Пресечение дома Цезарей стало важной вехой в истории римских императоров. До этого времени, хотя оружие и было источником, силой и опорой императорской власти, некое подобие права наследования смягчало и ограничивало власть военных, не позволяя им распоряжаться империей исключительно по своему произволу. Со смертью Нерона, как говорит Тацит [1], раскрылась государственная тайна: стало известно, что императора можно провозгласить не только в Риме, и, что еще важнее, что только сила решает этот выбор, и что войска являются его полновластными хозяевами.

Чудовищная щедрость, обещанная Нимфидием преторианцам, довела зло до предела. Крайне вредным для общественного блага было то, что солдаты даруют империю – они научились ее продавать. Отсюда последовала череда переворотов и трагических катастроф. Гальба, не сумев и не пожелав выполнить обещание Нимфидиса, разочаровал алчность преторианцев, и они обратили свои взоры к Отону. Провинциальные армии заявили, что имеют не меньше прав назначать императора, чем преторианцы, и возвели своих командиров на вершину власти. Таким образом, за очень короткий срок три императора быстро сменили друг друга на сцене, почти как театральные короли. Римская империя погрузилась в хаос и была охвачена пламенем, пока мудрость Веспасиана и его ближайших преемников (если не считать Домициана) не вернула на время спокойствие и не восстановила порядок, разрушенный насилием.

Но коренной порок сохранился. Войска, созданные для повиновения, слишком хорошо осознали свое превосходство над гражданской властью, чтобы когда-либо забыть об этом. Даже самые прочно утвердившиеся принцепсы были вынуждены чрезвычайно им угождать. В конце концов они полностью взяли верх. Капризы солдат возводили и свергали императоров и, через череду потрясений, привели к падению империи. Такова хрупкость всех человеческих дел: даже в том, что составляет их силу, заложено начало их гибели. Возвращаюсь к нити событий.

Г. СИЛИЙ ИТАЛИК. – М. ГАЛЬБЕЙ ТРАХАЛ. 819 г. от основания Рима. 68 г. от Р. Х.

Ко времени смерти Нерона, случившейся, как я уже говорил, 11 июня, Гальба находился в Клунии в величайшем смятении. Он ожидал лишь смерти, когда из Рима явился вольноотпущенник Икел с известием о гибели его врага. Этот человек оставался в городе ровно столько, сколько потребовалось, чтобы удостовериться в правдивости слухов и собственными глазами увидеть мертвое тело Нерона; затем он немедленно отправился в путь, двигаясь с такой быстротой, что за семь дней добрался из Рима в Клунию. Таким образом, он сообщил Гальбе, что преторианские когорты, а вслед за ними сенат и народ, провозгласили его императором еще при жизни Нерона, и рассказал о злосчастной судьбе принцепса, оставившего престол вакантным.

Услышав эти радостные вести, Гальба в одно мгновение перешел от печали и почти отчаяния к радости и уверенности: вокруг него тут же образовался многочисленный двор из людей всех сословий, наперебой поздравлявших его; а два дня спустя, получив посланца от сената, подтвердившего слова Икела, он отказался от титула легата сената и римского народа, принял имя Цезаря, ставшее обозначением верховной власти, и начал готовиться к скорому отъезду, чтобы вступить в полное владение столицей.

Икел был щедро вознагражден за свое путешествие. Его патрон, ставший императором, даровал ему золотое кольцо, возвел в ранг всадников, нарекши его Марцианом, чтобы скрыть низость его прежнего состояния, и позволил ему приобрести такое влияние и власть, которыми эта рабская душа злоупотребила самым чудовищным образом.

Вначале Гальбе все удавалось. Виргиний неуклонно придерживался своего плана – предоставить сенату выбор императора. После смерти Нерона легионы под его командованием вновь стали упрашивать его согласиться занять трон Цезарей; более того, один трибун, протянув ему обнаженный меч, потребовал, чтобы он либо принял империю, либо принял меч в свое тело. Ничто не могло заставить этого великого человека отказаться от своих принципов умеренности; и он так настойчиво убеждал солдат признать того, кого сенат объявил императором, что в конце концов, хотя и с большим трудом, добился от них присяги на верность Гальбе.

Он пошел еще дальше: когда Гальба прислал ему преемника, Гордеония Флакка, Виргиний передал этому легату командование армией и явился к своему императору, который пригласил его, словно из дружеских чувств. Его приняли довольно холодно: одно слово Тацита дает нам понять, что против него даже было выдвинуто обвинение. Впрочем, ничего плохого с ним не случилось. Гальба, несомненно, желал бы большей преданности с его стороны, но все же уважал его добродетель. Однако приближенные мешали ему проявлять это уважение, считая великодушием уже то, что они оставляют в живых человека, столько раз провозглашавшегося императором. Зависть побуждала их унижать его. Они не понимали, говорит Плутарх, что оказывали ему услугу и что их недоброжелательство способствовало счастью Виргиния, обеспечивая ему тихое убежище, где он был защищен от потрясений и бурь, погубивших одного за другим столько императоров.

Армия Нижней Германии также признала Гальбу, но это стоило жизни её командиру Фонтею Капитону. Это был человек, совершенно непохожий на Вергиния, и он стал ненавистен из-за своей жадности и тиранической гордыни. Утверждали, что он стремился к верховной власти; и эпизод, приведённый Дионом, может подтвердить это подозрение. Когда один обвиняемый апеллировал от решения этого легата к Цезарю, Капитон взошёл на возвышение и сказал: «Теперь обращайся к Цезарю» – и, заставив его изложить доводы защиты, приговорил к смерти. Этот поступок дерзок и может свидетельствовать о честолюбивых замыслах. Достоверно то, что под предлогом его мятежных планов Корнелий Аквин и Фабий Валенс, командовавшие под его началом двумя легионами его армии, убили его, не дожидаясь приказа Гальбы. Некоторые полагали, что эти легаты сами подстрекали его провозгласить себя императором, и, не сумев его убедить, решили устранить его как свидетеля, который мог им навредить. Гальба одобрил убийство Капитона – то ли по легковерию, то ли потому, что не осмелился слишком глубоко вникать в такое деликатное дело, опасаясь обнаружить виновных, которых не смог бы наказать. Таким образом, Гальба был признан обеими германскими армиями.

Клодий Макер в Африке попытался посеять смуту. Ненавидимый за грабежи и жестокость, он решил, что ему остаётся лишь укрепиться в своей провинции и попытаться превратить её в собственное владение и небольшое государство. В этом замысле ему помогала Гальвия Криспинилла, женщина столь же дерзкая, сколь и искушённая в разврате, которому она обучала Нерона. Мы видели, как она сопровождала этого принца в Греции. В описываемое время она отправилась в Африку и вместе с Макером попыталась уморить Рим и Италию голодом, задерживая корабли, везущие туда зерно. Но Требоний Гаруциан, императорский прокуратор, по приказу Гальбы убил Макера, восстановив тем самым спокойствие в стране.

В остальных провинциях не было никаких волнений, и все покорно подчинились Гальбе. Говорили, что он заподозрил Веспасиана, который в то время воевал против иудеев, и даже послал убийц, чтобы устранить его. Это кажется маловероятным; достоверно же то, что Веспасиан ничего об этом не знал, ибо отправил своего сына Тита принести присягу новому императору.

Рим, который определил выбор провинций в пользу Гальбы, неожиданно сам стал источником беспокойства и тревоги для него. Причиной бедствий стало честолюбие Нимфидия, который, стремясь к трону, начал с того, что захватил всю власть в городе. Он презирал Гальбу как слабого и дряхлого старика, который едва ли сможет добраться до Рима в носилках. Напротив, он приписывал себе одному славу свержения Нерона и считал, что пользуется мощной поддержкой преторианских когорт, преданность которых ему лично, подогретая огромными посулами, заставляла их видеть в Нимфидии своего благодетеля, а в Гальбе – лишь должника.

Одержимый этими тщеславными идеями, он приказал своему коллеге Тигеллину сложить с себя меч префекта претория. Он старался привлечь на свою сторону видных сенаторов, приглашая на пиры консуляров и бывших преторов – якобы от имени Гальбы, тогда как действовал в собственных интересах. Он подослал тайных агентов, которые в лагере преторианцев убеждали солдат требовать от Гальбы назначения Нимфидия их единственным и пожизненным командиром. Низкопоклонство сената ещё больше разожгло безумие этого честолюбца. Он видел, как первое сословие империи величает его защитником. Сенаторы толпами являлись к нему с изъявлениями покорности; от него ждали, что он будет диктовать все постановления сената и утверждать их. Раздутый от такого чрезмерного почтения, он вскоре стал внушать страх даже тем, кто хотел снискать его благосклонность.

Консулы поручили государственным рабам доставить Гальбе постановление о признании его императором и дали им запечатанные письма, чтобы те могли получать лошадей на всём пути. Нимфидий крайне возмутился, что для этого поручения не взяли его солдат и не воспользовались его печатью. В гневе он всерьёз задумал заставить консулов раскаяться, и этим высшим магистратам пришлось приложить усилия, чтобы умилостивить его униженными извинениями.

В планах Нимфидия было привлечь на свою сторону народ. Он старался завоевать его расположение, попустительствуя вседозволенности. Он позволил толпе волочить по улицам статуи Нерона и провозить их по телу гладиатора, который был любимцем этого несчастного принца. Доносчика Апония положили на землю под телегу, гружённую камнями, которая раздавила его; многих других растерзали на части, включая невиновных, так что Юний Маврик, человек, чрезвычайно уважаемый за мудрость и добродетель, открыто заявил в сенате: «Боюсь, нам скоро придётся пожалеть о Нероне».

Нимфидий, считая, что опирается на народ и солдат, а сенат держит в рабстве, решил, что должен действовать дальше и предпринять шаги, которые, не раскрывая его полностью, всё же приблизят осуществление его замыслов. Ему было мало наслаждаться почестями и богатствами верховной власти, подражать самым постыдным порокам Нерона и, подобно ему, жениться на презренном Споре – он хотел официально стать императором. И он принялся склонять умы в Риме в пользу своего безумного замысла через друзей, подкупленных сенаторов и интриганок. В то же время он отправил к Гальбе одного из своих ближайших доверенных, по имени Гелллиан, чтобы выведать настроения нового принца и определить, как легче на него напасть.

Геллиан нашел дела в таком состоянии, что это могло привести Нимфидия в отчаяние. Корнелий Лакон был назначен Гальбой префектом претория; Т. Винтий имел полную власть над умом императора, и ничего не делалось без его приказаний; так что посланный Нимфидия, заподозренный и окруженный наблюдением, даже не смог добиться личной аудиенции у Гальбы.

Нимфидий, встревоженный докладом Геллана, собрал главных офицеров преторианских когорт и сказал им, что Гальба – старик почтенный, исполненный мягкости и умеренности, но что он мало управляет сам собой и следует внушениям двух министров, чьи намерения не были добрыми – Виния и Лакона: что поэтому, пока они не укрепились и не приобрели постепенно власти, подобной власти Тигеллина, следовало бы отправить к императору депутатов из лагеря, чтобы представить ему, что, удалив от себя и от двора только этих двух людей, он сделался бы более приятным и нашел бы сердца лучше расположенными в свою пользу по прибытии в Рим. Предложение Нимфидия не было принято. Сочли неприличным пытаться давать уроки императору возраста Гальбы и предписывать ему, как молодому государю, только начинающему вкушать сладость власти, кому он должен доверять.

Нимфидий избрал другой путь: он попытался устрашить Гальбу, преувеличивая опасности. Он написал ему, что в Риме умы волнуются и грозят новым переворотом; что Клодий Макер (чью смерть я уже упомянул заранее) бунтует в Африке; что легионы Германии питают недовольство, которое может скоро вспыхнуть, и что он узнал, будто легионы Сирии и Иудеи находятся в таком же настроении. Гальба не стал жертвой этих пустых уловок и не поколебался от страхов, явно преувеличенных с умыслом, и продолжал свой путь к Риму; так что Нимфидий, рассчитывавший, что прибытие Гальбы будет его гибелью, решил предупредить его. Клодий Цельс из Антиохии, один из его самых верных друзей и человек рассудительный, отговаривал его от этого и уверял, что не найдется в Риме ни одного дома, который согласился бы назвать Нимфидия Цезарем. Но большинство смеялось над его осторожностью: особенно Митридат, некогда царь части Понта, покорившийся Клавдию, как я уже упоминал, и с тех пор не покидавший Рима, издевался над лысиной и морщинами Гальбы; он говорил, что издали этот добрый старик кажется римлянам чем-то значительным, но вблизи его сочтут позором дней, в которые он носил имя Цезаря. Этот образ мыслей, льстивший честолюбию Нимфидия, был одобрен, и его сторонники согласились отвести его около полуночи в лагерь преторианцев и провозгласить императором.

Часть солдат была подкуплена, но Антоний Гонорат, трибун одной из преторианских когорт, разрушил эти планы. Под вечер он собрал своих подчиненных и представил им, каким позором они покроют себя, столь часто меняя сторону в столь короткий срок, и притом без законной причины, не руководствуясь любовью к добру, а словно по наущению злого духа, переходя от измены к измене. «Наша первая перемена, – добавил он, – имела основание, и преступления Нерона оправдывают нас. Но здесь – разве мы можем упрекнуть Гальбу в убийстве матери или жены? Разве нам стыдно за императора, который играет роль комедианта и выходит на сцену? И однако, не по этим причинам мы оставили Нерона; Нимфидий обманул нас, заставив поверить, что этот государь первым нас покинул и бежал в Египет. Неужели мы хотим сделать из Гальбы жертву, которую принесем на гробнице Нерона? Неужели мы намерены назвать Цезарем сына Нимфидии и убить государя, близкого к Ливии, как мы заставили покончить с собой сына Агриппины? Нет! Лучше накажем этого за его преступления и одним ударом отомстим за Нерона и докажем нашу верность Гальбе».

Эта речь произвела впечатление на солдат, которые ее слышали; они передали свои мысли товарищам и вернули большую часть к долгу. Раздался крик, и все взялись за оружие.

Этот крик стал для Нимфидия сигналом идти в лагерь – то ли он вообразил, что солдаты зовут его, то ли хотел предотвратить начинающийся бунт. Итак, он явился при свете множества факелов, вооруженный речью, составленной для него Цингонием Варроном, назначенным консулом, и заученной наизусть, чтобы произнести ее перед собранными преторианцами. Приблизившись, он нашел ворота закрытыми, а стены усеянными солдатами. В испуге он спросил, против кого они вооружились и по чьему приказу. Ему ответили единодушным криком, что они признают Гальбу императором. Нимфидий сохранил присутствие духа, присоединил свои приветствия к крикам солдат и приказал своей свите сделать то же. Однако этим он не избег гибели. Его впустили в лагерь, но лишь для того, чтобы пронзить тысячей ударов; и когда он был убит, его тело, окруженное решеткой, оставалось весь день на виду у всех, кто хотел насытить взоры этим зрелищем.

Это было счастливым событием для Гальбы, который оказался избавленным от недостойного соперника, чей беспокойный гений мог внушать опасения, не приложив к тому никаких усилий. Но он опозорил этот дар судьбы жестокостью. Он приказал казнить Митридата и Цингония Варрона как сообщников Нимфидия. Петроний Турпилиан, избранный Нероном в полководцы, также был умерщвлен по приказу Гальбы; и эти знаменитые люди, казненные военным порядком без всякого суда, казались в глазах публики почти невинными угнетенными [2].

От Гальбы ожидали совершенно иного, и насилия с его стороны возмущали тем сильнее, что их менее всего предвидели. Он уже начал отступать от той простоты, с которой заявил о себе. Все были очарованы тем, как он принял депутатов сената в Нарбонне. Не только он оказал им самый любезный прием, без пышности, без высокомерия, но и на пирах, которые им устроил, отказался пользоваться услугами придворных слуг Нерона, присланных к нему, и довольствовался своими собственными. Вследствие этого его сочли человеком высокого ума, презирающим тщеславную показуху, которую пытаются выдать за величие. Но вскоре Винтий, влияние которого на Гальбу стремительно росло день ото дня, заставил его изменить систему и отказаться от этой старинной простоты; он убедил его, что вместо этих скромных и народных манер, которые были лишь непристойной лестью толпе, он должен поддерживать свой ранг достойной владыки вселенной пышностью. Итак, Гальба взял всех слуг Нерона и обставил свой дом, экипажи и стол по-императорски.

Винтий, которому предстояло играть первую роль в империи в течение нескольких месяцев, был человеком, мало достойным доверия такого принца, как Гальба. Рожденный в почтенной семье, которая, однако, никогда не поднималась выше претуры, он вел в молодости распутную жизнь: в первых своих походах он осмелился обесчестить своего генерала Кальвисия Сабина, соблазнив его жену, проникшую в лагерь в солдатской одежде. За это преступление Калигула велел заковать его в цепи. Освобожденный из тюрьмы переворотом, последовавшим за смертью этого принца, Винтий навлек на себя новую неприятность, но уже другого рода, при Клавдии. Его заподозрили в том, что он имел столь низкую и рабскую душу, что украл золотой сосуд со стола императора, где он трапезничал; и Клавдий на следующий день, вновь пригласив его, велел подавать ему еду исключительно в глиняной посуде. Однако он оправился от этого двойного позора: будучи деятельным, пылким, хитрым и столь же дерзким, он сумел пройти путь почестей вплоть до претуры; и, что еще удивительнее, управлял Нарбоннской Галлией, заслужив репутацию сурового и неподкупного человека. Это был один из тех характеров, одинаково склонных и к добру, и к злу в зависимости от обстоятельств [3], созданных для успеха, в какую бы сторону ни направили они данные им от природы таланты. Вознесенный милостью Гальбы на вершину богатства, он дал там полную волю своим порокам, и особенно своей жадности к деньгам; и, сверкнув, как молния, мы увидим, как он падет вместе со своим господином, чье падение во многом сам же и вызвал.

Хотя Винтий занимал самое высокое положение при дворе Гальбы, Корнелий Лакон, префект претория, также имел большое влияние; и сочетание самого подлого из людей с самым порочным [4] объединяло против правительства принца, которого они обступали, ненависть и презрение. В разделе власти с ними участвовал вольноотпущенник Икел, или Марциан. Вместе они составляли триумвират наставников – так их называли в Риме, – которые не отходили от слабого старика и вели его по своему усмотрению.

Их воздействию следует приписать почти все ошибки Гальбы. Без сомнения, он был ограниченного ума, скуп, суров до жестокости; но в глубине души имел самые честные намерения: он любил справедливость, порядок, законы. Эти качества, столь ценные в государе, оказались бесполезны для общественного блага из-за слепого доверия, которое он питал к министрам, искавшим лишь собственной выгоды. Принц желал добра, а творилось зло с необузданной свободой. Вину возлагали на Гальбу, справедливо считая его ответственным за дурное поведение тех, кто злоупотреблял его властью. Ибо, по меткому замечанию Диона, частным лицам достаточно не совершать несправедливостей, но те, кто управляет, должны даже предотвращать их совершение другими. Для страдающих неважно, от кого исходит зло, раз они становятся его жертвами.

Я уже говорил, что Гальба оттолкнул от себя умы различными актами жестокости против знатных особ. Он даже напускал на себя устрашающий вид, надев военную тунику, будто собирался начать или вести войну, и носил кинжал, который, привязанный к шее лентой, свисал у него на груди. Почти весь свой путь он проделал в этом наряде, который делал дряхлого, страдающего подагрой старика скорее смешным, чем страшным; и вернулся к мирной одежде лишь после смерти Нимфидия, Мацера и Капитона. Деяния соответствовали этим угрожающим заявлениям. Он сурово обошелся с городами Испании и Галлии, которые медлили объявить себя за него; одних наказал увеличением податей, других – разрушением их стен. Он казнил управляющих и других чиновников вместе с их женами и детьми. Но ничто не сделало его более ненавистным, чем резня, запятнавшая и наполнившая ужасом его вступление в Рим. Морские солдаты, которых Нерон сформировал в легион и которые благодаря этому приобрели более почетное воинское звание у римлян, встретили Гальбу у Понте-Моле, в трех милях от города, и громкими криками потребовали подтверждения милости его предшественника. Гальба, строго придерживавшийся воинской дисциплины, отложил рассмотрение их просьбы. Они поняли, что эта отсрочка равносильна отказу, и стали настаивать непочтительно, а некоторые даже обнажили мечи. Эта дерзость заслуживала наказания; но Гальба перешел границы, приказав сопровождавшей его кавалерии перебить этих несчастных. Они не были должным образом вооружены и не оказали сопротивления, что не помешало их бесчеловечному избиению, в котором полегли многие тысячи. Некоторые сдались, умоляя о милости императора, и были подвергнуты децимации. Это кровавое деяние вызвало справедливые жалобы и поразило ужасом даже тех, кто был его исполнителем.

Черты скупости [у Гальбы] были не менее заметны. Жители Таррагоны преподнесли ему золотой венец весом в пятнадцать фунтов; он велел его переплавить и потребовал доплаты за недостающие три унции. Он распустил германскую когорту, которую цезари содержали для своей охраны и которая никогда не изменяла; этих иностранцев он отослал на родину без всякого вознаграждения. Ходили даже злые анекдоты, может быть, и не особенно достоверные, но делавшие его совершенно смешным. Говорили, например, что, увидев однажды, что ему подали ужин, стоивший, по-видимому, довольно дорого, он простонал от боли; что, желая отблагодарить своего управляющего за усердие и заботы, – тот представил ему свои счета в образцовом порядке, – он подарил ему блюдо овощей; что знаменитый флейтист по имени Кан, доставивший ему большое удовольствие своей игрой во время обеда, получил из его кошелька пять денариев, причем Гальба заметил, что это его собственные деньги, а не государственные. Эти мелочности сильно повредили его репутации, и всеобщее уважение, которым он пользовался в момент избрания, ко времени его прибытия в Рим уже сменилось презрением.

Он сразу же в этом убедился. Во время одного из зрелищ актеры, исполнявшие нечто вроде комической оперы, запели очень известную песенку, первые слова которой означали: «Вот старый скряга приехал со своей фермы». Вся публика подхватила песню, относя ее к Гальбе, и повторяла ее много раз.

Его последующие поступки не изменили сложившегося о нем мнения, потому что даже похвальные меры, которые он предпринимал, сопровождались обстоятельствами, уменьшавшими их ценность, и полностью портились недостойным поведением его приближенных. Чтобы пополнить опустевшую казну, он приказал провести расследование о безумных расточениях своего предшественника. Они достигали двухсот пятидесяти миллионов [сестерциев] и были розданы развратникам, шутам, поставщикам удовольствий Нерона. Гальба потребовал, чтобы с них всех были взысканы эти суммы, оставив им лишь десятую часть полученного. Но у них едва оставалась и эта десятая часть. Будучи столь же расточительными с чужим, как и со своим, они не владели ни землями, ни доходами [5]. Самые богатые из них сохранили лишь движимое имущество, которое роскошь и их пристрастие ко всему, что служит пороку и изнеженности, сделало для них драгоценным. Гальба, неумолимый в денежных вопросах, найдя несостоятельными тех, кто получил дары от Нерона, распространил взыскания и на покупателей, приобретших у них что-либо. Легко представить, какие беспорядки и потрясения в имущественных отношениях вызвала эта операция, порученная тридцати римским всадникам. Множество добросовестных покупателей подвергались преследованиям; по всему городу не было видно ничего, кроме выставленных на продажу имуществ. Впрочем, для публики было отрадно видеть, что те, кого Нерон хотел обогатить, оказались столь же бедны, как и те, кого он разорил.

Но крайне раздражало то, что Винтий, вовлекавший императора в мелочные разбирательства и тяжбы, крайне обременительные для множества граждан, кичился своей роскошью перед теми, кого притеснял, и злоупотреблял своим влиянием, чтобы все продавать и все принимать. Он был не единственным, кто занимался этим промыслом. Все вольноотпущенники [7] и рабы Гальбы делали то же самое в меньших масштабах, торопясь воспользоваться внезапным возвышением, которое не могло длиться долго. Все, что находило покупателей, становилось предметом торговли: введение налогов, освобождение от них, привилегии, безнаказанность за преступления, осуждение невинных. При новом правительстве возрождались все пороки прежнего, и публика не была склонна их так же легко прощать.

Еще больше возмущала непоследовательность Гальбы в отношении наказания тех, кто был орудием жестокостей Нерона. Некоторые понесли заслуженную кару за свои преступления: Элий, Поликлет, Патроб, отравительница Локуста и другие, не нашедшие защитников. Народ рукоплескал этим актам правосудия: когда этих знаменитых преступников вели на казнь, кричали, что нет для города праздника более отрадного и что их кровь – самая угодная жертва богам; но добавляли, что боги и люди требуют смерти того, кто своими уроками сделал Нерона тираном – гнусного и зловредного Тигеллина.

Но хитрый негодяй последовал обычной тактике себе подобных: всегда не доверяя настоящему, всегда настороже против возможных перемен, они заранее обеспечивают себе могущественных друзей как защиту от народной ненависти и, укрывшись за ними, смело творят преступления, будучи уверены в безнаказанности. Тигеллин заранее принял меры, чтобы заручиться покровительством Виния. Еще в начале смуты он привязал его к себе, позаботившись спасти его дочь, которая, находясь в Риме во власти Нерона, рисковала жизнью; а недавно он пообещал тому же фавориту огромные суммы, если тот своим влиянием избавит его от опасности. Эти ловко рассчитанные меры увенчались успехом. Винтий взял его под свою защиту и выхлопотал у Гальбы обещание сохранить ему жизнь.

С изумлением сравнивали судьбу этого несчастного [Петрония Турпилиана] с участью Петрония Турпилиана, который, не имея иного преступления, кроме верности Нерону, был за это наказан казнью, тогда как тот, кто сделал Нерона достойным смерти, кто, доведя его развращение до предела, затем порвал с ним из корысти и добавил ко всем своим злодеяниям трусость и предательство, жил счастливо и спокойно: явное доказательство огромного влияния Виния и несомненной возможности добиться от него всего за деньги.

Возмущенный народ обрушился на Тигеллина. В цирке, в театре раздавались громкие требования его казни, которая стала бы для толпы сладчайшим зрелищем. В этом желании сходились все – и ненавидевшие Нерона, и тосковавшие по нему. Гальба, слепо повинуясь Винию, дошел до того, что приказал вывесить эдикт, в котором вставал на защиту этого отвратительного человека. Он заявлял, что Тигеллин не сможет долго прожить, ибо его истощает изнурительная болезнь, которая скоро сведет его в могилу. Он даже обвинял народ в жестокости и крайне негодовал, что его хотят заставить сделать свое правление ненавистным и тираническим.

Винтий и Тигеллин, торжествуя, издевались над народным горем. Тигеллин принес богам благодарственную жертву и устроил пышный пир; а Винтий, поужинав с императором, явился к Тигеллину на десерт со своей дочерью, вдовой. Тигеллин поднял тост за эту даму, оценив его в миллион сестерциев [8], и приказал главной наложнице своего гарема снять с себя ожерелье стоимостью в шестьсот тысяч сестерциев [9] и надеть его на шею дочери Виния. Тигеллин, однако, недолго наслаждался этим возмутительным безнаказанием: вскоре мы увидим, как при Отоне он наконец понесет кару за свои преступления.

Не нужно было быть столь значительным преступником, как он, чтобы получить прощение от Гальбы. Евнух Галот, отравивший Клавдия, один из самых рьяных подстрекателей жестокостей Нерона, не только избежал казни, но и получил богатую и почетную должность. Неизвестно, кто был его покровителем; но можно с уверенностью утверждать, что лучшего защитника, чем его деньги, у него не было.

У князя, которого ненавидят и презирают [10], даже добрые поступки истолковываются и воспринимаются плохо или, по крайней мере, не берутся в расчет. Гальба вернул из изгнания сосланных, разрешил наказывать доносчиков, отдал неблагодарных и наглых рабов на справедливую расправу их господам. Эти, безусловно, похвальные действия остались столь незамеченными, что Светоний и Плутарх даже не упомянули о них.

Гальба наградил города и народы Галлии, восставшие вместе с Виндексом, освобождением от четверти податей и даже дарованием римского гражданства. Было вполне естественно, что этот князь выразил признательность народам, которым был обязан империей. Но все убедились, что эти милости были куплены у Виния, и они стали поводом для ропота и недовольства против его господина.

Таким образом, общее настроение умов было неблагоприятным для Гальбы. Он окончательно погубил себя, разозлив солдат. Его суровость, прежде уважаемая и восхваляемая военными, стала вызывать у них подозрения, ибо за четырнадцать лет распущенности при правлении Нерона они научились бояться прежней дисциплины и любить пороки своих начальников так же сильно, как в иные времена уважали их добродетели. Одно слово Гальбы, весьма достойное императора, но опасное в сложившихся обстоятельствах, превратило их тайное недовольство в жестокую и яростную ненависть. Они ожидали получить если не щедрость, обещанную Нимфидием, то по крайней мере вознаграждение, подобное тому, что Нерон дал им при своем восшествии на престол. Гальба, узнав об их притязаниях, заявил, что он привык набирать солдат, а не покупать их. Они поняли, что эти слова не только лишают их подарка, но и отнимают всякую надежду на будущее, и будут восприняты как закон, продиктованный Гальбой своим преемникам. Они пришли в ярость; и их негодование могло казаться им тем более оправданным, что столь высокомерный тон, как мы видели, не подкреплялся остальными его поступками. Так все готовилось к перевороту в начале года, когда Гальба принял второе консульство вместе с Т. Винием.

СЕР. СУЛЬПИЦИЙ ГАЛЬБА ЦЕЗАРЬ АВГУСТ II. – Т. Винтий РУФИН. ОТ ОСН. РИМА 820. ОТ Р. Х. 69.

Этот год примечателен в летописях человечества как необычайно богатый трагическими событиями, гражданскими войнами и жестокими потрясениями, которые последовательно потрясли все части вселенной. Тацит, стремясь ознакомить читателя не только с событиями, но и с их причинами, рисует здесь картину состояния империи перед тем, как разразились эти бури, и настроений, царивших среди граждан, провинций и солдат. Я уже заимствовал из нее несколько штрихов, естественно вписавшихся в мой рассказ: теперь же представлю ее целиком, избегая, однако, повторов.

Смерть Нерона сначала объединила всех в чувстве всеобщей радости, но вскоре вызвала самые разнообразные движения. Сенаторы оставались при мнении, которое закрепила в них ненависть к тирании. Они вкушали всю прелесть свободы, особенно сладкой после ужаснейшего рабства и ничем не стесненной в своем первом порыве новым и отсутствующим принцепсом. Цвет сословия всадников, наиболее здравомыслящая часть народа всегда следовали настроениям сената. Но подлая чернь, привыкшая к удовольствиям цирка и театра, самые порочные из рабов, развращенные граждане, промотавшие свои состояния и жившие лишь за счет позорной щедрости Нерона, были недовольны, подавлены и жадно ловили слухи, которые могли льстить их надеждам на перемены. Даже возраст Гальбы давал повод для насмешек толпы, которая, оценивая своих правителей по внешности, с презрением сравнивала немощи и лысую голову старого императора с блистательной юностью Нерона.

Я достаточно изложил настроения преторианцев. Они покинули Нерона лишь потому, что были обмануты. Многие участвовали в заговоре Нимфидия, и, хотя вождь мятежа уже погиб, в их душах оставалась закваска горечи. Обманутые в обещанной им награде; не видя, если дела останутся спокойными, возможности оказать великие услуги и получить великие награды; мало надеясь на власть принцепса, обязанного своим возвышением легионам, – их верность была тем более шаткой, что они презирали Гальбу и открыто порицали его за старость и скупость.

Преторианцы были не единственными войсками, находившимися тогда в городе. Гальба привел с собой свой испанский легион; здесь же были остатки морского легиона, сформированного Нероном, а также отряды из армий Германии, Британии и Иллирика, которые тот же принцепс намеревался использовать против Виндекса. Всё вместе составляло огромное скопление военных, заполнивших Рим и представлявших значительную силу для того, кто сумел бы объединить их ещё не определившиеся желания в свою пользу.

Большая часть провинций оставалась спокойной. Но в Галлии и среди германских армий сильное брожение предвещало приближение страшной бури. Галлы с самого начала смуты разделились на две неравные партии. Большинство народов приняло сторону Виндекса; напротив, те, что жили по соседству с Германией, выступили против него и даже воевали с ним. Это разделение сохранялось. Прежние сторонники Виндекса оставались преданы Гальбе, осыпавшему их милостями. Народы Трира, Лангра и всей той области, лишённые благ, дарованных их соплеменникам, или даже наказанные конфискацией части их земель, соединяли зависть с негодованием и были не менее возмущены преимуществами, которыми пользовались другие, чем собственными страданиями.

Две германские армии [11], всегда готовые объединиться и грозные соединёнными силами, были одновременно недовольны и охвачены тревогой – настроение, весьма близкое к мятежу в могущественном войске. Гордые победой над Виндексом, они, с другой стороны, считали себя подозрительными в глазах Гальбы, как поддерживавшие интересы, противоположные его. Они лишь с большим опозданием позволили убедить себя покинуть Нерона. Они предлагали империю Вергинию, и, хотя были раздражены против этого великого человека, отказавшего им, всё же тяжело переносили, что его у них отняли. Его положение при дворе Гальбы, где он не имел влияния и даже был обвиняем, казалось им унизительным и позорным для них самих, и они почти считали себя обвинёнными в его лице.

Армия Верхнего Рейна презирала своего командующего Гордеония Флакка, дряхлого и страдающего подагрой старика, неспособного к последовательному руководству и не умевшего утвердить свою власть. Он не справился бы даже с управлением спокойным войском. Поэтому неистовые солдаты, находившиеся под его началом, лишь сильнее распалялись от его слабых попыток обуздать их. Легионы Нижнего Рейна после смерти Фонтея Капитона долгое время оставались без командира. Наконец Гальба прислал к ним Авла Вителлия, выбранного намеренно как человека незначительного, который не мог бы его обеспокоить.

Вителлий был личностью в высшей степени презренной, и среди его пороков первое место занимало низменное обжорство. Гальба полагал, что ему нечего бояться такого человека. Он говорил, что те, кто думает только о еде, вовсе не страшны, и что живот Вителлия найдёт в богатой провинции, чем насытиться. События доказали, что Гальба ошибался.

