Данный перевод предоставлен исключительно в ознакомительных целях и не преследует коммерческой выгоды. Любое использование материалов на коммерческой основе требует получения соответствующих прав и согласований с правообладателями.

Я никогда не была той, кем хотели видеть меня другие. В их глазах я всегда оставалась девушкой с безупречной внешностью и дочерью с блестящими оценками, чья улыбка питала гордость семьи. Со временем меня провозгласили целительницей, спасительницей, носительницей надежды. Но глубоко внутри я никогда не стремилась сохранять жизни. Меня куда больше завораживал момент угасания.

Меня влекло любопытство: что происходит, когда тело достигает своих крайних пределов, когда его вскрывают и пытаются прочесть, словно давно забытую, покрытую пылью книгу. Моя мать всегда говорила, что я тихое дитя. Нежное создание, дар небес, хрупкая, словно первый луч на рассвете. Она никогда не замечала моего взгляда, следящего за скальпелем отца, когда он осторожно выкладывал его вечером из кожаной сумки на дубовый комод. Холодный инструмент, который завтра снова будет рассекать плоть.

Ее глаза не видели, как я стояла ночами перед зеркалом в ванной, разглядывала голубые вены под бледной кожей и задавалась вопросом: какая из них приведет меня к той окончательной тишине, к которой я так стремилась?

В восемь лет во мне впервые зародились эти опасные мысли. Что, если я просто сделаю это? Все началось с мальчика из моего класса. Гигант для своего возраста, чей голос гремел по коридорам, а слова летели, как копья. Я наблюдала, как он бушует и разрушает невидимые стены приличий, и в моей голове рисовалась картина, как мир затихнет, если он однажды просто исчезнет. Крики умолкнут. Стук в висках стихнет. Только покой. Но я никогда не переходила к действию. Как я могла? Мои предки носили белые халаты, а не окровавленные руки.

Я стала врачом не по призванию и не по велению души, а потому что это был единственный легальный способ научиться вскрывать тела. Научиться их препарировать, не вызывая вопросов. Научиться разбирать их на части и собирать заново, словно это и есть воплощение нормальности. Но не каждый из нас рожден, чтобы исцелять. Некоторые лишь учатся делать вид, что способны на это.

Это была третья ночь в закрытом отделении, именно тогда я впервые взяла в руки его дело. На титульном листе имя было выведено красными чернилами. Не просто так — это явно служило предостережением.

Дерек Мозеро.

Преступник.

Убийца.

Недееспособный.

Манипулятор.

Никаких родственников.

Без намека на программу реабилитации.

Ни малейшего проблеска надежды, способного прорваться сквозь беспросветную тьму его участи.

Дело состоит из страниц, заполненных цифрами. Отчеты чередуются с диагнозами, и среди них выделяется заметка, которая навсегда врезается в мою память: одиночная камера, максимально изолированная, без какой-либо возможности внешних контактов.

Я еще не знаю, как он выглядит, но осознаю, что он единственный в отделении, кого даже не выводят на прогулку. Единственный, чья дверь для медперсонала становится границей, которую они пересекают лишь шепотом, словно их слова могут его разбудить, привлечь или же спровоцировать.

Я стою в конце коридора, все еще с делом в руках, которое кажется мне все тяжелее с каждой секундой. Из последней камеры доносится звук — не угрожающий, а скорее похожий на эхо, застрявшее в стенах. Тем не менее в моей голове словно распахивается дверь, которая до этого была заперта.

Мое сердце бьется быстрее от мысли, которая формируется во мне так ясно и холодно, что почти причиняет боль: он звучит так, будто он единственный, кто мог бы меня понять.

Роль, которую я играю, является лишь оболочкой. Врач со строгим взглядом и безупречной прической, дочь, чья жизнь постепенно угасает между долгом и напускным благополучием. Но за этой маской таится нечто иное.

Скрытое под моей кожей, недоступное чужим взглядам и невысказанное даже для меня самой. Возможно, потому что слова никогда и не требовались.

В ту ночь я плохо спала. Ворочалась на простынях, пропитанных запахом дезинфектанта, вслушивалась в шаги ночной смены за дверью, приглушенное гудение электронных замков и все равно видела его. Вернее, то, что рисовало мое воображение за этим именем. Тень на стене, которая больше, чем жизнь, и темнее, чем мои мысли.

Я воображала его руки не потому, что хотела знать, что они совершали, а чтобы почувствовать, какими они могли быть. Твердыми или мягкими. Контролируемыми или дрожащими. Представляла, как звучит его шепот, слова, которые никто не смеет произносить.

Пока я лежала, заточенная между долгом и желанием, во мне пробуждалось любопытство. И в тот миг я поняла, что должна открыть его дверь.

Ночью станция погружена в тишину, искусственный сон, сотканный из неонового света и приглушенных звуков. В моих руках вновь его дело.

— Дерек М., — едва слышно произношу я. — Пациент 447. Камера B-13. Доступ разрешен исключительно при пятом, максимальном уровне безопасности. — Слова слетают с моих губ почти шепотом, будто предназначены лишь для меня одной.

У его двери стоит охранник, неподвижный, словно часть серой кладки. Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем он протягивает руку.

— Удостоверение, — приказывает он.

Я достаю карту из футляра на шее, ощущая пластик между пальцами, пока он сканирует ее под считывающим устройством, и тихий писк разрезает тишину коридора.

— Все в порядке, — говорит он, но взгляд его по-прежнему прикован ко мне, пока он открывает дверь с помощью карты. Охранник остается за порогом, а я прохожу в коридор. Тишина усиливает каждый мой шаг, делая его оглушительно громким, пока дорога не приводит меня прямиком к его двери.

Ничто из того, что написано в деле, не объясняет, почему я нахожусь здесь.

Я официально запросила встречу, отметив, что его психологическая оценка требует пересмотра. Но на самом деле есть лишь одна причина, по которой моя рука нерешительно лежит на холодной металлической ручке: я хочу его увидеть, а точнее, я должна его увидеть.

В конце концов, с колотящимся сердцем, я вхожу внутрь. Он сидит на простом металлическом стуле, к которому пристегнуты его руки, а ноги надежно зафиксированы на полу. За его спиной голая стена, а на потолке мерцает лампа, гудение которой пронизывает комнату.

Когда он поднимает голову и его взгляд встречается с моим, на его губах расцветает улыбка. Не та, что излучает дружелюбие, а та, словно знает все мои мысли еще до того, как я их выскажу.

— Доктор, — произносит он тоном, в котором нет ни тени вопроса, только уверенность. Дверь тихо закрывается, что для такого человека, как он, звучит почти как признание слабости. Я сразу же чувствую, что это ошибка.

Он откидывается на стуле, его взгляд пронзает меня насквозь.

— Вы ознакомились с делом и все равно решили прийти. Смелость или глупость. Оба варианта меня интригуют.

Мой взгляд пытается ускользнуть, но я удерживаю его и сажусь напротив. Нас разделяет лишь ширина стола.

— Я доктор Мэри Рейм, — спокойным тоном говорю я, хотя внутри меня охватывает волнение, гораздо более сильное, чем я готова признать.

— Мэри, — медленно повторяет он, словно пробуя на вкус каждый слог. Его губы обволакивают это имя, как тайну, которую он уже разгадал.

— Как Матерь Божия. Чистая и непорочная. — Цепи на его запястьях тихонько звенят. — И все же вы сидите здесь, вместе со мной.

Несмотря на то, что мой голос дрожит, я отвечаю:

— Я не причисляю себя к святым.

Его улыбка становится глубже, темная и всеведущая, пока его взгляд неотрывно тонет в моем.

