В художественно-публицистической форме, на основе богатого документального материала авторы рассказывают, как начиная с 1946 года предпринимались попытки выяснить так называемую «тайну озера Топлиц». В нем по приказу главарей СС в 1945 году были затоплены ящики с изготовленными нацистами фальшивыми деньгами и документами. Какие еще секреты гитлеровского рейха хранят воды этого австрийского озера?
Авторы описывают операции по извлечению ящиков, ни разу не доведенные до конца, касаются причин гибели нескольких граждан ФРГ, пытавшихся проникнуть в нераскрытую тайну.
В книге отмечается, что бывшие эсэсовцы вновь поднимают головы в ФРГ, и ставится вопрос: не они ли любой ценой пытаются сохранить «тайну озера Топлиц»?
v. 1.0 — mihailartemov
8 февраля 1945 года. Район Аусзе в австрийской области Зальцкаммергут покрыт толстым слоем снега. В этот первый послевоенный год автомобили встречаются на дорогах очень редко. Водителям с большим трудом удается пробираться от одного населенного пункта к другому, затерянным в расположенной на высоте 700 метров котловине между озерами Аттерзе и Альтаусзе. Теплой одежды не хватает, поэтому те, кому нечего делать на улице, предпочитают отсиживаться в домах. А в горы, когда нет острой необходимости, в такую погоду вообще никто не ходит.
Но два человека составляют исключение. Это инженеры Людвиг Пихлер и Герман Майр из Линца. Они привезли с собой лыжи, брезентовую палатку, консервы и отваживаются подняться от местечка Альтаусзе к деревне Лозер, находящейся на высоте 1838 метров над уровнем моря.
В 700 метрах выше деревни находится так называемая Лозер-хютте. В этой горной хижине туристы обычно отдыхают или укрываются от непогоды. Здесь обоих инженеров ожидает шофер Петер Хазлингер из Рида в Каринтии. Все трое продолжают путь на северо-восток, в направлении горного плато Бройнинг, лежащего более чем в двух километрах от Лозер-хютте. Там разыгрался сильный снежный буран. Шофер, у которого пропала всякая охота идти дальше, возвратился в хижину. Пихлер и Майр упорно продолжали свой путь.
Проходит семь недель, но от обоих путешественников нет никаких вестей. Горноспасатели почти ежедневно обшаривают район плато Бройнинг, все больше расширяя круг поисков. 31 марта инженеров ищут уже в двенадцати километрах к северо-востоку, в районе Вильдензе. Один из отрядов уходит еще дальше, на этот раз в западном направлении, к горе Раухфанг. И вдруг, в стороне от тропы, люди обнаруживают кончики лыж, торчащие из глубокого снега.
Горноспасатели — люди с крепкими нервами, они видели на своем веку много погибших. Но то, что предстало перед их глазами здесь, в покрытой ледяной коркой снежной пещере, трудно себе даже представить. «На месте бивака царил страшный беспорядок. У обоих инженеров было еще достаточно продуктов, и умерли они отнюдь не от голода. Майру кто-то вспорол живот, причем, видимо, маникюрными ножницами. Его сердце, легкие и другие внутренности были вырваны и запихнуты в брюки, разорванный желудок и кишки наброшены на плечи. Пихлер пытался, вероятно, руками разгрести снежное покрывало, поэтому все его пальцы были в ссадинах», — говорится в протоколе о предварительном следствии, проведенном жандармским подполковником Валентином Тарра из Бад-Аусзе.
Действительная причина гибели обоих инженеров остается загадкой до сих пор. Впрочем, никто и никогда не пытался искать убийц. Между тем тело Майра было изувечено так, словно кто-то искал у него нечто такое, что он только что проглотил, например какой-нибудь план. Жандармерия же утверждала, что труп объели лисицы. Поскольку такое объяснение вызвало лишь иронические усмешки у местных жителей, один австрийский прокурор выдвинул новую, еще более фантастическую версию: умирающий Пихлер якобы в полубессознательном состоянии изуродовал Майра…
Прошло четыре года. В десяти километрах к югу от озера Вильдензе находится озеро Грундльзе длиною шесть километров, представляющее собой самый крупный водоем в районе Аусзе. На его берегах раскинулись дома отдыха, пансионаты, гостиницы для туристов. К северу от озера тянется горная цепь Мертвые горы с вершиной, возвышающейся почти на две тысячи метров над уровнем моря. Гора Райхенштайн, расположенная в двух километрах от озера Грундльзе, тоже относится к этой горной цепи.
В Гессл, небольшой населенный пункт между Грундльзе и озером Топлиц, приезжают два отпускника-инженеры из Гамбурга Келлер и Герене. Они намереваются якобы лишь посетить фронтового товарища, поселившегося в Зальцкаммергуте после 1945 года.
Однажды утром оба немца покидают свою квартиру и начинают восхождение на Райхенштайн. Обычно эта гора не привлекает внимание альпинистов, хотя с ее вершины открывается прекрасный вид на долину и озеро Топлиц. Через несколько часов Келлер возвращается один. В жандармском участке в Грундльзе он рассказывает, что в десяти метрах от вершины его спутник Геренс неожиданно выскользнул из связки и упал с горы. Совершенно обезображенный труп Геренса находят затем в горной расщелине в нескольких сотнях метров от подножия Райхенштайна.
1952 год. В один из дней в узкой долине между Гесслом и озером Топлиц раздаются выстрелы. Полицейский наряд начинает поиски и обнаруживает на берегу озера два трупа. Никаких следов стрелявших нет. Но об убитых кое-что становится вскоре известно. До 1945 года они были членами гитлеровской террористической организации СС…
1955 год. 9 декабря венская газета «Абенд» сообщала: «В начале августа нынешнего года на горе Гамсштелле, возвышающейся над озером Альтаусзе, был найден убитым советник по вопросам строительства из Франкфурта-на-Майне инженер Майер. Он лежал под утесом высотою не более двух метров, а его голова находилась в протекающем там неглубоком ручье. Что это — убийство или своеобразный несчастный случай?»
Оснований для того, чтобы усомниться в правдоподобии версии о «несчастном случае», выдвинутой жандармерией, достаточно много. Дорогу на Гамсштелле с трудом находят даже местные жители, так как это не обозначенная, запутанная и не помеченная ни на одной туристской карте тропа, которой обычно пользуются лишь несколько дровосеков и охотников.
Таким образом, можно было полагать, что у Майера была схема местности.
Судебно-медицинское вскрытие трупа показало, что в легких у Майера воды не было. Следовательно, в мелком ручье, в котором его нашли, утонуть было невозможно. И если не считать раны на подбородке, никаких других повреждений на теле Майера не обнаружили. Следы крови оказались не в воде ручья, где он пролежал несколько часов, а наверху, на утесе.
После того как стало известно об убийстве Майера, в полицейский участок Альтаусзе явились несколько местных жителей. Они сообщили, что видели ночью на вершине Гамсштелле световые сигналы. Жандармы, проверявшие эти показания, действительно нашли там три недавно погасших костра…
Октябрь 1963 года. Период отпусков и курортный сезон давно окончились, ночи в районе Аусзе стали весьма прохладными. О купании нечего и думать. Ведь даже летом в озерах достаточно прогреваются лишь верхние слои воды, тогда как в глубине она остается очень холодной. Ничего удивительного: озера пополняются талыми водами.
Вечером 5 октября в Гессл прибывает черный «мерседес» с мюнхенским номером. Задняя часть автомобиля низко опущена, так как его пассажиры везут с собой много багажа. Они приехали не для того, чтобы восхищаться красотой гор и озер: в багажнике автомобиля находятся водолазные маски и костюмы и тяжелые баллоны с кислородом.
В Гессле мощеная дорога кончается, но шофер упрямо ведет автомобиль дальше. Он периодически притормаживает, чтобы избежать хотя бы малейшего предательского взвывания мотора, минует последние дачные домики Гессла и сворачивает в узкую долину, окруженную отвесными скалами. Через пять минут автомобильные фары высвечивают блестящую водную гладь озера Топлиц.
На юго-западном берегу озера машина останавливается. Жилых домов здесь нет. Глазам приезжих предстает лишь небольшая деревянная избушка, в которой летом можно купить сувениры и прохладительные напитки. Но сейчас зима и почти полночь, немцы здесь одни.
Молодому водолазу-спортсмену Альфреду Эгнеру явно не терпится. Он поспешно облачается в водолазный костюм и прилаживает баллоны с кислородом, тогда как другие накачивают надувную лодку. Последнее совещание. Все знают, что озеро опасно. Сразу же у берега дно круто обрывается, в отдельных местах глубина достигает 107 метров. А вода настолько холодная, что костюм девятнадцатилетнего Эгнера, сделанный из неопрена, способен защитить его только на короткое время.
В половине второго ночи Эгнер и дородный кёльнский зубной врач Карл-Хайнц Шмидт садятся в лодку и отплывают. Уже в десяти метрах от берега темнота поглощает их. Руководитель группы д-р Фрайбергер из Штарнберга зорко наблюдает за округой, чтобы своевременно предупредить участников операции о приближении нежелательных зрителей: ведь нырять в озеро Топлиц категорически запрещено.
В семидесяти метрах от северного берега лодка останавливается. Шмидт закрепляет на своем поясе 94-метровую веревку из перлона, которая должна служить сигнальным и страховым линем. После этого Эгнер сползает в воду. Еще немного, и он исчезает.
Все, что случилось потом, известно только врачу Шмидту. На суде, который состоялся два года спустя, он рассказал следующее: в течение десяти минут вокруг лодки виднелись пузырьки воздуха, выдыхаемого водолазом. Поскольку лодка потихоньку двигалась, он считал, что это Эгнер тянул ее за собой, передвигаясь по дну озера. Вдруг пузырьки исчезли. Он, Шмидт, разумеется, тут же попытался поднять Эгнера с помощью веревки. Поначалу ему действительно удалось вытянуть ее на несколько метров, но затем какая-то невероятная сила стала противиться ему…
Шмидт утверждал на суде, что он два часа подряд не оставлял попыток спасти Эгнера. В конце концов силы покинули его и он, прочно прикрепив страховочную веревку к корме лодки, поплыл обратно. Однако недалеко от берега веревка оборвалась.
Фрайбергер и Шмидт ожидают на озере еще несколько часов. Но едва наступил рассвет, как их охватила паника. Они вскакивают в автомобиль и на большой скорости мчатся в сторону Бад-Ишля, через Зальцбург и Мюнхен — как можно дальше от австрийской земли. И лишь в Мюнхене Фрайбергеру приходит в голову мысль по телефону сообщить о случившемся отцу Эгнера. Эгнер-старший в свою очередь садится за руль автомашины и едет через Зальцбург и Бад-Ишль в Грундльзе. И только там, более чем через 24 часа, он ставит полицию в известность об исчезновении сына.
Труп Альфреда Эгнера находят три недели спустя, 31 октября 1963 года. Он лежит на дне озера на глубине 69 метров. Мундштук шланга, по которому подавалась дыхательная смесь, свободно болтается в воде, свинцовый пояс, облегчающий погружение, расстегнут. Все уверены в том, что с Эгнером случился «глубинный обморок». Однако экспертиза, проведенная криминалистами, показала, что страховочная веревка не могла оборваться, она была аккуратно обрезана[1].
Пихлер и Майр, Герене и оба эсэсовца, советник по вопросам строительства Майер, молодой Эгнер и безвестный американский солдат, который погиб, ныряя в озеро Топлиц еще в 1946 году, — все эти восемь человек умерли при столь загадочных обстоятельствах, что едва ли можно думать о несчастных случаях.
Что искали они и сопровождавшие их в районе Аусзе? К чему они так жадно стремились, если в самый разгар зимы карабкались на заснеженные горы или в спортивном снаряжении ныряли в озеро, которое настолько глубоко, что даже профессионалы отваживаются делать это только со специальной аппаратурой?
Если проследить жизненный путь участников этих операций, то у четырех из них сразу же обнаруживается нечто общее: Пихлер, Майр, Келлер и Герене были инженерами. Они приехали в район Аусзе не впервые, их видели там еще в 1942 году, когда командование гитлеровского военно-морского флота оборудовало на озере Топлиц секретную испытательную станцию. Подходы к озеру были закрыты, затем оттуда стали доноситься первые взрывы: нацистские инженеры испытывали новые взрывчатые вещества и заряды твердого топлива для ракет, запускаемых с подводных лодок, создавали системы самонаведения для торпед.
К концу войны создателей «чудо-оружия» охватила паника: испытательные приборы были разбиты и сброшены в озеро Топлиц, чертежи конструкций сожжены или спрятаны в водонепроницаемых ящиках. Не их ли искали Пихлер и компания?
Вряд ли. Ведь после создания американских атомных бомб, советских «катюш», ракет «Поларис» и морских мин, не имеющих в своей конструкции металла, мечты о «чудо-оружии» уже через несколько лет стали с военно-технической точки зрения бесплодными или устаревшими. Кроме того, ко всему этому не имели отношения люди, которые погнали на смерть молодого Эгнера.
Взять, к примеру, Карла-Хайнца Шмидта. За несколько месяцев до события на озере Топлиц суд в Бонне привлек этого бывшего оберштурмфюрера СС к ответственности как фальшивомонетчика. Шмидт отчеканил в своей мастерской более ста тысяч золотых монет, подобных тем, которые имели хождение в кайзеровские времена, и продавал их банкам и частным лицам как настоящие, а поэтому дороже номинальной стоимости.
Или, скажем, Фрайбергер из Штарнберга. В начале второй мировой войны — в 1939 году — он служил в абвере — нацистской военной разведке и контрразведке, возглавлявшейся адмиралом Канарисом. 15 июня 1940 года он был арестован органами безопасности нейтральной Швейцарии в тот момент, когда подкладывал бомбы на военном аэродроме. Швейцарский суд приговорил его к смертной казни за диверсию, которая создавала угрозу общественной безопасности. Но поскольку Швейцария, окруженная фашистскими (Германия и Италия) и оккупированными (Австрия и Франция) государствами, не могла позволить себе привести в исполнение приговор нацистскому агенту, Фрайбергер остался в живых. Он был помилован, в 1952 году выпущен из тюрьмы и выслан в Федеративную Республику Германии.
Пересидев войну в безопасности в швейцарской тюрьме и выйдя на свободу, Фрайбергер быстро встал на ноги: он основал западногерманско-испанское туристическое бюро. Это предприятие принесло вскоре столь крупные барыши, что еще совсем недавно нищий Фрайбергер смог купить себе виллу в испанской провинции Аликанте. Случилось так, что его соседом оказался некий Дольман — не только немец, но и «коллега». В свое время он имел чин штандартенфюрера СС и служил в главном имперском управлении безопасности. Он знал озеро Топлиц как свои пять пальцев, поскольку в 1945 году, в последние дни войны, часто бывал там по долгу службы… Итак, что же искали в районе Аусзе?
Чтобы найти ответ на этот вопрос, придется вернуться в 1945 год, к тем дням, когда до окончания второй мировой войны оставалось несколько недель…
В ночь на 29 апреля 1945 года крестьянин Герман Штайнэггер из Гессла был разбужен ударами винтовочных прикладов в дверь дома и громкими криками:
— Откройте, немедленно откройте!
Заспанный Штайнэггер еле нащупал ногами домашние туфли, набросил на плечи пальто и открыл дверь. Перед ним стояли несколько человек в военной форме с изображением черепа на фуражке и повязкой со свастикой на рукаве.
— Выходи и немедленно запрягай! — скомандовал один из них.
Штайнэггер поспешно натянул на себя теплую одежду и вышел из дома, перед которым стояли два грузовика с откинутыми бортами.
— Эй, ты, пошевеливайся и скорее запрягай своих волов! — кричали ему.
Повозку с впряженными в нее волами эсэсовцы подогнали прямо к кузову одного из автомобилей и сразу же начали перегружать в нее большие тяжелые ящики.
— К озеру Топлиц! — приказали Штайнэггеру.
Это была долгая ночь. Штайнэггеру пришлось совершить на своей фуре двенадцать ездок, чтобы перевезти к озеру груз с обоих автомобилей. Он с удивлением смотрел на то, как привезенные ящики устанавливались там на плотах, которые вскоре возвращались пустыми…[2]
Приблизительно то же самое наблюдал английский военнопленный Патрик Лофтус. В составе группы из двадцати англичан и французов он находился на вспомогательных работах на испытательной станции военно-морского флота.
— Однажды, рассказывал Лофтус, — мы увидели приближающиеся четыре грузовика. С них спрыгнули около двадцати эсэсовцев, которые начали сбрасывать в озеро какие-то металлические ящики. Солдаты работали почти молча. Но я услышал, как один из них сказал, что по приказу Гитлера все военнопленные, находящиеся в этом районе, должны быть расстреляны[3].
Лофтусу, однако, повезло: в суматохе последних дней войны ему удалось скрыться от эсэсовцев.
Австриец Виктор Гайсвинклер весной 1945 года также работал на озере Топлиц. Нацисты не знали, что он участвовал в движении Сопротивления в районе Бад-Аусзе, и поэтому определили его в команду, которая несла охрану на испытательной станции ВМФ. Однажды ночью Гайсвинклер стал свидетелем того, как эсэсовцы приказали военнопленным сбросить в озеро 24 ящика.
В отличие от контейнеров, сброшенных в озеро в присутствии англичанина Лофтуса, эти ящики были очень легкими. Поэтому эсэсовцам и пленным пришлось собрать лежавшие вокруг металлические канализационные трубы и проволокой прикрутить их к ящикам. Только с таким балластом они исчезли в темной воде озера…[4]
Суббота, 31 мая 1980 года. Стоит чудесный весенний день. Ярко светящее солнце и безоблачное небо. Поездка от Дуная на юг, затем вдоль берегов реки Траун мимо Гмундена, Бад-Ишля и Бад-Аусзе — это удовольствие; веселая музыка, звучащая из автомобильного радиоприемника, невольно создает нечто вроде отпускного настроения. Трудно даже представить себе, что когда-то войска СС обозначили эту красивую дорогу кровавыми следами. Здесь, между Гмунденом и Бад-Ишлем, на южной оконечности озера Траун, находится местечко под названием Эбензе. Украшенные цветами памятники свидетельствуют о том, что до 1945 года здесь находился филиал концентрационного лагеря Маутхаузен. А в документах тех, кого переводили сюда из какого-либо другого лагеря, большей частью стоял штемпель с буквами «в.н.», то есть «возвращение нежелательно».
Около трех часов дня мы подъезжаем к автостоянке перед гостиницей «Мориц Вейт» в Гессле. Здесь автомобиль приходится оставить, так как дорога к озеру, начинающаяся приблизительно в ста метрах, за последним из небольших нарядных летних домиков, перегорожена шлагбаумом. Те, кто хочет проехать дальше, например жандармы или лесники, должны иметь ключ. Его очень строго оберегают в первом домике, стоящем на пути к озеру.
После небольшого раздумья мы приходим к выводу, что нужно использовать хорошую погоду для фотографирования и сначала сходить к озеру Топлиц. С вопросами, которые мы собираемся задать хозяину гостиницы, еще можно подождать, ибо так рано он едва ли закроет свое заведение. В этом разговоре мы надеемся кое-что выяснить: ведь Вейт и его сестра Мирцель одни из немногих оставшихся в живых свидетелей событий весны 1945 года.
Расстояние до озера примерно 1500 метров. Сразу же за первым поворотом дороги мы обнаруживаем в скале отверстия от экспериментальных взрывов, производившихся сотрудниками испытательной станции военно-морского флота. Прямо на берегу озера находится гостиница «Фишерхоф», задняя стена которой примыкает непосредственно к горе. За террасой «Фишерхофа» начинается небольшой лес, по нему можно пройти вдоль озера еще около ста метров. Затем ты упираешься в отвесную скалу, окружающую почти все озеро Топлиц. Правда, если свернуть немного вправо, то через несколько шагов попадешь к избушке лодочника Эрнста Циммермана.
Как раз в этот момент группа из десяти туристов садится в большую лодку, на которой Циммерман собирается покатать гостей по озеру. Мы присоединяемся к ним. За 22 шиллинга нам дают еще и карту маршрута тридцатиминутной поездки.
На другом берегу озера небольшой причал. Туристы выбираются из лодки и по крутым каменным ступенькам карабкаются наверх, чтобы с лежащего перед нами гребня скалы полюбоваться на живописное озеро.
— Не хотите ли тоже? — спрашивает Циммерман.
В ответ мы бормочем что-то насчет того, что для нас это «чересчур утомительно». Циммерман сочувствует. Мы садимся на скамейку на берегу и вступаем с ним в беседу.
Нет, сам Циммерман не был свидетелем событий весны 1945 года. Он говорит, что до 1947 года находился в Советском Союзе как военнопленный. Но однажды, когда он приезжал с фронта в отпуск, он видел длинноствольную пушку на лугу напротив скалы, в которой мы только что заметили следы от взрывов.
И вот мы снова у пристани перед гостиницей «Фишерхоф». Небольшая и отнюдь не запланированная заминка во время выгрузки из лодки. Циммерман помогает, а затем вежливо приглашает нас поехать в Гессл в его автомобиле.
Проходит двадцать минут. Циммерман спрятал лодку в сарае и осторожно выводит свой серо-голубой «фольксваген» через узкий деревянный мостик к тому месту, где начинается дорога на Гессл. Не успеваем мы захлопнуть дверцы автомобиля, как замечаем в конце тропинки, прямо на берегу, трех молодых людей: женщину и рядом с ней двух мужчин, одетых в черные водолазные костюмы с закрепленными на спине металлическими баллонами. Невольно вспоминается юноша Альфред Эгнер, который пытался опуститься на дно озера Топлиц холодной октябрьской ночью 1963 года.
Но выйти из машины уже поздно, притом не хочется лишний раз показывать Циммерману, что нас интересует происходящее. Между тем он тоже заметил водолазов.
— Опять уже кто-то здесь, кому не следовало бы, — говорит лодочник.
Мы прибываем в Гессл, но, как только Циммерман отправляется дальше, пускаемся в обратный путь. Около половины восьмого мы снова у гостиницы «Фишерхоф». Молодая женщина сидит на скамейке прямо у воды, водолазов же не видно.
Через некоторое время в воде начинается какое-то бурление, и на поверхности появляются две фигуры в водолазных костюмах. Оба мужчины с трудом выбираются на берег, снимают тяжелые баллоны с кислородом и переводят дух. Мы решаем подойти к ним, но в этот момент слышим за спиной шум мотора. К озеру приближается «фольксваген» с синей сигнальной лампочкой на крыше. Жандармерия!
Полицейский вылезает из автомобиля, вначале бросает взгляд на нас, затем на мужчин в водолазных костюмах и направляется к ним.
— Вечно одни неприятности с вами, водолазами! — говорит он. — Разве вы не знаете, что нырять в озеро строго воспрещается?
— Почему? Вода здесь намного чище, чем в других озерах…
— Здесь все озера чистые. А запрет исходит сверху, от правительства.
Он вытаскивает записную книжку, просит обоих ныряльщиков предъявить документы и тщательно выписывает все данные из их паспортов.
— А теперь убирайтесь отсюда…
— Не хотите ли поехать со мной? — спрашивает жандарм, повернувшись в нашу сторону.
Ну, конечно, хотим!
У шлагбаума, преграждающего в Гессле дорогу к озеру, жандарм останавливает автомобиль. Он осторожно опускает заградительный брус, навешивает замок, поворачивает ключ и пробует, насколько надежен запор. Жандарм стучит в окно первого домика, отдает ключ, снова садится в автомобиль и везет нас еще несколько метров к стоянке.
— И так все лето. Люди просто не оставляют озеро в покое, — говорит жандарм, записывая номера иностранных автомобилей, припаркованных на стоянке.
— А что они ищут?
— Старое барахло со времен войны. Им не следовало бы связываться с этим, — замечает он.
Жандарм ждет еще некоторое время, внимательно всматриваясь в дорогу. Наконец подходят оба водолаза и женщина и грузят свое снаряжение в большой «мерседес» с мюнхенским номером. Как только они закрывают багажник своей машины, жандарм захлопывает дверцу автомобиля, заводит мотор и отъезжает. Водолазы и мы остаемся на стоянке Гессла, которую окружают две трети всех домов деревни.
Мы направляемся к гостинице.
Похоже, что оттуда кто-то внимательно следит за тем, что делается на улице. Как только мы приближаемся к дому, входная дверь захлопывается изнутри и запирается на ключ.
— Подсматривают что ли? — спрашивает один из нас.
Преодолеваем последние метры, беремся за ручку и пытаемся открыть дверь, но все напрасно, она заперта наглухо.
— Вот это да…
Когда мы рассказываем об увиденном нашим друзьям в Бад-Аусзе, они не выражают никакого удивления.
— Это же ясно. Стоит им только заметить кого-либо с водолазным снаряжением, как они сразу же задергивают шторы. А тут еще и полиция? Нет, никаких шансов нет.
— Но ведь живущие там люди в частных беседах охотно рассказывают кое-что…
— Да, в частных беседах рассказывают, но когда все это выглядит официально или появляются журналисты, в их памяти вдруг возникают провалы. Слишком много крови налипло на всей этой истории. Вы ведь знаете, куда ведут следы: в Берлин, к СС, в бывшее главное имперское управление безопасности…
Когда аббревиатура «СС» впервые появилась в печати, никто не мог предполагать, что вскоре она будет наводить ужас на всю Европу. В то время еще не было «главного имперского управления безопасности», где замышлялись самые жестокие преступления СС, причем это делали большей частью люди с высшим образованием, с учеными степенями докторов и профессорскими званиями, представители народа, который гордо называл себя «народом поэтов и мыслителей».
В 1925 году, после неудавшегося путча, тюремного заключения и временного запрещения партии, Гитлер снова собрал в Мюнхене самых верных сторонников своего «движения». А 9 ноября на улицах вновь появились люди в форме запрещенной два года тому назад «личной охраны» Гитлера: новые «охранные отряды» также носили черные фуражки с эмблемой «Мертвая голова», нарукавные повязки с изображением свастики, коричневые рубашки и черные галстуки.
Когда Гитлер назначил своего «соратника» Генриха Гиммлера «рейхсфюрером СС», вся эта организация насчитывала 280 человек. Перед Гиммлером была поставлена задача: во что бы то ни стало сделать из СС надежные отборные отряды НСДАП[5].
Сразу же после прихода нацистов к власти в 1933 году Гиммлер стал полицей-президентом Мюнхена. 20 апреля 1934 года Гитлер назначил его заместителем начальника «государственной тайной полиции» (гестапо) в Пруссии. В последующем Гиммлер объединил всю германскую полицию в организацию, самым тесным образом связанную с СС, и в 1936 году стал ее начальником. Одновременно он целеустремленно работал над превращением СС, которая первоначально была организацией, подчиненной СА, в гигантский аппарат власти.
«Общие СС», как их стали называть позднее, поначалу еще не были на казарменном положении. Их служащие жили дома, многие продолжали работать по специальности, однако по окончании рабочего дня они могли быть срочно вызваны командирами отрядов. Но уже в 1933 году были созданы первые отряды, размещавшиеся в казармах. Позднее они стали «специальными отрядами СС», а их служащие либо вербовались из «общих СС», либо приходили в «специальные отряды» сразу после окончания профессиональных училищ или получения аттестата зрелости. С 1934 года на них были возложены контроль и охрана всех концентрационных лагерей; в 1939 году «специальные отряды» были переименованы в «войска СС» и усилены за счет нескольких армейских дивизий.
В 1931 году нацистское руководство создало за счет «самых надежных» служащих «общих СС» и «специальных отрядов» специальное формирование СС — так называемую «службу безопасности» (СД). Если вся СС насчитывала к тому времени уже около 10 тысяч членов, то СД состояла всего из нескольких сот человек.
СД проникла во все политические партии, заняла ключевые позиции в печати и в учреждениях культуры, она навербовала себе самых главных сотрудников в руководящих органах германских концернов. После прихода Гитлера к власти СД распоряжением от 9 июня 1934 года была объявлена единственной секретной разведывательной службой нацистской партии.
Начальником СД стал Рейнхард Гейдрих, офицер, уволенный из военно-морского флота за бесчестное поведение. Жестокий по натуре, Гейдрих не имел никакого представления о канцелярской работе, поэтому его помощником по административно-техническим вопросам был назначен человек по имени Вернер Бест. Вместе они создали аппарат, о котором Гейдрих с садистской гордостью писал 17 февраля 1941 года в нацистском официозе, газете «Фёлькишер беобахтер»: «За границей со смешанным чувством страха и ужаса нашим людям охотно приписывают жестокость, граничащую с садизмом, бесчеловечность и бессердечие».
СД, которая постоянно вербовала шпионов внутри страны и за границей, уже в начальный период своей деятельности пожирала огромные средства. В 1934 году секретная служба НСДАП израсходовала больше денег, чем вся партия получила в виде членских взносов. Имперская канцелярия Гитлера помогала СД субсидиями из Фонда Адольфа Гитлера, созданного заправилами германской экономики.
Кёльнский банкир и бригадефюрер СС барон Курт фон Шредер, например, был в 1932–1933 годах одним из главных пособников Гитлера. В 1943 году он ведал специальным банковским счетом СС, на который только с января по сентябрь поступили пожертвования в сумме более 1,1 миллиона рейхсмарок. 9,1 процента этой суммы предоставил концерн «Сименс-Шуккерт-верке», 6,8 процента «Дойче банк», по 4,5 процента «Дрезднер банк» и «Коммерцбанк», 3,7 процента фирма «Аугуст Эткер», 2,3 процента компания «Фельтен и Гийом» и 0,4 процента член нацистского государственного совета от Бремена Карл Линдеман[6].
К 1943 году СС превратилась в гигантский гангстерский синдикат. Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру подчинены организации:
— войска СС, то есть сотни тысяч слепо преданных фашизму наемников, которые вместе с гитлеровским вермахтом вторглись в 16 европейских стран;
— главное имперское управление экономики, которое продавало по заниженным ценам военные трофеи СС и получало, в частности, от германской промышленности плату за поставлявшихся войсками СС рабов и за их охрану в концентрационных лагерях;
— главное имперское управление безопасности (РСХА), которое руководило осуществлявшимися СС террором и убийствами, шпионажем и диверсиями.
Вернер Бест с «немецкой обстоятельностью» построил работу главного имперского управления безопасности. Когда чехословацкие участники движения Сопротивления убили в 1942 году Гейдриха, его преемнику Эрнсту Кальтенбруннеру досталась организация, уже приученная осуществлять все важные насильственные акции, которые были необходимы для сохранения нацистского государства. Семь управлений с четко очерченными функциями образовали костяк политической власти нацистского рейха.
Одним из самых больших управлений главного имперского управления безопасности было VI (иностранное) управление — центр шпионажа, диверсий, подрывных действий и экономического разграбления других государств. Кровавые следы событий на озере Топлиц также ведут в VI управление.
— Я? Кто-то дернул меня за рукав, встряхнул за плечи, пытаясь вывести из состояния апатии, и упорно выталкивал из последней шеренги заключенных, построенных на очередную поверку, — рассказывает бывший узник концентрационного лагеря Освенцим Петер Эдель. Меня? Я с трудом повернул голову к своему соседу. Человек, помогавший когда-то оторвать меня от забора из колючей проволоки, через которую был пропущен электрический ток, теперь сам способствовал тому, чтобы мне был уготован мучительный конец. Он подталкивал меня к офицеру, на черной фуражке которого красовалась эмблема эсэсовцев «Мертвая голова».
Но ничего не помогало. Как я ни старался стоять навытяжку перед офицером в черной фуражке, меня шатало, ноги скользили по замерзшей луже. Толстый охранник показывал на меня зажатой в руке свинцовой трубкой. Офицер отстранил охранника и подозвал переводчика из заключенных.
— Профессия? — спросил он.
Как отвечать на этот вопрос по-польски, я уже знал:
— Jestem artysta malarzem.
— Artysta malarz, — повторил переводчик. — Он говорит, что его специальность художник, господин штурмбанфюрер!
— Художник? Смотри-ка! — с оттенком доброжелательности пробурчал штурмбанфюрер. — Спросите его, где он учился, не врет ли?
— Учился? — заикаясь пробормотал я. — Графике и живописи я обучался в Берлине…
— Так вы говорите по-немецки?! — с удивлением проговорил обходительный штурмбанфюрер, подступая ко мне. — Почему же ты не сказал это сразу? Ты немец?
— Я не считаюсь немцем.
— Мне наплевать на это, понял?!
— Так точно! — смущенно ответил я.
— Отлично! — произнес штурмбанфюрер.
Похоже, что он был удовлетворен. Одетой в перчатку правой рукой он высоко поднял мой подбородок, так что я смотрел ему прямо в лицо, которое казалось хитрым и почти приятным, если бы не едва заметная циничная улыбка в глазах и уголках губ. Чего хотел от меня этот высокопоставленный надсмотрщик, в какую западню я еще попаду? Пока что меня спросили лишь, могу ли я нарисовать «более мелкие и красивые буквы», чем те крупные готические, которыми были написаны плакаты «Тишина в блоке», «Снять шапки!» и им подобные.
— Ну, а еще более мелкие, чем здесь? — спросил он, оттягивая свой поясной ремень и указывая на пряжку.
— Конечно, — сказал я послушно…[7]
Эту сцену можно было принять за отрывок из спектакля, если бы не знать, кто, с кем и где говорил. Ведь диалог происходил в концентрационном лагере Освенцим на юге Польши. Его воспроизвел непосредственно участвовавший в беседе немецкий еврей Петер Эдель — боец движения Сопротивления, который был арестован в 1942 году и ко времени вышеупомянутого разговора находился в заключении уже около двух лет. Он настолько исхудал, что походил скорее на скелет, и часто мечтал о смерти как об избавлении. На его глазах мучительной смертью погибли сотни людей, он беспомощно наблюдал, когда в газовую камеру отправляли его жену Эстер. Другим участником диалога был штурмбанфюрер СС из главного имперского управления безопасности, который появился в концлагере Освенцим в 1944 году. Проходя вдоль шеренг заключенных, выстроенных на аппельплаце[8], он некоторых из них подзывал к себе.
Для Петера Эделя, которому в то время исполнился 21 год, это представлялось чем угодно, но отнюдь не спектаклем; ведь вызов кого-либо из шеренги означал в Освенциме либо скорую, либо медленную смерть. Обычно этим занимался разыскиваемый до сих пор «врач» Менгеле. Когда прибывал товарный состав с заключенными, Менгеле находился на платформе вокзала. Если он поворачивал большой палец руки вправо, заключенного тут же отправляли в газовую камеру, влево — сначала на принудительные работы до полного истощения.
Однако все, что произошло затем, было для Петера Эделя и нескольких других заключенных похоже на сон: в Освенцим их привезли в вагонах для скота, а в Берлин отправили в купейном вагоне скорого поезда. Оттуда их путь лежал на север, в Ораниенбаум, маленькое тихое местечко в Бранденбурге, название которого пробуждает сейчас такие же воспоминания, как Дахау близ Мюнхена: ведь в десяти километрах от Ораниенбаума находился концентрационный лагерь Заксенхаузен.
На вывеске, укрепленной над входными воротами, к которым было пристроено здание комендатуры этого огромного треугольника, обнесенного колючей проволокой, большими черными буквами было написано: «Лагерь для арестованных». За комендатурой находился огромный аппельплац, окруженный несколькими рядами бараков.
С 1936 по 1945 год в этих «блоках» и перед ними умерло более ста тысяч человек. Одни были повешены или убиты, другие затоптаны насмерть или под бравурную музыку загнаны в замаскированное под санитарный барак помещение и там умерщвлены выстрелами в затылок через специальные отверстия в стене; после каждой такой «особой операции» эсэсовцы, участвовавшие в ее проведении, получали дополнительное количество продовольствия и внеочередные отпуска.
Внутри большого лагеря, огражденного забором из колючей проволоки и окруженного «полосой смерти», рядом с комендатурой находился «малый лагерь». Два длинных деревянных барака — блок № 18 и блок № 19 — заметно отличались от всех остальных. Во-первых, через замазанные белой краской наружные окна нельзя было увидеть то, что делается в помещении и на улице; во-вторых, оба барака были объединены в комплекс, образовывавший своего рода лагерь в лагере. Их окружал еще один забор из колючей проволоки, проволочная сетка нависала также над крышами, что создавало впечатление клетки для зверей.
Вновь прибывших заключенных еще больше поразило то, что некоторые из находившихся там людей носили нарукавную повязку с надписью «специальная команда главного имперского управления безопасности». Кроме того, в лагере находился тот самый штурмбанфюрер, который в Освенциме однажды назвал еврея Эделя «на вы».
— Послушайте, люди! — обратился к нам штурмбанфюрер. — Перейдем сразу к делу: вам доверена тайна. Сейчас вы в полном распоряжении главного имперского управления безопасности!
Кем же мы стали? Носителями тайны? А кому подчинены? Целиком и полностью? Не насмехался ли он над нами? Однако тайна блока № 19 — штурмбанфюрер ручался за это — не сравнима ни с какой другой тайной.
— Задача, наша общая задача, — заявил он, как бы мимоходом, — должна стать и вашей первейшей задачей. Короче говоря, она заключается в том, что мы будем печатать здесь фунты стерлингов. Это должны быть банкноты высшей степени подлинности разного достоинства. Далее, мы будем изготавливать всякого рода документы, паспорта, марки и т. д. Производство налажено, кроме того, большинство из вас работали в полиграфической промышленности. Теперь вы можете проявить свои способности. Все образуется, люди, не тушуйтесь![9]
Приказ печатать фальшивые денежные знаки «высшей степени подлинности» отдал Бернгард Крюгер из главного имперского управления безопасности, получивший вскоре чин оберштурмбанфюрера СС.
В этом управлении уже в 1940 году носились с идеей с помощью фальшивых денег внести вклад в дело «окончательной победы» гитлеровского фашизма. Правда, поначалу даже некоторые поднаторевшие в области диверсий специалисты СС, участвовавшие в разработке проекта производства фальшивых денег, недоумевали, как можно выиграть войну с помощью этих банкнот.
Расчет же руководства СС был прост.
Во-первых, нацистская Германия была вынуждена покупать в нейтральных странах (например, в Швеции, Швейцарии и за океаном) сырье и другие товары, имевшие важное значение для военной экономики. Для этого требовались золото и такая «твердая валюта», как английские фунты стерлингов и американские доллары. А что было проще, чем покупать все эти вещи на фальшивые деньги «высшей степени подлинности»?
Во-вторых, фальшивые деньги в больших количествах подрывают экономику и финансы соответствующей страны. Именно английская валюта считалась устойчивой, она принималась повсюду в качестве платежного средства. Если бы удалось распространить в народе большие суммы фальшивых английских денег — а некоторые руководители СС мечтали о том, чтобы сбросить эти деньги на территорию Англии, — можно было бы создать серьезную угрозу экономической структуре «вражеских государств».
И в-третьих, заграничная сеть СД насчитывала к тому времени такое количество «сотрудников», тайных агентов и шпионов, что их регулярная и соответствующая оплата стала проблемой для гитлеровской Германии, испытывавшей нехватку валюты. А почему бы не платить этим людям дешевыми фальшивыми деньгами?
О том, насколько тщательно планировалась и подготавливалась эта операция, свидетельствует пример молодого нациста Вильгельма Хеттля из Вены. Будучи студентом исторического факультета Венского университета, он вступил в СС, запрещенную тогда в Австрии. Вскоре ее руководители, в том числе ставший позднее начальником главного имперского управления безопасности Эрнст Кальтенбруннер, обратили внимание на усердного Вильгельма. Они пригласили его в германскую разведку СД, которая готовила захват нацистами власти в альпийской стране.
Как раз к тому времени, в 1938 году, когда гитлеровский вермахт вторгся в Австрию, Хеттль закончил свою дипломную работу. Ее тема — «Начало немецкого гимнастического движения» — ничего не говорила о той области, в которой он специализировался: история Венгрии, Румынии и Балканских государств.
В сентябре 1940 года Хеттля, уже работавшего в штабе СД в Вене, вызвало начальство, чтобы передать ему личное специальное задание руководителя полиции безопасности и СД Рейнхарда Гейдриха. Миссия была настолько секретной, что, хотя Хеттль уже несколько лет находился на службе у немцев, с него взяли особую клятву. И только после этого ему была изложена суть самого задания: Хеттль должен досконально изучить все важные пути распространения фальшивых денег за последние годы. В Берлине особенно интересовались тем, каким образом лучше всего незаметно разместить фальшивые деньги среди населения и заменить ими настоящие, каких ошибок следует избегать при этом.
Пока Хеттль занимался порученным ему делом, в Берлине началась практическая подготовка к операции. В VI управлении главного имперского управления безопасности создан центр фальшивомонетчиков, так называемая «группа Ф-4», размещавшаяся в отдельном особняке на Дельбрюкштрассе в Берлине. В этой группе собраны лучшие граверы гитлеровской Германии, призванные изготовить матрицы для печатания фальшивых английских фунтов. Прошло семь месяцев, пока были сделаны первые более или менее пригодные образцы.
В 1941 году Хеттль закончил и сдал свою работу, после чего его вызвали в Берлин. Там он получил возможность осмотреть центр фальшивомонетчиков на Дельбрюкштрассе, где усердно трудились над тем, чтобы наладить фабрикацию, в частности, английских паспортов «высшей степени подлинности». Выполнением этой задачи, имевшей огромную важность для германской шпионской службы, руководил человек, с которым узник концлагеря Петер Эдель познакомился в 1944 году: гауптштурмфюрер Бернгард Крюгер.