Германия была единственной провинцией, грозившей скорыми беспорядками. Испания оставалась спокойной под мирным управлением Клувия Руфа, человека, знаменитого умственными дарованиями, оратора, историка, но неискушённого в военном деле. Никакие легионы не участвовали меньше британских в ужасах гражданских войн – то ли потому, что их удалённость и океан, отделявший их от остальной империи, ограждали их от заразы мятежного духа, то ли потому, что частые походы, державшие их в напряжении, занимали их энергию и научили лучше применять свою доблесть, обращая её против внешних врагов.

Иллирия, где легионы, размещённые в далеко отстоявших друг от друга лагерях, не смешивали ни своих сил, ни своих пороков, была защищена этой мудрой политикой от волнений и смут.

Восток также пребывал в спокойствии, и там пока не было видно никаких приготовлений к перевороту, который в конце концов определит судьбу империи, счастливо завершив все прочие. Муциан, которому Веспасиан впоследствии был обязан возвышением на трон Цезарей, командовал в Сирии четырьмя легионами [12]. Его судьба знала великие перемены. В молодости он приобрёл могущественных друзей, которым угождал со всей пылкостью честолюбия. Затем наступила неудача: его траты разорили его; положение его пошатнулось, он даже опасался гнева Клавдия и счёл себя счастливым, отделаться назначением в Азию на незначительную должность. Он провёл там некоторое время в положении, близком к изгнаннику, тогда как впоследствии оказался на пороге императорского величия.

Его характер был не менее противоречив, чем его судьба. В нём сочетались деятельная трудоспособность и сладострастная лень, мягкость и надменность. В покое им владели удовольствия; если же требовались дела, он проявлял великие достоинства. Внешне в нём не было ничего, кроме достойного похвалы; его частная жизнь пользовалась дурной славой. Умея принимать различные обличья в зависимости от того, с кем имел дело, он умел нравиться и подчинённым, и равным, и коллегам, и во всех сословиях приобрёл приверженцев и друзей. В целом он был более способен возвести другого на престол, чем удержаться на нём, если бы вздумал добиваться его для себя.

Веспасиан вёл войну против иудеев с тремя легионами. Он и не помышлял о противостоянии Гальбе, и я уже говорил, что отправил своего сына Тита, чтобы заверить его в своей покорности. Тиберий Александр, о котором мне уже не раз приходилось упоминать, иудей по рождению и племянник Филона, управлял Египтом и командовал войсками, охранявшими эту провинцию.

Африка после смерти Клавдия Мацера подчинилась сильнейшему и, недовольная слабым властителем, которого испытала, готова была принять любого императора. Две Мавритании, Реция, Норик, Фракия и прочие провинции, управляемые прокураторами, следовали настроениям соседних армий. Италия и безоружные провинции могли ожидать лишь участи стать добычей победителя.

Таково было состояние дел во всех частях империи, когда Гальба и Винтий, будучи консулами вместе, начали год, который стал для них последним и едва не оказался роковым для республики.

Через несколько дней после январских календ в Рим пришли письма от Помпея Пропинка, прокуратора Белгики, извещавшие двор, что легионы Верхнего Рейна, презрев присягу, которой обязались Гальбе, требуют другого императора и предоставляют выбор сенату и римскому народу, чтобы придать своему мятежу более благопристойный вид. Это движение, возведшее Вителлия на престол, будет рассказано с должной подробностью в более подходящем месте.

Узнав об этом, Гальба поспешил осуществить замысел, который он уже давно вынашивал, – назначить преемника через усыновление. Он был убеждён, что нет лучшего средства против надвигающейся угрозы, и что дерзость, с которой пренебрегают его властью, вызвана не столько его старостью, сколько неопределённостью престолонаследия из-за отсутствия твёрдо назначенного наследника.

Уже несколько месяцев он обдумывал этот план и даже советовался с теми, кому доверял. В городе только об этом и говорили – следствие всеобщей страсти людей вмешиваться в политику, хотя бы на словах, если уж не могут иначе. Но слухи, ходившие в народе, не имели серьёзных последствий. Министры Гальбы могли значительно повлиять на решение, и, будучи вечно разобщёнными по малейшим поводам, они разошлись ещё сильнее в столь важном вопросе.

Винтий поддерживал Отона, который действительно был самым очевидным кандидатом среди всех возможных. Я уже описывал Отона при правлении Нерона, когда он был его фаворитом, но затем, из-за Поппеи, был удалён от двора и отправлен управлять Лузитанией. Я упоминал, что из всех наместников провинций Отон первым объявил о поддержке Гальбы и проявил к нему великое рвение, тайным мотивом которого была надежда на усыновление, о котором он уже тогда мечтал. Эта надежда с каждым днём крепла в нём. Солдаты желали его возвышения; старый двор надеялся увидеть в нём нового Нерона.

Но рекомендация и поддержка Виния обеспечили Отону противников в лице двух других министров – Лакона и Икела, которые объединились против него, хотя сами не могли определиться, кого предложить взамен. Они не преминули намекнуть своему господину, что Винтий тесно связан с Отоном; что между Отоном и дочерью консула, которая была вдовой, планировался брак; и что, продвигая Отона, Винтий работал на своего будущего зятя. Тацит полагает, что Гальба даже руководствовался общественным благом и считал, что нет смысла отнимать власть у Нерона, чтобы передать её Отону.

Его выбор подтверждает это предположение. Добродетель склонила его в пользу Пизона Лициниана, в котором, помимо зрелого возраста и знатного происхождения, он видел строгость нравов, доходившую, в глазах любителей удовольствий, до мизантропии. Он был сыном Марка Красса и Скрибонии и был усыновлён неким Пизоном, более ничем не известным. Его отец и мать были казнены Клавдием, как и один из его старших братьев, Помпей Магн. Другой его брат, по-видимому, старший в семье, погиб при Нероне. Сам он был отправлен в изгнание и, вероятно, вернулся в Рим только благодаря перевороту, возведшему Гальбу на трон. Светоний утверждает, что Гальба всегда очень любил Пизона и давно решил сделать его наследником своего имени и состояния. Другие, по словам Тацита, считали, что Пизон обязан своим усыновлением Лакону, который некогда был с ним знаком в доме Рубеллия Плавта, но притворялся, что не знает его, чтобы избежать подозрений в личной заинтересованности. Бесспорно то, что суровый характер Пизона нравился Гальбе столько же, сколько тревожил большинство придворных.

Итак, император, собрав совет, куда, помимо Виния и Лакона, пригласил назначенного консулом Мария Цельса и префекта города Дукенния Гемина, велел позвать Пизона и, взяв его за руку, произнёс речь, которую Тацит передаёт следующим образом:

«Если бы я, частное лицо, усыновлял тебя, мне, без сомнения, было бы почётно ввести в свой дом потомка Помпея [13] и Красса, и для тебя не меньшей славой было бы приумножить блеск своего рода, соединив его с родами Сульпициев и Катулов. Но моё нынешнее положение, достигнутое по воле богов и людей, придаёт моему усыновлению куда большее значение. Руководствуясь уважением к твоей добродетели и любовью к отечеству, я вырываю тебя из покоя, чтобы предложить тебе верховную власть, ради которой в прежние времена наши предки разжигали столько войн и которую я сам приобрёл оружием. В этом я следую примеру Августа, который сначала обеспечил первое место после себя Марцеллу, своему племяннику, затем Агриппе, своему зятю, потом своим внукам и, наконец, Тиберию, своему пасынку. Но Август искал преемника в своей семье, а я выбираю его в республике. Не то чтобы у меня не было родственников или друзей, чья помощь была мне полезна в войне. Но не честолюбие и не личная выгода возвели меня на престол; и в доказательство чистоты и прямоты моих намерений я предпочитаю тебя не только своим близким, но даже твоим. У тебя есть брат, который даже старше тебя. Он был бы достоин того положения, которое я тебе предлагаю, если бы ты не был достойнее его. Ты достиг возраста, когда утихают страсти, обычные для юности. Твоя жизнь была такова, что в ней не найдётся ничего, требующего оправдания. До сих пор ты знал лишь невзгоды. Благополучие испытывает сердце куда тоньше, ибо против несчастья мы напрягаем все силы, тогда как соблазны удачи развращают нас. Ты, конечно, сохранишь верность своим принципам, прямоту, дружбу – величайшие блага жизни; но другие своей угодливостью будут стараться ослабить в тебе эти добродетели. Лесть и льстивые речи будут осаждать тебя; личная выгода, этот смертельный враг всякой истинной привязанности, превратит всех, кто тебя окружает, в обманщиков. Сейчас я говорю с тобой откровенно и просто; но придворные в общении с нами видят не нас, а наше положение. Давать князьям добрые советы – тяжкий и часто опасный труд, тогда как лесть не требует никаких душевных усилий.

Если бы огромное тело империи могло держаться в равновесии без управляющей руки, я был бы достаточно благороден, чтобы удостоиться чести восстановить республику. Но уже давно доказана необходимость единовластия. Я не могу сделать римскому народу лучшего дара, чем достойный преемник; и ты исполнишь свой долг перед ним, если будешь править как добрый князь. При Тиберии и последующих императорах мы были как бы наследственным владением одной семьи. Выбор даст нам подобие свободы. И поскольку дом Юлиев и Клавдиев пресёкся, усыновление – способ найти самого достойного. Ибо рождение от принцепса – дело случая и не оставляет места свободному суждению. Напротив, ничто не мешает усыновлению, и, если желают сделать хороший выбор, нужно лишь прислушаться к голосу народа.

Вспомни судьбу Нерона. Этот гордый длинным рядом Цезарей среди своих предков, как был он низвергнут? Не Виникс с его безоружной провинцией и не я с одним легионом разрушили его могущество. Его разврат, его чудовищная жестокость заставили человечество сбросить его ненавистное иго и впервые в истории осудить императора. И мы не должны обольщаться полной безопасностью. Хотя мы возведены на вершину власти войной и выбором, хотя мы правим по самым добродетельным принципам, зависть не оставит нас в покое. Но пусть тебя не пугает, если среди всеобщего смятения ты увидишь, что два легиона ещё не успокоились. Я тоже принял бразды правления в неспокойное время; и как только станет известно об усыновлении, которое обеспечит мне преемника, все забудут мою старость – единственный упрёк, который сейчас считают возможным мне делать. Нерона будут всегда оплакивать порочные; наша задача – сделать так, чтобы даже хорошие люди не жалели о нём.

Время не позволяет мне распространяться в наставлениях; и если мой выбор хорош, всё сказано. Добавлю лишь, что вернейший и кратчайший способ отличить хорошие правила правления от дурных – вспомнить, чего ты сам желал и чего порицал в императорах, при которых жил. Ибо это государство не таково, как прочие, где одна правящая семья держит всю нацию в рабстве. Тебе предстоит править людьми, которые не выносят ни полной свободы, ни полного рабства.»

Так говорил Гальба, словно учреждал наследника империи. Остальные уже преклонялись перед удачей нового Цезаря.

Пизон держался безупречно. При первом взгляде, когда он вошел, и затем в течение довольно долгого времени, пока все взгляды были устремлены на него, никто не заметил ни смущения, ни признаков неумеренной радости. Он отвечал с полным почтением к отцу и императору, с умеренностью касательно самого себя: ни в лице его, ни во всей осанке не было никакой перемены. Он не казался ни взволнованным, ни бесчувственным, и можно было заключить, что он более способен, чем жаждет, занять первое место.

Возник вопрос, где уместнее объявить об усыновлении – перед народом, в собрании сената или в лагере преторианцев. Решили начать с лагеря. Это была почесть, оказываемая солдатам; и полагали, что если подло и опасно снискивать их расположение подарками или слабой снисходительностью, то не следует пренебрегать добрыми способами его приобретения.

Между тем вокруг императорского дворца собралась огромная толпа, волнуемая и удерживаемая жадным любопытством к столь важной тайне; и самые усилия, прилагаемые к тому, чтобы она не просочилась прежде времени, лишь усиливали нетерпение и давали больше хода слухам, которые уже начали распространяться.

Было десятое января; дождь, гром и молнии сделали этот день мрачным даже для этого времени года. С древнейших времен суеверие римлян заставляло их считать гром дурным предзнаменованием для выборов, и в таких случаях собрания распускались. Гальба справедливо презирал эти народные предрассудки и неуклонно продолжал начатое. Но событие опровергло его и укрепило предубеждение.

Он не произнес перед солдатами долгой речи. Сухой по характеру и подчеркивающий краткость, достойную своего сана, он объявил, что усыновляет Пизона, следуя примеру Августа и военному обычаю [14] избирать себе спутника в важных обстоятельствах. Он добавил несколько слов о мятеже в Германии, опасаясь, что его молчание покажется загадочным и даст повод думать о худшем. Он сказал, что четвертый и восемнадцатый легионы, подстрекаемые немногими смутьянами, не зашли далее пустых слов и вскоре вернутся к повиновению.

Гальба не смягчил лаконичной сухости своей речи ни лаской, ни раздачей денег, ни обещаниями. Однако офицеры и солдаты, находившиеся близ трибунала, рукоплескали и выражали внешние знаки удовлетворения. Остальные оставались в угрюмом молчании, возмущенные тем, что в перевороте, совершенном оружием, они лишаются права на подарки, обычные даже в мирное время. Тацит утверждает, что умеренная щедрость, если бы этот государь сумел преодолеть свою строгую бережливость, могла бы привлечь к нему сердца. Он погиб из-за старинной суровости, уже не соответствовавшей духу времени, в котором он жил.

Из лагеря Гальба отправился в сенат, где его речь была не длиннее и не красноречивее. Пизон высказался любезно и скромно. Собрание было к нему благосклонно. Многие искренне одобряли его усыновление; те, кому оно было не по душе, рукоплескали еще усерднее прочих; большинство же, равнодушное и безучастное, интересовавшееся общественными делами лишь постольку, поскольку они касались их личных выгод, воздавало почести без разбора там, где видело удачу.

Между тем известия из Германии усилива fears и тревоги в городе. Зло казалось великим – и было таковым. Сенат решил отправить послов из своей среды для усмирения мятежа. В совете принцепса было предложено поставить во главе посольства Пизона, чтобы имя Цезаря, соединенное с авторитетом первого собрания империи, устрашило бунтовщиков. Некоторые советовали отправить с Пизоном префекта претория, но это разрушило весь план, так как Лако счел неудобным подвергать себя опасностям такого поручения. Даже сенатское посольство не состоялось. Гальба, которому поручили выбор послов, назначил их, затем принял от некоторых отказ, заменив новыми. Одни предлагали себя, другие отказывались, смотря по тому, двигал ли каждым страх или надежда. И из всех этих перемен вышло поведение, лишенное достоинства и приличия, все более и более подрывавшее доверие к старому императору.

В то же время были смещены два трибуна преторианских когорт, один – городских, другой – караульных. План состоял в том, чтобы устрашить остальных примером. Но добились лишь того, что их разозлили. Они убедились, что все под подозрением и что их намерены атаковать и уничтожать одного за другим.

Такое настроение умов весьма благоприятствовало честолюбивым замыслам Отона, который, взбешенный крушением своих надежд, помышлял лишь о том, чтобы преступлением добиться того, чего не смог достичь хитростью и интригами. Своим дурным поведением он поставил себя в положение, когда ему оставалось либо погибнуть, либо стать императором: он открыто говорил об этом и, подавленный бременем долгов, которые составляли двести миллионов сестерциев, заявлял, что ему безразлично, падет ли он от вражеских ударов в бою или от преследований кредиторов в суде. Живя в роскоши, разорительной даже для императора, и впав в нищету, невыносимую для самого скромного частного лица, терзаемый яростью мести против Гальбы и завистью к Пизону, он еще и сам придумывал себе опасности и страхи, чтобы еще сильнее разжечь свои желания. Он говорил себе, что был обузой для Нерона и что ему нечего ждать нового изгнания, замаскированного под почетное назначение; что государи неизменно считают подозрительным и ненавидят того, кого общественное мнение прочит им в преемники; что это мнение уже повредило ему при почти дряхлом императоре – насколько же больше оно повредит ему при молодом принце, мрачном и злобном по характеру, к тому же ожесточенном долгим изгнанием? Что ему нельзя надеяться ни на что, кроме смерти, и потому он должен действовать и все смело предпринять, пока власть Гальбы поколеблена, а власть Пизона еще не успела утвердиться. Что перемена в правлении – благоприятный момент для великих предприятий, и что осторожность неуместна там, где покой губительнее безрассудства. Наконец, что смерть, неизбежная для всех по общему закону, не оставляет иного различия, кроме забвения потомством или славы; и что если его ждет одна и та же участь, виновный он или невинный, то мужественному человеку подобает заслужить свою судьбу, а не покорно подставлять ей шею.

Эти ужасные мысли поддерживались в Отоне твердым мужеством, ничуть не похожим на изнеженность его нравов. Все окружающие еще больше подстрекали его дерзость. Его вольноотпущенники и рабы, привыкшие жить в таком же разврате, как и их господин, напоминали ему о наслаждениях при дворе Нерона, о роскоши, о распутстве и о всех возможностях, которые дает высшее положение для удовлетворения страстей, льстя ему надеждой насладиться этими благами, если он проявит смелость, и упрекая его в низости за бездействие, из-за которого они достанутся другим. Эти увещевания вполне соответствовали его вкусам; а астрологи, в свою очередь, подкрепляли их. Это были люди, говорит Тацит, которые промышляют обманом знати, питают ложные надежды, которых всегда будут осуждать законы и которых всегда будет держать при себе алчность.

Отон давно начал их консультировать. Эта слабость была у него общей с Поппеей, которая держала на жалованье нескольких астрологов, втайне доверяя этим обманщикам, столь опасным при императрице. Один из них, по имени Птолемей, предсказал Отону, когда тот отправлялся в Испанию, что он переживет Нерона. Это предсказание, сбывшееся, сильно укрепило доверие Отона к астрологу; и Птолемей, став смелее, добавил второе, пообещав ему императорскую власть после Гальбы. Он руководствовался обстоятельствами, слухами, правдоподобными догадками. Но Отон, следуя человеческой склонности верить в необычное и воспринимать туманные, особенно лестные, предсказания как убедительные, полностью уверовал в искусство своего прорицателя и не сомневался, что это его глубокие познания подсказали ему это пророчество. После усыновления Пизона Птолемей не хотел прослыть лжепророком; и поскольку события не складывались сами собой, он решил им помочь и стал советовать самые преступные действия – естественное продолжение тех желаний, которыми Отон себя питал.

Впрочем, неизвестно, следует ли отсчитывать замысел заговора против жизни Гальбы только с этого момента или он возник раньше. Ибо уже давно Отон старался завоевать дружбу солдат. Можно предположить, что, желая любой ценой стать императором, он предпочел бы достичь желаемого законными путями, но был твердо намерен прибегнуть к преступлению, если другие средства окажутся недоступны. В походах, в караулах он узнавал старых солдат, называл их по имени, обращался к ним как к товарищам, будто служил с ними вместе при Нероне; спрашивал о тех, кого не видел; помогал своим влиянием тем, кто в этом нуждался, давал им деньги, перемежая все эти ласки жалобами на их тяготы, двусмысленными речами о Гальбе и всем, что способно озлобить толпу и подтолкнуть ее к мятежу.

Таким образом, он сам трудился над тем, чтобы поднять солдат, а помощником у него был некий Мевий Пуденс, один из ближайших доверенных лиц Тигеллина. Тот взял на себя детали; и, зная самых буйных, легкомысленных, стесненных нехваткой денег, заботился о том, чтобы свести их между собой и с собой, тайно осыпал их подарками; и наконец дошел до такой дерзости, что всякий раз, когда император ужинал у Отона, он раздавал по сотне сестерциев [15] каждому солдату когорты, стоявшей в карауле, притворяясь, что чтит Гальбу щедростью, которая вела к его погибели. Легко понять, что он действовал так по приказу Отона, который и сам не скрывал своих попыток подкупа: узнав, что один солдат спорит с соседом о границах их полей, он купил все поле соседа и подарил его солдату. А префект Лакон по глупому недосмотру ничего не замечал. Все, что происходило явно, все тайные происки – все это оставалось для него одинаково неизвестным.

Когда Отон решил сбросить маску и напасть на Гальбу, он поручил своему вольноотпущеннику Ономасту руководство преступлением. Невероятно, какими слабыми средствами он располагал для такого важного предприятия. Миллион сестерциев, то есть сто двадцать пять тысяч ливров на наши деньги, которые он недавно вытянул у одного из рабов императора, устроив ему через свое влияние должность, составляли всю его казну; и Ономаст подкупил подарками и обещаниями Барбия Прокула и Ветурия, сержантов [16] гвардии, которые были хитры, смелы и умели воздействовать на умы. Два солдата, говорит Тацит с изумлением [17], предприняли свергнуть императора и поставить на его место другого – и преуспели.

Правда, им оставалось лишь поджечь уже подготовленный материал. Среди преторианцев еще оставались креатуры Нимфидия; некоторые сожалели о Нероне и о той вольнице, в которой они жили при этом императоре; все были возмущены тем, что не получили от Гальбы никаких подарков, и даже боялись, что их статус изменят и переведут из преторианских когорт в легионы, где служба была гораздо тяжелее и менее выгодна. Однако Барбий и Ветурий полностью посвятили в свой план лишь немногих самых решительных. Они ограничились тем, что посеяли среди остальных семена мятежа, которые могли взойти в момент исполнения.

Я уже говорил, что, кроме преторианцев, в Риме в то время находились легионы и отряды легионов, приведенные в город из разных провинций по случаю последних волнений. Зараза зла распространилась и на эти войска после примера, поданного мятежниками из Германии. И все подготовилось так легко и быстро, что на следующий день после ид, четырнадцатого января, заговорщики могли бы похитить и провозгласить Отона по его возвращении с ужина, если бы не боялись трудностей, связанных с темнотой, с опьянением большинства тех, кого предстояло задействовать, и с сложностью согласовать действия солдат разных годов набора, рассеянных по всем кварталам города. Беспорядок, несомненно, был бы еще больше. Но не это соображение волновало негодяев, готовых хладнокровно пролить кровь своего принца. Они опасались, что солдаты провинциальных легионов, в большинстве своем не знавшие Отона, по ошибке примут за него первого встречного. Поэтому дело отложили на следующий день.

Невозможно было вести все эти интриги так тайно, чтобы что-то не просочилось. Гальбе даже доносили об этом, но Лакон помешал ему обратить на это внимание. Этот префект был одновременно неспособен и упрям. Он совершенно не знал солдатского характера; и любой совет, исходивший не от него, каким бы прекрасным он ни был, встречал в нем ревностного противника, который даже сердился на увещевания разумных людей.

Пятнадцатого января, дня, избранного для исполнения заговора, Отон утром, по обыкновению, явился на поклон к Гальбе, который принял его как всегда, обменявшись поцелуем. Затем он присутствовал при жертвоприношении, совершаемом императором, и с великой радостью услышал, как гадатель, исследующий внутренности жертв, предрек Гальбе гнев небес, близкую опасность и врага в собственном доме.

В этот момент его вольноотпущенник Ономаст пришел сообщить, что архитектор и каменщики его ждут. Это был условный знак, означавший, что подготовка к заговору завершена и солдаты начинают собираться. Отон удалился; на вопрос, почему он уходит, он ответил, что собирается купить старый дом и хочет осмотреть его перед сделкой. Опираясь на руку вольноотпущенника, он дошел до военной колонны, воздвигнутой на публичной площади, где его встретили двадцать три солдата, приветствовавшие его как императора. Он испугался, увидев их столь малочисленными, и, если верить [Плутарху], хотел отступить, отказавшись от предприятия, казавшегося ему слишком плохо организованным. Но солдаты не позволили ему передумать: быстро посадив в носилки, они понесли его в лагерь с обнаженными мечами. По пути к ним присоединилось примерно столько же солдат – частью посвященных в тайну, частью движимых любопытством и изумлением. Одни шли с криками, размахивая мечами, другие молча наблюдали, ожидая исхода. Трибун, охранявший ворота лагеря, то ли смущенный необычностью события, то ли опасаясь, что измена уже проникла внутрь и сопротивление будет бесполезно и опасно, без боя пропустил их. Остальные офицеры, следуя его примеру, предпочли сиюминутную безопасность чести, сопряженной с риском. Так чудовищное преступление было затеяно горсткой негодяев: большее число желало его, все остальные допустили.

Гальба всё ещё был занят жертвоприношением и, по словам [Тацита], «утомлял запоздалыми молитвами богов, уже вставших на сторону его соперника». Разнесся слух, что в лагерь преторианцев ведут сенатора, чье имя сначала не назвали; вскоре стало известно, что это Отон. Одновременно со всех сторон сбежались те, кто столкнулся с мятежниками: одни преувеличивали опасность, другие смягчали её, не забывая лесть даже в столь критический момент. Созвали совет и решили проверить настроение когорты, стоявшей на страже. Пизон взял на себя эту миссию; Гальбу же оставили как последнюю надежду, если зло потребует больших жертв. Новый Цезарь собрал когорту у ворот императорского дворца и с крыльца обратился к ним:

«Храбрые товарищи! Сегодня шестой день с тех пор, как я, не зная последствий и не ведая, страшиться ли мне титула, приближающего к верховной власти, или желать его, был назван Цезарем. Успех в ваших руках: от вас зависит судьба нашего дома и республики. Но не думайте, что я боюсь лично для себя беды. Я познал невзгоды и ныне убедился, что даже самая блистательная фортуна не избавлена от опасностей. Но скорблю об участи отца, сената и империи, если нам суждено погибнуть сегодня или – что для добродетельных столь же мучительно – купить безопасность ценою чужих жизней. В прошлых смутах нас утешало, что город не обагрился кровью и переворот совершился мирно. Мое усыновление должно было избавить от страха гражданской войны даже после кончины Гальбы. Но дерзкий рушит эти надежды.

Я не стану хвалиться родом или нравами. Перед Отоном незачем говорить о добродетели. Его пороки, составляющие всю его славу, губили империю, даже когда он был лишь фаворитом императора. Разве достоин верховной власти тот, чья изнеженность, вялая походка и женская роскошь стали притчей? Те, кто принимает его расточительность за щедрость, обманываются. Он умеет тратить, но не дарить. О чём ныне заняты его помыслы? О кутежах, прелюбодеяниях, сборищах бесчестных женщин. Для него это – привилегии власти; для империи – позор. Может ли он мыслить иначе? Никто, достигший власти через преступление, не правил по законам добродетели».

Единодушное желание человечества передало Гальбе власть Цезарей [Césars]: Гальба назначил меня своим преемником с вашего согласия. Если республика, сенат и народ – всего лишь пустые слова, то по крайней мере вам, дорогие соратники, выгодно, чтобы императоров создавали не самые подлые солдаты. Легионы восставали против своих командиров, но до сих пор верность преторианских когорт [cohortes prétoriennes] оставалась безупречной. Нерона покинули не вы – это он покинул вас. Что же! Менее тридцати жалких дезертиров, которым никогда не позволили бы выбрать даже центуриона или трибуна, назначат императора? Вы одобрите такой пример? Бездействуя, возьмете на себя вину и позор? Эта вольность распространится по провинциям: мы станем первыми жертвами, а беды вызванных ею войн падут на вас. В конце концов, то, что вам сулят за убийство вашего принца, не превышает того, что вы можете получить честно, и за верность мы одарим вас щедростью, которую другие предлагают как плату за гнусное преступление.

Речь Пизона подействовала. Солдаты, к которым он обратился, не были заранее настроены против долга; привыкшие повиноваться приказам Цезарей, они взялись за оружие и развернули знамена. Но их верность, как вскоре выяснится, висела на волоске. Марий Цельс [Marius Celsus], известный в иллирийских легионах, где ранее командовал, был отправлен к отряду этой армии, стоявшему лагерем под портиком Агриппы [portique d’Agrippa]. В другом районе находились ветераны германских легионов, которых Нерон отправил в Александрию, а затем спешно вернул. Их вызвали через старших центурионов; хотя их товарищи уже провозгласили императором Вителлия [Vitellius], эти воины проявили большую верность Гальбе, чем другие войска, из благодарности за его заботу и помощь в восстановлении после долгого плавания.

Однако все военные в Риме поддержали Отона [Othon]. Морской легион [légion de marine] ненавидел Гальбу за жестокость, проявленную им при въезде в город. Преторианцы отвергли и даже оскорбили трех трибунов, пытавшихся остановить их преступный замысел. Иллирийские солдаты, вместо того чтобы слушать Мария Цельса, направили на него оружие.

Народ казался преданным Гальбе. Толпа заполнила дворец, требуя тысячами криков смерти Отона и изгнания его сообщников, словно на арене или в театре они выпрашивали новое зрелище. Это была не истинная привязанность или уважение, ведь в тот же день они с тем же пылом станут выражать противоположные чувства: привычка льстить власть имущим, тщеславная показуха, любовь к шуму и треску.

Тем временем Гальба решал: укрыться во дворце или выйти к мятежникам. Винтий [Vinius] советовал первое: вооружить рабов, укрепить подступы и не рисковать. «Дайте злодеям время раскаяться, а добрым – собраться с мыслями, – говорил он. – Преступление спешит, добрые советы крепнут в раздумьях. Если решите выйти, вы всегда успеете, но вернуться, возможно, уже не сможете».

Другие настаивали на скорости, пока заговор не окреп. «Нашей активностью мы смутим Отона, чьи тайные и поспешные шаги выдают слабость. Он скрылся хитростью, предстал перед толпой, его не знавшей, и использует нашу медлительность, чтобы научиться играть роль императора. Ждать ли, пока он, собрав войска, захватит форум и взойдет на Капитолий на ваших глазах, цезарь, а вы, храбрый император с верными друзьями, заперты за замками, готовясь к осаде? Рабы – плохая опора, если охладить рвение народа, чей первый порыв негодования сильнее всего! Позорный путь – и самый ненадежный. Если суждено погибнуть – встретим опасность лицом. Это вызовет ненависть к Отону и принесет нам честь».

Так как Винтий решительно возражал против этого мнения, Лакон пришел в ярость и даже угрожал ему. Между ними царила острая ненависть, которую еще больше разжигал вольноотпущенник Ицел, и они упорно преследовали личные вражды в ущерб общественному благу. Гальба, обладавший благородством чувств и мужеством, недолго колебался, выбирая наиболее великодушный путь. Лишь предосторожности ради решили отправить Пизона заранее в преторианский лагерь, чтобы подготовить путь императору. Убеждали себя, что великое имя этого юного принца, недавняя милость усыновления и всеобщее мнение о его ненависти к Винию, которого все презирали, сделают его личность приятной солдатам.

Едва Пизон вышел, как распространилась весть, что Отон только что убит в лагере. Сначала это был лишь смутный слух; но вскоре, как бывает с важной ложью, нашлись свидетели происшествия, утверждавшие, что присутствовали при нем и видели своими глазами. Простой народ поверил: одни – потому что это было им приятно, другие – потому что не интересовались достаточно, чтобы проверить. Многие полагали, что эти слухи были посеяны не случайно, а исходили от тайных сторонников Отона, которые, смешавшись с толпой, намеренно распространили льстивый для Гальбы слух, чтобы выманить его из дворца.

Легковерие не только народа [1], но и множества сенаторов и римских всадников идеально послужило замыслам врагов Гальбы. Избавившись от страха и не считая нужным соблюдать меры, все наперебой предавались аплодисментам и неумеренным проявлениям радости. Ломали преграды дворца, врывались в покои: все желали показаться Гальбе, жалуясь, что честь отомстить за него была отнята у них солдатами. Самые шумные были как раз самыми трусливыми и, как показали события, готовыми отступить при первом признаке опасности: гордые и надменные на словах, храбрые языком; никто из них не имел и не мог иметь достоверных сведений, но все уверяли в факте, так что Гальба, обманутый всеобщим заблуждением, надел доспехи и сел в носилки. В этот момент солдат по имени Юлий Аттик встретил его и, показывая окровавленный меч, хвастался, что убил Отона. «Товарищ, – сказал Гальба, – кто приказал тебе это?» – слова, достойные государя, стремящегося обуздать военную вольность. Угрозы не могли сломить его, лесть – смягчить.

Положение дел было совсем иным, чем он себе представлял. Весь лагерь признавал Отона; рвение было так велико, что преторианцы, не довольствуясь защитой его своими телами, поставили его среди знамен на возвышении, где незадолго до того стояла золотая статуя Гальбы. Ни трибун, ни центурион не смели приблизиться: солдаты даже предупреждали остерегаться начальников. Воздух оглашался кликами и взаимными увещеваниями; это были не праздные крики бессильной лести, как у городской черни. Каждого прибывавшего солдата другие брали за руку, обнимали с оружием, подводили к Отону, диктовали слова присяги; то они поручали солдат императору, то императора – солдатам. Отон со своей стороны играл роль: кланялся, целовал, делал покорные жесты толпе, совершая всяческие низости, чтобы достичь власти. Особенно он истощался в обещаниях, повторяя не раз, что не претендует ни на что, кроме того, что оставят ему солдаты.

Узнав, что морской легион объявил себя за него, он начал верить в свои силы и, вместо того чтобы действовать как подкупщик, ищущий приверженцев, решил вести себя как глава партии, стоящий во главе многочисленного войска. Он созвал собрание солдат и произнес речь: «Дорогие товарищи, я не знаю, как мне здесь именоваться. Мне нельзя называться частным лицом после того, как вы назвали меня императором; ни императором, пока другой владеет империей. Ваше звание также будет неопределенным, пока сомневаются, имеете ли вы в лагере императора или врага римского народа. Слышите ли крики, требующие одновременно моей смерти и вашей казни? Так очевидно, что ваша судьба и моя неразрывно связаны, и мы можем погибнуть или победить только вместе. А Гальба, кроткий и милостивый, возможно, уже обещал то, чего от него требуют. Не стоит удивляться, после примера тысяч невинных, убитых по его приказу без чьих-либо просьб. Я содрогаюсь, вспоминая зловещее вступление Гальбы и варварскую жестокость, с которой он приказал казнить у городских ворот несчастных солдат, доверившихся его слову; единственный подвиг, которым он прославился. Ибо какие иные заслуги принес он империи, кроме убийств Фонтея Капита в Германии, Мацера в Африке, Цингония Варрона на пути, Петрония Турпилиана в городе, Нимфидия в вашем лагере? Какая провинция, какая армия не запятнаны кровью, пролитой насильно, или, как он говорит, не наказаны и исправлены? Ибо то, что у других преступление, он называет лекарством: жестокость для него – спасительная строгость; алчность – мудрая экономия; мучения и обиды, которые вы терпите, – поддержание дисциплины».