— Нет. Для этого вы слишком любопытны и готовы переступать границы. Святые давно бы уже убежали, — он наклоняется вперед, понижая голос до шепота, предназначенного лишь для моих ушей. — Скажите, Мэри... Вы здесь, чтобы спасти меня? Или вы желаете поддаться искушению?

Я не отвечаю. По его лицу скользит тень, а в голосе появляется нечто, что давит на грудь — не боль, а пронзительное внимание. Все во мне невольно устремляется к нему.

— Почему вы здесь, Мэри?

— Потому что я хочу понять, кто вы.

Его губы растягиваются в тонкую улыбку. Он наклоняется вперед настолько, насколько позволяют цепи.

— Если вы всерьез намерены узнать, кто я, одних вопросов будет мало. Прежде вы должны мне открыться.

Я моргаю, чувствуя неуверенность от его слов.

— А если я этого не сделаю?

— Тогда вы ничего обо мне не узнаете.

Мужчина, который любит играть. Смещать границы, испытывать меня и смотреть, как далеко я готова зайти. Он не тот, кто ищет слова, а тот, кто использует их как оружие.

— Я ничего вам не дам, пока вы не пожертвуете чем-то взамен.

В глубине души я пытаюсь найти ответ, но осознаю лишь одно: одним-единственным предложением он перевернул все установленные правила. Я уже не та, кто ведет допрос. Он стремится меня раздеть — не физически, а обнажить до самой сокровенной сути, что таится внутри.

Я сжимаю ладони, чувствуя, как ледяной холод подлокотника проникает сквозь кожу.

— И что именно вы хотите узнать?

— Правду, — выпаливает он. — Не ту, что написана в вашем личном деле, а ту, что не дает вам спать по ночам.

У меня перехватывает дыхание, и на мгновение вокруг становится тихо.

— Это не входит в мои обязанности, — говорю я, хотя... хотя на самом деле я именно этого хочу. Сказать ему, чего я желаю. Что хотела бы сделать то же самое, что и он.

В комнате тихо позвякивают цепи при каждом его движении.

— Тогда и вы ничего обо мне не узнаете.

Он наблюдает за мной без спешки, зная, что ему некуда торопиться, ни годы, ни я от него не сбежим. Молчание давит сильнее любых вопросов. И вдруг я слышу собственный голос прежде, чем успеваю его остановить:

— Бывают ночи, когда я спрашиваю себя: хочу ли я вообще спасать жизни? Или мне просто интересно, как далеко я могу зайти?

По его лицу пробегает легкая, почти неуловимая дрожь, и я понимаю, что именно этого он от меня и ждал.

— Вот как, — шепчет он. — Теперь мы стали ближе.

— И? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.

— Вы довольны?

— Доволен? — Из его груди вырывается короткий, темный и лишенный радости смешок. — Звучит так, будто мы на сеансе с гарантией успеха. Нет, Мэри. Я не доволен. Я заинтересован.

Я чувствую, как мои пальцы впиваются в ткань брюк, словно ища опору.

— Чем именно? — неуверенно спрашиваю я.

— Тем, как далеко вы готовы зайти. Что еще скрываете и отдадите ли вы это добровольно, или же мне придется вырывать это силой.

На мгновение я забываю о его оковах и столе между нами, остается только это неотвратимое чувство, поднимающееся во мне от его слов.

— А если я больше ничего не скажу? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

По тому, как он держится, я готова поклясться, что он ждал этого вопроса.

— Тогда я все равно вас найду.

Громкий писк вырывает меня из оцепенения. Дверь позади нас открывается и входит медбрат, уже держа руку на связке ключей.

— Время вышло, — коротко бросает он, переводя взгляд с меня на его оковы.

— На сегодня закончим. — Я поднимаюсь, слыша, как скрипит стул. Часть меня рада, поскольку разговор пошел не так, как я планировала.

— С нетерпением жду твоего следующего визита, — громко говорит он.

Я сжимаю губы.

— Я не предлагала вам обращаться ко мне на «ты».

Он наклоняет голову, словно это приглашение.

— Формальности для тех, кто снаружи. Между нами другие правила.

Медбрат откашливается и приближается, но я почти не замечаю, как он открывает дверь. В моем сознании остается лишь его взгляд и та дерзкая ухмылка, что преследует меня, даже когда я выхожу в коридор.

Было бы просто сказать, что это моя работа. Что я сохраняла дистанцию и изучала его как объект. Но это было бы неправдой. Мои ноги сами уводили меня к нему. Ни один путь не обходил его камеру стороной.

Я была охвачена одержимостью, жаждала вновь и вновь впитывать его слова и мысли. Он ничего не требовал, никогда не умолял, но… Боже… каждой клеточкой тела я ощущала, что он ждет меня там. Он дарил мне чувство, будто я — его последняя надежда, способ спастись от бездонной пропасти времени.

— Что можно увидеть, если не смотреть на тебя? — внезапно спрашивает он во время нашей очередной встречи.

Я отрываю взгляд от блокнота.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами.

— Я имею в виду: кто ты, когда никто на тебя не смотрит? Когда никто не считает, как часто Мэри моргает?

Ответ застревает у меня в горле.

В сознании — странная пустота там, где должны рождаться слова. Вопрос остается во мне чужеродным телом, окутанным туманом полуправд и неопределенности. Я пытаюсь отыскать ответ в глубинах души, но нахожу лишь размытые очертания того, что хотела бы высказать.

Его способность к обучению внушает мне страх. С пугающей легкостью он определяет, какие слова пробивают бреши в моих тщательно возведенных стенах, какие вопросы подбираются слишком близко к самой сердцевине моей сущности и как виртуозно использовать повисшую тишину между нами. Когда в ходе одной из встреч я чувствую, что теряю контроль над ситуацией, то решаюсь перейти в контратаку.

— Знаешь ли ты боль утраты?

Я ожидаю холодного, клинического ответа, но вместо этого сталкиваюсь с его молчанием. Секунды тянутся бесконечно, пока на его губах не появляется понимающая улыбка. Он словно играет со мной, зеркалит мои движения. Позволяет мне метаться в поисках выхода — ровно так же, как я позволяю это ему. Его глубокие темные глаза, не отрываясь, глядят на меня, и окружающее пространство теряет смысл.

— Каждый день я теряю... — шепчет он наконец, будто для самого себя.

Я начала верить, что понимаю его, хотя часто ловила себя на мысли, что просто занимаюсь самообманом. Все чаще меня одолевал один и тот же вопрос: остается ли происходящее между нами терапией или уже переросло во что-то иное?

Он не был тем мужчиной, на которого оборачиваются на улице, не обладал красотой, способной заставить окружающих замолчать. Черты его лица отличались резкостью, угловатостью, порой он выглядел почти заурядно.

И все же в нем таился необъяснимый шарм — притягательность, не поддающаяся словесному описанию. Что-то особенное скрывалось в его голосе, в едва уловимых жестах, в той терпеливой тишине, которую он хранил там, где другие уже давно бы заговорили. Я сопротивлялась этому притяжению, но понимала: сопротивление давно проиграно.

— Иногда мне снится, что я стою в операционной. Ни пациента, ни света. Только я, одна, с ножом в руке.

Он молчал так долго, что я почти решила, что он ничего не ответит.

Наконец он спрашивает:

— И что ты при этом чувствуешь?

Я поднимаю глаза и, не желая того, все же ищу его взгляд.

— Облегчение.

Через мгновение я почти что шепчу:

— И вину.

Что-то изменилось в его глазах. Взгляд стал мягче, но не для того, чтобы утешить меня, а чтобы поймать и удержать, словно я уже принадлежала ему.

— Тебе стоит перестать сопротивляться. Тьма давно уже забрала тебя. И она отдает тебя мне.