Хеттль подробно расспросил Крюгера и других сотрудников СД, возглавлявших работу по фабрикации подложных паспортов, о накопленном ими опыте, который можно было бы применить также при изготовлении и распространении фальшивых банкнот. Его в первую очередь интересовали методы и приемы, пригодные для того, чтобы без какого бы то ни было риска проверить «подлинность» фальшивых денег и пустить их в оборот.
Кстати, сотрудники «группы Ф-4» как раз только что с успехом проверили подложный швейцарский паспорт, сфабрикованный под руководством Крюгера. В качестве подопытного кролика «храбрые» эсэсовцы использовали не своего человека, а одного из унтер-офицеров вермахта. У него спросили, не хочет ли он поехать на несколько дней в отпуск в Швейцарию, хотя, правда, не исключено, что там его могут арестовать и выслать обратно. Возможный риск ему обещали компенсировать таким количеством денег, которого будет достаточно для того, чтобы одеться в Швейцарии с ног до головы.
Унтер-офицер, разумеется, не стал особенно раздумывать над столь странным предложением. Если приходится выбирать между отпуском и фронтом, сомнения долго не мучают…
Когда он со швейцарским паспортом в кармане садился в поезд в Берлине, он едва ли мог предполагать, что в стране, где ему предстояло провести отпуск, его уже ожидали. Гестапо окольными путями информировало швейцарские власти о том, что какой-то человек направляется в их страну якобы с подложным паспортом, и одновременно дало им описание его личности и назвало новую, фальшивую фамилию унтер-офицера. Разумеется, он был сразу же арестован.
Швейцарской полиции понадобилось три дня, чтобы провести проверку по всем правилам. После этого унтер-офицера с исключительной вежливостью доставили в канцелярию полицейского участка из камеры, куда он был заключен, и принесли извинения за произведенный по ошибке арест. Получив обратно паспорт, он вышел на свободу. Эксперимент удался.
Наиболее трудным оказалось производство бумаги, которая даже при изучении под микроскопом была бы абсолютно похожа на ту, какая использовалась при печатании английских банкнот. Для этого СД построила в Эберсвальде под Берлином специальную бумажную фабрику и собрала по всей Германии специалистов, которые, помимо всего прочего, должны были быть убежденными нацистами; притом даже им не сообщили о цели их новой деятельности.
После длительных анализов и опытов обнаружилось, что в качестве основного материала для фальшивых банкнот «высшей степени подлинности» необходимо льняное полотно, произведенное без химических добавок. В Германии оказалось невозможным найти такой сорт полотна. Специальные группы, занимавшиеся поисками нужного материала за границей, обнаружили его в Турции. СС немедленно позаботилась о том, чтобы доставить в Берлин несколько тонн такого текстиля. Его структура соответствовала требованиям, годился и цвет, однако все еще не удавалось придать ему глянцевитость, делавшую его аналогичной английскому оригиналу. В результате кропотливой работы специалисты «группы Ф-4» пришли к выводу, что английская бумажная фабрика использует не новое льняное полотно, а уже находившееся в употреблении. Поэтому его разрывали на тряпки, в течение некоторого времени использовали их для уборки помещения мастерской, а затем мыли и перерабатывали в бумагу; теперь она ничуть не отличалась от настоящей бумаги Английского банка.
После такой же кропотливой работы специалистам СС удалось наконец отлично скопировать водяные знаки, какие наносились на подлинные английские фунты стерлингов, а в конце 1940 года Гейдрих уже с удовлетворением рассматривал первые фальшивые английские деньги.
«Плоды» труда фальшивомонетчиков проверялись в той же Швейцарии. СД направила туда своего агента, который имел крупный счет в одном из швейцарских банков и пользовался соответствующим авторитетом. Этот агент явился к директору банка, передал ему вместе с пачкой фальшивых фунтов стерлингов письмо германского Рейхсбанка, где говорилось, что фунты, возможно, поддельные. А поскольку в Берлине якобы нет необходимых средств для того, чтобы проверить подлинность направляемых банкнот, Рейхсбанк просит швейцарских коллег сделать это в секретном порядке. Спустя несколько дней директор банка возвратил обеспокоенному клиенту деньги и заверил его, что он может спокойно использовать их, поскольку они действительно настоящие.
Но СД не удовлетворилась одним этим экспериментом. Через другой швейцарский банк она отправила в Английский банк пачку фальшивых банкнот, чтобы испытать номера серий, даты выпуска и подписи на них. Все сошлось, и СС получила доказательство того, что поддельный банкнот мог бы вызвать подозрение только в том случае, если бы у кого-либо оказался настоящий банкнот с тем же номером серии и если бы он к тому же обратил внимание на то, что цифры одинаковые. Степень вероятности подобной случайности была «крайне невысокая».
И все же изготовлять фальшивые банкноты в больших количествах пока не представлялось возможным: созданная в 1942 году техническая база позволяла печатать их пока только вручную. Новым руководителем операции СД по производству фальшивых денег и документов был назначен штурмбанфюрер Бернгард Крюгер. Прежде всего он дал операции свое имя. Если до сих пор она имела кодовое название «Андреас», то теперь ей предстояло войти в историю преступлений СС как «операция Бернгард».
Помешать тому, чтобы при массовом изготовлении английских фунтов не проговорился хотя бы один из находившихся в курсе дел или чтобы по меньшей мере несколько купюр ценной валюты никто не украл, было невозможно. Поэтому в качестве надежного на первый взгляд места для их производства, которое и без того считалось огражденным от внешнего мира, оставался концентрационный лагерь. А ближе всего к главному имперскому управлению безопасности был расположен концлагерь Заксенхаузен под Берлином.
В конце 1942 года Крюгер выполнил первую часть поставленной перед ним задачи. Блок № 19 был изолирован от остального лагеря, печатные машины подготовлены для начала производства, первые 27 заключенных (позднее на фабрике по изготовлению фальшивок работало в общей сложности 140 человек) стали «носителями тайны» СД.
Но не успели в начале 1943 года сойти с машин в концентрационном лагере Заксенхаузен первые пробные экземпляры фальшивых английских фунтов, как случилось именно то, чего хотел избежать Крюгер. Коммунист Курт Левинский взял две фальшивые купюры, спрятал их под своей одеждой и тайно пронес мимо эсэсовцев в большой лагерь, где передал арестованному в 1942 году участнику движения Сопротивления Уригу с тем, чтобы «подпольный лагерный комитет знал, какая тайна окружала блок № 19»[10].
Подпольный комитет был руководящим центром политического сопротивления в лагере. Комитет старался даже в условиях концентрационного лагеря спасать жизнь заключенных, организовывать сопротивление, информировать узников об обстановке на фронтах, передавать на волю сообщения о положении в лагере.
Конечно, помешать производству фальшивых английских фунтов стерлингов было уже почти невозможно, но оставался еще саботаж при контроле готовых денежных знаков: качественно выполненные складывать в стопку «недостаточно хорошо изготовленных» и, наоборот, бракованные купюры помещать среди хороших в надежде, что их обладатели за пределами лагеря попадутся, и предприятие лопнет или изготовление фальшивых денег будет хотя бы затруднено.
— При любом удобном случае, — рассказывает Петер Эдель, — выводились из строя машины, запасные части нельзя было найти, неожиданно обнаруживалась неисправность или не оказывалось крайне необходимого материала.
Заключенный концлагеря чех Оскар Скала с опасностью для жизни сумел записать и хранил номера серий напечатанных в лагере фальшивых фунтов и сведения об их количестве. Эти данные он хотел как можно скорее сообщить государствам, входившим в антигитлеровскую коалицию.
Пражский художник Лео Хаас, арестованный гестапо за антифашистскую пропаганду, в течение многих месяцев придумывал все новые уловки, чтобы затягивать важную работу по ретушированию оригиналов.
В 1944 году заключенные получили возможность саботировать совершенно новое производство. Теперь наряду с английскими фунтами стерлингов, паспортами, водительскими удостоверениями и другими документами, предназначенными для использования СД за границей, предстояло изготовлять также американские доллары.
Петер Эдель так пишет по этому поводу: «Изготовление долларов только начинается, поэтому можно кое-что сделать. Ради сохранения наших жизней первые результаты должны выглядеть обещающими успех, однако не следует сразу же налаживать производство, дабы были оправданы новые эксперименты, причем не надо исключать неудачи и всякого рода дефекты…»[11]
Особенно хитрым на выдумки оказался при этом голландский офицер Абрахам Якобсон. Эсэсовец Крюгер назначил его мастером в цех фототипной печати. Руководимые Якобсоном заключенные маскировали свои подрывные действия, прикрываясь тем, что они работают якобы с «немецкой обстоятельностью». Всякий раз, когда Крюгер появлялся в цеху, Якобсон оказывался рядом с одним из своих помощников и уверенно и терпеливо пояснял ему, что работа почти удалась, но для того, чтобы банкноты выглядели «совсем как настоящие», этого никоим образом не достаточно. Крюгеру настолько импонировали стиль, основательность и осторожность, с которой Якобсон, как казалось, руководил всеми работами, что ему ни разу не удалось подловить хитрого голландца. В результате подготовка к выпуску фальшивых долларов завершилась только в 1945 году, когда от эсэсовской империи оставались одни осколки.
Напротив, фальшивые фунты стерлингов изготавливались в чрезвычайно больших количествах. В концлагере Заксенхаузен было напечатано 8,9 миллиона купюр на общую сумму 134,6 миллиона фунтов стерлингов. Следующее сравнение позволяет представить себе, что означает эта сумма: общий золотой запас Английского банка, посредством которого покрывалась стоимость денег, находившихся в обращении, составлял в 1933 году 137 миллионов фунтов стерлингов.
Другой пример ясно показывает, какое важное значение имели деньги для нацистского руководства. К началу войны при обмене денег за один английский фунт стерлингов давали 20,43 рейхсмарки. Однако во время войны стоимость германской валюты в нейтральных странах упала настолько, что за английский фунт приходилось платить сорок и более рейхсмарок. Если принять этот курс за основу при исчислении стоимости напечатанных СД фальшивых денежных знаков, то окажется, что нацисты произвели около 5,4 миллиарда рейхсмарок[12].
Как же сбыть такое количество фальшивых денег, как превратить поддельные фунты стерлингов в чистое золото и серебро? Для этого нужен специалист, который имел бы навыки в таких делах и не гнушался никаким обманом. Вильгельм Хеттль при всей его безграничной «скромности» считает своей заслугой, что именно он рекомендовал СД такого человека.
1941 год. Усилия, предпринятые Хеттлем по организации «операции Бернгард», оправдали себя. С берегов Дуная он переселился на Шпрее, из филиала СД в Вене — в главное имперское управление безопасности. Там, в непосредственной близости от руководства, Хеттль занимает пост начальника итальянского сектора в заграничном отделе СД. Через его письменный стол проходит вся документация, касающаяся событий в этой средиземноморской стране. И если в Риме делается что-либо не так, как хотелось бы гитлеровской Германии, Хеттль садится в самолет и направляется в этот красивый древний город, чтобы на месте навести порядок.
Хеттль в курсе забот, которые обуревают его «коллег» из «экономического» отдела VI управления главного имперского управления безопасности («VI-Wi»). С тех пор как Бернгард Крюгер возглавляет проведение «операции Бернгард», поточное производство фальшивых фунтов стерлингов стало делом ближайшего будущего. Перед сотрудниками отдела «VI-Wi» поставлена задача подготовить массовый сбыт фальшивой валюты. Нет, однако, подходящего человека, который осуществил бы такую задачу.
Раздается телефонный звонок. Хеттль поднимает трубку. Телефонистка говорит, что его вызывает Рим. У аппарата старый друг Хеттля д-р Гребль, являющийся постоянным представителем СД в итальянской столице.
Гребль сразу же переходит к делу:
— Вилли, ты говорил мне недавно, что вам нужен специалист по финансовым вопросам.
— Да, — коротко отвечает Хеттль, кивая головой.
— У меня есть на примете один подходящий человек, — говорит Гребль. — Если выражаться точнее, то он просто гений в финансовой области. Конечно, как у всякого гения, у него есть свои причуды, но он абсолютно надежен. Он знает полмира, повсюду имеет связи, это человек с размахом. Ну что, он заинтересует вас?
Разумеется, такая фигура нужна Берлину, причем срочно.
— Договорились. Следующей почтой получишь все документы. А как вообще идут дела в Берлине?
Хетт ль мог бы рассказать, например, что английские летчики становятся все более нахальными. Но этого делать, пожалуй, не стоит, ведь телефонные разговоры, несомненно, прослушиваются. Он ограничивается жалобой на то, что дожди идут немного чаще обычного.
— Могу представить себе, — смеется Гребль, — да и не только дожди, не так ли?
На этом разговор прерывается. Спустя 48 часов досье на найденного Греблем гения находится уже в руках Хеттля. Зовут его Фридрих Швенд. Родился 6 ноября 1906 года в местечке Беклинген в Вюртемберге в хорошей семье, окончил среднюю школу. Хеттль удовлетворен: этот человек образован, свое дело знает. В качестве специалиста по экспорту со специальным заданием рейхсвера побывал до 1933 года в России и Китае.
Хеттль включает настольную лампу и делает несколько заметок. Гляди-ка, сам толстяк рейхсмаршал Геринг лично знает Швенда. В 1933 году Швенд обратился к нему с предложениями насчет внешней торговли, но вскоре уехал в Нью-Йорк, где можно было заработать больше, чем в гитлеровской Германии. Одна из причуд, о которых говорил Гребль, заключалась в следующем: Швенду еще не было и тридцати, когда он буквально с ходу завоевал сердце и доверие миллионерши Банге — совладелицы крупной фирмы по торговле зерном, имевшей деловые контакты даже в Южной Америке.
Затем, констатирует Хеттль, Швенд вернулся в Европу. Он обосновался в Риме как торговец экспортными товарами и тут же был взят на заметку местным отделением гестапо: ведь просто, особенно при таких способностях, на восемь лет из «великогерманского рейха» не уезжают.
Хеттль убежден, что этого человека можно использовать. Он поднимает телефонную трубку и заказывает билет на очередной самолет, вылетающий в Рим. Гребль уже зарезервировал там столик в изысканном ресторане «Ульпиа». Наслаждаясь жареным фазаном и красным вином — такой роскоши в Берлине уже не получишь, — Хеттль начинает разговор со Швендом. Он буквально очарован собеседником, который сразу же производит впечатление действительно незаурядной личности.
Во всяком случае так он пишет в своих мемуарах спустя 30 лет после этой памятной встречи. Рассказывая о Швенде, он добавляет: «Это был образец ставшего очень редким типа людей: смелого торговца, который одновременно строго придерживается неписаного кодекса чести тех, кто занимается той же профессией»[13]. Между тем скорее самого Хеттля характеризовал тот факт, что он считал порядочным человека, только что согласившегося заняться обменом фальшивых денег на чистое золото и настоящую валюту.
Авантюрист Швенд, которого Хеттль весьма горячо рекомендовал начальнику VI управления Шелленбергу и начальнику главного имперского управления безопасности Кальтенбруннеру, в 1942 году окончательно включается в осуществление «операции Бернгард». Под псевдонимом д-р Вендиг и в чине штурмбанфюрера СС он появляется в VI управлении. Он получает на это имя солдатскую книжку служащего войск СС, удостоверение сотрудника гестапо, где значится как «советник по уголовным делам», дипломатический и гражданский заграничные паспорта с тем, чтобы в любое время и в любой ситуации выступать в наиболее подходящем в данный момент качестве. Но самое главное заключается в том, что ему вручают чемодан с фальшивыми английскими деньгами на общую сумму 10 миллионов рейхсмарок. Теперь он должен показать, на что способен. Действительно, через пять недель он продемонстрировал свою добычу в виде золотых слитков, золотых монет и настоящих долларов. С тех пор главное имперское управление безопасности было избавлено от забот, связанных с добыванием настоятельно необходимой ему валюты.
Фридрих Швенд в свою очередь предъявил претензии. Во время пирушки в одном из старых берлинских отелей он дает понять людям из главного имперского управления безопасности, что ему нужно много денег. В конце концов, с помощью тех мизерных сумм которыми он оперировал до сих пор, большого дела не сделаешь. Для этого требуются размах и уединенность.
Господа штандартенфюреры соглашаются: Швенд может получить все, что хочет. И вот на следующий день он садится в свой роскошнейший «лансье» и отправляется искать себе резиденцию. Сотни литров столь дорогого во время войны бензина сожрал его автомобиль, прежде чем Фридрих Швенд подобрал наконец то, о чем мечтал уже давно: трехэтажный дом с двумя десятками комнат, окруженный ухоженным садом и с видом на горы. Позднее его друзья с завистью заметят, что он поселился там, где горы особенно красивы, вино самое вкусное, а от фронта дальше всего: в замке Лаберс неподалеку от Мерано в Тироле.
Спустя несколько дней жители ближайшей деревни начинают далеко обходить этот дом, где поселились два десятка эсэсовцев. Над входными воротами появилась вывеска: «Штаб особого назначения 3-го германского танкового корпуса». Эсэсовцы строго осматривают всех, кто чересчур близко подходит к дому: Швенд хочет, чтобы его не беспокоили.
Люди замечают с некоторым удивлением, что вместо ожидаемых джипов перед домом часто останавливаются большие лимузины. Кроме того, из них выходят не молодцевато подтянутые военные, а хорошо одетые вальяжные господа; это возглавляемая Швендом команда крупных торговцев фальшивыми деньгами. Она состоит главным образом из директоров и владельцев отелей, а также банкиров, которым легче всего пускать в обращение фальшивки в больших количествах.
Условия, о которых Хеттль договорился со Швендом от имени главного имперского управления безопасности, весьма выгодные. От общей суммы получаемых фальшивых денег Швенд возвращает эквивалент в размере всего 66,6 процента их номинальной стоимости. У него остается, следовательно, одна треть. 25 процентов Швенд отдает посредникам, а себе берет «лишь» скромные 8,4 процента. Его чистый доход равен приблизительно 20 миллионам рейхсмарок в год.
Вскоре возглавляемая Швендом организация по сбыту фальшивых денег подобно паутине опутала всю Европу. Ловкий «д-р Вендиг» поделил ее территорию на ряд главных районов сбыта, каждый из которых контролировался и «обрабатывался» одним из посредников, получавших 25 процентов комиссионных. Так, например, в Голландии, Бельгии и Северной Франции действовал некий Джордж Спенсер Шпитц, старавшийся обменять на тамошнем черном рынке как можно больше фальшивых денег на товары и ценности. О том, насколько успешными были его махинации, стало известно только после войны. Комиссия по расследованию, возглавляемая сотрудником секретной службы США Макнэлли, пыталась выяснить, куда девались денежные знаки, которые сбывал Швенд. Несмотря на все усилия, Макнэлли удалось точно установить местонахождение всего десяти процентов от общего количества фальшивых денег, прошедших через созданную Швендом сеть посредников. 25 процентов из этих денег, то есть 3 миллиона фунтов стерлингов, реализовала только шайка Шпитца[14]. Если даже предположить, что половину из них Шпитцу пришлось израсходовать в качестве «издержек производства», то на его долю пришлась довольно большая чистая прибыль в размере 375 тысяч английских фунтов стерлингов.
Для Шпитца такая деятельность в качестве пособника фальшивомонетчиков из главного имперского управления безопасности имела и другое значение: она лучше всего гарантировала ему возможность выжить в период нацизма. Ведь Джордж Спенсер Шпитц был евреем, сыном мясника из Вены. Умение вести дела с фальшивыми деньгами помогло ему, пожалуй, больше, чем дружба с личным фотографом Гитлера. Когда СС могла заработать, она забывала даже о своем антисемитизме. Шпитц же был отнюдь не маленьким, а важным винтиком в нацистской военной машине.
Люди Швенда торговали всем, что представляло ценность и стоило дорого в период войны. В приграничных районах Италии и Югославии они занимались широкой торговлей оружием. Зять итальянского диктатора Муссолини граф Чиано при содействии Хеттля помог Швенду возобновить старые деловые связи с Южной Америкой и разместить деньги СС в аргентинских банках или вложить их в местные фирмы. Швенд покупал яхты, отели, дома, земельные участки и даже снарядил собственную флотилию парусных судов, на которых в любую погоду перевозил фальшивые деньги в оккупированную англичанами Северную Африку.
Но организация Швенда была лишь одним из каналов сбыта, которыми располагал особый отдел «VI-Wi» главного имперского управления безопасности. Огромные суммы переправлялись также по дипломатическим каналам гитлеровского министерства иностранных дел. Два еврея — узники «специальной команды главного имперского управления безопасности» в Заксенхаузене — рассказывали: «Мы часто получали приказ делать подборку фальшивых денег, а именно от шести до десяти тысяч купюр различного достоинства и разных номеров серий. Эти пачки нам приходилось затем самим увязывать и надписывать адреса». Получателями были торговые атташе германских посольств в Анкаре, Берне, Лиссабоне и Мадриде.
Ответственным за такого рода операции с фальшивыми деньгами был обергруппенфюрер СС Эрнст Боле — «гауляйтер» всех отделений заграничной организации НСДАП и статс-секретарь министерства иностранных дел. Он не только снабжал необходимой валютой гитлеровских дипломатов за рубежом, но финансировал из Берлина также пропагандистскую и подрывную деятельность нацистской партии в других странах.
Заместителем Боле в заграничной организации НСДАП был статс-секретарь имперского министерства экономики Эберхард фон Ягвиц.
Такой «тандем» государственных чиновников использовал все возможности для того, чтобы заставить государственный и дипломатический аппараты работать на службу безопасности. Фальшивые фунты стерлингов, изготавливавшиеся в ходе «операции Бернгард», сбывались даже в Ватикане.
В 1955 году Хеттль продолжал восторгаться Швендом и аппаратом СД, в который входила организация Швенда. Он писал, в частности: «Швенд разбирался в людях. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что в ходе операции было лишь несколько провалов, причем ни одного с «главными продавцами», как именовались ведущие агенты Швенда. В провалах… были повинны исключительно подручные агентов»[15].
Вытаскивая на свет божий старый тезис о том, что «тупые подручные» губят гениальные планы «руководителей», Хеттль пытается выгородить описанный выше принцип Швенда перекладывать риск на нижестоящих. Ведущие участники операции едва ли могли попасться, так как на черном рынке действовали не они, а «мелкие торговцы». В результате на последних «лежала вина за провалы», и им самим приходилось расплачиваться за это.
В 1943 году с нацистского гидросамолета, совершившего посадку у берегов Шотландии, был высажен агент, которому предстояло снабдить германскую шпионскую сеть в Великобритании деньгами, необходимыми для ее деятельности. После того как английская полиция арестовала этого агента, она обнаружила в его чемодане большое количество исключительно фальшивых фунтов стерлингов. За такой «провал», «виновником которого он был сам», немецкий шпион заплатил жизнью. Его повесили.
Самым удачным шпионом нацистов был действовавший в Турции агент по кличке Цицерон. Но и он оказался в конечном счете лишь обманутым мошенником. Этот человек, настоящее имя которого Ильяс Базна, служил камердинером у английского посла в Анкаре. Поскольку посол сэр Натчбулл-Хьюгессон отличался крепким сном и к тому же вполне доверял Цицерону, Базне удавалось вытаскивать у него ключ от сейфа и делать фотокопии всех важных документов. Таким образом СД всякий раз очень оперативно получала чрезвычайно актуальные документы конференций в Касабланке, Каире и Тегеране, на которых согласовывалась политика государств антигитлеровской коалиции; на конференции в Тегеране, например, состоялись переговоры между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем.
Германское посольство в Анкаре выплатило Цицерону за его успешную деятельность весьма большой гонорар: 300 тысяч фунтов стерлингов. Однако вместо золота, на чем настаивало имперское министерство иностранных дел, СД выдала Цицерону бумажные деньги, притом фальшивые не «высшей степени подлинности», а не очень качественно подделанные. И когда он, сбежав в Южную Америку, чтобы начать там спокойную жизнь, предъявил полученные им в Анкаре фальшивые фунты стерлингов, полиция вежливо обратила его внимание на то, что в Южной Америке также надо платить настоящим золотом. Дело закончилось тем, что в 1962 году Цицерон подал в суд на государство, которое называло себя преемником гитлеровского рейха, а именно на Федеративную Республику Германии. Но его иск был отклонен.
Штурмбанфюрер СС Фридрих Швенд также не был застрахован от подобных мелких «провалов». Он «разбирался в людях» далеко не безупречно, у него было особое представление о «кодексе чести», которым так восторгался Хеттль. В Югославии, например, Швенд завербовал человека по имени Теофил Камбер. Обманным путем Камбер завладел чемоданом с фальшивыми деньгами на сумму в несколько миллионов и хотел спрятаться с этой добычей «в балканских ущельях», чтобы поживиться ею в одиночку. Но его постигла неудача: наряд полевой жандармерии схватил Камбера и отправил к его начальству, а из главного имперского управления безопасности вскоре пришел приказ: Камбера расстрелять.
22 августа 1944 года стало роковым днем для Швенда. Он посадил Камбера в свой автомобиль и приказал шоферу ехать в сторону Вероны, где находился ближайший военный суд. Однако, не доезжая Больцано, как рассказывал позднее Швенд, автомобиль сломался. Едва он сам открыл капот, чтобы поискать причину остановки автомобиля, как раздались два выстрела. Обернувшись, Швенд увидел шофера, стоявшего на дороге с пистолетом в руке, из дула которого еще шел дым. В десяти шагах от шофера лежал Камбер с продырявленной головой и грудью. По словам шофера, Камбер был «убит при попытке к бегству».
Одиннадцать лет спустя суд в Больцано рассмотрел этот случай. Версии Швенда о «попытке к бегству» он не поверил. Швенд был заочно приговорен к 21 году тюремного заключения.
Впрочем, эсэсовец Швенд терпел неудачи со своим «умением разбираться в людях» и в других случаях. Когда война подходила уже к концу, он начал готовиться к послевоенной жизни. Полтора миллиона швейцарских франков он положил в один из банков Лихтенштейна, миллион швейцарских франков инвестировал в компанию по торговле недвижимостью в Триесте, на 350 тысяч рейхсмарок купил акции венской фирмы «Трансданубиа-варенэкспорт унд импортгезельшафт», став, таким образом, ее компаньоном, еще на 100 тысяч рейхсмарок приобрел устойчивые ценные бумаги, в частности акции германо-австрийской военной фирмы «Штейр-Даймлер-Пух»[16]. А поскольку Фридрих Швенд хотел полностью обезопасить себя, он вдобавок ко всему закопал в районе Каунса в Тироле 80 килограммов чистого золота, 80 тысяч подлинных долларов и 100 тысяч швейцарских франков. Оттуда Швенд отправился к своему другу и покровителю Вильгельму Хеттлю, который тогда, в марте 1945 года, уже находился там, где живет до сих пор — в Бад-Аусзе в Зальцкаммергуте.
В ходе широкой заблаговременной подготовки к трудным годам, которые должны были наступить после падения гитлеровской империи, стало ясно, что помощники Швенда превратились в опасных свидетелей. Одним из тех, кто успешно сбывал поставлявшиеся им фальшивые деньги, был некто Фридрих Карнац, которого Хеттль устроил в свое время в экономический отдел VI управления главного имперского управления безопасности и свел со Швендом. В марте 1945 года Карнацу было поручено внести на шифрованный счет в одном швейцарском банке 100 тысяч турецких фунтов, 200 тысяч датских крон и «крупную сумму» в бельгийских франках в качестве части скромной пенсии по старости для Швенда.
Сделал ли Карнац это или нет — неизвестно. Во всяком случае, отдать Швенду документ, удостоверявший эту операцию, Карнац «забыл».
После войны Швенд пустил в ход все возможные средства, чтобы заполучить обратно свои деньги. Из Лимы (Перу), где Швенд жил длительное время, он пытался выяснить, куда подевался сотрудник СД Карнац. Он нашел его в Чили, где Карнац занимался в это время большим бизнесом, являясь членом директората «Дойч-зюдамериканише банк», дочернего предприятия «Дойче банк»[17].
Швенд, который переделал тогда свое имя на звучащее по-испански Федерико, обратился в посольство ФРГ в Сантьяго. 9 октября 1959 года первый секретарь посольства д-р Ешке сообщил, что «по данному вопросу состоялась обстоятельная беседа с г-ном Карнацем. Он не отрицает, что во время войны получал от вас различную (иностранную —
Поскольку имеющиеся в виду операции производились в последние дни войны, они не удались. Таким образом, валюта… о которой идет речь, не была вывезена из Швейцарии и поэтому в его, Карнаца, руки не попала. Он с возмущением отвергает обвинение в том, что совершил преступное деяние…»[18]. Посольство поверило в это заверение, и уголовное дело не было возбуждено. Так что по крайней мере эти денежки Швенда плакали.
Но еще больше Федерико Швенда обчистил его закадычный друг Джордж Спенсер Шпитц. Некогда он бывал в замке Швенда в Тироле, обедая с ним и его женой. И в той же мере, в какой после 1945 года влияние мультимиллионера Швенда падало, авторитет ловкача Шпитца в деловых кругах Федеративной Республики Германии продолжал расти; их карьеры имели причинную связь.
В 1945 году Фридрих Швенд сидел в мюнхенской тюрьме Штадельхайм. Американцы держали там офицеров СС и нацистских деятелей до установления их участия в тех или иных преступлениях. Что касается Швенда, то было особенно трудно доказать, чем он занимался до 1945 года. Ведь Швенд назывался уже не Швендом и не д-ром Вендигом; он значился уже не советником гестапо по уголовным делам и не штурмбанфюрером СС, а простым майором вермахта Кемпом: при нем были «самые настоящие» документы, изготовленные фальшивомонетчиками в лагере Заксенхаузен.
Семь лет спустя в выходящем на немецком языке журнале «Перуанише пост» Швенд так описывал то, что случилось с ним:
«Приблизительно через три недели заключения в одиночке, обычных допросов и попыток сломить меня в мою камеру зашел капитан американской армии Михаэлис, которого сопровождал Джордж Спенсер Шпитц. Немного поговорив со мной, Михаэлис ушел, оставив меня наедине с моим «добрым другом». Шпитц сразу же объяснил, что, если я хочу выйти отсюда живым, я должен пожертвовать своей собственностью. Иначе я света белого больше не увижу. Затем Шпитц сказал дословно следующее: «Твоя жизнь зависит от Мари» (на жаргоне — от денег —
Я сказал Шпитцу, что готов в сложившихся обстоятельствах под расписку отдать оставшуюся у меня в виде золотых монет часть состояния, которую я спрятал (Шпитц знал об этом)…»
Через несколько дней Швенд был вывезен из тюрьмы Штадельхайм. Вместе с капитаном Михаэлисом, агентом ФБР Тиммом и Швендом в джип сел Джордж Спенсер Шпитц. Их путь лежал в Тироль, в район Каунса, к одной из тамошних мельниц, где Швенд несколько месяцев тому назад закопал «отложенные на черный день» золото, доллары и франки.
«Когда приехали к мельнице, — продолжал Швенд, — я раздобыл там лопату. Нескольких прохожих, которые намеревались остановиться, Тимм, Михаэлис и Шпитц тут же прогнали. Я выкопал находившееся в мешке золото, мешок при этом порвался, и мне пришлось часть золотых монет выбирать из земли руками…»
По словам Швенда, аналогичные «официальные переговоры» Шпитц провел и в ряде других случаев, так что постепенно большинству тех, кто некогда успешно занимался сбытом фальшивых денег, но не успел своевременно сбежать, пришлось выложить ценности, которые они приберегли для себя в предвидении мирной жизни. В Аттерзе (Австрия) Шпитц и его коллеги изъяли известную и дорогостоящую коллекцию почтовых марок, картин и другие ценные вещи; бывший личный фотограф Гитлера был вынужден отдать собранные им ювелирные изделия и бриллианты. В первые послевоенные месяцы Шпитц нажился основательно. Еще совсем недавно он верой и правдой служил нацистам, а теперь изображал из себя бедного, подвергавшегося преследованиям еврея, хотя таким он никогда не был.
С помощью этих поздних трофеев, связанных с «операцией Бернгард», Шпитц начал свою послевоенную карьеру. Он приобрел акции мюнхенского банкирского дома «Ленц унд К°», именовавшегося ранее «Маркс унд К°». Ленц, который служил в банке Маркса прокуристом, в 1938 году почуял, что настал подходящий момент: в повестке дня стояла «аризация», а в действительности экспроприация предприятий, принадлежавших евреям. В результате инспирированной главным имперским управлением безопасности «Хрустальной ночи» собственность ряда еврейских фабрикантов и торговцев перешла в руки СС или пронацистски настроенных дельцов. Многие евреи за бесценок продали «отзывчивым» немцам свои предприятия еще до того, как они были «аризированы» государством, с тем чтобы на вырученные деньги выехать из гитлеровской Германии и таким образом спасти хотя бы свою жизнь. По словам Швенда, одним из таких «отзывчивых» немцев считался и прокурист Ленц, владевший в 1945 году банком, порог которого он впервые переступил в 1920 году бедным учеником.
Купив долю в банкирском доме Ленца, Шпитц приобрел не только контроль за приносящими большие доходы игорными домами в Баден-Бадене, Вестерланде, Бад-Ноейенаре, Бад-Дюркхайме и Констанце. Он установил также финансовые контакты с некоторыми экспортными фирмами и мюнхенским банкирским домом «Маффей унд К°», в свою очередь тесно связанным с баварской кузницей оружия концерном «Краус-Маффей». Таким путем деньги, полученные в ходе организованной СД «операции Бернгард», стали «активно» использоваться и приносить прибыль также в послевоенной Баварии. А о том, как нажился при этом ловкач Шпитц, свидетельствуют приобретенные им несколько домов, роскошная вилла и завод скаковых лошадей в Ашау[19].
Одновременно с тем, что Шпитц делал себе карьеру, началась активная возня вокруг богатств, оставшихся в результате «операции Бернгард». В нее были втянуты десятки адвокатов. Почти каждый из находившихся еще в живых людей Швенда считал, что другой его надувает. В Южной Америке, Испании и ФРГ развернулась широкая кампания в печати.
К 1960 году Швенд собрал в Перу и Боливии такое количество улик против Джорджа Спенсера Шпитца, что пришлось зашевелиться даже баварским органам юстиции: Шпитцу был предъявлен иск на 2,5 миллиона западно-германских марок. Больше того, Генриетта фон Ширах — супруга бывшего руководителя организации «Гитлеровская молодежь» Бальдура фон Шираха и дочь личного фотографа Гитлера Гофмана — подала на Шпитца в суд за «вымогательство с применением насилия». «Прокуратура, — писал мюнхенский журнал «Квик» — провела расследование и 13 октября 1960 года направила обвинительное заключение Шпитцу, который жил в то время на своей вилле в Богенхаузене. Для Джорджа Спенсера Шпитца этого оказалось многовато: в тот же день он скончался от сердечного приступа»[20].
Возможно, что Федерико Швенд, получив известие о смерти Шпитца, почувствовал некоторое удовлетворение, но «свои» деньги он обратно не получил. И все же, несмотря на шантаж, посредством которого его обобрал Шпитц, бедным он никогда не был: он владел фирмами в Южной Америке, торговал оружием и поддерживал тесные контакты со своими «коллегами» по прежним временам.
12 декабря 1963 года. В одном из тихих переулков перуанской столицы Лимы раздаются выстрелы. Журнал «Квик» так описывал происшедшее: «Известный в городе повеса и бабник граф Сарториус лежит в луже собственной крови. Вскоре в полицейский участок приходит Ингрид да Оливейра, жена крупного латифундиста, мать двоих детей и дочь Фридриха Швенда. Сквозь слезы она произносит: «Это я убила Сарториуса, так как он грозился обесчестить меня». Во время процесса это обстоятельство принимается во внимание, и да Оливейру приговаривают всего к шести годам тюремного заключения. Но уже через двенадцать месяцев она помилована и снова на свободе»[21].
Тем не менее столь одиозное «спасение чести» служит поводом для того, чтобы вновь заговорили об отце убийцы Сарториуса. Полиция проявляет интерес к Швенду, который предпочитает жить за пределами Перу, хотя бы по временам. Одно из прибежищ, где он, правда, никогда долго не выдерживает, — Боливия.
В 1971 году старая история с убийством уже достаточно забыта. Швенд вновь живет в Перу и по-прежнему предается тому, что он больше всего любил и умел: он торгует иностранной валютой и занимается контрабандой денег и оружия. Похоже, что он может беспрепятственно делать это до конца своей жизни.
Однако 1 января 1972 года в «высшем свете» перуанской столицы возникает новый скандал: мультимиллионера и одного из влиятельнейших людей Перу Луиса Банчеро находят убитым на его вилле. Секретарша доставляет убитого в больницу. Врачи обнаруживают две тяжелые раны на голове и рану от удара ножом в шею. Удивление вызывает тот факт, что между моментом наступления смерти и тем временем, когда тело Банчеро привезли в больницу, прошло более четырех часов.
Полиция создает специальную комиссию, так как подобное убийство необходимо тщательно расследовать. Чиновники интересуются при этом также делами и партнерами Банчеро. Они устанавливают, что совсем недавно миллионер приобрел у американских фирм рыболовную флотилию и несколько рудников, где ведется добыча серебра и медной руды, то есть объекты, за которые карманными деньгами не расплатишься. Вскоре подозрение в совершенном преступлении падает на трех немцев. Одного из них зовут Йозеф Менгеле. Он родился в Гюнцбурге, на юге Германии, окончил медицинский факультет. Как «врач» концентрационного лагеря Освенцим он несет ответственность за смерть сотен тысяч людей. С 1945 года его разыскивают по всему миру как организатора массовых убийств и бесчеловечных опытов над живыми людьми.
Второй называет себя Клаусом Альтманом. Когда фотографии этого офицера СС появляются во французской печати, многие французы узнают в нем человека, который до 1945 года звался Клаусом Барбье. За многочисленные убийства, совершенные в период пребывания его на посту начальника гестапо в Лионе, французский суд заочно приговорил Барбье после войны к смертной казни.
Барбье, он же Альтман, в 1971–1972 годах живет в Боливии. Но случилось так, что как раз в момент убийства Банчеро он находился у третьего бывшего офицера СС, специалиста-фальшивомонетчика Фридриха Швенда.
Между тем никому из этих трех эсэсовцев нельзя предъявить никакого конкретного обвинения. В конце концов полиция арестовывает сына садовника, работавшего на вилле Банчеро, и вскоре юноша признается в убийстве хозяина своего отца. Половина Лимы не верит, однако, в это признание: юноша маленького роста, к тому же умственно отсталый, а Банчеро был хорошо тренированным спортсменом, владевшим приемами каратэ. У многих людей не укладывается в голове, что мальчик мог одолеть такого противника[22].
В то время как Швенд пытается сохранить свое положение в Лиме, Менгеле скрывается, как он это часто делал в своей жизни. Барбье также удается бежать, он возвращается в Боливию. В боливийской столице Ла-Пасе он публикует страстное заявление для печати, в котором отрицает свое какое бы то ни было участие в преступлении. Имя Барбье вновь замелькало в газетных заголовках в 1980 году: он является советником боливийских военных, совершивших в стране переворот; опыт работы в гестапо вновь пригодился.
Полиция Лимы не выпускает Швенда из виду. Она следит за его связями, собирает данные о его деятельности. 13 апреля 1973 года время пришло: дом Швенда окружают и производят там тщательный обыск. В руки полиции попадает обширная переписка с гестаповцем Барбье.
За нелегальную торговлю валютой Швенда приговаривают к двум годам тюремного заключения, которые ему приходится отсидеть полностью. После освобождения его высылают из Лимы в ФРГ. 4 июля 1976 года он спускается по трапу самолета во Франкфурте-на-Майне.
Бонн. Три дня спустя.
Хозяин отеля «Шварцер катер» недоволен. Перед ним стоит постоялец из девятого номера, пожилой мужчина в скромном костюме. Этот господин отказывается уплатить наличными за трехдневное проживание и завтрак.
— Шестьдесят марок — настойчиво требует хозяин-югослав. Но постоялец сует ему бумажный листок, выданный боннским городским отделом социального обеспечения. В документе говорится, что предъявитель сего имеет право жить в отеле в течение трех дней за счет отдела. Бумага заверена подписью и печатью.
Однако у хозяина это вызывает подозрение. Видя, что наличные деньги ему не получить, он вызывает полицию. Чиновники проверяют документы.
— Все в порядке, Вы получите причитающиеся деньги от отдела социального обеспечения, — успокаивают они.
Уже в патрульном автомобиле полицейские связываются по радио с оперативным штабом. На всякий случай они запрашивают, не числится ли какой-либо вины за пожилым человеком, которого они встретили в отеле. Сразу же включенный компьютер федерального ведомства уголовной полиции через некоторое время выдает следующие данные: имя — Фридрих Швенд, в течение семнадцати лет прокуратура Мюнхена разыскивает его как убийцу.
— Как же так получилось, что вы тридцать лет жили в Перу, а теперь вас выслали? — спрашивает один мюнхенский журналист в комнате для посетителей в тюрьме Штадельхайм, куда Швенда поместили вновь через 31 год.
— У меня есть смертельные враги, — отвечает Швенд, намекая на то, что бывшие «коллеги» шантажировали его, дабы он раскошелился за счет запрятанных остатков собственности, приобретенной во времена нацизма[23].