Еще прошло всего семь месяцев со смерти Нерона, а уже Икел награбил больше, чем когда-либо Ватиний, Поликлет и Гелий. Винний дал бы меньше простора своей распущенности и алчности, будь он самим императором; но, будучи лишь министром, он угнетал нас как подданных своей власти, не имея интереса щадить нас, ибо мы принадлежали другому. Одного дома этого человека хватит, чтобы выплатить вам вознаграждение, которое вам никогда не выдают, но ежедневно упрекают им. А чтобы лишить нас всякой надежды даже на преемника, Гальба вызвал из изгнания выдающегося мужа, избранного за наибольшее сходство с собой в мрачности и скупости. Вы видели, дорогие соратники, как боги яростной бурей явили свой гнев против этого несчастного усыновления. Сенат и римский народ чувствуют то же. Ждут, что ваша доблесть подаст сигл: именно вы – опора всех честных и славных замыслов; без вашей поддержки самые благородные начинания остаются бесплодными.

Речь не идет о войне или опасности для вас. Все войска в Риме соединят оружие с вашим. Лишь одна когорта, которая даже не регулярно вооружена [18], – не защита для Гальбы, а стража, удерживающая его, чтобы выдать нам. Как только эти солдаты увидят вас и я отдам приказ, останется лишь соревнование в рвении ко мне. Поспешим же! Всякая отсрочка вредит делу, которое хвалят лишь после успеха.

Закончив речь, Отон приказал открыть арсенал. Все схватили первые попавшиеся под руку доспехи без различия преторианцев, легионеров, местных или чужеземных солдат. Ни трибуны, ни центурионы не появлялись. Солдаты сами себе были начальниками, подстегиваемые яростью добрых – сильнейшим стимулом для злых.

В это время Пизон, посланный, как я сказал, Гальбой, приближался к лагерю преторианцев. Услышав шум и мятежные крики, он повернул назад, присоединившись к Гальбе, шедшему на форум. Тем временем Марий Цельс принес дурные вести от иллирийских войск. Гальба оказался в смятении: одни советовали вернуться во дворец, другие – занять Капитолий, многие – взойти на ораторскую трибуну. Большинство лишь отвергали предложения, и, как бывает в советах с печальным исходом, вспоминали прошлое, называя лучшими те решения, которые уже невозможно было исполнить.

Толпа на форуме бросала Гальбу из стороны в сторону, заставляя подчиняться ее движениям. Храмы, базилики – все было заполнено людьми, и все дышало скорбью. В многотысячной толпе не слышалось ни криков, ни слов – лишь испуганные лица, напряженное внимание к малейшему шуму, ни хаоса, ни покоя, а молчание страха и отчаяния.

Отону донесли, что народ берется за оружие, и он приказал окружению спешить, чтобы предотвратить угрозу. Так, пишет Тацит, римские солдаты, словно свергали с трона аршакидов Вологеза или Пакора, а не убивали своего императора – безоружного, слабого, почтенного сединами, – разогнали толпу, растоптали сенат и, опустив копья, ворвались на форум. Ни вид Капитолия, ни святость храмов, ни величие верховной власти не остановили их от преступления, которое неизбежно мстит тому, кто наследует убитому правителю.

Как только вооруженный отряд появился, знаменосец когорты Гальбы сорвал с флага его изображение и швырнул на землю. Этот дерзкий поступок стал сигналом: все солдаты перешли на сторону Отона. Форум мгновенно опустел, а колеблющихся мятежники принуждали мечами. Гальба остался один. Ветераны из германских легионов, желавшие помочь, опоздали, заблудившись в улицах.

Носильщики Гальбы, охваченные паникой, опрокинули носилки, и он упал у места, называемого Курциевым озером [19]. Его последние слова передают по-разному. Одни утверждают, что он умоляюще спрашивал, в чем его вина, и обещал выплатить солдатам, если дадут срок. Другие – что он подставил горло убийцам, призывая их strike, если того требует благо республики.

Убийц не волновали его слова. После удара в горло они продолжили рубить уже мертвое тело, пока солдат, отрубивший голову, не спрятал ее в одежду (волосы отсутствовали). Затем, по совету товарищей, он всунул пальцы в рот и поднял голову на пике.

Винтий [примечание: вероятно, опечатка; далее имя упоминается как «Винтий»] не мог избежать смерти. Лишь незадолго до этого префект Лакон, движимый политическим расчётом или ненавистью, задумал убить его, не поставив в известность Гальбу, и был остановлен лишь затруднительностью обстоятельств. Едва избежав этой опасности, о которой он, возможно, даже не знал, Винтий попал в руки сторонников Отона. Рассказы о его гибели разнятся. Одни утверждают, что страх лишил его дара речи; другие – что он громко кричал, будто Отон не желает его смерти, что сочли доказательством связи с врагом и убийцей своего господина. Тацит столь низкого о нём мнения, что склонен видеть в нём соучастника заговора, причиной которого он сам стал, дав предлог своими преступлениями. Как бы то ни было, Винтий, пытаясь бежать, сначала получил ранение в подколенное сухожилие, а затем легионер пронзил ему бок копьём насквозь.

Никто не попытался помочь ни Гальбе, ни Винию. Однако Пизон нашёл защитника в лице Семпрония Денса, командира своей охраны. Этот благородный воин, единственный, достойный имени римлянина, – «кого солнце, если воспользоваться выражением Плутарха, увидело в этот день преступлений и ужасов» – обнажил кинжал, бросился навстречу убийцам и, укоряя их в вероломстве, обратил их усилия против себя, то принимая удары, то бросая вызов. Ценой собственной жизни он дал Пизону, хоть и раненому, возможность спастись в храме Весты. Общественный раб принял его там и, движимый состраданием, спрятал в своей каморке. Пизон, укрытый не святостью убежища, а тайным уголком, выиграл несколько мгновений. Вскоре два солдата, специально назначенные убить его, нашли его, вытащили и зарезали у входа в храм.

Головы трёх жертв честолюбия Отона доставили к нему, и он разглядывал их со странным любопытством. Особенно ненасытно блуждал его взор по лицу Пизона: то ли теперь, свободный от тревог, он наконец предался радости; то ли величие императорского достоинства Гальбы и память о дружбе с Винием тревожили его душу проблесками раскаяния – даже столь закалённого в преступлениях. Но, видя в Пизоне лишь врага и соперника, он без угрызений вкушал удовольствие от избавления от него.

Всякое чувство человечности угасло. Три головы, прикрепленные каждая к концу пики, были выставлены напоказ среди знамен рядом с орлом; те же, кто с правдой или без оснований притязал на участие в этих ужасных казнях, спешили превратить это в постыдную славу, демонстрируя свои окровавленные руки. После смерти Оттона среди его бумаг нашли более шести двадцаток [20] прошений с требованием награды за «подвиги», совершенные в тот роковой день. Вителлий приказал разыскать и казнить всех, чьи имена там значились, не из уважения к Гальбе, но следуя обычаю государей, которые подобными примерами стремились обеспечить себе безопасность или хотя бы месть.

Оттон не преминул покарать префекта Лакона и Икела. Первого он притворно сослал на остров, но велел убить по дороге. С Икелом, будучи он вольноотпущенником, церемониться не стал – тот был публично казнен.

Жестокость Оттона к тем, чьим врагом сделали его честолюбивые замыслы, не простиралась, однако, за пределы их смерти. Он разрешил Верунии, жене Пизона, воздать последние почести мужу, а Криспине, дочери Виния, исполнить тот же долг перед отцом. Обе выкупили у солдат, более алчных, чем жестоких, дорогие им головы и соединили их с телами.

Пизону было всего тридцать один год, когда он погиб, оставив по себе славу более счастливую, чем его судьба. Пережив тяжкие несчастья в семье и лично, он обрел верховную власть через усыновление Гальбой, но потерял ее через четыре дня, ускорив лишь свою гибель. О Винии я сказал достаточно; добавлю лишь, что его завещание осталось неисполненным из-за огромного богатства, тогда как бедность Пизона позволила исполнить его последнюю волю.

Тело Гальбы долго лежало на площади, подвергаясь всевозможным надругательствам, без малейшего участия к нему. Наконец Гельвидий Приск, с позволения Оттона, передал его рабу Гальбы по имени Аргий, который похоронил его скромно в фамильных садах. Голова же, долго служившая забавой солдатской челяди, была куплена за сто золотых вольноотпущенником Патробия, желавшим совершить подлую месть ради успокоения манов своего патрона – вольноотпущенника Нерона, казненного Гальбой. Он издевался над ней у гробницы Патробия, и лишь на следующий день Аргий вернул ее, сжег и смешал пепел с прахом тела.

Так окончил жизнь Гальба, семидесяти трех лет, переживший при пяти императорах постоянный успех, счастливее под чужой властью, чем под собственной. Его род принадлежал к древнейшей знати Рима и владел огромным состоянием. Сам он обладал посредственным умом, скорее свободным от пороков, чем украшенным добродетелями. Хотя он избегал пороков, вредящих обществу, личные его недостатки позорят память о нем. Не чуждый славы, он не кичился ею. Чужое добро его не прельщало, свое берег, а казну расхищал. Друзья и вольноотпущенники управляли им. Если они были честны, его доверчивость не вредила репутации; если порочны – доводила его до презрения. Знатность рождения и трудности эпохи скрывали его слабости, выдавая слабоумие за мудрость. Он достойно исполнял должности, и все считали его выше частного лица, пока он им был; все признали бы его достойным власти, если б он не стал императором.

Отмечу, что Гальба – последний из императоров, принадлежавший к древней знати. Все его преемники были людьми новыми, чьи предки не значились в летописях республики. Четыре императора подряд за шестьдесят лет истребили знатные роды. Немногие уцелевшие скрывали опасный блеск происхождения в безвестности жизни.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «Истории», I, 4.

[2] ТАЦИТ, «Истории», I, 6.

[3] ТАЦИТ, «Истории», I, 48.

[4] ТАЦИТ, «Истории», I, 6.

[5] Я использую наш язык для ясности. В тексте стоит fœnus – деньги, отданные под проценты.

[6] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.

[7] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.

[8] Сто двадцать пять тысяч ливров.

[9] Семьдесят пять тысяч ливров.

[10] ТАЦИТ, «Истории», I, 7.

[11] ТАЦИТ, «Истории», I, 8.

[12] ТАЦИТ, «Истории», I, 10.

[13] Вероятно, через свою мать Скрибонию Пизон происходил от Помпея, чьё имя взял один из его братьев, женившийся на Антонии, дочери Клавдия, назвавшись Гн. Помпеем Магном. Генеалогию этого рода см. в примечаниях Рийкиуса к Тациту: «Истории», I, 14 и «Анналы», II, 27.

[14] Примеры такой практики нередки в римской истории. Один из них встречается у самнитов (см. «Историю Римской республики»).

[15] Двенадцать ливров десять су = 20 франков 45 сантимов, по данным г-на Летронна.

[16] Я адаптирую на современный лад звания optio и tesserarius, для которых сложно найти точные аналоги в нашей армии.

[17] ТАЦИТ, «Истории», I, 26.

[18] Римские солдаты облачались в полное вооружение только для боя. На страже они носили лишь меч и копьё, а одеждой служила тога (у Тацита: una cohors togata). Даже в лагере доспехи не надевались полностью, что видно из приказа Отона после речи открыть арсенал для вооружения солдат.

[19] О происхождении этого названия см. «Римскую историю» г-на Роллена.

[20] Сто двадцать.

Никогда лучше не проявлялось, чем в момент смерти Гальбы, как мало стоит доверять заверениям в преданности со стороны толпы, всегда готовой подчиниться сильнейшему. Перемена была столь внезапной и полной, что, как говорит Тацит [1], можно было подумать, будто перед нами другой сенат и другой римский народ. Все спешили в лагерь; каждый старался опередить других: они громко порицали Гальбу, хвалили решение солдат, целовали руку Отона. Чем притворнее были эти проявления, тем усерднее они старались прикрыть ложь видимостью искреннего рвения. Отон, со своей стороны, не отвергал никого из являвшихся: жестами и словами он успокаивал разгневанных и угрожающих солдат, проявляя мягкость, возможно, столь же лживую, как и те почести, что ему воздавали.

В этот момент он спас от большой опасности Мария Цельса, назначенного консула, который до последнего оставался верен Гальбе. Разъяренные солдаты громко требовали его казни, ненавидя в нем талант и добродетель так, как обычно ненавидят порок. Помимо чудовищной несправедливости такого поступка, это создавало ужасный прецедент, открывая путь к убийству лучших людей и, возможно, к разграблению города. Отон еще не обладал достаточной властью, чтобы предотвратить преступление, но уже мог приказывать. Он велел заковать Мария в цепи – якобы для того, чтобы подвергнуть его более тяжким мукам, – и этой хитростью спас его от неминуемой смерти.

Каприз солдат решал всё. Они сами назначили префектами Плотия Фирма и Лициния Прокула. Плотий, бывший простым солдатом, а затем ставший начальником городской стражи, одним из первых поддержал нового императора. Прокул был тесно связан с Отоном и считался его верным помощником в осуществлении замыслов. Солдаты также избрали префектом города Флавия Сабина, занимавшего эту должность при Нероне. Многие поддержали его из-за уважения к его брату Веспасиану, который в то время воевал в Иудее.

После всех преступлений, совершенных в этот роковой день, верхом бедствий стала радость, которой он завершился. Претор города, ставший главой сената после смерти двух консулов, созвал собрание, и лесть разлилась без меры. Магистраты и сенаторы, поспешно явившиеся, даровали Отону трибунскую власть, имя Августа и все титулы верховной власти, наперебой стараясь чрезмерными похвалами стереть оскорбительные упреки, которыми они осыпали его незадолго до этого. Их расчет был вознагражден. Никто не заметил, чтобы Отон-император сохранил resentment за обиды, нанесенные ему как частному лицу. Было ли это забвением с его стороны или лишь отсрочкой мести – краткость его правления не позволила выяснить. Отон, признанный народом и сенатом, вышел из лагеря, явился на форум, еще залитый кровью, и, пройдя среди трупов, поднялся на Капитолий, а затем направился во дворец.

Не нужно и говорить, что, пока ему рукоплескали открыто, в душе его боялись и ненавидели. И так как известия о восстании Вителлия, скрываемые при жизни Гальбы, теперь стали распространяться свободно, не было гражданина, который не скорбел бы о печальной участи республики, обреченной стать добычей одного из двух недостойных соперников. Не только сенаторы и всадники, по положению своему более вовлеченные в государственные дела, но и простой народ открыто сетовал, видя, что два человека, наиболее достойные ненависти и презрения за свои гнусные пороки, трусость и изнеженность, возведены на престол, словно злой рок специально избрал их, чтобы погубить империю. Вспоминали не недавние примеры жестокости правителей к отдельным лицам в мирное время, а общие бедствия гражданских войн: Рим, не раз захватываемый собственными гражданами, разорение Италии, опустошенные провинции, Филиппы, Фарсал, Перузию и Модену – места, прославленные кровавыми битвами римлян против римлян. «Вселенная, – говорили они, – была близка к гибели даже тогда, когда высшая власть оспаривалась достойными соперниками. В конце концов империя устояла при Цезаре и Августе: республика сохранилась бы, победи Помпей или Брут [2]. Но теперь за кого нам молиться? За Вителлия или за Отона? В любом случае молитвы будут кощунственны. Как выбрать между двумя, чья война может завершиться лишь доказательством превосходства порока в победителе?» Некоторые возлагали надежды на Веспасиана. Но это была далекая перспектива, и даже если бы она осуществилась, никто не был уверен, что Веспасиан окажется таким хорошим правителем, каким он впоследствии проявил себя.

Между тем поведение Отона обмануло ожидания всех. Он не предавался бездействию или наслаждениям: занимался делами, проявлял активность, поддерживал достоинство своего положения трудом и заботами, достойными императора. Правда, этому изменению не доверяли. Считали, что он лишь временно отрекся от удовольствий, скрывая свои склонности, и боялись, что ложные добродетели вскоре уступят место присущим ему порокам.

Он знал, что ничто не могло принести ему больше чести, чем мягкость и милосердие, и весьма разумно воспользовался этим в отношении Мария Цельса. Спасши его, как я уже упоминал, от ярости солдат, он вызвал его на Капитолий. Цельс с достоинством признал свою «вину» – неизменную верность Гальбе – и превратил это в заслугу перед Отоном, который мог теперь надеяться на подобную преданность с его стороны. Отон не стал говорить как оскорбленный властитель, милостиво прощающий провинившегося: он немедленно включил Цельса в круг своих друзей, а вскоре назначил его одним из военачальников в войне против Вителлия. Цельс остался верен Отону, словно его судьбой было – всегда хранить верность и всегда быть несчастным. Благородство поступка Отона в отношении Цельса произвело огромное впечатление. Знать города была восхищена, народ прославлял его в похвалах, а сами солдаты, остыв от первоначального порыва, невольно восхищались добродетелью, которую не могли полюбить.

Общественная радость едва ли была меньше при известии о смерти Тигеллина. Мы видели, какую ярость питал народ к этому гнусному и отвратительному министру Нерона. Ненависть, которую он столь справедливо заслужил своими деяниями, усиленная еще той, что навлекла на него защита Виния при Гальбе, возродилась с приходом к власти Отона. Крики, требовавшие его смерти, звучали на площадях, в цирках, в театрах, и новый принцепс с радостью снискал расположение толпы, пожертвовав ей негодяя, достойного величайших казней. Он послал therefore приказ о смерти Тигеллину, удалившемуся в окрестности Синуэссы, где тот, в предосторожности, держал корабли наготове для бегства морем в случае немилости. Приказ опередил его: вынужденный подчиниться, среди толпы наложниц, никогда его не покидавших, он перерезал горло бритвой.

Народ требовал также смерти Гальвии Криспиниллы – женщины коварной и дерзкой, управлявшей позорным Споратом при Нероне, позднее ставшей сообщницей мятежа Клодия Макра в Африке и подстрекательницей плана уморить Рим голодом. Но Криспинилла нашла больше защиты, чем Тигеллин. Спорат ходатайствовал за нее перед Отоном. Кроме того, огромные богатства, накопленные этой женщиной через тысячи вымогательств, позволили ей заключить почтенный брак с лицом консульского звания. Отон, слишком увлеченный этими соображениями, под разными предлогами уклонялся от народных требований и прибегал к уловкам, проявляя неуместную снисходительность, которая не делала ему чести. Таким образом, Гальвия Криспинилла избежала народной ненависти при правлении Отона и Вителлия; а при Веспасиане она даже достигла большого влияния в городе, ибо была богата и бездетна [I], находясь, как говорит Тацит, в положении, которое приносит уважение как при добрых, так и при дурных правителях.

Было обычаем, как я уже не раз отмечал, что новые императоры принимали консулат. Так, вместо Гальбы и Виния, Отон назначил консулом себя и своего брата Сальвия Титаниана, уже бывшего консулом при Клавдии. Они должны были оставаться в должности до первого мая. В распределении консулатских мест на остаток года Отон проявил большую умеренность. Он сохранил позиции тем, кто был назначен Нероном и Гальбой, среди которых наиболее достойными упоминания являются Марий Цельс, о котором мы уже достаточно рассказали, и Аррий Антонин, по-видимому, бывший дедом по материнской линии императора Антонина Пия. Политическая расчетливость побудила Отона даровать консулатский титул Виргинию Руфу. Этим он хотел завоевать расположение германских легионов, сохранявших почтение к этому великому человеку, и заманить их на свою сторону, если бы это оказалось возможным.

Его заслугой сочли заботу о возвышении до званий авгуров и понтификов пожилых достойных мужей, которым не хватало лишь этих титулов для достижения вершины почестей; не меньше хвалили его благосклонность к молодой знати, многие из которой, недавно вернувшись из изгнания, получили от него жреческие должности, ранее принадлежавшие их семьям.

Среди похвальных деяний Отона я упомяну оказанную им милость солдатам, но с рассудительностью и мудростью, в первые же моменты после смерти Гальбы. Они жаловались на своего рода подать, которую обязаны были платить центурионам за освобождение от некоторых военных работ. Это был обычай, или скорее злоупотребление, порождавший множество проблем для дисциплины. Отон, признавший справедливость жалоб солдат и не желавший отвратить центурионов, лишив их дохода, считавшегося частью их должности, нашел компромисс и объявил, что будет выплачивать из императорской казны то, что до сих пор взималось солдатами с их командиров. Это стало полезным установлением, принятым в постоянную практику его преемниками.

К этим чертам, заслужившим Отону общественное одобрение, добавились другие, требовавшие оправдания необходимостью обстоятельств. Трое сенаторов, осужденных при Клавдии или Нероне за вымогательство, были восстановлены в своем достоинстве. То, что являлось наказанием за несправедливую и тираническую алчность, представили как преследование за мнимые оскорбления величества – ненавистное имя, чья несправедливость, справедливо презираемая, уничтожала даже спасительные законы.

Тацит также порицает щедроты и привилегии, расточаемые народам и городам: колонии в Севилье и Мериде, пополненные новыми семьями; владения в Бетике, расширенные за счет городов и территорий в Мавретании; право римского гражданства, дарованное жителям Лангра. Отон был склонен к раздаче милостей и стремился повсюду создавать себе сторонников.

Но совершенно непростительными были его возвраты к нежности к Поппее и проявления почтения к памяти Нерона. Он восстановил сенатусконсультом статуи Поппеи, которой наибольшим благом было бы быть забытой. Он также допустил, чтобы частные лица воздвигали статуи Нерона, выставляли его портреты; вернул на места управителей и вольноотпущенников, служивших этому принцепсу; первым распоряжением по императорской казне, которое он подписал, стало выделение пятидесяти миллионов сестерциев [3] на завершение Золотого дворца. Он не отвергал кликов подлой черни, приветствовавшей его именами «Нерон Отон»; и утверждают, что он сам добавлял имя Нерона к своему в письмах к некоторым наместникам провинций. Однако, заметив, что первые и лучшие люди города возмущены этими рискованными попытками возродить память столь ненавистного тирана, он проявил достаточно благоразумия, чтобы отказаться от них и воздерживаться впредь.

Начало правления Отона было ознаменовано победой над сарматами-роксоланами. Что может особенно заинтересовать нас в этом событии, самом по себе не столь значительном, так это описание Тацитом способа ведения боя сарматов. «Весьма примечательно, – говорит этот историк [4], – что вся сила и мощь этих народов как бы находится вне их самих. Пешие, они кажутся слабыми и робкими; но в конных отрядах их едва можно выдержать. Их оружие – копье и длинный меч, который они держат двумя руками; щитов у них нет. Знатнейшие носят тяжелые доспехи, делающие их неуязвимыми для стрел, но неспособными подняться, если их сбросят с коня».

Отряд сарматов-роксоланов, состоявший из девяти тысяч всадников, воспользовался слабой охраной границы Мезии (все внимание было обращено на подготовку к гражданской войне) и вторгся зимой, захватив богатую добычу. Третий легион с обычными вспомогательными подразделениями выступил против них и легко одержал победу благодаря оттепели, превратившей равнину в болото. Лошади сарматов увязали в грязи, делая их беспомощными, и римлянам оставалось лишь добивать врагов. Отон возвеличил эту победу: наместник Мезии Марк Апоний получил триумфальную статую, а его легаты – консульские отличия. Он стремился прослыть удачливым правителем, под чьим началом римское оружие вновь обретает славу.

Нельзя отрицать, что Отон сумел завоевать любовь солдат. Их преданность граничила с фанатизмом, что едва не привело к катастрофе.

Отон приказал перевести из Остии в Рим одну из когорт, поручив трибуну преторианцев Криспину вооружить ее. Тот решил действовать ночью, чтобы избежать волнений, и приказал погрузить оружие на повозки. Однако солдаты, уже подвыпившие, заподозрили неладное. Увидев оружие, они взбунтовались, обвинив командиров в заговоре с целью вооружить сенаторских рабов против Отона. Слух мгновенно распространился: одни, пьяные, не понимали, что творят; другие жаждали грабежа; большинство же просто рвалось к мятежу. Добросовестные солдаты остались в лагере. Трибун и центурионы, попытавшиеся усмирить бунтовщиков, были убиты. Вооружившись, мятежники ворвались в Рим, направляясь ко дворцу.

Отон в тот момент устраивал пир для восьмидесяти гостей – магистратов, сенаторов и их жен. Паника была всеобщей: гости не знали, то ли солдаты взбунтовались, то ли сам император замыслил предательство. Отон, видя опасность для сената, отправил префектов претория успокоить толпу, а гостям велел бежать. Те разбежались кто куда: сбрасывая знаки отличия, прячась в темноте, ища убежища у друзей или клиентов.

Мятежники прорвались во дворец, ранив центуриона и трибуна, и ворвались в пиршественный зал, требуя выдачи Отона. Их угрозы обрушились на командиров и весь сенат. Император, против достоинства своего сана, умолял их со слезами, едва утихомирив толпу. Солдаты вернулись в лагерь недовольные, но уже осознавшие свою вину.

На следующий день город напоминал захваченный врагом: закрытые дома, пустые улицы, перепуганные лица. Солдаты делали вид, что раскаиваются, но в глазах их читалась злоба. Префекты претория, опасаясь нового бунта, разговаривали с ними то строго, то мягко, а затем каждому выдали по пять тысяч сестерциев [5]. После этого Отон осмелился явиться в лагерь. Трибуны и центурионы, сняв знаки отличия, умоляли о пощаде. Солдаты, почуяв ненависть к себе, притворились смиренными и даже потребовали наказать зачинщиков.

Отон разрывался между разными мыслями. Он понимал, что часть солдат жаждет порядка, но большинство любит мятежи и грабежи, видя в них путь к гражданской войне. Осознавая, что его власть основана на преступлении, он не мог править с традиционной строгостью. Однако опасность для Рима и сената глубоко тревожила его. Наконец, он обратился к войскам:

«Дорогие мои соратники! Я пришел не вдохновлять вашу храбрость или преданность – их у вас с избытком. Я прошу лишь умеренности. Обычно мятежи рождаются из жадности, ненависти или страха. Но ваш недавний бунт вызван чрезмерной любовью ко мне и рвением, заглушившим голос разума. Даже благие порывы, без мудрости, ведут к беде».

Мы отправляемся на войну. Неужели все приказы должны оглашаться в присутствии армии, все советы – происходить публично? Подобная практика разве способствует благу дел или быстроте действий, когда возможности улетучиваются в мгновение? Есть вещи, о которых солдат должен не знать, как есть и те, что он обязан понимать. Авторитет командиров, строгость дисциплины требуют, чтобы даже офицеры порой не знали мотивов получаемых приказов. Если после отданного приказа каждому позволено рассуждать и задавать вопросы, исчезает подчинение, а с ним – и права верховного командования. Разве допустимо, когда мы на войне, позволять браться за оружие среди ночи: один или два негодяя – ибо не верю, что мятежников больше – , один или два безумца, чья ярость усилена хмелем, обагрят руки кровью офицеров, ворвутся в шатер императора? Правда, вы сделали это из любви ко мне. Но в смятении, во тьме, в общей неразберихе злоумышленники могут обратиться даже против меня. Каких иных чувств, каких иных намерений пожелал бы нам Вителлий со своими приспешниками, будь это в его власти? Разве не радовался бы он раздорам и смуте среди нас; тому, что солдаты не слушают центурионов, центурионы – трибунов, дабы мы, смешавшись в беспорядке, конница и пехота, без правил, без дисциплины, устремились к верной гибели? Дорогие товарищи, армия держится на послушании, а не на праздном любопытстве, подвергающем приказы генералов сомнению. Самая сдержанная и покорная перед битвой армия всегда оказывается самой храброй в самой битве. Ваш удел – оружие и отвага; позвольте мне совет и заботу управлять вашей доблестью. Виновны немногие, наказаны будут двое: пусть все остальные изгонят из памяти ужасы этой преступной ночи; и да не повторятся никогда в любой армии эти дерзкие крики против сената. Требовать истребления собрания, которое управляет империей, вмещает цвет и элиту всех провинций – нет, этого не посмели бы даже германцы, которых Вителлий ныне вооружает против нас. Неужели дети Италии, истинно римская молодежь, воспылают кровавой яростью против этого augustо собрания, чья слава дарует нам превосходство над низменной подлостью партии Вителлия? Вителлий имеет за собой варварские племена: его сопровождает войско, лишь напоминающее армию. Но сенат – с нами; и это отличие ставит республику на нашу сторону, а наших противников – в ряды врагов отечества. Что же! Вы думаете, великий и гордый Рим – это дома, здания, груды камней? Эти немые и безжизненные объекты могут разрушаться и возрождаться без последствий. Сенат – его душа, и от его сохранности зависит вечность империи, мир вселенной, ваше и мое спасение. Это собрание учреждено под водительством божественных знамений отцом-основателем города: оно существовало от царей до императоров, всегда цветущее и бессмертное; мы должны передать его величие потомкам таким, каким получили от предков. Ибо как из вашей среды рождаются сенаторы, так из сената выходят принцепсы.

Эта речь, смесь строгости и снисхождения, умелая в порицании и лести солдат, была встречена с восторгом и аплодисментами. Их также обрадовало, что Отон ограничился казнью двух самых виновных, к которым никто не питал сочувствия: и хотя непокорность мятежников не исчезла, она утихла на время.

Однако город не обрел покоя. Приготовления к войне поддерживали смятение; и хотя солдаты не покушались открыто на общественный порядок, они проникали в дома как шпионы, переодетые горожанами, подслушивая речи тех, чье знатное происхождение, ранг или богатство делали их подозрительными. Многие верили, что в город пробрались сторонники Вителлия, тайно выведывавшие настроения. Все было пропитано недоверием, и граждане едва чувствовали себя в безопасности даже дома. На публике тревога росла: с каждым известием – ведь армия Вителлия давно двигалась и приближалась к Италии – люди напрягались, контролировали выражение лиц, боясь показать либо излишний страх при плохих новостях, либо недостаток радости при успехах. Особенно сенаторы на собраниях не знали, как выражать мнения, чтобы не навлечь подозрений. Молчание могли счесть недовольством, откровенность – изменой. А Отон, новый император, недавний простолюдин, разбирался в лести. Поэтому сенаторы изъяснялись туманно, называя Вителлия врагом и предателем, осыпая его общими оскорблениями, избегая конкретики; лишь в моменты шума некоторые позволяли себе четкие обвинения, но кричали их громко и невнятно, чтобы расслышать можно было лишь половину.

Тревогу усугубили мнимые знамения, которые, как пишет Тацит, в грубые века замечали даже в мирное время, но ныне им не верят, разве что страх перед опасностью придает им вес. Настоящим бедствием стало внезапное наводнение Тибра. Вода прибыла с такой яростью, что снесла деревянный мост, разрушила набережные и затопила не только низкие районы, но и те, что обычно не страдали от паводков. Люди не успели спастись: многих унесло течением на улицах, еще больше – застигнуто в лавках и постелях. Погибло много зерна на затопленном рынке, что привело к голоду и безработице ремесленников. Вода, застоявшись, подмыла фундаменты зданий, которые рухнули после ее отступления. Суеверные умы увидели в этом дурное предзнаменование для Отона, готовившегося выступить против Вителлия: разлив перекрыл Марсово поле и Фламиниеву дорогу, лежавшие на его пути.

Отъезд Отона побуждает меня описать врага, с которым он сражался, и подробно изложить возвышение Вителлия до императора, а также события, приведшие его войска в Италию.

Если бы род императора Вителлия был столь же древен, как его имя в истории, его можно было бы причислить к знатнейшим семьям Рима. Ибо уже в год изгнания царей [6] известны два брата Вителлия, правда, не самые достойные – они были казнены как сообщники Тарквиниев, – но занимавшие высокое положение, будучи племянниками Коллатина и зятьями Брута. Удивляюсь, что те, кто, по словам Светония, пытался возвеличить происхождение этого дома, не воспользовались столь ярким и достоверным фактом, предпочтя мифы. Разве лишь потому, что родство с предателями и врагами отечества сочли позорным. Как бы то ни было, достоверная генеалогия императора Вителлия восходит лишь к его деду, П. Вителлию, римскому всаднику, управляющему Августа, отцу четырех сыновей. Двое из них прославились: П. Вителлий, друг и мститель за Германика, и Л. Вителлий, трижды консул и цензор, более известный низкопоклонством, чем заслугами. Последний имел двух сыновей: А. Вителлия, о котором пойдет речь, и Л. Вителлия, ставшего консулом в один год со старшим братом, как уже упоминалось.

А. Вителлий, один из самых недостойных подданных, опозоривших императорское величие, родился седьмого или, по другим данным, двадцать четвертого сентября второго года правления Тиберия. Последние годы детства и первые юности он провел на Капри – месте, чье название предвещало поведение, которое он там демонстрировал; и считалось, что милости Тиберия к его отцу – консулат и управление Сирией – были куплены ценой его бесчестия. Вся его жизнь соответствовала столь позорному началу: наиболее яркими чертами его характера были разврат всех видов и обжорство, доходившее до привычки вызывать рвоту, чтобы вновь испытать удовольствие от еды. Его имя открывало ему доступ ко двору; он понравился Калигуле как искусный возничий, а Клавдию – страстью к азартным играм. Эти же качества сделали его приятным Нерону; но особенно благосклонность последнего он заслужил услугой особого рода, вполне соответствовавшей вкусам принцепса. Нерон страстно желал выступить на сцене как музыкант, но остаток стыда удерживал его. Поддавшись настойчивым крикам народа, умолявшего его спеть, он даже покинул зрелище, словно пытаясь избежать назойливых просьб. Однако он вовсе не хотел, чтобы его приняли всерьез. Вителлий, руководивший играми, где разыгралась эта сцена, стал посредником зрителей, умолявших Нерона вернуться и уступить их мольбам. Нерон остался чрезвычайно доволен этой мягкой насильственной уловкой. Так Вителлий, последовательно любимый и обласканный тремя принцепсами, прошел путь магистратур, удостоился даже самых почетных жреческих должностей, сочетая все достоинства со всеми пороками.