Он прав.

Что-то внутри меня перестало сопротивляться, не с громким треском, а тихо, незаметно, словно вкрадчиво просачиваясь в сознание. Постепенно, капля за каплей, подобно лекарству, что медленно растекается в крови, и в какой-то момент уже не разобрать — ты еще в ясном уме или уже поддался его воздействию.

Постепенно я начала корректировать его дело. Поначалу лишь мелкие детали: одно слово здесь, иной термин там. «Опасность» незаметно превращалась в «тенденцию», а «непредсказуемый» становился «неясным». Только чтобы он остался и ради возможности продолжать его видеть. И в глубине души я осознавала: он давно понял. Знал все с самого начала. Дерек никогда не задавал вопросов, ответов на которые не знал бы заранее.

Он сидит напротив меня, руки пристегнуты к подлокотникам, а его голос звучит спокойно, почти небрежно:

— Что ты делаешь с моим делом?

Я глубоко вздыхаю, но не отрываю взгляда от документов.

— Я не хочу, чтобы тебя перевели в другую клинику, — признаюсь я. — Если я не подправлю отчеты, это лишь вопрос времени. Поэтому я меняю детали и корректирую оценки. Чтобы ты остался. Чтобы мне не пришлось тебя отпускать.

Уголок его рта дергается, но он не улыбается по-настоящему.

— Тогда действуй решительнее. Начни прямо здесь.

Я морщу лоб, но не двигаюсь с места.

— Освободи мою руку, — внезапно просит он. — Только одну. Я хочу тебя коснуться.

Мое сердце тут же начинает биться быстрее, так сильно, что я боюсь — он услышит.

— Это невозможно, — шепчу я. — Ты знаешь, что это невозможно.

Его глаза прикованы ко мне, неподвижные, невыносимо близкие.

— Я не прошу многого.

Мои пальцы судорожно сжимают ручку, словно она держит меня на месте. Я чувствую соблазн в его словах, тепло в его голосе, которое не имеет ничего общего с нежностью, только с властью.

— Нет, — говорю я тише, чем хотелось бы. — Не сейчас.

Его взгляд остается слишком мягким для того, о чем он просит.

— Однажды, — шепчет он, — ты это сделаешь. И тогда поймешь, что всегда этого хотела.

Я прекрасно понимаю, что он прав, но не могу и не хочу поддаваться ему так просто.

— Хорошо, тогда другой вопрос: что будет, если у тебя отнимут все, что ты создала?

Этого я не ожидала, но лишь едва заметно пожимаю плечами.

— Тогда я создам это заново.

Он медленно кивает.

— А если ты никогда не сможешь это вернуть?

Встречаясь с его взглядом, я пытаюсь понять, к чему он клонит.

— Тогда я оставлю это себе.

Только теперь его губы изгибаются в другой улыбке. Плоской, но не насмешливой. Скорее, одобрительной.

— Именно это я и хотел услышать.

Он начал рассказывать мне истории. Отрывки из своего прошлого, фрагменты, которые могли быть правдой или же выдумкой. Я не знала наверняка. Возможно, так было бы лучше, но я все равно жаждала его слов и рассказов.

И вот однажды наступил поворотный момент:

— Есть один медбрат. Все началось три года назад. Он бил меня, когда никто не видел. Всегда там, где камеры не могли это зафиксировать. Всегда так, чтобы никто не поверил.

Я моргаю, но старалась не реагировать сразу.

— Его зовут Марк, — спокойно произносит Дерек.

— Я знаю Марка... только не уверена, он ли это. Как он выглядит?

Дерек закрывает глаза, и мне кажется, будто он мысленно ищет его лицо.

— Рыжие, жирные волосы, неопрятная борода. Очки в круглой оправе.

Да, это определенно был он.

— У него сегодня ночная смена.

Он чего-то требует, не спрашивая об этом прямо, и должна признать, я едва сдерживаюсь, чтобы не последовать его намеку.

Позже, оставшись одна в своем кабинете, я открываю базу данных и ввожу имя: Марк Валериус.

На экране появляется его личное дело. Три дисциплинарных взыскания отмечены внутренним протоколом.

Ненадлежащее обращение с пациентами.

Формулировка выглядит настолько аккуратной и нейтральной, что успешно маскирует подлинную суть происходящего. За ней таятся насилие, унижение, а возможно, и нечто куда более страшное.

— Почему такой человек вообще имеет право здесь работать? — бормочу я, обращаясь скорее к экрану, чем к кому-то в кабинете.

Моя коллега все же слышит меня, подходит ближе, заглядывает через плечо и небрежно отмахивается:

— Потому что у нас не хватает персонала. И потому что никому нет дела до того, как обращаются с опасными преступниками.

Я в ужасе поворачиваюсь к ней:

— Никому нет дела? Но это же наша работа — следить за этим!

Она не выдерживает моего взгляда и начинает перебирать какие-то лекарства в блистерах для другого пациента.

— Мэри, ты же знаешь, как все работает. Мы документируем, сообщаем, и в итоге ничего не происходит. Максимум — выговор и короткий разговор, не более того. В итоге главное, чтобы график был заполнен.

— А если он снова ударит? — спрашиваю я уже тише.

Моя коллега сжимает губы.

— Тогда это будет просто еще одна запись в его деле. И все.

Я раздраженно закрываю файл. Я ничего не могу сделать, даже не могу призвать его к ответу, да и зачем? Он бы спросил, почему я роюсь в его документах. А если само руководство больницы знает и ничего не предпринимает, то что я могу изменить?

И все же это не отпускало меня, преследовало даже во сне. В ту ночь мне являлись видения: окровавленные руки, голоса, отчаянно молящие сохранить им жизнь, — а над этим хаосом, пронизывая все вокруг, звучал голос Дерека. Тихий, будто рождающийся прямо в моем сознании.

— Сделай это. Ты знаешь, чего жаждет твоя душа.

— Ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделала с ним? — спрашиваю я Дерека, садясь напротив.

Он удивленно поднимает бровь:

— И тебе доброе утро.

— Ответь.

Он лениво моргает, приподнимает брови, словно я заговорила на иностранном языке.

— О чем ты говоришь?

Я наклоняюсь вперед и кладу ручку на стол, чтобы мои руки не выдали дрожь.

— О Марке. О том медбрате. Я проверяла. Три дисциплинарных взыскания, все из-за насилия над пациентами. Больница ничего не предпринимает, просто закрывает глаза.

— Потому что преступники не нуждаются в защите, — тут же вставляет он, и это выводит меня из себя.

— Да...

Дерек молчит какое-то время, его глаза неподвижно смотрят на меня, будто оценивая, как далеко я уже зашла. Затем он медленно садится, и по его виду я понимаю, что он чего-то от меня ждет.

— Ты сама это сказала, — шепчет он. — Он причинял боль людям, которые были слабее его. Людям, которые не могли защититься. Скажи мне, Мэри... чего заслуживает такой человек?

У меня перехватывает дыхание.

— Он продолжит делать то, что делал всегда, — продолжает Дерек тихим, почти ласковым голосом. — И каждый раз на это будут закрывать глаза. Ему все равно, он будет продолжать, ломая следующего, хотя сам заслуживает смерти.

Я резко вздергиваю подбородок.

— Мы не имеем права решать вопросы жизни и смерти, — пытаюсь я оправдать свои принципы, но даже сама не верю этим словам. Его взгляд становится жестче, но голос остается спокойным.

— Не мы, а ты. Ты давно это знаешь. Злые люди не заслуживают милосердия. И если бы ты была честна сама с собой, то призналась бы, что тебе стало бы легче, избавься ты от него.

