.
— Да?
— М-хм. А если это не сработает, есть издательская компания, которую я присматриваю для покупки.
Смеясь, я встаю на цыпочки и целую его. Он может отрицать свой голод сколько угодно, но он так же амбициозен, как и я, и это не изменилось с отцовством.
— Давай уйдем с этого холода, — говорю я, когда он наконец снова поднимает голову, мы оба тяжело дышим. — У меня в квартире новый обогреватель.
Он позволяет мне тянуть его по улице, улыбаясь.
— О, правда?
— Да, и, думаю, ты его еще не видел.
— Тогда лучше мне подняться, — говорит он. — Чтобы осмотреть его.
4 месяца спустя
Тристан
Проклятая маска натирает кожу, напоминая, почему я редко носил эту штуку. Я убираю ее во внутренний карман пиджака вместо этого. Благовония густо висят в воздухе, запах цитруса и ромашки знаком, но не неприятен. Я смотрю на извивающиеся тела в помещении, которое «Позолоченная комната» выбрала для этого мероприятия.
Женщины в нижнем белье подают напитки в высоких бокалах, а мужчина следует за ними в одной лишь полицейской фуражке и шортах. Я наблюдаю, как один из топ-банкиров города приглашает модель сесть к нему на колени. Она соглашается, улыбаясь с фальшивой скромностью.
Мой взгляд продолжает движение, мимо представления, пока не находит ту единственную женщину, ради которой я здесь.
Она прислонилась к противоположной стене. Шелковистая ткань ее красного платья облегает каждый изысканный изгиб, драпируясь на груди так, что манит мужчину утонуть между этими грудями. Темные, густые волосы ниспадают свободными волнами на ее обнаженные руки и плечи.
Я знаю, каково это ощущение на моей коже, когда она скачет на мне, и как оно, должно быть, щекочет ее и сейчас.
Маска, которую она носит, скрывает большую часть ее лица от взглядов, но я узнал бы Фредерику где угодно.
Я делаю знак официанту и заменяю свой пустой бокал с виски на другой. Прийти сюда сегодня вечером было ее предложением. Прошло шесть месяцев с нашей первой встречи, и когда я предложил ужин, чтобы отпраздновать это событие, она предложила это.
Я был шокирован. Заинтригован. И что хочет дама, то она и получает.
Страстный голос справа заставляет меня прервать зрительный контакт с Фредди. Женщина положила руку на мою руку, ногти впиваются в ткань моего костюма.
— Привет, незнакомец. Давно тебя не видела.
Она смутно знакома, с ледяными голубыми глазами и заостренным подбородком.
— Давно это было, — соглашаюсь я.
Старые времена, когда я посещал несколько таких вечеринок в год, кажутся принадлежащими другой жизни. Той, где взаимодействия с женщинами были короткими, по делу, всегда веселыми, но никогда серьезными.
Способ держать отношения на расстоянии вытянутой руки, пока Фредди не отказалась держаться подальше. Пока я не смог отпустить ее.
— Я скоро направлюсь в одну из спален, — тянет женщина, ее рука сползает вниз, чтобы обхватить мою руку. — Если хочешь присоединиться...
Я освобождаю ее с безмятежной улыбкой.
— Извини, но я занят на вечер.
Ее глаза скользят по округе.
— И она оставила тебя здесь одного?
— На время, да.
— Жаль, — говорит ледяноглазая, пожимая плечами. — Ей лучше поскорее образумиться.
Пока она удаляется, мой взгляд возвращается туда, где была Фредди. Но ее нет. Я делаю глоток виски и наслаждаюсь знакомым жжением в горле, усиливая удар желания в животе. Она здесь, где-то, ею восхищаются все мужчины.
Ее сила, амбиции и острый интеллект до сих пор не перестают меня впечатлять. С Виктором во главе Exciteur, этим талантливым сукиным сыном, я все еще в курсе дел от него и от Фредди. Так что я знаю, что ей предложили старую должность Квентина в отделе стратегии, позицию, которая гарантирует полную занятость после окончания стажировки.
Я прислоняюсь к стене и просматриваю толпу в поисках искры красного шелка и темных волос. Некоторые женщины здесь в нижнем белье, но даже полностью обнаженные, они не сравнятся с притягательностью Фредди.