Одного порока, однако, ему недоставало – алчности к грабежу. Африка не имела повода жаловаться на его притеснения за два года пребывания у власти – сначала как проконсула, затем как легата при брате. Но нищета, в которую его ввергли расточительность, наконец породила несправедливость: получив обязанность надзора за общественными зданиями, он заподозрили в краже храмовых даров и украшений, подменяя серебро оловом, а золото – позолоченной медью.

Однажды допущенная в его душу алчность довела его до жестокости против собственной крови. От первой жены, Петронии, с которой он развелся, у него был сын. Она, выйдя за Долабеллу, вскоре умерла, назначив сына наследником при условии, что отец, чью расточительность она знала, освободит его от своей власти [7]. Этой предосторожностью она хотела сохранить имущество сына, но навлекла на него гибель. Вителлий эмансипировал сына, но, вероятно, заставив его составить завещание в свою пользу, отравил его, распустив слух, что юноша покушался на его жизнь и, в ярости и стыде от разоблачения, сам принял яд, приготовленный для отцеубийства.

Презрение, которое Гальба питал к Вителлию, стало, как я упоминал, причиной, побудившей императора доверить ему важный пост командующего легионами Нижней Германии. Когда пришло время отправляться, у него не было средств на дорогу; чтобы раздобыть деньги, он заложил бриллиантовую серьгу своей матери Секстилии, женщины высоких достоинств. Кроме того, он сдал свой дом, выселив жену Галлерию и детей в чердачное помещение. Кредиторы, особенно жители Синуэссы и Формий, чьи общественные средства он присвоил, воспрепятствовали его отъезду, арестовав его имущество. Он вышел из затруднения высокомерием и насилием. Вольноотпущенник, которому он был должен, оказался настойчивее прочих; Вителлий возбудил против него уголовное дело, утверждая, что тот ударил его, и несчастный кредитор заплатил пятьдесят тысяч сестерциев [8], чтобы прекратить преследование. Этот пример запугал остальных, и Вителлий отправился. Он прибыл в лагерь около первого декабря года, предшествовавшего смерти Гальбы, и застал легионы в сильнейшем брожении, ждавшем лишь повода для открытого мятежа.

Эта армия гордилась победой над Виндексом. Слава и богатая добыча, добытые без труда и риска, подстрекали ее предпочесть опасности войны покою, надежду на награды – монотонной службе. Эти мотивы действовали тем сильнее, что солдаты долго несли тяготы неблагодарной службы в почти дикой стране под строгой дисциплиной, железной в мирное время, но ослабевавшей в гражданских распрях, дававших возможность менять сторону безнаказанно. Германские легионы составляли мощную силу. Но до последнего похода каждый солдат знал лишь свою когорту; легионы стояли раздельно, две армии оставались в пределах разных провинций. Собравшись против Виндекса, они испытали свои силы и слабость галлов; воодушевленные успехом, они жаждали новой войны и смут, видя в галлах уже не союзников, а побежденных врагов.

Народы Галлии по Рейну питали эту вражду; связанные с легионами общими интересами и чувствами, они подстрекали их против «сторонников Гальбы» – так они дерзко именовали участников лиги Виндекса. По их наущению солдаты, озлобленные против секванов, эдуев и других богатейших народов Галлии, мерили ненависть по богатству hopedанной добычи, мечтая о захвате городов, разорении земель, грабеже золота и серебра. Их алчность и высокомерие – обычные пороки сильнейших – разжигались гордостью галлов, которые издевались над армией, хвастаясь привилегиями и наградами от Гальбы.

К этим причинам смуты добавлялись зловещие слухи, распространяемые смутьянами, которым солдаты слепо верили. Говорили, что Гальба готовит децимацию легионов, увольнение храбрейших центурионов. Со всех сторон приходили дурные вести; из Рима доходило лишь то, что внушало отвращение и презрение к Гальбе. Эти впечатления, проходя через Лугдун – город, враждебный текущей власти из-за упорной верности Нерону, – искажались и отравлялись. Но самый обильный источник смутных, неосторожных, мятежных речей исходил из самой армии, волнуемой попеременной ненавистью, страхом и – при взгляде на свои силы – самоуверенной надменностью.

Виттеллий. В том настроении, в каком находились умы, полководец со знаменитым именем, рожденный от отца, трижды консула [1], достигший возраста, когда сила еще поддерживается и сопровождается зрелостью, ко всему этому – покладистый и расточительный, был воспринят как дар, ниспосланный с небес. Не замечали или даже превращали в похвалу низкие черты, которыми были полны все его поступки и которые он особенно проявлял в пути: ибо не было солдата, которого он не целовал бы в обе щеки; на постоялых дворах он непристойно сближался с слугами и конюхами; каждое утро не забывал спросить их, завтракали ли они, и из собственного желудка извлекал доказательство, что сам он не был голоден.

Однако следует признать, что в его поведении по прибытии в армию было нечто достойное похвалы. Он тщательно осмотрел зимние квартиры легионов. Мягкая и льстивая снисходительность не была единственной причиной, побудившей его стереть позорные записи, восстановить в чинах офицеров, лишенных их. Иногда он обращался и к справедливости, и к разуму. Особенно он возвысился, отстранившись от постыдной алчности своего предшественника Фонтея Капита, который продавал должности и взвешивал достоинство и недостоинство кандидатов на весах их денег.

Заслуга такого поведения была оценена гораздо выше ее истинной цены. По мнению толпы, это была заслуга императора, а не простого консуляра. Беспристрастные судьи нашли бы Виттелия мелким и низким; предубежденные солдаты называли в нем добротой и щедростью то, что было чрезмерной легкостью раздавать без меры, без разбора не только свое, но часто и чужое; его пороки считались добродетелями. В обеих армиях, конечно, были добропорядочные люди и любители спокойствия; но число тех, в ком проявлялась пагубная активность, значительно превосходило. Среди всех выделялись безудержной алчностью и дерзостью, способной на все, Аллиен Цецина и Фабий Валент, командиры легионов – один в армии Верхнего Рейна под началом Гордеония Флакка, другой в армии Нижней Германии под командованием Виттелия.

Валент был старым офицером, который сначала пытался заслужить расположение Гальбы, давая ему тайные советы против Вергиния [2] и стараясь убедить, что избавил его от опасного врага смертью Фонтея Капита. Но, не получив за мнимые услуги ожидаемой награды, он обвинил Гальбу в неблагодарности, и его ложное рвение превратилось в ярую ненависть. Он подстрекал Виттелия стремиться к высшей власти. «Ваше имя, – говорил он, – знаменито во всей империи; солдаты полны рвения за вас; Гордеоний Флакк слишком слаб, чтобы остановить вас; Британия присоединится к нам; германские вспомогательные войска последуют за остальными легионами; привязанность провинций к нынешнему правительству висит на волоске; на троне Цезарей сидит старик, чья власть шатка и чей конец близок; раскройте объятия удаче, которая сама спешит к вам». Нерешительность Вергиния [3] была обоснована. Сын простого всадника, скромность происхождения ставила его ниже императорской власти, если бы он принял ее, и защищала от опасности, если бы отказался. С вами не так. Три консульства вашего отца, управляемая им цензура [4], честь быть коллегой Клавдия [5] – вот титулы, зовущие вас к верховной власти и лишающие безопасности частного положения. Эти горячие увещевания слегка встряхнули лень Виттелия. Он еще не смел надеяться, но начинал желать. Ибо до сих пор ничто не было дальше от его мыслей. Дион [6] сообщает, что астрологи, некогда предсказавшие ему империю, были осмеяны им, и он приводил это предсказание как доказательство их невежества или лживости.

Цецина в армии Верхней Германии был не менее пылок, чем Валент, и по схожим причинам. Будучи квестором в Бетике во время переворота, вознесшего Гальбу к власти, он показал себя одним из самых рьяных сторонников нового порядка, и его усердие было вознаграждено должностью командира легиона. Но там он плохо себя проявил и был уличен в присвоении государственных денег. Гальба, непреклонный в этом вопросе, приказал преследовать его как виновного в растрате. Цецина, разгневанный, будто с ним поступили несправедливо, решил все перевернуть; и, чтобы спастись от угрожавшего лично ему пожара, он задумал поджечь республику. В нем было все, чтобы завоевать солдат: блистательная молодость, высокий и статный вид, безграничная отвага и честолюбие; речи его были живы и пламенны, поступь горделива, глаза полны огня. Никто не мог быть способнее довести до крайностей столь дурно настроенную армию, как та, в которой он занимал важный пост.

Все способствовало усугублению зла. Народы Трира, Лангра и других галльских городов [7], принявшие сторону против Виндекса [8] и испытавшие суровость Гальбы, смешивали свои жалобы с ропотом солдат, рассеянных среди них, и пугали их даже мнимыми опасностями. Дело зашло так далеко, что послы из Лангра, прибывшие по древнему обычаю принести легионам символы гостеприимства и дружбы [9], едва не вызвали своими речами мятеж в армии; а когда Гордеоний Флакк приказал им тайно уехать ночью, распространился слух, что он велел их убить. Вследствие этого встревоженные легионы объединились для взаимной защиты тайным союзом, к которому присоединились даже вспомогательные войска, ранее враждовавшие с ними. Ибо, как говорит Тацит, дурные люди легче сговариваются для войны, чем сохраняют согласие в мирное время.

В таком положении дел наступило 1 января – день возобновления присяги на верность императорам. Легионы Нижней Германии под командой Виттелия принесли ее, но с большим трудом и признаками отвращения. Только старшие офицеры произнесли слова клятвы; остальные хранили молчание, каждый ожидал, что сосед проявит инициативу, и все, как обычно в щекотливых случаях, готовы были с жадностью последовать тому, чего никто не решался начать. Заговор недовольства был всеобщим; однако между легионами были различия: солдаты Первого и Пятого легионов дошли до наглости швырять камнями в изображения Гальбы; Пятнадцатый и Шестнадцатый не выходили за рамки ропота и угроз.

В армии Верхнего Рейна четвертый и восемнадцатый легионы без всяких церемоний отвергли Гальбу, разбив его изображения; и чтобы избежать упреков в открытом мятеже против империи, солдаты принесли присягу сенату и римскому народу – именам, давно забытым. [Примечание: Имеется в виду, что формально солдаты присягали республиканским институтам, но на деле это был лишь предлог для отказа от верности Гальбе.] Понятно, что в таком движении некоторые выделялись смелостью и становились заметными как вожаки и знаменосцы мятежа. Однако никто не произносил речей и не взбирался на возвышение, чтобы быть услышанным солдатами, потому что у них еще не было того, перед кем можно было бы выслужиться подобным образом.

Главнокомандующий Гордеоний Флакк не предпринял никаких усилий, чтобы усмирить ярость мятежников; он не пытался ни удержать колеблющихся в повиновении, ни ободрить верных. Вялый, трусливый, робкий и свободный от пороков лишь потому, что у него не хватало сил быть порочным, он оставался простым зрителем беспорядков, которые должен был предотвратить. Легаты легионов и трибуны подражали бездействию начальника. Лишь четверо центурионов осмелились проявить рвение в защиту Гальбы и его изображений от оскорблений мятежников. Но они только разъярили солдат, которые схватили их и заковали в цепи. После этого примера не осталось и следа ни верности, ни памяти о присяге, данной Гальбе; и, как обычно бывает в мятежах, мнение большинства вскоре стало единственным и увлекло за собой всех.

В ночь с первого на второе января солдат, несший орла четвертого легиона, прибыл в Кёльн, где находился Вителлий, и, застав его за столом, сообщил, что его легион и восемнадцатый отказались повиноваться Гальбе и присягнули именам сената и римского народа. Эта присяга явно была лишь предлогом: решили ухватиться за судьбу, пока она еще не определилась, и не сомневались, что Вителлий должен предложить себя войскам, искавшим императора. Он немедленно отправил гонцов к подчиненным ему легионам и их командирам, сообщив, что армия Верхнего Рейна более не признает власти Гальбы; следовательно, если это считать мятежом, нужно готовиться к войне, а если предпочесть единство и мир – избрать нового императора. И в последнем случае он намекал, что гораздо безопаснее выбрать того, кто уже под рукой, чем искать неизвестного претендента вдали.

Первый легион был ближе всего, а Фабий Валент – самым горячим из старших офицеров. На следующий день он явился в Кёльн с отрядом кавалерии и провозгласил Вителлия императором. Это провозглашение сопровождалось такой непристойностью, которую можно было бы извинить поспешностью, если бы новый император не добавил к ней манер низких и совершенно презренных. Солдаты вытащили его из комнаты в обычной одежде, без всяких знаков достоинства, и понесли по улицам, в то время как он держал в руке обнаженный меч, который, как говорили, принадлежал Юлию Цезарю и хранился в Кёльне в храме бога войны. После церемонии, вместо того чтобы вернуться в свою штаб-квартиру, Вителлий сел за стол в доме, где ему приготовили угощение, и вышел оттуда лишь тогда, когда помещение охватил огонь. Все присутствующие испугались этого происшествия, как зловещего предзнаменования. «Будьте уверены, – сказал Вителлий, – это свет, пришедший нам на помощь». И это, если верить Светонию, было все, что он сказал солдатам в столь важный момент.

Это поведение, столь недостойное величия верховной власти, не помешало ему быть немедленно признанным всеми легионами Нижней Германии; точно так же армия Верхней Германии, забыв о именах сената и римского народа, которыми прикрывалась, присягнула на верность Вителлию – явное доказательство того, что в предыдущие два дня республика была для нее лишь предлогом, а не предметом искренней преданности.

Жители Кёльна, Трира и Лангра соперничали в рвении с армиями, предлагая войска, лошадей, оружие, деньги. Это было настоящее соревнование между городами и частными лицами, причем не только среди начальников колоний и высших офицеров, которые, будучи богаты, могли делать такие предложения без стеснения и к тому же питали после победы самые лестные надежды; даже рядовые солдаты приносили свои скромные сбережения, а те, у кого не было денег, отдавали портупеи, военные украшения, посеребренные доспехи – то ли в каком-то исступлении, то ли из корысти.

Вителлий, стараясь похвалить усердие, которое ему выказывали солдаты, принял имя Германика, которым они его наградили; но по каким-то причинам он отказался от титула Цезаря, а звание Августа, не отвергая окончательно, отложил на потом. Вначале он принял несколько довольно разумных мер: поручил римским всадникам ряд должностей, которые прежние императоры отдавали вольноотпущенникам; проявил к солдатам ту же снисходительность, которую мы уже отмечали и хвалили у Отона, и распорядился, чтобы казна выплачивала за них те поборы, которые центурионы взимали со своих подчиненных.

Толпа, всегда неистующая в революциях, в которых принимает участие, требовала смерти многих людей. В таком правителе, как Вителлий, уже было достоинством то, что он не всегда удовлетворял эти кровавые требования и иногда обманывал их хитростью, заковывая в цепи тех, чьей смерти добивались. Ибо среди этих неистовых людей он мог открыто проявлять жестокость, но для того чтобы проявить милосердие, ему приходилось их обманывать. Так был спасен Юлий Бурдон, командующий рейнской флотилией. Он способствовал гибели Фонтея Капитона, и солдаты, капризу которых было угодно мстить за него (хотя при жизни у них не было особых причин его любить), требовали смерти Бурдона. Вителлий приказал арестовать его, а когда старые ненависти забылись, даровал ему свободу. Цивилис, знаменитый батав, который впоследствии доставил римлянам немало хлопот, также был спасен в описываемый момент от мести солдат, считавших его, вероятно, предателем империи. Он был заподозрен Фонтеем Капитоном в мятежных замыслах, отправлен при Нероне в Рим, но оправдан Гальбой. Вителлий пощадил его из политических соображений, чтобы не раздражать гордый народ, среди которого Цивилис занимал высокое положение. Среди тех, чью смерть новый император разрешил по требованию солдат, наиболее примечательны четверо центурионов, сопротивлявшихся мятежу против Гальбы. Их верность была преступлением, которое мятежники не прощали.

Партия Вителлия, уже весьма могущественная сама по себе, вскоре еще более усилилась. Германские войска задавали тон соседним провинциям. Валерий Азиатик, командовавший в Бельгике, и Юний Блез, наместник Лугдунской Галлии, признали Вителлия. Войска, охранявшие Рецию, последовали их примеру. Армия Британии, несмотря на внутренние раздоры и несогласие со своим начальником, также объединилась в поддержку нового императора. Ею командовал Требеллий Максим – человек вялый и неопытный в военном деле, презираемый за трусость и вдобавок ненавидимый за алчность и вымогательства. Легат легиона Росций Целий [Roscius Caelius] разжег недовольство войск, и мятеж вспыхнул с такой силой, что Требеллий вынужден был бежать и скрываться, спасая жизнь. Впрочем, он вернулся и был принят армией, позволившей ему сохранить видимость командования; по некоему соглашению генерал купил свою безопасность, попустительствуя солдатам. Но даже этот позорный компромисс оказался недолгим. Требеллию пришлось бежать вновь, и, переплыв море, он искал убежища у Вителлия. Эта армия не приняла активного участия в гражданской войне, но само ее имя укрепляло партию, которую она поддержала. Вителлий, видя, что в тылу у него не осталось ни одной провинции или войска, не склонных к нему, разработал план завершения своего предприятия и установления вооруженной рукой своей власти в сердце империи.

Его подгоняло рвение войск, ибо не было ничего более противоположного, чем Вителлий и его армия. Солдаты громко требовали оружия, пока галлы пребывали в страхе, а Испания колебалась. Суровость зимы не казалась им препятствием. Ненавидя промедление, они желали немедленно двинуться на Италию и завладеть Римом. Они говорили, что в гражданских распрях быстрота невероятно важна и что действовать надо больше, чем совещаться. Вителлий же, напротив, предавался лени. Жить в праздной роскоши, обильно уставлять стол яствами – вот что он считал наслаждением властью. Тучный, с полудня утопающий в вине, он совершенно пренебрегал делами. Но этот дурной пример не влиял на солдат, проявлявших рвение, будто их воодушевлял бдительный император горячими речами. Так что, когда я говорю, что Вителлий разработал военный план, следует понимать, что его составили высшие офицеры от его имени.

Было решено, что два корпуса – один в сорок тысяч, другой в тридцать тысяч человек – выступят вперед под командованием Валенса и Цецины, а император последует за ними с еще большими силами. Валенсу приказали склонить Галлию на сторону Вителлия или опустошить ее в случае отказа и вступить в Италию через Коттийские Альпы [10]. Цецине был назначен более короткий путь через Пеннинские Альпы [11]. Как только эти распоряжения стали известны, солдаты настоятельно потребовали сигнала к выступлению. Похоже, времени не теряли, ибо они выступили еще до получения известия о смерти Гальбы, убитого, как я говорил, пятнадцатого января.

Тацит отметил как доброе предзнаменование появление орла, показавшегося во главе армии Валенса при ее выступлении и сопровождавшего ее некоторое время. Если в этом происшествии, правдивом или вымышленном, и есть что-то достойное внимания, так это суеверная доверчивость историка.

Валенс пересек земли треверов без предосторожностей и без опасений, ибо народ был предан партии Вителлия. Но в Диводуре (ныне Мец), хотя их встретили весьма радушно, солдат внезапно охватила бешеная ярость: они бросились к оружию – не для грабежа, а для убийства жителей, без причины, без повода, единственно из свирепости и исступления. Поскольку причина этой внезапной ярости оставалась неизвестной, унять ее было еще труднее. Впрочем, в конце концов мольбы командира успокоили солдат и спасли город от полного разрушения, но лишь после того, как погибли четыре тысячи человек. Этот ужасный пример поверг галлов в смятение, и везде, где проходила армия, целые города выходили навстречу с магистратами, женщины и дети падали ниц вдоль дорог, и все средства, какие только слабость может употребить, чтобы смягчить разгневанных сильных, были пущены в ход.

В землях лейков (ныне епархия Туля) Валенс получил известие о смерти Гальбы и возведении Отона на престол. Эта перемена мало повлияла на солдат, которым было все равно, сражаться ли против Отона или Гальбы. Но она решила выбор галлов, ненавидевших и Отона, и Вителлия в равной мере: Вителлия они боялись, и этот страх склонил чашу вег.

Затем армия прошла через земли дружественного города Лангра, где была принята очень хорошо и, со своей стороны, держалась скромно и дисциплинированно. Но радость была недолгой. В той местности находились восемь когорт батавов, которые должны были следовать за Четырнадцатым легионом как вспомогательные войска, но отделились от него во время беспорядков, предшествовавших смерти Нерона. Они направлялись в Британию, тогда как Четырнадцатый легион был в Далмации. Валенс, встретив эти когорты в Лангре, присоединил их к своей армии. Батавы затеяли ссору с легионерами, солдаты других частей разделились между двумя противоборствующими сторонами, и дело едва не дошло до всеобщей схватки. Валенс воспользовался властью командира и, казнив нескольких батавов, заставил остальных вспомнить почти забытые чувства уважения и повиновения величию империи.

Он тщетно искал предлога для войны с эдуями. Он требовал у них денег и оружия, а они, сверх того, бесплатно снабжали его провиантом. Их действия диктовались страхом. Жители Лиона вели себя так же, но от чистого сердца и из преданности. Ненависть к Гальбе уже давно склонила их к Вителлию. В Лионе Валенс нашел Италийский легион и кавалерийский отряд, который мы, по-нашему, назвали бы Туринским полком [12], и взял их с собой. Здесь Тацит отмечает придворную хитрость этого генерала. Италийским легионом командовал Манлий, оказавший немалые услуги партии Вителлия. Валенс, которому он, видимо, мешал, тайно очернял его доносами, публично же превознося, чтобы тот не остерегался. Хитрость удалась: Вителлий пренебрег офицером, которому был обязан и который мог быть ему полезен.

Я уже говорил в другом месте [13], что города Лион и Вьенн были двумя соперницами, которые всегда смотрели друг на друга с враждой и ревностью. Привязанность лионцев к Нерону внушила вьеннцам большое рвение к Гальбе. В результате между ними происходили стычки, они опустошали земли друг друга с таким ожесточением, что ясно показывали: их двигали интересы, далекие от защиты Гальбы или Нерона. Гальба, оставшись победителем, наказал лионцев и наградил вьеннцев – что стало новым поводом для взаимной ненависти, которую лишь разжигала близость соседства.

Появление Валенса с мощной армией показалось лионцам самым благоприятным случаем, какой они только могли желать, чтобы удовлетворить свою месть. Они постарались заразить войска всей своей яростью и преуспели в этом настолько, что солдаты хотели разграбить и сравнять с землей Вьенн, а их командиры не верили, что смогут сдержать эту ярость. Вьеннцы, охваченные тревогой, вышли со всеми атрибутами умоляющих, бросились на колени перед солдатами, простирались перед ними и со слезами молили о пощаде. В то же время Валенс выдал каждому по триста сестерциев. Тогда воины стали сговорчивее: древность и слава колонии Вьенна подействовали на их умы, и они оказались готовы прислушаться к увещеваниям своего полководца.

Тем не менее вьеннцы были разоружены и истощили себя подарками и поставками всякого рода для нужд солдат. Однако они считали себя еще очень счастливыми, что отделались такой ценой. Ходили слухи, что они купили покровительство Валенса крупной суммой, и это весьма правдоподобно. Этот офицер, долгое время живший в крайней стесненности, внезапно разбогател и плохо скрывал перемену в своей судьбе. Долгая нужда лишь разожгла его страсти, и он предавался им без меры – расточительный старик, после того как в молодости боролся с бедностью.

Медленно продвигаясь через земли аллоброгов и воконтиев [14], он продавал свои переходы и стоянки, вступая в позорные сделки с землевладельцами на своем пути. Он действовал так тиранически, что едва не поджег город Люк [15] в стране воконтиев, когда ему не сразу принесли требуемую сумму. Если денег не хватало, то ценой за его снисхождение становилась честь девушек и женщин. Так он добрался до подножия Альп.

Цецина шел через земли гельветов, которые от мужества и гордости своих предков сохранили лишь знаменитое имя, не имея ни настоящей силы, ни стойкости. Они не знали о смерти Гальбы и потому отказались подчиниться Вителлию. Кроме того, довольно незначительный инцидент вызвал ссору между ними и римскими солдатами. Цецина, жаждавший грабежа и крови, поспешил развязать войну. Гельветы, видя яростное нападение, собрались в войско, но, отвыкшие от битв, не знавшие строя и не умевшие обращаться с оружием, были изрублены в куски, их земли разорены, а столица – город Авенш – оказалась под угрозой осады. Не имея возможности сопротивляться, они покорились победителю. Цецина приказал отрубить голову одному из вождей племени, Юлию Альпину, а решение о судьбе остальных оставил Вителлию.

Послы гельветов застали императора и его легионы в самом недоброжелательном к ним настроении. Солдаты требовали истребить весь народ и потрясали сжатыми кулаками и обнаженными мечами перед лицами послов. Сам Вителлий не скупился на упреки и угрозы. Красноречие Клавдия Косса, оратора посольства, спасло его родину. Он говорил дрожащим голосом, растерянный, со слезами на глазах, и его речь, полная скорби, тронула толпу, всегда готовую переходить от одной крайности к другой – столь же быструю в сострадании, сколь и в ярости. Солдаты, изменившись в лице, смешали свои слезы со слезами умоляющих и, укрепившись в милосердии так же, как прежде жаждали жестокости, выпросили у Вителлия прощение для гельветов.

Цецина оставался в их земле, ожидая решения и приказов императора. Когда он получил их и готовился перейти Альпы, до него дошла весть, что отряд кавалерии, некогда служивший под началом Вителлия в Африке и переброшенный Нероном в Италию для упомянутого плана экспедиции в Египет, перешел на сторону своего прежнего командира и принес ему клятву верности. Этот кавалерийский отряд находился теперь в окрестностях По и, не довольствуясь собственным присоединением к Вителлию, склонил на его сторону четыре важных города: Милан, Новару, Иврею и Верчелли. Цецина, обрадованный таким удачным началом и понимая, что отряд, насчитывавший не более тысячи всадников, не сможет удержать столь обширную территорию, быстро выслал значительный отряд пехоты и конницы, а сам с главными силами перешел через Пеннинские Альпы, еще покрытые снегами.

Пока Вителлий готовился к войне с такой грозной решимостью, он нередко получал от Отона письма, полные слащавых уверений, призывавших к миру и предлагавших деньги, почетное положение и любое место для уединения, где он мог бы провести свои дни в изобилии и наслаждениях. Вителлий отвечал в том же тоне, и какое-то время с обеих сторон продолжалась эта нелепая и непристойная игра. Затем любезности сменились оскорблениями, и в письмах они взаимно упрекали друг друга во всевозможных бесчинствах и мерзостях – и оба говорили правду.

Отон также хотел выяснить настроения войск противника и велел сенату отправить к двум германским армиям несколько депутатов. Те остались при Вителлии, к которому примкнули так легко, что даже не сохранили видимости приличия и лишили себя оправдания вынужденностью. Офицеры гвардии, которых Отон присоединил к ним якобы для почета и сопровождения, были отосланы прежде, чем успели сблизиться с легионами. Валенс поручил им доставить письма от германских армий к преторианским когортам и городским войскам. В них с преувеличениями говорилось о могуществе партии Вителлия, предлагалось жить в согласии, упрекали за желание передать власть Отону, тогда как Вителлий получил ее первым, и испытывали их верность обещаниями и угрозами, указывая на неравенство сил в случае войны, но заверяя, что они ничего не потеряют при мире. Однако преторианцы были слишком преданы Отону, чтобы поколебаться.

После попыток подкупа последовали тайные козни. Вителлий и Отон взаимно посылали друг против друга убийц. Люди Вителлия легко скрывались в Риме, а эмиссары Отона были быстро раскрыты: новые лица сразу выдавали себя в лагере, где все знали друг друга.

В Риме у Вителлия оставались мать, жена и дети. Он написал Сальвию Тициану, брату Отона, что если с ними случится какая-либо беда, то он ответит за это своей головой и головой сына. Оба дома уцелели, но слава милосердия принадлежит Вителлию: ведь мягкость Отона можно объяснить страхом, тогда как к победителю подобное подозрение неприменимо.

До сих пор я говорил лишь о силах партии Вителлия. Но и партия Отона была не менее сильна. Кроме Италии, преторианских и городских когорт, за него были легионы Далмации, Паннонии и Мёзии, присягнувшие ему на верность. Это была его настоящая и прочная опора. Заморские провинции и весь Восток, Египет и Африка также принесли ему клятву, но не из привязанности к его личности. Имя Рима и величие сената много значили в этих отдаленных землях, и там естественно склонялись к признанию того императора, который был утвержден в Риме. Кроме того, Отон был первым из двух соперников, чье возвышение дошло до них и заранее расположило умы.

Вителлий тоже имел в своем лагере провинции, которые примкнули к нему по обстоятельствам, а не из истинной преданности. Аквитания, Испания и Нарбонская Галлия держались его лишь из страха. Испания сначала даже объявила себя за Отона, и проконсул Клувий Руф был восхвален в объявлении, которое Отон приказал вывесить в Риме. Но вскоре стало известно, что он переменил сторону. Аквитания также колебалась. Таким образом, силы Отона и Вителлия были уравновешены, и исход борьбы казался крайне неопределенным.

Вот военный план, который составил Отон. Поскольку он знал, что переходы через Альпы уже заняты войсками Вителлия, он решил атаковать Нарбонскую Галлию с моря и с этой целью снарядил флот. Те, кто находился на этом флоте, проявляли к нему чрезвычайное рвение. В первую очередь это были остатки морского легиона, так жестоко обойденного Гальбой. К ним Отон присоединил городские когорты и отряд преторианцев, на верность которых он настолько полагался, что даже считал их надзирателями за лояльностью командиров. Этими командирами были два первых легионных центуриона и трибун, разжалованный Гальбой и восстановленный Отоном. Они командовали войсками. Забота о кораблях лежала на вольноотпущеннике Оске – должность, превышавшая его статус, но Отон больше доверял человеку такого положения, чем тем, кто был знатного происхождения и занимал более высокое положение.

Сам он возглавил сухопутную армию, чтобы выступить навстречу легатам Вителлия. Для командования под его началом он выбрал самых опытных генералов, которых тогда имел Рим: Светония Паулина, чьи подвиги, описанные в предыдущих книгах, заслуживают похвалы; Мария Цельса, воина, полного энергии; Анния Галла, чьей отличительной чертой была рассудительность. Однако он не полностью полагался на их преданность ему и сохранял все свое доверие для Лициния Прокула, одного из двух префектов претория, отличного офицера для службы в охране, но совершенно неопытного в войне, к тому же злобного клеветника, умевшего искажать даже хорошие качества других и ловко внушать принцепсу подозрения и недоверие к людям, сочетавшим прямоту и скромность с выдающимися талантами.

Перед отъездом, опасаясь, что его отсутствие может вызвать волнения в Риме, он счел необходимым принять меры предосторожности, не всегда сообразуясь с принципами строгой справедливости. Долабелла был ему подозрителен – не из-за каких-либо проявлений честолюбия или интриганства, а из-за имени, которое он носил (одного из самых знаменитых в древней знати), из-за родства с Гальбой и потому, что он был в числе кандидатов на усыновление этим императором. Отон счел эти причины достаточными, чтобы взять Долабеллу под стражу. Он сослал его в Аквин [16] и приказал держать под присмотром. По тем же причинам он взял с собой нескольких магистратов и большую часть консуляров – не для того, чтобы пользоваться их советами или услугами, а чтобы иметь их под рукой и в своей власти. Среди них был Луций Вителлий, которого он ничем не выделял, не обращаясь с ним ни как с братом императора, ни как с братом своего врага.

Для Рима военные приготовления были в новинку. С тех пор как Август даровал республике мир, римский народ знал только далекие войны, тревоги и слава которых касались лишь главы империи. При Тиберии и Калигуле бояться приходилось лишь бедствий тиранического мира. Выступление Скрибониана Камилла против Клавдия было подавлено в зародыше, и у людей не было времени встревожиться. Нерона погубила лишь весть о восстании двух провинций, а не их оружие. Теперь же люди видели, как движутся легионы и флоты, и – что было неслыханно – преторианские и городские когорты отправляются на битву.

Таким образом, в Риме царил хаос, и ни один класс граждан не был избавлен от страха. Первые лица сената – слабые старики, привыкшие за долгий мир к спокойной жизни; изнеженная знать, забывшая военное ремесло; всадники, не имевшие опыта службы и никогда не ходившие в походы, – все дрожали, и их ужас проявлялся в попытках скрыть его. Однако были и другие, настроенные совершенно иначе. Война пробуждала в них честолюбие, но безумное честолюбие, заставлявшее их стремиться к блеску через расточительность. Они запасались дорогим оружием, прекрасными конями, роскошными экипажами. Для некоторых важным делом был стол, и они закупали, как военные припасы, все, что питает роскошь и разжигает страсти. Мудрые вздыхали о мире, который ускользал, и заботились о благе государства; легкомысленные, погруженные в настоящее и не думавшие о будущем, опьянялись пустыми надеждами. Беспорядок устраивал многих, кто, разорив свои дела и потеряв всякий кредит, боялся мира и видел спасение только в общей смуте. Простой народ, чьи взгляды всегда ограничены тем, что его непосредственно касается, начал ощущать бедствия войны через нехватку денег и рост цен на продовольствие. Ничего подобного он не испытывал во время движения Виндекса, которое закончилось в провинции схваткой между германскими легионами и галлами.

Отон делал все возможное, чтобы положить конец этим бедствиям, ускоряя решение. Он не терпел промедления, утверждая, что оно погубило Нерона, а быстрота Цецины, уже перешедшего Альпы, подгоняла его выступить в поход.