Я прикусываю губу. Может ли это быть правдой?

— Я ничего тебе не навязываю, — прерывает он мои безумные мысли. — Но если ты будешь просто смотреть и ничего не делать, ты окажешься не лучше него.

Дерек медленно поднимает голову, слегка приподнимая брови. Я чувствую, как пульс колотится в горле.

— И еще кое-что, — медленно произносит он. — Он станет идеальным началом. Ты хочешь увидеть, как кто-то умирает. Хочешь почувствовать эту дрожь, эти мольбы, этот конец. Начни с него. Никто не станет скучать по этому идиоту.

Где-то глубоко внутри, под слоями правил и обязанностей, просыпается то, что больше не хочет отрицать свое желание. Я молчу, но, вероятно, выражение моего лица говорит само за себя.

— Если ты решишься, ты сделаешь это не для меня. А для себя. Чтобы наконец перестать спрашивать себя: — А что, если? Чтобы узнать, каково это.

Я поднимаюсь, почти в панике, но он остается неподвижен. Он просто смотрит на меня, пытается манипулировать, и я позволяю ему это делать.

— Подними завесу тьмы, Мэри, — шепчет он. — За ней не свет, а то, что ты всегда подавляла. Ты сделаешь это. А если нет, спроси себя, почему ты все еще приходишь сюда.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Лежала без сна, вглядываясь в темноту, думая о холодном весе шприца в моей руке, обо всех доступных мне возможностях, обо всем, что могло бы произойти. И среди всех этих мыслей сформировалось ужасающе честное признание, которое я больше не могла отрицать:

Я хочу это сделать.

— Скажи мне, Мэри, — шепчет Дерек, — чего ты желаешь? Какие фантазии принадлежат только тебе? — спрашивает он на следующей сессии.

Я сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Я... я не понимаю, о чем ты.

— Не притворяйся, ты точно знаешь. Ты мечтаешь об этом, не так ли? Ты никогда никому об этом не рассказывала. Кому еще ты могла бы довериться, как не мне? Никто не поверит, если я захочу тебя выдать, чего я, конечно, никогда не сделаю.

Я опускаю голову, слова прожигают язык, нет — душу. Слишком долго я борюсь с ними, чтобы наконец-то произнести.

Стоит ли мне действительно говорить?

Медленно, запинаясь, я начинаю:

— Иногда... я вижу это перед собой. Не как картинку. Скорее как ощущение. Кто-то стоит передо мной, беззащитный, и умоляет о прощении. Я поднимаю руку, и... мир на мгновение замирает.

Дерек молчит. Это его разрешение продолжать.

— Есть один момент… прямо перед тем… — я замолкаю, с трудом переводя дыхание, — …прямо перед тем, как переступить черту. Когда ты точно знаешь: другой человек понимает, что сейчас произойдет. Эта пронизывающая дрожь. Это молчание, которое звучит громче криков. — Мои пальцы сжимают блокнот на коленях. — А затем я представляю, как… как окончательно сдаюсь. Как вонзаю нож в чье-то горло, ощущаю сопротивление плоти и тяжело дышу, с усилием — и в то же время глубже, ровнее, будто впервые за долгие годы могу вдохнуть по-настоящему полной грудью.

По моему телу пробегает дрожь, но это не страх. Это... нечто гораздо хуже. Я сжимаю бедра, чувствуя, как жар от моих слов поднимается и достигает киски. Дерек откидывается назад, не отрывая от меня взгляда. Он никогда меня не осудит.

— Видишь? — шепчет он. — Ты никогда не была неправильной. Ты просто никогда не была честна с собой до конца, — его губы едва дергаются, словно сдерживая нечто такое, что он произнесет лишь тогда, когда я буду готова это услышать. — Освободи мою руку.

Мое сердце пропускает удар. Я открываю рот, чтобы возразить, но его взгляд удерживает меня.

— Сделай это.

Я медлю слишком долго, но мои пальцы все же начинают двигаться сами собой. Металл тихо щелкает, когда я достаю ключ из кармана и вставляю его в замок. Он не торопится отдергивать руку, оставляя ее неподвижно лежать на подлокотнике. Возможно, этим он показывает, что ему не нужно давить.

— А теперь, — тихо говорит он, — сядь рядом со мной. Туда, где камеры ничего не увидят.

Я подчиняюсь и присаживаюсь рядом. Мое колено задевает его, когда он немного наклоняется.

— Расслабься, — шепчет он.

Легче сказать, чем сделать. Мои руки сжимают ткань халата, но я делаю то, о чем он просит. Под столом я чувствую его руку на своем колене. Ткань платья не служит преградой, скорее предлогом. Свободной рукой он разводит мои ноги в стороны. Прежде чем я успеваю осознать происходящее, мое тело невольно повторяет его движение. Сидя рядом с ним, я отчетливо понимаю: камеры зафиксируют лишь то, что мы молча сидим рядом. Но есть нечто, скрытое от чужих глаз — мои ноги раздвинуты для него.

— А теперь расскажи мне, — шепчет он, проскальзывая холодными пальцами под мое белье, — чего ты желаешь. Как бы ощущалось отнимать чью-то жизнь.

Я чувствую, как пылают мои щеки, и борюсь с этим чувством. Когда его пальцы касаются моей уже влажной плоти, тело выдает мое возбуждение. Мысль о том, что разговоры об убийстве пробуждают во мне такое желание, должна пугать меня, но я бессильна перед ней устоять.

— Ну же, скажи мне.

— Я вижу его перед собой, — шепчу я тотчас же. — На коленях. Беззащитного и полного страха.

Дерек ничего не говорит, но скользит пальцами внутрь и наружу. По мере того как я продолжаю говорить, во мне все сильнее разгорается возбуждение. Его пальцы двигаются и кружат по моему клитору.

— Тихо, — я подавляю стон. — Так тихо, что я слышу биение его сердца. Вижу момент, когда он понимает, что выхода нет.

У меня вырывается тихий звук, который я тут же проглатываю. Пусть никто его не замечает. Никто, кроме него.

— А потом… — настаивает он.

— Потом я беру нож и вонзаю его в шею... Его тело обмякает. Дрожь прекращается. Не остается ничего, кроме покоя.

Дерек не наклоняется ко мне и не произносит ни звука, но я отчетливо сознаю: он замечает каждое мое движение, улавливает каждую паузу.

— А когда все заканчивается, — шепчу я, — я слышу тишину. Окончательную. Тишину, что глубже самого сна.

Веки сами опускаются, дыхание учащается, становится слишком громким. Но я цепляюсь за него, за этот приговор, за это признание. Никто ничего не видит. Никто ничего не слышит. Лишь он.

В этой сгустившейся тишине до меня доходит: Дерек привел меня туда, где я больше не боюсь темноты. И он безошибочно знает, как глубоко я пала.

— Хочешь увидеть, как течет кровь? — спрашивает он, продолжая массировать мой клитор.

— Да, я хочу, чтобы его кровь коснулась моей кожи, я..., — оргазм приближается, чем больше я об этом думаю, — я хочу услышать, как он кричит, хочу, чтобы он смотрел на меня, на то, как его кровь прилипает к моим рукам.

И тут это происходит.

Я сжимаю бедра, и его рука замирает внутри моей киски, когда новая волна накрывает меня с головой. По моему дыханию можно решить, будто я только что покорила Эверест. Но при этом я ощущаю невероятную свободу.

Впервые во мне вспыхивает нечто иное — не стыд и не вина, а пронзительная ясность. Наконец-то я смогла открыть кому-то свои мысли, не прячась за привычными масками и не скрывая дрожи в руках. И, наконец, я даю себе разрешение на то, что давно зрело внутри: на эту эротическую мысль об убийстве. Не как на бесплотную фантазию, а как на реальную возможность — молчаливое, мрачное обещание самой себе.