Ведь бывшие сотрудники СД знали, что Швенд отнюдь не такой уж бедный, каким он охотно представлялся в последнее время. Кое-какие «сбережения» у него еще оставались. Имелись доказательства того, что часть его запасов находилась в Швейцарии. Незадолго до окончания войны Хеттль и Швенд переправили из Австрии через границу швейцарского торговца фальшивыми деньгами Ферри Манзера. 27 марта 1945 года он зашел в «Банка унионе ди кредито» в Лугано, имея при себе туго набитый портфель с лежавшей в нем кругленькой суммой в 300 тысяч швейцарских франков. Эти деньги Манзер положил на счет № 930 женевского банка «Сосьете женераль дю сервейанс», причем — в отличие от Карнаца — не забыл отдать своим хозяевам квитанцию о сдаче денег.
В 1955 году, когда надо было доказать, что Карнац, которому была поручена аналогичная операция, присвоил переданные ему деньги, Хеттль, по словам Швенда, под присягой рассказал об этом немецкому адвокату Вальдайеру в Буэнос-Айресе[24]. Поскольку в то время Швенд с клятвенным заявлением Хеттля в руках обращался решительно ко всем, прося поддержать обвинение против Карнаца, зашла речь и о счете № 930. При внимательном чтении заявления Хеттля можно было обратить внимание на то, что в нем говорилось о необходимости «внести деньги», а не открыть счет. Швенд, следовательно, открыл счет № 930 в «Сосьете женераль дю сервейанс» еще раньше, причем счет редко открывали, если на него сразу не вносилась определенная сумма денег. Таким образом, в 1945 году в Женеве уже находились минимум 300 тысяч франков, что вместе с обычными и сложными процентами составляло изрядную сумму.
Когда после 1945 года союзники начали разыскивать во многих странах Европы следы имущества, награбленного СС и другими нацистскими организациями, счет № 930 также оказался в опасности: ведь Манзер, как агент СД, считался немцем, несмотря на то что имел швейцарский паспорт. Тем не менее цюрихский адвокат д-р Гейнц Райхвайн сообщил обеспокоенному Швенду 3 июля 1956 года: «Дабы помешать конфискации, Манзер заявил, что речь идет о деньгах, которые он положил в Лугано на счет третьего лица, не являющегося немцем, поэтому арест на эти деньги не может быть наложен. Швейцарское финансовое ведомство сочло этот вопрос исчерпанным»[25].
Махинация Швенда, связанная со счетом № 930, была не единичным случаем. Сотни высокопоставленных офицеров перевели таким образом деньги на закрытые счета. Десятки сотрудников СД надежно спрятали таким же способом ценности, награбленные во время войны: деньги, к которым пристали пот и слезы народов, порабощенных нацистами, денежная пеня за убийства в размере 2 миллиардов марок, заплатить которую гитлеровское государство заставило евреев в качестве «компенсации» после погрома 9 ноября 1938 года («Хрустальная ночь»), цена за заключенных концлагерей, которые были переданы промышленности в качестве рабов.
В данном конкретном случае подобный секретный счет удалось расшифровать в связи с «конфликтом по поводу наследства» между бывшими гангстерами из службы безопасности. Но тысячи денежных счетов остались нераскрытыми.
Итак, в 1976 году Швенд вновь находился в тюрьме Штадельхайм в ожидании суда над ним. О своем будущем он думал со смешанными чувствами. Не подтвердит ли западногерманский суд меру наказания, определенную в свое время итальянскими органами юстиции, и не приговорит ли его также к 21 году тюремного заключения?
Но мюнхенское «правосудие» нашло выход из положения: оно завело новое дело против Швенда. Правда, и теперь нельзя было полностью исключить, что Швенд является соучастником убийства «нечестного» торговца фальшивыми деньгами Теофила Камбера, однако то, что в Италии называлось убийством, для баварцев было лишь «не слишком тяжким неумышленным телесным повреждением, в результате которого последовала смерть потерпевшего». Приговор, вынесенный Швенду, гласил: два года тюремного заключения условно.
Швенд получил возможность вновь покинуть ФРГ. Он возвратился в Перу, на свою старую виллу неподалеку от Лимы, поближе к своим верным друзьям. 1 апреля 1980 года западногерманская газета «Вестфелише рундшау» коротко сообщила, что несколько дней тому назад Швенд скончался.
Лето 1944 года. 6 июня американские, английские и канадские войска высаживаются в Северной Франции и тем самым открывают в Европе второй фронт; нацистские войска оказываются теперь зажатыми в гигантские клещи с востока и запада.
13 июля восточнее Львова Красная Армия начинает наступательную операцию, в ходе которой гитлеровский вермахт теряет до конца августа 13 дивизий и отбрасывается на 60 километров к западу от Вислы.
20 июля 1944 года немецкий полковник граф фон Штауффенберг подкладывает бомбу в ставке Гитлера «Вольфшанце» («Волчье логово»). По глупой случайности диктатор отделывается лишь парой царапин, а отряды СС в зародыше подавляют восстание в Берлине, зондеркоманды расстреливают несколько десятков офицеров, принимавших участие в заговоре. Провал покушения прежде всего расстроил планы тех, кто хотел, пожертвовав Гитлером, купить таким образом сепаратный мир с западными державами на втором фронте.
Спустя пять дней союзные войска начинают генеральное наступление на севере Франции, отрезают находящиеся в Бретани части вермахта от остальных войск, 17 августа уничтожают в Фалезском котле остатки десяти дивизий вермахта и СС, а 25 августа подходят к французской столице — Парижу, который уже несколько дней тому назад был освобожден бойцами французского движения Сопротивления. Итак, начался последний этап войны: окончательная победа государств антигитлеровской коалиции и освобождение Европы от фашизма стали теперь вопросом месяцев.
На рассвете 10 августа известный отель «Мезон руж» в Страсбурге окружает цепочка часовых. «Специалисты» из СД еще раз просматривают помещения, у входа они проверяют всех, кто хочет войти в дом.
Незадолго до десяти утра площадь перед отелем оживает: бесшумно подкатывают роскошные лимузины, рывком распахиваются двери и подтянутые офицеры и скромно одетые штатские неспешно поднимаются по ступенькам в вестибюль отеля, не удостаивая даже взглядом стоящих здесь офицеров СД. Ровно в десять за господами закрывается массивная, обитая кожей дверь комфортабельного конференц-зала, окна которого тщательно завешены. В то время как на полях сражений сотни германских солдат гибнут или попадают в эти часы на долгие годы в плен, а «цепные псы» полевой жандармерии охотятся за уставшими от войны соотечественниками и на ближайшем же дереве вешают каждого, кто хочет выбросить оружие, для господ, собравшихся в «Мезон руж», война, собственно, уже давно закончилась.
Когда в зале устанавливается тишина, на трибуну выходит д-р Шайд — директор фирмы «Хермансдорф унд Шенбург гезельшафт» и одновременно обергруппенфюрер СС. Он открывает совещание, на котором представление присутствующих излишне, и еще раз напоминает, что в соответствии с достигнутым согласием частных записей никто делать не будет. Уголками глаз он видит, как исчезают во внутренних карманах пиджаков уже приготовленные кое-кем авторучки с золотыми перьями.
Шайд констатирует прежде всего, что битву за Францию Германия проиграла. Германская промышленность должна понять, что войну уже не выиграть, а поэтому необходимо начать подготовку к послевоенной кампании.
Некоторые господа со скучающим видом кивают, другие не реагируют вовсе. Банальности! То, о чем говорит Шайд, знает каждый. Но никто не встает с места, чтобы подойти к дверям, позвать офицера СД и донести на докладчика, обвинив его в «подрыве оборонной мощи», что наверняка произошло бы, если бы д-р Шайд позволил себе высказываться так в трамвае, у станка или в окопе. Нет, здесь действуют другие законы, здесь можно говорить что угодно и тебя не выдадут гестапо и не заключат в концлагерь. Кроме того, здесь все — официальные лица. Д-р Каспар, например, представляет концерн Круппа, одну из самых важных кузниц оружия в рейхе. Д-р Толле прибыл из Саара, где он отвечает за производство танковой брони на заводах «Рёхлинг». Д-р Синсерен приехал от авиационного концерна «Мессершмитт». «Рейнметалл» прислал сразу троих: Бервангера, Фира и д-ра Коппа. Фирма «Бюссинг», поставляющая грузовые автомобили для вермахта, представлена капитаном Хаберкорном и д-ром Рубе. В зале находятся также двое от «Фольксваген» — г-н Кандоз и д-р Элленмайер. Кассельский завод двигателей «Геркулес», концерн «Бош» и «Броун-Бовери» командировали сюда специалистов из своих польских филиалов в Познани.
Кроме того, среди участников совещания начальник инспекции по вопросам вооружения в Познани капитан Дорнбуш, представитель германского военно-морского командования в Париже д-р Майер, д-р Штрасснер из имперского министерства вооружений и военной промышленности и некоторые другие.
Нет, любой мелкий гестаповский шпик как пробка вылетел бы из этого зала сразу на Восточный фронт — для проверки…
Д-р Шайд продолжал: «Промышленники должны установить контакты и связи с иностранными фирмами, но делать это надо в индивидуальном порядке, дабы не возбуждать подозрений. Кроме того, нужно подготовить финансовую почву для получения значительных иностранных кредитов после войны». В качестве примера способа проникновения… д-р Шайд сослался на тот факт, что патент на производство нержавеющей стали принадлежит совместно нью-йоркской компании «Кемикэл фаундейшн инкорпорейтед» и германскому концерну «Крупп».
Д-р Каспар кивнул, как бы подтверждая эти слова, и на мгновение подумал, что его фирма таким образом зарабатывала на производстве не только немецких танков, но и американских танков «Шерман»; ведь в соответствии с принятым порядком американские партнеры даже во время войны продолжали переводить лицензионный сбор на специальный счет в одном из швейцарских банков.
Д-р Шайд «упомянул также фирмы «Цейс», «Лейка» и пароходство «Гамбург-Америка» в числе тех, которые могли бы особенно эффективно представлять германские интересы, и дал их нью-йоркские адреса присутствовавшим на совещании промышленникам»[26].
Когда Шайд закончил, он пригласил господ к столу. Многие ехали издалека, поскольку по соображениям безопасности никто не должен был останавливаться на ночь в столице Эльзаса.
— Вы довольны тем, как проходит совещание? — спросил Шайд соседа по столу. Тот, промакнув на губах капельку превосходного мясного соуса, повернулся к обергруппенфюреру:
— На промышленность можно надеяться. У нас все будет в порядке…
Человеком, который дал такой уверенный ответ, был не кто иной, как уже знакомый нам статс-секретарь Эберхард фон Ягвиц, руководитель V главного управления имперского министерства экономики. Будучи гауамтсляйтером всех заграничных групп НСДАП, он регулярно снабжал своих «товарищей по партии» «фунтами Бернгарда», печатавшимися в концлагере Заксенхаузен, а на этом совещании представлял свое министерство.
У Ягвица были все основания для уверенности, потому что он уже знал, откуда в скором времени можно будет снова действовать, хотя и другим образом. 24 года тому назад, в августе 1920 года, он в чине капитана служил в разведке рейхсвера. Буэнос-Айрес! Тогда это были еще командировки! А насколько они были полезны, выяснилось лишь сейчас. Через несколько лет после возвращения в Берлин фон Ягвиц встретил в германской столице одного из молодых офицеров, с которыми познакомился в Аргентине. Его звали Перон, он был офицером тамошнего генерального штаба, а еще восемь лет назад занимал пост военного атташе в Берлине. И когда в марте 1944 года аргентинские генералы захватили власть, Перон находился во главе путчистов.
Буэнос-Айрес — это название звучало приятно в ушах Ягвица. Из всех 550 групп НСДАП в 45 странах аргентинская группа могла похвалиться наилучшими итогами деятельности: только в округе Буэнос-Айреса более 60 тысяч немцев внесли себя в списки членов НСДАП. Начальник VI (иностранного) управления главного имперского управления безопасности Шелленберг в своих мемуарах рассказывал о том, насколько важны были эти группы для рейха. Он подчеркивал, что в разведывательной деятельности группы НСДАП могли беспрепятственно «подключаться к работе нашего ведомства»[27].
После совместного обеда состоялось второе заседание, которое вел д-р Боссе из имперского министерства вооружений и военной промышленности и в котором приняли участие только представители концернов «Хеко», «Крупп», «Рёхлинг». «На этом заседании констатировалось, что война практически проиграна, но ее следует продолжать до тех пор, пока не будут получены гарантии сохранения единства Германии… Промышленники также должны подготовиться к тому, чтобы финансировать нацистскую партию… Отныне правительство будет отчислять промышленникам большие суммы с тем, чтобы каждый мог обеспечить себе за границей надежную основу для деятельности после войны. Имеющиеся финансовые резервы за рубежом следовало сохранить в распоряжении НСДАП, дабы после поражения можно было создать сильный германский рейх…»[28]
Самому неискушенному наблюдателю, если бы такой и был, теперь стало бы ясно, почему это совещание проводилось в условиях такой секретности. Еще во время подходившей к концу и проигранной войны здесь разрабатывались планы воссоздания «сильного германского рейха». А для того, чтобы все переговоры по этому вопросу могли протекать в обстановке полной безопасности, они должны были быть совершенно секретными.
Отдельным компаниям было поручено создать повсюду в мире фирмы и представительства, которые внешне были бы полностью независимыми от германского капитала, но вместе с тем контролировались бы «связными партии». Кроме того, было принято решение о помещении германского капитала за границей, «особенно в нейтральных странах. Экспорт капиталов будет осуществляться в основном через швейцарские банки «Хандельсбанк» в Базеле и «Швайцерише Кредитанштальт» в Цюрихе. Наряду с ними есть ряд швейцарских фирм, которые за комиссионные в размере пяти процентов под швейцарским прикрытием скупают в Швейцарии имущество» (для немцев —
Когда под вечер 10 августа 1944 года высокопоставленные господа покидали Страсбург, у них было ощущение, что они заранее позаботились обо всем необходимом, чтобы спокойно пережить наступающие тяжелые времена. Все шесть экземпляров протокола совещания находились в достойных доверия руках. Участники совещания надеялись, что общественность никогда ничего не узнает об этом.
Но они ошибались. Один из присутствующих — по крайней мере один — все же не смог сохранить тайну. Протокол, его копия или просто восстановленная по памяти запись того, о чем говорилось и что замышлялось в Страсбурге, проделали незапланированный путь. То ли проговорился кто-то из участвовавших в совещании промышленников, то ли один из немногих эсэсовских руководителей, знакомых с результатами совещания, попытался заранее купить себе прощение за совершенные им преступления — это не известно. Его имя и мотивы известны, по-видимому, одному-единственному человеку: американскому агенту, которому удалось «зацепить» столь важный «источник».
Между тем имени американского агента также нет в документах, которые удалось отыскать, хотя, без сомнения, ему принадлежит один из самых больших успехов разведки, работавшей против гитлеровской Германии. Уже 7 ноября 1944 года, то есть менее чем через три месяца после тайной встречи в «Мезон руж», этот человек отправил цитировавшийся выше протокол в государственный департамент в Вашингтоне. Тем самым в невероятно короткий срок лопнула одна из наиболее строго охранявшихся тайн нацистского руководства.
Общественность узнала об этом с опозданием. Прошло двенадцать важных месяцев, прежде чем союзническая комиссия по расследованию военных преступлений в Лондоне опубликовала страсбургские планы.
Однако, сколь бы важным ни было знать содержание страсбургского протокола, высокопоставленный «источник» не мог или не хотел выдавать все тайны, связанные с совещанием в «Мезон руж». Стало известно, что замыслили нацистские руководители и промышленники, но договоренность о том, кто, когда и где будет осуществлять эти планы, была достигнута только на последующих совещаниях. Итак, оставались неизвестными ответы на конкретные вопросы: кто основывал или покупал какую-либо фирму и где? На какие счета и в каких банках депонировались деньги, предназначавшиеся для осуществления достигнутых договоренностей? Кто имел право распоряжаться этими гигантскими денежными суммами?
Руководитель еврейского Центра документации в Вене Симон Визенталь писал: «На основе американских данных спустя год после окончания войны в нейтральных странах было установлено 750 фирм, которые, как можно было предполагать, основаны или куплены с помощью германских капиталов, вывезенных за границу. Из них 58 находились в Португалии, 112 — в Испании, 35 — в Турции, 98 — в Аргентине, 214 — в Швейцарии, а остальные — в разных государствах Центральной Америки.
Выполнялись и другие указания, содержащиеся в страсбургском протоколе. Так, в 1962 году было установлено, что заводы Геринга в Линце (ныне государственные заводы ФЁСТ. —
Но как бы часто ни удавалось установить и доказать местонахождение нацистских фирм за границей, все просьбы и требования о конфискации и выдаче нацистских капиталов, награбленных в конце концов во всех европейских странах, оставались безуспешными. Диктаторы типа Франко, Салазара и Перона укрывали бежавших к ним нацистских преступников.
В последние месяцы войны у касс швейцарских банков царило большое оживление. В то время, когда на всех фронтах германских солдат посылали в пекло во имя «окончательной победы», все, кто сумел нажиться в период нацистского господства, старались перевести свои состояния в безопасные места. Больше всего работы пришлось на долю доверенных лиц СД, которым надо было надежно поместить капиталы, награбленные во всей Европе.
Популярность Швейцарии при таких операциях объяснялась преимущественно тремя причинами: во-первых, она граничила с Германией и достичь ее можно было в короткий срок, во-вторых, ее банки пользовались репутацией абсолютно надежных и, в-третьих, предлагали услугу, которую не могли предложить кредитные институты других нейтральных стран — шифрованные счета. Последние гарантировали ту максимально высокую степень секретности, которая была необходима СД для выполнения страсбургских решений.
Трюк с шифрованным счетом производился просто. В Цюрихе жил, к примеру, адвокат д-р Мюллер. В его контору можно было обратиться, если требовалось расторгнуть брак, заставить клиента оплатить уже поставленные товары или же возникала нужда в ловком адвокате для урегулирования неприятностей, связанных с автомобильной катастрофой. Вместе с тем этот д-р Мюллер уже давно был сотрудником СС и СД.
Понедельник, вечер. У д-ра Мюллера был напряженный день. Три судебных заседания, длительная беседа с хорошо знакомым прокурором, затем визиты восьми клиентов, которые один за другим усаживались в кресло перед его рабочим столом.
Только что ушел последний из них. Д-р Мюллер бросает беглый взгляд на часы, встает, отдергивает занавеску, открывает окно и делает несколько глубоких вдохов. Затем он снимает пиджак, берет пепельницу и в передней вытряхивает сигарные окурки в корзину.
— У вас есть еще что-либо ко мне, господин доктор?
Мюллер на мгновение задумывается, затем качает головой:
— Нет, на сегодня все. Вы можете идти, фройляйн Ирмгард.
То, что он ожидает еще одного посетителя, ее не касается. Конечно, она человек надежный, но осторожность прежде всего. Д-р Мюллер ждет, когда дверь конторы закроется за его секретаршей, идет в ванную, развязывает галстук, пускает холодную воду на руки и освежает лоб и щеки.
Через пять минут он снова аккуратно одет, кабинет хорошо проветрен, и к тому же уже звонят в дверь.
Мюллер открывает. Перед ним стоит человек, которого он знает под именем д-р Вольф: пальто из тонкого сукна, элегантная шляпа, перчатки из самой лучшей кожи, в левой руке черный портфель.
— Здравствуйте, г-н адвокат!
— Здравствуйте, г-н доктор! Надеюсь, дорога была хорошей?
— О да. — Посетитель снимает пальто, еще раз для проверки смотрит сквозь темное стекло двери секретариата и продолжает: — Вы же знаете, что в таких условиях ехать по проселочной дороге не совсем приятно…
Мюллер понимающе кивает. Действительно, авиация союзников господствует в воздухе над Германией, штурмовики кружатся над автострадами и проселками.
— К тому же контроль на вашей границе… Когда мы стояли под Сталинградом, ваши таможенники были более предупредительны.
Мюллер выражает сожаление, воздевая руки.
— Если бы это зависело от меня… Но вы же знаете, что Швейцария всегда внимательно следит за тем, кто находится на пути к победе. А принципы… — говорит он и качает при этом головой.
В кабинете Мюллера посетитель сразу же переходит к делу.
— Мы хотели бы, чтобы завтра рано утром вы посетили банк, в котором вы уже брали нам бланки для открытия счета.
Мюллер кивает головой, он ничего не забыл.
— Вы откроете для нас шифрованный счет. Право распоряжаться им имеют четыре человека, которые подписали бланки. Снять деньги со счета можно лишь в том случае, если документ подписан по меньшей мере двумя из четырех…
Д-ру Мюллеру ясно, что это делается из предосторожности. Во-первых, никогда не знаешь, кто вообще выживет в ближайшие месяцы. Поэтому необходимо иметь нескольких распорядителей вкладом. Во-вторых, СД тоже страхуется. Хотя все сотрудники принимали присягу СС, обещающую абсолютное повиновение и верность делу фюрера, нужно с самого начала иметь в виду, что кто-то может проявить слабость в условиях послевоенного времени и надумает использовать счет «фирмы» в личных целях. Следовательно, надо сделать так, чтобы деньги со счета вообще не мог снять только один человек.
Мюллер почти уверен, что среди четырех человек, имена которых ему сейчас покажут, он не будет знать ни одного, не говоря уж об их адресах. Эти четверо останутся также не знакомы друг с другом и не будут знать, для какого счета и в каком банке они дали свою подпись. Правда, можно сделать проще, но так более надежно. Д-р Вольф вручает Мюллеру бланки с подписями, он должен оставить их у директора банка. Таким образом, ни один простой служащий никогда не узнает, кто является действительным владельцем счета.
Поднимаясь и застегивая пуговицы своего пиджака, Вольф еще раз серьезно смотрит на Мюллера.
— Желаю успеха завтра, коллега Мюллер, — говорит он. — Дело очень важное. Если вы посмотрите на карту и увидите, как проходит линия фронта, вам станет ясно, что на сей раз операция висела на волоске. Однако то, что вы сделаете завтра, — это гарантия нашего подъема. Мы не оставим Европу большевикам!
Мюллер тоже встает, невольно вытягивается, хотя как швейцарец он никогда не имел удовольствия носить униформу войск фюрера. Но то, о чем говорит сейчас Вольф, — дело незаурядное, оно свидетельствует об уверенности и ясной цели.
— Устроит ли вас, если это будет сделано завтра к полудню? — спрашивает Мюллер.
Вольф согласен.
На следующее утро в девять часов у Мюллера заседание в суде. Разбирается транспортное происшествие. Вопрос о виновнике сомнений не вызывает, так что через полчаса все участники процесса свободны. Мюллер, довольный, складывает свою мантию, аккуратно кладет ее в портфель и направляется к расположенному неподалеку банку, который он выбрал для своего дела.
Широкая мраморная лестница с плоскими, удобными ступенями ведет наверх, в операционный зал. Д-р Мюллер тем не менее останавливается на полпути и оборачивается к швейцару, сидящему за стеклянной перегородкой и внимательно оглядывающему клиентов:
— Слушаю вас, господин!
— К директору!
Через несколько минут Мюллер опускается в мягкое кресло в просторном кабинете директора, обставленном удобно и просто: клиенту дается понять, что его деньги здесь на ветер не бросаются.
Представляться друг другу нет необходимости. Хотя директор более чем на два класса выше по доходам, чем незаметный адвокат, они оба принадлежат к знатным кругам города. Разумеется, у Мюллера есть счет в этом банке, кроме того, они часто встречались в театре, на приемах и похоронах.
Именно это является самой важной предпосылкой для открытия шифрованного счета. Многие думают, хотя это и неверно, что любой грабитель с мешком только что украденных в банке денег вдруг ни с того ни с сего может открыть тайный счет. Нужно пользоваться хорошей репутацией, иметь престиж серьезного человека, тогда и состоится сделка.
— Что вас привело ко мне, господин адвокат? Не хотелось бы думать, что возникли проблемы с кем-либо из моих служащих…
Дружески улыбаясь, Мюллер возражает:
— Вы же знаете, ваши служащие всегда очень корректны. Нет-нет, я очень доволен…
Директор тоже улыбается и больше вопросов не задает. Мюллер сам расскажет, что ему нужно.
— Четыре клиента просили меня уладить одно дело. Речь идет о том, что они хотели бы отложить кое-какие свои излишки на осуществление будущих совместных проектов, в общем немалую сумму. Вы знаете ведь, какая ненужная шумиха поднимается часто, когда четыре коммерсанта вдруг вместе вкладывают капитал…
Через полчаса все улажено. Надежный служащий нашел свободный номер и завел соответствующий счет. Карточка из банковской картотеки содержит только номер счета и подписи распорядителей кредита, но в ней не указано, кому принадлежит счет. В банке имена владельцев знает только директор, которому Мюллер передал бланки. Шеф собственноручно надписал над именами номер счета и запер документ в своем сейфе.
— Вы можете не беспокоиться, дорогой г-н доктор. Вашим друзьям не следует опасаться шумихи. При внесении денег никаких проблем не возникнет, никто из кассиров не увидит ни одного имени. А если господа пожелают снять деньги со счета, то лишь одному из них будет достаточно обратиться в кассу, имея на руках подпись второго. Или же вы сами, г-н доктор, зайдете в банк и предъявите расходный ордер с двумя подписями…
При выходе из банка Мюллера осеняет мысль, на мгновение даже развеселившая его: если бы он сделал владельцем счета себя, он мог бы надуть СД…
Но эта идея веселит Мюллера лишь на какой-то момент. Во-первых, на такой операции он зарабатывает совсем неплохо — друзья из СД всегда хорошо платили и при других сделках, которые он проворачивал для них. Во-вторых, Цюрихское озеро очень глубокое, поэтому у него, Мюллера, отнюдь нет желания быть выловленным однажды из воды с камнем на шее. Получать деньги и молчать — это самое лучшее страхование жизни.
В кафе все идет как по маслу. Вольф уже там, он читает газету, помешивая в чашке. Мюллер подходит и спрашивает, свободно ли место. Вольф, кинув беглый взгляд, говорит:
— Пожалуйста, садитесь…
Мюллер делает заказ, достает свою газету и кладет ее на стол. Когда ему приносят кофе, Вольф расплачивается, берет газету Мюллера и аккуратно кладет ее во внутренний карман пальто. В газете лежит конверт с номером банковского счета.
На следующий день пополудни д-р Вольф снова в Берлине. При входе в здание главного имперского управления безопасности он предъявляет свое удостоверение личности служащего СД и снова превращается в штурмбанфюрера с совсем другим именем; само собой разумеется, что его паспорт сделан в мастерской фальшивых документов в Заксенхаузене.
Штурмбанфюрер сразу же представляется своему начальнику, передает номер счета и пока свободен. Остальное — это дело нескольких высших офицеров СД, которые ведут тот самый список, где перечислены номера всех тайных банковских счетов СД и имена распорядителей кредитов.
Несколько дней спустя главное имперское управление безопасности вновь посылает «д-ра Вольфа» в Швейцарию. Вместо тоненького бланка теперь в его портфеле лежат толстые пачки английских фунтов, американских долларов и швейцарских франков. С этим портфелем он терпеливо встает в очередь у обычной кассы Цюрихского банка, заполняет приходный ордер на привезенную сумму и подает его вместе с деньгами сидящему за окошком служащему. Одна-две такие операции, и на открытом несколько дней назад шифрованном счете уже оказываются несколько сотен тысяч марок…
Благодаря шифрованным банковским счетам СД удалось перевести в Швейцарию твердую валюту на сумму около 750 миллионов долларов. Таким образом, наряду с перечнем замаскированных фирм список лиц, имеющих право распоряжаться находящимися на этих счетах деньгами, стал самым секретным документом, который когда-либо изготовлялся в стенах главного имперского управления безопасности. Посвященные в эту тайну впредь становились обладателями несметных богатств, которые можно было получить в любое время.
Поэтому круг тех, кто знал о тайных вкладах и фирмах, был небольшим; в 1945–1946 годах союзникам стало известно, что с обоих списков было сделано только по шесть копий, из них по две копии находились в зарубежных банках[31].
Куда подевались эти списки? Тот, кому они попали бы в руки, мог бы здорово попортить дело нацистскому руководству, образованному для послевоенного времени. Этот человек мог бы попытаться сговориться с соответствующим «депозитарием», чтобы обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Он получил бы также возможность лишить ореола волшебства кое-какое необъяснимое экономическое чудо пятидесятых годов и сделать так, чтобы многие скрывшиеся нацистские преступники понесли справедливое наказание.
Март 1945 года. Советские войска на Одере готовятся к последнему, решающему наступлению на Берлин, американские войска форсируют Рейн. Конец войны уже близок. Тем не менее большинство германских солдат не бросают оружие.
С 15 февраля 1945 года действует специальное постановление имперского министра юстиции о военно-полевых судах. Практически командиры воинских частей после короткого разбирательства военно-полевым судом могут поставить к стенке или повесить любого солдата, сомневающегося в «окончательной победе» или пытающегося сдаться войскам стран антигитлеровской коалиции. Семьям перебежчиков грозит «семейная ответственность»: вместо перебежчиков могут быть арестованы и наказаны его родители, жена и дети. Особые команды полевой жандармерии и СС прочесывают прифронтовые районы, охотясь за солдатами, покинувшими свои части. В результате даже накануне окончания войны многие немцы продолжают воевать: их страх перед собственными начальниками сильнее страха перед вражеской пулей.
9 апреля 1945 года. Пятый день идут бои за Вену. Советские войска прорвались из Венгрии к австрийской столице, взяли ее в клещи и, ведя бои за каждую улицу и каждый квартал, продвигаются к центру города. Командование вермахта и СС поспешно бросают последние резервы к городу, которому грозит окружение, и мобилизуют в отряды «фольксштурма» всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет.
— Взвод, стой! Первое отделение — угловой дом справа, второе отделение — угловой дом слева, третье отделение — пивная напротив! Вперед, марш!
Подкованные железом сапоги грохочут по лестницам, раздаются удары прикладами в закрытые двери. Жильцов выгоняют из их квартир в подвал.
— Давай, бабка, спускайся вниз, здесь слишком опасно!
Не ожидая ответа, унтер-офицер отталкивает старую женщину, распахивает дверь и размещает своих солдат в уютной квартире:
— Пулемет в угловую комнату, фаустпатрон здесь, остальным распределиться по квартире!
Женщина растерянно смотрит, как летят на пол грубо сорванные шторы. Двое солдат пододвигают роскошный шкаф орехового дерева к окну, скатерть со стола сбрасывается, стол также пододвигается к окну, тренога пулемета со страшным скрежетом устанавливается на столе, оставляя глубокие царапины на его полированной крышке.
— Обзор превосходный!
— Давай, хозяйка, не стой здесь без дела! Собирай барахло и долой отсюда!
Женщина открывает комод. Дрожащими руками достает семейный альбом и сберегательную книжку и кладет их в сумку, где уже лежит связка писем, которые ее старший сын прислал откуда-то с Востока. Затем она берет чемоданчик, уже давно собранный на всякий случай, надевает зимнее пальто и окидывает взором разоренную квартиру.
— Не реви, старая, — пытается утешить ее пожилой солдат, — в нашем доме уже дважды оставались только стены.
Совсем недалеко падает мина. Грохот взрыва раздается по улицам, в воздух летят каменные осколки. Пулеметчик автоматически заправляет ленту, заряжает и затем смотрит на своего товарища, который открывает коробку с патронами и для удобства раскладывает ленты на столе.
— Ну что? — шепчет он.
— Но как это сделать, ведь унтер следит, как охотничий пес!
— Дружище, мы же на первом этаже! Откроем окна в клозете и вылезем в сад!
Однако второй медлит, он не отваживается на решающий шаг.
— Тогда держи язык за зубами. Если унтер спросит, скажи ему, что у меня понос.
Ефрейтор открывает дверь комнаты, осматривается, находит наконец ванную и тщательно запирает за собой дверь. Прекрасно — окно большое, решетки на нем нет.
Сапоги громко стучат по мостовой двора. Всего десять шагов, и он уже у первой стены. Подпрыгивает, пытаясь зацепиться за что-либо наверху, сползает вниз и предпринимает новую попытку. Все же ему удается подтянуться, он перекидывает ноги и перегибается на другую стороны.
— Стой! Не двигаться!
Раздаются два пистолетных выстрела, пули пролетают явно низко и впиваются в камни по другую сторону стены. Не дыша, беглец оглядывается: вокруг ни дерева, ни куста, ни сарая. Вперед!
Он поднимается и бежит дальше, и тут вновь раздается лай «вальтера» взводного. Что-то ударяет сзади в плечо, беглец делает два-три спотыкающихся шага, но следующий выстрел подкашивает его.
Он еще жив. Словно сквозь туман он вдруг видит, что кто-то склоняется над ним.
— Эта свинья все еще жива! — раздается голос.
Следуют удары ногами в пах, потом опять слышится выстрел. Два солдата поднимают убитого, вытаскивают его через вестибюль на улицу и прислоняют спиной к фонарному столбу. Молодой энергичный лейтенант прикрепляет на груди мертвого ефрейтора листок оберточной бумаги с крупными, наспех написанными словами: «Я слишком трусил воевать с Иванами!» В таком положении труп лежит на улице уже три часа. Мимо него проносятся первые советские танки…
В то время, когда дети и пожилые люди, призванные в «фольксштурм», бессмысленно погибали, нацистская верхушка ударилась в бегство. Появился новый термин: «Альпийская крепость».
Познакомимся с местностью: труднодоступный для войск район Альп в треугольнике между Зальцбургом, Линцем и Грацем. В центре этого треугольника находится район Аусзе, попасть в который можно лишь по трем горным дорогам, тяжелым перевалам и узким долинам. Для обороны такой хорошо защищенной котловины в горах не требовалось большого числа солдат. Поэтому в Зальцкаммергут были стянуты лишь несколько соединений: дивизия парашютистов, две тысячи эсэсовцев, поклявшихся сопротивляться до последнего и не признавать никакого приказа о капитуляции, и ядро вновь создававшейся 6-й армии. Последняя формировалась из уставших от войны, отступающих войсковых частей, и кое-кому из солдат даже от названия 6-я армия становилось не по себе: ведь так именовалась армия, которая в 1942–1943 годах была разбита в Сталинградском котле. Она вынуждена была воевать, когда уже не осталось никакой возможности для спасения окруженных солдат. 6-я армия была армией смертников.
В Аусзе под защиту этих войск и высоких горных цепей стекалась фашистская знать почти из всех стран Европы. Из роскошных черных лимузинов высаживались члены бывших пронацистских правительств Венгрии, Румынии, Болгарии и Словакии, которые бежали сюда, в «Альпийскую крепость», от гнева своих уже освобожденных народов. Длинные колонны грузовиков везли в Бад-Аусзе «ручную кладь» этих бывших министров и генералов милостью Гитлера: золото, драгоценные камни, предметы искусства, ковры, столовое серебро, пакеты акций.
СД тоже вдруг перевела свои важные отделы и архивы в Бад-Аусзе. Первым здесь появился д-р Вильгельм Хеттль со свитой. В нее входили венгерские радиоспециалисты, которые уже давно находились на содержании у СД и теперь понадобились в «Альпийской крепости». Они привезли с собой не только зубные щетки, в их чемоданах были расшифрованные радиограммы Красной Армии, таблицы и ключи раскрытых секретных шифров. Разумеется, они имели при себе также совершеннейшую радиоаппаратуру, которую разместили в тихой деревеньке Штайр в северной части района Мертвых гор. Радиостанция СД стала самым важным техническим средством, с помощью которого эсэсовское руководство все еще хотело избежать предначертанного ему и заслуженного конца.
Собственно говоря, в Альтаусзе Хеттль поселился отнюдь не один. Живописный район между озерами Топлиц и Альтаусзе в эти апрельские дни 1945 года обрел такую популярность среди эсэсовских руководителей, что вскоре стал походить на колонию СС и нацистов: здесь, к примеру, собрались обергруппенфюреры СС и нацистские «гауляйтеры» Аугуст Эйгрубер (Верхний Дунай), д-р Хуго Юри (Нижний Дунай) и Конрад Генлейн (Судеты), который в 1938 году в качестве самозваного «фюрера» судетских немцев вел пропагандистскую подготовку к оккупации Чехословакии Гитлером.
Специалист СД по диверсиям Отто Скорцени тоже объявился здесь. Он создавал тайные склады оружия, чтобы после возможного разгрома войск, защищающих «Альпийскую крепость», группы «вервольфов» («оборотней») из СС и организации «Гитлеровская молодежь» могли продолжать борьбу в подполье.
Там, где находился Хеттль, обязательно должны были быть и остальные главные действующие лица «операции Бернгард». Едва спрятав свое золото в Тироле, в район Аусзе сбежал Фридрих Швенд. А пока торговцы фальшивыми деньгами Ферри Манзер и Фридрих Карнац еще колесили по Швейцарии, выполняя последние поручения, на поверхность снова всплыл также руководитель «операции Бернгард» оберштурмбанфюрер СС Бернгард Крюгер.
К этим «уважаемым» людям присоединился потом и их второй по рангу шеф-начальник главного имперского управления безопасности обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер. Он вовремя бежал из Берлина, вокруг которого еще продолжались бои и где в последние дни гибли десятки тысяч немецких и советских солдат. Кальтенбруннер тоже прибыл в Альтаусзе не с пустыми руками: в его багаже находились важнейшие документы главного имперского управления безопасности.
Все эти люди испытывали страх. На счету каждого из них было такое огромное число преступлений, что их хватило бы для осуждения на длительное тюремное заключение и даже для вынесения смертного приговора.
Так они и сидели между сближающимися фронтами второй мировой войны. Они знали, что скрыться трудно, следовательно, возрастала вероятность ареста. Но кто их арестует? Американцы или русские?
Больше всего они боялись русских. Они были готовы на что угодно, только бы не попасться в руки Красной Армии.
Поэтому все стремились на Запад, навстречу американским войскам. Все-таки у американцев можно надеяться хотя бы на какой-нибудь шанс. Но откуда Хеттль и его «коллеги» знали, что именно в Бад-Аусзе удастся избежать встречи с Советами? Красная Армия уже находилась в Вене, а оттуда не так уж далеко до района Аусзе.
35 лет спустя именно Хеттль дал вразумительный ответ на этот вопрос. Мы спросили его, почему после войны он поселился именно в районе Аусзе. Вот его ответ, написанный 28 мая 1980 года:
«Я эвакуировал свою семью из Вены еще в начале 1944 года. Когда благодаря моим переговорам (с американской разведкой —
Это высказывание содержит признание, которого старательно избегали до сих пор как американская разведка, так и бежавшие на Запад от Советов нацистские бонзы: американцы предостерегали нацистскую верхушку от Красной Армии и тем самым давали «правильное» направление их бегству. А тем, к примеру, что еще до окончания войны они сообщили оберштурмбанфюреру СД Хеттлю будущие границы оккупационных зон, они выдали противнику частичные результаты Тегеранской (1943) и Ялтинской (1945) конференций.
Теперь можно бы, конечно, в оправдание утверждать, будто американская секретная служба Си-Ай-Си предостерегала «только» тех, кто и без того уже сотрудничал с ней. Но предполагать, что такой агент секретной службы, как «хитрая лиса Хеттль», не поделится столь радостным известием хотя бы со своими закадычными друзьями в главном имперском управлении безопасности, было безусловно наивным.
Уже в 1943 году в деревушке Биглен под Берлином состоялась дружеская встреча: по поручению Гиммлера шеф иностранного управления СД Шелленберг вел в кабачке «Цум берен» переговоры с командующим швейцарской армией генералом Анри Гисаном. Их подробности неизвестны. Возможно, что Шелленберг не преминул напомнить о роли СД в спасении Швейцарии: время от времени гитлеровский генеральный штаб действительно планировал оккупацию этой нейтральной страны. Однако имперский министр экономики Функ и руководство СС отговорили Гитлера от осуществления «операции Танненбаум», поскольку Швейцария, как рынок сбыта валюты и биржа информации, имела чересчур важное значение, чтобы ее можно было запросто оккупировать.
Различные секретные службы нацистов, прежде всего СД, могли впредь почти беспрепятственно проворачивать в Швейцарии свои темные операции. К ним относились крупные финансовые сделки, в том числе перевод денежных сумм на счета в швейцарских банках. Этим занимались, в частности, люди, которые в картотеке сотрудников ведомства Шелленберга значились под кодовым названием «зеннеры» (такое прозвище носят альпийские пастухи. —
В таких условиях удалось почти безопасно и скрытно завязать и поддерживать контакты с американской и английской секретными службами. Оберштурмбанфюрер Хеттль, который принимал участие в этих акциях с 1944 года, получил даже подлинный швейцарский паспорт, чтобы иметь возможность беспрепятственно посещать нейтральную Швейцарию. Целью этих контактов было уговорить США и Великобританию заключить сепаратный мир и совместно выступить против Советского Союза.
Аллен Даллес, руководивший во время войны американской разведкой в Швейцарии, а после 1945 года, во времена «холодной войны», достигший поста руководителя всесильного Центрального разведывательного управления, лично не возражал против такого соглашения. Но ни США, ни Великобритания перед лицом своих народов и армий не могли позволить себе так повернуть фронт. Во время своих переговоров Хеттль согласился с этой точкой зрения и по возвращении изложил ее Кальтенбруннеру и Шелленбергу.