Четырнадцатого марта он созвал сенат, чтобы поручить заботу о республике его бдительности – акт доброты и доверия. В то же время, стараясь завоевать сердца проявлением милосердия и справедливости, он вернул вернувшимся из изгнания конфискованное имущество, которое еще не поступило в фиск, а также девять десятых даров Нерона, отобранных Гальбой. Этот дар был очень уместен и выглядел великолепно, но его результат оказался незначительным из-за рвения и тщательности фискальных чиновников, оставивших почти ничего.

Отон также обратился с речью к народу, в которой превозносил достоинство столицы и ссылался на августейшее одобрение всего сената. О сторонниках Вителлия он отзывался весьма умеренно, обвиняя их скорее в предвзятости и невежестве, чем в злой воле и дерзости. О самом Вителлии он не сказал ни слова. Тацит сомневается, следует ли приписывать эту осторожность самому Отону или тому, кто составлял для него речи. Общественное мнение приписывало их Галерию Трахалу, известному оратору, о котором я упоминал ранее: в них узнавали его стиль. Аплодисменты толпы, привыкшей льстить, были столь же чрезмерны, сколь лживы и лицемерны. Это были горячие пожелания, проявления пылкой привязанности, как если бы провожали диктатора Цезаря или императора Августа. Так низко привычка к рабству опустила римский народ. Он стал народом рабов, где каждый, занятый личной выгодой, не считался с приличиями и общественной честностью. Уезжая, Отон поручил своему брату Сальвию Тициану замещать его в городе и управлять делами империи в его отсутствие.

Он отправил вперед значительный отряд войск, состоявший из пяти преторианских когорт, первого легиона и некоторого количества кавалерии. К ним он присоединил две тысячи гладиаторов – подкрепление, мало достойное для партии, которая его использовала, но все же применявшееся в гражданских войнах даже вождями, соблюдавшими правила. Во главе этих войск были поставлены Анний Галл и Вестриций Спуринна с приказом оспаривать у врага переход через По, поскольку альпийский рубеж был уже преодолен. Сам Отон следовал за ними на небольшом расстоянии с остальными преторианскими когортами и всеми имевшимися у него силами. Он не стал ждать четыре легиона, шедших к нему из Далмации и Паннонии, три из которых были veteranorum. Четырнадцатый легион, особенно прославившийся своими подвигами в Британии под командованием Светония Паулина, был выбран Нероном для экспедиции, которую он задумал незадолго до своей гибели, и это предпочтение еще больше подняло дух его солдат, а их привязанность к Нерону переносилась на Отона. Эти четыре легиона, выслав вперед отряд в две тысячи человек, двинулись в путь, но медленно. Спор был решен до их прибытия.

Покидая Рим, Отон, казалось, оставил в нем вкус к роскоши и удовольствиям. Облаченный в железные доспехи, он шел пешком во главе войск, покрытый пылью, небрежный в одежде, совершенно непохожий на прежнего себя [17]. Он умел быть тем, кем требовали обстоятельства и нужда его дел.

Вначале фортуна благоволила Отону и подавала ему лестные надежды. Его флот, хотя и очень плохо управляемый, подчинил ему все морское побережье Лигурии и Нарбонской Галлии. Как я уже говорил, командовали им трибун и два центуриона. Солдаты, плохо соблюдавшие дисциплину, заковали трибуна в цепи. Один из центурионов не имел никакого авторитета; другой, по имени Суедий Клемент, не столько командовал войсками, сколько угождал им. Но если он был более способен развращать, чем поддерживать порядок, то, с другой стороны, отличался храбростью и страстным желанием отличиться.

Флот, где солдаты были хозяевами, не мог не вызывать странных беспорядков. Продвигаясь вдоль Лигурии, они повсюду высаживались и вели себя так, что их никак нельзя было принять за национальные войска, патрулирующие берега своей родины. Это были враги, чинившие всевозможные насилия. Они грабили, опустошали, предавали всё огню и мечу, и разрушения были тем ужаснее, что против них никто не оборонялся. Поля были полны богатств, которые дарит земля, дома стояли открытыми. Жители вместе с жёнами и детьми выходили навстречу солдатам с полной уверенностью, внушённой мирным временем, и встречали ужасы войны. Ни одна область не пострадала сильнее, чем Приморские Альпы [18], которые Марий Матур, управляющий этой территорией, попытался защитить с помощью набранных им горцев. Но регулярные войска без труда рассеяли толпу варваров, не знавших никакой дисциплины, равнодушных как к славе победы, так и к позору бегства. На бедной нации нечего было пограбить; даже пленных взять не удалось, ведь эти проворные люди одним ловким прыжком взбирались на вершины гор. Победители обрушились на город, называвшийся тогда Альбиум Интемелий, а ныне – Вентимилья, и утолили свою жадность за счёт несчастных жителей.

Их несправедливость и жестокость, уже отвратительные сами по себе, стали ещё мерзостнее на фоне примера мужества, поданного одной лигурийской женщиной, спрятавшей своего сына. Солдаты, полагая, что вместе с ним она укрыла и золото, пытались пытками заставить мать выдать сына. Она показала им свою грудь, заявив, что именно в этом убежище они должны искать того, кого преследует их ярость. Даже самые жестокие мучения, продолжавшиеся до самой смерти, не смогли вырвать у неё ни слова, которое противоречило бы столь великодушному ответу.

Этими же мародёрами была убита мать Агриколы, находившаяся в то время в своих лигурийских владениях [19].

Жители Нарбоннской Галлии, встревоженные близостью флота Отона, запросили помощи у Валента, который ещё не перешёл Альпы. Командир отправил им значительный отряд – конницу и пехоту, и между ними и высадившимися на берег людьми Отона один за другим произошли два ожесточённых сражения прямо у моря. В обоих случаях сторонники Вителлия потерпели неудачу, но победа досталась дорогой ценой. Затем, по негласному перемирию, обе стороны разошлись: побеждённые отступили в Антиб, а люди Отона – в Альбигаунум (ныне Альбенга) на генуэзском побережье.

Слухи об успехах флота Отона удержали в его партии Сардинию и Корсику. Однако на Корсике произошли волнения из-за безрассудства управляющего Децима Пакария, беспокойного и буйного человека, который, спеша проявить рвение к Вителлию, попытался обеспечить ему слабую поддержку острова, где он имел власть. Он поплатился за свою безумную затею: корсиканцы, измученные наборами и военными упражнениями, которым он их принуждал, подстерегли его в бане и убили. Убийцы доставили его голову Отону, но не получили ни награды от того, ради кого трудились, ни наказания от победившего Вителлия – более важные дела и преступления заставили о них забыть.

Сухопутные войска Отона одержали ещё более значительные успехи, чем его флот, о чём только что было рассказано. Правда, первая стычка оказалась неудачной. Я уже упоминал о кавалерийском отряде, который, следуя вдоль берега По, перешёл на сторону Вителлия. Эта конница, поддержанная сильным отрядом, посланным Цециной, без труда склонила на ту же сторону весь прекрасный край, простирающийся между По и Альпами. Не то чтобы города и народы этих мест любили Вителлия, но и к Отону они не испытывали никакой симпатии. Размягчённые долгим миром, они были равнодушны к любому властителю, и первый занявший их решал их судьбу.

Всё это произошло ещё до подхода войск Отона, и поначалу они понесли небольшие потери. Одна когорта паннонцев была захвачена в плен под Кремоной. Сто всадников и тысяча моряков разделили их участь между Плаценцией и Тицином (ныне Павия). Эти успехи воодушевили батавов и германцев, выделенных Цециной. Они переправились через По напротив Плаценции, перехватили несколько разведчиков, и эта неожиданная дерзость вызвала тревогу, породив слух, что Цецина подошёл со всей армией.

Спуринна находился в Плаценции с тремя преторианскими когортами и тысячью ветеранов. Это был мудрый и опытный командир, не поверивший ложным слухам, распространяемым перепуганными людьми. Но он понимал, что под его началом – гарнизон, а не армия, и что его войска хватит для обороны города, но не для полевых действий. Поэтому он решил оставаться за стенами Плаценции. Однако солдаты, никогда не видевшие войны и от неведения ставшие неукротимо дерзкими, схватились за оружие, схватили знамёна, направили оружие на Спуринну, пытавшегося их удержать, и отказались слушать центурионов и трибунов, хваливших осторожность командира. Они даже обвинили его в измене и сговоре с Цециной. Спуринна был вынужден уступить их безрассудству и счёл нужным притвориться, что разделяет их порыв, чтобы сохранить авторитет и иметь возможность образумить их, если пыл мятежа утихнет. Так и произошло, как он и предвидел.

Когда они вышли в поле и с наступлением ночи пришлось возводить укрепления, эта непривычная для преторианцев работа начала укрощать их пыл. Тогда более разумные прозрели, признали свою ошибку и стали указывать остальным, какой опасности они подвергнутся, окажись в открытой местности, в таком малом числе, окружёнными всей армией Цецины. Эти доводы были убедительны, и при поддержке офицеров все согласились, что командир поступил мудро, выбрав для ведения войны мощную и хорошо укреплённую колонию. Наконец, Спуринна осмелился говорить с ними откровенно – не упрекая за ошибку, а разъясняя свои мотивы. Он добился успеха и, оставив лишь несколько разведчиков следить за врагом, вернул остальных в Плаценцию – теперь более сговорчивых и готовых подчиняться. Он укрепил и расширил городские укрепления, запасся оружием и всем необходимым для осады, а главное – восстановил в своих войсках дисциплину и субординацию, единственное преимущество, которого не хватало партии Отона, в остальном сильной мужеством.

Однако Цецина приближался, держа солдат в такой же скромности и сдержанности с момента вступления в Италию, сколь доселе позволял им распущенность. Странный и пышный наряд полководца резал глаза жителям тех земель, через которые он проходил. Эти народы, носившие тоги, находили необычным, что римский генерал являлся перед ними в кафтане, расшитом разноцветными полосами [20], а в остальном своем облачении подражал варварской моде. Его супруга Салонина сопровождала его, восседая на прекрасном коне с великолепной сбруей, – и эта роскошь, никому не причинявшая вреда, тем не менее возбуждала негодование. Таков природный порок всех людей: смотреть завистливым взором на удачу выскочек и прощать возвышение тех, кого они знали равными себе, лишь при условии их безупречной скромности.

Цецина, переправившись через По, сначала попытался склонить противников на свою сторону красивыми речами и щедрыми обещаниями, но ему ответили тем же. После того как громкие слова о мире и согласии были произнесены с обеих сторон с равной долей лицемерия, пришлось перейти к войне – и Цецина начал осаду Плаценции, намеренно пуская в ход все, что могло внушить ужас, ибо знал, что успех первого предприятия имеет огромное значение для всех последующих. Не сомневаясь ни в чем, он решил действовать стремительно и бросился на приступ, не приняв ни одной из предосторожностей, которые военное искусство изобрело для защиты осаждающих. Солдаты, столь же самонадеянные, как их командир, подступили к стенам, пресыщенные вином и яствами. Они встретили яростное сопротивление, которого никак не ожидали, и, понеся большие потери, были отброшены. В этой первой схватке сгорел огромный и великолепный амфитеатр, стоявший в предместье, – потеря, которую плацентинцы горько оплакивали, когда более страшные беды миновали.

Ночь прошла в приготовлениях к правильной атаке с одной стороны и упорной обороне – с другой. Сторонники Вителлия запаслись плетеными щитами, галереями и таранами; люди Отона приготовили длинные шесты и огромные глыбы камня, свинца и меди, чтобы пробивать и разрушать осадные сооружения нападающих и раздавливать тех, кто окажется под ними. В этой работе обе стороны воодушевляли себя горячими речами. Они напоминали себе о чести победы и позоре поражения. Одни превозносили непобедимую силу германских легионов, другие – славу и превосходство преторианских когорт и императорской гвардии. Легионеры третировали преторианцев с величайшим презрением, как жалкое войско, изнеженное праздностью и развращенное цирком и театрами; те, в свою очередь, называли противников чужеземцами, которых Рим и в глаза не видел. Имена Отона и Вителлия часто звучали в этих речах, но у обеих сторон было куда больше поводов поносить того, против кого они сражались, чем хвалить того, кому служили.

Едва занялся день, как стены уже были усеяны защитниками, а равнина сверкала от блеска оружия. Легионы, сомкнув ряды, и вспомогательные отряды, рассыпавшиеся по полю, разделили между собой участки атаки. Германцы, входившие в состав вспомогательных войск, издали метали стрелы и камни в самые укрепленные и защищенные места города; если же какая-то часть стены казалась недостаточно охраняемой или в плохом состоянии, эти варвары, следуя своему обычаю, без всякой осторожности приближались к ней полуголые, не прикрываясь щитами, но тряся ими в тщетной браваде и испуская дикие крики. Преторианцы легко с ними справлялись. Они осыпали их градом метко пущенных стрел и перебили множество, почти не понеся потерь. Не менее успешно они отражали и легионеров, которые под прикрытием галерей пытались подкопать стену. Огромные каменные глыбы, заготовленные осажденными, сброшенные сверху на крыши галерей, привели все в смятение и сделали эту атаку столь же бесполезной. Легионеры, раздавленные, и вспомогательные отряды, пронзенные стрелами, отступили в великом стыде, утратив значительную часть своей прежней славы. Цецина, после двух неудачных штурмов, снял осаду и отступил к Кремоне.

Спуринна, узнав о движении врага, немедленно отправил гонца к Аннию Галлу, чтобы известить его о снятии осады и маршруте Цецины. Галл был уже в пути с Первым легионом, который вел на помощь Плаценции. Узнав новости от Спуринны, легион рвался в бой, и боевой пыл едва не привел к мятежу. Галлу с большим трудом удалось восстановить порядок, и он остановился у Бедриака – деревни, расположенной между Кремоной и Вероной [21], которую два сражения римлян против римлян в течение нескольких месяцев сделали знаменитой в истории.

Примерно в то же время Марций Макр, командовавший двумя тысячами гладиаторов, о которых я уже говорил, внезапно переправился с ними через По близ Кремоны и, напав на отряд вспомогательных войск Цецины, часть их перебил, а остальных обратил в бегство. Однако он не стал развивать успех, опасаясь, что враги, опомнившись, не позовут подкреплений и вскоре не возьмут верх.

Эта предосторожность [précaution de prudence] вызвала подозрения среди солдат Отона, привыкших всегда истолковывать действия своих командиров в дурную сторону. Самые трусливые, как это обычно бывает, оказались и самыми наглыми; их речи атаковали не только Мацера, но и высших военачальников – Анния Галла, Светония Паулина, Мария Цельса. Особенно убийцы Гальбы проявляли себя как самые яростные поджигатели смуты и раздора. Терзаемые угрызениями совести за свое преступление и страхом справедливого возмездия, они искали спасения в хаосе, сея рознь то открытыми мятежными речами, то тайными наветами, которые передавали Отону. А этот принц, склонный прислушиваться к донесениям самой низкой черни, потому что боялся честных людей, не знал, на что решиться, колебался в успешный для себя период и становился мудрее лишь в несчастье. Он принял решение вызвать своего брата Тициана и передать ему общее командование войсками.

Прежде чем новый командующий прибыл, Паулин и Цельс одержали над врагом весьма значительную победу.

Цецина был раздражен тем, что ни одно из его предприятий не увенчалось успехом, а репутация его армии с каждым днем падала. Снятие осады Плаценции, вспомогательные отряды, застигнутые врасплох и разбитые Мацером, даже стычки между разведчиками обеих сторон, почти всегда оканчивавшиеся не в его пользу, – все это огорчало его; и, опасаясь, что приближающийся Валент присвоит себе всю славу побед, он с большей горячностью, чем осмотрительностью, стремился восстановить свою честь. С этой целью он разработал план засады, в которую надеялся заманить вражеских военачальников. Но те, получив предупреждение, обратили его же хитрость против него самого, и он попал в ловушку, которую расставил.

Конница Отона под командованием Цельса творила чудеса и прорывала ряды противника. Паулин, ведший пехоту, не поспел вовремя на подмогу. Он был по натуре медлителен; а так как бой разгорелся на пересеченной местности, он сначала хотел засыпать рвы, расширить дороги, выстроить армию в боевой порядок, будучи убежден, что время побеждать наступит тогда, когда будут приняты все меры предосторожности, чтобы не быть побежденным. Благодаря этой задержке люди Цецины укрылись в виноградниках и небольшой роще, где смогли перевести дух и перегруппироваться. Оттуда они снова пошли в атаку, убили нескольких преторианских всадников, которые в пылу победы зашли слишком далеко, и ранили царя Эпифана [22], храбро сражавшегося за Отона.

Тогда в бой вступила пехота Паулина и разгромила вражеские войска с тем большей легкостью, что Цецина совершил ошибку, не вызвав сразу значительное подкрепление, а отправляя когорты по одной, которые, по мере прибытия, приходили в расстройство либо от натиска победителей, либо от потока беглецов.

Эта ошибка командующего была замечена даже его солдатами, которые разгневались и заподозрили измену; в результате они заковали в цепи префекта лагеря Юлия Грата, обвинив его в сговоре с его братом Юлием Фронтоном, трибуном в армии Отона, который, в свою очередь, также был закован в цепи по аналогичному подозрению.

Между тем ужас среди войск Вителлия был так велик и всеобщ, смятение и смешение бегущих с теми, кто выходил из лагеря им навстречу, внесли такой хаос как на поле боя, так и у укреплений, что обе стороны сошлись во мнении: армия Цецины могла быть полностью уничтожена, если бы Паулин не дал сигнал к отступлению.

Этот генерал утверждал, что опасался, как бы, увлекшись преследованием, он не подверг усталые после тяжелого боя войска, не имевшие резервов на случай неудачи, опасности со стороны свежих сил противника, которые могли выйти из лагеря. Но это объяснение нашло мало сторонников: толпа осталась недовольна, и подозрения против командующего лишь усилились.

Напротив, исход этого боя стал полезным уроком для побежденных. Не пав духом, они восприняли его как предупреждение действовать с большей осторожностью и сдержанностью. И не только войска Цецины извлекли из этого пользу, стремясь смыть упрек своего командира в том, что они сами стали причиной своего поражения из-за высокомерия, более подходящего для мятежа, чем для боя; но и солдаты Валента, который к тому времени прибыл в Павию, научились не презирать врага и, уязвленные желанием восстановить славу своей партии, стали более покорными и готовыми к повиновению.

Ибо до этого времени среди них царил тот же дух непокорности; по пути они подняли яростный мятеж, жертвой которого едва не стал сам Валент. Вот как это произошло.

Восемь батавских когорт, которых Валент нашел в Лангре и присоединил к своей армии, были, как я уже говорил, изначально приписаны к четырнадцатому легиону. Во время восстания, освободившего империю и человеческий род от Нерона, легионеры и батавы разошлись во мнениях: первые поддержали принцепса, вторые выступили против него. После падения Нерона батавы возгордились и стали вести себя триумфально. Они отказались сопровождать четырнадцатый легион в Далмацию и решили вернуться в Британию, откуда прибыли. Встреча с армией Валента заставила их повернуть назад. Они присоединились к партии Вителлия, принеся с собой всю свою спесь. Они постоянно хвастались перед легионами, с которыми шли, что подавили четырнадцатый легион, лишили Нерона власти над Италией; словом, они приписывали себе всю славу разрешения этого великого спора и называли себя вершителями судеб принцепсов и исходов войн.

Легионеры с трудом терпели эти похвальбы, сам командующий был раздражен; дисциплина разлагалась из-за непрерывных ссор, которые легко могли перерасти в стычки; наконец, Валент опасался, что батавы от наглости перейдут к измене.

Потрясенный этими размышлениями, Валенс воспользовался предлогом, который предоставило ему поражение войск, посланных им на помощь Нарбоннской Галлии против флота Отона. Под предлогом защиты союзников Вителлия и в действительности с целью раздробить слишком мощный корпус, когда все его силы были собраны вместе, он приказал части батавов отправиться в Нарбоннскую Галлию. Этот приказ огорчил батавов и даже вызвал недовольство легионов, которые жаловались, что у них отнимают важную поддержку, удаляя отличные войска. «Как! – говорили они, – старых солдат, победителей во многих войнах, удаляют, так сказать, с поля битвы в тот момент, когда мы приближаемся к врагу! Если забота о провинции важнее, чем забота о столице и спасении империи, тогда давайте все отправимся в Нарбоннскую Галлию. Но если Италия – наша главная цель, если она – конечный пункт и плод победы, то что может быть бессмысленнее, чем ослаблять себя при вступлении в нее и отсекать от нашего тела крепкие члены, которые могли бы оказать нам великие услуги?»

Когда эти речи распространились по всему лагерю, Валенс решил навести порядок и послал своих ликторов, чтобы подавить мятеж. Но бунтовщики напали на него самого, забросали его камнями, заставили бежать и преследовали, упрекая в награбленном в Галлии богатстве, в золоте, полученном от виеннцев; и, будучи убеждены, что он прячет сокровища, добытые их трудами, они разграбили его багаж, обыскали его палатки и прощупывали землю острием своих мечей, пока несчастный командир, спасенный их жадностью, скрывался переодетым в раба у одного кавалерийского офицера.

Их ярость со временем начала утихать. Альфен Вар, префект лагеря, придумал способ, чтобы заставить их почувствовать необходимость в своем командире. Он перестал поддерживать какой-либо порядок, необходимый для дисциплины в армии. Он запретил центурионам делать обходы, а трубачам – трубить сигналы ночной стражи. Эта непривычная тишина окончательно смутила мятежников. Они оставались в каком-то оцепенении: смотрели друг на друга, не зная, что предпринять; и, удрученные именно тем, что никто не командовал ими, они попытались скромным молчанием, знаками раскаяния, наконец, мольбами и слезами вымолить прощение. Валенс выбрал этот момент, чтобы выйти из укрытия, и предстал перед ними в униженном состоянии просителя, с лицом, залитым слезами. Солдаты считали его мертвым, и, увидев его вопреки своим ожиданиям, они были одновременно тронуты и переполнены радостью; и, переходя, как это обычно бывает у толпы, от одной крайности к другой, они радовались его возвращению, осыпали его похвалами и, окружив орлами и знаменами, возвели на трибунал. Валенс проявил умеренность, подобающую обстоятельствам. Он не требовал наказания ни для одного из виновных, однако пожаловался на некоторых, опасаясь, что полное молчание сделает его подозрительным, будто он затаил в сердце всю свою обиду. Он знал, что в гражданских войнах солдаты диктуют законы своим командирам.

Мятеж едва не вспыхнул снова, когда армия Валенса, прибыв к Павии, узнала о поражении Цецины. Взбешенные тем, что не успели вовремя, чтобы принять участие в битве, солдаты обвиняли в этом медлительность и даже предательство своего командира. Но размышление превратило эту необдуманную ярость в жажду сразиться с врагом. Солдаты не хотели отдыхать; не дожидаясь ничьих приказов, они спешили, подгоняли знаменосцев, часто опережали свои знамена, и благодаря этой поспешности вскоре соединились с Цециной.

Для войск последнего это было великой радостью – получить такое мощное подкрепление. Но в то же время они боялись, что будут презираемы как побежденные, как проявившие недостаток мужества. Поэтому, чтобы оправдаться самим и польстить прибывшей армии, они превозносили ее силу и мощь и жаловались на Валенса, чьи промедления лишили их такой поддержки и подвергли опасности сражаться в одиночку против свежих сил врага. И хотя Валенс имел преимущество по старшинству и командовал гораздо более многочисленным корпусом, симпатии солдат были на стороне Цецины, чья молодость, красивая внешность и особенно щедрость покоряли сердца, в то время как его шумные и хвастливые манеры ослепляли умы.

Отсюда возникла сильная ревность между двумя командирами. Цецина презирал своего коллегу как запятнанного позорной жадностью, а Валенс высмеивал Цецину как высокомерного и самонадеянного. Тем не менее, скрывая взаимную ненависть, они объединились ради общей пользы своего дела; вместе они писали письма, полные оскорбительных упреков в адрес Отона, ничем не стесняясь и не боясь лишить себя надежды на прощение в случае поражения, тогда как генералы Отона воздерживались от всяких нападок на Вителлия, как бы богата ни была для этого почва.

Правда, между этими двумя столь порочными принцами общественное мнение тогда делало различие в пользу Вителлия, чьи ленивые наслаждения казались менее опасными, чем неистовые страсти Отона. Последний, убив Гальбу, чрезвычайно усилил чувства ужаса и ненависти, которые уже давно гнездились в умах; никто не приписывал другому начала и причины войны. Вителлий, обжора и раб своего чрева, казался врагом только самому себе: роскошь, жестокость и дерзость Отона угрожали республике. Таковы наблюдения Тацита; несмотря на которые я не побоюсь сказать, что если Отон был более преступен, в нем было больше ресурсов. Его поведение после узурпации власти содержит много достойного похвалы; напротив, все в Вителлии достойно презрения – его глупая податливость открывала дверь всем бедам, не оставляя никакой надежды на добро.

Объединение Цецины и Валенса позволило им дать сражение, и ничто не мешало генеральной битве, если только Отон сам не откажется от нее. Он созвал большой совет, чтобы решить, затягивать ли войну или испытать удачу. Суэтоний Паулин высказался за выжидательную тактику; и, считаясь самым искусным полководцем империи, он счел достойным своей репутации подкрепить свое мнение глубокими соображениями, охватывающими весь план войны.

«Он представил поэтому, что все силы Вителлия уже прибыли и не стоит опасаться их дальнейшего усиления, учитывая брожение умов среди галлов и страх перед германскими племенами, которые не позволят оголить берег Рейна; что британские легионы заняты варварами, которым надо противостоять, и отделены морем; что в Испании мало войск; что Нарбонская Галлия дрожит, сдерживаемая флотом Отона и напуганная неудачей стычки, предпринятой людьми Вителлия; что Транспаданская Галлия, зажатая между Альпами и По, не имея выхода к морю и разоренная проходом войск, не сможет снабжать вражескую армию необходимыми припасами, которая вскоре окажется в нужде. Что германские вспомогательные отряды, чья гордость казалась угрожающей, на деле были вялыми телами, и смена климата, если война затянется до лета, достаточно их ослабит. Что часто грозные враги, чей первый натиск казался способным смести все, из-за промедлений теряли силы и приходили в ничтожество. – Вы же, напротив, – добавил он, – имеете неисчерпаемые ресурсы, на которые можно полностью положиться. Паннония, Мезия, Далмация предлагают помощь своих мощных армий. За нас Италия, Рим – столица империи, сенат и римский народ, уважаемые имена, чей авторитет может временно померкнуть, но никогда не исчезнет. Все общественные и частные богатства в нашей власти: а известно, что в гражданских распрях деньги эффективнее железа. Наши солдаты привычны к климату Италии и способны выносить жару. Перед нами По и множество хорошо укрепленных городов, снабженных войсками и провиантом, и ни один из них, как мы можем надеяться после примера Плаценции, не сдастся врагу. Что заставляет нас спешить? Мы только выиграем, затянув войну. Вскоре прибудет прославленный XIV легион с мезийскими войсками. Тогда мы вновь обсудим вопрос: и если возобладает мнение о битве, мы дадим ее с значительным подкреплением.

Марий Цельс поддержал мнение Павлина. Анний Галл, чье мнение запросили (поскольку он из-за падения с лошади лежал в постели), думал так же. Но Отон склонялся к противоположному решению. Его брат Тициан и префект претория Прокул, смелые по неопытности, громко уверяли, что боги и фортуна Отона будут покровительствовать битве; прибегая к лести, чтобы никто не осмелился им перечить. Это мнение победило, и безрассудство льстецов взяло верх над мудростью лучших умов.

Однако стоит заметить, что у Отона было несколько причин торопиться с битвой [23]. Помимо того, что он не выносил груза неопределенности и в силу своей живости и нетерпения, сокрушаемый тревогой, предпочитал ускорить решение, несмотря на риск, – преторианцы, рвавшиеся в бой, диктовали ему свою волю. Эти войска, совсем не привыкшие к тяготам полевой войны, тосковали по спокойной службе в городе; к тому же, преисполненные самомнения, они считали, что сразиться и победить для них одно и то же, и что генеральное сражение позволит им сразу вернуться к удовольствиям Рима, о которых они непрестанно сожалели.

Еще более сильный интерес подстегивал Отона, если верно (как утверждали многие), что в обеих армиях были настроения к примирению и соглашению не убивать друг друга из-за распри двух самых недостойных людей на земле, а вместо этого принести их обоих в жертву и выбрать достойного правителя для империи или даже предоставить решение сенату. Если бы дело приняло такой оборот, Суэтоний Павлин, человек проверенных заслуг и старейший из консуляров, мог питать большие надежды: и таков был, согласно этому рассказу, тайный мотив задержек, которые он советовал.

Тацит не находит в этом факте никакой вероятности и с пренебрежением опровергает его. Разве можно поверить, говорит он, что Павлин, чью осмотрительность справедливо хвалят, мог надеяться, что в столь испорченный век вооруженная толпа проявит достаточно умеренности, чтобы отказаться от войны из любви к миру, после того как нарушила мир из любви к войне? Можно ли с какой-то долей правдоподобия предположить, что армии, составленные из столь разных народов, чьи языки и нравы не имели ничего общего, договорились бы о таком плане; или что главные офицеры и командиры, большей частью погрязшие в роскоши, погребенные под долгами, опутанные преступлениями, согласились бы признать принцепса, который не был бы, как они, продан пороку и обязан своим возвышением их оружию? Честолюбие, добавляет он, наполнило кровью и резней даже лучшие времена республики. При Фарсале, на равнинах Филипп, легионы не расходились, не обнажив мечей, – куда уж годам Отона и Вителлия быть способными на такой героизм умеренности и мудрости.

Трудно не поддаться силе этих рассуждений. Но Тацит признает сам, что возможно, недостойность двух императоров, за которых сражались, породила мысли о мире у самых рассудительных и разумных солдат. Суэтоний Павлин и Марий Цельс, главные командиры армии Отона, были людьми честными, добрыми гражданами, которых эта идея могла прельщать, хотя они и считали ее трудновыполнимой. По крайней мере, Отон мог это подозревать; и этого подозрения было достаточно, чтобы заставить его не терпеть никаких промедлений.

Когда решение сражаться было принято, оставалось только обсудить, должен ли Отон присутствовать в битве или удалиться в безопасное место. И здесь, по наущению тех же льстецов, доминировавших в совете, был выбран наихудший вариант. Они демонстрировали показное рвение к сохранению жизни принцепса; так что Павлин и Цельс, уже оскорбленные провалом их первого мнения, не чувствовали себя готовыми дать второе, которое могло бы подвергнуть Отона опасности. Было решено, что император отступит в Брикселл [24]: и этот день отмечен Тацитом [25] как первая веха упадка дел Отона. С одной стороны, он увел с собой часть преторианских когорт и своих лучших войск; а с другой – оставшиеся потеряли мужество, потому что подозревали своих командиров, а Отон, единственный, кому солдаты доверяли и кто доверял только солдатам, оставил начальников и армию во взаимных подозрениях, и потому неспособных действовать согласованно. Доказательство этому не замедлило явиться.»

Генералы Вителлия были прекрасно осведомлены о положении в лагере Отона. В гражданских войнах нет ничего обычнее перебежчиков; а шпионы, пытаясь выведать чужие секреты, часто сами открывают доступ к своим. Таким образом, Цецина и Валенс, столь же спокойные, сколь их враги были горячи и стремительны, обращали в свою пользу безрассудную дерзость тех, с кем им приходилось иметь дело, и ждали удобного случая для выгодного сражения. Тем временем они занимали своих солдат постройкой понтонного моста через По напротив того места, где стояли гладиаторы Отона под командованием Мацера.

Посреди реки находился остров, куда часто переправлялись гладиаторы на лодках, а германцы – вплавь. Мацер завязал там бой, в котором был разбит: множество его гладиаторов погибло или утонуло, лодки потоплены или захвачены врагом. Это сражение произошло на глазах у обеих армий, и войска Отона, увидев поражение своих, пришли в такую ярость против Мацера, что он едва не лишился жизни. Один из мятежников ударил его копьём, а другие, обнажив мечи, уже собирались добить его, если бы трибуны и центурионы не бросились на помощь и не вырвали его из рук этих неистовых. Отон уступил солдатам, сместив Мацера и назначив вместо него Флавия Сабина [26], избранного консулом. Эти мятежные войска любили частую смену командиров, а те, в свою очередь, охотно покидали службу, где, постоянно становясь мишенью для бунтов, они боялись своих же солдат не меньше, чем вражеских.

После того как Отон покинул лагерь, титул главнокомандующего остался у его брата Тициана, но реальная власть сосредоточилась в руках префекта претория Прокула. Весь ум Паулина и Цельса становился бесполезным, поскольку никто не слушал их советов; а пустой титул генералов, который они носили, лишь делал их в какой-то мере ответственными за ошибки их безрассудного коллеги, прикрывавшегося их авторитетом. Офицеры были встревожены и полны недоверия, видя, как дурные советы полностью берут верх над хорошими. Солдаты горели рвением, но рвением непокорным, заставлявшим их скорее толковать приказы начальников, чем исполнять их. Таким образом, всё готовилось к генеральному сражению и к гибели Отона.

Армия Вителлия стояла лагерем близ Кремоны, а войско Отона – у Бедриака, как я уже говорил. Прокул, решив двинуться навстречу врагу, выступил из Бедриака, оставив там, однако, лагерь с необходимыми для его охраны войсками; пройдя четыре мили, он разбил новый лагерь в месте, столь неудачно выбранном, что в апреле, в местности, изрезанной реками, войска страдали от нехватки воды. Там снова начались споры о том, стоит ли давать битву. С одной стороны, Отон настойчивыми приказами требовал сражения; с другой – солдаты желали, чтобы их император лично возглавил их; многие настаивали на том, чтобы вызвать войска, стоявшие за По, на правом берегу реки. «Трудно, – говорит Тацит, – решить, какой выбор был бы лучшим. Достоверно лишь то, что хуже принятого решения быть не могло».