Сначала до меня доходит ее голос.
— Привет, красавчик.
Я поворачиваюсь и вижу, что она прислонилась к стене рядом со мной, ее руки скрещены под грудью. Этот жест дает мне еще более глубокий вид на ее декольте.
— Привет, — говорю я.
Она поправляет маску, во взгляде вспыхивает что-то вроде собственничества.
— С тобой уже говорили.
Побуждение торжествующе ухмыльнуться становится сильнее, но я веду двойную игру, скрещивая руки на груди.
— Да, говорили.
— Она выглядела... интересно.
— Я сказал ей, что уже с кем-то.
Хладнокровие Фредди трескается, и ее губы расплываются в улыбке, которую я люблю больше всего. Широкой, необузданной и немного яростной. Рот, который добр, но никогда не слаб.
— Рада это слышать, — говорит она.
Я беру ее руку в свою, пальцы скользят по бриллиантовому браслету на ее запястье. Это был подарок на ее двадцать седьмой день рождения.
Она не снимала его с тех пор.
— Ты видела, как мужчины смотрели на тебя здесь сегодня вечером?
— Нет, — говорит она.
Мой большой палец гладит быстрый пульс на ее запястье.
— Я видел. Я видел, как они все смотрят на тебя, на то, как это платье облегает твое тело, на твои волосы. Они все надеялись, что именно к ним ты подойдешь и заговоришь.
— А вот я здесь, — бормочет она, меняя положение руки в моей. — Разговариваю с тобой.
Я склоняю голову.
— Вот ты где. И хочешь знать кое-что?
— Что?
Я наклоняюсь вперед, касаясь ее уха губами.
— Мне никогда не надоест быть выбранным тобой.
Дрожь пробегает по ее коже, и это никогда не перестанет возбуждать меня, видеть, как я могу на нее влиять, даже после этих месяцев растущей близости. Фредди просовывает пальцы между пуговицами моей рубашки.
— Спасибо, что согласился прийти сюда со мной сегодня вечером.
— Все, что ты захочешь, — говорю я, перемещая губы к ее шее. — Но не скажешь, почему?
— А почему бы и нет? — спрашивает она. — Это весело.
— Действительно.
Ее пальцы сжимаются в моей рубашке.
— Ты однажды сказал мне, что тебе это больше не нужно, пока мы вместе. Это все еще правда?
— Безусловно, — говорю я ей. Сквозь тонкую ткань ее шелкового платья моя рука очерчивает контур ее бедра. Я обожаю эти точки опоры.
— Хорошо. Тогда это наш последний раз здесь.
Я улыбаюсь, прижавшись к ее коже.
— Я не буду скучать.
— Мы прощаемся с этим сегодня вечером, — бормочет она. — И я заявляю права на тебя.
Я запрокидываю ее голову назад, чтобы получить лучший доступ к ее ключицам. Я не пойду дальше этого, не при всех этих людях, которые смотрят... но нельзя отрицать, что часть меня жаждет этого, когда ее грудь так близко к моему лицу. Мои зубы скользят по тонкой бретельке-спагетти.
— Заявляешь права на меня? — спрашиваю я.
Фредди кивает один раз.
— Да. Последнее, что увидят эти мужчины и женщины сегодня вечером, — это я, ведущая Тристана Конвея из «Позолоченной комнаты».
Я улыбаюсь, прижавшись к ее коже, этой яростной, смелой женщине, которая пришла на секс-вечеринку, на которую ее не приглашали, которая соблазнила свою мужчину, считавшего себя не поддающимся соблазну, и которая противостояла своему боссу, когда случайно отправила ему оскорбительное письмо.
— Ты далеко продвинулась, Чопорная.
Ее рука скользит вверх, чтобы вцепиться в мои волосы. Легкий, неоспоримый рывок. Но моя ухмылка не меркнет.
— Ты больше не ненавидишь это прозвище, — бросаю я вызов.
— Нет, — признает она, рука смягчается. — Не ненавижу.
— Скажи, когда захочешь вывести меня отсюда, и я пойду за тобой.