Все же Шелленберг и его СД не пали духом. Они окопались в стороне от направления главных ударов союзных армий, наступавших на Берлин, и предпочли выжидать. Они надеялись на то, что, когда произойдет встреча советских и американских войск, вновь проявятся противоречия между великими державами, отодвинутые на второй план в борьбе с общим противником — нацистской Германией. В такой ситуации западные войска были бы вынуждены обеспечить «спокойствие» в своем тылу и на флангах. А это, как рассчитывали Шелленберг, Хеттль и компания, самый подходящий момент, чтобы «договориться» с западными державами. При этом «Альпийская крепость» и еще находившиеся в Чехословакии нацистские войска должны были послужить своего рода залогом в сделке: мы не направим свое оружие против вас, если вы будете с нами заодно.
Но все надежды достичь этого, по крайней мере в 1945 году, были беспочвенными: гитлеровская Германия должна была быть уничтожена, изменить это было уже невозможно. И тогда находившаяся в Бад-Аусзе австрийская «фракция» главного имперского управления безопасности — Кальтенбруннер, Хеттль, Эйхман и другие — вдруг снова вспомнила о своем происхождении. В 1938 году они помогали выдать свою родину германскому фашизму и присоединить «Остмарк» к старой «империи», а в 1945 году вдруг вновь воспылали «любовью к родине». В 1963 году в одном из интервью Хеттль заявил: «Я хотел бы совершенно откровенно признать, что в те времена мое сердце австрийца билось сильнее, когда я видел возможность чего-нибудь добиться специально для Австрии»[33].
Так возникла в конечном счете идея высвободить Австрию из гитлеровской империи и создать собственное австрийское «правительство Кальтенбруннера», чтобы самим уберечься от последствий предстоящего крушения «третьего рейха». Кальтенбруннер хотел дать восстановленной под его руководством Австрии представительное правительство и включить в него делегатов от всех партий, кроме коммунистической, в разгроме и преследовании которой он сам принимал участие еще в 1938 году[34].
Однако и это были лишь фантазии: ни один порядочный австриец не пошел бы вдруг на сотрудничество с убийцами из СД. Поэтому окруженным в районе Аусзе нацистским руководителям оставалось лишь одно: как можно скорее замести следы своих многочисленных преступлений и одновременно припрятать капитал для возобновления своей деятельности в послевоенное время. Ведь пока что война продолжалась, некоторые немецкие солдаты еще поддавались призывам Йозефа Геббельса выстоять и, подгоняемые карательными отрядами СС и СД, шли в бой. Пока немецкие солдаты истекали кровью на всех фронтах, эсэсовская верхушка вдали от них запрятывала свои награбленные сокровища.
В последние дни войны «Альпийская крепость» больше походила на пиратский остров сокровищ, нежели на военный бастион.
Генерал Фабиунке, которому было поручено сформировать новую 6-ю армию, притащил в Бад-Аусзе не только кассу подчиненных ему войск, насчитывавшую 4,3 миллиона рейхсмарок. В его «ручной клади» находились также 20 ящиков с золотыми монетами, взятыми в качестве «трофеев» на Балканах, и иностранная валюта на сумму 5 миллионов марок. Штандартенфюреры СС Эйхман и Бехер доставили «сливки», снятые ими в Венгрии: Эйхман привез 22 ящика с ценностями стоимостью минимум 8 миллионов марок; Бехер, как старший по должности, перегнал даже несколько железнодорожных вагонов через Альпы на вокзал в Бад-Аусзе, откуда большую часть таинственного груза переправили в некоторые заброшенные соляные шахты.
Там же исчезли и 7 ящиков с ценными предметами, награбленными в церквах, главным образом чаши и дароносицы, привезенные одним из отрядов эсэсовцев. В мае 1945 года два эсэсовца затопили в озере Альтаусзе шесть или семь ящиков с золотом.
Сотрудник личного штаба Кальтенбруннера штандартенфюрер СС Йозеф Шпацил доставил через горы три грузовика, наполненные золотом. А сам начальник главного имперского управления безопасности Кальтенбруннер привозил после своих полетов в Берлин не только документы, но и некоторые «скромные накопления»: «5 ящиков с бриллиантами и драгоценными камнями, 50 килограммов чистого золота в слитках… 2 тысячи килограммов золота и золотых предметов в 50 ящиках, 2 миллиона швейцарских франков и роскошную коллекцию почтовых марок стоимостью 5 миллионов золотых марок»[35].
Этот перечень далеко не полный. В нем не учтены, например, сокровища, которые незадолго до конца войны обманным путем отобрали у своих народов осевшие в Бад-Аусзе «правительства в изгнании». Но даже перечисленного достаточно для того, чтобы наглядно представить себе, о чем шла речь, когда в нацистских пропагандистских фильмах бравые офицеры вермахта и СС отправлялись в бой со словами: «Счастье, победа и — богатая добыча!»
В эти дни пришлось свернуть и «операцию Бернгард». Уже 23 февраля 1945 года в концлагерь Заксенхаузен поступил телеграфный приказ: «Прекратить работу!» Бывший заключенный блока № 19 Адольф Бургер писал: «Мы не могли представить себе, что произойдет дальше. Большинство считало, что их отправят в газовые камеры. Напряжение было неописуемым»[36].
26 февраля участники «операции Бернгард» покидают находящийся под угрозой район Берлина поездом особого назначения; в нем 12 вагонов с печатными машинами, один вагон, до потолка загруженный уже готовыми фальшивыми деньгами, три запломбированных вагона с 140 заключенными и 16 человек охраны.
Через три дня поезд прибывает в Прагу. Многие чехословацкие узники как прикованные стоят у окон вагонов и смотрят на свою столицу, в которой они не были несколько лет. Одному из них особенно тяжело: ему виден дом, где живут его жена и дочь.
Вечером снова в путь. Поезд идет всю ночь. Из-за затемнения вокзалы не узнать, конечная остановка транспорта никому не ведома. На следующий день вдруг раздается визг тормозов, один из заключенных выглядывает наружу и в отчаянии кричит: «Маутхаузен!» В этом концлагере на территории Австрии он уже провел несколько лет, и возвратиться в эту преисподнюю ему ни за что не хотелось. Ведь Маутхаузен — это лагерь смерти.
В лагере заключенных запирают в двух обнесенных забором блоках, стены которых забрызганы кровью и изрешечены пулями: несколько дней тому назад советские пленные напали на охрану и предприняли попытку бежать из лагеря. Те немногие, кому попытка удалась, примкнули в горах к партизанскому движению, которым руководил австрийский коммунист Зепп Плисайс. За два года до этого ему удался побег из концлагеря Эбензе…
Обессиленным заключенным потребовалось десять дней, чтобы разгрузить вагоны, и неожиданно поступает новый приказ — в дорогу. Все участники «операции Бернград» пакуются снова. После долгого ночного переезда они оказываются в местечке Редль-Ципф в Зальцкаммергуте, в 50 километрах по прямой от Бад-Аусзе. Во время новой выгрузки заключенные замечают, что в окружающих горах повсюду имеются замаскированные входы, ведущие в расположенные глубоко под горами штольни. Сразу за воротами — большие грузовые лифты, которые опускаются вниз, в гигантские подземные цеха, где команды заключенных производят части гитлеровских ракет «Фау-2»[37].
Возобновление производства фальшивых денег намечено на 1 мая 1945 года. Но вдруг распространяется известие, что накануне днем «погиб» Гитлер. Эсэсовцы из охраны в замешательстве. Заключенных переводят в концлагерь Эбензе, где в хаосе последних дней войны они избегают расстрела, который был предопределен. А вагон с готовыми фальшивыми деньгами, где он остался?
Похожие на гробы ящики с упакованными в них фальшивыми фунтами стерлингов заключенные видели в последний раз 29 апреля в Редль-Ципфе: штурмбанфюрер СС Курт Ханш приказал погрузить 80 из них на два грузовика и исчез с ними. Сомнительно, чтобы Ханш еще мог прорваться с этим грузом в Бад-Аусзе. Достоверно известно, что во многих случаях шоферы, посланные «по маршруту», использовали благоприятную возможность и в тихой долине реки Траун просто-напросто сбрасывали свои грузовики в воду и исчезали. Ведь они большей частью не знали, какой груз везли. Под водой ящики разбивались.
Во всяком случае, следующая история, которую рассказывают в Гмундене и Эбензе, не выдумана: в начале мая 1945 года один рыбак стал все чаще замечать, что на поверхности воды в озере Траун плавает бумага. Он обозлился на такое загрязнение воды и, выловив неводом мнимый мусор из озера, сбросил его в углу своего причала.
Когда этот мусор просох, рыбак хотел сжечь его, но ему бросилось в глаза, что все клочки бумаги одинаковы по размеру и напечатано на них одно и то же. Затем он увидел цифры…
После долгих колебаний рыбак пошел с одной пятифунтовой бумажкой в банк — он рискнул на проверку. Все обошлось, вторая и третья попытки тоже оказались удачными. А в четвертый раз он хотел обменять целую пачку денег сразу.
Банковский служащий удивился:
— С чего это ты вдруг стал таким богатым?
— Да… — протянул рыбак в поисках удобной отговорки, — …у меня поселились несколько английских офицеров, а они вовсю сорят деньгами.
Но во всем местечке не было ни одного англичанина. Вскоре рыбака посетили американские офицеры, которые за несколько минут выяснили обстоятельства дела, и рыбак лишился найденных им денег…
Что же случилось с грузами, которые, как стало доподлинно известно, достигли Бад-Аусзе? Куда делось это множество денег и золота?
К примеру, в Альтаусзе была «вилла Керри». В 1938 году, после оккупации Австрии гитлеровскими войсками, ее владельцы-евреи были выселены, а дом «аризирован». В 1945 году в этом нарядном двухэтажном здании жил человек по имени Вильгельм Хеттль; отсюда он шпионил за австрийским партизанским движением и передавал с помощью установленного на вилле коротковолнового передатчика сообщения о всех событиях в районе Аусзе своим американским «компаньонам» в Швейцарии. За несколько дней до конца войны некоторым антифашистам бросилось в глаза, что обитатели виллы совсем не поливали определенные грядки цветов. «Когда они осмотрели их, то среди «сухих» грядок нашли несколько ящиков, в которых были запрятаны десятки килограммов золота и золотых монет!»[38]
Отставной гауляйтер Эйгрубер собрал свои «запасы на черный день» и уехал в северном направлении, в сторону Блаа-Альма. В августе 1945 года он был арестован неподалеку от Санкт-Панкраца, на северных склонах Мертвых гор, а позднее казнен как военный преступник. От его «накоплений» не осталось никаких следов. В 1975 году его сыновей потянуло в район Аусзе. Один из них купил на Блаа-Альме горную хижину под таким же названием и сразу же начал «реставрационные работы». Между тем жителей Бад-Аусзе удивляло, что эти работы представляли собой большей частью раскопки участка в шахматном порядке…[39]
Кальтенбруннер также попытался в конце войны скрыться. Как уже говорилось, и он выходил из второй мировой войны далеко не бедняком. Альбрехт Гайсвинклер, которого английская разведка за несколько недель до конца войны сбросила с парашютом над Зальцкаммергутом и который стал членом руководства партизанского движения, получил сообщение, что Кальтенбруннер в сопровождении адъютанта и еще двух эсэсовцев бежал в горы.
В ночь с 11 на 12 мая 1945 года группа из четырех человек отправилась в путь, чтобы арестовать Кальтенбруннера. В нее входили участники движения Сопротивления Вилли Бухер, Карл Мозер и Йозеф Виммер, а также агент американской секретной службы Роберт Мэттисон. Мэттисон рассказывал в 1975 году, что он запасся тогда письмом любовницы Кальтенбруннера, в котором она призывала его сдаться.
На рассвете 12 мая четверка окружила хижину, где скрывался некогда могущественный начальник главного имперского управления безопасности. Когда Мэттисон, считавший себя старшим в команде, взялся за ручку двери, одно из окон открылось.
— Что вы хотите?
— Я ищу Кальтенбруннера. У меня к нему письмо от графини В., — заявил Мэттисон.
Человек в окне опустил руку, но тут же поднял ее, в ней был пистолет.
Однако Кальтенбруннер, видимо, понял, что игра проиграна. Он вышел сам и затем позвал своих эсэсовцев. Когда они оказались на улице, Мэттисон и три антифашиста заметили, что эти господа уже поменяли форму. Из надменных офицеров СС они превратились в простых солдат вермахта…[40]
Описанные выше события произошли у охотничьей хижины на озере Вильдензе. От Альтаусзе до нее можно добраться, если подняться к Лозер-хютте, затем взобраться на гору Бройнингальпе и оттуда по горной тропе идти на северо-восток. Менее чем в двух километрах к западу от Вильдензе находится гора под названием Раухфанг. Там десять месяцев спустя были найдены убитыми инженеры Майр и Пихлер, которые, как и Кальтенбруннер, были уроженцами Линца.
Мы должны напомнить еще кое-что. Весной 1945 года Кальтенбруннер много раз летал в Берлин[41]. На каком самолете — не знаем. Зато известно, что весной 1945 года самолет типа «Физелер-Шторх» часто приземлялся в Бад-Аусзе на командном пункте гауляйтера Эйгрубера, куда приезжал и Кальтенбруннер. Однажды самолет такого же типа, который мог приземляться на очень короткие и неровные посадочные полосы, совершил посадку всего в 80 метрах от места, где позже были найдены трупы: на горе Раухфанг, возвышающейся на 1945 метров над уровнем моря, в районе Мертвых гор, поблизости от Вильдензе. «Пассажиры самолета и его груз, — писал Валентин Тарра, — бесследно исчезли в последние дни войны. Это произошло не в результате авиационной катастрофы, потому что самолет был в порядке, к тому же он имел в запасе достаточное количество горючего. Что за груз находился в самолете и кто были его пассажиры?»[42]
Насколько видно из находящихся в нашем распоряжении документов, австрийская полиция никогда не пыталась дать ответ на этот вопрос и все время придерживалась версии о «катастрофе». Ее не интересовало, могла ли существовать связь между событиями, происходившими в непосредственной близости от озера Вильдензе. Возможно, что такой связи и нет, но в 1946 году некоторым жителям Бад-Аусзе показалось, что Пихлера они уже видели год тому назад, в конце войны, и что именно он пилотировал самолет «Физелер-Шторх», который поддерживал связь между Берлином и «Альпийской крепостью»…
Такое изобилие совпадений могло бы дать сколько-нибудь разбирающемуся в детективах читателю достаточный повод для рассуждений о мотивах и исполнителях преступлений. Но это не наша задача. Кроме того, как правило, расследовать убийство через столь долгий срок невозможно. В этом же деле есть кое-какие упущения, которые следовало бы восполнить даже сейчас.
Так, г-н Мэттисон никогда не называл имен обоих эсэсовцев, которые в свое время сопровождали Кальтенбруннера к озеру Вильдензе. В 1975 году представилась возможность спросить Мэттисона об этом, потому что этот симпатичный господин, который в 1959–1962 годах входил в состав руководства ЦРУ, в 1967–1968 годах являлся военным «советником» во Вьетнаме, а позднее по поручению ЦРУ руководил обменом студентами с Латинской Америкой, Африкой и Азией[43], в 1975 году несколько недель провел в районе Аусзе в поисках сокровищ, исчезнувших там 30 лет тому назад. Странное занятие для бывшего разведчика.
Можно было бы опросить и тех людей, которые до последнего поддерживали весьма тесные связи с Кальтенбруннером и должны были бы знать, с кем он бежал, кто пилотировал его самолет, где он мог спрятать свое золото. По крайней мере один из этих посвященных еще сегодня живет в Альтаусзе. Некогда его резиденцией была «вилла Керри»…
А что стало с другими сокровищами? Куда подевались горы фальшивых денег, которые видели еще в Редль-Ципфе? Эсэсовец Ханш, во всяком случае, вывез только два грузовика с «фунтами Бернгарда». А ведь в «Альпийскую крепость» их прибыло намного больше: минимум товарный вагон.
Люди вроде Отто Скорцени были в таких практических вопросах гораздо опытнее и основательнее, чем те, кто в последние дни войны лихорадочно пытался кое-как спрятать столь большое количество золота. Когда Отто Скорцени объявился в «Альпийской крепости» в последний раз, он привез с собой «22 ящика, в каждом из которых находилось 48 килограммов чистого золота — 20 слитков по 2,4 килограмма»[44].
Такое количество золота невозможно было увезти при паническом бегстве по крутым горным тропам. Поэтому, как рассказывают, Скорцени искал место, которое навсегда поглотило бы эти сокровища: если бы ему самому не удалось воспользоваться своей добычей, она не должна была достаться и другим. Ему хотелось найти такое место, достичь которого можно было бы только с помощью сложных технических средств и с максимальным риском.
Швенд, Крюгер и Хеттль в конце апреля тоже еще располагали огромными суммами: 30 миллионов фунтов стерлингов «высшей степени подлинности», валюта и золото, полученные в ходе «операции Бернгард». Кроме того, им предстояло уничтожить самые важные инструменты фальшивомонетчиков, клише и рецепты. Они уже давно знали место, которое, казалось, создано для смывания кровавых следов — самая глубинка в районе Альтаусзе.
Все ящики с фальшивыми деньгами, производственной документацией и оборудованием были погружены на автомобили, двинувшиеся по ухабистой дороге наверх, в Гессл. В ночь с 29 на 30 апреля 1945 года немые свидетели «операции Бернгард» скрылись в водах озера Топлиц…[45]
Таким образом, как казалось, тайна озера Топлиц раскрыта. Горы фальшивых денег, которые и через двадцать лет после войны частично можно было пустить в обращение, а также сказочные золотые богатства вполне стоили того, чтобы ради завладения ими рисковать жизнью. Но глубины прятали и прячут еще больше.
В 1965 году пенсионер Отто Виттиг официально показал, что в свое время он работал на военно-морской испытательной станции в районе Аусзе. Он подтвердил, что в апреле 1945 года «в самой глубокой части озера Топлиц, тщательно промеренного сотрудниками станции», было затоплено большое число прошедших испытания ракет и торпед новых модификаций. Далее Виттиг рассказал о событиях еще одной апрельской ночи 1945 года:
«Приблизительно в час ночи на нашей квартире в Гессле нас разбудил один из специалистов — доктор-инженер Келлер. Угрожая пистолетом, он вынудил нас выйти на озеро Топлиц. Там рядом с причалом стоял тяжелый грузовик с прицепом. По автомобилю было видно, что он проделал далекий путь.
К нам подошел эсэсовский офицер. Я точно помню, что у него не было левой руки. Он приказал вывезти и затопить в озере большое количество ящиков — их насчитывалось около пятидесяти размером приблизительно 70 на 70 сантиметров. Мне пришлось совершить несколько ездок в лодке на середину темного озера. Ящики мы выбрасывали за борт, но они не тонули. Между тем приближался рассвет, и эсэсовский офицер стал нервничать. Тогда он велел нам разбить ящики, но при этом категорически запретил заглядывать в них. Мне это показалось довольно странным, поэтому, находясь на озере, я, разумеется, ослушался его. Конечно, в темноте много увидеть не удалось, но я уверен, что в большинстве ящиков находились какие-то бумаги и документы…»[46]
Какие бумаги, какие документы?
Бывший советский военнопленный Иван Волков писал в 1964 году в одной из московских газет, что в конце войны он был занят на погрузке тяжелых ящиков. Наряду с архивами из «потсдамской тюрьмы, дортмундского уголовного розыска и рейхстага в Берлине» в Альпы, к озеру Топлиц, перевозились также контейнеры из концентрационных лагерей[47].
Но и это еще не свидетельствует полностью о затопленном в озере Топлиц. Ведь работы, которые велись там в апреле 1945 года, были не первыми подобными предприятиями, они завершали их долгую цепь. Руководство СД начало их еще осенью 1944 года, непосредственно после тайного совещания в Страсбурге, когда было решено перевезти наиболее важные документы в казавшиеся абсолютно надежными хранилища.
Одним из тех, кто знал, что лежит на дне озера, был Фридрих Швенд, посвященный в самые тайные финансовые сделки СД, доверенное лицо Кальтенбруннера, закадычный приятель Хеттля, разработавший «научную основу» для «операции Бернгард» и других сверхсекретных преступлений СД. И Фридрих Швенд, отвечая на вопрос о содержимом озера Топлиц, признал:
«Но самым важным являются документы. Как только станут известны номера шифрованных счетов, можно будет узнать, кто из руководителей третьего рейха еще жив. Если кто-то снял деньги для Мартина Бормана (начальника гитлеровской «имперской канцелярии» —
Большое число бывших нацистов, занимающих сегодня высокие посты в правительствах Западной Германии и Австрии, противятся поискам ящиков в озере Топлиц. Это легко объяснимо. Там находятся секреты, которые могут поломать не одну большую политическую карьеру послевоенного времени»[48].
20 ноября 1945 года, Нюрнберг. Некогда здесь устраивались съезды, на которых чествовали нацистских руководителей. Геринг, Гесс, Кальтенбруннер, Штрейхер и другие нацистские бонзы сидят во Дворце юстиции на скамье подсудимых.
Люди еще никогда не совершали такого количества преступлений. Результатом развязанной ими войны стало пятьдесят миллионов погибших. Большие территории в Европе лежат в развалинах и пепле. Но обвиняемые в Нюрнберге утверждают: «Не виновны!»
1 октября 1946 года. Процесс подходит к концу. Судебное следствие завершилось, закончились прения сторон.
Герман Геринг, второй человек в «тысячелетнем рейхе», патетически произносит свое последнее слово: «Я никогда, ни в один из периодов своей жизни не отдавал в отношении кого-либо приказа об убийстве, а также не отдавал приказов о жестокостях и не попустительствовал им там, где я имел силу и мог воспрепятствовать этому».
Именем народов стран антигитлеровской коалиции двенадцать главных военных преступников приговариваются в этот день к смертной казни через повешение.
В то же время, когда специальная комиссия союзников занималась в 1945 году расследованием военных преступлений нацистов, другая комиссия начала поиски капиталов, переведенных нацистами за границу. Прежде всего американское казначейство было заинтересовано в том, чтобы вывезенные в другие страны германские капиталы конфисковать в возмещение военных расходов. По его подсчетам, германский капитал, который нацисты положили в последние месяцы войны на счета в швейцарских банках, составлял почти 750 миллионов долларов. Эти деньги американское правительство требовало у Швейцарии[49].
Швейцария противилась. Она опасалась не только прямых убытков, которые возникли бы в случае удовлетворения американского требования. Швейцарские власти не могли даже представить себе ужасные последствия подобной операции: изъятие нацистских капиталов одновременно означало бы, что в принципе ставилась бы под вопрос гарантия секретности и надежности всех банковских операций. Ведь Швейцария жила тем, что все деньги на счетах ее банков — независимо от их происхождения — считались в абсолютной безопасности. И лишь единственный факт отхода от этого принципа подорвал бы доверие к швейцарским банкам у всех клиентов, а сокращение притока иностранного капитала создало бы угрозу экономическим основам этой альпийской страны.
Закулисная возня длилась месяцы и даже годы. США настаивали, Швейцария уступать не хотела. Добыча остается добычей, легко от нее никто не отказывается. Правда, швейцарское правительство поручило одному учреждению с семью сотнями чиновников и служащих расшифровать счета и установить их германских владельцев, но денег оно не отдало. Учреждение это работало медленно, очень медленно[50].
Лишь в 1953 году в Лондоне было заключено соглашение о долгах. Оно упорядочивало требования западных союзников к ФРГ, которая всегда выдавала себя за правопреемницу нацистского рейха. Теперь открывался путь и для достижения согласия между Швейцарией и США: альпийская республика перевела за океан половину первоначально требуемой суммы, а именно 350 миллионов долларов, что составляло в то время солидные 1,4 миллиарда марок[51]. Нацистские счета при этом не пострадали: Швейцария получила деньги от министра финансов Федеративной Республики Германии. Естественно, не с его личного счета, а из налоговых поступлений. Тем самым швейцарские банковские тайны были соблюдены, а нацистское состояние осталось в целости и сохранности.
Тот факт, что нацистские счета никто не трогал, отражает дух «нового» времени. После Нюрнбергского процесса руководителей нацистской партии на скамью подсудимых должны были сесть также господа из промышленности и экономики. В конце концов, они играли важную роль в развязывании варварской войны и порабощении народов, они получали прибыль от фашистских разбойничьих походов.
В списке главных военных преступников долгое время значился Густав Крупп, пока на основе медицинского заключения он не был освобожден от необходимости предстать перед трибуналом.
Вместе с ним должны были держать ответ перед Международным военным трибуналом также крупный банкир Курт фон Шредер, владелец металлургических и сталелитейных заводов Герман Рёхлинг и директора химического концерна «ИГ Фарбениндустри». Но в действительности лишь некоторые из них попали на скамью подсудимых.
Влиятельные политические деятели, военные и промышленники в США уже 15 апреля 1945 года на секретном совещании в Белом доме приняли решение восстановить и затем ремилитаризировать Германию. Ее предусматривалось сделать «оплотом против России»[52].
Год спустя главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе Роберт Джексон в служебной записке президенту Трумэну отмечает: «Я опасаюсь, что продолжающиеся длительное время публичные нападки на частную промышленность — таковые возникли бы в ходе процесса — могли бы лишить промышленные картели решимости впредь сотрудничать с нашим правительством в рамках мер по вооружению, которые следует предпринять в интересах нашей будущей обороны»[53].
На фоне такой политики не удивительно, что правительство Соединенных Штатов выступило за то, чтобы руководители германской экономики несли ответственность не перед Международным трибуналом, а перед национальными судами.
В 1945–1946 годах еще не представлялось возможным немедленно выпустить на свободу нацистских кредиторов. Слишком свежи были в памяти преступления нацистов. Процессы промышленников начинаются крайне замедленно. Крупный промышленник Фридрих Флик приговаривается к семи годам тюремного заключения, Отто Амброз и Вальтер Дюрфельд из концерна «ИГ Фарбениндустри» получили по восемь, Альфред Крупп — двенадцать и Герман Рёхлинг — десять лет тюрьмы.
С преступниками в белых воротничках обращаются деликатно уже во время процессов, многих преступников оправдывают, а американские оккупационные власти вновь ставят их на высокие посты.
Немецкий промышленник и консультант американских властей Арнольд Рехберг уже в 1946 году разработал план «спасения германской экономики». «По моему мнению, — писал он, — англичане и американцы не смогут отказаться от сотрудничества с германским капиталом… Поэтому необходимо амнистировать крупных германских промышленников, которые сейчас находятся в заключении или сняты со своих постов, и восстановить их прежнее положение»[54].
Через несколько лет его план стал действительностью. С 1950 года западные державы начинают выпускать из тюрем осужденных ими военных преступников. 31 января 1951 года все промышленники, проходившие в качестве обвиняемых по делу Круппа, снова на свободе. Альфреду Круппу было возвращено все его состояние.
Теперь полным ходом разворачивается наступление на социалистические страны. Правительству США нужен сильный «оплот» против социализма, оно нуждается в опытных людях.
Рейнхард Гелен, шеф нацистской шпионской организации «Зарубежные армии Востока», который в 1945 году вместе со своим архивом перебежал к американцам, становится руководителем Федеральной разведывательной службы. Шпейделю и Хойзингеру, гитлеровским генералам, имеющим опыт войны на Восточном фронте, возвращают их звания в созданном в 1955–1956 годах бундесвере.
Промышленники, которые принимали участие в разграблении оккупированных нацистами стран, снова становятся директорами военных концернов.
«Страсбургское совещание», «операция Бернгард» — это уже снято с повестки дня. Их следует забыть. Влиятельные персоны следят за тем, чтобы не были раскрыты важные секреты. Над теми эсэсовскими руководителями, которые начинают проявлять слабость и хотели бы вытащить голову из петли или получить звонкую монету за имеющиеся у них тайны, висит угроза.
Офицер СС Гневух решил написать признание. Он хотел рассказать о своем начальнике, оберштурмбанфюрере СС Германе Рауффе, который сконструировал автомобили — душегубки и несет ответственность за смерть 90 тысяч евреев. Рауфф бежал. В свое время он нашел прибыльную работу у латиноамериканских диктаторов. Но не успел Гневух изложить на бумаге что-либо существенное, как был найден мертвым в своей камере. То же произошло и с оберштурмбанфюрером СС Хефле, принимавшим участие в массовых убийствах польских граждан, с врачом Карлом-Эрихом Вагнером, который зверски мучал пленных в концлагере Бухенвальд и также хотел дать показания.
Насколько опасно прикасаться к тайнам СС, показали не только смертные случаи в тюрьмах, но и таинственные «несчастные случаи» на озере Топлиц.
Несмотря на все загадочные происшествия и таинственные убийства на озере Топлиц и вокруг него, в первые послевоенные годы там было относительно спокойно. Местные газеты помещали о них иногда краткие сообщения, однако их связь с акциями СС по затоплению в озере документов и сокровищ представлялась как случайная.
События 1954 года еще не вынесли название «Бад-Аусзе» на первые страницы мировой прессы. То, что произошло тогда, казалось, имело, скорее, чисто местное значение и давало шанс через девять лет после войны оживить пока довольно слабый туризм в районе Аусзе. Приехавшие туда представители казино в Баден-Бадене заявили местным властям о готовности вложить много денег: они намеревались купить старый отель и переоборудовать его в казино.
Поначалу это предложение показалось выгодным. Но затем некоторые местные жители обратили внимание на два обстоятельства: старый отель принадлежал тогда директору школы д-ру Хеттлю, а казино соглашалось вкладывать деньги лишь при условии, что оно получит одновременно возможность на несколько лет арендовать и превратить в рай для отдыха маленький водоем в окрестности — озеро Топлиц.
Однажды насторожившись, местные жители стали копать глубже, и оказалось, что казино в Баден-Бадене принадлежит мюнхенскому банкирскому дому «Ленц унд К°», а держателем главного пакета акций казино является Эрика Шпитц — жена Джорджа Спенсера Шпитца. Связь же, которая вела от Шпитца и Хеттля к озеру Топлиц, была слишком сомнительной, чтобы люди захотели заработать на этом.
Так район Аусзе еще несколько лет имел скорее региональное значение. Правда, в это время произошло убийство советника по вопросам строительства Майера, в лесах периодически находили свежевырытые ямы и пустые ящики, но и люди, и озеро Топлиц, в сущности, пока что не лишались покоя.
13 июля 1959 года покой вокруг идиллически расположенного озера был нарушен.
Люди с охотничьими ружьями занимают берег озера. Пистолет в расстегнутой кобуре свидетельствует о решимости командира группы.
Местные жители удивлены. Незнакомцы ведут себя так, словно они у себя дома: самовольно устанавливают дорожные знаки и разбивают палатки, несмотря на запрещающие таблички. Жандармерия явно дружески настроена по отношению к развившим бурную деятельность господам.
На следующий день все становится ясно.
Издалека видны закрепленные на плоту рекламные щиты с надписями: «Штерн» смел!», «Штерн» злободневен!» Руководителя многолюдной команды журнала «Штерн», человека с пистолетом в кобуре, зовут Вольфганг Леде. Главная редакция «Штерна» направила на таинственное озеро одного из своих лучших «следопытов».
Как рассказывал Леде, подготовка к операции длилась три года. Долгие месяцы он разыскивал офицеров СС, очевидцев затопления, высокопоставленных агентов СД. Он объездил Перу, Испанию, Италию, Швейцарию и другие страны. Руководитель нацистского центра по изготовлению фальшивых денег Федерико Швенд с готовностью дал ему необходимые справки. Теперь Леде реализовывал собранное.
Контакты с австрийскими властями были, видимо, хорошими. Команда, руководимая Леде, целую неделю беспрепятственно проводила погружения в озеро.
Лишь затем, 25 июля 1959 года, Леде обратился с просьбой разрешить «Штерну» поднять на поверхность предметы, затопленные в озере Топлиц.
Австрийские власти были подготовлены к этому. Четыре дня спустя правительство земли Штирия после консультаций с генеральной дирекцией государственных лесов и федеральным министерством финансов в Вене выдало «разрешение с 25 июля по 31 августа 1959 года производить в озере Топлиц поиски затопленных ценностей и затем поднимать предметы любого вида (за исключением боеприпасов)».
Однако власти отнюдь не давали неограниченных полномочий. Они тщательно старались воспрепятствовать любопытным журналистам ознакомиться с возможными находками. Так, разрешение властей категорически обязывало проводящих работы «непосредственно после подъема на поверхность передавать все найденное имущество» властям.
Кроме того, власти обеспечили себе возможность для немедленного вмешательства, оставив за собой право контроля и «отмены разрешения на производство работ, если в их ходе возникнут особые сомнения».
Несмотря на значительные ограничения, группа Леде сразу же принимается за работу. Она ведет поиски с помощью высокочувствительных эхолотов, подводных телекамер и специального водолазного снаряжения.
Через несколько дней группа обнаруживает первый ящик и устанавливает буйки, а вскоре находит еще более двадцати ящиков.
Однажды ночью, спустя четырнадцать дней после начала подводных работ, гигантский кран, оснащенный мелкоячеистым проволочным тралом, поднимает почти до поверхности озера первый, уже прогнивший ящик, который водолазы выносят на берег. Когда его открывают, в нем оказывается 55 тысяч банкнот, связанных в пачки по тысяче штук каждая. На деньгах указаны следующие даты выпуска: 20 октября 1935 года, 7 марта 1936 года и 30 марта 1937 года. Подлинные банкноты с этими датами еще сегодня находятся в обращении, отмечала 28 июля 1959 года газета «Дер абенд». Итак, снова появились фальшивые деньги — плоды «операции Бернгард».
В остальных ящиках, выловленных из озера, также фальшивые бумажные деньги.
«Штерн» параллельно публикует по этому поводу серию репортажей под заголовком «Денег — куры не клюют». Эти деньги, пишет журнал, мало кого интересуют, их, не пересчитывая, бросают обратно в ящики, которые увозит австрийская полиция безопасности.
10 августа водолазы вытаскивают на берег еще два ящика. Полагают, что в них тоже масса фальшивых денег. Но когда их вскрывают, все замирают от удивления.
В этих ящиках находятся документы, причем не простые, а из штаб-квартиры СС — главного имперского управления безопасности.
Журнал «Штерн» в своем № 35 наспех сообщает: «Подробные приказы агентам СС на голландском, норвежском, английском и немецком языках. Директивы по проведению диверсий, таких, как взрывы вражеских кораблей, аэродромов и других объектов, специальные удостоверения, дневники производства фальшивых денег, сотни секретных документов… данные о всех тех, кто в 1945 году надеялся скрыться и нырнуть в неизвестность». Водолазы и репортеры «Штерна» в полной растерянности. Чем больше они вчитываются в документы, тем неуютней становится им на душе. Эта штука сулит взрыв большой политической важности.
День спустя, 11 августа, газета «Дер нойе курир» пишет: «Как теперь выясняется, этот материал намного более важный, чем казалось на первый взгляд. Поэтому предполагают, что в остальных восьми ящиках, которые еще покоятся на дне озера, могут находиться и другие секретные документы «рейхсфюрера СС», возможно даже, весь его секретный архив. К подъему и этих восьми ящиков приступят немедленно и обследуют дно озера в поисках других материалов».
Однако все вышло иначе, чем расписывал корреспондент «Дер нойе курир».
Кое-кто с большим вниманием наблюдал за всеми деталями попытки завладеть хорошо охраняемыми тайнами озера Топлиц, причем не только наблюдал, но и действовал. Ежедневно группа подъема и редакция «Штерна» получали угрожающие письма, большей частью анонимные, но с почтовыми штемпелями Федеративной Республики Германии.
Среди них было одно письмо из Линца, датированное 20 июля 1959 года и явно задуманное как отвлекающий маневр.
«Позвольте настоятельно и в интересах населения округи предостеречь вас от поисковых работ, поскольку вы найдете не ожидаемые клише, а контейнеры с изготовленным в последние месяцы войны особым газом, который совершенно не пахнет и обладает длительным воздействием! — говорилось в письме. — Поэтому вам и окружающим вас грозит смертельная опасность! Будьте осторожны и остановите ваши попытки. Вскоре вы получите точный план местонахождения клише, потому что они находятся рядом с вами, причем не в озере! Рассматривайте это письмо не как отвлекающий маневр, а как доброжелательное предостережение! Как бывший офицер абвера я хорошо осведомлен в этом деле и могу, когда это станет для меня возможно, указать точное место. Держите это сообщение в секрете и не пользуйтесь им широко!»[55].
Дело не ограничилось угрозами.
Однажды ночью к плоту на озере приблизилась лодка. Сотрудникам австрийской уголовной полиции показалось, что тут что-то нечисто, и они дали предупредительные выстрелы. Лодка сразу же исчезла в темноте.
Через несколько дней произошел новый случай. Для того чтобы плот не унесло, с берега на берег был протянут толстый канат. Как-то вечером канат был обрезан. Плот начал качаться, грозя опрокинуться, потому что репортеры «Штерна» и полицейские стояли как раз на одной стороне плота. Они быстро прыгнули на другую сторону и сделали это вовремя. Позднее полиция нашла на берегу гладко перерезанный канат и следы неизвестного происхождения.
Команда «Штерна» довольно спокойно воспринимала эти препятствия. Однако затем по ней был открыт огонь из орудий другого калибра. Едва австрийская полиция безопасности получила два ящика и под усиленной охраной доставила их в государственное хранилище в Вене, руководитель группы Леде получил короткую, но недвусмысленную телеграмму: «Считаю дальнейшее пребывание на озере Топлиц несовместимым с выполнением Вашего задания. Наннен».
Леде ничего не оставалось, как немедленно выполнить приказ главного редактора «Штерна» Генри Наннена и издателя журнала, члена ХДС Герда Буцериуса. Люди «Штерна» поспешно снимали буйки, установленные над еще не поднятыми ящиками, складывали палатки, хотя до окончания разрешенного срока поисковых работ оставалось четырнадцать дней. Через несколько часов после получения Леде роковой телеграммы озеро вновь тихо и мирно поблескивало в лучах августовского солнца.
Внезапная телеграмма главного редактора «Штерна» задает ряд загадок. «Поиски были прерваны только из финансовых соображений», — ответил Наннен через свою секретаршу на наш вопрос 14 августа 1980 года.
И все же дело не в этом. Всего за несколько дней до того, как были подняты взрывоопасные ящики, «Штерн» выделил дополнительно 30 тысяч марок на проведение операции. Сам Леде, по его же словам, к моменту получения телеграммы выплатил лишь 25 тысяч марок. Так что деньги еще были. За этим скрывалось что-то другое!
«Штерн» не ответил на вопрос, но другие журналисты продолжали поиски ответа на него. В результате они пришли к выводу, что здесь замешаны крупные промышленники.
Газета «Линцер фольксблатт» после тщательного расследования 1 сентября 1959 года сообщала: «Список доверенных лиц (утвержденных в 1944 году на Страсбургском совещании —
Венская газета «Фольксштимме» писала: «Люди из команды «Штерн», недовольные внезапным прекращением их операции, не сомневались в том, каким образом западногерманским финансистам удалось этого добиться. Они осуждали торгашеский дух своего издателя, которому хорошо заплатили»[56].
У богатых инспираторов остановки работ было много оснований любыми средствами прекратить поиски документов и списка участников Страсбургского совещания, а также данных о поступлениях на шифрованные счета в Швейцарии.
Подводная акция вызвала сильное беспокойство у многих. К ним относился инженер Клаудиус Дорнье, бывший советник Геринга по вопросам авиации, который после войны открыл доходную фирму в Мадриде и снова стал конструировать самолеты. Его сосед, оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени, тоже организовал в Мадриде прибыльную инженерную и маклерскую контору.
Там же, в Испании, обосновался и нацистский эксперт по вооружениям Вилли Мессершмитт, который, обладая большим начальным капиталом, стал производить новые бомбардировщики для диктатора Франко. Он тоже был неприятно удивлен новостями, касавшимися событий на озере Топлиц.
«Когда речь зашла о находке документов в озере Топлиц, — писал Юлиус Мадер, — в беспредельной системе банковских концернов также сильно запахло паленым. Серьезно забеспокоился, например, семидесятилетний Эмиль Пуль, который в свое время принимал в рейхсбанк золото от эсэсовцев, а выйдя из тюрьмы, где содержались военные преступники, снова сумел обосноваться в правлениях «Дрезднер банк», «Гамбургер кредитбанк» и в наблюдательном совете «Ландесбанк» в Ольденбурге. Герман Виктор Хюббе — бывший агент СД, а ныне директор гамбургского банка «Дойч-зюдамериканише банк», посчитал себя обязанным сразу протелеграфировать бывшему гауптштурмфюреру СС Фридриху Карлу Карнацу, одному из самых удачливых в СД торговцев фальшивыми деньгами, а сейчас вот уже несколько месяцев члену правления филиала «Дойч-зюдамериканише банк» в Буэнос-Айресе: «Тревога!»[57]
Это лишь немногие из большого числа влиятельных промышленников и банкиров, узревших опасность для их пока что безупречной послевоенной карьеры.
Во всяком случае, они не растерялись: их контакты с руководящими политическими инстанциями были хорошими.
В конце концов, там они снова встретили «товарищей с тех времен».
Еще в 1968 году 20 министров и статс-секретарей, 244 ответственных работника министерства иностранных дел, посольств и консульств ФРГ, 300 служащих полиции и ведомства по охране конституции, а также других федеральных министерств некогда носили коричневые рубашки и были опорой гитлеровской диктатуры, они подготавливали преступные войны и наживались на них[58].
1963 год. Австрийские власти репетируют введение чрезвычайного положения. Федеральная армия и жандармерия вводят свои части и герметически отгораживают озеро от внешнего мира. За три дня до этого в глубины озера погрузился молодой спортсмен-водолаз Альфред Эгнер, которого больше не видели.