Было решено идти к месту слияния По и Адды; и поскольку это место находилось выше Кремоны, где стоял враг, кажется [27], что Прокул замышлял зажать армию Вителлия между той, которую он вёл, и отрядом, который Отон держал в Бриксилле. Но для выполнения этого плана нужно было пройти перед врагом, подставив ему фланг; и, по-видимому, именно поэтому Паулин и Цельс осуждали этот марш, указывая, что уставшие после многомильного перехода и обременённые обозом войска окажутся под ударом свежего противника, вышедшего из лагеря налегке, с одним лишь оружием, и получит над ними огромное преимущество. Тициан и Прокул не могли ничего возразить на эти доводы, но апеллировали к верховному командованию, представителями которого они были, и ссылались на приказы императора. Действительно, как раз тогда прибыл новый гонец от Отона с ещё более настоятельными, чем прежде, распоряжениями, сопровождавшимися жалобами и упрёками в адрес трусости и медлительности генералов. Отон хотел покончить с этим, устав от промедлений и не в силах больше терпеть состояние между страхом и надеждой. Пришлось всем согласиться с решением выступать и рискнуть в самом нелепом предприятии, какое только можно вообразить.

Враг их не ждал. При их приближении Валенс, оставшийся в лагере, подал сигнал к битве; а Цецина, быстро предупреждённый, бросил понтонный мост, который как раз спешно достраивал, и где в тот момент выслушивал предложения двух трибунов преторианских когорт. Разговор прервался из-за необходимости Цецины спешить в бой, так что его содержание осталось неизвестным.

Пока легионы, следуя обычаю, достойному внимания (как мне кажется), бросали жребий, чтобы определить, кому какое место занять в битве, конница выдвинулась против врага. Но она не выдержала натиска конницы Отона, хотя та и уступала ей числом, и была бы отброшена с большим беспорядком и опасностью к укреплениям лагеря, если бы легион Италика не заставил её мечами вернуться в бой.

Эта первая неудача не имела последствий. Армия Вителлия выстроилась спокойно и без суеты. Напротив, на стороне Отона командиры были охвачены мрачными предчувствиями, солдаты – недовольством к начальникам; всё перемешалось: воины, слуги, повозки; а дорога, с обеих сторон ограниченная крутыми и глубокими рвами, была бы слишком узкой даже для армии, совершающей мирный марш. Многие искали свои знамёна, от которых отстали; царил шумный беспорядок, бестолковые перемещения, никакого строя, назначенного генералами и офицерами – каждый становился в первую или последнюю линию по мере своей храбрости или трусости.

К этому хаосу, мало способствовавшему укреплению духа, добавилась ложная радость, ещё больше притупившая боевой пыл. Внезапно по армии Отона разнёсся слух, что противники внезапно переменились и оставили дело Вителлия. Неизвестно, что породило этот слух – безрассудная легкомысленность некоторых сторонников Отона или хитрость тайных агентов Вителлия. Как бы то ни было, солдаты Отона в первых рядах ухватились за эту надежду и, приблизившись к врагам, приветствовали их как друзей. В ответ они получили угрозы, а заодно вызвали подозрения в измене у своих же товарищей из задних рядов, которые не могли понять мотивов столь странного поведения.

Однако бой начали люди Вителлия, которые в хорошем порядке, сомкнув ряды, превосходя численностью и силой бойцов, яростно пошли в атаку. Воины Отона, хотя и рассеянные отрядами, в меньшем числе, уставшие от долгого перехода, храбро оборонялись. Общее сражение распалось на множество отдельных стычек. В местах, загроможденных деревьями и виноградниками, бились по-разному – вблизи и издали, батальонами и ротами. На насыпи большой дороги, названной Тацитом [28] Постумиевой, схватки шли грудь на грудь. Воины, видя друг друга и выделяясь среди прочих, прилагали все усилия, чтобы честь решения всего спора досталась их доблести. Пренебрегая дротиками, которые метали издали, они использовали только мечи и топоры, чтобы разбить доспехи и шлемы, и теснили друг друга, пока более слабые не были вынуждены отступить.

Между По и большой дорогой простиралась равнина, где доблестно сражались два легиона: первый – за Отона, двадцать первый – за Вителлия. Последний был старым соединением, давно покрытым славой. Первый же никогда не участвовал в битвах, но, полный гордости и отваги, горел желанием стяжать честь. Сначала он одержал верх и, изрубив первую линию двадцать первого легиона, захватил его орла. Эти ветераны, возмущенные нанесенным им оскорблением, собрали все силы и сражались с такой яростью, что обратили противников в бегство, убив командира легиона Орфидия Бенигна и захватив большую часть знамен и штандартов.

С другой стороны, тринадцатый легион постигла та же участь, что и первый. Отряд четырнадцатого (поскольку сам легион не участвовал в битве) также был окружен, и вся доблесть этих храбрецов пала под натиском превосходящих сил. Таким образом, сторонники Отона повсюду терпели поражение, а окончательный разгром довершил отряд батавов, приведенный Альфеном Варом. Разгромив на берегу По гладиаторов, о которых не раз упоминалось, он ударил во фланг армии Отона, прорвал и рассеял ее, поставив последнюю точку в разгроме. Побежденным не оставалось ничего, кроме бегства, и они пытались добраться до Бедриака, находившегося на очень большом расстоянии. Кроме того, дороги были усеяны грудами тел людей и лошадей, что затрудняло отступление и увеличивало резню. В гражданских войнах пленных не брали, поскольку, не будучи обращенными в рабство, они стали бы лишь обузой для захвативших их.

Генералы и высшие офицеры армии Отона вели себя по-разному в отношении собственной судьбы. Паулин и Лициний Прокул избегали лагеря, опасаясь ярости солдат, и искали укрытия в отдаленных местах, где могли бы обдумать события. Ведий Аквила, командир тринадцатого легиона, пожалел, что не принял аналогичных мер. Когда он вошел в лагерь еще при свете дня, на него набросилась толпа мятежников, осыпая оскорблениями и ударами, называя дезертиром и предателем – не потому, что могли предъявить ему конкретные обвинения, но потому, что толпе свойственно сваливать свои ошибки и позор на других. Тацит не сообщает, что стало с этим офицером. Можно предположить, что его спас Анний Галл, единственный из командиров, сохранивший в этой ситуации хоть какой-то авторитет среди солдат. Убеждениями и просьбами он добился от них, чтобы они не усугубляли несчастье поражения внутренней распрей, которая привела бы к взаимной резне, и внушил им мысль, что в любом случае – закончится ли война или придется снова браться за оружие – единственным спасением для побежденных является единство и согласие. Солдаты позволили успокоить себя этими доводами, порядок восстановился: караулы и посты были расставлены согласно дисциплинарному уставу. Титиан и Цельс, прибывшие в лагерь ночью, застали все в таком состоянии и не подверглись опасности.

Боевой дух побежденных войск был сломлен. Лишь преторианцы, которые, по свидетельству Плутарха, плохо проявили себя в битве, объясняли свое поражение предательством командиров, а не превосходством врага. Они говорили, что победа досталась противнику ценой крови, что их кавалерия была рассеяна, а орла одного из легионов захватили. Кроме того, Отон находился на другом берегу По с значительными силами, легионы из Мёзии должны были вот-вот подойти, а в лагере под Бедриаком оставалась большая часть армии: эти войска, по крайней мере, не были разбиты, и если судьба распорядится иначе, то честнее погибнуть с оружием в руках. Однако эта гордость преторианцев продержалась лишь до утра. Когда ночные размышления охладили их пыл, они согласились с остальными и покорились победителю.

Армия Вителлия остановилась в пяти милях от Бедриака и, следовательно, в одной миле от лагеря, откуда войска Отона выступили на битву. Она не окружила себя укреплениями – ее оружие и победа служили ей защитой. Но, несмотря на всю свою уверенность, она не атаковала лагерь побежденных – то ли из страха потерпеть неудачу, то ли в надежде на добровольную капитуляцию.

Эта надежда не была обманута. На следующий день прибыли Марий Цельс и Анний Галл, которым было поручено просить мира при условии признания Вителлия императором. Переговоры не были ни трудными, ни долгими: соглашение было заключено немедленно, и когда посланцы вернулись в лагерь, все входы были открыты, а те, кто сражался за Отона, принесли присягу Вителлию. Тогда победители и побежденные, объединившись, обнялись со слезами на глазах, проклиная с радостью, смешанной с горечью, судьбу гражданских войн. Они находили во вражеском стане – одни брата, другие раненого друга, чье состояние требовало заботы и пробуждало нежность. Награды, на которые они надеялись, оставались неопределенными: раны, смерть близких – вот плоды, которые они пожали. Тело Орфидия разыскали, чтобы воздать ему последние почести. Некоторые другие также были погребены теми, кому принадлежали. Остальные трупы остались гнить на земле.

Отон в Бриксилле ожидал известий о битве, сохраняя спокойствие и заранее приняв решение на случай поражения. Сначала глухой и печальный слух возвестил ему о несчастье, а вскоре прибывший с поля боя солдат подтвердил его. Видя, что ему не верят, и что одни называют его обманщиком, другие – трусом, бежавшим до исхода сражения, он пронзил себя мечом у ног императора. Привязанность войск к Отону и их пыл были так сильны, что они не стали ждать, пока он выскажется. Со всех сторон раздались крики, призывавшие его мужаться. Ему напоминали, что у него еще остались значительные силы, не тронутые битвой: «И мы сами, – добавляли солдаты, – готовы все вытерпеть и все отважиться ради вас!» И это были не лесть. Охваченные своего рода воодушевлением, они жаждали только боя, желая восстановить удачу своего дела. Те, кто находился далеко от Отона, простирали к нему руки; те, кто был ближе, обнимали его колени.

Плотий Фирм, префект претория, превосходил солдат в пылу. Заподозрив намерение Отона, он умолял его не покидать столь верное войско, так хорошо ему послужившее. Он говорил ему, что мужество проявляется больше в перенесении невзгод, чем в бегстве от них; что люди с сердцем и умом противостоят судьбе и, несмотря на ее жестокость, сохраняют надежду до конца; и что только робкие и малодушные впадают в отчаяние из-за слабости духа.

Все это происходило на глазах у войск, и в зависимости от того, казалось ли выражение лица Отона смягчившимся или, напротив, твердым в своем решении, в толпе раздавались либо радостные возгласы, либо стоны. И это рвение охватывало не только преторианцев, лично преданных Отону. Легионы из Мёзии, недавно прибывшие в Аквилею, отправили вперед послов, заявивших от их имени о той же решимости, той же стойкости, так что нельзя сомневаться: Отону было бы легко начать новую жестокую войну, ужасную и с неопределенным исходом между побежденными и победителями.

Но он всегда питал решительное отвращение к гражданской войне. Говорят, что имена Брута и Кассия, произнесенные в его присутствии, заставляли его содрогаться, и он никогда не предпринял бы выступление против Гальбы, если бы не был убежден, что оно может завершиться без войны. Оставаясь верным этим чувствам, он потребовал тишины и сказал следующее:

«Моя жизнь была бы слишком дорого куплена, если бы для ее сохранения пришлось подвергать новым опасностям верное и доблестное мужество, которое вы мне явили. Чем больше вы подаете мне прекрасных надежд, тем славнее будет моя смерть. Я испытал себя с судьбой, и этого испытания мне достаточно. Не думайте о том, как недолго длилась эта удача: труднее сохранять умеренность в процветании, которым не надеешься долго наслаждаться. Вителлий начал гражданскую войну: он и должен отвечать за то, что нам пришлось сражаться за империю. Для меня будет честью, что я стал причиной того, что сражались лишь однажды. Я хочу, чтобы потомство судило об Отоне по этому поступку. Вителлий вновь обретет брата, жену, детей. Мне не нужны ни месть, ни утешение. Другие превзойдут меня тем, что дольше владели империей: никто не откажется от нее с таким великодушием. Что же! Я позволю, чтобы цвет римской юности, чтобы победоносные армии вновь были изрублены в куски и отняты у республики из-за моей распри? Я счастлив унести с собой яркое свидетельство вашего рвения. Но если вы хотите пожертвовать для меня своими жизнями, моя слава – не принять этой жертвы. Не будем больше мешать – я вашему спасению, вы – моему мужественному решению. Распространяться многословно о принятом решении умереть – значит возбуждать подозрение в малодушии. Лучшее доказательство, которое я могу дать вам своей твердости в исполнении принятого решения, – это то, что я ни на кого не жалуюсь. Ибо тот, кто обвиняет богов или людей, желает жить».

Этот приписываемый Тацитом Отону монолог выражает весь фанатизм самоубийства. В нем преобладает любовь к славе, а общественный интерес играет лишь второстепенную роль и, кажется, приведен лишь для приличия. Осмелюсь сказать, что Плутарх придал решению Отона более благородную окраску, указав в качестве главного и основного мотива любовь к республике.

«Если я был достоин римского владычества, – говорит Отон у греческого историка [29], – то я должен принести себя в жертву ради спасения отечества. Я знаю, что победа наших противников еще не окончательна. Но мы сражаемся не против Ганнибала, не против Пирра, не против кимвров за Италию. Мы воюем с римлянами; и те, и другие, победители и побежденные, одинаково вредят отечеству. Ибо благо для того, кто одерживает верх, становится злом для него. Уверьтесь, что для меня славнее умереть, чем повелевать вселенной. Ибо я не вижу, чтобы моя победа принесла столько же пользы народу, сколько принесет моя смерть ради мира и согласия, предотвратившая бы вторую битву при Бедриаке».

Если бы Отон действительно думал так, как заставляет его говорить Плутарх, он заслуживал бы места рядом с Дециями и Кодром. Но я сильно опасаюсь, что версия Тацита ближе к истине. Нетерпеливый характер Отона и предубеждение, заставлявшее его видеть в самоубийстве вернейший и кратчайший путь к славе, по-видимому, и были главными причинами его решения. Да и как совместить в одной душе гнусность отвратительного братоубийцы с возвышенным героизмом самопожертвования ради блага родины?

Впрочем, в последние часы перед смертью Отон проявил такое же хладнокровие и такую же заботу о других, как Катон, на которого он в остальном вовсе не походил. Со спокойным видом, твердым голосом, унимая неуместные слезы и жалобы окружающих, он кротко говорил с каждым, увещевая или прося – в зависимости от возраста и положения – поскорее уйти и не раздражать победителя промедлением.

Он распорядился дать лодки и повозки тем, кто уходил. Сжег записки и письма, содержавшие свидетельства чрезмерной преданности ему или упреки, способные оскорбить Вителлия. Раздавал деньги, но осмотрительно и разумно, а не так, как человек, которому уже нечего беречь, потому что он скоро умрет.

Когда он заметил, что его племянник, юный Сальвий Кокцейан, дрожит и глубоко опечален, он постарался утешить его, похвалив его доброе сердце и осудив его страхи. «Вителлий, – говорил он, – которому я сохранил всю его семью, разве будет столь неблагодарным и жестоким, чтобы пощадить мою? Я заслуживаю милости победителя тем, что так быстро избавляю его от соперника. Ибо я не жду последней крайности и, пока у меня есть армия, готовая сражаться, избавляю республику от пролития римской крови. Я создал себе достаточно великое имя. Достаточно славным украшением для нового рода, подобного моему, является то, что после Юлиев, Клавдиев, Сульпициев я первым принес в него империю. Будь же мужествен, не страшись за свою жизнь и помни, что звание племянника императора – честь, которую ты никогда не должен забывать, но о которой не должен и слишком помнить».

Отон написал также утешительное письмо своей сестре и поручил заботу о своем прахе вдове Нерона, Статилии Мессалине, на которой собирался жениться.

Затем он немного отдохнул. Но когда он уже думал только о смерти, внезапный мятеж среди солдат, которые угрозами нарушали отход сенаторов, вернул его к другим заботам. «Добавим еще одну ночь к нашей жизни», – сказал он. Он вышел, строго отчитал зачинщиков мятежа и принял тех, кто приходил с ним проститься, пока не были приняты все меры для их отъезда.

Смерть Отона не положила конец войне и не позволила Вителлию спокойно завладеть империей, если бы пыл побежденных войск нашел того, кто согласился бы его поддержать. После похорон Отона они обратились к Виргинию, которого ранее уже мятежом удерживали в Брикселле; и вновь охваченные яростью, они хотели провозгласить его императором и принуждали его к согласию угрозами. Виргиний был слишком благоразумен, чтобы принять империю из рук побежденной армии, после того как отказался от нее, когда ему ее предлагали победоносные легионы. Мятежники потребовали по крайней мере, чтобы он взял на себя переговоры о их примирении с Цециной и Валентом. Но он не мог сделать этого, не подвергаясь великой опасности, так как был ненавистен германским армиям, считавшим, что он отверг и презрел их. Поэтому он попытался уклониться от их настойчивых просьб и, к счастью, нашел момент, чтобы скрыться через потайную дверь. Мятежники, видя себя покинутыми, наконец решили покориться победителям.

Таким образом, войны больше не осталось, но спокойствие не было восстановлено сразу, и большая часть сената, которую Отон привез с собой из Рима и оставил в Модене, оказалась в крайней опасности. Когда пришла новость о битве при Бедриаке и победе Вителлия, солдаты в Модене отвергли ее как ложный слух и, убежденные, что сенаторы – враги Отона, следили за их речами; они истолковывали в дурную сторону все их поступки и даже малейшие жесты; и своими упреками и оскорбительными словами они искали повода разжечь ссору, которая позволила бы им схватиться за оружие и пролить кровь. Для сенаторов это была великая опасность; с другой стороны, они боялись, что если не перейдут достаточно быстро на сторону победителя, тот обвинит их в холодности и равнодушии к его успехам и к нему лично. В этом затруднении они собрались, каждый не зная толком, на что решиться, и полагая, что разделив вину с множеством товарищей, смягчит свою. Их тревоги еще более усилились из-за торжественного посольства от сената колонии Модены, которое явилось воздать им неуместные почести, называя их «отцами-сенаторами» и предлагая оружие и деньги. Ничто не было так далеко от их мыслей, как принять подобные предложения. Но они лучше знали, чего им не следует делать, чем то, на чем им стоило остановиться; и после долгих дебатов и многих споров, не приведших ни к какому решению, они отправились в Бононию, чтобы вновь собраться на совет и выиграть время.

Сначала они попытались получить более точные сведения и разослали по всем дорогам надежных людей, чтобы опросить тех, кто мог бы сообщить им самые свежие новости. Вольноотпущенник Отона рассказал им, что только что оставил своего господина еще живым, но решившего разорвать все узы, привязывавшие его к жизни, и думающего лишь о потомстве. Этот рассказ, наполнив сенаторов восхищением, положил конец их нерешительности, и они решили, что могут без риска объявить себя сторонниками Вителлия. Уже брат нового императора, находившийся среди них, принимал поздравления, когда Кен, вольноотпущенник Нерона, наглой ложью вновь внес смятение в умы. Проезжая через Бононию, он утверждал, что четырнадцатый легион, подошедший после битвы и усиленный войсками из Брикселла, атаковал победителей, изрубил их в куски и вернул удачу на сторону Отона. Целью Кена, изобретавшего столь преступный обман в таких обстоятельствах, было лишь облегчить свое возвращение в Рим и заставить уважать приказы Отона, данные начальникам почтовых станций. Спустя несколько дней он понес заслуженное наказание за свою дерзость и был казнен по приказу Вителлия. Но в тот момент солдаты, преданные Отону, приняли новость от Кена за правду, и опасность для сенаторов стала как никогда велика. Их страх усиливался еще и тем, что они покинули Модену как бы по общему решению, что давало Отону, если бы он оставался жив и победил, право считать их перебежчиками. Они больше не собирались; каждый думал лишь о личной безопасности, пока письмо Валента не принесло им успокоения. А смерть Отона сопровождалась столь примечательными обстоятельствами, что весть о ней не могла не распространиться и не подтвердиться вскоре.

В Риме не было ни малейших волнений или беспорядков. В то время как раз шли игры в честь Цереры. Когда в театре объявили, что Отон мертв и что Флавий Сабин, префект города, привел к присяге на верность Вителлию все подчиненные ему войска, новому императору воздали аплодисменты: народ понес в храмы изображения Гальбы, украшенные цветами и лавровыми ветвями, а у Курциева озера, на месте, где этот принцепс был убит, воздвигли груду венков в форме надгробия. В сенате единым декретом Вителлию были предоставлены все права и почести, которые предыдущие императоры приобретали постепенно за годы правления. К этому добавили похвалы и благодарности германским армиям и постановили отправить посольство, чтобы передать Вителлию приветствие от собрания и поздравить его с восшествием на престол. Было зачитано письмо Валента консулам, показавшееся довольно скромным. Еще большую скромность усмотрели в молчании Цецины.

Таким образом, Рим в то время не ощутил бедствий войны. Но Италия страдала так, будто была опустошена вражеской армией. Войска Вителлия, рассредоточившись по муниципиям и колониям, грабили, разоряли, не щадили ни священного, ни мирского, соединяя мародерство с самыми отвратительными бесчинствами. Они не довольствовались удовлетворением собственных страстей, толкавших их на всевозможные преступления: они еще и предоставляли свои жестокие услуги всякому, кто желал их купить. И пользуясь этой всеобщей распущенностью, горожане, выдававшие себя за солдат, убивали своих личных врагов. Сами солдаты, зная местность, намеренно разоряли поместья, которые считали зажиточными, и богатые дома, будучи готовыми, в случае сопротивления, перебить хозяев. Их слабые и зависимые командиры не смели противиться столь вопиющим беспорядкам. Цецина, менее алчный, чем его коллега, был тщеславнее и более склонен угождать солдатам; Валенс, прославившийся грабежами, закрывал глаза на проступки тех, кто лишь подражал ему.

Вителлий узнал о своей победе, уже находясь в походе и двигаясь к Италии. Он вел с собой все оставшиеся на Рейне силы после ухода Валенса и Цецины, поспешно проведя новые наборы в Галлии, чтобы сохранить видимость и названия легионов, фактически сведенных к горстке ветеранов. К своим германским войскам он присоединил отряд в восемь тысяч человек, набранный в Британии, и выступил, поручив Ордеонию Флакку охрану речных границ и защиту от набегов германцев. Через несколько дней марша он получил известие о битве при Бедриаке и смерти Отона. Тотчас он собрал войско и объявил об этом, осыпав похвалами солдат, чьей доблести был обязан столь блистательной победой.

Его вольноотпущенник Азиатик, имевший на него огромное влияние, воспользовался этим счастливым моментом, чтобы начать возвышение. Подкупленные им солдаты, а за ними и остальные, потребовали для него золотого кольца [знак всаднического достоинства]. Его благосклонность у господина была давней и коренилась в совместных гнусных развратных утехах. Раб первым устал и бежал. Вителлий, найдя его в Путеолах, заковал в цепи и продал учителю фехтования, который разъезжал по городам, развлекая народ гладиаторскими боями. Вскоре он выкупил его у нового хозяина и, наконец, даровал свободу, когда сам стал проконсулом Германии. Таков был человек, для которого римская армия требовала звания всадника. Даже Вителлию стало стыдно, и он заявил, что не опозорит сословие всадников, приняв в него такого недостойного. Но будучи слабохарактерным, без принципов, в тот же день за обедом он уступил просьбам сотрапезников то, в чем отказал армии. Азиатик, вознесенный из ничтожества, нагло злоупотреблял своим положением и стал одним из главных виновников народных бедствий своими поборами, пока гибель его господина не повлекла и его собственную, как мы расскажем в другом месте.

Вся империя признала Вителлия. Восточные легионы под командованием Муциана в Сирии и Веспасиана в Иудее принесли ему присягу. Лишь в Мавритании возникли волнения: наместник Луцей Альбин, имея под началом значительные силы, дал волю честолюбию и задумал захватить провинцию, которой управлял лишь временно. Он даже заглядывался на Испанию. Но его тщеславие, заставившее его желать царской порфиры и принять имя Юбы, оттолкнуло от него сторонников, и он был убит своими же. Вителлий, довольный исходом, не стал проводить дальнейших расследований. Неспособный к управлению, он едва уделял внимание важнейшим делам.

Узнав о победе, он оставил армию продолжать путь, а сам сел на корабль на Соне без свиты, без офицеров, без двора, привлекая взгляды лишь нищетой своего прежнего положения. Юний Блез, наместник Лугдунской Галлии, человек знатный, великолепных нравов и соответствующего богатства, исправил непристойный вид принцепса, встретив его и предоставив свиту, достойную его ранга. Вителлий, низкий и завистливый, вместо благодарности возненавидел Блеза, скрывая злобу под льстивыми и постыдными ласками.

В Лугдуне его вскоре догнала армия, которой он приказал встретить его малолетнего сына, везомого из Рима. В лагере, перед войском, он посадил его на колени, накрыл военным плащом, дал имя Германик и все почести, подобающие сыну императора – мимолетная слава, слабая компенсация за жестокую опалу, ожидавшую отца и сына через несколько месяцев.

В Лугдуне Вителлий встретил полководцев своих победоносных армий и вождей побежденной партии. Валенса и Цецину он осыпал почестями, усадив по бокам от своей курульной кресла. Суетоний Паулин и Лициний Прокул добились аудиенции лишь после долгих отказов; униженные и дрожащие, они оправдывались так, как, по их мнению, требовал характер победителя, спасая жизнь ценой чести. Они обвиняли себя в измене, утверждая, что способствовали победе Вителлия, выставив в битве уставшие от долгого марша и обремененные обозом войска Отона. Вителлий поверил им на слово, и верность получила прощение под маской предательства. Сальвий Тициан, брат Отона, не подвергся опасности: кровные узы и бездеятельная неспособность защитили его. Марий Цельс, кажется, тоже не столкнулся с трудностями. Возможно, Вителлий считал себя обязанным ему за действия среди побежденных легионов, убеждая их смириться. Он даже сохранил ему консулат, назначенный еще Нероном или Гальбой и подтвержденный Отоном. Галлерий Трахал был обвинен доносчиками, но нашел защитницу в лице жены Вителлия Галлерии, вероятно, своей родственницы.

Младших офицеров Вителлий пощадил менее, чем их начальников. Он казнил нескольких центурионов, отличившихся рвением за Отона, и эта жестокость сильно повредила ему, озлобив иллирийские легионы, которые вскоре стали причиной его падения. Впрочем, он не конфисковал имущество семей, которые мог считать вражескими. Имущество погибших за Отона перешло к наследникам или назначенным по завещанию.

То же он сделал с мятежной фанатичной толпой, которую в землях бойев поднял некий Марик, человек из низов, называвший себя освободителем Галлии и Богом-Спасителем. Собрав восемь тысяч соплеменников, он совратил даже эдуев, вовлекая ближайшие округа в мятеж. Но эдуи, могущественнейшее племя Галлии, остановили зло, набрав войска и получив от Вителлия подкрепление, легко разогнали нестройные толпы крестьян. Марик был взят в плен и брошен зверям, но когда те его пощадили, глупая чернь сочла его божественно неуязвимым. Однако он не выдержал ударов копий, пронзивших его на глазах у Вителлия. Казнь вожака положила конец делу; его сторонников не преследовали.

Вителлий не был жаден до денег. Он простил недоимки, не стал отбирать подарки, полученные от его предшественников, и разрешил пользоваться ими. Он не питал ненависти к памяти Гальбы и Отона, своих врагов, и разрешил хождение монет с их изображениями, как и с изображениями Нерона. Вот несколько похвальных черт, если бы он не запятнал их низкими поступками, особенно обжорством – своей страстью, доведенной до позорных крайностей [1]. Он считал себя императором лишь для того, чтобы есть. Он регулярно устраивал четыре обильных трапезы в день, очищая желудок рвотой, чтобы снова есть. Он обложил данью все земли и моря, откуда ему непрерывно доставляли самые изысканные яства. Местности, через которые он проезжал, разорялись; знатнейшие граждане разорялись, принимая его. Он распределял расходы одного дня на несколько домов: завтракал в одном, ужинал в другом. Но подать была тяжела: один обед стоил четыреста тысяч сестерциев (пятьдесят тысяч франков). Гости изнемогали от обилия яств. Вибий Крисп, заболев и избежав этих убийственных пиров, радовался: «Я бы умер, если бы не заболел».

Чтобы собрать здесь все, что касается чудовищной прожорливости [Вителлия], я добавлю несколько деталей, предоставленных Светонием и Дионом. Луций Вителлий устроил своему брату-императору пир, на котором было подано две тысячи рыб и семь тысяч редчайших и изысканнейших птиц. Сам император торжественно посвятил серебряное блюдо, которое из-за его огромных размеров назвал «щитом Минервы»; он наполнил его исключительно печенью очень нежной рыбы, мозгами павлинов и фазанов, языками птиц с красным оперением, которых древние называли феникоптерами [фламинго], и молоками мурен. Это блюдо сохранялось как примечательный памятник до времен императора Адриана, который велел его переплавить. Расходы на такой стол были огромными, как легко понять, и Дион оценивает их в девятьсот миллионов сестерциев [2] – что составляет сто двенадцать миллионов пятьсот тысяч турских ливров за восемь месяцев правления Вителлия. Можно было бы подумать, что его стол мог его насытить и что он питался достаточно хорошо, чтобы есть только во время трапез. Но для него был хорош любой повод. Во время жертвоприношений он почти с углей срывал мясо жертвенных животных и священные лепешки. Если на улице он видел выставленные на продажу остатки вчерашнего жаркого, он набрасывался на них и ел на ходу. При таком императоре дисциплина не могла не разлагаться. Солдаты, вдохновленные его примером и презирая его личность, предавались разгулу и топили в удовольствиях привычку к труду и упражнения в добродетели.

Чтобы к презрению добавить ненависть, Вителлий соединил с низостью своего поведения жестокость. Тацит дает понять, что поначалу он не был к этому склонен и что его подстрекали дурные советы брата и уроки тирании, которые давали ему придворные. Но его характер был весьма восприимчив к подобным впечатлениям. Почти такой же глупый, как Клавдий, он не имел его доброго инстинкта, и эта мягкая, трусливая душа умела не только бояться, но и ненавидеть.

Первым это испытал Долабелла. Наследник знаменитого имени, родственник Гальбы, которого некоторые считали возможным кандидатом на усыновление, он по этим причинам, как я уже говорил, стал подозрительным для Отона, который сослал его в Аквинум. Смерть Отона показалась Долабелле сигналом к освобождению, и он вернулся в Рим. Плавтий Вар, бывший претор, один из его близких друзей, с подлостью обвинил его перед Флавием Сабином, префектом Рима, в том, что он, разорвав свои цепи, хотел предстать перед побежденными как вождь, готовый возглавить их. Он также обвинил его в попытке подкупить верность когорты, охранявшей Остию. Это были голословные обвинения, и сам обвинитель, терзаемый угрызениями совести, отрекся от своих клеветнических измышлений и попытался, но слишком поздно, исправить причиненный вред. Флавий Сабин оказался в затруднительном положении и не знал, как поступить. Триария, жена Вителлия, женщина властная и жестокая сверх обычной меры своего пола, запугала его своими речами и дала понять, какой опасности он подвергается, если попытается создать себе репутацию милосердного за счет безопасности принцепса. Сабин, мягкий по характеру, но нерешительный и легко поддающийся страху, чтобы не показаться защитником обвиняемого, толкнул его в пропасть и значительно усугубил его вину в докладе императору.

Я уже говорил, что Петрония, бывшая замужем за Вителлием, после развода с ним стала женой Долабеллы. Это было старым поводом для ненависти, который Вителлий не забыл, и, соединившись со страхом, он решил избавиться от ненавистного и опасного соперника. Он вызвал Долабеллу и тайно приказал офицеру, который должен был его сопровождать, вести его через Интерамну и убить в этом городе. Убийце показалось, что промедление слишком затянулось, и в первой же гостинице он сбил его с ног и заколол. Этот акт жестокости создал мрачное впечатление о новом правительстве, которое начало заявлять о себе такими деяниями.

Триария вызвала значительную часть общественного негодования. Ее наглость становилась еще более возмутительной на фоне мягкости Галерии, жены императора, которая избегала усугублять страдания несчастных грубым обращением. Секстилия, мать Вителлия, также заслужила уважение добродетелью, достойной лучших времен. На первые письма, полученные от сына, достигшего власти и удостоенного имени Германика, она сказала, что родила не Германика, а Вителлия. И впоследствии ни блеск высокого положения, ни угодливость всего города не смогли вывести ее из скромности ее состояния. Недоступная радости, она чувствовала только несчастья своего дома.

Клувий Руф, проконсул Испании, присоединился к Вителлию, уже выехавшему из Лиона. Он не был без тревог, зная, что его пытались представить подозрительным, как человека, который вел себя нерешительно между двумя претендентами на империю, с тайным намерением создать себе в Испании независимое положение. Клувий был человеком умным и изворотливым, богатым и влиятельным, и он настолько преуспел, что даже добился наказания своего доносчика, вольноотпущенника принцепса. Тем не менее, он не был возвращен в свою провинцию, что могло бы вызвать подозрение (если бы Тацит не утверждал обратное), что Вителлий сохранил к нему некоторое недоверие. Как бы то ни было, Клувий остался в свите императора и еще некоторое время управлял Испанией заочно.

Требеллий Максим, командующий легионами в Британии, не был удостоен таких почестей. Мятеж в его армии вынудил его бежать и принести свои жалобы Вителлию. Они не были услышаны, и ему на смену был назначен Вектий Болан, человек, мало способный восстановить дисциплину среди мятежников, но свободный от пороков [3], враг несправедливости и насилия, который, если и не сумел заставить уважать свою власть, по крайней мере, заслужил любовь подчиненных.

Гордость побежденных легионов вызывала у Вителлия беспокойство. Казалось, что их вынужденная покорность ждала лишь случая сбросить ярмо принуждения и перейти к мятежу. Меры были приняты мудро, чтобы предотвратить беду без волнений и без применения суровых мер. Было опасно оставлять эти войска вместе: их разделили. Четырнадцатый легион, который проявлял наибольшую строптивость и даже утверждал, что не был побежден, поскольку в битве при Бедриаке участвовал лишь отдельными отрядами, был отправлен обратно в Британию, откуда его вывел Нерон. Остальные также были удалены из Италии и размещены на значительных расстояниях, за исключением тринадцатого легиона, которому было приказано работать на строительстве амфитеатров в Кремоне и Болонье для гладиаторских боев, которые Валенс и Цецина должны были устроить в этих городах. Ибо Вителлий никогда не был настолько занят делами, чтобы забыть о удовольствиях [4]. Батавские когорты, которые почти находились в состоянии открытой войны с четырнадцатым легионом, сначала получили приказ сопровождать его: замысел состоял в том, чтобы частыми стычками усмирить их гордость. Они слишком хорошо справились с этой задачей, и в Турине случайный инцидент разжег взаимную ненависть между ними и легионом, едва не приведя к вооруженному столкновению. Поэтому пришлось разделить эти враждебные войска, и батавские когорты были отправлены в Германию, где мы встретим их позже и увидим, как они станут главной опорой восстания Цивилиса. Что касается преторианцев, которые были крайне преданы Отону, Вителлий распустил их, но без бесчестья, чтобы не ожесточить их. Однако эта предосторожность не помешала им снова взяться за оружие, как только движение в пользу Веспасиана набрало силу, и они значительно укрепили эту партию.