Поражает, насколько это одновременно пугает и освобождает. Я чувствую покалывание на коже, ледяной холодок в груди, и вместе с тем во мне вспыхивает невероятная искра силы.

Какое чертовски приятное чувство.

— Здесь я ничего не могу сделать.

Начинается очередной сеанс, и вновь мы сидим друг напротив друга.

— По крайней мере, не то, что нужно.

Я наклоняю голову, стараясь постичь скрытый смысл его слов.

— Что ты имеешь в виду? Что тебе нужно сделать?

Он откидывается назад, цепь на запястье натягивается, издавая тихий скрежет.

— Нужно что-то предпринять. Либо приложить больше усилий, либо, наоборот, снизить нагрузку.

— Звучит так, будто у тебя есть некий список задач. — Я хочу превратить это в шутку, но его взгляд остается предельно серьезным.

— У меня есть ты, — отвечает он.

Наступившая тишина оказывается острее любых произнесенных слов.

— И ты ценнее любого списка, — добавляет он.

Из меня вырывается странный звук, нечто среднее между смехом и протестом.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с чем-то... снаружи?

Он ухмыляется, глядя на меня с ожиданием.

— Я врач. Не сообщница.

— Ты уже даже не врач, — возражает он. — Не тогда, когда по ночам ты мечтаешь кого-то убить, просто чтобы почувствовать, каково это.

Я замираю, осознавая, насколько правдивы его слова.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — бормочу я, хотя все предельно ясно.

— О, знаю. И я в курсе, что ты приходишь не для того, чтобы спасти меня. Ты приходишь, потому что я показываю тебе, что ты никогда не была неправильной, а просто недостаточно честной. Ты хочешь это сделать, просто не решаешься. Я могу тебе помочь. — Он наклоняется вперед. Всего на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы мне стало трудно дышать. — Мэри, — шепчет он, — в моем деле есть адрес. Это склад, где я якобы когда-то работал. Никто не знает, что на самом деле он принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты пошла туда.

— Что... что там?

Его улыбка едва заметна, лишь тень под глазами.

— Твое начало.

Я должна встать. Должна уйти.

Но вместо этого я киваю. Всего один раз.

И в этом кивке — перелом. Тихий, но окончательный.

— Камеры здесь не работают, — говорю я.

Он поднимает голову:

— Почему?

Я едва заметно пожимаю плечами.

— Потому что за мной все равно никто не следит. Никто не просматривает записи. Я удалила и все остальные.

Я ожидаю благодарности, но он... просто смотрит на меня, ничего не говоря.

— Нет. Это не причина.

Я дышу поверхностно, чувствуя, как тяжелеет ручка в моей руке.

— Ты отключила их, потому что хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе.

По коже пробегает дрожь. Я открываю рот, чтобы возразить и произнести «нет», но слова не выходят наружу.

— Можешь лгать, если хочешь. Но твое тело выдает тебя.

Мне следовало бы протестовать, напомнить об этике, о здравом смысле. Но слова застревают внутри. Я устала. Устала быть той, кто лечит, в то время как сама я уже много лет состою лишь из осколков.

Я поднимаюсь, и мои шаги словно сами собой направляются к нему. Один. Затем второй. Пока не чувствую его дыхание на своей коже — теплое и близкое, настолько близкое, что между нами не остается места для вопросов.

— Почему я?

Он медленно, почти задумчиво поднимает взгляд. И когда его глаза встречаются с моими, это словно диагноз, против которого нет лечения.

— Потому что ты — человек, который не отворачивается, когда тьма сбрасывает свою маску.

Его скованная рука едва движется. Всего на миллиметр поднимаются пальцы — не больше. Но этого хватает, чтобы металл издал тихий скрежет. Он не может до меня дотянуться, и все же возникает ощущение, будто его пальцы уже касаются моей кожи.

— То, что между нами происходит, не должно существовать, — шепчу я едва слышно.

— Не должно, — отвечает он так спокойно, что это потрясает меня даже сильнее, чем любое давление. Он добился желаемого.

И тогда я делаю последний шаг. Два сантиметра, которые меняют все. Настолько близко, что мой лоб касается его лба, его дыхание смешивается с моим, не оставляя места для дистанции или же отрицания.

Он едва шевелится. Его лоб скользит по моему, и в следующий миг я чувствую его губы на своих. Нет ни колебаний, ни осторожных проб. Он целует меня, и кажется, будто он крадет мой разум, чтобы наполнить меня чем-то другим. Тьмой, желанием, обещанием, от которого я уже не смогу отказаться.

Цепи на его запястьях звенят, но они его не удерживают. В этот момент он свободен — потому что я позволяю. Потому что не отстраняюсь. Потому что ищу в его близости боль, как другие ищут спасение.

Это не поцелуй, который знают другие. Это метка. Ожог, въедающийся в мою плоть. И я позволяю этому случиться, не из слабости, а потому что хочу. Хочу наконец сделать то, для чего была рождена.

— Готова ли ты совершить ради меня поступки, которые разорвут тебя на части?

— Да! — вырывается у меня мгновенно.

— Пути назад больше нет. И ты будешь делать все эти вещи с улыбкой, потому что именно я попросил тебя об этом.

— Да, — говорю я, позволяя этому случиться. Это не слабость — я действительно хочу этого. Знаю, что он манипулирует мной, искажает реальность, говорит все эти вещи, чтобы подтолкнуть меня к действию. Но я не сопротивляюсь, потому что годами стремилась к этому моменту — без цели, без направления, как тело в потоке, которое наконец перестало бороться с течением.

Теперь я осознаю: я пришла — к нему. И одновременно к самой себе.

— Ты сделаешь то, о чем я прошу.

Мои веки опускаются, и я отдаюсь тьме, которую он во мне пробудил.

— Скажи, что именно.

Его губы так близко, что каждое его слово словно исходит из моего собственного рта.

— Заманишь его на склад. Там есть ящик, в нем найдешь все необходимое. Остальное увидишь на месте.

Я нахожу его на ночном дежурстве, как обычно. Марк стоит, прислонившись к стойке, одна рука в кармане брюк, другая обхватывает чашку кофе, который, должно быть, давно остыл. Его взгляд скользит по мне, когда я подхожу ближе.

— Что ты здесь делаешь так поздно? — спрашивает он, и в его голосе слышится отвратительная смесь усталости и самодовольства. Я натягиваю улыбку, стараясь выглядеть как можно непринужденнее.

— Я подумала… может, спросить тебя: не хочешь ли завтра вечером куда-нибудь сходить?

Его голова резко поднимается, а на лице слишком быстро расцветает улыбка. Он из тех, кто никогда не медлит, когда речь идет о воплощении своих желаний.

— С тобой? Конечно. Скажи когда и где.

Я слегка наклоняюсь вперед и понижаю голос, словно доверяя ему секрет.

— Есть один склад, я пришлю тебе адрес. Там тихо. Никто не сможет нам помешать.

На мгновение он скептически моргает.

— Склад? Почему именно там?

Чтобы я могла тебя убить, мерзкий ублюдок.

— Потому что там я могу делать то, чего нигде больше не позволю себе, — усмехаюсь я, игриво подмигивая ему. Его смех звучит грубо — и до отвращения самодовольно.

— Ты дикая, я так и думал.

— Тогда будь там. Завтра, когда закончится твоя смена.

Он тут же кивает, жадность в его глазах выдает его с головой.

— Рассчитывай на меня. Я приду.