Местного жителя Эрнста Циммермана, который занимался прокатом лодок, сразу же выселяют, подходы к озеру занимают посты пулеметчиков, по ночам берега озера и прилегающие к ним скалы освещаются прожекторами. Объявляется, что «охрана озера Топлиц имеет приказ стрелять».
В Бад-Аусзе и Грундльзе царит оживление, неожиданное для послесезонного периода: отели и пансионаты переполнены, зрители, приехавшие главным образом из Австрии и ФРГ, толпятся у ограждений. Однако они находятся так далеко от происходящего, что ничего не видят. «Операция камуфляж» идет полным ходом.
Пока специалисты беспрестанно обшаривают дно озера, многочисленных журналистов держат на таком же удалении, как и остальных любопытных. Дважды в день их группами под сильной охраной привозят к озеру, а что там делается — не видно. Представители прессы требуют сведений, конкретной информации. Но руководитель охраны — представитель земельного управления общественной безопасности в Граце д-р Холлер отговаривается пустыми, ничего не значащими фразами. Возмущение растет, некоторые журналисты объявляют забастовку.
В это же время начинается целенаправленная кампания за прекращение поисковых работ в озере. Газета «Мюнхенер меркур» высказывает даже предположение, что Эгнер вовсе не погиб и что он лишь хотел с помощью трюка избежать службы в армии.
Австрийские антифашисты противопоставляют этой кампании требование при всех условиях продолжать поиски до тех пор, пока не будет найдено все затопленное эсэсовцами имущество, а его тайны не станут достоянием гласности.
31 октября, через три недели после начала поисков, труп Эгнера находят. Одновременно развязывается клеветническая кампания против всех, кто — частично в качестве свидетелей — пытался рассказать о тайнах озера и тем самым мешал австрийскому правительству, намеревавшемуся прекратить поисковые работы на озере Топлиц.
Одним из них был Гейнц Ригель, оптовый торговец фармацевтическими товарами. Он длительное время занимался изучением происшествий на озере. На пресс-конференции в Грундльзе он приоткрыл камуфляж над районом Аусзе в таком месте, где власти и не предполагали: в старой соляной шахте в Альтаусзе, заявил он, находится более тысячи произведений искусств, некогда награбленных СС в Венгрии. Представитель австрийских властей по связям с печатью резко ответил, что власти якобы все это знают и что картины хранятся там только до тех пор, пока будут возвращены Венгрии. Между тем общественность не была информирована об этом, от нее просто хотели скрыть данный факт. Ригеля арестовали сотрудники органов безопасности, всю ночь допрашивали, а затем выслали за пределы страны.
Человека по имени Максимилиан Грубер газета «Мюнхенер меркур» обозвала «брехуном», а шпрингеровская «Вельт» — «заведомым лжецом», ставшим «прекрасным посмешищем». Грубер, инвалид войны, на пресс-конференции заявил, что с 15 марта по 18 апреля 1945 года он возглавлял команду эсэсовцев, которая занималась затоплением ящиков в озере Топлиц. Грубера арестовали и тоже допрашивали целую ночь.
На следующий день сотрудники органов безопасности продемонстрировали Максимилиана Грубера журналистам. Со слезами на глазах он был вынужден заявить: «Я обманщик, я никогда не был в СС, я никогда не был на озере Топлиц».
Лишь через два года после этого выясняется правда: сотрудники органов безопасности пригрозили Груберу, что ему придется оплатить расходы на поисковые работы, если впредь ничего не будет найдено.
В имеющемся в нашем распоряжении частном письме Грубер пишет одному из своих знакомых:
«В ходе допроса в жандармском участке Грундльзе мне угрожали… Тем, что я пока выпутался из этой истории, я обязан своему молчанию; меня по-прежнему считают одним из немногих «посвященных» и хотят заткнуть мне рот».
Виктор Гайсвинклер тоже был свидетелем затопления ящиков в озере Топлиц и видел там Грубера, поэтому власти заставили и его отказаться от своих показаний.
В конце ноября 1963 года водолазные работы на озере были прерваны, так как якобы возникла «угроза замерзания». 3 декабря газета «Кёльнер штадтанцайгер» с удовлетворением отмечала: «В озере Топлиц лежал только лом. Были найдены восемнадцать частично развалившихся ящиков с поддельными английскими фунтами стерлингов, инструменты фальшивомонетчиков и заржавевшие части двигателей, приборов управления ракетами и коробок скоростей. Больше ничего — ни золота, ни секретных документов».
Действительно ли больше ничего не нашли?
Руководитель «операции камуфляж» д-р Холлер на одной из пресс-конференций с улыбкой упомянул еще о нескольких офицерских пистолетах. Кроме этого, заверял он, в озере действительно ничего не было.
Разумеется, для недоверия к сказанному оснований было вполне достаточно, так как общественности показывали только то, что хотел показать д-р Холлер.
Некоторым журналистам эти обстоятельства показались крайне странными, и они продолжали поиски.
Последовавшее затем известие произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Австрийская печать сообщила, что упомянутый д-р Холлер во время нацистского режима был агентом СД и сотрудником начальника главного имперского управления безопасности Кальтенбруннера[59].
После 1963 года на озере снова воцарилась тишина. Это было связано с некоторыми событиями в Швейцарии.
Швейцарский верховный судья социал-демократ Хубер добился принятия закона о расшифровке невостребованных с 1945 года банковских счетов. Таким образом можно было достичь двойного результата: с одной стороны, обнаружить следы тех владельцев счетов, большей частью евреев, которые спрятали свои деньги от нацистов, но затем сами погибли в концлагерях; с другой стороны, предоставлялась возможность установить нацистские счета и конфисковать их. Однако, как сообщил нам один из доверенных Швенда, швейцарские банкиры провалили эту затею. Правда, с января 1964 года, к сожалению, с нацистских шифрованных счетов больше ничего нельзя было снимать, но в деловом мире народ изобретательный: под арестованные счета можно брать ссуды, то есть получать кредит под внесенные вклады… Следовательно, документы о шифрованных банковских счетах все еще представляли интерес.
Для авантюристов искомые списки владельцев счетов и замаскированных нацистских фирм были на вес золота, а люди, пользовавшиеся этими деньгами, отнюдь не были заинтересованы в том, чтобы вдруг стал известен секрет их «экономического чуда».
Перед нами открывались три пути к разгадке тайны озера Топлиц.
Во-первых, были ящики, которые австрийские власти отобрали у экспедиции «Штерна» или которые были выловлены ими самими, прежде всего два ящика с документами главного имперского управления безопасности.
«Из принципиальных соображений» министерство внутренних дел Австрийской Республики пока что не разрешало просмотреть эти документы.
Во-вторых, само озеро Топлиц. По нашим подсчетам, там все еще находится более пятидесяти ящиков. Из сообщений свидетелей известно, что было затоплено 130 ящиков.
Экспедиция «Штерна» в 1959 году подняла 37 ящиков.
Австрийские власти утверждали, что во время операции, предпринятой ими в 1963 году, на берег вытащили 38 ящиков. Итого вместе — 75 ящиков. В озере осталось как минимум 55 ящиков. Вспомним, что СС имела приказ расстреливать всех свидетелей затопления ящиков. Вполне возможно, что в озере находится еще более сотни ящиков с взрывоопасным содержимым.
И в-третьих, СС, то есть те, кто должен был знать о затоплении ящиков, а возможно, и об их содержимом, например д-р Хеттль, который поселился всего в нескольких километрах от озера Топлиц.
2 июня 1980 года. Мы в прекрасной старой Вене. В 11.00 в министерстве внутренних дел нас ожидает правительственный советник Бройер.
3 апреля мы обратились в австрийское министерство внутренних дел с просьбой предоставить нам возможность просмотреть документы, выловленные из озера Топлиц в 1959 году.
Три недели спустя получаем ответ. Австрийская Республика уведомляет нас, что «находящиеся в федеральном министерстве внутренних дел предметы едва ли пригодны для использования в указанных в просьбе целях, но тем не менее могут быть предоставлены для ознакомления с ними…».
Мы просто остолбенели: неужели нам первым среди журналистов собирались показать действительно те документы, от которых в 1959 году кое-кого в Федеративной Республике Германии бросило в холодный пот?
Бройер, высокого роста мужчина в расцвете лет, принимает нас очень вежливо. Просматривая наши удостоверения, он рассказывает, что австрийская газета «Кронен-цайтунг» опубликовала недавно «весьма интересный» материал о временах нацизма. Это была серия из двадцати статей, очень подробных, содержавших большое количество информации и позволявших как бы заглянуть за кулисы, что доступно только немногим.
— Вы должны обязательно прочитать его. Я достану вам все номера сразу.
— Кто же автор этих разоблачений?
— Тот, кто точно знает, как было дело: камердинер Гитлера…
Через тот же коридор, где находится и кабинет г-на Бройера, нас проводят в служебную комнату размерами поменьше. Сидящий здесь чиновник здоровается с нами так же изысканно вежливо. Чтобы мы могли спокойно работать, нам освобождают письменный стол, стоящий напротив. Мы задаем вопрос о документах. Ведь пресса писала о «горах документов». Даже если эта формулировка несколько преувеличена, мы все же ждем, что сейчас на тележках привезут толстые стопки бумаг. Сами австрийцы сообщали, что поднятые из озера документы весят сто килограммов.
— Вот они документы, — говорят нам.
— Где?
— Да перед вами, на письменном столе.
Действительно, там что-то лежит: пакет из коричневой упаковочной бумаги, который любая секретарша могла бы легко унести двумя руками. Его высота в лучшем случае сантиметров тридцать, а вес меньше пяти килограммов.
Теперь стало ясно, что нас — хотя и с изысканной вежливостью — хотели одурачить. Но мы, не моргнув глазом, перелистали эту стопку бумаг.
Даже эти немногие документы показывали: СС вела учет всех своих преступлений. С тевтонской обстоятельностью фиксировалось количество выпущенных банкнот, время простоя машин из-за отсутствия бумаги или смены клише. На бланках концлагеря Заксенхаузен отмечались ежедневные «поставки» «группе Ф-4» в VI управлении главного имперского управления безопасности. Особенно бросалось в глаза, что в перечнях значилось огромное количество «страховых полисов», направленных в «группу Ф-4». Отпечатанные, но еще не разрезанные листы бумаги свидетельствовали о том, что скрывалось под словом «страховой полис»: советские, венесуэльские и югославские фальшивые паспорта. В перечне содержимого поднятых ящиков, опубликованном в 1963 году австрийским министерством внутренних дел, эти бумаги не значились.
Впрочем, и другие официальные данные не соответствовали тому, что нам показали. Из упомянутых в 1963 году семи сборников директив по проведению диверсионных актов осталось шесть. Отсутствовали также специальные карточки, на которых, как было известно, указывалось число напечатанных 5-, 10-, 20- и 50-фунтовых банкнот, была изложена система нумерации фальшивых денег и дано описание «медных матриц для нанесения водяных знаков на официальную американскую почтовую бумагу».
И все же для просмотра бумаг нам потребовалось пять часов. Там были списки всех заключенных, работавших в блоках № 18 и 19 над изготовлением фальшивых денег, протоколы выпуска тунисских паспортов «высшей степени подлинности», здесь же находились в листах изготовленные нацистами с пропагандистскими целями фальшивые почтовые марки с серпом и молотом и шестиконечной «звездой Давида», которые также не были указаны в официальном перечне 1963 года. В то же время среди показанных нам документов не было ничего из того, что в 1959 году сделало содержимое ящиков столь взрывоопасным.
В кропотливой работе по расшифроке прошли пять часов. Ведь документы большей частью сильно разрушились. Чернила на некоторых списках так выцвели, что с трудом угадывались записи.
Так это, как утверждают, все? И этого в 1959 году боялись в коридорах власти?
Из надписи на упаковочной бумаге следовало, что 7 ноября 1975 года документ, обозначенный под № 9, изъят. А сколько было изъято еще? Ясно одно: австрийские власти хотели и в дальнейшем оставить все без последствий: поднятые со дна озера документы пусть хранятся в подвале, а неподнятые — в озере…
3 апреля 1980 года мы направили еще одно письмо в Австрию, на сей раз адресованное правительству земли Штирия.
«Глубокоуважаемые дамы и господа!
Спустя почти 35 лет после окончания войны многие преступления нацистского режима все еще не раскрыты. В особенности еще не найдено объяснение определенным действиям штабов СС, предпринятым ими перед концом войны и направленным на сохранение награбленного и обеспечение политического влияния после поражения фашизма.
В своих многолетних поисках в различных источниках мы постоянно наталкивались на сведения о находящихся на дне озера Топлиц предметах, особенно о тех, что принадлежали СС.
При поисковых работах в 1959 и 1963 годах явно не все находящиеся на дне озера ящики и иные емкости были подняты на поверхность и исследованы. В нашей попытке осветить темные места в истории нашей страны нам кажется необходимым обратиться также к тем документам и архивным материалам, которые, как мы полагаем, находятся в озере Топлиц. Поэтому мы ходатайствуем о разрешении на поисковые и подъемные работы в озере Топлиц в июле 1980 года.
Поскольку такая операция требует серьезной подготовки, просим о скором ответе».
С такой просьбой к австрийцам обратились не только мы. В 1971 году к акциям СС по затоплению документов проявило интерес федеральное управление уголовной полиции ФРГ. Бывшего унтершарфюрера СС Михаэля Кляйна посетили в то время представители уголовной полиции Цюльпиха. Федеральное управление обратилось к нему в качестве свидетеля акций по затоплению. Уже в 1944 году Кляйн вместе с другими эсэсовцами эвакуировал документы из главного имперского управления безопасности и участвовал в их затоплении в одном из озер в Нижней Австрии, которое, правда, находится довольно далеко от озера Топлиц. Но заставляет насторожиться то, каким образом федеральное управление уголовной полиции обосновывает свой интерес: как наследство тогдашнего имперского правительства содержимое ящиков якобы принадлежит нынешнему федеральному правительству.
Понедельник, 23 июня 1980 года. Мы снова получаем письмо от министерства внутренних дел Австрии. Исполняющий обязанности министра советник д-р Шульц сообщает, что правительство земли Штирия, которое еще в 1959 году давало разрешение на просьбу журнала «Штерн» о производстве поисковых и подъемных работ, из-за своей некомпетентности переслало нашу просьбу о проведении аналогичных работ министерству внутренних дел.
Нас уведомляли, что наше ходатайство будет «теперь направлено в генеральную дирекцию австрийских государственных лесов в Вене, в ведении которой находятся водоемы…».
В этой связи следует отметить, что это своеобразный бюрократический рекорд: потребовалось три с половиной месяца, чтобы прочитать письмо, установить собственную некомпетентность и ответить на него.
Лишь когда кончился июль-месяц, когда мы собирались проводить подводные работы, — пришло письмо от генеральной дирекции австрийских государственных лесов. Оно было датировано 8 августа 1980 года. Генеральная дирекция «имела честь» отклонить наше ходатайство о разрешении поднимать со дна озера Топлиц ящики: «Дирекция австр. государственных лесов на основании результатов официальной акции по подъему затопленного имущества, проводившейся в 1963 году при участии министерства внутренних дел, не видит необходимости в дальнейших подводных работах».
Австрийские власти намерены и впредь хранить тайну озера Топлиц.
Маскировка, обман и запреты — на эти три доминирующие реакции мы постоянно наталкивались в ходе наших расследований. Только живущие в районе озера Топлиц бывшие участники движения Сопротивления и члены их семей были готовы к разговору об озере. А ведь как раз там и живет человек, который во всем принимал участие, научно подготовил «операцию Бернгард», который был «на ты» с самыми высокими чинами главного имперского управления безопасности, а именно д-р Вильгельм Хеттль.
Хеттль — уважаемый гражданин в своем городе. Он руководит частной средней школой (гимназией), в интернат которой спихивают для получения среднего образования «безнадежных» детей из Верхней Австрии и Штирии. И когда Хеттль при хорошем самочувствии, идет в «Вайсе резль» выпить кружку светлого пива, любой гордится, если он подсядет именно к нему за стол. Ведь речь идет о человеке с образованием…
Но д-р Хеттль изучал не только историю и философию. Он изучил также и грязные дела фашистской секретной службы СД, в число ведущих агентов которой он входил в 1945 году.
Мы приехали апрельским вечером, когда вдруг снова пошел снег. Один приятель разместил нас в гостинице. И на следующее утро первый телефонный звонок:
— Квартира д-ра Хеттля…
— Доброе утро, мы хотели бы поговорить с д-ром Хеттлем.
— Д-р Хеттль уже в школе.
Новый звонок:
— Частная гимназия Бад-Аусзе…
— Доброе утро. Мы хотели бы поговорить с д-ром Хеттлем.
— Слушаю вас.
— Прекрасно! Г-н доктор, мы сейчас работаем над книгой об истории, связанной с озером Топлиц, и очень хотели бы узнать ваше мнение о некоторых сторонах этого дела.
— Что же вы хотите знать?
— Но это слишком много для телефонного разговора. Прежде всего нас интересует предыстория, к которой вы имеете непосредственное отношение. Не могли бы мы посетить вас?
— Где вы сейчас находитесь?
— В Бад-Аусзе.
Пауза. Хеттль на мгновение задумывается, затем говорит:
— Сейчас это несколько некстати. Сегодня в школе снова начинаются занятия, и я должен открывать их…
Новая пауза, и он продолжает:
— Может быть, вам будет удобно в три часа дня?
— Хорошо. Где мы вас найдем, дома?
— Нет, приходите в школу. В Бад-Аусзе каждый может указать, где она находится…
Пять часов ожидания.
Мы шатаемся по местечку, потом находим место в кафе, заказываем сначала по кружке солодового пива, затем еще и еще. Вокруг нас сидят матери с детьми, отдыхая в перерыве между посещением магазинов, школьницы и школьники, вероятно «позволившие» себе часок отдыха, пенсионеры, медленно штудирующие добрый десяток разных дневных газет, которые, как в любом солидном австрийском кафе, лежат на столах.
Здесь все знают друг друга, кивком головы здороваются при входе и по-приятельски разговаривают через столы, сетуют на погоду, как раз на пасху снова принесшую снегопад. И посреди всего этого — нас двое, в которых за километр можно узнать иностранцев.
Через час нам надоело сидеть в кафе на виду у всех. Мы вернулись в гостиницу, еще раз обсудили вопросы, которые собирались задать Хеттлю, и углубились в его личное дело, которое мы завели.
Если верить справочнику о более или менее известных австрийцах — «Кто есть кто в Австрии», то Хеттль никогда не имел ничего общего с секретной службой. Эта книга скорее создает впечатление, что речь идет о деловом австрийском школьном учителе: в 1937 году в Вене он защитил диссертацию на тему «Начала немецкого гимнастического движения», его научным руководителем был преследовавшийся реакционерами основоположник гимнастики в Германии Ян, награжден Железным крестом II степени, увлекается «собиранием антикварных печатных изданий»[60].
Нам известно кое-что еще. «Господин доктор» уже 1 октября 1931 года вступил в организацию «Гитлеровская молодежь» и позднее получил золотой значок этой организации. Выйдя из возраста юного гитлеровца, 1 марта 1933 года он становится членом нацистского союза студентов и ровно через год вступает в СС. С этого года молодой студент уже сотрудник службы безопасности (СД). Там он знакомится с будущим начальником главного имперского управления безопасности Эрнстом Кальтенбруннером и палачом евреев Адольфом Эйхманом, выходцами из Линца. Молодой и честолюбивый фашист Хеттль так пришелся ко двору, что в 1940 году его послали в стратегически важное отделение СД в Вене. Но в качестве кого?
Свою деятельность в венском отделении СД Хеттль постоянно скрывал. Еще в 1953 году журнал «Шпигель» писал, что Хеттль якобы был консультантом «по церковным вопросам»[61]. Однако за несколько дней до нашего приезда в Бад-Аусзе нам удалось приподнять уголок этой завесы. В многочисленных документах и письменных свидетельствах, собранных Архивом документации австрийского Сопротивления в Вене, в разделе «Хеттль» находятся и «еженедельные отчеты», которые руководитель центрального управления по делам еврейской эмиграции направлял в СД: сообщения о смертных случаях, переездах и эмиграции, которая в 1941 году еще была возможна. И большинство этих отчетов было адресовано «инспектору полиции безопасности и СД оберштурмфюреру СС д-ру Хеттлю, Вена».
Тем самым тайное стало явным: ведь «эмиграцией» немецких и австрийских евреев, как правило, «ведало» гестапо. По меньшей мере временно «не запятнанный» д-р Хеттль был коллегой по службе Адольфа Эйхмана…
В 1941 году Хеттля назначают референтом по «итальянским делам» VI (иностранного) управления главного имперского управления безопасности, где он, в частности, работал вместе с шефом гестапо в Риме Капплером.
В 1944 году с войсками германского вермахта Хеттль прибыл в Венгрию, где руководил массовыми арестами венгерских граждан.
Не удивительно, что в 1961 году венгерское правительство потребовало от австрийского правительства выдачи Хеттля. Но австрийцы не дали Хеттля в обиду. Этим он обязан, пожалуй, своим связям с американскими и западногерманскими службами.
Ведь когда осенью 1945 года Хеттль был переведен в Нюрнберг в распоряжение Международного военного трибунала в связи с процессом главных немецких военных преступников, он выступал там не как обвиняемый, а как свидетель. Этот «чемпион мира по выживанию» вовремя сообразил, что свою голову он сможет вынуть из петли только в качестве главного свидетеля американцев.
Спустя два года он снова дома. «По заданию секретной службы США Хеттль направился в Зальцкаммергут, где ему было поручено создание полуразведывательной, полувоенной организации, которая рекрутировалась преимущественно из бывших служащих СД и СС». Его заданием была «агентурная разведка среди коммунистического движения в Австрии»[62].
Так он предал свою родину во второй раз: сначала германским, а потом американским оккупантам. А когда Си-Ай-Си потребовала возврата ошибочно выплаченных ему «нескольких тысяч долларов», которые он получал ежемесячно, Хеттль порвал с американцами и предложил свои услуги сначала французам, а потом вновь созданной секретной службе Гелена в Федеративной Республике Германии.
В 1949 году разразился скандал: в Гмндене близ озера Траун в фешенебельном отеле совещались посланцы Австрийской народной партии (АНП), родственной западногерманской ХДС/ХСС, и бывшие высшие чины СС и «Гитлеровской молодежи». При этом нацисты преследовали цель разрушить правительственную коалицию Социалистической партии Австрии и АНП, после чего они намеревались вместе с АНП взять власть в Австрии. Их требования были не пустяковыми: от АНП они хотели получить 25 мест в парламенте, пост главы правительства земли Штирия, требовали сместить антифашиста-министра юстиции и избрания угодного им президента страны. Однако заговор сорвался, и АНП была вынуждена прервать переговоры. Протесты пошли буквально отовсюду, даже из самой АНП, когда пресса опубликовала список участников совещания от фракции СС. На первом месте стояло имя д-ра Вильгельма Хеттля…[63]
«Наша честь — верность» — этот девиз эсэсовцев Хеттль признавал только в среде единомышленников, которые делали карьеру. Для людей, сброшенных со счетов, он ничего не делал. Как рассказывают, в 1948 году Хеттля посетила жена повешенного в Нюрнберге военного преступника Кальтенбруннера. Незадолго до казни Кальтенбруннер сказал своей жене: «Не беспокойся, Хеттль обеспечит будущее тебе и детям».
Когда она разыскала Хеттля, тот «не смог» вспомнить ничего.
В 1961 году бывший депутат Национального совета от Социалистической партии Австрии Альбрехт Гайсвинклер пытался получить разрешение на подъем предметов, затопленных в озере Топлиц. Однажды вечером к нему пришел человек, назвавшийся Шварцбауэром и выдававший себя за бывшего офицера СС. Он пообещал Гайсвинклеру финансировать поисковые работы. Кроме того, все материальные ценности, поднятые со дна озера, Гайсвинклер может взять себе, но вот документы он обязан все без исключения передать Шварцбауэру. Гайсвинклер проверил, где поселился Шварцбауэр: эсэсовец нашел прибежище у «коллеги», он жил «как раз на гостевой вилле школы, которой руководил Хеттль. Там постоянно кто-то жил. Когда Хеттля спрашивают об этом, он говорит одно и то же: это исключительно родители, которые иногда посещают своих детей, живущих в интернате…»[64] Таким образом, у Хеттля была превосходная маскировка для его внепедагогической деятельности.
Половина третьего — мы отправляемся в путь. По Хаслауэргассе поднимаемся в гору к Рамгуту, который возвышается над Бад-Аусзе и где нашла приют частная гимназия Хеттля. Несмотря на сильный ветер, нам жарко. Мы с напряжением ожидаем, как нас встретит Хеттль.
Преодолев подъем, останавливаемся, чтобы передохнуть и оглядываем округу. На опушке небольшого леса стоит школа Хеттля, двухэтажное нарядное здание. Дорога к нему добрых триста метров ведет через ровное, покрытое снегом поле: любого посетителя можно увидеть задолго до его появления в школе.
Парадный вход, расположенный в небольшом выступе фасада с балконом, закрыт. В поисках другого входа идем вокруг дома. За окнами слышно хихиканье подростков, которые перед началом урока, похоже, что-то рассказывают друг другу. Обнаруживаем заднюю дверь, звоним.
Перед нами двое пожилых мужчин, которые, вероятно, только что принесли в дом дрова. Мы представляемся и добавляем, что договорились о встрече. Один из них несколько растерянно говорит: «Идите на кухню, они там должны знать».
За второй дверью направо — большая кухня, посредине — огромная плита, у которой возятся две женщины. Когда мы переступаем порог, они понимающе переглядываются, как будто хотят сказать: это, должно быть, они. Старшая из них довольно долго вытирает руки о фартук и осевшим голосом говорит:
— Знаете ли, господин доктор неожиданно заболел, он был вынужден лечь в постель и просит извинения…
Хитрит, думаем мы, он просто боится.
— Вот как, но мы надеемся, что он не тяжело заболел? — замечаем мы и делаем вид, будто озабочены.
— Нет-нет, — отвечает старшая, но тут же добавляет, что «господин доктор» почувствовал себя нехорошо и ему пришлось лечь в постель.
— Конечно, мы сожалеем, в таком случае еще позвоним. Передайте, пожалуйста, господину доктору наши наилучшие пожелания…
Утопая в снегу, мы угрюмо возвращаемся назад и размышляем.
— Ты обратил внимание, что на нас смотрели так, словно узнавали? Так смотрят на человека, если его заранее описали, и по нашему виду следовало решить, пускать нас или нет…
В деревне мы первым делом разыскиваем телефон. Набираем домашний номер Хеттля в Альтаусзе. Отвечает женский голос:
— Да, мой муж заболел, он лежит. Сожалею… Когда он выздоровеет? Наверное, завтра или послезавтра…
На следующее утро завтракаем, затем звоним Хеттлю. Снова отвечает его жена и сообщает, что ее супруг все еще болен.
— Когда он будет здоров? Завтра, а возможно, послезавтра, кто знает?
Домогаться Хеттля дальше смысла нет — он встречаться с нами не хочет. Мы покидаем мистический район озера Топлиц.
Как и прежде безнаказанно, учитель д-р Хеттль восседает на Рамгуте в Бад-Аусзе, скрывает все, что знает, и определенно не имеет ничего против того, чтобы тайна озера Топлиц осталась загадкой и впредь.
Скрытные высшие чины СС, как будто ничего не знающие власти и влиятельные люди в промышленности и экономике составили заговор, от которого тянутся кровавые следы.
Спустя 35 лет после поражения фашизма СС все еще не намерена выдавать свою наиболее строго охраняемую тайну.
На этом главу «Тайна озера Топлиц» следовало бы пока закончить.
За нашими поисками вокруг озера, за обращениями в учреждения, в архивы, за нашими телефонными разговорами и визитами, конечно же, внимательно следили руководители СС.
В середине августа 1980 года авторы получили письмо из Зальцбурга. Его отправитель — д-р Герхард Барч представился как «главный редактор» и «аккредитованный иностранный корреспондент».
«Как мне сообщили, — говорится в письме от 13 августа 1980 года, — в сентябре выходит в свет ваша книга «Кровавые следы. Возрождение СС». Из имеющегося у меня вашего анонса можно заключить, что вас ожидают значительные трудности. Даже по намекам становится ясно, что описываемые в книге события большей частью не соответствуют фактам… Кроме того, следует заметить, что озеро Топлиц больше не таит неожиданностей и не представляет никакого интереса».
Кто этот человек, который предупреждает нас и так уверенно утверждает, что в озере ничего больше нет?
Телефонный разговор с Зальцбургом дает ответ на этот вопрос.
— У телефона д-р Барч?
— Да!
— Мы получили ваше письмо. Вы пророчите нам значительные сложности — как это понимать?
— Я, возможно, приму кое-какие меры
и буду протестовать. Если судить по анонсу, многое действительно не соответствует фактам.
— Мы не можем себе представить, как вам удастся заявить протест, ведь вы даже не упомянуты в книге, да и озеро Топлиц, по-видимому, не принадлежит вам.
— Не в этом дело. Я думаю, важно, чтобы именно в истории с озером Топлиц когда-нибудь да была сказана правда!
— Мы тоже так считаем, поэтому и выпускаем книгу.
— Из вашего анонса видно, что в данном случае речь не идет о правде. Я хорошо знаю эту историю, написал пять статей о ней, в частности в «Бильд».
— Сотрудничество с газетой «Бильд» — аргумент не в вашу пользу.
— Если содержание соответствует истине, то принадлежность газеты не играет никакой роли. Кроме того, это издательство Шпрингера.
— А что же плохого в нашем анонсе?
— Хотя бы предложение: «Что еще таится там…»; в озере Топлиц вообще больше ничего не таится. Там больше ничего нет. К тому же я знаю, что там затопили.
— Интересно, ведь это известно только немногим эсэсовцам.
— В конце концов, раньше я тоже был не столь уж безвестен!
— Какой же пост вы занимали?
— Вы обязательно хотите это знать!
— Да!
— Начальника управления в министерстве Геббельса!
— О!
— Я был руководителем лекторской группы НСДАП и лаборатории наглядных пособий, а также начальником управления у Геббельса. Работая в Мюнхене, я, естественно, довольно много знал о том, что происходило. Кроме того, я знал человека с испытательной станции военно-морского флота — г-на Келлера. Мне достоверно известно, что затопила там эсэсовская команда. Многих я знал лично, кроме того, имел чин штандартенфюрера и вращался среди высшего руководства СА. Вы думаете, мы не знали, что происходит?
— Но ведь людей, которые знают подробности, не так много?
— Акция по затоплению происходила в обстановке полной секретности. Руководил ею тогда еще д-р Хеттль. Возможно, он знает больше других.
— Вы еще поддерживаете связь с ним?
— Сейчас — нет. Раньше я был тесно связан с Хеттлем. Ведь я не только один из посвященных в секреты, но и журналист.
— В ящиках находились не только деньги, как утверждали всегда. Там же были еще и документы, списки людей, открывших определенные счета в швейцарских банках.
— Это лишь догадки.
— Но нельзя разве потребовать доказательства правильности оглашенных сведений?
— Нет, это предположение, которое недоказуемо. Да и вообще в данном случае действует табу.
— Кто его наложил?
— Сейчас — австрийское правительство, а тогда… вы же знаете.
— Австрийцы, конечно, не скажут правду?
— Что вы! Они и в мыслях далеки от этого. Напротив, они сильно разозлятся.
— Ну а что сегодня находится на дне озера?
— В озере больше ничего нет. Это не сказки, не легенда, там действительно все выловлено. Поверьте мне!
На этом кончается разговор с начальником управления в геббельсовском министерстве пропаганды Барчем. В послевоенные годы ему удалось снова обрести надежное положение в печати в качестве корреспондента газет «Абенд» и «Прессе». Сегодня он живет в Зальцбурге как ничем не запятнанный гражданин.
«Поверьте мне! В озере больше ничего нет» — была его последняя фраза.
Стоит ли верить пропагандисту из ведомства Геббельса?
Один из мартовских дней 1980 года, когда зиму можно уже забыть. 10 часов утра. Первые лучи солнца влекут некоторых граждан Бремена в небольшой парк на Шваххаузер ландштрассе. Сам по себе квартал Шваххаузен — известное место. В предобеденное время здесь гуляют обычно либо пенсионеры, либо люди, которым нет надобности самим работать.
Вскоре после десяти пожилой человек выходит из дома № 180 по Шваххаузер ландштрассе. Этот солидный особняк с гаражом и большим садом стоит несколько в стороне от дороги. И хотя терраса дома обращена к ней, кусты хорошо закрывают особняк от взглядов любопытных.
Человек в сером пальто поправляет кашне, привычным жестом проверяет, хорошо ли сидит шляпа. Он отнюдь не молод, светлые волосы уже давно поседели. Его походка далеко не твердая, а шаг не столь уверенный, как, скажем, у сорокалетнего мужчины. Однако правильные черты лица и живые глаза свидетельствуют о том, что, несмотря на 71 год, этот человек еще полон жизненных сил. При этом в отличие от пенсионеров в округе он не идет гулять в парк, а садится в свой автомобиль и едет в контору принадлежащей ему фирмы по торговле зерном и фуражом на Слефоргтштрассе. На здании, куда он направляется, вывеска — «Курт А. Бехер».
Едва Курт А. Бехер входит в контору фирмы, там сразу же прекращаются какие бы то ни было частные разговоры учеников и служащих.
Один бывший конторский служащий рассказал:
— Бехер разговаривает в приказном тоне. Даже прокуристы боятся его. Ни один не осмеливается по вечерам уйти из конторы, если владелец фирмы, то есть сам Бехер, еще не уехал. Только после его отъезда раздается вздох облегчения.
Бехер добился успеха. Деловой мир Бремена уважает его, а конкуренты боятся. Сидя за своим внушительным письменным столом, он управляет многочисленными фирмами по торговле зерном и фуражом. Он занимает пост президента бременской Биржи зерна и фуража и бременского Союза импортеров и оптовых торговцев зерном и фуражом. Регулярными пожертвованиями он оказывает помощь Союзу в защиту социального рыночного хозяйства. Само собой разумеется, что он является членом «палаты судоходства» — закрытого клуба, в который входят бременские торговцы, судовладельцы и промышленники.
Собственно говоря, ему уже давно нет надобности работать. В конечном счете он ведь один из самых богатых людей во всей Северной Германии. Но он еще не чувствует себя слишком старым и железной рукой правит добрым десятком предприятий.
В тот день обычный трудовой ритм Бехера был нарушен. Еще до того, как началось назначенное на 11 часов заседание руководства фирмы, встречи с ним снова стали упорно домогаться журналисты, которым накануне уже был дан отказ по телефону. Они хотят поговорить о его прошлом. На сей раз он не просит секретаршу сказать, что его нет на месте. Бехер терпеливо выслушивает предложение, хотя его ответ известен:
— Весьма любезно с вашей стороны. Но я должен сказать вам одно: в то время писали многое. Я же придерживался следующего принципа: никогда не высказывать своей точки зрения и всегда предоставлять людям писать и делать то, что они хотят. Такова была моя позиция с 1949 года. Я знаю, что кое-кому казалось непонятным, почему эсэсовец, которым я был, остался безнаказанным. Но мне нечего сказать по этому поводу. Для меня этот вопрос исчерпан.
Во время заседания Бехер возбужден. Он никак не может сосредоточиться: банковские операции, миллионные балансы, вопросы рационализации, новые рынки — все это сегодня не лезет ему в голову. Тень прошлого вновь нависла над ним. И эта тень заставляет его вспомнить, откуда взялись его богатства, принадлежащие ему фирмы и чем объясняется даже то, что он сам находится на свободе. Тень прошлого принимает роковые очертания. С тех пор прошло 36 лет…
Будапешт оккупирован. Войска вермахта перешли границу и 19 марта 1944 года подняли свой флаг над венгерской столицей.
Они не встретили почти никакого сопротивления. Венгрия была союзницей фашистской Германии. Режим Миклоша Хорти, пришедший к власти в Венгрии в 1919 году, играл роль прислужника нацистов с момента захвата ими власти в Германии. Венгерские тюрьмы были переполнены антифашистами.
В течение многих лет Хорти предоставлял в большом количестве деньги и товары нацистам для их захватнических войн.
До весны 1944 года это удовлетворяло Гитлера. Однако Красная Армия стала наносить сокрушительные удары по германским войскам и оттеснила их до самых Карпат.
Сейчас гитлеровской армии понадобились в большом количестве продовольствие, скот и еще оставшиеся ценности венгерского государства, чтобы обменять их на новое оружие. Но особенно она нуждалась в подкреплениях за счет «свежих» солдат. Нацистским генералам венгерские солдаты нужны были как «пушечное мясо».
Между тем Хорти, который боялся, что его ждет такой же конец, как и Гитлера, начал лихорадочно искать возможность покончить с зависимостью от гибнущего нацистского рейха…
Тогда в Венгрию вступили немецкие войска, главным образом СС. Они посадили на самые важные посты венгерских фашистов-салашистов и стали грабить страну, которая уже и так была обобрана.
С первыми эсэсовскими отрядами в Будапешт приехал и Бехер, имевший в то время чин оберштурмбанфюрера СС.
Незадолго до этого он побывал у рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и получил от него специальное задание. Два года спустя начальник СД Кальтенбруннер скажет на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников: «С помощью Бехера Гиммлер совершал там самые гнусные дела…»
Бехер разместил свой штаб в трех шикарнейших виллах Будапешта. Они принадлежали семьям евреев Хорина и Вайса — владельцев крупнейшего венгерского концерна «Манфред-Вайс-верке».
Богатство вилл Хорина и Вайса еще больше разожгло жадность Бехера, разбуженную раньше, во время разговора с Гиммлером. План Гиммлера и Бехера состоял в том, чтобы «аккуратно», без ведома венгерского правительства, присвоить процветающий концерн «Манфред-Вайс-верке». Многочисленные заводы, рудники и торговые дома обеих еврейских семей создавали идеальную основу для накопления «сбережений на черный день», причем в количестве, достаточном для того, чтобы обеспечить СС финансами даже после войны.
Оберштурмбанфюрер СС Бехер не видел никаких трудностей в реализации плана перевода концерна во владение СС: в выборе средств для этого он не был разборчивым.
Гестапо арестовывает главу семейства Хорин Ференца Хорина и сажает в тюрьму.
Когда после очередного допроса Хорина бросают в камеру, даже близкий друг с трудом узнает его. Лицо изуродовано, на теле раны и кровоподтеки. Проходит много часов, прежде чем он оказывается в состоянии рассказать соседям по камере страшные подробности допроса.
Хорина допрашивали и избивали несколько дней и ночей подряд. Гестапо добивалось от него признания в том, чего он не совершал.
Почувствовав, что его вот-вот забьют насмерть, Хорин дрожащими руками подписал подсунутую ему бумагу. В этом документе говорилось, что он саботировал добычу угля на шахте в Дороге с целью нанести вред вооружению Германии. Здесь не было ни слова правды.
Другим заключенным с трудом удается помешать Хорину покончить жизнь самоубийством. Ему кажется, что теперь его жизнь не стоит и ломаного гроша.
Через день его самого, друзей и членов семьи на грузовиках доставляют на Восточный вокзал, втискивают в вагоны и везут в «трудовой лагерь» Оберланценсдорф. Проходит месяц, Ференц Хорин со дня на день ждет отправки в какой-либо лагерь уничтожения.
29 апреля в Оберланценсдорфе появляется Курт А. Бехер. В его портфеле лежит мандат, подписанный самим Гиммлером. Достаточно показать его коменданту, и Хорин станет свободным человеком.
Взамен Хорин должен дать обещание безусловно помогать СС в приобретении товаров и ценностей. Цена достаточно высокая, но у Хорина нет выбора. Он хватается за спасительную соломинку. Вскоре Хорин вновь в Будапеште, правда под домашним арестом на своей вилле.
Бехер, однако, недоволен своим пленником.
— Вы ведь совсем не помогаете мне, — говорит Бехер Хорину. — В Маутхаузене от вас будет явно больше толку.
Угроза отправки в лагерь уничтожения оказывает воздействие. В страхе перед смертью Хорин делает Бехеру желаемое письменное предложение:
«…Я передаю вам, подразумевая под этим СС и Германию, главный пакет акций, а вы, если можете, забираете у государства остальную часть (правительство Хорти уже до этого «аризировало» 49 процентов акций —
С этим предложением, добытым с помощью шантажа, Бехер поспешил к Гиммлеру, получил одобрение, правда с некоторыми изменениями, и уже через два месяца после прибытия в Венгрию располагал документом, в котором бывшие владельцы концерна «Манфред-Вайс-верке» заявляли:
«Нижеподписавшиеся сим удостоверяют, что мы передаем оберштурмбанфюреру СС Курту Бехеру исключительные полномочия представлять наши имущественные права в течение 25 лет…»[66]
Пользуясь своими полномочиями, Бехер подписал бумагу, позволявшую членам двух состоятельных семей выехать в Швейцарию и Португалию. Пятеро из них были, однако, задержаны в качестве заложников с тем, чтобы остальные не могли выступить в нейтральных странах с разоблачением подоплеки этой операции. После нескольких недель скитаний и неизвестности, находясь на грани отчаяния, 45 членов семей Вайса и Хорина добрались наконец до нейтральной заграницы. Бехер же не мог отказать себе в том, чтобы совершить еще один обман и положить обещанные им деньги в свой карман. Десятки тысяч долларов, которые СС предоставила через Бехера, не попали тем, кому они предназначались согласно договоренности. В последний раз их видели у Бехера[67]. Несколько недель спустя через руки Бехера прошли еще большие суммы. Бехер пользовался тем, что богатые евреи были готовы пожертвовать всем своим состоянием, лишь бы избежать газовых камер Освенцима.