Поведение Вителлия по отношению к побеждённым легионам не заслуживает ничего, кроме похвалы. Но распущенность, которую он поощрял в собственных войсках, причинила бесчисленные бедствия. Под началом вождя, вечно погружённого в вино, которому всё было безразлично, кроме еды и питья, чей дом напоминал непрекращающиеся вакханалии, офицеры жили в таком же разврате, а солдаты следовали их примеру. Отсюда – всевозможные злодеяния, совершаемые этими буйными войсками в землях, через которые они проходили: похищения людей, грабежи, насилия и жестокости. И когда Вителлию докладывали о подобных происшествиях, он лишь находил в них повод для шуток.

Наконец, ярость этих недисциплинированных солдат обратилась против них самих. По прибытии Вителлия в Павию между ними вспыхнуло жестокое восстание, начавшееся с простой шутки, но переросшее в кровавую схватку. Вот как это произошло:

Легионер и галл из вспомогательных войск вызвали друг друга на борьбу в шутку, ради упражнения. Галл, одержав победу, стал оскорблять поверженного противника. Зрители, которых было множество, вступились в спор; страсти разгорелись, обе стороны схватились за оружие, и легионеры перебили две когорты вспомогательных войск. Резня продолжилась бы дальше, если бы в этот момент вдали не показалось облако пыли и отряд вооружённых людей. Все решили, что это XIV легион возвращается, чтобы атаковать лагерь и дать бой. Страх перед общим врагом успокоил враждующих и разъединил сражающихся. Заблуждение было раскрыто, но оно уже принесло спасительный эффект. То, что приняли за вражеский отряд, оказалось арьергардом собственной армии.

Неугомонная и неукротимая ярость солдат лишь сменила объект. Вителлий в этот момент пировал вместе с Виргинием. Внезапно мятежники обвинили встреченного ими раба Виргиния в том, что он подослан убить императора, и стали громко требовать смерти его господина. Хотя Вителлий, по своей трусливой подозрительности, был склонен верить худшему, в невиновности Виргиния он не сомневался. И всё же ему с трудом удалось спасти его от гибели. Виргиний был мишенью всех мятежей. Солдаты восхищались его доблестью и уважали его, но не могли простить ему мнимого оскорбления – отказа принять от них императорскую власть.

Вителлий, казалось, сам поощрял их буйство. На следующий день, приняв послов сената, которых велел ждать себя в Павии, он отправился в лагерь и вместо того, чтобы осудить бесчинства солдат, похвалил их рвение и преданность, к великому негодованию вспомогательных войск, которые с горечью видели, как безнаказанность лишь укрепляла высокомерие легионеров.

Поскольку война казалась полностью завершённой, Вителлий задумался о сокращении своих войск, численность которых была огромна, а содержание истощало казну и лишало императора возможности выполнить данные им обещания о щедрых наградах. Сначала он распустил все галльские ополчения, набранные, по словам Тацита, скорее для численности, чем в надежде на реальную пользу. Затем он сократил старые части – как легионы, так и вспомогательные войска; запретил новые наборы и предложил увольнения всем желающим. Тацит осуждает эту меру как вредную для государства, ослабляющую его мощь, и как неприятную для солдат, чья нагрузка возрастала, поскольку обязанности распределялись между меньшим числом людей. Экономия, по мнению историка, не оправдывала таких последствий, и он апеллировал к древним принципам, согласно которым опорой государства считалась доблесть, а не деньги.

Из Павии Вителлий отправился в Кремону, где Цецилия приготовила для него празднество и гладиаторские игры. Другое зрелище возбудило его варварское любопытство, и он поехал на поля Бедриака, чтобы своими глазами увидеть доказательства своей победы. Ужасное зрелище предстало перед ним: через сорок дней после битвы земля была усеяна разбросанными конечностями, обезглавленными телами, трупами людей и лошадей, разлагающимися на солнце; почва пропиталась чёрной запёкшейся кровью; плодородные поля были полностью опустошены – деревья срублены, посевы уничтожены. Среди этих мрачных и отвратительных останков кремонцы, словно издеваясь над человечностью, усыпали дороги розами и лавровыми ветвями, а через определённые промежутки воздвигли алтари, на которых жгли благовония и приносили жертвы. Великая радость и ликование вскоре обернулись для них горькой скорбью и слезами.

Валент и Цецина сопровождали Вителлия повсюду, показывая ему самые значимые места сражения. «Здесь легионы сошлись врукопашную, здесь ударила конница, а с этой стороны вспомогательные войска зашли во фланг врагу». Офицеры наперебой хвалились подвигами, приукрашивая ложь и преувеличивая правду. Солдаты предавались буйному веселью, сходили с дороги, разглядывая места, где сражались, и с восхищением рассматривали груды оружия и трупов. Некоторые, впрочем, растрогались, видя превратности человеческой судьбы, и на их глазах выступили слёзы. Но Вителлий не показал ни капли сострадания. Он внимательно осматривал все детали этого ужасного зрелища, не дрогнув при виде тысяч непогребённых граждан. Напротив, когда некоторые стали жаловаться на смрад от разлагающихся тел, он оборвал их, заявив, что убитый враг – благоухание для обоняния, а убитый гражданин – тем более. Он не ведал о печальной участи, ожидавшей его самого через несколько месяцев, и потому заранее лишил свои будущие несчастья всякого сочувствия.

Погружённый в мысли о триумфе и процветании, он принёс жертвы гениям-хранителям этих мест. Он также пожелал увидеть могилу Отона и нашёл её достаточно скромной, чтобы проявить великодушие. Кинжал, которым его соперник лишил себя жизни, он приказал отправить в Кёльн и повесить в храме Марса как трофей своей победы.

В Бононии Валент устроил для Вителлия гладиаторские бои, для которых декорации были доставлены из Рима. Чем ближе они подходили к городу, тем больше двор этого принцепса развращался от присутствия актёров, евнухов и всех тех, кто обслуживал удовольствия Нерона, теперь надеявшихся, что их старый господин вернулся. Ибо Вителлий открыто восхищался Нероном, чьи экстравагантные вкусы к зрелищам и музыке он льстиво поощрял – не по необходимости, как многие, а по низости и отсутствию принципов. Он сохранял к этому чудовищу такое почтение, что, прибыв в Рим, торжественно принёс ему на Марсовом поле, через августальских жрецов, дары, которыми обычно чтили умерших.

Этот поступок доказывает, что не из искреннего рвения к общественной благопристойности он незадолго до того под страхом суровых наказаний запретил римским всадникам посещать школы гладиаторов и появляться на арене. Предыдущие принцепсы часто принуждали к этому даже тех, кому была ненавистна столь опасная позорная участь; и зараза дурного примера распространилась из столицы в менее значительные города. Злоупотребление было ужасным. Но роль реформатора вовсе не подходила Вителлию; и упомянутый мной указ следует приписать либо чужим советам, либо стремлению, которое не упускает любое новое правительство, – постараться создать себе добрую славу.

Из тех же источников, без сомнения, вышел и эдикт Вителлия против астрологов, хотя он лично был суеверен и слабоволен в приверженности их предсказаниям. Наглость этих шарлатанов была такова, что они осмелились вывесить объявление против указа принцепса; и поскольку он предписывал им покинуть Италию до первого октября, они со своей стороны приказали ему оставить этот мир до того же дня. Тщетность их искусства проявилась в этом документе не менее, чем их дерзость, ибо Вителлий был убит лишь глубоко в декабре.

Валенс и Цецина вполне заслужили от Вителлия честь консульства. Но хотя исполнение этой высшей должности было тогда ограничено весьма коротким сроком, найти для них место было нелегко, поскольку назначения, сделанные Нероном, Гальбой и Отоном, занимали весь год. Трое из тех, кто был назначен, были лишены своего права под разными предлогами; и освободившиеся места заняли Валенс и Цецина, ставшие консулами совместно, а также Цецилий Симплекс, которого мы увидим на этом посту во время последнего поражения Вителлия. Те, чьи назначения были аннулированы, всё же воздавали благодарность принцепсу, чинившему над ними несправедливость, – до такой степени умы были склонены к рабству!

Тем временем Вителлий приближался к Риму, но медленно, останавливаясь в каждом городке, в каждом сколько-нибудь приятном загородном доме, чтобы насладиться удовольствиями, встречавшимися на его пути, и с каждым днём становясь всё более презренным из-за глупой лени, в которую погружался. Пока он думал лишь о развлечениях, он сеял опустошение везде, где проходил. За ним следовало шестьдесят тысяч вооружённых людей, не знавших ни порядка, ни дисциплины, а за ними тащилось ещё большее число слуг, всегда более наглых и дерзких, чем их господа. Генералы, друзья Вителлия, имели многочисленные свиты, которые было бы трудно удержать в повиновении, даже если бы за этим строго следили. Всё это скопище увеличивалось за счёт сенаторов и римских всадников, которые выходили навстречу императору – одни из страха, большинство из лести, а в конечном счёте все, чтобы не выделяться, оставаясь на месте, пока другие отправлялись в путь. Добавьте толпу людей самого низкого сословия, которых их ремесло, посвящённое удовольствиям, некогда непристойно связало с Вителлием, – шутов, актёров, возниц. Он принимал их весьма милостиво и радовался, профанируя имя «друзей» для жалких созданий, знакомство с которыми его бесчестило. Можно представить, какой урон наносило такое шествие городам и сельской местности в то время, когда урожай приближался к зрелости. Враждебная армия была бы менее страшна.

Не раз солдаты сходились в драке на дороге. После событий в Павии между легионами и вспомогательными войсками поддерживалась вражда, если не считать тех случаев, когда и те и другие объединялись против горожан и тех, кто не принадлежал к военному сословию. Самую кровавую резню учинили в семи милях от города. Вителлий вопреки обычаю раздавал там каждому солдату вино и мясо, а городская чернь распространилась по всему лагерю.

Среди этой толпы, собравшейся из праздного любопытства, нашлись несколько шутников, которые развлекались, разоружая солдат, ловко перерезая их портупеи и затем спрашивая, есть ли у них мечи. Эти гордые и буйные характеры вовсе не были расположены терпеть насмешки: приняв шутку за оскорбление, они бросились с мечами на народ, не имевший ни оружия, ни какой-либо защиты. Они убили нескольких, среди которых оказался отец одного из солдат. Его опознали после смерти. Самые свирепые устыдились этого и, одумавшись, пощадили невинную толпу.

Они также вызвали беспорядки и страх в городе, куда врывались отрядами, отделявшимися от основной армии и спешившими вперёд, особенно жаждая посетить место, где был убит Гальба. На них нельзя было смотреть без содрогания. Во всём их облике было что-то дикое: огромные длинные пики, звериные шкуры, покрывавшие их плечи, придавали им вид варваров, а не римских солдат. Совершенно не привыкшие к городу, они не умели избегать толпы; и если, поскользнувшись на мостовой или столкнувшись с кем-то, они падали, то приходили в ярость и часто выхватывали мечи, поражая всех вокруг. А трибуны и другие офицеры, разъезжавшие по разным кварталам с отрядами вооружённых людей, не унимали беспорядки, а лишь усиливали ужас.

Затем Вителлий торжественно вступил в Рим. Он выехал с Молвийского моста на прекрасном коне, в полном вооружении. Его намерением было войти как в завоёванный город, следуя тому, что он делал в других городах на своём пути. Друзья отговорили его от этой безумной и отвратительной затеи. Он снял военный плащ, облачился в претексту, и его шествие было устроено с воинской пышностью, но без чего-либо угрожающего.

Впереди несли орлов четырёх легионов, окружённых множеством знамён и штандартов. За ними следовала римская пехота, затем конница и, наконец, тридцать четыре вспомогательные когорты, различавшиеся по национальностям и вооружению. Префекты лагерей и квартирмейстеры, трибуны и первые из центурионов шли перед орлами в белых одеждах. Остальные центурионы возглавляли свои подразделения, украшенные сверкающим оружием и воинскими наградами, которые каждый заслужил. Солдаты также демонстрировали шарфы и медали, полученные в награду за храбрость. Величественное и прекрасное зрелище! Прекрасная и великолепная армия, достойная иметь другого предводителя, чем Вителлий! Так он достиг Капитолия, где встретил свою мать и, обняв её, даровал ей имя Августы.

На следующий день он обратился с речью к сенату и народу, восхваляя себя с такой уверенностью, будто перед ним были слушатели, не знавшие его, превознося напыщенными похвалами свою деятельность и воздержанность, в то время как все, кто его слушал, да и вся Италия, через которую он только что проехал, погруженный в сон или опьянение, были свидетелями позорной низости его поведения. Тем не менее, ему аплодировали; и чернь, равнодушная к истине и лжи, привыкшая, как эхо, повторять лестные возгласы, которым ее научили, хлопала в ладоши, выражала радость и в конце концов убедила его принять титул Августа, что принесло ему так же мало пользы, как и его прежний отказ – мало обоснованности.

Вителлий, приняв верховный понтификат, издал, по обычаю, указ относительно публичного культа и религиозных церемоний и датировал его 15-м днем до августовских календ, то есть 18 июля, – днем, который с древнейших времен считался несчастливым, поскольку в этот день произошли поражения при Кремере и Аллии. Мы знаем, что деление дней на счастливые и несчастливые – суеверие; но римский народ думал иначе, и эта дата была воспринята как зловещее предзнаменование. Это был дурной знак, которого следовало избегать. Вителлий не обратил на это внимания. Глубоко невежественный во всем, что касалось божественных и человеческих законов, он окружал себя друзьями и вольноотпущенниками, столь же беззаботными и нерадивыми, как он сам, и казалось, что его совет состоит исключительно из пьяниц.

Он старался казаться крайне доступным для народа. Во время выборов магистратов он сопровождал кандидатов как друг и ходатай. В театре благоволил актерам, которые, как он считал, нравились простонародью. В цирке поддерживал партию «морских голубых» с тем же рвением, с каким делал это, будучи частным лицом. Подобные поступки, по словам Тацита, могли бы нравиться своей простотой и искренностью, если бы исходили от человека разумного и доброжелательного; но память о его прошлой жизни заставляла видеть в них лишь низость и непристойность.

Он усердно посещал заседания сената, даже когда обсуждались незначительные дела. Во время одного из обсуждений Гельвидий Приск, следуя принципу свободомыслия, высказался против мнения, которое Вителлий горячо поддерживал. Принц был задет, но ограничился тем, что призвал трибунов защитить его пренебрегаемую власть. Друзья Гельвидия, опасаясь, что в сердце Вителлия останется глубокая обида, поспешили успокоить его. Он ответил им, что нет ничего удивительного или нового в том, что два сенатора расходятся во мнениях по какому-либо вопросу, и что ему самому не раз приходилось не соглашаться даже с Тразеей. Этот ответ был воспринят по-разному. Одни сочли наглостью то, что Вителлий сравнил себя с Тразеей; другие похвалили его за то, что, приводя пример, он выбрал человека, уважаемого за добродетель, а не кого-то из любимцев фортуны.

Вся власть принадлежала Валенту и Цецине, а Вителлию оставалась лишь ее тень. Из двух префектов претория, которых он назначил, – Публия Сабина и Юлия Приска – один был протеже Цецины, другой – Валента. Так они уравновешивали друг друга во всем. Их зависть, зародившаяся еще во время войны в лагере и тогда плохо скрываемая под личиной, которая никого не обманывала, окончательно вспыхнула в городе, где досуг давал им все время прислушиваться к злым наветам и завистливым доносам тех, кто называл себя их друзьями, а дела постоянно сталкивали их между собой. Добавьте к этому соперничество в роскоши, великолепии свиты, количестве клиентов и бесчисленных льстецах. Будучи вечными соперниками, они старались перетянуть императора каждый на свою сторону; а тот, слабая марионетка, подчинялся то одному, то другому. Их положение было столь же блестящим, сколь и ненадежным; и, зная, что внезапное недовольство или, напротив, даже нелепая и неуместная лесть могли в любой момент изменить отношение к ним Вителлия, они одновременно презирали и боялись его. Это заставляло их спешить использовать свою милость для обогащения. Они захватывали дома, сады и земли императорского домена, в то время как многие знатные люди, возвращенные Гальбой из изгнания, влачили жалкое существование, не получая от щедрот принца никакой помощи.

Все, что Вителлий сделал для этих несчастных, – это восстановил их права на вольноотпущенников. Эти права были немалыми. Вольноотпущенник, если его патрон нуждался, обязан был его содержать, а после смерти – оставить ему половину своего имущества. Указ Вителлия был встречен с восторгом как знатью, так и народом. Но хитрости вольноотпущенников свели его на нет. Эти рабские натуры придумывали разные уловки, чтобы скрыть свои богатства: прятали деньги под вымышленными именами. Некоторые, попадая в императорский дворец, становились могущественнее своих прежних господ.

Дисциплина в победоносных легиях уже сильно ослабла, а пребывание в Риме окончательно ее разрушило. Солдаты, которых с трудом вмещал лагерь, заполонили город. Их видели бродящими по площадям, портикам и храмам. Они уже не знали, что значит являться в штаб за приказами старших офицеров: никакой точности в несении караулов, никаких учений для поддержания формы. Городские удовольствия и всевозможные излишества подрывали их здоровье и расслабляли дух. Наконец, пренебрегая даже мерами предосторожности, многие разбили палатки в Ватикане – нездоровом месте, где плохой воздух вызвал среди них множество болезней и погубил великое число. Иностранцы, особенно германцы и галлы, для которых итальянский климат был вреден, сильно страдали от воды Тибра, которую они пили с жадностью, не привыкнув к местной жаре.

Чтобы окончательно погубить эту армию, оставалось лишь уменьшить число солдат, ее составлявших: и это было сделано с величайшей неосмотрительностью. Я уже говорил, что Вителлий распустил преторианцев, и, по-видимому, поступил так же с войсками, специально предназначенными для охраны города. Требовалось заменить их, и император приказал набрать шестнадцать преторианских когорт и четыре городские, по тысяче человек в каждой. Желающих поступить на эту службу оказалось множество, так как она была легче и выгоднее, чем служба в легионах. Прием зависел от благосклонности или прихоти военачальников. В особенности Валенс присвоил себе главную власть в этом деле, в ущерб Цецине, которому он успел внушить зависть к себе, будучи в глазах солдат виновником победы и восстановителем дел партии, находившихся в упадке до его прибытия. Ревность Цецины достигла крайних пределов, и с этого времени его верность начала колебаться.

Но если Вителлий допустил усиление власти военачальников, то еще больше он потворствовал своеволию солдат. Каждый поступал, куда хотел: достойный или недостойный – всякий, кто пожелал вступить в преторианские или городские когорты, был принят. Добросовестные воины, предпочитавшие оставаться в легионах или во вспомогательных войсках, также получили на это право, а некоторые воспользовались этим, чтобы избавиться от нездорового климата и опасности болезней. В результате этих мер армия была значительно ослаблена; с другой стороны, преторианские и городские когорты, всегда составлявшие отборное войско, утратили свою прежнюю славу и превратились в сборище случайных людей. Необузданная дерзость солдат не знала границ. Они дошли до того, что с громкими криками потребовали у Вителлия казни трех знатнейших галльских вождей за то, что те во время волнений перед смертью Нерона поддержали Виндекса. Вителлий, слабый и малодушный по характеру, к тому же имел настоятельную нужду угождать войскам. Он видел, что приближается время, когда придется вознаградить их усердие щедрой раздачей денег; но, не имея средств, он уступал им во всем остальном. Так выражается Тацит, давая понять, что те, чьей смерти требовали солдаты, были преданы на их ярость.

Был наложен налог на вольноотпущенников, чье огромное богатство оскорбляло народ. Но это была слабая помощь, особенно при таком принце, который, занятый лишь расточительством, строил конюшни для цирковых лошадей, беспрестанно устраивал бои гладиаторов и зверей и, словом, обращался с деньгами так, будто они у него в изобилии. Цецина и Валенс следовали его примеру и отпраздновали день его рождения с невиданной доселе пышностью. Для увеселения народа они устроили бои гладиаторов на всех улицах Рима.

Грабежи шли рука об руку с безумными тратами. Не прошло и четырех месяцев после победы, а вольноотпущенник Азиатик уже сравнялся своим ненавистным богатством с самыми богатыми вольноотпущенниками Нерона. Никто при этом дворе не заботился ни о честности, ни о талантах. Единственным путем к власти и влиянию было удовлетворение ненасытной обжорливости Вителлия, который думал лишь о наслаждениях. Рим, столь же несчастный, сколь великий и могущественный, за один год переходил из рук Отона в руки Вителлия, становясь попеременно игрушкой и добычей то Виния, то Ицела, то Валенса, то Азиатика, которых, по словам Тацита, вскоре сменили другие люди, но не другие нравы – Муциан и Эприй Марцелл.

Эти двое действительно играли главную роль в правительстве при Веспасиане. Но, хотя они и не были безупречны, я боюсь, что Тацит преувеличил, сравнивая их с министрами и вольноотпущенниками Гальбы и Вителлия. Веспасиан, мудрый и деятельный принц, которого сам наш историк осыпает похвалами, без сомнения, многое терпел от Муциана, которому был обязан престолом; возможно, он слишком доверял Эприю Марцеллу, но никогда не допустил бы таких крайностей, какие царили в прежние правления.

К столь многим бедствиям, грозившим государству скорой гибелью, Вителлий прибавил жестокость к частным лицам. Старые друзья, связанные с ним с детства, люди знатного происхождения, которых он приглашал к себе, почти обещая разделить с ними власть, стали жертвами непрерывных обманов с его стороны. Он не пощадил ни одного из своих кредиторов или тех, кто беспокоил его требованиями уплаты, каким бы то ни было образом. Один из них, явившись к нему с приветствием, был немедленно отправлен на казнь. Потом Вителлий велел вернуть его, и, когда все восхваляли его милосердие, приказал заколоть несчастного на площади, заявив, что хочет насытить свои глаза видом вражеской крови. Два сына, осмелившиеся просить за жизнь отца, были казнены вместе с ним. Один римский всадник, которого по его приказу вели на казнь, крикнул ему: «Я сделал вас своим наследником!» Вителлий велел принести завещание и, увидев, что вольноотпущенник завещателя назначен его сонаследником, приказал умертвить обоих. Он объявил государственным преступлением крики в цирке против «синей» партии, которую поддерживал, и многие граждане лишились жизни только за это.

Настало время, чтобы Веспасиан положил конец всем этим ужасам и спас империю, став ее повелителем. Его долго вынашиваемые планы наконец осуществились, и я расскажу о них, начав с его происхождения и первых должностей.

Его рождение не сулило ему столь высокого положения. Его дед по отцу, Т. Флавий Петро, был простым горожанином из Риети и сначала занимался военным ремеслом, не поднявшись выше центуриона. После битвы при Фарсале, где он сражался на стороне Помпея, он оставил службу и провел остаток жизни в своем маленьком городке, занимаясь делом, которое можно сравнить с профессией аукциониста-судебного пристава. Отец Веспасиана, Т. Флавий Сабин, взял на откуп сбор сорокового денария [5] в Азии, и на этом всегда щекотливом посту вел себя с такой честностью и мягкостью, что многие города пожелали сохранить его портрет с надписью внизу: Καλώς τελωνήσανει – «Достойному мытарю». Его мать, Веспасия Полла, происходила из знатного рода Нурсии [6], и у нее был брат-сенатор.

Он родился в маленькой деревушке близ Риети 17 ноября 760 года от основания Рима, за пять лет до смерти Августа. Ему дали прозвище, производное от имени матери, так что его назвали Т. Флавий Веспасиан. У него был старший брат, носивший, как и отец, имя Т. Флавий Сабин. Его воспитала бабка по отцу, Тертулла, в своих владениях близ Козы [7] в Тоскане. Он всегда любил места, где провел детство. Став императором, часто посещал их и оставил маленькую ферму в неизменном виде, не желая ничего менять в том, что узнавал с истинной радостью. Еще дороже он хранил память о бабке: в праздничные дни пил из серебряной чаши, принадлежавшей ей.

Его брат избрал путь почестей и преуспел, став консулом, а затем префектом города при Нероне, Отоне и Вителлии. Что же касается Веспасиана, у него не было честолюбия, и, следуй он своим склонностям, избегал бы блеска должностей. Вынужденный матерью, которая, соединяя советы и просьбы с резкими и колкими упреками, называла его слугой своего брата, он стал добиваться вступления в сенат. Он с трудом получил должность эдила, да и то после отказа, но затем достойно достиг претуры.

На этом поприще он вел себя совсем не в соответствии с неохотой, которую прежде проявлял. Нет низости, на которую он не пошел бы, чтобы заслужить милость Калигулы. Он просил разрешения устроить народу праздник и игры в честь мнимой победы этого принца над германцами. Когда был раскрыт заговор Лепида, он предложил лишить виновных погребения. В речи перед сенатом он благодарил за честь быть допущенным к императорскому столу. Так трудно пробиться заслугам, если не пожертвовать чистотой добродетели и благородством чувств.

Тогда же он женился, сделав выбор, более подходящий скромности его происхождения, чем положению, которого он достиг. Он взял в жены Домицию, бывшую любовницу римского всадника, которую считали вольноотпущенницей. Однако судебным решением она была признана свободнорожденной и гражданкой, так как ее признал отец, Флавий Либерал, простой квесторский писарь. Видимо, богатство скрыло в глазах Веспасиана недостойность такого союза. У них родились Тит и Домициан, а также дочь Домицилла, умершая при его жизни. Овдовев, он больше не женился, но возобновил связь с Кенидой, вольноотпущенницей и секретаршей Антонии, которую любил прежде. Даже став императором, он держал ее при себе почти на положении законной супруги. После смерти Кениды, поскольку целомудрие никогда не было добродетелью язычников, он завел несколько наложниц.

При Клавдии удача Веспасиана резко возросла. Он пользовался покровительством Нарцисса, и по протекции этого вольноотпущенника стал легатом легиона, служа сначала в Германии, затем в Британии, где отличился. Он был награжден триумфальными украшениями, двойным жречеством и, наконец, консулатом.

Первые годы правления Нерона он провел в бездействии и уединении, стараясь быть забытым, так как боялся Агриппину, ненавидевшую друзей Нарцисса. В свой черед он стал проконсулом Африки, и его управление, видимо, было небезупречным: Тацит и Светоний говорят о нем по-разному. По Тациту [8], он снискал дурную славу и вызвал ненависть народа. По Светонию, он правил с безупречной честностью и достоинством. Однако последний признает, что в Гадрумете вспыхнул бунт против проконсула, и толпа швыряла в него репой. Вряд ли безупречного правителя ждало бы такое оскорбление.

Достоверно то, что он вернулся из провинции небогатым. Напротив, он оказался по уши в долгах, едва не обанкротился и вынужден был заложить все свои земли брату. В такой нужде он не гнушался никакими способами добыть денег. Он опустился до торговых сделок, недостойных его звания, за что получил обидное прозвище «барышника». Его также упрекали в том, что он вытянул двести тысяч сестерциев [9] у юноши, которому помог получить звание сенатора против воли отца. Эти факты подтверждают правоту Тацита, сказавшего, что репутация Веспасиана была небезупречной, когда он взошел на престол [10], и его можно отнести к редким примерам тех, кого верховная власть изменила к лучшему.

Он сопровождал Нерона в его путешествии по Греции; и равнодушие к прекрасному голосу принца, которое уже однажды едва не погубило его, как я рассказывал в другом месте, навлекло на него новую немилость. Ему наскучило слушать, как Нерон поет, и он часто либо уходил, либо засыпал. Император счел это оскорблением и запретил ему появляться при дворе. Веспасиан удалился в маленький захолустный городок, где ожидал лишь смерти, когда к нему прибыли с назначением легатом императора для войны против иудеев. Эта война приобретала серьезный размах, и было желательно поручить командование человеку достойному и умному, но чье имя не могло бы вызвать подозрений. Веспасиан, благодаря скромности своего происхождения и опыту в военном деле, объединял в себе все качества, которые двор желал видеть в кандидате на эту важную должность, и он был избран.

Он полностью оправдал возложенные на него ожидания. Бдительный, деятельный, он днем и ночью был занят своим делом. Он шел во главе легионов, лично осматривал места, пригодные для лагерей. Столь же храбрый лично, сколь и умелый в командовании, он действовал и головой, и рукой. Самая простая пища была ему по вкусу. В одежде и снаряжении он едва отличался от простого солдата. Можно было бы, как говорит Тацит, сравнить его с древними полководцами республики, если бы не пятно скупости.

Скорее обстоятельства и влияние других, чем собственное честолюбие, побудили Веспасиана задуматься о верховной власти. Он не принимал никакого участия в революции, лишившей Нерона трона и жизни; и был так далек от мысли создать партию против Гальбы, что отправил Тита, своего сына, чтобы принести тому присягу [11]. Это путешествие дало повод для политических толков. Везде, где проезжал Тит, молва прочила ему усыновление Гальбой. И действительно, он был этого достоин. Счастливая и мужественная внешность, исполненная благородства и величия; легкий ум, способный ко всему, развитый благодаря прекрасным познаниям; талант говорить и писать с легкостью и изяществом на обоих языках, греческом и латинском, будь то проза или стихи; ловкость во всех телесных упражнениях, особенно в тех, что полезны на войне, будь то владение оружием или верховая езда; испытанная храбрость, проявленная как в кампаниях в Германии и Британии, так и особенно в Иудейской войне, где, получив от отца важные командные посты, он одерживал победы, брал города; ко всему этому – доброта, щедрость и благородство души: столько качеств, соединенных с юношеской силой (ибо Титу тогда было двадцать восемь лет), доказывают, что Гальба действительно не мог сделать лучшего выбора. Но он об этом и не думал, как показали события; и погиб прежде, чем Тит достиг Рима.

Сын Веспасиана был в Коринфе, когда узнал, что Гальба был убит вместе с Пизоном, и что империя станет предметом спора между Отоном, признанным в Риме, и Вителлием, провозглашенным германскими армиями. Эти известия изменили весь план его действий, и он совещался с немногими друзьями о том, как поступить. Продолжать путь и ехать в Рим было бесполезно, и он не мог надеяться, что тот, кто окажется у власти, оценит путешествие, предпринятое ради другого; более того, он боялся быть задержанным в качестве заложника – будь то Отон или Вителлий. Если бы он вернулся, нет сомнений, что победитель обиделся бы. Но этот вариант казался менее рискованным, поскольку исход борьбы был еще неясен, и Веспасиан, встав на сторону победителя, мог бы загладить проступок сына. Если же Веспасиан имел более высокие виды и стремился к власти, то не было нужды опасаться подозрений, поскольку война была неизбежна. Тит склонялся к последнему варианту; и после того, как он взвесил все доводы надежды и страха, надежда перевесила, и он решил вернуться к отцу. Некоторые полагали, что на его решение повлияла страсть к Беренике. Действительно, он любил эту царицу, и вообще склонность к удовольствиям имела над ним власть в молодости, и, став императором, он жил с большим самоограничением, чем когда находился под отцовской властью. Но еще до этого времени Тацит свидетельствует, что его долг и дела никогда не страдали из-за привязанности к Беренике.

Тит отправился обратно на Восток, обдумывая великие планы. Проезжая через остров Кипр, он посетил храм в Пафосе, где Венера почиталась в странном образе белого мраморного конуса [12]. В храме был оракул, которого Тит вопросил сначала о своем плавании, а затем о всей своей судьбе. Жрец, ответив публично на его вопросы, наедине сообщил ему самые лестные надежды.

Тогда не требовалось сверхъестественной науки, чтобы предсказать империю Веспасиану. Его достоинства, противопоставленные недостойности Отона и Вителлия, войска, которыми он командовал, его успехи в Иудейской войне, пример трех императоров, избранных военными и возведенных на престол войсками, – все это служило верным залогом будущего величия Веспасиана. Говорили лишь о чудесах, которые предвещали ему это. Я не стану утруждать себя перечислением пустых предзнаменований, приведенных у Светония и Диона [13]. В этом вопросе я придерживаюсь мудрого наблюдения Тацита. «Событие, – говорит этот философ-историк, – сделало нас очень сведущими. С тех пор как мы увидели возвышение Веспасиана, мы убедились, что небесные знамения предвозвестили его». Точно так же следует полагать, что основанием предсказаний жреца из Пафоса была правдоподобность события и народная молва.

Нелепое толкование наших священных пророчеств, известных по всему Востоку, придавало еще больший вес и популярность этому мнению. Пророчества, согласно которым из Иудеи должен был выйти вождь и освободитель народов, относили к Веспасиану. Тацит впал в эту ошибку, что для него неудивительно. Но что действительно должно удивлять, так это то, что почитатель и священник истинного Бога, историк Иосиф [14], допустил столь недостойное искажение Писания: «Слепец, – говорит г-н Боссюэ с присущим ему красноречием, – слепец, переносивший на чужеземцев надежду Иакова и Иуды, искавший в Веспасиане сына Авраама и Давида и приписывавший идолопоклонствующему князю титул Того, чей свет должен был избавить язычников от идолопоклонства».