Склад стоит под дождем. Лес вокруг погружен в тишину, лишь капли, срываясь с ветвей, вторят моему дыханию. Я прислоняюсь к холодной стене, низко надвинув капюшон на лицо, и жду.

Его приближение я улавливаю раньше, чем вижу: в ушах отдается тихое поскрипывание ржавой велосипедной цепи.

Он слезает с велосипеда и небрежно отбрасывает его в сторону. Увидев меня, ухмыляется.

— Вот ты и пришла. Я уже думал, ты передумаешь.

Я не отвечаю на его ухмылку:

— Я бы никогда не отступила. Ну же... ты первый, — говорю я и указываю на дверь.

Он подходит ближе и резко открывает ее. Тьма внутри, кажется, совсем его не беспокоит — наоборот.

— Здесь не особо уютно, — бормочет он, входя внутрь.

— Но мы же не за разговорами пришли.

Его пальцы уже на поясе — такая отвратительная жадность.

— Давай же, я знаю, чего ты хочешь, — говорит он. — Я всегда подозревал, что ты не такая правильная, какой прикидываешься.

Я хватаюсь за камень, тяжелый и мокрый от дождя. Он наклоняется, готовый вытащить свой мерзкий член, но я не позволю этого сделать. С камнем в руке я с силой ударяю его по голове. Его ухмылка гаснет на полувздохе. Наконец-то он лежит неподвижно.

Затем я хватаю его за плечо, тащу, наваливаюсь всем телом и втаскиваю внутрь. Каждый шаг словно рывок, его тело сопротивляется моей силе. Я тихо ругаюсь, стараюсь дышать поверхностно — в этот момент дверь за нами щелкает, закрываясь на замок.

Паника сжимает грудь, руки начинают дрожать, когда мой взгляд падает на ящик у основания стены, тот самый, о котором говорил Дерек. Я резко открываю крышку и начинаю рыться в беспорядке: гаечные ключи, скотч, кабели — пальцы шарят вслепую, хаотично, в отчаянной попытке найти хоть что-то, способное мне помочь.

Должна ли я действительно пойти на убийство?

Смогу ли вонзить отвертку в его горло?

Мысль манит… но я не в силах этого сделать. И вдруг пальцы нащупывают холодный металл. Наручники. Рядом валяется старая камера, ее объектив по-прежнему покрыт слоем пыли.

Я быстро хватаю наручники, приподнимаю его, застегиваю одно кольцо на запястье, фиксирую на трубе, затем — второе. Ему не вырваться отсюда, сколько бы он ни пытался.

Я прислоняюсь к дверному проему. Руки в грязи, грудь сдавило, и только теперь я отчетливо слышу, как гулко колотится сердце в ушах. Я ждала иного: прилива силы, ощущения превосходства… Но вместо этого меня сковывает паника.

Все, что остается — оставить его без сознания и бежать.

Его велосипед поблескивает под дождем, но мне нет до этого дела. Среди вихря мыслей прорезается четкое осознание. Я должна замести следы.

Я запрыгиваю на велосипед, яростно кручу педали, пока не удаляюсь на безопасное расстояние. Оставляю велосипед на опушке леса и дальше иду пешком.

Этот груз невыносимо тяжелый для моих плеч. Мне необходимо руководство… мне нужен Дерек.

Когда на следующий день я появляюсь перед его камерой, на мне уже нет белого халата. Даже внутри себя я оставила его позади. Хотя я стою с пустыми руками, я знаю, что мое предложение гораздо ценнее.

С удивлением разглядываю санитара у двери. Он незнакомец. Молодой и неопытный на вид, его движения суетливы, словно он еще не освоился с ритмом больничной жизни. Я протягиваю ему свой пропуск, произношу привычные фразы, и он пропускает меня.

Он не замечает, как расширены мои зрачки. Не видит и того, что туфли мои все еще влажные после вчерашнего дождя. Но есть тот, кто подмечает каждую мелочь, — Дерек.

Он сидит на своем стуле, по-прежнему скованный, однако, едва я переступаю порог, поднимает голову. На миг в его взгляде вспыхивает нечто, напоминающее гордость.

Я приближаюсь, отодвигаю стул и устраиваюсь напротив него. Он не отрывает от меня взгляда.

— И? — негромко произносит он.

Я опускаюсь на стул и складываю руки, ощущая, как под кожей разгорается жар.

— Я не решилась, — признаюсь я.

Губы его изгибаются в улыбке.

Я наклоняюсь вперед, настолько близко, что наши голоса становятся лишь нашим секретом, отрезанными от всего остального мира.

— Я... ударила его камнем по голове и связала. Но... убить его... я просто не смогла.

— Ты сделала шаг, — шепчет он, — прежде чем смогла признаться в этом себе самой.

Мои пальцы находят его скованную руку, не из жалости, а из чувства принадлежности, потому что я его, а он мой.

— И что теперь? — шепчу я, проводя рукой по его запястью. Он обхватывает мои замерзшие пальцы и наклоняется ближе, пока наши лбы не соприкасаются, а его дыхание не касается моих губ.

— Теперь ты вытащишь меня отсюда.

Я решительно киваю.

— Я это сделаю, — произношу я с улыбкой, что, словно трещина, рассекает мою маску. В глазах мерцают слезы освобождения — они жгут, ведь в них сосредоточено все, что я так долго в себе подавляла: страх, облегчение и, быть может, даже искорка гордости.

— Ты — моя девочка. — Он глубоко вдыхает мой аромат, потому что отныне я принадлежу лишь ему.

Мы договорились, что это произойдет во время следующей ночной смены. Сегодня в отделении работают два санитара, а у двери Дерека снова дежурит новичок. Я решительно направляюсь к нему. Он тут же выпрямляется, нервно сцепив руки.

— Не могли бы вы оказать мне услугу? — спокойно спрашиваю я и протягиваю ему папку.

— А... конечно, — быстро отвечает он. — Что я...

— Отнесите это в сестринскую, прямо к сестре Мейер. Это срочно.

Он неуверенно берет папку, его взгляд мечется между мной и дверью.

— Но я должен...

— Я пока присмотрю. Не беспокойтесь, — мой голос остается твердым. — Вы скоро вернетесь.

Он кивает с облегчением, так как решение принято за него, и уходит по коридору. Я уже отключила камеры до того, как пришла сюда. С белым халатом в руках я подхожу к двери. Сердце колотится о грудную клетку, пока я отпираю дверь картой. Раздается тихий щелчок, и дверь открывается. Карта лежала на столе начальника отделения. Никто не задает вопросов, когда я хожу по коридорам, где мне якобы нечего делать. Они слепо доверяют людям в белых халатах.

Дерек сидит в комнате, его взгляд сразу встречается с моим. Скоро мы выйдем через эту дверь рука об руку, повернемся к миру спиной, и я последую за его шагами, куда бы они ни вели.

— Готов? — шепчу я в тишине.

Он лишь быстро кивает.

Я наклоняюсь к нему, касаюсь холодного металла наручников и отстегиваю их. Щелчок едва слышен, но в моей голове он звучит громче собственного сердцебиения. Он поднимается медленно, без спешки. Я протягиваю ему белый халат, и когда он его надевает, все тут же меняется. Внезапно передо мной уже не опасный мужчина, а тот, кто выглядит как все мы. Один из нас. Волк, в овечьей шкуре.

Интересно, как легко можно спрятаться. Как человек, который кажется таким обычным, на самом деле может быть монстром.

Мы покидаем комнату с притворным спокойствием. Его шаги ложатся в такт с моими. Белый халат делает его невидимым, и никто не удостаивает нас более чем беглым взглядом. Еще один призрак системы, на которого никто не посмотрит дважды.