25 апреля 1944 года Бехер и Эйхман вызвали представителя сионистской организации «Ваадах» Йоэля Бранда в будапештский отель «Мажестик».
Йоэль Бранд был смертельно напуган. Час тому назад эсэсовцы приказали ему прийти к Эйхману «на беседу». Не грозит ли ему смерть?
Он осторожно стучит в дверь и, входя, всматривается в улыбающееся лицо оберштурмбанфюрера.
— Вот и он! — говорит Бехер, обращаясь к какому-то человеку. Бранду указывают на стул в конце длинного стола. Эйхман без всяких предисловий переходит к делу.
— Я даю вам большой шанс спасти миллион венгерских евреев, — говорит он. — Мне известно, что в выступлении по радио Рузвельт выразил опасение за их судьбу. Я хочу предоставить ему возможность сделать кое-что для них… Мне нужны военные материалы, прежде всего грузовые автомобили. Поэтому я решил послать вас в Стамбул с тем, чтобы вы могли передать своим тамошним друзьям великодушное предложение рейха. Я перевезу всех венгерских евреев в рейх и соберу их там в одном месте. В течение двух недель я буду ждать ответ из Стамбула. Вы же с ответом своих друзей немедленно возвратитесь в Будапешт. Если он будет положительным, вы можете забрать хоть весь миллион евреев, если же отрицательным, то за последствия будете отвечать вы[68].
Конечно, инициатива этого предложения исходила не от Бехера и Эйхмана. Они действовали по заданию Гиммлера.
Что касается Гиммлера, то он ожидал от данной операции нечто большее, нежели только пополнения сильно сократившихся военных материалов.
Он видел в ней возможность привести в замешательство союзников, установить контакты с американцами и тем самым вбить клин между Советским Союзом и западными державами.
СС предоставила Йоэлю Бранду даже самолет для поездки в Стамбул, а Эйхман начал в это время депортацию венгерских евреев.
Теплая майская ночь. Последние талые воды уже давно сошли с гор в Дунай. По обоим берегам широкой реки расстилается ковер из весенних цветов.
Но даже прекрасная погода не может вытащить жителей Будапешта из их квартир на улицы. Виной тому патрули эсэсовцев. Кто попадет в лапы им или салашистам, тому будет плохо.
В одном из ресторанов на берегу Дуная офицеры СС устроили свой клуб. Здесь происходят их встречи, выступают венгерские актрисы. Сегодня вечером здесь тоже поют и танцуют, хвастаются «приключениями», обмениваются служебными секретами. Чокаются бокалами с шампанским и произносят тосты «за нашу победу».
Кто эти люди, которые коротким энергичным движением через плечо швыряют свои бокалы так, что они ударяются о стену, разбиваясь на тысячи осколков? Среди них генерал Винкельман и офицер СС Карл Крумхольц, с которыми мы еще встретимся, Адольф Эйхман, который после Германии, Голландии, Франции, Бельгии, Норвегии и других стран на сей раз хочет «освободить от евреев» также Венгрию, оберштурмбанфюрер СС Курт А. Бехер и опять же Вильгельм Хеттль. Последний сегодня в центре внимания. Он многословно говорит о том, как СД по его указаниям сделала Венгрию «созревшей» для оккупации, с каким успехом ему удалось уже несколько месяцев тому назад протащить на важные посты в правительственном и армейском аппарате агентов СД и салашистов, которые после вступления в Венгрию немецких войск сразу же оказались на службе Германии.
— За нашу СД! — провозглашает Бехер тост, обращаясь к своему соседу по столу Хеттлю.
В это же время в нескольких километрах отсюда ночь оглашается криками людей. На будапештском вокзале столпотворение. Венгерская жандармерия сгоняет как стадо скота более тысячи евреев. Удары сыплются направо и налево. Мужчин, женщин и детей избивают плетками и винтовочными прикладами. Один юноша пригибается, лезет под вагон и на другой стороне бросается изо всех сил наутек. Какой-то гауптштурмфюрер СС, который до сих пор безучастно наблюдал за происходящим, выхватывает пистолет и начинает стрелять. После второго выстрела юноша падает. Два венгерских полицейских подхватывают безжизненное тело беглеца и бросают в вагон. Юноша значится в списке, так что его тело надо взять с собой — во всем должен быть порядок! «6 лошадей или 40 человек» — гласит надпись на грязной табличке, укрепленной на каждом вагоне. Но эсэсовцы впихивают в них по восемьдесят-девяносто, а порой и по сто человек. Пленных заставляют поднимать руки, чтобы в вагоны могли войти как можно больше людей.
Вагоны, предназначенные для перевозки скота, пломбируются. Поезд отправляется. Без воды, без пищи, без уборных. Вскоре позади остаются северные пригороды венгерской столицы. Через каждые два дня двери вагонов открываются, чтобы вынести умерших. Конечная станция, куда прибывает поезд, — Освенцим.
Между тем Йоэль Бранд ведет в Стамбуле переговоры с сионистской организацией «Джуиш эйдженси» и представителями союзников. Союзники отклоняют переданное им Брандом предложение, так как считают его неуклюжим трюком СС с целью заполучить имеющие важное военное значение грузовики. Англичане арестовывают Бранда и до конца войны держат его в заключении в Каире. В то же время представители сионистских организаций, похоже, не прочь заняться торговлей людьми. Ведь это была бы не первая их сделка с нацистами. Эйхман уже с 1942 года торговал голландскими евреями. Главное имперское управление безопасности за общую сумму в 1290 000 швейцарских франков в шести случаях выдало «специальные разрешения на выезд» двадцати восьми богатым голландским евреям[69]. Сионистские организации, особенно «Джуиш эйдженси», предпринимали активные усилия с тем, чтобы уберечь известных евреев и сионистских руководителей от отправки в концентрационные лагеря. Они были согласны передать нацистам огромные суммы, даже если на эти деньги в Швейцарии покупалось новое оружие или расширялись мощности в германских концлагерях. Каждый месяц сотни людей еврейской национальности в страшных мучениях погибали в этих лагерях, тогда как сионисты и нацистские руководители торговались по поводу цены за жизнь нескольких десятков богачей.
В статье «История вынесет свой приговор также лидерам «Джуиш эйдженси», которая была опубликована в израильской газете «Херут» 25 мая 1964 года, в частности, говорилось: «Чем можно объяснить молчание находящихся в Палестине лидеров «Джуиш эйдженси», руководителей сионистского движения? Почему они не возвысили свой голос, не кричали на весь мир, почему они через свою подпольную радиостанцию «Хаганах» не призывали евреев в гетто, лагерях и городишках бежать в леса, восставать, бороться, пытаться спастись? Их молчание было не меньшим сотрудничеством с нацистами, чем сотрудничество тех подлых элементов, которые поставляли немцам списки обреченных на уничтожение людей. История еще вынесет свой приговор: не было ли существование предательской «Джуиш эйдженси» само по себе помощью нацистам. Ведь эти трусы молча отсиживались в своих резиденциях, хотя и знали всю правду».
Бехер не стал дожидаться ответа из Стамбула. Он связался с заместителем председателя сионистской организации «Ваадах» в Будапеште Рудольфом Кастнером. За деньги, за большие деньги, сказал он, СС не станет придираться. Бехер добавил, что, если будет собрана крупная сумма за каждого человека, СС разрешит группе избранных венгерских евреев выехать в Швейцарию или Португалию. В своей циничной манере Эйхман пояснил, что на территории Франции поезд с ними, возможно, подвергнется бомбардировке. При этом он «великодушно» заявил: «Евреев, которые пострадают или будут убиты при бомбардировке, не станут считать отправленными и полученными, они могут быть заменены другими».
Между тем в еврейском квартале Будапешта разыгрываются страшные сцены. Сотни отчаявшихся евреев собираются ежедневно перед зданием еврейской общины. Все хотят, чтобы их имена попали в список, который может открыть ста человекам путь к свободе. Люди толпятся у столов, толкаются, плачут, кричат, дерутся. Они готовы отдать последнее, все, что им удалось спрятать от венгерских властей: семейные драгоценности, золото, платину, ценные бумаги, часы и деньги. Все за искру надежды на спасение. Цена за место в списке постоянно растет. Поскольку набираемая таким образом сумма все увеличивается, СС расширяет список. Но число готовых отдать деньги и золото во сто крат больше. Имена вносятся в список и снова вычеркиваются.
Позднее Кастнеру и другим сионистским лидерам бросят упрек в том, что они вносили в список в первую очередь членов своих семей и друзей.
Бехер работает сообща с Эйхманом. Почти каждый день по приказу Эйхмана тысячи евреев запихиваются в вагоны для скота и отправляются в концлагерь. Бехер торопит Эйхмана. Чем сильнее будет страх жертв перед смертью, тем скорее возрастет их готовность платить больше. Выступая через несколько лет в суде, Эйхман расскажет о нажиме, который оказывал на него Бехер:
«Этот особоуполномоченный в последующем почти беспрестанно оказывал на меня нажим, требуя, чтобы я максимально ускорил эвакуацию и тем самым — была бы создана нервозная обстановка, поскольку, как заявил Бехер, он хочет возможно лучше и быстрее выполнить приказ рейхсфюрера…»[70]
Само собой разумеется, оберштурмбанфюрер СС Бехер утверждает, будто он абсолютно ничего не знал о массовых убийствах и отправке евреев в газовые камеры. Во всяком случае, позднее он официально заявил об этом. Когда же его «коллега» Эйхман опроверг это утверждение, Бехер, страшно запинаясь, произнес:
— …Это верх всякой лжи, с какой я когда-либо встречался. Собственно… собственно говоря, совершенно немыслимо, что этот человек был офицером СС. Я не знаю, что сказать[71].
20 июня 1944 года представители сионистских организаций, в том числе д-р Кастнер, тащат в штаб-квартиру СС в Будапеште три тяжелых чемодана. Просмотрев их содержание, Бехер остается доволен: 200 тысяч американских долларов, 100 тысяч швейцарских франков, 500 английских фунтов стерлингов, 700 египетских фунтов, 50 шведских крон, 1680 граммов золотого лома, 18 860 граммов изделий из золота, 500 золотых фунтовых монет, 755 граммов платины, золотые и платиновые часы, бриллианты, ценные бумаги и венгерские банкноты на сумму 13,5 миллиона пенгё[72].
Представители сионистских организаций и эсэсовские руководители никак не могут договориться о стоимости принесенного. Наконец составляется протокол. Эсэсовцы оценивают переданное им имущество в 3,2 миллиона, а сионисты в 7,2 миллиона швейцарских франков.
После длительных проволочек один транспорт с евреями отправляется наконец в путь: в нем 1684 человека, за каждого из них заплачено по одной тысяче долларов. Деньги Бехер забирает себе[73].
Транспорт направляется, однако, не в нейтральную Швейцарию. Через восемь дней после того, как он покинул Будапешт, он прибывает 8 июля 1944 года в концентрационный лагерь Берген-Бельзен возле Ганновера.
Лишь через некоторое время по указанию Гиммлера будапештский транспорт двумя частями продолжает путь в Швейцарию. У СС немало причин для такой задержки. Она продолжает требовать от венгерских евреев товары, продовольствие и наличные деньги, чтобы возместить «недостающие суммы».
31 августа 1944 года первый поезд с 318 евреями идет в нейтральную Швейцарию. В это же время Бехер стоит в Санкт-Маргаретене, в караульной будке, на мосту через Рейн, соединяющем Германию со Швейцарией. Он нервничает, периодически поглядывая на часы, и напряженно всматривается в то, что происходит по другую сторону моста.
Наконец он замечает, что шлагбаум поднимается, и группа хорошо одетых людей вступает на мост, а на середине они останавливаются.
Бехер разозлен тем, что представители «мирового еврейства» заставляют себя ждать. Поэтому он стоит еще полминуты, проверяет, на месте ли его галстук, и движется по мосту. Хотя он в гражданском платье, твердые, быстрые шаги выдают в нем старого офицера. Приветствие лаконичное, но вежливое.
С этой минуты представители «расы господ» и евреи становятся партнерами по переговорам. Посланцы еврейских организаций во главе с Сали Майером предлагают, чтобы в следующей встрече участвовал личный представитель президента США Рузвельта. Бехера это вполне устраивает. Даже если новая «сделка» и не состоится, знакомство с доверенным Рузвельта все равно желательно для Бехера. С этим доверенным, Росуэллом Д. Маклелланом, Бехер встретится 5 ноября 1944 года в цюрихском отеле «Савой». Мы еще увидим, как он использовал контакты с американцами.
Похоже, что Бехер и Эйхман не единожды клали себе в карман выкуп за одних и тех же евреев. Во время суда над Эйхманом в 1961 году стало известно, что проживающий в Швейцарии торговец по имени Йозеф Мандль пытался выкупить свою семью, отправленную Бехером и Эйхманом в концлагерь Освенцим. Богатые евреи в Швейцарии собрали для этого 750 тысяч швейцарских франков, в том числе 300 тысяч принадлежали самому Мандлю. Когда 1684 евреев вывезли из лагеря Берген-Бельзен, Мандль был уверен, что оговоренные условия выполнены. Он, однако, не знал еще тогда, что в Будапеште также были уплачены деньги, притом в намного большем количестве[74].
А что мог сделать «живой товар» Бехера? Газовые печи Освенцима топились ведь круглые сутки…
В период эры Эйхмана-Бехера немцы насильственно вывезли из Венгрии и уничтожили 434351 человека еврейской национальности. 1684 избежали этой участи, так как за них был уплачен «выкуп».
Позже Бехер будет выдавать себя за «друга евреев».
Гиммлер воздает должное тому, каким образом Бехер сумел шантажировать и обобрать венгерских евреев. Он назначает его начальником штаба по эвакуации Венгрии. Фашисты намереваются оставить приближающейся Красной Армии полностью опустошенную страну.
В период между 20 октября 1944 года и 4 мая 1945 года возглавляемый Бехером штаб по эвакуации вывозит из этой страны 1167 железнодорожных составов с приблизительно 55 тысячами заполненных грузовых вагонов. На баржах по Дунаю транспортируются машины, сырье, полуфабрикаты и готовая продукция из 514 предприятий. Фашисты забирают 605 тысяч голов крупного рогатого скота. К концу войны Венгрия была дочиста ограблена, экономически разорена.
Стоимость имущества, украденного Бехером и его штабом, оценили позднее приблизительно в 13 миллиардов швейцарских франков[75].
А куда девались оборудование и ценности, насильственно изъятые у Венгрии? Их доставили в Австрию и тогдашнюю Германию и отдали в распоряжение германских фирм. Авиационное производство, например, на предприятиях Мессершмитта процветало с помощью венгерских машин и другого оборудования.
После войны было установлено, что Венгрия ограблена настолько, что для возобновления производства у нее имеется всего 10 процентов довоенного количества мощностей. Вместе с тем украденные у Венгрии и невозвращенные промышленное оборудование и материалы способствовали быстрому экономическому подъему в тогдашних западных зонах Германии.
Бехер, однако, приказывает конфисковывать не только машины. Его трофейные команды забирают все, что можно увезти с собой. Нацистские руководители не гнушаются картинами, коврами, серебром и фарфором, ценностями, найденными ими во время обысков в квартирах. По указанию Бехера, все ценные вещи из трех занятых его штабом вилл грузятся на автомобили и отправляются к австрийской границе. Венгерские музеи, особенно Будапештский музей истории искусств, разграблены, вывезены картины Рембрандта, Рафаэля, Дюрера и других великих художников[76].
Следы исчезнувших полотен ведут на Запад, однако теряются в районе Зальцкаммергута.
Вход в соляную шахту в Альтаусзе охраняют два гестаповца, что само по себе свидетельствует о необычном внимании к уже заброшенным разработкам.
Правда, население района Аусзе уже привыкло к тому, что здесь появились эсэсовцы и всякого рода нацистские бонзы. Чем чаще германское радио обращается с призывами выстоять, чем чаще Би-би-си и другие «вражеские радиостанции» сообщают о занятии германских городов, тем больше грузовиков, сопровождаемых военными в эсэсовской форме, прибывает в «Альпийскую крепость».
13 апреля 1945 года у заброшенной соляной шахты вновь останавливается грузовой автомобиль. С него снимают и вносят в шахту четыре ящика. Горняки и заключенные концлагеря, которым приходится тащить их по узким штольням, стонут под тяжестью находящегося в ящиках груза.
«Осторожно, мрамор, не бросать!» — написано на ящиках. Мрамор в заброшенных штольнях?
В огромном комплексе соляных копей находится самое крупное собрание произведений искусств. 6577 картин, 230 эскизов, 954 произведения графики, 137 скульптур, 181 ящик с книгами, сотни предметов мебели, произведения прикладного искусства и древнее оружие[77].
Здесь собраны бесценные картины Рубенса, Рембрандта, Гольбейна, Брейгеля, Вермера, Дюрера, Тициана и Микеланджело. Произведения искусств на сумму более трех с половиной миллиардов долларов лежат совершенно открыто на огромных деревянных стеллажах.
Не только в Будапеште, но всюду, куда вступали гитлеровские войска, по приказу нацистских руководителей специалисты-искусствоведы набрасывались на музеи и отправляли в Германию самые ценные вещи.
Однако, когда началась бомбардировка германских городов, нацистское руководство приказало вывезти награбленные произведения искусств в район Аусзе и запрятать их в заброшенных штольнях соляных разработок.
Там же по указанию Курта А. Бехера была спрятана, в частности, тысяча картин из Венгрии.
Некоторые искусствоведы, горняки и заключенные концлагерей, пригнанные в бывшие соляные шахты, прилагали все силы, чтобы по возможности лучше сохранить неповторимые исторические ценности почти из всех стран мира. Тем не менее сырость во всех восьми больших заброшенных выемочных камерах, неправильное хранение из-за нехватки места оставили свои следы. Горнякам в Альтаусзе стало известно, что охрана получила задание уничтожить произведения искусств, как только к этому району приблизятся войска союзников. Ответственность за все собранное здесь была возложена на личного референта Бормана министериальрата д-ра Хуммеля. Он заявил, что лучше уничтожить художественные ценности, чем отдать их в руки союзников.
Хуммель, однако, не знал, что большое число горняков уже входили в то время в одну из групп движения Сопротивления.
Антифашист Зепп Плисайс бежал в 1943 году из концентрационного лагеря и в условиях смертельной опасности создал в Зальцкаммергуте партизанскую группу. Вместе с Валентином Таррой и Альбрехтом Гайсвинклером он образовал несколько партизанских подгрупп в Миттерндорфе, Бад-Ишле, Эбензе, Гмундене и других населенных пунктах. Таким образом, командование партизан было прекрасно информировано почти обо всем, что происходило в районе Аусзе.
Одним из партизанских разведчиков был проживающий до сих пор в Бад-Аусзе Франц Фляйшхаккер. Он работал почтальоном и курьером, осуществлявшим связь между различными штабами и нацистскими руководителями, которые скрылись в центре «Альпийской крепости». Все, что передавалось в его «надежные» руки, он принимал с угодливой улыбкой и поспешно отправлялся в путь. Но сначала он заворачивал в тихую штольню, где Фляйшхаккер и другие партизаны особым способом вскрывали переданные ему письма. В результате Тарра и его друзья зачастую узнавали о происходящем раньше, чем подлинные адресаты. Не успели прибыть мнимые ящики с мрамором в соляные копи, а партизанское руководство уже было информировано об этом. Сами ящики вызывали подозрение. Их отправителем значился гауляйтер района Верхний Дунай Эйгрубер — фанатичный нацист, от которого можно было ожидать все, что угодно. Подозрение усиливалось двумя обстоятельствами: во-первых, указанием, что в каждую штольню должен быть помещен только один ящик; во-вторых, тем, что ящики очень походили на тару, в которой перевозились бомбы для военно-воздушных сил.
Вопреки указанию Эйгрубера партизанское руководство распорядилось поместить все ящики в одном, обособленном помещении. Выбрав подходящий момент, несколько партизан тайно проникли через соединительную штольню в камеру, где находились ящики, и вскрыли их.
Но увидели они не мрамор, а авиационные бомбы весом 750 килограммов каждая. Это были американские неразорвавшиеся бомбы, из которых удалили взрыватель и которые можно было задействовать теперь только с помощью взрывного устройства
Нацисты хорошо продумали свой план. При изучении осколков на месте взрыва можно было свалить на американцев вину за уничтожение художественных ценностей. Доказать виновность подлинных авторов такого варварского акта никто бы не смог. Партизанам стало ясно, что нельзя терять ни минуты. Они были готовы пожертвовать своей жизнью, лишь бы спасти то, что за многие столетия создали талантливейшие мастера из стольких стран.
Вскоре они узнали, что Эйгрубер отдал приказ караульной команде взорвать штольни с произведениями искусств в ночь на 4 мая.
Борцы движения Сопротивления действовали не мешкая. Вооруженные партизаны проникли в штольни, вытащили ящики с бомбами наружу и спрятали их в близлежащем лесу.
Гауляйтер Эйгрубер неистовствовал. Он приказал руководителю местной группы НСДАП в Альтаусзе Руперту Кайну уничтожить художественные ценности с помощью огнеметов.
И снова партизаны опередили события. Они схватили фанатичного нациста Кайна на пути к шахте и запрятали его в лесной мельнице.
Горняки не хотели больше рисковать. Еще до того, как Эйгрубер успел придумать новую провокацию, они взорвали подходы к штольням, в которых находились произведения искусств. Попытка нацистов уничтожить невосполнимые художественные ценности потерпела неудачу.
Когда первые американские войска вошли 9 мая в Альтаусзе, участники движения Сопротивления с красно-бело-красными повязками на рукавах передали им художественные ценности в целости и сохранности.
На этом можно было бы закончить рассказ об истории картин, украденных, в частности, по приказу Курта А. Бехера, если бы американские и австрийские власти повели себя честно. Они, однако, и не думали возвращать все произведения искусств их законным владельцам. Часть картин, главным образом принадлежавших Венгрии, по-прежнему оставалась в боковых штольнях. Участники движения Сопротивления считали, что австрийские власти урегулируют вопрос о возвращении этих ценностей, но их уполномоченные закрыли двери штолен.
Между тем были люди, которые очень хорошо знали, где что находится, и не утратили интереса к картинам. Это прежде всего Вильгельм Хеттль, поселившийся по окончании войны в Альтаусзе. Друг Хеттля по СС Бехер подробно проинформировал его о том, какова стоимость произведений искусств, украденных в Венгрии.
Два факта говорят сами за себя.
В начале пятидесятых годов стало известно, что на счет некоего человека по имени Фриц Фишер в Альтаусзе регулярно поступали деньги. Вносил их Вильгельм Хеттль.
Фишер не работал у Хеттля и не состоял в родстве с ним. Он был сыном управляющего соляной шахты в Альтаусзе и потому имел постоянный доступ в штольни.
В октябре 1963 года Хеттль предпринял попытку приобрести продававшийся так называемый «Штайнбергхауз». Посвященные люди знали, что из подвала этого дома можно проникнуть в лабиринт штольни соляной шахты, где все еще находились художественные ценности, принадлежавшие венгерским гражданам. Хеттль предложил за дом очень высокую цену.
Благодаря австрийским антифашистам его изощренный план потерпел провал, и в конце шестидесятых годов венграм наконец-то была возвращена их собственность.
Вернемся к началу мая 1945 года.
Пока озеро Топлиц хранит в своих водах ящики, наполненные документами, фальшивыми деньгами и золотом, на крестьянских хуторах Зальцкаммергута квартируют некоторые нацистские руководители. Туда прибывает также партия груза из Будапешта.
Курт А. Бехер предпочел сбежать из венгерской столицы, вокруг которой уже идут бои. Он не один, с ним приехали его верный казначей из Будапешта гауптштурмфюрер СС Карл Грабау, а также несколько других эсэсовцев, сопровождающих около десятка евреев.
Картина необычна: эсэсовцы обращаются с евреями так, словно они соревнуются между собой в вежливости и предупредительности. Одного из евреев — Моше Швайгера — опекает сам Бехер. Человек этот едва держится на ногах. Он невероятно истощен, новая одежда буквально болтается на его исхудалой фигуре.
Ведь всего несколько дней тому назад Бехер вызволил Моше Швайгера из концентрационного лагеря Маутхаузен. Швайгер уже привык к тому, что до сих пор его называли не иначе как «вонючая еврейская свинья». А теперь все изменилось. Сам штандартенфюрер, обращаясь к нему, говорит «герр доктор». Вскоре Швайгеру становится понятной причина столь вежливого обращения: 8 мая от него требуют написать письмо, которое Бехер хранит в своем бумажнике как некий страховой полис.
Ничего удивительного в этом нет. Моше Швайгер свидетельствует в своем письме, что Бехер делал все возможное, чтобы «сохранить жизнь прежде всего людям еврейской национальности…»[78]. В качестве свидетелей наряду со Швайгером указываются представители сионистских организаций в Будапеште.
У Бехера есть все основания выдавать себя за «друга евреев».
До приезда в Венгрию он служил в оккупированной Польше. Когда жители варшавского гетто подняли в 1943 году восстание против своих мучителей, в его кровавом подавлении участвовала запасная кавалерийская часть войск СС, насчитывавшая тысячу человек. Бехер находился неподалеку оттуда. По заданию штандартенфюрера СС Германа Фегеляйна он занимался разграблением варшавского гетто.
Еще раньше, после нападения на Советский Союз, Бехер, служивший в эсэсовском кавалерийском полку Фегеляйна, демонстрировал «все лучшее», на что он был способен. А в чем могло заключаться это «лучшее», показывает следующий приказ Гиммлера: «Все подозреваемые в помощи партизанам подлежат расстрелу; женщин и детей вывезти… Деревни сжечь полностью. Всех евреев-мужчин расстрелять. Женщин-евреек загнать в болота!»
Друг Бехера Фегеляйн обосновывал данный приказ тем, что «российскую империю можно завоевать только посредством непоколебимой твердости, жестких действий и неукоснительного претворения в жизнь идей фюрера»[79]
Для того чтобы удостовериться в участии Бехера в массовом уничтожении людей, его собственные признания не нужны. Об этом свидетельствуют документы: 11 июля 1941 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в специальном приказе за № 17 уполномочил унтерштурмфюрера СС по особым поручениям при кавалерийской бригаде Бехера вместе со штандартенфюрером Фегеляйном координировать действия оперативных отрядов и контролировать их. Бехер выполнил приказ своего шефа так, что он остался доволен.
В январе 1943 года Гиммлер поздравил Бехера и отметил его большие заслуги «в борьбе против недочеловеков»[80].
Стоит ли удивляться, что в последние дни войны Бехер столь активно пытается обеспечить себе алиби в качестве «спасителя» евреев. Фашистская Германия капитулировала, последние войска, еще дерущиеся за «Альпийскую крепость», уничтожаются.
Бехер и его помощник Карл Грабау передают Моше Швайгеру шкатулки, наполненные золотом. Они подчеркивают, что это все деньги, которые им удалось собрать в виде выкупа у 1684 евреев в концлагере Берген-Бельзен[81].
Швайгеру приходится принять это утверждение на веру, так как он просто не имеет возможности проверить его достоверность. Позднее он сдает полученное золото под расписку представителю американской армии в Бад-Ишле.
12 мая 1945 года австрийские участники движения Сопротивления берут Бехера в плен в Вайсенбахе, а несколько дней спустя в Бад-Ишле передают его американцам.
Американцев менее интересует сам Бехер, нежели то, что он возил с собой в последние дни войны. Через двенадцать дней после ареста Бехера группа солдат 215-го батальона американской армии обнаруживает под кроватью в доме в Вайсенбахе, где в последний раз скрывался Бехер, несколько шкатулок. Чего только там не было: золотые пластинки и слитки весом в 8,5 килограмма, платиновые пластины, часы, украшения, бриллианты, золотые портсигары, колье, серьги и другие золотые вещи, а также английские бумажные деньги[82].
Солдаты просто не верят своим глазам. Одна из шкатулок до самого верха заполнена золотыми зубными пломбами. Похоже Бехер наврал Моше Швайгеру, сказав, что отдает ему все ценности, полученные как выкуп.
25 июня 1945 года, через четыре недели после этой находки, пять американских солдат сдают новый золотой клад, также принадлежавший Бехеру. Неизвестные французские офицеры пытались присвоить эти ценности. На сей раз это были бумажные деньги и золотые монеты большого достоинства.
Возникает подозрение, что Бехер и его люди разделили ценности, отнятые у узников-евреев в качестве выкупа, на несколько «фондов». Когда в 1947 году обнаруженные «фонды Бехера» передавались сионистским организациям, их стоимость оценивалась всего в 50 тысяч долларов[83].
Вспомним: в Будапеште Бехер получил 1684000 долларов. Куда же подевались остальные деньги?
Во время пребывания в американском плену Бехера ни разу не допрашивали по поводу его «фондов». И Бехер молчит до сих пор.
В американском плену ему живется сравнительно неплохо. Он боится только одного: как бы его не выдали Венгрии или Советскому Союзу.
И все же 3 ноября Бехеру, который находился тогда в лагере для интернированных в Обер-Урзеле (Западная Германия), приходится собирать свои пожитки. В американском транспортном самолете его везут через Зальцбург в Будапешт.
Бехер чувствует, что наступает его последний час. Но находящийся вместе с Бехером в самолете американский капитан успокаивает: о его выдаче не может быть и речи. Он по-прежнему «американская собственность», а к венгерским властям его везут только как свидетеля.
С 14 ноября по 11 декабря Бехера допрашивает новая венгерская государственная полиция. Ее интересует прежде всего «операция Манфреда Вайса». Венгры еще толком не знают, что перед ними пресловутый торговец людьми и начальник штаба СС по «эвакуации» из страны. Ведь все архивы ликвидированы. Многие важные документы салашисты и германские фашисты уничтожили. Лишь постепенно венгерское правительство получает из соседних стран нужные сведения. Естественно, что в Венгрии в первую очередь стараются предать суду соотечественников, которые обвиняются в государственной измене и сотрудничестве с нацистами. Против Бехера у венгров пока нет никаких улик. И Бехер остерегается сказать во время допросов больше, чем необходимо.
Когда венгерским властям становится известной подлинная роль, которую сыграл Бехер, он уже давно находится под арестом у американцев. 1 ноября 1946 года венгерское правительство направляет американским военным властям в западных зонах Германии просьбу о выдаче ему 37 лиц, в том числе Курта Бехера, как военных преступников. Американцы отклоняют эту просьбу, ссылаясь на то, что они сами намерены возбудить дело против Бехера либо использовать его в качестве свидетеля обвинения.
10 марта 1947 года народный суд IV района Будапешта выписывает ордер на арест Бехера и вновь обращается к американцам с просьбой выдать его венграм. Суд указывает на опубликованный союзниками в том же месяце список с именами военных преступников, которые «разыскиваются как виновники зверств, совершенных в Будапеште и концлагере Маутхаузен в 1943–1945 годах». Но американская военная администрация снова отвечает отказом. Бехер должен, дескать, предстать сначала перед германским судом по денацификации.
А там будет видно.
В лагерях для интернированных и в тюрьмах, во время допросов и в разговорах Бехер не устает выдавать себя за «спасителя евреев». Американские охранники в лагере для интернированных нацистов в Наттернберге придумывают вскоре даже кличку этому высокопоставленному эсэсовскому офицеру, который якобы лишь один отваживался выступать против нацистских операций по уничтожению евреев. Они называют Бехера «единственной белой овцой черной СС».
Правда, бывший штандартенфюрер СС Ойген Штаймле, занимавший должность руководителя группы в главном имперском управлении безопасности, вспоминает об иной реакции среди эсэсовцев: «Когда в Нюрнберге стало известно, что американцы называют Бехера не иначе как белой овцой черной СС, в камерах местной тюрьмы поднялся крик, похожий на рев, который издавали некогда гуроны[84]. «Надо же, именно Бехера», — смеялись одни и громко возмущались другие…»[85]
Вместе с тем никто, разумеется, и не помышлял открыть глаза американцам. В конце концов девизом стало: «Наша честь — это верность». Надо было держаться друг друга, ведь все сидели на одном суку. Но вскоре пришла помощь, на которую Бехер втайне надеялся.
Партнер Бехера по пресловутой торговле людьми в Будапеште д-р Кастнер обращается к американцам. Он подтверждает показания Бехера о мнимой «операции по спасению» в венгерской столице. Кастнер, который выдает себя за высокопоставленного деятеля сионистских организаций, для американцев вполне авторитетная фигура.
У Кастнера же есть свои причины, чтобы спасти Бехера от осуждения. В Израиле ширятся голоса тех, кто обвиняет Кастнера и сионистские организации, например «Джуиш эйдженси», в сотрудничестве с нацистами и противодействии движению Сопротивления.
15 октября 1945 года оставшиеся в живых и возвратившиеся домой евреи из Клужа — родного города Кастнера — подали на него в суд как на военного преступника. Приговор, вынесенный заочно, гласил: смертная казнь предателю венгерских евреев[86].
Бехеру нужен Кастнер, а Кастнеру нужен Бехер, чтобы подтвердить, что каждый из них только и думал о том, как спасти лиц еврейской национальности.
Несколько лет спустя один израильский суд вынесет решение о том, что Кастнер умышленно спасал военного преступника Бехера в Нюрнберге от заслуженной кары.
Но Кастнер не дожил до этого решения. Вечером 3 марта 1957 года в Тель-Авиве раздаются выстрелы. Истекая кровью, Кастнер падает у дверей своего дома. Трое убийц пытаются скрыться, но вскоре их арестовывают.
15 марта Кастнер умирает от полученных ран[87].
Согласно официальной версии, Кастнера убили религиозные фанатики. Но затем выяснилось, что двое из трех участников покушения были сотрудниками израильской разведки «Моссад».
Глава заканчивается: один из осведомленных людей мертв. Руководящие деятели сионистских организаций могут вздохнуть свободно. Вопрос об их сотрудничестве с нацистами снимается с повестки дня.
11 февраля 1948 года судьба Бехера вновь висит на волоске. Суд в Нюрнберге проводит открытое заседание. Слушается дело по обвинению Курта А. Бехера.
Бехер позаботился о мерах предосторожности. Он не хочет, чтобы от членов этого суда по денацификации зависело, будет ли он освобожден или посажен в тюрьму.
Защиту Бехера взял на себя не кто иной, как д-р Ганс Гавлик, тот самый Гавлик, который на процессе военных преступников в Нюрнберге защищал СД — службу безопасности СС.
Время пребывания в тюрьме и свое кратковременное освобождение Бехер использовал для того, чтобы установить контакты со старыми друзьями. Ему очень быстро удалось собрать большое количество данных под присягой заявлений, которые в народе окрестили тогда «свидетельствами невиновности». Они обеляли Бехера, помогали ему выгородить себя. Если ты поможешь мне, то я помогу тебе — такой принцип существовал в тюрьмах союзников. Военные преступники в большинстве случаев выдавали друг другу «свидетельства невиновности», никто не мог позволить себе отказать в этом другому даже тогда, когда хотелось бы. Слишком много они знали о преступлениях, совершенных товарищами по тюрьме. И если кто-то выходил из игры, того бросали на произвол судьбы и даже давали против него обличительные показания. Ведь как доверенное лицо Гиммлера Бехер тоже мог бы наверняка рассказать многое…
Перед членами суда лежит протокол дознания, произведенного гамбургской полицией. Ей не удалось точно доказать все этапы карьеры штандартенфюрера СС. В протоколе внимание обращается лишь на его деятельность в качестве «инспектора нескольких концентрационных лагерей». Тем не менее Бехер характеризуется там как «убежденный, тщеславный и честолюбивый нацист, который в выгодных для себя случаях нарушал свои обещания».
— Что вы можете сказать в свое оправдание? — спрашивает председательствующий в суде Роберт Вайс.
Наступает решающий для Бехера момент. Находчивости у него всегда хватало. Он подробно и монотонно рассказывает свою историю, к чему хорошо подготовился за два года. «Несчастный человек», с которым судьба сыграла столь злую шутку, похоже, вызвал сочувствие сидевших в зале суда. Бехер стал штандартенфюрером СС, хотя чуть ли не сотрудничал с движением Сопротивления. Рискуя своей жизнью, он «помогал» евреям, хотел «смягчить» ужасы войны. Он не стремился ни на чем наживаться и намеревался якобы отдать всего себя на службу делу мира.
Едва четверо присяжных начинают морщить лоб, Бехер переходит в решительное наступление. Он уверяет, что совсем не думает о спасении своей шкуры, свою цель он видит только в том, чтобы содействовать торжеству правды. Кроме того, у него имеется достаточно доказательств и высказываний свидетелей, подтверждающих все, что он говорит.
При этом Бехер кладет более тридцати «свидетельств невиновности» на стол, что как будто бы производит впечатление на судей.
Бывшие компаньоны Бехера удостоверяют, что он публично и самоотверженно «гневно осуждал недостатки в государстве, партии и экономике», хотя это могло стоить ему головы. Под «свидетельствами» стоят подписи Роберта Пфердменгеса — закадычного друга и доверенного Аденауэра, банкира и совладельца банкирского дома Оппенгеймов; венгерского еврея Кастнера; коллег по профессии гамбургских торговцев Отто Люка, Альфреда Диркса и Эдмонта Приса. Здесь и письменные заявления бывших эсэсовцев, служивших вместе в Варшаве и Будапеште, которые приписывают Бехеру самые благородные намерения. Среди них также Карл Грабау, сопровождавший Бехера до самого его ареста и носивший за ним чемодан, полный денег.
Затем следует приговор. Суд оправдал Курта А. Бехера, того самого Бехера, которого ищет Венгрия, который значится в американском списке военных преступников, разыскиваемых как убийц, который подозревается в участии в массовом уничтожении людей и в шантаже с применением насилия. Штандартенфюрер СС предстает перед судьями и общественностью абсолютно чистым. В оправдательном приговоре суда говорится:
«Доказано, что Бехер проявил себя как защитник подвергавшихся преследованию евреев, оказывал им помощь… не извлекая при этом личной пользы»[88]. Летом 1949 года Бехер снова на свободе. Он живет в небольшом пансионе в Гамбурге. Поначалу денег у него нет, хозяйке пансиона он задолжал за квартиру за несколько месяцев. Видимо, это один из немногих «возвратившихся военнопленных», не имеющих средств, думает она. Вскоре Бехер на несколько дней исчезает.
В гамбургском порту ведутся интенсивные работы. Люди все еще заняты разборкой руин и обломков, восстановлением разрушенных портовых сооружений. Авиация союзников превратила порты Гамбурга, Бармбека и Боргфельде в груды развалин.
Но экономическому сердцу этого ганзейского города предстоит снова забиться, порт должен вновь обрести смысл для сотен тысяч гамбуржцев. Со стороны верфей опять слышится привычный шум. Появилась работа, как и прежде раздается вой сирены, возвещающий конец трудового дня.
Рабочие верфей, одетые в свои поношенные и грязные комбинезоны, обращают внимание на высокого светловолосого мужчину. Он в костюме, что уже отличает его от других. К тому же это один из первых новых костюмов, до войны таких не шили. Туфли на нем тоже новые и чистые, шляпа вполне элегантная для того времени. Проходя мимо, портовики разглядывают незнакомца. Но они разнятся с ним не только по внешнему виду. В кармане его костюма лежит еще и толстый бумажник, он буквально набит деньгами[89].
Это Курт А. Бехер. Несколько дней назад он уехал из Гамбурга в южном направлении бедняком, а возвратился богатым господином. В том же году Бехер приобретает долю в бременской фирме по торговле зерном «Альберт Иоганн Майер». В июне 1949 года он основывает собственную фирму «Открытое торговое товарищество Курт А. Бехер».
Дела фирмы идут блестяще, так что представляется возможным открыть филиалы в Гамбурге, Кёльне, Франкфурте-на-Майне, Оснабрюке и Ганновере. 4 декабря Бехер создает еще одну компанию — общество с ограниченной ответственностью «Курт А. Бехер хандельсгезельшафт».
В начале пятидесятых годов девиз «Наша честь — это верность» продолжает действовать. Карл Линдеман-старший, президент Северогерманского кредитного банка, бывший президент «Северогерманского Ллойда», совладелец бременской импортно-экспортной фирмы «Мельхерс унд Ко», открыто похваляется тем, что помог Бехеру обосноваться в Бремене. Линдеман также входил в число так называемых «виртшафтсфюреров»[90], которые некогда пополняли эсэсовский особый счет «С».
Конечно, имя Бехера было известно Линдеману. Как один из самых активных и богатых членов «Кружка друзей Гиммлера», он если и не был лично знаком с доверенными людьми рейхсфюрера, то по крайней мере знал их по имени. Верность простирается даже за океан. Ибо наряду с торговлей с США особенно большие прибыли приносит прежде всего торговля зерном и фуражом с Аргентиной[91].
Если иметь в виду, что Аргентина считалась «последним бастионом нацистов», можно легко представить себе, что Бехер поддерживал с тамошними влиятельными деятелями не только активные деловые связи, но и личные. В условиях такого сотрудничества Бехер предпочитает держать в фирме служащих, которые надежны и умеют молчать. Прежде всего это его еще ныне работающий управляющий д-р Ганс Пинкпанк. Он вместе с Бехером служил в одном из эсэсовских штабов, а некоторое время также в кавалерийской бригаде СС. Гауптштурмфюрер СС Пинкпанк является совладельцем и управляющим десяти фирм в ФРГ и Западном Берлине. Он занимается не только фуражом, переработкой зерна, племенным животноводством, импортной торговлей и грузовыми перевозками, но уделяет большое внимание также банковским операциям. Этот 66-летний коммерсант входит в состав совета управляющих «Дрезднер банк» в Бремене и Оснабрюке.