Ее улыбка становится кривой, когда она притягивает мою голову для поцелуя. Он быстро становится страстным под моими руками. Рывок — и она прижата ко мне, эти великолепные груди — восхитительная тяжесть на моей груди.
— Сейчас, — бормочет она. Ее рука скользит вниз, чтобы сжать мою, когда она поворачивается, уверенно ведя меня через заполненное людьми помещение.
И люди действительно смотрят на нас.
Как они могут не смотреть? Она — ослепительно прекрасная, на шпильках, женщина с миссией. И я, следующий за ней, держа ее за руку. Моя завоевательница выставляет себя напоказ, и все же я чувствую только гордость.
Мы забираем наши телефоны у служителя у двери и оставляем вечеринку позади. Фредди без колебаний входит в лифт передо мной. Я сжимаю ее руку в своей, и она смотрит вверх, улыбаясь. Она редко смотрит на монитор, отсчитывающий этажи, теперь. Она постоянно бросает вызов своим пределам. Мы даже несколько раз выходили на мой балкон.
— Что? — спрашивает она меня, но улыбается.
Я беру ее в свои объятия и запрокидываю ее голову назад.
— Ты была великолепна там.
Она облизывает нижнюю губу. Явное приглашение, и мое тело откликается на него. То, что я сделаю с ней, когда мы вернемся в ее студию... Я научился работать с ограничениями по размеру.
Ее рот смягчается в восхищенную улыбку.
— Ты снова смотришь на меня так.
— Как? — я касаюсь ее губ своими один раз, дважды. — Как будто я люблю тебя, дорогая?
Ее дыхание сбивается.
— Да. Вот так.
— Что ж, — бормочу я, целуя уголок ее губ. — Возможно, это потому, что так и есть.
Передо мной дымчатая соблазнительница превращается в мою улыбающуюся девушку.
— Я тоже люблю тебя, — бормочет она, обвивая руками мою шею. — Очень. Не знала, когда сказать тебе.
— Ну, разве есть плохое время? — я целую ее снова. Это, должно быть, самая долгая поездка в лифте в истории, но я не жалуюсь. Она смеется в моих объятиях, солнце взрывается, и я единственный, кто здесь, чтобы впитать лучи.
— Первый раз, когда ты поцеловал меня после первой ночи, был в моем лифте, когда он застрял. Помнишь? А теперь первый раз, когда ты говоришь мне, что любишь меня — тоже в лифте. Ты пытаешься избавить меня от страха позитивным подкреплением?
— Возможно. Это работает?
— Может быть, — она снова прижимает губы к моим, все еще полуулыбаясь. — Осталось только одно, что нам нужно сделать в лифте.
Мои брови взлетают.
— Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?
Двери лифта раздвигаются, открывая освещенный свечами вестибюль старого бруклинского склада. Фредди смеется, тянет меня к выходу.
— У тебя же есть личный лифт, — говорит она.
— Ты права, есть. Он почти такого же размера, как твоя студия.
— Будь добр, — укоряет она меня, глаза сверкают. — Есть еще кое-что, что, я думаю, нам стоит сделать.
Я открываю переднюю дверь для нее.
— Говори.
— Ну, помнишь предыдущую жительницу в моей квартире? Ребекку Хартфорд?
— Ту, чье приглашение в «Позолоченную комнату» ты украла? Помню.
— Я не крала его, — протестует Фредди.
Я прикусываю язык, чтобы не улыбнуться.
— Конечно нет, Чопорная.
— Ну, я думала, нам стоит послать ей цветы, — говорит она, сжимая мою руку. — Мы ей многим обязаны, не так ли?
Я улыбаюсь ей в ответ.
— Мы обязаны ей всем.
6 лет спустя
Фредди
Сильный ветер треплет мои волосы и вырывает пряди из тугой косы. Воздух в Нью-Мексико сухой и жаркий, сверкающая Рио-Гранде — тонкая змея воды более чем в пятистах футах подо мной. Это именно то место, с которого Тристан и его сестра прыгали с тарзанки более двадцати лет назад.