Коридоры проносятся мимо, сопровождаемые мягким гулом потолочного освещения и ритмом наших шагов по полу. При каждом повороте затылок напрягается в тревожном ожидании встречи, но нам удается остаться незамеченными.

Нас окутывает прохладный ночной воздух. Я пересекаю парковку, не поднимая взгляда, и лишь когда ключ в руке щелкает, позволяю себе вновь наполнить легкие воздухом.

Быстро сажусь за руль — в этот миг я словно умираю и одновременно возрождаюсь.

Дерек устраивается на пассажирском сиденье и поворачивает голову в мою сторону. Но у меня нет времени обращать на него внимание, поскольку я спешу вывести машину с парковки. Когда мы покидаем территорию, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Пока за нами никто не следует, но это лишь вопрос времени.

— Ты знаешь, что это значит, не так ли? — тихо говорит он.

Я медленно киваю. Да, черт возьми, я знаю, что это значит для меня.

На его лице медленно расползается улыбка.

— Теперь ты та, кого разыскивают — из-за меня.

На глаза наворачиваются слезы, когда я осознаю, что натворила. Но мне все равно. Ведь я чувствую себя свободной, освободившейся от оков. Я уже не та, кем была прежде: не та, что прятала свои желания, не та, что лишь издалека смотрела на скальпель, боясь причинить кому-либо вред.

Арестуют ли меня? Вероятно. Но если я окажусь в тюрьме, то не за побег Дерека. Если меня посадят, то за убийство.

Вдруг я ощущаю на своей руке теплое прикосновение его ладони. Да, я бегу — с мужчиной, которого никогда не должны были выпускать на свободу. Но теперь я понимаю: я освободила не его.

Я освободила себя.

Мы подъезжаем к пустынной парковке, перед нами возвышается склад. Двигатель затихает, и мир вокруг замирает. Я открываю дверь и выхожу наружу, холодный воздух мгновенно обдает меня свежестью. Пока мы идем ко входу, он хватает меня за руку и резко притягивает к себе.

В свете уличного фонаря его черты выглядят мягче, взгляд скользит по моему лицу, но в его глазах я не вижу ничего: ни отблеска чувств, ни намека на намерения, ни проблеска души. Этот человек мертв внутри.

— Ты прекрасна, — шепчет он. Но это звучит не как комплимент, а как приговор.

Мое сердце начинает биться быстрее, пока я пытаюсь выдержать этот взгляд. Я могла бы что-то сказать, но любые слова были бы слишком слабы для такого момента. Поэтому я молчу, пока его губы не касаются моих.

— Спасибо, — улыбаюсь я почти застенчиво.

Мое тело напрягается, но внутри разливается странное спокойствие, словно я уже давно решила, куда приведет меня этот путь. Затем он берет меня за руку и ведет внутрь склада.

Внизу, там, где я оставила Марка, раздается лязг наручников о трубу. Я подхожу ближе, не скрывая широкой улыбки, счастливая от мысли, что ему не удалось сбежать. С Дереком рядом я наконец осуществлю свою давнюю мечту. Он станет моим наставником и покажет, как все сделать правильно.

— Почему ты так ухмыляешься? — спрашивает он, хотя и сам не может сдержать улыбку.

Мои плечи слегка вздрагивают, когда я отвечаю и вхожу вместе с ним в помещение, где Марк сидит на полу с мокрыми штанами и заплаканным лицом.

— Я никогда не думала, что… что смогу чувствовать себя так. Что мне больше не нужно лгать.

Его взгляд темнеет, но я также вижу в нем гордость.

— Тогда не будем терять время, — говорит он и достает из ящика несколько предметов.

— Что с тобой случилось, Мэри? Зачем ты выпустила Дерека? Ты сошла с ума? — орет Марк, в его голосе слышна явная паника. Но я не отвечаю, а лишь смотрю на мужчину, который дает мне все, о чем я мечтала. Он спокойно и неторопливо раскладывает инструменты на полу рядом с нами.

— Ты можешь выбрать, — говорит он, вручая мне полную свободу действий.

— Мэри! Прошу... пожалуйста, что ты делаешь? — скулит Марк, но я его уже не слышу. Мой мир теперь вращается вокруг этого момента и шума крови в ушах.

Наконец-то.

Я разглядываю инструменты, размышляя о том, что они сулят: власть, ясность — и его конец. Дерек встает позади меня. Его рука едва касается моей спины, но не для того, чтобы удержать, а чтобы дать понять: я действую по собственной воле.

— Если хочешь, сделай последний шаг, — произносит он. — Если нет — это сделаю я. Но этот момент принадлежит лишь тебе, моя дорогая.

Я глубоко вдыхаю, прежде чем окончательно решиться, и беру предмет, который кажется почти невесомым, но достаточно тяжелым, чтобы оборвать жизнь. Острый лом.

Дерек не руководит мной. Он лишь создает пространство для моего выбора, ждет, когда я сама проведу черту. Но в этом нет нужды, ведь я хочу этого. Хочу увидеть кровь Марка на своих руках.

— Я справлюсь, — говорю я Дереку, и только произнеся эти слова, понимаю, насколько искренне я это чувствую. Во мне больше нет сомнений. Я поворачиваюсь к Марку, который сидит передо мной на полу, маленький и потерянный, как жалкая кучка страданий. Его взгляд ищет спасения, но его больше нет.

— Я хочу, чтобы ты умолял меня не делать этого, — слышу я собственный голос. Во мне нарастает нечто, что ощущается одновременно как власть, возбуждение и волнение... все сливается воедино.

Осознание того, что в этот момент я держу в руках его судьбу, чертовски меня заводит. Он поднимает голову, его губы дрожат. Из его горла вырывается звук, прежде чем он произносит слова.

— Пожалуйста... — это звучит не как просьба, а как скулеж животного. Я смотрю на него, наслаждаясь каждым его дрожащим движением, каждым обрывочным словом.

— Громче, — требую я, однако голос кажется мне чужим и мрачным.

— Пожалуйста, Мэри, умоляю… не делай этого, — с трудом выдавливает он, теперь слова слышны отчетливее, с безмерным отчаянием.

Смеясь, я ощущаю, как внутри что-то растворяется. Мои руки уже не просто сжимают лом — они чувствуют его страх, саму его жизнь.

Я на мгновение оборачиваюсь к Дереку. Он не отрывает от меня взгляда, в его глазах светится удовлетворение. Слова не нужны, он и так понимает, что я готова. Он — мой герой, мужчина, который меня поддерживает.

С непоколебимой решимостью я поднимаю руку. Лом с пронзительным свистом рассекает воздух — и вот… металл с силой врезается в кожу. Висок словно взрывается, и Марк резко кренится вбок. Его тело мгновенно обмякает, а все происходящее оказывается куда короче, чем я ожидала.

На миг все замирает. Я дышу, потрясенная тем, что только что совершила. Взгляд опускается вниз, и я вижу безжизненно распростертое тело.

О Боже… я… Я убила человека.

Из горла внезапно вырывается смех, сперва несмелый, едва уловимый, но с каждой секундой он крепнет, превращаясь в неистовый, безудержный хохот, который гулко отдается между колонн. Это истерический, хриплый смех, и я никак не могу остановиться. Он разрастается, потому что внутри что-то растворяет давящую тяжесть, а скованность тает, обнажая под собой пугающую, немыслимую свободу.

— Давай, — раздается за спиной голос Дерека, его ладонь ложится на мою ягодицу. Он чувствует мое возбуждение, как это невероятное ощущение будоражит меня до дрожи.