Пинкпанк, однако, не единственный, кого Бехер сразу же привлек к работе в своих фирмах.
Среди них также зять Пфердменгеса Франц Бшер, с которым Бехер сотрудничал через кёльнскую компанию «Ауссенхандель ГмбХ». Он тоже находился вместе с Бехером и кавалерийской бригадой СС на Восточном фронте[92].
У Бехера работал бывший эсэсовский офицер Отто Оберайх, поддерживавший с ним тесные связи еще в Будапеште. Позднее, до самой капитуляции гитлеровской Германии, Оберайх руководил представительством фирмы Манфреда Вайса в Вене[93].
Разумеется, гауптштурмбанфюрер СС Карл Грабау также сохранял верность своему бывшему начальнику Бехеру. Грабау был полностью посвящен во все действия Бехера, он вместе с ним находился на швейцарской границе, он представил суду «свидетельства невиновности» Бехера. А последний держал для него пост прокуриста.
Герберт Кетлиц, Отто Люк и другие, высказывавшиеся в 1947 году в защиту Бехера, также объявились позднее в должности прокуристов в его фирмах.
В начале шестидесятых годов оборот фирм, принадлежащих Бехеру, превышает 300 миллионов западногерманских марок. Он владеет фирмами, совладельцами, управляющими и прокуристами которых являются почти исключительно бывшие высокопоставленные офицеры СС.
Когда смотришь на второй подъем Курта А. Бехера и его сообщников, вспоминаются «страсбургские решения», тайная встреча в «Мезон руж». Ягвиц, Шайд и другие заговорщики, похоже, именно так и представляли себе будущее.
Но не только верные друзья помогли Бехеру приобщиться к «экономическому чуду» и способствовали его «возвращению». Власти США также содействовали ему везде и всюду. 8 сентября 1949 года, за день до образования ФРГ, они окончательно отклонили просьбу Венгрии о выдаче Бехера. При этом они не только взяли его под защиту, но оказали ему финансовую поддержку, дабы он мог упрочить свое положение.
«В 1949–1950 годах г-н Бехер занимался главным образом торговлей товарами из запасов американской армии», — говорится в секретном финансовом отчете одного бывшего сотрудника Бехера, имеющемся в распоряжении авторов.
Герберт Кетлиц — близкий друг и коллега Бехера по работе в Будапеште — утверждал, кроме того, что сам тогдашний американский верховный комиссар в Западной Германии генерал Люсиус Д. Клей посоветовал Бехеру заняться самостоятельным предпринимательством в Бремене[94].
Подобная забота американской армии о Бехере объяснялась, возможно, двумя причинами. Выступая в качестве свидетеля на процессах немецких военных преступников в Международном трибунале в Нюрнберге, Бехер оказался довольно откровенным и выдвинул серьезные обвинения против своих бывших товарищей. Не обещали ли американцы Бехеру как главному свидетелю — а в американском судопроизводстве это принято — амнистию и экономическую помощь?
Или же Бехер мог рассказать слишком много лишнего о своих переговорах в Женеве с уполномоченным Рузвельта Маклелланом? Возможно, что там речь шла не о торговле людьми, a — к чему всегда стремился Гиммлер — о заключении сепаратного мира и совместном выступлении немецких войск и американцев против Советского Союза? Не исключено, что этим объясняется, почему государственный департамент США до сих пор не опубликовал протокола переговоров Бехера с Маклелланом[95].
В начале шестидесятых годов дела эсэсовской верхушки, заправлявшей в свое время в Будапеште, идут как никогда хорошо. Акклиматизироваться в ФРГ сумел не только Бехер.
Представим слово венгерским журналистам Иштвану Пинтеру и Ласло Сабо, которые в 1960 году предприняли попытку выяснить, чем занимаются эсэсовцы, творившие в свое время кровавую расправу над жителями Венгрии. Речь идет о военных преступниках, которых разыскивает эта страна:
«Отто Винкельман, занимавший пост командующего войсками СС и начальника полиции в Венгрии, человек, по приказу которого казнены сотни тысяч людей, в настоящее время генерал в отставке и президент Союза служащих полиции, представитель ХДС в муниципалитете Бордесхольма и главный советник по кадровым вопросам полиции в земле Шлезвиг-Гольштейн.
Курт Бехер, палач венгерского народа, ныне миллионер, имеет банковские связи с Аденауэром.
Адольф Михаэлис, нацистский агент и бывший служащий войск СС, сейчас руководит отделом «Восточный блок» в федеральном ведомстве печати и информации…
Генерал-полковник Ганс фон Зальмут, убийца 200 тысяч венгерских солдат, в настоящее время в отставке, является президентом Союза бывших военнослужащих ФРГ.
Д-р Карл Веркмайстер, будучи советником германского посольства в Будапеште, в 1944 году совершил тяжкие преступления, а сейчас занимает пост посланника ФРГ в Стокгольме.
Карл Крумхольц, начальник штаба палача и генерала войск СС Винкельмана в 1944 году, ныне майор полиции в Западном Берлине.
Эрхард Ольбрих, командир подразделения СС, сейчас также майор полиции — в Мюнхене.
Этот список можно продолжать… Палачи венгерского народа нашли убежище в Федеративной Республике Германии и в Австрии»[96].
Рука руку моет. Бехер, похоже, не мелочится. «Щедро помогая организациям, заботящимся о бывших служащих СС и войск СС, Бехер демонстрирует старую верность или пережитки нацистского мышления»[97]. И подобно тому, как Бехер явно ни в чем не отказывает представителям организаций-преемниц СС, «старые товарищи» готовы оказывать кое-какие услуги и ему. Бехер имеет связи в органах юстиции, печати, полиции и во всех областях хозяйственной жизни. К тому же у него есть деньги, достаточно денег, чтобы позволить себе, например, иметь хорошего адвоката. Говорят, что гамбургский адвокат Вилли Мильке получал в шестидесятые годы ежегодный гонорар в размере сто тысяч марок за выполнение специальной задачи: не допустить, чтобы тень прошлого легла на Бехера[98].
И делал он это ловко.
В материалы на Бехера, имеющиеся в западноберлинском Центре документации, заглянуть не разрешают. Бехер добился, что авторам данной книги не было позволено ознакомиться с этими документами.
Дело на Бехера, которое велось в Вашингтоне под номерами 137737 (обершарфюрер общих СС) и 221259 (штандартенфюрер войск СС), найти уже невозможно. Солдатская книжка и военный билет Бехера отсутствуют, а они могли бы сыграть большую роль в уточнении его военной карьеры[99].
Бременский государственный архив, дающий любому гражданину возможность изучать газетные вырезки, где речь идет об известных деятелях, о Бехере не имеет почти ничего.
Директор художественной галереи в Бремене с возмущением отказался сказать что-либо о подарках члена бременского Союза любителей искусств этому союзу.
То, как суды ФРГ рассматривали «дело Бехера», характерно для процессов нацистских преступников вообще. В 1956 году прокуратура Бремена возбудила против Бехера дело по обвинению в убийстве, но в октябре 1957 года прекратила его, поскольку достаточных данных для привлечения Бехера к уголовной ответственности якобы не оказалось.
Десятый суд по гражданским делам во Франкфурте-на-Майне разбирает осенью 1960 года обвинение Бехера в личном обогащении за счет торговли людьми, но спускает это дело на тормозах.
Когда в апреле 1963 года начинается процесс двух других высокопоставленных эсэсовских палачей, орудовавших в Будапеште, имя Бехера всплывает вновь. В сообщении агентства ДПА по этому поводу говорится: «Вместе с ними должны нести ответственность девять других офицеров СС и полиции, которые служили во время войны в Венгрии. Предварительное следствие по делу одного из них — бременского торговца Курта Бехера — еще не закончено»[100]. Но о его результатах никто никогда не слышал.
По ходу времени приходится убеждаться, что соответствующие официальные инстанции смотрят на происходящее сквозь пальцы.
В 1961 году, во время процесса Эйхмана, его защита называет Бехера в числе приглашенных ею свидетелей. Но Бехера допрашивают не в Израиле. Израильские власти отказываются обеспечить ему свободный проезд. К органам юстиции в Бремене обращаются с просьбой оказать помощь по дипломатическим каналам.
Тем не менее Бехеру сразу не предлагают вопросы — а их 61, сформулированные израильским судом и защитой. 14 июня 1961 года адвокат Бехера переписывает эти вопросы в участковом суде Бремена и только неделю спустя, 20 и 21 июня, задает их Бехеру в устной форме[101]. Таким образом, проходит достаточно времени, чтобы он мог договориться с адвокатом о единой позиции и хорошо подготовиться к перекрестному допросу и возможным дополнительным вопросам. Беспрецедентный случай в судебной практике. Бехер рьяно берется за дело. Он обвиняет Эйхмана в чем только можно. Эсэсовский девиз «Наша честь — это верность» на подсудимого Эйхмана уже не распространяется. Он просто списан со счета, стал козлом отпущения, на которого удобно свалить собственную вину.
Когда Эйхману становится известно, что его друг, свидетель защиты, от которого он ожидал помощи, превратился в свидетеля обвинения, военный преступник, брошенный своими друзьями на произвол судьбы, теряет самообладание:
— Все показания (Бехера) ложные от начала до конца, иначе о них не скажешь. Это показания человека, который хочет во что бы то ни стало выйти сухим из воды… Мне кажется, что Бехер либо еще незадолго до конца войны, а скорее всего сразу же после ее окончания использовал все средства, чтобы представить себя невиновным, а сейчас просто извращает факты[102].
Западногерманские суды, однако, не используют и другие показания Эйхмана, обличающие Бехера, чтобы привлечь его наконец к ответственности. Эйхмана казнят, его прах поглощает море, чтобы память о нем уничтожить навсегда.
Бехер продолжает жить. Он старается расширить свое влияние в области экономики. Бизнес, которым он занимается, процветает. В 1974 году одна конкурирующая с ним фирма разоряется. Участковый суд Бремена начинает конкурсное производство в отношении имущества бременской фирмы по производству комбикормов «Реннеберг унд Ко». Через некоторое время в газете «Бремер нахрихтен» появляется сообщение: «В ответ на соответствующий запрос бременский торговец зерном Курт А. Бехер подтвердил, что он приобрел фирму. Однако более точных сведений об имущественных отношениях он дать не захотел». Одна бывшая служащая рассказывает:
— У Бехера очень хорошие отношения с городскими властями. При покупке фирмы «Ренеберг унд Ко» бременский сенат выдал поручительство на несколько миллионов марок. Это было сделано якобы для того, чтобы предприятие осталось в собственности Бремена.
Бехер всячески заботится о расширении своего состояния. В городском районе Шваххаузен ему принадлежит тридцать квартир. В 1977 году он намеревался повысить квартирную плату сразу на сто процентов. Квартиросъемщики воспротивились и выиграли дело. Бехер допустил формальную ошибку.
Несмотря на категорический отказ Бехера встретиться с нами, мы не успокаиваемся. 28 октября 1962 года Бехер уже нарушил свой «принцип». В гамбургской гостинице «Фир яресцайтен» («Четыре времени года») состоялась встреча, в которой участвовали он, его адвокат Вилли Мильке и журналисты Курт Эмменэггер и Эрнест Цауг.
Бехер знал, что за несколько месяцев поисков этим журналистам стало известно многое о его прошлом.
Курт Эмменэггер, который в 1963 году опубликовал в швейцарском иллюстрированном журнале «Зи унд эр» («Она и он») серию из восемнадцати статей, озаглавленную «Бехер — самый преданный подчиненный рейхсфюрера» и содержавшую суровые обвинения против него, в разговоре с нами живо вспоминал о многочасовой встрече с Бехером:
— Бехер пытался подкупить нас. Конечно, не прямо. Он намеками дал нам понять, что хорошо заплатил бы за «подходящую» версию его карьеры.
Бехеру тоже помнится встреча со швейцарскими журналистами. Когда мы заговариваем с ним об этом по телефону, он с раздражением замечает:
— Между нами, немцами, говоря, это тенденциозный вздор. С меня просто хотели содрать деньги. А поскольку я их не дал, обо мне написали явную чепуху. Придя ко мне, этот человек заявил, что намеревается написать статью, но готов отказаться от своего намерения, если я заплачу ему 100 тысяч марок. Я выгнал его вон. Тогда он опубликовал наглую писанину, которую никто серьезно не воспринял. Он пробыл здесь не четыре часа, а всего четыре минуты, после чего я вышвырнул его.
У Бехера явно не хватает мужества признать правду. Он вновь хотя и вежливо, но решительно отказывается встретиться для беседы.
Через некоторое время он покидает свою контору. До его дома не больше десяти минут езды на автомобиле. Солнце прячется в облаках, становится холодно.
Тяжелая дубовая дверь закрывается за ним, щелкает замок.
В «вознесение» 1980 года погода была милостивой к тем, кто намеревался провести на природе этот майский нерабочий день. Пока мы дошли от вокзала через центр города до парка, праздничное настроение многочисленных гуляющих передалось и нам.
Мы не спеша прохаживались по бульвару вдоль реки Рур, украшенному цветочными клумбами, мимо групп играющих детей.
На мосту, ведущем к пристани, толпились люди, которые стремились попасть на теплоход, совершающий прогулочные рейсы. В прибрежных кустах удобно устроились молодые парочки, а пожилые заполнили скамейки в небольших беседках у пешеходных дорожек. На какой-то миг мы даже забыли, для чего, собственно, приехали в Мюльгейм.
Скорее автоматически, в поисках тени, мы свернули с набережной в узкую улочку, которая тянется к склону горы, возвышающейся на восточном берегу Рура.
Здесь наше праздничное настроение моментально улетучилось. На подоконнике одного из домов мы увидели модель линкора с нацистским символом — свастикой на борту. Именно это заставило нас вспомнить, что мы пришли сюда не ради прогулки. Мы ведь приехали посмотреть, как живут в нашей стране бывшие эсэсовские генералы.
На вокзале мы купили план города. В легенде к нему говорилось: «Кто не знает Рурского бассейна, тот, по-видимому, и не предполагает, что там существует столь милый город — несмотря на Тиссена и Стиннеса, которые создали в Мюльгейме свои промышленные империи. В этом богатом традициями и приветливом городе с его старыми домами, монастырями, замками и церквами, с его бульварами и пешеходными дорожками по берегу Рура, а также современными зданиями можно жить приятно».
Что верно, то верно.
Но сейчас это нас мало интересовало. Мы двинулись дальше, к дому бывшего генерала СС, жившего на Менденерштрассе.
Карта города помогла нам без труда найти эту улицу, протянувшуюся параллельно Рурскому бульвару, у подножия горы Каленберг.
Дом № 8-а, который мы ищем, примостился на крутом склоне. Его окружает зеленый массив, большой сад спускается прямо к Руру.
Жить здесь действительно приятно, как и подобает людям с соответствующим положением. Сначала надо узнать, где разыскать нужного нам человека, если, конечно, он еще жив. Для этого достаточно позвонить по телефону.
Сердце учащенно билось, когда мы набирали номер 0-2-0-8-3-8-1-1-5-3.
Удастся ли совладать со своим голосом, если он ответит? Удастся ли остаться спокойным, чтобы убедительно и без запинки изложить историю, которую мы придумали в качестве приманки?
Раздаются гудки, затем кто-то снимает телефонную трубку.
— Бест.
— Д-р Бест?
— Да.
14 сентября 1931 года, Лампертгейм у Вормса. «Советник по вопросам сельского хозяйства» гессенской организации НСДАП д-р Вагнер ожидал гостей. Он придирчиво осмотрел столы в конференц-зале гостиницы «Боксгеймер хоф»; напитки уже расставлены, стульев хватает, на стене, позади стола президиума, висит черно-бело-красный со свастикой флаг нацистской партии.
Вагнер удовлетворен. Он повернулся к входной двери и увидел появившихся первых гостей. Щелкнули каблуки, руки вскинулись в нацистском приветствии: «Хайль Гитлер!»
Постепенно у Вагнера собралась вся нацистская знать Гессена. Партийное руководство изложило активистам последнюю оценку положения, выслушало информацию о деятельности отдельных местных групп, дало необходимые указания. Благосклонную улыбку вызвало сообщение представителя организации НСДАП во Франкфурте о нападении на помещение социал-демократической партии: «Там не осталось в целости ни одного окна…»
После этого менее важные люди были отпущены. Остались лишь избранные, «испытанные» нацисты. Среди них находился бывший капитан рейхсвера, заместитель «гауляйтера» НСДАП Вассунг. Рядом с личным секретарем гауляйтера Ставиногой, представлявшим своего шефа, занял место еще один бывший военный — капитан III ранга в отставке Давидсон, который, несмотря на свою фамилию, похожую на еврейскую, а возможно, именно из-за нее, охотно рассказывал анекдоты про евреев.
Напротив них, подле самого Вагнера, сидели еще два видных господина: референт областного руководства партии по вопросам сельского хозяйства д-р Шефер и руководитель «правового» отдела руководства гессенской организации НСДАП д-р Вернер Бест.
Для Беста этот день имел большое значение: он изложил своим нацистским сообщникам детальные планы, ставшие позднее знаменитыми и пользовавшиеся сомнительной славой под названием «Боксгеймские документы». Спустя несколько недель выходившая в Берлине газета «Фоссише цайтунг» раскрыла тайну этих планов. Газета сообщала, что они касались «особых вопросов, которые должны быть решены после захвата власти национал-социалистами»[103]. Боксгеймские документы содержали планы фашистского путча.
В этих планах нашла свое продолжение старая традиция противников Веймарской республики. После Ноябрьской революции 1918 года правые неоднократно пытались совершить переворот. Гитлеровский путч, провалившийся в ноябре 1923 года, был одной из многих попыток свергнуть республиканский строй и установить диктатуру.
Пропагандистские организации, находившиеся на содержании промышленности, разрабатывали стратегию борьбы против республики и распространяли антидемократические лозунги; партии, подобные немецкой национальной народной партии, сплачивали вокруг себя антиреспубликанские силы; тайные союзы осуществляли организованные политические убийства официальных представителей республики.
Со стороны властей Веймарского государства, а также полиции и органов юстиции им ничего не угрожало. Ведь чиновники государственного аппарата также отрицательно относились к демократии. Они получили воспитание и образование еще в период кайзеровской империи (до 1918 года), когда им любыми способами прививали раболепие, фанатичное почитание порядка и вражду к демократии. Сейчас они имели надежный доход, не знали социальных забот и нужды, какие тяжелым бременем лежали на многих рабочих и мелких служащих. Конечно, этим чиновникам было что защищать — свои теплые местечки. Между тем как раз в постепенно закреплявшейся демократии они видели угрозу привилегиям, которыми пользовались.
Обстановка вражды к республике окружала Вернера Беста в его доме с шестнадцати лет. Все, чему он там научился, он поставил с 1930 года на службу нацистской партии. Бест представляет подготовку партии к путчу как размышления молодого, усердного асессора, который после тяжелого рабочего дня, при слабом свете лампы, один в пустой служебной комнате суда низшей инстанции в Гернсгейме стучал на пишущей машинке «Олимпия», излагая свои соображения о путях и средствах, пригодных для того, чтобы уберечь слабое государство от разгрома его угрожающе растущей «коммуной»…
В 1931 году, спустя 8 лет после провалившегося гитлеровского путча 1923 года, нацисты вновь готовились к тому, чтобы захватить власть в Германии. Значительное увеличение числа голосов, полученных нацистами на последних выборах в рейхстаг, показало, что снисходительное отношение властей республики к нацистской партии позволило ей пустить корни в обществе. Чем большим становилось число ее сторонников, тем сильнее росли ее шансы на захват власти со второй попытки. А то, что сочинял по ночам Бест, было не чем иным, как необходимым в данном случае планом действий.
«Будучи советником партии по юридическим вопросам, — писал Бест позднее в одной из своих объяснительных записок суду, — я видел свою задачу в том, чтобы сформулировать правовые положения, необходимые для восстановления нормальных условий (!). Таким образом, по ночам я писал на машинке суда, в котором служил, всякого рода проекты декретов, как я представлял их себе в данный момент, на случай осуществления задуманного. Дабы проконтролировать и исправить самого себя, я хотел услышать критику моих набросков. Для этого я воспользовался совещанием, состоявшимся в то время… в гостинице «Боксгеймер хоф» у Бюргштадта (неподалеку от Гернсгейма)»[104].
«Правовые положения, необходимые для восстановления нормальных условий», сформулированные нацистом Бестом, при внимательном рассмотрении представлялись предельно ясными. После освобождения их от балласта демагогических выражений вырисовывался следующий план:
В случае удачи фашистского антиреспубликанского путча и подавления всеобщей забастовки протеста трудящихся против путча НСДАП берет власть в свои руки.
Правительство и парламент распускаются и заменяются так называемыми «административными единицами».
Демократы и антифашисты, то есть все, с точки зрения нацистов, «неблагонадежные», из административного аппарата удаляются. Их места занимают сторонники нацистской партии.
Для осуществления путча и закрепления его результатов будет использовано безграничное насилие, что «должно навсегда предотвратить опасность гражданской войны».
Разработанные Бестом «правовые положения» кишат угрозами смертной казни, «расстрела на месте без суда и следствия». «Всякое сопротивление, безусловно, карается смертью!» — говорится в них.
Венцом творения «юридического советника» нацистской партии является необыкновенно циничное предложение о создании военно- полевых судов с тем, «чтобы избежать даже видимости произвола»[105].
Эти зверские планы уже к моменту их создания не были просто бумагой. Изложенные в них идеи находили практическое воплощение в ежедневных выступлениях на улице бандитов в нацистской форме.
Члены штурмовых отрядов (СА), подстрекаемые их руководителями, ораторами и пропагандистами нацистской партии, в том числе «видным руководителем НСДАП и СС в Гессене»[106] д-ром Вернером Бестом, еще до 1933 года убили сотни рабочих-антифашистов.
Указанные планы должны были остаться в тайне.
Но новоиспеченный депутат ландтага и руководитель районной организации НСДАП в Оффенбахе д-р Шефер, знавший о них, струсил. Он сообщил об этом секретном документе редактору газеты «Франкфуртер цайтунг».
Журналист не решился все же использовать столь острый материал. Нацисту, которого мучила совесть, он посоветовал передать планы полицей-президенту Франкфурта-на-Майне.
Шефер последовал этому совету.
Опубликование планов нацистского путча произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Газета «Фоссише цайтунг» писала 26 ноября 1933 года:
«Пожалуй, редко становились известны более наглядные свидетельства государственной измены, чем планы, которые подготовили лидеры гессенских национал-социалистов под идейным руководством асессора Беста». Тот факт, что обнародованные в Гессене планы имели целью ликвидировать «нынешних носителей государственной власти в республике», позволяет также сделать вывод, что все планирование исходило от нацистского центра.
Нацистская партия могла смириться с чем угодно, но только не с обвинением ее руководителей в государственной измене.
Гитлер счел поэтому уместным немедленно публично отмежеваться от этих планов и назвать их «частными творениями членов партии».
Геббельс выступил в газете «Фёлькишер беобахтер» со статьей, в которой дал нагоняй своим последователям из Гессена.
Ради того, чтобы ввести общественность в заблуждение, поставили даже на обсуждение вопрос об исключении Беста из нацистской партии[107].
Однако реакция коричневых террористических банд показала, что за кулисами все выглядело по-иному. Они очень хорошо поняли, кого и что имело в виду «руководство», когда оно вело игру с общественностью.
Они направили свой удар не против Беста, а против Шефера. Коричневые молодчики напали на членов семьи Шефера в его квартире в Оффенбахе, переломали мебель, издевались над его женой и детьми.
Тем временем гауляйтер Ленц и «восходящая звезда» гессенской организации НСДАП д-р Бест отправились в Мюнхен на встречу с Гитлером. Много лет спустя Бест вспоминал о встрече с Гитлером со всеми подробностями:
«В «Браунер хаус» на Бриннерштрассе нас ввели в кабинет Гитлера, где нам пришлось прождать несколько минут. Войдя в комнату, Г. пожал нам руки, и каждый из нас — за исключением гауляйтера, которого он знал, — назвал свое имя. Г. уже повернулся к стоящему рядом со мной, когда до него дошло, кто я таков. С сияющей дружественной улыбкой на лице он обратился ко мне: «А, так это вы тот самый бедняга», и снова протянул мне руку. Он и дальше говорил с нами в дружественном, даже обворожительно любезном тоне и прямо-таки извинялся за выступление руководства партии и «Фёлькишер беобахтер» против меня! Мы возвращались в Гессен довольные и полные доверия к чуткому и великодушному главе партии»[108].
Гитлер сказал Бесту, что проходившие в тот момент переговоры с гессенской Партией центра о коалиции вынудили публично отмежеваться от плана и его авторов. А для того, чтобы показать Бесту, насколько высоко ценили его самого и его способности, ему поручили разработать нацистскую программу действий возможного коалиционного правительства с участием гессенской Партии центра.
«После теплого прощания, — продолжал Бест, — я покидал Г. с приятным ощущением того, что фюреру партии, к которой я присоединился, присущи самые хорошие человеческие качества, прежде всего умение разбираться в людях и великодушие»[109].
«Умение разбираться в людях и великодушие» — а что, собственно, сделал юрист Бест, кроме как в форме прокламаций и распоряжений изложил то, что составляло программу нацистской партии?!
Гитлер еще в 1930 году публично заявил:
«Если победит наше правительство, будет создан новый государственный суд и им будут наказаны все участники ноябрьского преступления 1918 года (так нацисты называли провозглашение революции
В чем же мог Гитлер упрекнуть Беста?
Напротив, стало ясно, что молодой юрист Бест оправдал самые большие надежды.
Поэтому-то нацистская партия не бросила Беста на произвол судьбы, когда имперский верховный суд начал предварительное следствие по подозрению его в государственной измене. Она дала ему партийных адвокатов Франка и Фрайслера: Фрайслер стал позднее президентом «народного суда», а Франк — генерал-губернатором оккупированной Польши.
Необходимости в этом не было никакой. В 1930 году имперский верховный суд еще судил членов НСДАП как государственных преступников, хотя и с большими сомнениями и при «полном уважении» «патриотических убеждений» обвиняемых. Но в случае с Бестом такой опасности уже не существовало.
В распоряжении верховного имперского прокурора д-ра Вернера, разоблаченного позднее как нациста, уже с сентября 1930 года был документ, в котором НСДАП обвинялась в государственной измене. Однако прокуратура не реагировала на него. Судебные власти вовсе не были заинтересованы в том, чтобы заводить дело против нацистской партии или судить фашистов за государственную измену, тем более что правительство Брюнинга само настоятельно посоветовало суду скрыть нацистские планы переворота в стране.
В августе 1932 года имперский верховный суд снял с НСДАП подозрение в том, что она преследует преступные цели, а два месяца спустя, 12 октября 1932 года, суд принял окончательное решение по делу Беста и сообщил общественности, что преследование Беста — а как могло быть иначе? — «прекращается из-за отсутствия улик для обвинения его в совершении государственной измены»[112]. Это произошло за три месяца до претворения в жизнь планов, в соответствии с которыми 30 января 1933 года нацисты захватили власть.
Июль 1933 года. Перед магазином, как обычно, прохаживается патруль вспомогательной полиции. Когда Виктор входит в магазин вместе с другими людьми, делающими в этот субботний вечер покупки на последующие дни, ему кажется, что за ним никто не следит. Его портфель не отличается от тех, с которыми многие коллеги ежедневно отправляются на металлический завод, где он работает. Однако то, что лежит в портфеле Виктора, представляет собой опасность не только для него, но и для нацистов: сто экземпляров газеты «Арбайтерцайтунг».
Виктор поднимается по лестнице на пятый этаж и прямиком идет в туалет. Одетого в гражданское платье чиновника гестапо, который вместе с толпой шел за ним также на пятый этаж, Виктор не заметил. Вначале чиновник проходит мимо комнаты, где скрылся Виктор. И тут он настораживается. Неужели этот молодой рабочий забрался так высоко только для того, чтобы зайти в туалет? А почему он не воспользовался им на первом этаже?
Шпик возвращается. Как раз в тот момент, когда он открывает дверь в туалет, Виктор отворачивается от раскрытого окна и захлопывает портфель. Виктор торопливо проскакивает мимо полицейского, тогда как тот сначала подбегает к окну и смотрит вниз. На тротуаре лежат листовки.
Смешавшись с толпой покупателей, Виктор выходит из магазина, и в это время слышит позади себя крик:
— Стой! Не двигаться, или я буду стрелять!
Виктор знает, что это может относиться только к нему, и, не оборачиваясь, убыстряет шаг, а затем переходит на бег. Он уже почти достиг узкой боковой улицы, как вдруг раздаются первые выстрелы. Острая боль пронзает тело Виктора, он падает и бездыханным остается лежать на мостовой. Стреляли по приказу д-ра Беста.
В начале марта 1933 года нацистское правительство назначило депутата ландтага, правительственного советника д-ра Генриха Мюллера «имперским комиссаром» Гессена. Мюллер в свою очередь произвел своего друга Беста в государственные комиссары полиции.
Деятельность в качестве депутата ландтага от НСДАП и руководителя районной организации партии в Майнце и Бингене уже не удовлетворяла Беста по своим масштабам. Теперь, как начальник гессенской полиции, он с большим размахом начал организовывать террор против рабочего движения.
Вместе с Мюллером он объездил весь Гессен и обязал 20 тысяч членов СС, СА и организации «Стальной шлем» вступить во вспомогательную полицию, дабы придать законную окраску беспощадному преследованию антифашистов.
При государственном комиссаре Бесте распространение листовок карается смертной казнью:
«1. Всякий, у кого найдена нелегальная листовка, подлежит впредь полицейскому аресту. Те, кто сдаст листовки полицейским властям, от наказания освобождаются.
2. Если в какой-либо местности (городе или районе) распространяют нелегальные листовки, строгому полицейскому аресту (содержание в одиночной камере, тюремная пища и т. д.) должны быть подвергнуты руководители сомнительных организаций, таких, как КПГ, СДПГ и другие.
3. В случае если распространители листовок не сдаются по первому требованию, патрулирующие полицейские чиновники и специальные команды обязаны сразу же применить оружие»[113].
В этом также проявлялся жестокий смысл Боксгеймских документов, полностью отвечавших взглядам «фюрера».
Выступая 7 мая 1933 года в Киле, Гитлер заявил:
— Наконец настал час расплаты, когда мы делаем трезвые выводы. Вы не должны питать иллюзий насчет того, что эта расплата могла бы не получить естественного завершения. Конец революции — это конец ноябрьским преступникам, конец ноябрьской системе, конец нынешней эпохе! Мы будем преследовать ее деятелей, где бы они не спрятались, и не успокоимся до тех пор, пока полностью не избавим наш народ от этой заразы[114].
Начальник гессенской полиции участвовал в этой «расплате». Он оставил в Гессене широкий кровавый след.
В Гессене, как и повсюду в Германии, тюрьмы, «народные дома», промышленные предприятия, школы и больницы были превращены в места для пыток борцов Сопротивления. «Коричневая книга о поджоге рейхстага и гитлеровском терроре», которую немецкие участники движения Сопротивления с опасностью для жизни распространяли после августа 1933 года по всей Германии, уже в то время содержала сведения о страданиях жертв государственного комиссара Беста.
Секретарь отделения Объединения германских профсоюзов в Касселе Зеппель Кашель, арестованный штурмовиками 23 марта, слышал из зала, где его содержали, крики своего коллеги Отто Герке, которого пытали. После этого вспомогательная полиция Беста жестоко избила резиновыми дубинками и самого Зеппеля Кашеля.
Зачастую врачам оставалось лишь выписать свидетельство о смерти, как это случилось, например, с одной девушкой, убитой фашистами в Народном доме Вормса, с членом боевой организации социалистов «Железный фронт» Блессом, который стал жертвой штурмовиков при нападении их 5 марта на избирательный участок в Оффенбахе, или с двумя торговцами из Висбадена, Максом Касселем и Саломоном Розенштраухом, застреленными в их квартирах.
Подстрекаемые своими начальниками и потерявшие человеческий облик бандиты подвергли мучительным пыткам и убили руководителя гессенских социал-демократов, до смерти забили кассельского адвоката д-ра Макса Плаута, а в ряде других случаев, как, например, с племянником бывшего депутата рейхстага социал-демократа Франка из Вормса, они цинично объявляли, что смерть наступила вследствие «самоубийства»[115].
Однако, преследуя участников демократического Сопротивления, нацисты не забывали сводить и старые счеты. «Предателям пощады быть не может», — заявляли они.
В одну из ночей середины июля 1933 года перед зданием полицейской тюрьмы на улице Хюгельштрассе в Дармштадте останавливается большой лимузин; из него выходят два эсэсовца и направляются в караульное помещение. Они требуют у дежурного чиновника выдать им одного арестованного.
Полицейский приводит того, кто им нужен, и делает соответствующую запись в журнале дежурств.
Ночные визитеры надевают арестованному наручники, выволакивают из караулки к ожидающему их автомобилю и бросают на заднее сиденье. Затем садятся сами. Короткий приказ шарфюреру СС, сидящему за рулем, дверцы захлопываются и автомобиль отъезжает.
Тяжелый лимузин оставляет позади себя Дармштадт и движется дальше по дороге к Франкфурту-на-Майне. На высокой скорости он проносится по ночному Ной-Инзенбургу и вскоре останавливается на опушке маленькой рощи. Шарфюрер оборачивается к сидящим сзади и с ехидной ухмылкой произносит: «Отряд громил проводит ежегодный смотр…» Арестованный, зажатый на заднем сиденье между двумя вооруженными до зубов охранниками, знает продолжение этого стихотворения. Он достаточно часто слышал, как его выкрикивали пьяные бандиты из штурмовых отрядов:
Совсем недавно арестованный сам входил в число начальников «громил» и командовал действиями коричневых бандитов. Поэтому когда штурмовики вытаскивают его из автомобиля, заводят на несколько шагов в глубь рощи и бросают на землю, он прекрасно понимает, чем все кончится. Настал и его черед.
В отчаянии арестованный вскакивает и со всех ног бежит к находящейся поблизости железнодорожной насыпи. Он не видит, что происходит за его спиной, но предполагает, что убийцы не бегут за ним, а спокойно снимают винтовки с плеча, ставят на боевой взвод и прицеливаются.
Наконец он достигает насыпи. Откос очень крутой, а истощенный тюрьмой и пытками человек еле держится на ногах. Вперед его гонит только страх перед смертью. Напрягая последние силы, он взбирается на железнодорожное полотно.
В этот момент семь выстрелов разрывают тишину. Пули вонзаются в спину беглеца, он валится на рельсы. Д-р Шефер мертв.
Причина смерти д-ра Шефера никогда не выяснялась, поэтому и убийцы к ответу не привлекались[116].
Однако многие, кто прочитал во «Франкфуртер цайтунг» короткую заметку об обнаружении трупа Шефера, в причине его убийства не сомневались: «Предателям пощады быть не может». Ведь Шефер был тем самым нацистом, который передал печати и полиции Боксгеймские документы и вследствие этого впал в немилость в своей партии.
Гиммлер послал Беста в Мюнхен, к Гейдриху. Как уполномоченный мюнхенского отделения СД по организационным вопросам, он участвовал в создании «службы безопасности СС» и таким образом обеспечил себе трамплин для перевода в «имперскую столицу» Берлин. Затем Гиммлер вызвал Беста к себе, чтобы создать единую имперскую полицию.
С января 1935 года этот эсэсовский офицер занимал должность «главного правительственного советника Пруссии» и начальника отдела по административным и правовым вопросам в главном фашистском органе по руководству террористической деятельностью, считался самым надежным сотрудником Гейдриха в главном управлении гестапо. И здесь он занимался разработкой планов и директив для СС и гестапо.
Баварский город Лауфен на границе с Австрией. В расположенном неподалеку женском «исправительно-трудовом лагере» находится в заключении антифашистка Марта Цюндорф, которую нацистский суд приговорил к двум с половиной годам тюрьмы за «подготовку к государственной измене». Ей казалось, что раз ее поместили в этот лагерь, то самое плохое уже позади.
Однажды, это было в 1936 году, ее неожиданно вызвали в комендатуру и приказали подготовиться к отъезду. Наверное, как обычно, переводят в другой лагерь, подумала Марта. Но ее привезли в Кёльн. У Марты едва не вырвался вздох облегчения, когда она увидела, что машина едет не к старому зданию полицей-президиума на улице Кребсгассе, где ее допрашивали до суда. Однако и в большом новом доме в центре Кёльна ее ожидали сотрудники гестапо.
— Вы что, завели себе еще более чудовищную тюрьму? — с иронией спросила коммунистка чиновных палачей.
— Не спеши, девочка, успеешь как следует познакомиться и с ней, — ответил гестаповец Хеген.
Когда вечером после первого «допроса» Марта, рыдая от боли, лежала на своих нарах в кёльнской тюрьме Клингельпютц, одна из соседок по камере спросила, кто ее бил. Услышав имя Хеген, она произнесла лишь одно слово: «Сволочь».
По приказу этой «сволочи» молодую женщину четырежды привозили из Лауфена в Кёльн, где Хеген и его сообщники так издевались над ней, что после кёльнских «допросов» Марту приходилось помещать в лагерный лазарет.
— Вы можете делать со мной что хотите, — всякий раз упрямо бросала она в лицо своим мучителям. И действительно, они делали с ней все, что хотели.
Как-то они держали Марту в заключении в здании гестапо пять месяцев подряд. Они избивали ее до тех пор, пока она не теряла сознание, затем «приводили в чувство», обливая холодной водой, и били снова. Этим занимались гестаповец Хеген, его начальник Кюттер, прозванный заключенными «колоколом» за то, что обычно размеренно и упорно бил допрашиваемых ножкой от стола подобно звонному молотку по колоколу, а также Трирвайлер, который цинично говорил пришедшей в сознание жертве:
— Марта, если тебе больно, скажи мне.
Но самыми тяжелыми оказались часы, когда она, терпя нечеловеческую боль, в одиночестве лежала на голых деревянных нарах в «своей» камере здания гестапо. Из тюремного коридора и других камер доносились звуки пыток, шум ударов, крики жертв, шаги палачей, щелкание замков открываемых дверей, что означало начало нового допроса и новых пыток. Следующий допрос, новая пытка. И так день за днем…
В это же время в хорошо обставленном кабинете в здании управления гестапо в Берлине под портретом Гитлера сидит заместитель Гейдриха д-р Вернер Бест. На нем черная униформа со знаками различия штандартенфюрера СС. Он занят тем, что пишет оправдание полицейского произвола, который стоит здоровья, а часто и жизни Марте Цюндорф и тысячам других.
Национал-социализм «не терпит в свете своей власти никакого волеизъявления, не включающего в себя волеизъявления всех. Любая попытка навязать или только сохранить иную политическую точку зрения будет искореняться всеми пригодными средствами, как болезнь, которая угрожает здоровому единству неделимого организма нации, независимо от субъективного желания ее носителей…»[117].
Утром 9 ноября 1938 года глухой шум заставляет кёльнского рабочего Эдгара проснуться. Он встает и выглядывает из окна на улицу Овербекштрассе. Со стороны расположенного наискосок от его дома фарфорового завода доносятся громкие вопли, слышится треск дерева. Вскоре начинают вылетать стекла из заводских окон, фарфоровые изделия летят из них на землю и разбиваются вдребезги. Проезжая часть улицы моментально оказывается усеянной осколками. Из боковых ворот вываливается толпа взрослых и подростков. Эдгар замечает во главе ее человека с отличительным знаком командира отряда «Гитлеровской молодежи».
По дороге на работу он видит следы разрушений на Венлоерштрассе. На дверях почти каждого второго магазина желтой краской намалеван какой-то знак, витрины разбиты, товары, лежавшие в витринах и на полках, растоптаны и валяются в сточных канавах. Мебель выброшена из квартир через окна на тротуар.
В течение нескольких дней уже чувствовалось, что что-то должно произойти. В Париже один молодой немец еврейской национальности стрелял в сотрудника германского посольства. Это был акт отчаяния. С этого момента травля немецких евреев в германской прессе и по радио стала еще более разнузданной.
От коллег по работе Эдгар узнает больше. На крыше кёльнской синагоги на Роонштрассе кто-то с самого утра орудует ножовкой. Оказывается, группа штурмовиков пытается спилить металлический стояк, на котором закреплена «звезда Давида». Около полудня она падает под улюлюканье возбужденной толпы на обломки мебели, выброшенной из служебных помещений синагоги. В это время здания синагог уже горели по всей Германии.
9 ноября, в так называемую «Хрустальную ночь», как позднее невинно назвали нацисты антисемитский погром, по их словам, «было разбито лишь совсем немного хрусталя…». В действительности же СС, СА и «Гитлеровская молодежь» получили возможность потренироваться в массовых убийствах, которые начались год спустя в Польше.
В суматохе погрома 9 ноября 1938 года гестапо делала свое темное дело. Все ее отделения на местах получили в эту ночь по радио от своего начальника Мюллера приказ:
«1. В самое ближайшее время по всей Германии будут проведены акции против евреев… Никаких препятствий не чинить. 2. Поскольку в синагогах имеются важные архивные материалы, необходимо принять немедленные меры для их захвата. 3. Следует подготовить арест приблизительно 20–30 тысяч евреев… Отобрать надо главным образом состоятельных»[118].