Тристан и Джошуа планировали нашу поездку сюда с тех пор, как ему исполнилось десять, но это потребовало времени, потому что для прыжка нужно было достичь четырнадцати лет. Тристан настоял на том, чтобы подождать еще год.
Пот стекает по позвоночнику, и я неуверенно дергаю страховочную систему.
— Она выдержит, — говорит Тристан рядом со мной. Его спокойный, знакомый голос успокаивает меня. Конечно, выдержит.
Вдох.
Выдох.
Два оператора по банджи-джампингу быстрыми руками отстегивают страховку Тристана, и я крепко хватаюсь за перила.
— И ты уверен, что тебе понравилось?
Его ухмылка широка под взлохмаченными ветром волосами, у висков — привлекательные седые пряди.
— Ни с чем не сравнимый выброс адреналина, — уверяет он меня.
Джошуа дарит мне почти идентичную улыбку.
— Это было потрясающе, Фредди. Ты не пожалеешь.
Я заглядываю через край моста на пятисотфутовую пропасть. Было достаточно тяжело смотреть, как прыгают мой муж и пасынок, оба кричали во всю глотку.
— Вы были такими смелыми, — говорю я. — Оба.
Джошуа проводит рукой по своим кудрям и улыбается, глядя на меня сверху вниз. Сверху вниз, потому что он теперь выше меня, и я еще не привыкла к этому.
— Это было не так страшно, как я ожидал. Не в тот момент, когда я действительно прыгнул.
В пятнадцать лет он еще не в том возрасте, когда мы ужасно смущаем его своим присутствием... но это приближается. Каждая поездка, на которую он все еще едет с энтузиазмом и вовлеченностью — это сокровище. Тристан обнимает сына за плечи. Еще несколько лет — и они будут одного роста.
— Твоя мама была бы так горда тобой, — говорит он Джошуа. — Или зла на меня за то, что позволил тебе прыгнуть.
— Может, и то, и другое?
— Вполне вероятно, — соглашается он, притягивая Джошуа ближе. — В любом случае, я горжусь тобой, малыш.
Джошуа смеется.
— Я тоже горжусь тобой, пап. Думал, ты струсишь в последнюю минуту.
— Я?
— Да.
— Никогда, — величаво говорит Тристан, но мы все ухмыляемся. Адреналин дня подтолкнул нас всех к краю — в нескольких смыслах — здесь, на мосту, чтобы почтить память Дженни и преодолеть страхи.
Тристан в последний раз сжимает плечи Джошуа.
— Хочешь пойти подождать с бабушкой и Джули?
Он кивает, бросая мне последнюю улыбку.
— Ты справишься.
— Спасибо, дорогой.
Мы с Тристаном наблюдаем, как он проходит двадцать футов обратно — к тому месту, где стоит Мод, с нашей двухлетней дочерью, чувствующей безопасность и уют у нее на руках. Джули наблюдает за нами с захваченным вниманием, которое бывает только у восхищенного малыша. Мы оба машем ей, и она машет в ответ, темные волосы развеваются на ветру, как и мои.
Тристан поворачивает меня лицом от нашей семьи, его руки — успокаивающие гири на моих плечах.
— Фредерика, — бормочет он.
— Тристан, — бормочу я в ответ.
— Тебе не обязательно это делать, знаешь.
— Знаю, но я хочу.
Он не приподнимает вопросительно бровь, не комментирует. Просто поддерживает меня знакомым взглядом, который обещает правду, доброту и верность.
— Ты больше не борешься с лифтами. Ты можешь сидеть на балконе без тревоги, и мы даже катались на зиплайне в Коста-Рике. Я бы сказал, ты уже поборола этот страх.
Я качаю головой.
— Это последний шаг.
— Ладно. Но если тебе интересно... ты уже самый смелый человек из тех, кого я знаю. Безусловно, Фредди. Ты твердо заняла это место, когда я наблюдал, как ты рожаешь Джулс. Тебе нечего больше доказывать, дорогая. И никто не будет думать о тебе хуже, если ты отстегнешь эту страховку.
— Ты должен уговаривать меня на это, а не отговаривать.
Его ухмылка вспыхивает.
— Ладно. Извини.
Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.
— Это закончится так быстро.
— Очень быстро, — говорит он. — В мгновение ока, правда.