Итак, я перелезаю через Марка, смотрю на него сверху вниз и направляю лом прямо ему в лицо. И затем я бью раз, другой, третий... на шестнадцатый я перестаю считать. Кровь брызжет на меня и на все вокруг. В какой-то момент, словно в бреду, я смотрю на то, что раньше было лицом Марка, и роняю лом на пол. Мои руки перепачканы его кровью, и я даже не делаю попытки ее стереть.

— И что? — спрашивает Дерек и неспешно начинает раздевать меня сзади.

Охваченная приливом адреналина, я не сопротивляюсь. Я безмерно благодарна ему за то, что он делает — исполняет мое самое сокровенное желание.

— Расскажи, что ты чувствуешь, — шепчет он, опускаясь передо мной на колени.

Его пальцы стягивают с меня брюки, ткань бесшумно скользит по ногам и падает на пол. Лишь в этот миг я осознаю, что стою совершенно голая. Между ним и безжизненным телом, что лежит совсем рядом. Он резко поднимает мою ногу и закидывает ее себе на плечо. Его взгляд тут же приковывает мое явное возбуждение.

С едва заметной улыбкой я слежу за тем, как он берет проклятый лом и начинает выводить им нежные круги вокруг моего интимного места.

— Я никогда не испытывала такого безумного удовлетворения, — стону я, едва его язык касается моей киски.

По телу прокатывается волна дрожи. Соски напрягаются и твердеют, и я скольжу руками к груди. Дерек не прекращает трахать меня языком, и я начинаю ласкать себя в том же ритме.

— Продолжай говорить, — настаивает он, поднимаясь.

Его брюки небрежно падают на пол. Он разворачивает меня и перешагивает через безжизненное тело. Мои ладони упираются в ребра Марка, спина выгибается, и Дерек входит в меня сзади. Лицо Марка — изуродованное, залитое кровью, с клочьями кожи, свисающими с костей — прижимается к моему телу.

— О Боже… Это было безумие. Вся эта кровь, вся эта сила… Спасибо тебе, Дерек, — стону я, отдаваясь на волю чувств.

Да, это отвратительно. Я прекрасно это понимаю. Но порой ты бессилен перед собственными побуждениями. Впервые я думала не о том, как рассечь человеческое тело, а о том, как удержать себя, пока я не рухнула.

Утро несет в себе запах смерти. В этом аромате есть нечто такое, чего не было вчера вечером, и что теперь преследует меня по пятам. Страх.

Дерек лежит рядом со мной. Мы провели ночь на голом полу, укрывшись разбросанной одеждой. Труп Марка все еще рядом. Он неподвижен, но его присутствие давит.

Я смотрю на себя. На свои руки, кожу, на все вокруг. Везде кровь. Следы того, что я совершила в порыве страсти. Внезапно все становится иным, не таким, как вчера. Приходит страх перед последствиями и ответственностью за отнятую человеческую жизнь.

Еще до того, как я что-либо вижу, я слышу скрип шин. Голоса, разрезающие тишину, сначала далекие, потом все ближе. Хлопают двери, раздается резкий грохот, от которого у меня подкашиваются ноги, и между этим — отрывистые команды, не оставляющие сомнений в том, что они знают, куда идут.

Мои пальцы вцепляются в ткань рядом, сердце колотится в груди, а губы едва слышно шепчут:

— Они нашли нас.

Я быстро натягиваю одежду.

Дерек просыпается и тоже начинает одеваться. Он медленно кивает — он ожидал всего этого, словно это не начало конца, а лишь следующий шаг в плане, известном только ему.

— Мы не вернемся, — говорит он.

— Что же нам тогда делать?

Внезапно он тянется к рюкзаку в углу и достает пистолет. Подходит ближе. Его дыхание касается моей щеки, а нежные пальцы убирают прядь волос, пока холодный металл касается моего затылка.

— Ты принадлежишь мне, — шепчет он. — С первого мгновения. И если они попытаются отнять тебя у меня, мы уйдем вместе.

У меня перехватывает дыхание. В глазах горят слезы. Тем не менее я говорю:

— Поцелуй меня.

И он целует меня, долго и отчаянно. В следующий момент он взводит курок.

— Ты доверяешь мне? — шепчет он у моих губ.

Со слезами на глазах я киваю:

— Я доверяю тебе.

Его пальцы в моих волосах.

Его дыхание на моей коже.

Пистолет у моего затылка.

И дрожь в его руке.

— Вместе. Или никак.

Затем раздается выстрел... по крайней мере, я так думаю, но... я жива. Мои зажмуренные глаза постепенно открываются, и взгляд встречается с его лицом, озаренным теплой улыбкой.

— Это был всего лишь тест. А теперь давай убежим, — говорит Дерек с ухмылкой и хватает меня за руку.

Снаружи слышатся приближающиеся шаги, торопливые и решительные. Дерек не колеблется. Он тянет меня к столу у стены рядом с колонной. Над ним висит гротескная картина с искаженными лицами, которую я раньше не замечала.

Быстрым движением он отодвигает полотно, и за ним открывается дверь. Мы проскальзываем внутрь, запирая ее за собой. Перед нами простирается длинный туннель — сырой, душный. Эхо наших шагов смешивается с возбужденными голосами тех, кто нас преследует. Чем дальше мы идем, тем тише становятся звуки, пока не остается только наше дыхание.

Наконец мы подходим к очередной двери. Дерек резко распахивает ее, и перед нами открывается свобода.

В лицо бьет свежий ветер, а впереди расстилается море, бескрайнее и ослепительно сверкающее в лучах утреннего солнца.

Дерек запирает за нами дверь и тянет меня за собой: сквозь густую высокую траву, прочь от склада и от ада прошедшей ночи.

— Куда мы направляемся? — спрашиваю я, с облегчением вдыхая свежий воздух, наполняющий мои легкие. У края утеса ждет небольшая лодка. Дерек без колебаний заводит меня внутрь и тут же отталкивается от берега. Молча он ведет нас прочь, пока склад позади становится все меньше, превращаясь в едва заметную тень на горизонте.

— Туда, где нас не найдут. У меня есть убежище. Мы затаимся там, пока они не забудут о нас.

— И ты правда думаешь, что у нас получится?

Его взгляд встречается с моим.

— Теперь, когда я знаю, что ты мне доверяешь — да.

Я становлюсь рядом с ним у штурвала. Мой взгляд на мгновение теряется на горизонте, а потом я ищу его руку. Когда наши пальцы переплетаются, он наклоняется ко мне, и его губы касаются моей щеки. С этого поцелуя берет начало наше бегство сквозь океан.

Куда оно нас приведет? Не знаю. Сможем ли мы все это пережить? И на это у меня нет ответа. Но одно мне известно наверняка: рядом со мной — тот самый мужчина, которого держали за стенами. И он стал для меня и свободой, и любовью одновременно.

Дело № 47-N // Доклад, конфиденциально

Я пишу эти строки не из вежливости, а потому что я в долгу перед тобой, даже если ты никогда не существовал. Не потому, что ты спас меня, а потому, что ты разобрал меня на части, когда я больше не могла ничего отрицать. Каждая страница здесь несет твой след — каждая рана, каждая ложь, каждый шепот, который я тебе нашептывала в своем сознании.

Это не благодарность. Это признание. Я сохранила тебя живым в этих строках. Я построила для тебя дом из бумаги, потому что нигде больше не могла тебя найти. И я знаю, что ты никогда это не прочтешь. Но между этими словами ты здесь — как тень, которую невозможно прогнать.

Если эта книга что-то и значит, то только одно: свидетельство крови. Твоей. Моей. Нашей. И если кто-то это прочтет, пусть знает: я писала не из любви. Я писала, потому что ничего не желаю так сильно, как однажды найти своего собственного Дерека — того, кто разорвет меня настолько глубоко, что я наконец стану цельной.