Увезти в один день в концентрационные лагеря почти 30 тысяч человек, поставив перед ними разбойничью альтернативу «деньги или жизнь», отнять у них все состояние — такое могла сделать только гестапо с ее огромным аппаратом и неограниченными средствами террора. За четыре года пребывания на посту руководителя германской полиции Бест создал систему, способную выполнить такую задачу; гестапо была его творением.
«С 5.45 утра ведется ответный огонь!..» — сообщило радио. 1 сентября 1939 года войска вермахта вступили на территорию Польши. Отряды СС, следовавшие за ними, умножали число убитых и ужесточали террор.
Сейчас мы знаем: там, где маршировала смерть, неподалеку находился д-р Бест. Польша не составляла исключения.
Уже в конце августа Бест сформировал пять диверсионных групп для участия в так называемой «Операции Танненберг»; они состояли из людей СС и СД. За каждой из пяти армий вермахта следовала одна из таких групп. Их задача заключалась в уничтожении польской интеллигенции.
Когда диверсионные группы Беста появлялись в каком-либо польском городе, они имели уже подготовленные списки с именами учащихся старших классов средних школ и студентов, преподавателей и профессоров, журналистов и врачей. Диверсанты врывались в их квартиры, школьные помещения и кабинеты, арестовывали и увозили намеченных людей. Если арестованных не расстреливали на месте, то через несколько дней они оказывались в концентрационном лагере. Цвет польской интеллигенции следовало истребить полностью — такова была цель Беста.
Уже 8 сентября 1939 года, то есть всего неделю спустя после нападения на Польшу, руководители СС похвалялись тем, что по их приказу ежедневно расстреливают 200 поляков. Гейдрих заявил в конце сентября 1939 года: «В оккупированных областях осталось максимум три процента польских руководителей»[119]. В данном случае действовали по принципу, разработанному Бестом: «Как показывает исторический опыт, если вредный дух какого-либо народа искореняется полностью, это не противоречит законам жизни»[120].
1940 год. В последние месяцы Бест проявлял заметно большее недовольство, стал угрюмым. Начальство, правда, никогда не скупилось на похвалы в его адрес, но продвижение Беста по служебной лестнице, к высотам власти в гитлеровском рейхе, прекратилось. Он хорошо понял, в чем состояла причина и от кого это зависело: в качестве заместителя Гейдриха в главном имперском управлении безопасности делать карьеру дальше уже нельзя. Ведь выше его находился любимец Гиммлера и Гитлера Гейдрих, который никого не подпускал к занимаемой им должности, а тем более не позволял обойти себя.
Конечно, даже такой хитрый человек, как Бест, не мог предполагать, что всего через два года Гейдрих будет убит неподалеку от Праги: чехословацкие участники движения Сопротивления бросили в него бомбу. Но в 1940 году у Беста оставалась единственная возможность: уйти из главного имперского управления безопасности и на всякий случай подумать об окольных путях.
Итак, Бест сел за свою пишущую машинку и напечатал на имя Гейдриха заявление, в котором просил освободить его от занимаемой должности и «направить на фронт». Гейдрих, ни минуты не колеблясь, наложил резолюцию: «Согласен»; ведь ни один убийца не может терпеть за своей спиной человека умнее себя.
Летом 1940 года Бесту пришлось здорово попотеть. В течение восьми недель он как «рекрут» 15-го пехотного полка повышал свою боевую выучку. Правда, здесь он, пожалуй, чувствовал себя как дома, поскольку полк состоял из трех полицейских батальонов, сформированных самим Бестом еще в 1933 году в бытность его начальником полиции Гессена. Но затем «рекрут» вновь стал «канцелярской крысой», чем он был всегда. Он занимал пост начальника административно-хозяйственной части в штабе командующего сухопутными силами в оккупированной Франции и сидел в отеле «Мажестик» на авеню Клебер в Париже — далеко от всех фронтов, где стреляли и умирали.
Как Бест «администрировал» — известно. На его письменном столе лежали списки с именами арестованных участников французского движения Сопротивления, которые распространяли листовки, направленные против германских оккупантов и их французских пособников, и активно боролись против них. Из этих списков выбирались имена тех, кого следовало расстрелять в качестве заложников «в отмщение» за действия партизан. Бест хотел посредством новых арестов и массовых расстрелов подавить какие бы то ни было выступления участников движения Сопротивления. Он снова находился в центре террористического аппарата.
22 октября 1941 года. В лагере для интернированных в Шатобриане комендант приказывает построить на аппельплаце арестованных борцов Сопротивления. Проводящий перекличку подходит к микрофону, достает из кармана список и зачитывает имена 27 лагерников, подлежащих немедленному расстрелу.
27 человек выходят из строя и становятся в шеренгу. На их лицах не видно и тени слабости. Раздается команда «вперед!», и приговоренные к смерти направляются к месту казни. Они идут с гордо поднятыми головами, кто-то запевает «Марсельезу», национальный гимн Франции, зовущий к борьбе с врагами отечества.
Самому молодому из этих двадцати семи — 17 лет, его зовут Ги Моке. Он тоже умирает как герой. Когда звучит команда «огонь», он успевает крикнуть «Да здравствует Франция!».
Так же достойно, как эти французы, накануне умерли шестнадцать заложников в Нанте. Все они были не первыми и не последними жертвами Беста во Франции.
В августе 1942 года Бест возвратился в министерство иностранных дел в Берлин, где его ожидало новое задание. Нацисты столкнулись с большими проблемами в оккупированной Дании. Кто сможет их разрешить лучше, чем д-р Бест?
Датское правительство уступило в 1940 году военной мощи нацистов, придерживаясь при этом старого принципа: «Быть в максимально хороших отношениях со всеми воюющими государствами, но в наилучших — с той державой, которая может причинить стране наибольший ущерб».
Такая позиция датского правительства вдохновила нацистов на то, чтобы попытаться заставить господствующие круги Дании приспособить свою политику к политике гитлеровской Германии.
Однако сопротивление фашистским оккупантам становилось все более сильным. Началось оно с массовых собраний, которые датчане завершали песнями, тем самым показывая оккупантам, что отказываться от своей национальной независимости без борьбы они не намерены. Желая продемонстрировать свою поддержку антигитлеровской коалиции, они носили значки и вязаные шапочки тех же цветов, что и летчики английских военно-воздушных сил.
С началом оккупации Дании в апреле 1940 года развернулось и вооруженное сопротивление датчан. Они уничтожали самолеты, танки, железнодорожные вагоны, взрывали склады горючего и трансформаторные подстанции.
Похоже, что политика сотрудничества между датским правительством и нацистами потерпела провал. Гитлер предпринял последнюю попытку спасти свой план, цель которого состояла в том, чтобы грабить оккупированную страну с минимальными для Германии затратами. Он назначил «имперским уполномоченным в Дании» признанного специалиста по «административному принуждению» д-ра Вернера Беста.
В хорошую погоду все копенгагенцы устремляются в «Тиволи» — большой увеселительный парк в центре города. Высокие деревья в его аллеях создают густую тень, которая так желанна в жаркие летние дни. Продовольствия в стране стало меньше, но в небольших кафе все еще предлагают легкую закуску. Открыты даже некоторые рестораны. На эстрадах продолжаются представления. Можно посмотреть выступления танцоров, артистов цирка и пантомиму. «Тиволи» позволяет забыть на какое-то время о том, что страна оккупирована.
Но в июне 1944 года всему этому приходит конец. В «Тиволи» рвутся бомбы и мины, в городе взлетают в воздух жилые дома и заводские корпуса, кинотеатры, гостиницы и другие общественные здания. Фашисты разрушают заводы «Туборг» и «Лифа», они сжигают дотла целые городские кварталы, расстреливают профессоров, адвокатов, врачей и журналистов в их квартирах или прямо на улице.
Фашистские оккупанты объявили чинимые ими бесчинства и массовые убийства «контртеррором».
В то время как люди истекают кровью на улицах, д-р Бест сидит за письменным столом. Как и в Париже, он выбирает из подготовленных СД списков фамилии тех, кто должен стать жертвой эсэсовских убийц. Он решает, какие кинотеатры, памятники и дома следует взорвать.
При этом «любитель порядка» Бест не выходит из себя. Да, он за убийства и террор, но только по плану, в соответствии с «юридическими принципами», по разрешению вышестоящих инстанций.
Так же как в «Боксгеймских документах» 1931 года, Бест требует создания военно-полевых судов, чтобы «не допустить даже видимости произвола».
В конце 1944 года он добивается успеха. Он предотвращает «произвольный» расстрел заложников и вместо этого приказывает ликвидировать их по своему методу. Тем временем Гитлер дает Бесту разрешение на учреждение военно-полевого суда. После 11 марта 1945 года и до окончания войны этот суд «на основании закона» приговорил к смертной казни 62 участника датского движения Сопротивления и передал их эсэсовцам для приведения приговора в исполнение.
По той же причине, по которой Бест пытался придать «законные основания» убийству борцов Сопротивления, он противится и депортации датских евреев: его пугают «отрицательные последствия». Бест достаточно умен, чтобы понять, что уничтожение заложников в качестве возмездия за действия движения Сопротивления может лишь вызвать усиление этого движения в Дании. Он знает также, что антисемитизм, ненависть к евреям, не традиционен для Дании, а поэтому как средство пропаганды не годится. Только по этой причине, а отнюдь не из человеколюбия он уготовил большинству датских евреев иную судьбу, чем еврейским гражданам Германии, Польши, Венгрии и других стран.
В последние недели войны Бест все больше теряет самообладание. Он не может смириться с тем, что «тысячелетняя империя» находится на краю гибели всего лишь через двенадцать лет после ее создания.
Бест сделал все возможное; он «посвятил себя целиком» самой трудной «работе», всегда трудился сверх меры, до мелочей отрабатывая свои террористические планы. Неужели все это напрасно? В то время как часть высокопоставленных нацистских руководителей и эсэсовских палачей уже покидают оккупированную Данию в гражданском платье, Бест остается пока на месте. Он непоколебимо и, безусловно, до самого конца надеется на изменение обстановки.
Лишь 23 мая 1945 года, когда Беста арестовывают и сажают в копенгагенскую тюрьму, до этого эсэсовца с высшим образованием, который в течение двенадцати лет мог казнить и миловать и за которым кровавый след тянется по всей Европе, доходит, что речь идет о его собственной жизни и смерти.
31 июля 1946 года, среда. В Международном военном трибунале в Нюрнберге продолжается процесс главных немецких военных преступников. На скамье подсудимых сидят самые видные деятели нацистской империи: генерал- фельдмаршал Геринг, преемник Гейдриха Эрнст Кальтенбруннер, министры, высокопоставленные деятели гитлеровского вермахта и НСДАП. Минуло четырнадцать месяцев после окончания войны, но они все еще не могут смириться с тем, что народы антигитлеровской коалиции разгромили их «тысячелетний» рейх. Однако они поняли, что здесь речь пойдет о каждом из совершенных ими преступлений. Поэтому они пытаются свалить всю ответственность на тех, кто в 1945 году покончил жизнь самоубийством: главным образом на Гитлера и Геббельса.
Начался очередной день процесса. Слово берет защитник гестапо д-р Рудольф Меркель:
— С позволения Высокого суда я вызываю свидетеля д-ра Беста.
Председательствующий, как положено, говорит:
— Пусть введут свидетеля.
Двери зала открываются, входят два американских охранника. Оба в белых шлемах, с белыми кожаными ремнями, в белых гамашах, с резиновыми дубинками такого же цвета на поясе, с открытой кобурой, из которой торчит пистолет. Между ними идет д-р Бест. Он медленно поднимается на трибуну для свидетелей, вытирает выступивший на лбу пот.
— Ваше полное имя!
— Д-р Карл Рудольф Вернер Бест.
Пожалуй, это единственный правдивый и полный ответ, который суд услышал в этот день от Беста. Он начинает лгать с того момента, когда дает суду клятву «ничего не замалчивать и ничего не прибавлять».
«Я считаю несовместимым с тем положением, которое я занимал, и непригодным с точки зрения собственного достоинства рыться на глазах у врагов в старом германском «грязном белье». Эту фразу Бест написал в 1951 году[121]. Однако такого принципа он придерживался уже в 1946 году, когда выступал в Нюрнбергском военном трибунале.
Его второй принцип: «Не обвинять ни одного немца». Защитник дает Бесту возможность в последний раз блеснуть перед сидящими в Нюрнберге на скамье подсудимых. Он знает их всех: Франка, который должен был обеспечить защиту Беста, когда его обвинили в 1931 году в государственной измене; Фрика, редактировавшего в 1931 году в берлинском отеле «Кайзерхоф» составленную Бестом программу планировавшегося правительства в коалиции с гессенской Партией центра; Геринга, который проявил интерес к Бесту, когда он выступал в 1939 году с докладом у Гитлера; бывшего министра иностранных дел Риббентропа, публично расхвалившего Беста в 1942 году как человека, способного обеспечить «кладбищенскую тишину» в Дании…
Избежать наказания никому из них не удастся. Все равно их повесят. Но эсэсовец под номером 23377 еще раз демонстрирует, насколько серьезно он относится к клятве, сформулированной в 1931 году: «Наша честь — это верность». А верность означает сейчас следующее: Бест оправдывает гестапо как только может. Гестапо была создана якобы для того, чтобы повысить «авторитет» политической полиции, «особенно в глазах членов национал-социалистского движения». Так толкует события Бест. На вопрос, вменялось ли в обязанность сотрудникам гестапо руководствоваться в своей деятельности политическими соображениями, Бест отвечает категорическим «нет». А если гестапо использовалась в делах, выходивших за рамки «общих служебных директив», то это делалось, по его словам, без ведома руководства.
Защитник дает при этом своему «свидетелю» Бесту возможность не только отрицать ответственность гестапо, но и шанс доказать свою собственную невиновность.
Поэтому уже здесь, в Нюрнберге, на вопрос о деятельности «специальных групп» в Скандинавии он отвечает:
— Я хотел бы особенно подчеркнуть, что именно там использовавшиеся силы действовали зачастую вопреки указаниям центральных властей, так как эти указания неизбежно привели бы к жестокому обращению с населением[122].
Так родилась легенда о «борце Сопротивления» Бесте. Позднее другие еще больше раздуют ее…
После допроса Беста в качестве свидетеля его не сажают на скамью подсудимых в Нюрнберге, а снова уводят. Когда приговор в отношении его сообщников приводится в исполнение, он находится уже далеко. Судьи ожидают Беста в датской столице.
В 1948 году суд первой инстанции в Копенгагене приговорил Карла Рудольфа Вернера Беста и его сообщника, нацистского преступника Отто Рихарда Бовензипена, к смертной казни. Суд признал Беста виновным в депортации датчан еврейской национальности, в репрессиях в отношении участников датского движения Сопротивления, «контртерроре», в похищении и убийстве инженера Снога Кристенсена[123].
Но уже в следующем году этот же суд рассмотрел кассационную жалобу, по которой был вынесен приговор: «Обвиняемого Карла Рудольфа Вернера Беста осудить на пять лет тюремного заключения, из которых четыре года он уже отсидел»[124].
Столь мягкий приговор явился сенсацией и вызвал в Дании невероятное возмущение. Ведь не выяснилось вдруг, что Бест невиновен. Свою роль сыграла скорее закулисная политическая и юридическая возня с целью уберечь его от справедливого наказания.
Антигитлеровская коалиция распалась, и США приступили к тому, чтобы полностью вовлечь Западную Европу в сферу своего господства. Дания, присоединившись к НАТО и американскому плану восстановления Европы — так называемому «плану Маршалла», попала в политическую, военную и экономическую зависимость от США. Началась активная подготовка к перевооружению создававшейся в то время Федеративной Республики Германии.
Поджигателям войны удалось очень скоро добиться того, что свидетельством «правильного мировоззрения» стал уже не антифашизм, а антикоммунизм. Ведь для нового «похода против большевизма» годились не бывшие участники движения Сопротивления, а главари и особенно специалисты фашистской Германии.
Д-р Вернер Бест считался признанным специалистом. Смертный приговор, вынесенный ему в свое время, основывался главным образом на обвинении в депортации датчан — евреев. Бест же возражал против нее, не считая депортацию мерой, способной ослабить датское движение Сопротивления; напротив, он опасался, что это приведет к активизации движения.
Такой циничный расчет был заведомо лживо истолкован в 1948 году как смелый поступок Вернера Беста. Утверждение, будто Бест собственно почти ни в чем не виновен, оказало влияние и на Верховный суд в Копенгагене. Самую большую роль в попытках обелить Беста и представить его как человека с безукоризненной репутацией сыграл Георг Фридрих Дуквиц.
В начале семидесятых годов он занимал пост статс-секретаря при федеральном министре иностранных дел и возглавлял делегацию ФРГ, которая вела переговоры в Польше при подготовке договора. Журнал «Шпигель» и другие органы печати превозносили в то время Дуквица как «беспартийного» и «либерального дипломата».
Между тем достаточно взглянуть в личное дело «либерального» г-на Дуквица, чтобы убедиться в совершенно обратном. Так, в 1933 году «беспартийный» Дуквиц вступил в НСДАП (как раз тогда, когда эта партия захватила власть). Уже в 1935 году он руководил одним из главных отделов во внешнеполитическом ведомстве нацистской партии, в 1939 году, то есть с начала второй мировой войны, он перешел в министерство иностранных дел, а в 1945 году служил в нацистском посольстве в Копенгагене. Под видом «советника по вопросам судоходства» он фактически руководил шпионской сетью в Дании.
В отличие от многих других нацистов неприметному Дуквицу в 1945 году не было необходимости бежать из Дании. Его, внешне второстепенного сотрудника посольства, даже не интернировали. К тому же незадолго до окончания войны он посредством хитрых маневров постарался создать себе репутацию противника нацизма[125]. (По словам журнала «Шпигель», Дуквиц спас Шлезвиг-Гольштейн и Данию от полного опустошения, когда он уговорил гауляйтера Карла Кауфмана без боя сдать англичанам подчиненные ему территории. Между тем официально распространенная датским посольством «История Дании» описывает этот акт следующим образом: «В начале мая англичане предприняли наступление на Любек. Они намеревались отрезать русским пути к Дании…»)
Дуквиц, который проживал в старом фешенебельном доме в портовом районе Копенгагена, не оставил в беде своего сообщника. Сначала он заботился о своем протеже, посылая ему книги и письма в тюрьму, а позднее стал одним из самых близких советчиков Беста. Само собой разумеется, что Бест упоминает о Дуквице наряду со своей женой и адвокатом: «Все эти люди — мой адвокат, моя жена и Дуквиц — оказывали мне помощь советами…»
И все же Дуквицу не удалось помешать тому, что протесты общественности вынудили суд первой инстанции в Копенгагене пересмотреть мягкий приговор Бесту. В марте 1950 года Верховный суд Дании увеличил ему срок тюремного заключения до двенадцати лет.
В копенгагенской тюрьме Бест сочинял свой трактат «Философия», в предисловии к которому, в частности, подчеркивается: «Это мысли заключенного, для которого двери тюрьмы иностранного государства все еще не открылись»[126].
Дуквицу, занявшему за это время должность торгового советника в представительстве ФРГ в Копенгагене, ясно, что подразумевает Бест под этой своей фразой: «Настанет время, когда вы наконец вызволите меня отсюда».
Бест нетерпелив. И невозможное становится возможным. Уже в 1951 году Бест на свободе и приезжает в Федеративную Республику Германии.
Он обосновывается в Мюльгейме, и порой ему кажется, что изменений не произошло.
Пост начальника уголовной полиции Мюльгейма занимает старший комиссар Гюнтер Хельвиг. В 1939 году, будучи членом СС, он был взят на службу в СД. К концу войны он служил начальником уголовной полиции в Ботропе. Позднее английский военный суд приговорил его к двум годам тюрьмы за участие в расстреле русских военнопленных. Но это не помешало руководству полиции в Северном Рейне-Вестфалии присвоить ему чин старшего комиссара и восстановить на службе в полицейских органах[127].
В суде Мюльгейма работает старший советник юстиции Ганс Прюфер. До 1945 года он являлся членом суда низшей инстанции и обвинителем в чрезвычайном суде во Фрейбурге[128]. На его счету смертные приговоры, вынесенные в ускоренном порядке участникам движения Сопротивления и дезертирам.
Однако «старыми друзьями» кишели в пятидесятые годы не только полиция и органы юстиции.
В Мюльгейме жил в то время человек, который при Гитлере занимал 45 различных постов в экономике. Он считался одним из виртшафтсфюреров и имел фашистский Крест за военные заслуги I и II классов. Еще в 1931 году он предлагал Гитлеру «дать нашему живущему в невыносимой скученности народу жизненное пространство, пахотную землю и возможность получить работу на территории вплоть до болот на Припяти и устья Дуная»[129]. Известна его готовность частично финансировать реализацию этих планов: в списках тех, кто жертвовал деньги для НСДАП, его фирма всегда находилась на первом месте. 10 декабря 1947 года суд в Мюльгейме при рассмотрении дел о «денацификации» зачислил этого виртшафтсфюрера в III группу; люди, входившие в эту группу, находились под надзором, на их имущество налагался арест, а их политическая деятельность ограничивалась.
Но он потребовал нового разбирательства. 14 июня 1948 года суд в Дюссельдорфе денацифицировал его и признал невиновным. Итак, он вышел сухим из воды!
Речь идет о Гуго Стиннесе из Мюльгейма на Руре. Он не только имел самые тесные связи с нацистским руководством, но и не забывал поддерживать контакты с Америкой.
Через своего брата Эдмунда Стиннеса он был связан с промышленниками США и Англии, а свои контакты с американской разведкой осуществлял при посредстве зятя — Эдмунда Геро фон Шульце-Геверница, проживавшего в Швейцарии.
На вилле Эдмунда Стиннеса в Асконе (Южная Швейцария) состоялась встреча генерала СС Вольфа с представителями американской и английской разведок, на которой обсуждались возможности заключения сепаратного мира между нацистской Германией и западными союзниками и последующей совместной войны против Советского Союза. Поэтому не удивительно, что в июле 1945 года один чикагский банкир, переодетый в форму полковника американской армии, появился у Стиннеса и передал ему обещание, что его экономическая империя ликвидирована не будет[130].
Февраль 1965 года. Шестьсот из восьмисот рабочих и служащих машиностроительной фирмы «Кларк» объявили получасовую забастовку протеста против сокращения расходов предприятия на социальные нужды, что для того периода «социального мира» в ФРГ уже само по себе было достаточно характерным явлением.
Но особенно важное значение эта забастовка приобрела из-за выдвинутого ее участниками второго требования: шестьсот членов профсоюза металлистов настаивали на увольнении управляющего фирмы Освальда Шефера.
Американские хозяева предприятия «унаследовали» Шефера от прежнего владельца фирмы при ее покупке два года тому назад. До 1963 года это предприятие, именовавшееся «Рур — интранс», принадлежало Гуго Стиннесу.
Требование, удовлетворения которого бастующие добивались в феврале 1965 года, стало позднее основной частью многолетнего протеста профсоюза металлистов против кадровой политики Стиннеса.
— С точки зрения профсоюзов, — заявил представителям печати тогдашний первый уполномоченный профсоюза металлистов в Мюльгейме (Рур) Герберт Зандфос, — Гуго Стиннес пристроил на своих предприятиях чересчур много бывших высокопоставленных нацистов и членов СС.
В результате такой кадровой политики Стиннеса пост управляющего получил Освальд Шефер — бывший штурмбанфюрер СС, подозревавшийся в убийстве многих тысяч поляков и советских граждан.
Сотрудники фирмы «Кларк» отказались работать на одном предприятии с этим видным нацистом и достигли успеха: Шефера уволили.
На Леонард-Стиннесштрассе, 52, внимательно следят за происходящим. Там живет юрисконсульт концерна Стиннеса. Если примеру фирмы «Кларк» последуют и другие и аналогичное движение перекинется на концерн Стиннеса, этот юрист может оказаться в затруднительном положении.
Д-р Вернер Бест опасается за свое место. Он служит юрисконсультом у Стиннеса с 1953 года. Через его руки проходят важнейшие бумаги. Перед его конторой останавливаются «мерседесы» владельцев концернов, обращающихся к нему за консультацией. Идет ли речь об увольнении критически настроенного члена производственного совета или о покупке разорившегося предприятия-поставщика, специалист по организационным вопросам Бест ищет решения, которые устраивают главу концерна Стиннеса.
А как приятно было все же сменить тюремное заключение в Дании на руководящий пост в западногерманской промышленности!
Но сколь бы легко ни происходил в общем и целом второй подъем этого эсэсовца, однажды показалось, что Бесту из-за его нацистского прошлого придется раскошелиться. В 1958 году западноберлинский суд приговорил его к выплате штрафа в размере 70 тысяч марок во искупление прошлых преступлений. Конечно юрисконсульт Стиннеса не пошел бы по миру, если бы даже внес такую сумму, но он предпочел опротестовать это судебное решение.
Кассационный суд вновь рассмотрел дело Беста в 1962 году и признал его одним из «главных виновников» нацистских злодеяний. Тем не менее в новом приговоре речь уже шла не о тюремном заключении, не о денежном штрафе в 70 тысяч марок. Бесту надлежало теперь уплатить 100,4 марки штрафа и 65 марок судебных издержек[131].
Тогда Беста часто видели в суде. В качестве свидетеля он выступал на многих процессах нацистских преступников. Одной из его «гастролей» было участие в крупном суде над бывшими охранниками концентрационного лагеря Освенцим, состоявшемся в шестидесятых годах во Франкфурте-на-Майне.
Эсэсовцев, зверски издевавшихся в свое время над заключенными Освенцима, осудили за их преступления; человек же, который нес ответственность за создание аппарата, превратившего эти зверства в систему, который объявил сопротивление преступлением, караемым смертью, этот человек после своих «свидетельских показаний» всякий раз покидал здание суда как свободная личность.
Тот, кто в немногие погожие дни лета 1980 года прогуливался в Мюльгейме по набережной Рура, возможно, встречал приветливо раскланивающуюся с соседями супружескую пару, регулярно совершающую там свой моцион. Живут они на Менденерштрассе, в доме № 8-а.
Однако едва ли кто-либо знает, что под личиной порядочного пенсионера скрывается не кто иной, как д-р Вернер Бест. До сих пор ему удавалось уклоняться от неприятных вопросов журналистов.
И все же мы считаем, что стоит упросить человека, входившего в число самых высокопоставленных чинов СС в пресловутом главном имперском управлении безопасности, высказать свое мнение. Ведь мы имеем дело с чиновником, от которого зависела судьба миллионов людей в оккупированной Европе.
Мы представляемся студентами, готовящимися к семинару на тему «Личность и история», и поэтому обращаемся к Бесту в соответствующем почтительном тоне.
— Вы были современником трех, если не четырех периодов новейшей истории Герма
нии, и не только современником, но порой даже участником их формирования. Следовательно, можно, пожалуй, без преувеличения утверждать, что вы — личность историческая, — говорит один из нас.
Короткая пауза. Бест молчит. Мы продолжаем:
— Мы предлагаем воспользоваться вашей биографией в качестве эмпирической основы для изучения взаимосвязи личности и истории и хотели бы с этой целью просить вас побеседовать с нами.
Снова пауза. Но теперь он, похоже, уже считает, что настало время ответить. Он говорит любезно, приветливо, но все же с некоторой сдержанностью. У него хорошо поставленный, несколько высокий голос пожилого человека.
— По окончании войны(!) я отказывался давать какие бы то ни было интервью. Однако то, о чем просите вы, — нечто иное. Это ведь не предназначено для публикации.
Мы не возражаем ему.
— Мне уже 77 лет, и поэтому следовало бы немного подготовиться к беседе, о которой вы просите.
Мы условливаемся вступить в контакт в письменной форме и ясно изложить наши вопросы.
Минуло четырнадцать дней, но Бест молчит, и мы решаем вновь позвонить ему. Он не торопится. Наконец мы получаем толстый пакет с обратным адресом:
Д-р философии Вернер Бест,
4300, Мюльгейм V/Pype/.
Менденерштрассе, № 8-а.
В пакете лежит досье объемом почти в сто страниц. К нему приложено письмо, в котором Бест перечисляет, что он посылает нам: свою «биографию», «составленную когда-то»; выдержку из восьмой речи Фихте, обращенной к народу, «для обоснования и разъяснения «принципа народности», которым я руководствовался в своей политической деятельности»; «заметки об Адольфе Гитлере от 17 марта 1949 года» (с просьбой вернуть); и, наконец, «копию моей „Философии отрицания“».
Нужно много времени, усилий и словарь, чтобы расшифровать его философию и изложить ее простыми словами.
«Приблизительно до конца войны, — пишет Бест, — я с помощью «принципа народности» по Фихте отстаивал телеологическую метафизику и верил в ее правильность. Пережитое мною разбило веру в телеологический порядок международных событий». Проще говоря, это означает: величайшая несправедливость, самая дикая жестокость, подавление, лишение свободы, война и разрушение, пытки и массовые убийства, попрание целых народов — все это уживалось с его «верой», если не считать только одного — «пережитого» им незадолго до окончания войны: заката, разгрома фашизма.
Яснее сказать он не мог.
Излишне, разумеется, упоминать о том, что на написанных им ста страницах невозможно найти ни капли раскаяния, ни признаний.
Проходит довольно продолжительное время, в течение которого мы якобы тщательно изучаем сочинения Беста, и вот мы звоним ему в третий раз. К телефону подходит его жена. Вежливо спрашиваем, можно ли переговорить с д-ром Бестом, и получаем утвердительный ответ.
После обмена несколькими ничего не значащими фразами и надлежащих ссылок на его бумаги переходим к существу дела.
— Считаете ли вы нас теперь достаточно информированными, чтобы встретиться для беседы?
— Это зависит от вас. Если вы чувствуете, что хорошо ознакомились со всем, — пожалуйста.
Разумеется, мы готовы к этому. Но тут начинается.
— Правда, нашу встречу придется на некоторое время отложить. У моей жены был инфаркт миокарда, и нам нужно несколько недель отдохнуть.
Но разве женщину, страдающую от последствий инфаркта, подпускают к телефону, чтобы узнать, кто звонит? Разве будет звучать таким свежим голос женщины, которая настолько нуждается в отдыхе, что ее муж даже накоротке не может принять посетителей в своем доме?
Уговорить Беста не удается. Похоже, что он вообще не хочет встречаться для беседы. Так же, как Вильгельм Хеттль или Курт А. Бехер.
Однако обергруппенфюреру СС Вернеру Бесту придется все же говорить.
В 1965 году против Беста возбуждено уголовное дело, в котором ему вменяется в вину убийство 8700 человек. Обвинительное заключение по этому делу представлено суду еще в 1972 году.
За эти преступления в Польше — только за эти (!) — он должен будет нести ответственность.
А может быть, и нет?![132]
Офицеры СС, осужденной на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников как преступная организация, до сих пор входят в состав офицерского корпуса бундесвера. В информационном бюллетене министерства обороны ФРГ от 1 сентября 1956 года устанавливалось следующее соответствие званий:
СА — „Sturm-Abteilung“ («Штурмовые отряды»). Массовая организация НСДАП, созданная в 1921 году на военизированной основе, члены которой носили единую форму одежды. Использовалась главным образом для проведения террора против демократического движения масс в период Веймарской республики и охранных отрядов во время крупных собраний нацистов. После 1933 года выполняла, в частности, функции вспомогательной полиции.
CC — „Schutz-Staffel“ («Охранные отряды»). Отборные части в составе СА, члены этой организации носили эмблему «Мертвая голова». До 1933 года главная задача СС состояла в охране видных руководителей НСДАП, после 1933 года СС являлась террористическим центром фашистского государства.
СД — „Sicherheits-Dients“ («Служба безопасности»). Секретная служба НСДАП в рамках СС. Главная задача СД до 1933 года заключалась в слежке за организациями противников нацизма, а также наблюдение за НСДАП с целью предотвращения внутренних мятежей. После 1933 года СД была превращена в гигантский аппарат разведки и контрразведки нацистского государства. Главный орган «службы безопасности» — «центральный отдел безопасности» в Берлине — возглавлял Рейнхард Гейдрих.
Гестапо — „Geheime Staatspolizei“. Политическая полиция, сформированная на базе политической полиции отдельных земель Веймарской республики. Идейные руководители СС превратили гестапо в неконтролируемое орудие подавления с широкими полномочиями. После 1936 года гестапо вместе с уголовной полицией создала «полицию безопасности» — «ЗИПО»; начальником полиции безопасности был Рейнхард Гейдрих.
Главное имперское управление безопасности — „Reichssicherheitshauptamt“ — (PCXA). Управление, объединявшее СД и «ЗИПО». РСХА было высшим командным органом, координировавшим террористическую, шпионскую и диверсионную деятельность СС.
„Sonntagsblatt“, 21. 2. 1965.
„Der Spiegel“, Hamburg, № 48/1963.
„L’Unita“, Mailand, 3. 11. 1963.
Интервью с Вальтером Tappa, Бад-Аусзе, апрель 1980.
НСДАП — сокращенное название нацистской партии.
Julius Mader, Der Banditenschatz, Berlin, 1973, S. 97-100. (Переиздание. В русском сокращенном переводе «Сокровища „Черного ордена“», Москва, Политиздат, 1965.) Далее приводится как Mader.
Peter Edel: Wenn es ans Leben geht. Meine Geschichte. Berlin, 1979. Zweiter Teil. S. 7-11.
Аппельплац — место построения заключенных в гитлеровских концентрационных лагерях. —
Peter Edel: Wenn es ans Leben geht. Meine Geschichte. Berlin, 1979. Zweiter Teil. S. 57/58.
Там же, S. 82.
Там же, S. 134.
Mader, S. 66/68.
Walter Hagen (он же Dr. Wilhelm Höttl): Unternehmen Bernhard, Wels/Starnberg, 1955, S. 102. (Далее приводится как Höttl…)
Mader, S. 92.
Höttl, S. 117.
„Stem“, Hamburg, № 30/1959.
Mader, S. 218.
Послание ФРГ Фридриху Швенду, Сантьяго (Чили), 9. 10. 1956. (Копия имеется у авторов книги.)
„Quick“, München, № 37/1976.
Там же.
Там же.
„HaBfurter Tageblatt“, 14. 3. 1972.
„Süddeutsche Zeitung“, Munchen. 4. 8. 1976.
Показания Вильгельма Хеттля, данные под присягой. (Копия имеется у авторов.)
Копия, имеющаяся у авторов.
Поименный список и протокол в: „Dokumente zur deutschen Geschichte 1942–1945“, Hrsg. von W. Ruge / W. Schumann, Frankfurt/M., 1977, S. 93.
Walter Schellenberg:,Memoiren“, Köln, 1955. S.
„Dokumente…“, S. 93/94.
Там же.
Simon Wiesenthal: „Der Toplizsee und offene Frage“.-In: „Der Ausweg", Wien, Dezember 1963, S. 9.
Там же.
Mader, S. 123.
„Der Spiegel“, № 48/1963.
„Oberösterreichische Nachrichten“, Linz, 16. 10. 1945.
Mader, S. 142/143.
„Horizont“, Berlin, Heft 20/1979.
Там же, № 21/1979.
„Sprung in die Freiheit“.- In. „Kronenzeitung“, Wien, Mai/Juni 1975, 12. Folge.
Там же.
Там же, 15. Folge.
Höttl, S. 249–254.
„Bericht N 3“ von Walter Tarra, 7. 9. 1952.
„Salzkammergut-Illustrierte“, Traunkirchen, № 10/1979.
„Sonntag“, Berlin, № 40/1963.
Georg McNally/Frederic Sondern: The Great Nazi Counterfeit Plot. Pleasantville (USA), 1952.
Mader, S. 243/244.
«Гудок», Москва, 19. 1. 1964.
„Correo“, Lima. 3. 11. 1963.
См. источник № 30.
„Der Spiegel“, № 45/1963.
„Neues Osterreich“, Wien, 27. 10. 1963.
Max Reimann. „Entscheidungen 1945-56“, Frankfurt/M., 1973, S. 55.
Цит пo: J. Sawicki. „Als sei Nürnberg nie gewesen…“, Berlin, 1958, S. 40/41.
Там же, S. 57.
„Stem“, № 34/1959.
„Volksstimme“, Wien, 26. 10. 1960.
Mader, S. 227.
„Braunbuch“, Berlin, 1968.
„Volksstimme“, 6. 11. 1963.
„Who is who in Austria“, 1967 und 1977/1978.
„Der Spiegel“, № 17/1953.
Там же.
„Volksstimme“, 12. 6. 1969.
Там же, 10. 5. 1961.
Протокол венгерской полиции, № 21588, 1945. Показания Бехера.
Там же.
„Reichsführers gehorsamster Becher“ — серия из 18 репортажей в швейцарском иллюстрированном журнале „Sie und Er“, 1962/63. Цопфинген. Швейцария (далее как Reichsführers…), Folge 5/Seite 10.
Jenö Lavai, Eichmann in Ungarn. Budapest, 1961, S. 221.
Julius Mader, Jude gegen Ware. „Horizont“, Berlin, № 37/1970.
Reichsführers…, 5/11.
Reichsführers…, 5/10.
Eichmann in Ungarn, S. 229.
Reichsführers…, 3/14.
Nebenkläger gegen Eichmann, „Die Zeit“, Hamburg.
Reichsführers…, 11/74.
Reichsführers…, 11/76.
Архив документации австрийского Сопротивления, Вена, Bestand — № 3296/b. Авторы располагают копией.
Reichsführers…, 11/14.
Reichsführers…, 18/82,
Там же.
Reichsführers…, 3/14.
Reichsführers…, 3/15.
Reichsführers…, 3/35.
Гуроны — индейское племя в Северной Америке.
Reichsführers…, 14/20.
Jude gegen Ware, 38/70.
Там же.
„Der Spiegel“, 33/1961.
Reichsführers…, 15/21.
«Виртшафтсфюрерами» в гитлеровской Германии называли видных деятелей экономики. —
Копия финансового отчета, имеющаяся в распоряжении авторов.
Reichsführers… 15/23.
Там же.
Reichsführers…, 15/80.
Winters — Widerstand der Todgeweihten, „Christ und Welt“, 26. 8. 1966.
Pintér/Szabó — Unbestrafte Kriegsverbrecher, Budapest. S. 21.
Reichsführers…, 15/80.
Там же.
Там же.
„Weser Kurier“, 30. 4. 1963.
„Bremer Nachrichten“, 11. 7. 1961.
Reichsführers…, 5/11.
„Vossische Zeitung“, 26. 11. 1931.
Werner Best, Niederschrift betr „Adolf Hitler“, Kopenhagen, 1949, S. I ff.
Дословный текст документов в: „Vossische Zeitung“ 26. 11. 1931.
Там же.
Best… (См. примеч. № 104.)
Werner Best. „Der Reichsführer SS und Chef der Deutschen Polizei”, „Deutsches Recht“ № 13/1936, S. 258.
Best… (См. примеч. № 104.)
Hannover /Hannover-Drück, Politische Justiz 1918–1933, Hamburg, 1977, S. 279.
Ulrike Hörster-Philipps, Wer war Hitler wirklich? Köln 1978. Док. № 8, S. 35; Kurt Gossweiler, Hitler und das Kapital. „Blätter für deutsche und internationale Poli?tic“, № 7/1978, S. 845
Hannover, S. 282.
Braunbuch über Reichstagsbrand und Hitlerterror, Basel 1933. S. 303.
Braunbuch…, S. 130.
Braunbuch…
Описание убийства неточное. Оно составлено на основании кратких замечаний по этому поводу, содержавшихся в различных литературных источниках.
Werner Best. Die Geheime Staatspolizei, „Deutsches Recht“, № 7/1936, S. 125.
Цит. пo: Bruno Hoffmann. „Die Ausnahmegesetzgebung gegen die Juden”. Диссертация, S. 93.
Heinz Höhne. Der Orden unter dem Totenkopf. München, 1978, S. 276.
W. Best. Grossraumordnung und Grossraumverwaltung, Zs. für Politik, 1941, S. 407.
Собственноручное письмо Беста от 9. 4. 1951; авторы располагают копией.
Допрос Беста в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников. Protokolle, Nürnberg, 1947, Band XX, S. 138–175.
„Best Sagen“, Kopenhagen, 1950 (на датском языке), S. 49.
Там же, стр. 55
„Der Spiegel“.
Цит. по: „Philosophie des Dennoch“, копия этой рукописи Беста имеется у авторов.
„Wieder am Hebei der Macht“, Berlin, 1960, S. 73.
Braunbuch…, Berlin, 1968, S. 174.
Письмо Стиннеса Гитлеру от июля 1931.-In: Reinhard Kühnl, Der deutsche Faschismus in Quellen und Dokumenten,Köln, 1975, Док. № 76, S. 145.
A. Norden. Um die Nation, Berlin, 1952, S. 339.
Kurt Bachmann. Schreibtischtäter gefährlichster Art, „Die Tat“, 10. 4. 1965.
В первых числах марта 1982 г. в Бонне было официально объявлено, что судебное дело по обвинению Беста прекращено. По мнению печати ФРГ, это объясняется тем, что Бест еще с довоенных времен был доверенным одного из крупнейших концернов, расчищавших путь Гитлеру, — концерна “Гуго Стиннес индустри унд хандельс ГмбХ”. “Через Беста, — напоминает газета “Франкфуртер рундшау”,- прошли бумаги, важные для фашистского переворота”. —