— И после этого я всегда буду тем человеком, который прыгал с тарзанки. Я смогу говорить об этом всю оставшуюся жизнь.
— Конечно.
За закрытыми глазами я вызываю в памяти фотографию, которая висела в квартире Тристана. Теперь она висит в нашем новом доме на постоянно расширяющейся стене-галерее. Дженни в страховке, улыбающаяся в камеру, стоящая на этом самом мосту. Я делаю этот прыжок для себя. Для себя, для мужа, для детей и для родителей моего сына, которых мне так и не довелось узнать.
— Это на сто процентов безопасно, — говорит Тристан. — Ты же знаешь, я не позволил бы Джошуа или тебе прыгнуть здесь, если бы это было не так.
Да, я это знаю. Он провел обширное исследование, прежде чем мы приехали сюда, и мы арендовали мост и компанию по банджи-джампингу на весь день. Все было перепроверено по четыре раза.
— Ты больше не будешь Чопорной, если сделаешь это.
— Дай мне еще одну причину?
Его улыбка становится кривой.
— Ну, это может быть твой последний шанс сделать что-то подобное в ближайшее время, дорогая.
— Верно, — я киваю. — Я хочу начать снова пытаться сразу после этого.
— Начнем, — клянется он. Мы оба хотим подарить Джули и Джошуа еще одного брата или сестру, и как только мы начнем, это будет запрещено. Если есть что-то, чего не должны делать беременные женщины, так это прыгать с тарзанки.
— Хорошо, — говорю я ему.
— Хорошо?
— Я готова. Я сделаю это.
Он запрокидывает мою голову и уверенно, решительно целует меня в губы.
— Ты можешь абсолютно все, Фредди.
Он отступает назад и жестом подзывает профессионалов. Бен и Аллан сразу же приступают к действиям. Пристегивают меня, затягивают карабины и натягивают веревки. Тристан последним проверяет мои страховки.
— Это закончится быстро, — говорит он.
— Побеждая свой страх, — бормочу я.
Мы обмениваемся решительным кивком, потому что мы в этом вместе, даже если сейчас моя очередь прыгать. С тех пор как мы поженились, это всегда были мы вдвоем, команда, справляющаяся с жизнью. Работой. Джошуа. Беременностью. Родами. Джули. На каждом шагу это были мы, и, несмотря на недосып и стресс от становления мачехой, мы любим друг друга теперь больше, чем в тот первый год. С правильным человеком любовь только углубляется со временем.
Поэтому я с уверенностью подхожу к краю моста, зная, что он поддерживает меня. Кончики моих пальцев выходят за край моста. Рио-Гранде манит, как лента светло-голубого цвета внизу, дальше, чем я могу дотянуться.
— Когда будете готовы! — кричит Аллан.
Я думаю о Джошуа и Тристане, достаточно смелых, чтобы впустить меня в свою жизнь. О Мод, которая потеряла дочь, но сумела вернуться к новому, солнечному взгляду на мир.
Я думаю о своем дедушке, самом трудолюбивом человеке, которого я знаю, который рисковал так, как я не могу себе представить. Что такое прыжок с моста по сравнению с тем, чтобы оставить родину позади?
И я думаю о себе, отважившейся сделать тот первый шаг с Тристаном все те годы назад, когда мы были незнакомцами в переполненной комнате. Что такое страх высоты по сравнению со страхом неизвестности? И я уже победила его, с семьей рядом. Как бы ни был страшен прыжок, они будут здесь, наверху, когда я вернусь.
Моя рука соскальзывает с перил, когда я отпускаю их и шагаю в неизвестность — с улыбкой на губах.
1 Примерно 180 см
2 Примерно 198 см
3 MBA (Master of Business Administration) — аббревиатура, которая означает «магистр делового администрирования». Это и образовательная программа, и степень, которую получает выпускник вместе с дипломом
4 Крупный парк экстремальных аттракционов.
5 Панельное исследование (panel study, от англ. panel — «группа лиц») — вид социологического или статистического исследования, при котором данные собираются у одной и той же группы участников в течение длительного времени.
6 Десерт, который состоит из маршмэллоу, шоколада и крекеров.