Когда Тит прибыл к своему отцу, он застал его внешне преданным Отону, которому его легионы уже принесли присягу на верность. Веспасиан, человек осмотрительный и осторожный, действовал медленно и не спешил раскрывать планы, которые, однако, уже некоторое время обсуждались между ним и Муцианом, на тот момент наместником Сирии. Сначала они были в ссоре, и соседство их провинций, как это часто бывает, породило между ними зависть и раздоры. После смерти Нерона они примирились и стали согласовывать свои действия – сначала через посредничество друзей, а затем через Тита, который стал связующим звеном их союза, будучи по характеру вполне подходящим для этой роли и искусно стараясь расположить к себе Муциана. Ибо Веспасиан и Муциан мало подходили друг другу: один был воином, а другой более склонен к переговорам и кабинетной работе. Первый тяготел к простоте и бережливости, второй любил роскошь, жил на широкую ногу, и его расходы превышали уровень частного лица. Веспасиан преуспевал в действии, Муциан обладал даром слова. «Из них двоих, – говорит Тацит, – вышел бы превосходный принцепс, если бы можно было смешать их достоинства, отбросив недостатки».

Первые их совместные совещания не имели больших последствий. Они искренне подчинились Гальбе. Однако стали усерднее, чем прежде, стараться привлечь на свою сторону офицеров своих армий, воздействуя на каждого из них там, где знали их уязвимые места: честных – через добродетель и соревнование в благородстве, порочных – через вседозволенность и соблазны удовольствий.

Эти семена дали всходы, и вскоре они пожали плоды. Ибо когда стало ясно, что два соперника, Отон и Вителлий, разрывают республику войной, которая могла закончиться только торжеством преступления, дух мятежа начал бродить в восточных легионах. «Почему, – говорили они, – другие решают судьбу империи и присваивают все награды, а наш удел – вечное рабство?» Солдаты оценивали свои силы и обретали уверенность. Три легиона в Иудее, четыре в Сирии; первые закалены в тяжелой войне, вторые воодушевлены и поддерживаемы примером доблести соседней армии; Египет с его двумя легионами в их распоряжении; с одной стороны – Понт, Каппадокия и войска на армянской границе, с другой – вся Малая Азия, густонаселенная и богатая; все острова Эгейского моря; и удаленность от центра, дававшая им возможность спокойно и безопасно готовиться.

Оба полководца хорошо знали о настроениях своих солдат. Иудейская война давала Веспасиану передышку, так как была близка к завершению – оставалась лишь осада Иерусалима. В этих обстоятельствах прибыл Тит, чья помощь была неоценима. Однако заговорщики решили дождаться исхода войны между Отоном и Вителлием. Они не опасались, что силы обеих сторон объединятся под властью того, кому улыбнется удача. Они знали, что примирение между победителями и побежденными никогда не бывает искренним. И им было неважно, кто из двух соперников одержит верх. «Успех, – говорили они, – опьяняет даже самых сильных и разумных. Но эти двое, низкие рабы изнеженности и сладострастия, своими пороками неизбежно приближают свою гибель. Война уничтожит одного, а другой погибнет от собственной победы».

Таков был план, согласованный между Веспасианом и Муцианом, уверенными, что их армии поддержат их, как только будет дан сигнал. Рвение было всеобщим. Люди благородные желали перемен из любви к республике; многие надеялись разбогатеть за счет грабежа, другие хотели поправить свои расстроенные дела. Таким образом, все – и хорошие, и дурные – жаждали войны по разным причинам, но с одинаковой страстью.

После того как спор был решен битвой при Бедриаке и смертью Отона, Веспасиан все еще колебался. Он даже совершил обряд присяги на имя Вителлия. Сам он произнес формулу клятвы, сопроводив ее пожеланиями счастья новому императору. Но его солдаты, думавшие совсем о другом, слушали его в молчании. Можно предположить, что он не слишком огорчился холодности, с которой его армия отнеслась к этому шагу; и все внушало ему надежду. Помимо Муциана и сирийских легионов, на его стороне был Тиберий Александр, префект Египта. Он рассчитывал на третий легион, недавно переведенный из Сирии в Мезию, а также надеялся, что другие иллирийские легионы последуют его примеру: ибо все армии были возмущены высокомерием солдат германских легионов, которые, будучи рослыми и грубыми в речи, презирали всех остальных как стоящих гораздо ниже себя.

Однако, наряду со столькими основаниями ожидать счастливого успеха, Веспасиан в душе противопоставлял им трудность столь высокого предприятия и величину рисков. «Какой это будет день, – говорил он, – когда отец в возрасте шестидесяти лет подвергнется опасностям войны вместе с двумя сыновьями в расцвете лет! Когда ограничиваешься планами, не выходящими за пределы частного положения, можно отступить; можно по желанию продвигать или останавливать свою судьбу. Но тот, кто стремится к империи, не имеет середины между высшей степенью возвышения и самыми ужасными бедствиями».

Он представлял себе силы германских армий, которые такой воин, как он, знал в совершенстве. Его легионы умели сражаться против чужеземцев, но никогда не бились против римлян. И он боялся обнаружить среди войск Отона, на которых опирался, больше шума и криков, чем подлинной силы. Неверность, столь обычная в гражданских войнах, тревожила его, и он не мог без волнения думать об опасности убийства. Он вспоминал пример Камилла Скрибониана, убитого при Клавдии простым солдатом Воллагинием, который в награду был сразу возведен из низшего звания до самых блестящих должностей – мощный урок для предателей.

«Против такого рода опасности, – говорил Веспасиан, – батальоны и эскадроны – лишь тщетная защита. Часто легче опрокинуть целые армии, чем избежать тайных козней одного человека».

Его легаты и друзья боролись со страхами, задерживавшими его решение; и наконец Муциан на собрании, довольно многочисленном, но избранных лиц, произнес заранее подготовленную речь, чтобы окончательно его убедить.

«Все, кто замышляет великий проект, – сказал он, – должны рассмотреть, полезно ли их предприятие для республики, славно ли для них самих, легко ли в исполнении или по крайней мере не представляет ли слишком больших трудностей. Можно также принять во внимание личность того, кто советует предприятие, и посмотреть, вкладывает ли он в него что-то от себя, разделяет ли опасность и, главное, бескорыстны ли его намерения – трудится ли он для себя или для того, кого побуждает к действию.

Веспасиан, когда я призываю вас взять в руки империю, мой совет столь же спасителен для отечества, сколь и способен покрыть вас славой. Здесь есть легкость: после богов успех в ваших руках. И не бойтесь здесь лести: наследовать Вителлию – меньше честь, чем пятно.

Нам не придется сражаться с высокой мудростью Августа, ни с политическими хитростями Тиберия, ни с правами, освященными долгим преемством, как те, что укрепили на троне Калигулу, Клавдия и Нерона. Вы даже уступили древнему благородству Гальбы. Оставаться в бездействии и оставить республику на пороге позора и неминуемой гибели – было бы оцепенением, было бы малодушием, даже если бы рабство было для вас столь же безопасным, сколь и постыдным.

Время прошло, когда ваши замыслы могли казаться окутанными тайной. Империя для вас – скорее убежище, чем предмет честолюбия. Разве вы забыли насильственную смерть Корбулона? Правда, он превосходил нас блеском происхождения, но и Нерон был куда выше Вителлия в этом отношении. Тот, кто способен внушать страх, всегда кажется достаточно знатным тому, кто его боится. А Вителлий на собственном примере видит, что армия может сделать императора. Он всем обязан поддержке солдат, не заслужив своей судьбы ни военными заслугами, ни именем, добытым в ратном деле. Его единственной рекомендацией была ненависть к Гальбе.

Если он и победил Отона, то честь этого не следует приписывать ни умению полководца, ни силе его армии. Отон был побежден лишь поспешностью собственного отчаяния, и Вителлий научил нас сожалеть о нем. Он нагло злоупотребляет победой: рассеивает легионы по разным землям, распускает и разоружает преторианские когорты – то есть заботится о том, чтобы посеять семена войны, которая восстанет против него самого. Вся гордость и пыл его войск день ото дня слабеют, размягченные вином, развратом всякого рода и слишком верным подражанием своему принцу.

Каково сравнение этого положения с вашим? Иудея, Сирия и Египет, вместе взятые, дают вам девять полных сил легионов, не ослабленных битвами и не развращенных распущенностью или раздорами: храбрые воины, закаленные в трудах войны и победившие мятежный и упорный народ. Добавьте равное число вспомогательных войск, морские силы, союзных и дружественных царей и, сверх всего, ваш великий опыт».

Что касается меня, то я не думаю, чтобы меня могли обвинить в высокомерии, если я пожелаю, чтобы мне не отводили место ниже Цецины и Валента. Однако не пренебрегайте дружбой Муциана лишь потому, что не находите в нем совершенства. Я ставлю себя выше Вителлия, а вас – выше себя. Ваше имя украшено пурпуром триумфатора; у вас двое сыновей, один из которых уже способен к императорской власти и снискал славу даже среди германских войск в своих первых кампаниях. Было бы совершенно неразумно, если бы я не уступил власть тому, чьего сына я бы усыновил, будь я сам императором.

Впрочем, успехи и неудачи не распределятся между нами поровну. Если мы победим, я займу то место, которое вы мне назначите; тогда как в случае поражения мы разделим его поровну. Вернее, я прошу для себя главную долю опасности. Оставайтесь здесь, как в резерве, со своими легионами; я же выступлю вперед и приму на себя риск войны и сражений.

Дисциплина сегодня строже поддерживается среди побежденных, чем среди победителей. Негодование, ненависть, жажда мести побуждают первых к доблести; вторые же развращаются презрительным пренебрежением и наглостью, внушаемыми процветанием. Раны победоносной партии сейчас прикрыты удачей, но они существуют. Это язвы, которые питаются в тени и которые откроет война. Могу сказать по правде, что я не больше полагаюсь на вашу деятельность, мудрую бережливость и осмотрительность, чем на отупение, невежество и жестокость Вителлия.

В конце концов, нет сомнений, что наше дело лучше в войне, чем в мире. Ибо размышлять о том, восстать ли, – уже значит восстать.

Все, присутствовавшие при этой речи Муциана, присоединились к нему, чтобы решительнее, чем прежде, побудить Веспасиана принять решение; они особенно настаивали на знамениях, которые, как они говорили, призывали его к власти. Этот довод соответствовал образу мыслей Веспасиана, верившего во все виды гаданий, так что, став императором, он открыто держал при себе астролога по имени Селевк, которого вопрошал о будущем. В тот момент, о котором я говорю, он вспомнил те мнимые знамения, на которые ему указывали, и некоторые из них были уже давними. Сначала он видел их исполнение в неожиданном величии, которого достиг благодаря триумфальным украшениям, консулату и почету за покорение Иудеи. Когда же он обрел всю эту славу, он расширил смысл предсказаний, данных ему, и убедил себя, что они обещают ему империю.

Иосиф [15] хвастался, что предсказал ему это еще при жизни Нерона; тот же факт подтверждают Светоний и Дион. Был ли иудейский жрец обманут или сам обманывал в абсурдном и кощунственном толковании божественных пророчеств? Это трудно и не столь важно определить. Тацит сообщает, что Веспасиан также вопрошал древний оракул на горе Кармел, где не было храма, а лишь простой алтарь – обстоятельство, вполне соответствующее тем «высотам», о которых так много говорится в Писании и на которых во времена царей Иудеи приносились жертвы истинному Богу, вопреки закону, дозволявшему публичное богослужение только в храме. Если это предположение верно, то придется сказать, что с течением веков в это изначально установленное для почитания Бога Израилева место проникли языческие обряды: ибо Тацит упоминает жреца по имени Василид, вопрошавшего будущее по внутренностям жертв – сугубо языческое суеверие.

Как бы то ни было, ответ этого жреца усилил надежды Веспасиана, который, переполненный этими мыслями, наконец уступил уговорам окружающих и принял решение, хотя пока не объявлял его открыто. Когда Муциан и он расстались, чтобы вернуться каждый в свою провинцию – один в Антиохию, другой в Кесарию, – их решение было уже принято, и исполнение не заставило себя ждать.

Установился обычай, согласно которому новые императоры делали денежные подарки солдатам. Веспасиан последовал этому обычаю, но пообещал дать на гражданскую войну не больше, чем его предшественники давали в мирное время. Он держался твердой линии по отношению к войскам, и его армии были лучше именно потому, что их не баловали.

Можно было опасаться, что, воспользовавшись удаленностью легионов, которые отправятся вести войну в Италию, парфяне и армяне осмелятся совершать набеги на провинции близ Евфрата. К царям этих народов отправили послов, чтобы удержать их в мирных настроениях. Наконец, нельзя было пренебрегать и Иудейской войной. Тит был поставлен во главе её продолжения. Что касается самого Веспасиана, то было решено, что он отправится в Александрию, чтобы, в случае необходимости, уморить Италию голодом, поскольку она получала хлеб в основном из Египта. Считалось, что против Вителлия будет достаточно части войск под командованием Муциана, имени Веспасиана и веры в судьбу, которая сама проложит путь к исполнению того, что она предопределила.

Ко всем армиям империи и их командирам были отправлены письма с извещением об избрании нового императора и призывом признать его. Также были приняты меры для привлечения на свою сторону преторианцев, распущенных Вителлием, – им дали надежду на возвращение на службу.

Муциан поспешил выступить с легкими отрядами, освобожденными от всякого обоза. Он рассчитывал свой марш так, чтобы избежать медлительности, которая могла бы быть воспринята как робость, но в то же время не проявлял излишней поспешности, давая славе время разрастись и преувеличить его силы. Поскольку войска, которые он вел с собой, были немногочисленны, им было выгодно оставаться вдали от пристального взгляда. На некотором расстоянии следовал VI легион и несколько отрядов, составлявших корпус в тринадцать тысяч человек. Чтобы переправить эти войска в Европу, Муциан приказал Понтийскому флоту прибыть в гавань Византия. Похоже, его замыслом было достичь Мёзии, провинции, занятой легионами, которые, как он справедливо полагал, были преданы Веспасиану. Но этот путь был слишком долгим для похода в Италию, и он задумался, не лучше ли вести все свои войска сухопутным путем в Диррахий в Эпире, откуда переход в Италию был очень коротким. Таким образом, он угрожал бы Бриндизи и Таранту с одной стороны, в то время как с другой его флот, растянувшись в Ионическом море, прикрывал бы Грецию и Азию и одновременно держал Вителлия в напряжении, заставляя его опасаться высадок в Италии сразу в нескольких местах.

Приготовления к такому предприятию привели в движение все заморские провинции. Они должны были поставлять оружие, корабли, солдат, но больше всего их изнуряли денежные поборы. Муциан постоянно повторял, что деньги – это нерв гражданской войны, и действовал соответственно, не ставя никаких границ своей власти и ведя себя скорее как соправитель, чем как министр и полководец императора. Несправедливость ничего ему не стоила. Он жадно принимал доносы и даже поощрял их, не обращая внимания ни на истинность фактов, ни на невиновность людей – богатые всегда оказывались виновными. Эти невыносимые притеснения находили оправдание в военной необходимости, но их последствия сохранились и после мира.

Веспасиан в начале своего правления прислушивался к справедливым увещеваниям, но позже, испорченный, как говорит Тацит, удачей и дурными уроками политиков, для которых интерес государя – высший закон, он привык к несправедливости и даже осмелился её узаконить. Увы, тяжкая доля государей, для которых добродетель, даже если они искренне её любят, становится труднодостижимой, поскольку всё окружение борется против неё!

Муциан также внёс собственные средства в военные расходы, но хорошо знал, как возместить их с лихвой. Многие другие, следуя его примеру, старались показать щедрость, но очень немногие имели такие же возможности, как он, чтобы вернуть свои вложения.

Исход всех этих приготовлений оказался необычным. Они не сыграли никакой роли в решении войны, которая закончилась ещё до того, как Муциан успел приблизиться к Италии.

Человеком, которому Веспасиан был в наибольшей степени обязан таким быстрым и счастливым успехом, стал Антоний Прим, уроженец Тулузы и, возможно, галльского рода, поскольку в детстве он носил прозвище Бекко (клюв) – слово из кельтского языка, сохранившееся и в нашем [16]. Это была странная смесь добра и зла. Обесчещенный при Нероне позорным приговором за подлог, он, как и многие другие, не более достойные, вернул себе звание сенатора благодаря революции, возведшей Гальбу на трон Цезарей, и тот назначил его командиром VII легиона, стоявшего в Паннонии. Он предлагал свои услуги Отону, но тот пренебрег им и не дал ему никакой должности. Когда дела Вителлия стали ухудшаться, Прим одним из первых объявил себя сторонником Веспасиана, и это стало большим приобретением для его партии – храбрый офицер, красноречивый оратор, умелый манипулятор, способный поворачивать умы как ему угодно. Правда, он часто злоупотреблял своими талантами: сеял раздоры, разжигал мятежи, клеветал, грабил, раздавал пагубные подачки, будучи отвратительным гражданином в мирное время, но весьма ценным воином на войне.

Полный честолюбия, он увидел возможность продвинуться в событиях, разворачивавшихся в пользу Веспасиана, уже признанного и провозглашенного тремя легионами Мёзии. Именно эти три легиона первыми в Западной империи объявили себя за Веспасиана. Один из них, прибывший из Сирии, как я уже говорил, в конце правления Нерона, передал двум другим уважение, которое испытывал к Веспасиану на Востоке. Кроме того, преданность этих легионов Отону, на чьей стороне они ранее сражались, расположила их к врагу Вителлия. Хитрые люди усилили эти настроения, распустив письмо (подлинное или поддельное) от Отона к Веспасиану с просьбой о мести и призывом спасти республику. Наконец, они уже навлекли на себя гнев Вителлия: узнав о поражении Отона во время похода в его поддержку, они оскорбили вестников, разорвали знамёна с именем Вителлия, захватили и разделили между собой военную казну. Всё это было преступлением перед Вителлием, но могло сослужить им службу перед Веспасианом. По всем этим причинам они с таким жаром присоединились к его партии, что даже старались привлечь на свою сторону паннонские легионы, используя не только уговоры, но и угрозы.

Антоний Прим активно поддержал усилия мёзийской армии и добился успеха тем легче, что имел дело с войсками, участвовавшими в битве при Бедриаке и сохранившими обиду на Вителлия за своё поражение. Объединившись, армии Мёзии и Паннонии увлекли за собой далматские легионы. Так вся Иллирия перешла на сторону Веспасиана.

Примечательно, что ни одна из этих трех армий в своем новом выборе не последовала впечатлению, произведенному ее начальником. Апоний Сатурнин, командующий войсками в Мезии, далеко не способствуя их движению, известил Рим об измене третьего легиона. Но так как его рвение к Вителлию не было особенно горячим, то, увидев, что его усилия не могут удержать войска, он сам подчинился их желаниям и воспользовался случаем, чтобы удовлетворить свои личные враждебные чувства под предлогом усердия к общему делу. Он ненавидел Тертия Юлиана, бывшего претора, командовавшего легионом, и послал центуриона убить его как подозреваемого в приверженности к Вителлию. Юлиан был предупрежден об опасности и перешел через гору Гем, отделяющую Мезию от Фракии. Оттуда он отправился, как будто бы намереваясь присоединиться к Веспасиану, но, стараясь не компрометировать себя, наблюдал за событиями и, в зависимости от получаемых известий, ускорял или замедлял свой путь, так что не принял никакого участия в гражданской войне.

Командующими армиями в Паннонии и Далмации были Т. Ампий Флавиан и Поппей Сильван, богатые старики, мало пригодные для того, чтобы играть какую-либо роль в смутах. Но в Паннонии [17] был прокуратор, который сыграл там значительную роль. Его звали Корнелий Фуск, это был молодой человек знатного происхождения, пылкого характера, который в ранней юности, охваченный внезапным желанием покоя, отказался от звания сенатора. Но это была лишь мимолетная прихоть: покой никак не подходил Фуску, и волнения, приведшие к падению Нерона, вернули его к самому себе. Он проявил рвение к Гальбе и был назначен прокуратором Паннонии. Там он принял сторону Веспасиана и стал одним из самых активных зачинщиков войны, любя опасность ради нее самой гораздо больше, чем ради наград, которые она могла ему принести, и предпочитая прочному благополучию новые надежды, полные риска и неопределенности. Объединившись с Антонином Примом, они совместно трудились, чтобы привести в действие все, что могло служить семенем волнений и смут в любой провинции. Они написали четырнадцатому легиону в Британию и первому легиону в Испанию, потому что эти два легиона поддерживали Отона против Вителлия; они распространяли письма в Галлии; и в мгновение ока все подготовилось к всеобщему перевороту, поскольку армии Иллирии были полностью и открыто готовы к войне, а другие были склонны последовать за удачей.

Этого было более чем достаточно, чтобы вывести Вителлия из его спячки. Таково было естественное состояние этой ленивой души. Но когда он узнал о присяге на верность, принесенной от его имени всем Востоком, трудно поверить, какую надменную самоуверенность, какое чудовищное усиление бездействия вызвала в нем эта новость. Ибо до тех пор имя Веспасиана, которое, по широко распространенным слухам, претендовало на императорскую власть, не переставало вызывать у Вителлия некоторое беспокойство. Когда же он решил, что с этой стороны ему больше нечего бояться, ни он, ни его армия уже не знали узды и предались без всякого стеснения жестокости, грабежам и тираническому духу.

Известие о мятеже третьего легиона в Мезии стало первым ударом, который начал пробуждать Вителлия [18] и заставил его понять, что он напрасно пренебрегал угрозой со стороны Веспасиана. Однако это не слишком его испугало. Апоний Сатурнин, от которого пришло известие, не представил зло в его истинных размерах, а льстецы при дворе еще более преуменьшали его. Они говорили, что речь идет лишь о мятеже в одном легионе, а все остальные армии остаются верными. Вителлий, сообщая об этом деле солдатам, говорил в том же тоне, жалуясь на дерзость недавно распущенных преторианцев, которые любили распространять ложные слухи. Он уверял, что нет никаких оснований опасаться гражданской войны, тщательно избегая упоминания имени Веспасиана, и разместил солдат во всех кварталах города, чтобы пресечь разговоры тех, кто любил обсуждать новости. Но эти меры были бесполезны и даже вредны, они лишь питали и укрепляли слухи, которые он хотел остановить.

Тем не менее он послал приказы в Германию, Британию и Испанию, чтобы оттуда прислали войска. Но он выражался вяло, избегал настаивать на необходимости быстрой и мощной помощи, и те, кому были адресованы приказы, подражали этой вялости в их исполнении. В Германии Гордеоний Флакк, уже обеспокоенный восстанием батавов, о котором будет подробно рассказано впоследствии, боялся, что вскоре ему придется столкнуться с серьезной войной. Вектий Болан не мог рассчитывать на спокойствие со стороны народов Британии, всегда беспокойных и враждебных к ярму. И оба эти консуляра не были тверды в поддержке Вителлия. В Испании не было наместника из-за отсутствия Клувия Руфа, задержанного, как я уже говорил, при дворе, а частные командиры трех легионов, равные по власти, которые, если бы положение Вителлия было цветущим, соперничали бы в славе послушания, теперь не спешили разделить его опасности и неудачи. Лишь Африка пришла в движение, потому что Вителлий оставил там хорошую репутацию, тогда как Веспасиан не сумел заслужить уважения. Но командующий Валерий Фест не поддержал рвения народа и солдат и вел себя нерешительно, ожидая исхода событий.

Таким образом, Вителлий везде получал плохую поддержку, и у него было еще то неудобство, что он был лишь отчасти осведомлен о замыслах и приготовлениях своего противника, тогда как его собственные были у всех на виду. Он был слишком беспечен, чтобы проводить тщательные розыски. Кроме того, эмиссары Веспасиана, рассеянные по Западу, действовали скрытно и в большинстве своем оставались хорошо укрытыми благодаря верности друзей или собственной ловкости. Лишь немногие, схваченные в Реции и Галлии, были отправлены к Вителлию и казнены. Что касается событий на Востоке, то новости оттуда доходили с трудом – как по суше, потому что проходы через Паннонские Альпы [19] были заняты иллирийскими легионами, так и по морю из-за этэсийских ветров [20], которые дули в то время и были неблагоприятны для плавания из Сирии и Египта в Рим и Италию.

Наконец, однако, угрозы скорого вторжения иллирийских легионов, тревожные слухи, приходившие со всех сторон, вынудили Вителлия приказать Цецине и Валенсу готовиться к выступлению на войну. Цецина выступил первым. Валенс только что оправился от тяжелой болезни, которая задержала его в Риме еще на некоторое время. Что касается Вителлия, то он продолжал свои развлечения и удовольствия и в это самое время устроил игры, на которых собирался вывести на сцену позорного Спора, который, после долгих лет, наполненных всякого рода бесчестьем, все же, если верить Диону, устал от этого и предпочел покончить с собой.

Пребывание в городе произвело сильное изменение в германских войсках, и когда они покинули его, их уже нельзя было узнать. Никакой телесной силы, никакого боевого духа, медленное движение, поредевшие ряды, плохо содержащееся оружие, изнуренные и вялые лошади. Солнце, пыль, перемены погоды – все доставляло солдатам неудобства, и в той же мере, как они стали менее способны переносить тяготы, в них возросла склонность к неповиновению и мятежам. Начальник также способствовал разложению этой армии, уже так далеко отступившей от своей прежней славы. Цецина, всегда стремившийся снискать расположение солдат слабым и мягким командованием, приобрел еще большую вялость и бездеятельность, будь то вследствие естественного влияния роскоши и удовольствий, которым он предавался, или же по принципу, поскольку, замышляя уже тогда измену, он включал в свой план все средства ослабления вверенных ему войск.

Полагали, что его верность была поколеблена Флавием Сабином, префектом города и братом Веспасиана, который поручился за условия сделки, а Рубирий Галл выступил посредником в переговорах. Чтобы вернее склонить его на свою сторону, они воспользовались ревностью, существовавшей между ним и Валенсом, и внушили ему, что, не имея возможности сравниться влиянием своего соперника при Вителлии, он должен отныне строить свою судьбу на милости нового принца.

Достоверно известно, что Цецина покинул Рим с уже созревшим планом измены. Однако он пока скрывал свои намерения и, прощаясь с Вителлием, получил от него поцелуй и все возможные знаки уважения.

Он отправил часть своей кавалерии занять важный пост у Кремоны. Вместе с ним выступили его собственные войска и войска Валенса. Последний написал своей прежней армии, чтобы она остановилась и ждала его, как было условлено с его коллегой.

Но Цецина притворился, будто этот план изменили, так как он противоречил интересам службы, требовавшим выдвижения навстречу врагу всеми силами партии. Он был на месте, и его авторитет возобладал. Армия разделилась по его приказу на два отряда: один направился к Кремоне, другой – к Остилии [21].

Сам же он свернул с пути и отправился в Равенну под предлогом инспекции находившегося там флота и воодушевления моряков. Истинной же причиной было согласовать свою измену с Луцилием Бассом, префектом Равеннского и Мизенского флотов. Басс получил это двойное командование от Вителлия, но, недовольный тем, что не был назначен префектом претория, он мстил за несправедливую обиду позорным предательством. Они вместе отправились в Падую, чтобы наедине и свободно обсудить все детали своего плана.

Тацит не решает, кто из них был соблазнителем, а кто – соблазнённым, и, поскольку дурные сердца похожи, предполагает, что оба могли быть в равной мере готовы к вероломству. Те, кто писал историю этой войны в правление Веспасиана и его сыновей, приписывали этим двум изменникам благородные мотивы – любовь к общественному благу и стремление заменить ужасы гражданской войны счастливым миром. Но это был язык лести: на самом деле ими двигал личный интерес. Они уже предали Гальбу, и второе предательство не стоило этим низким душам особых угрызений.

Опасаясь, что их затмят другие, приобретшие влияние на Вителлия, они решили погубить его самого. Цецина, вернувшись к своей армии, пустил в ход все уловки, чтобы отвратить от Вителлия сердца центурионов и солдат, в которых верность своему принцу была глубоко укоренена. Бассу было легче добиться успеха в тех же манёврах среди своих моряков, которые недавно сражались за дело Отона.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, Истории, II, 62.

[2] Та же сумма упоминается у Тацита (Истории, II, 95), но как включающая все безумные траты Вителлия.

[3] ТАЦИТ, Агрикола, 16.

[4] ТАЦИТ, Истории, II, 67.

[5] Это была пошлина, взимавшаяся со всех товаров.

[6] Это название сохранилось до сих пор – Норча в Умбрии, папское государство.

[7] Древняя Коза находилась недалеко от Порто-Эрколе в Тоскане.

[8] ТАЦИТ, Истории, II, 97.

[9] Двадцать пять тысяч ливров.

[10] ТАЦИТ, Истории, I, 50.

[11] ТАЦИТ, Истории, II, 1—7; СВЕТОНИЙ, Тит, 3—5.

[12] Во многих странах древнейшими объектами идолопоклонства были камни, посвящённые какому-либо божеству и считавшиеся его изображением или вместилищем. Г-н Дюге собрал несколько примеров этого в своём толковании на Книгу Бытия, гл. 28, ст. 10.

[13] ТАЦИТ, Истории, V, 13.

[14] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейская война, IV, 12.

[15] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейская война, III, 14.

[16] СВЕТОНИЙ, Вителлий, 18; ТАЦИТ, Истории, II, 85.

[17] Тацит оставляет на догадку, был ли Фуск прокуратором Паннонии или Далмации, либо его полномочия распространялись на обе провинции. Последнее предположение кажется маловероятным. Поэтому, вынужденный выбирать, я остановился на Паннонии, поскольку армия этой провинции выступила с Фуском, тогда как войска Далмации двинулись лишь значительно позже.

[18] ТАЦИТ, Истории, II, 96.

[19] Часть Альп, ближайшая к Адриатическому морю.

[20] Регулярные ветры, которые около летнего солнцестояния дуют с северо-западного направления.

[21] Остилья в Мантуанской области, на реке По.

В партии Веспасиана все были преданы ему, и фортуна им благоволила. Главные командиры паннонских войск собрались на совет в Петовионе на Драве, где находились зимние квартиры XIII легиона, вернувшегося в свою провинцию после завершения строительства амфитеатров в Кремоне и Бононии, о чем упоминалось ранее. Тацит называет троих из этих вождей: Т. Амприя Флавиана, Антония Прима и Корнелия Фуска.

Амприй, бывший консул и главнокомандующий паннонских легионов, был наиболее знатным по положению, но наименее влиятельным из троих. Солдаты не доверяли ему, поскольку он был связан родством с Вителлием, и подозревали, что он ищет случая предать партию, которой лишь притворно служит. Действительно, поведение этого старика, одновременно робкого и честолюбивого, давало повод для подозрений. В начале восстания легионов страх заставил его бежать в Италию, но затем жажда почета и славы вернула его на пост по настоянию Корнелия Фуска, который не рассчитывал на его таланты, но справедливо полагал, что имя бывшего консула придает блеск зарождающейся партии.

Я уже описал характер Антония Прима. Он завоевал полное доверие войск решительными манерами и дерзостью, презиравшей осторожность. Когда в паннонской армии зачитывали письма Веспасиана, большинство офицеров взвешивали слова, выражались двусмысленно, лавировали между двумя партиями и готовили отговорки на любой случай. Заявление Прима было ясным и четким, и солдаты восхищались тем, что он не отделял своих интересов от их и готов был разделить с ними как неудачи, так и славу победы. Он всегда держался с таким достоинством, что, несмотря на скромный пост легата, приобрел авторитет выше, чем у бывших консулов. После него наиболее уважаемым был прокуратор Корнелий Фуск, который, не стесняясь в выражениях, кроваво поносил Вителлия и не оставил себе никакой надежды на спасение в случае провала предприятия.

Итак, трое названных мною вождей, как я уже сказал, собрались на совет вместе с другими командирами, чтобы обсудить план войны. Было два варианта: либо тщательно охранять перевалы Паннонских Альп до подхода ожидаемых войск с Востока, либо двинуться вперед, искать врага и оспаривать у него Италию.

Сторонники выжидания и затягивания дела указывали на силу и репутацию германских легионов, к которым Вителлий добавил еще лучшие части из Британии. Они доказывали, что их собственные силы не превосходят врага ни числом, ни даже храбростью; что их легионы, недавно разбитые, говорят, конечно, гордо, но побежденные всегда робки перед победителями. Напротив, сделав Альпы своим щитом, они дадут Муциану время прибыть с мощным подкреплением; а Веспасиан, оставаясь в тылу, имеет неисчерпаемые ресурсы – море, флоты, поддержку богатейших провинций империи, которые позволят ему удвоить силы и, так сказать, подготовиться ко второй войне. Одним словом, в мудрой медлительности было все выиграть и ничего не потерять.

Пылкий Антоний Прим не вынес совета, который казался ему продиктованным трусостью, и принялся доказывать, что быстрота и решительность выгодны для их оружия и губительны для Вителлия. Победа, говорил он, внушила нашим врагам не благородную уверенность, а изнеженную беспечность: их не держали в лагерях, не приучали к военным упражнениям. Бездельничая в италийских городах, они страшны лишь своим хозяевам; чем диче и грубее были их нравы прежде, тем жажнее они погрузились в неведомые им наслаждения. Цирки, театры, городские удовольствия изнежили их; болезни ослабили. Но если дать им время, военная практика вернет им силы, и они смогут получать подкрепления со всех сторон. Германия недалеко, Британия отделена лишь проливом, Галлия и Испания дадут им людей, коней, деньги; сама Италия и богатства Рима – огромные преимущества.

А если они захотят напасть на нас, у них есть два флота, и Иллирийское море открыто для них. Что тогда дадут нам горные перевалы? Что выиграем мы, откладывая войну из года в год? Где возьмем за это время деньги и продовольствие? Если считать солдат, а не легионы, силы на нашей стороне, к тому же у нас нет ни беспорядка, ни распущенности; даже позор поражения заставил нас быть бдительными и поддерживать дисциплину. Наша конница даже не была разбита в злополучный день при Бедриаке и, несмотря на поражение своих, покрыла себя славой, прорвав вражеские ряды. Если два конных отряда внесли смятение в армию Вителлия, то у нас их шестнадцать – и каких успехов можно ожидать от их мощного удара? Наши противники, забывшие военное ремесло, не выдержат даже первого натиска и, словно объятые грозовой тучей, будут мгновенно раздавлены – и люди, и кони. Если меня здесь не удержат, я сам исполню то, что советую. Вы же, кто считает нужным беречь себя, оставайтесь с легионами на месте. Мне нужно лишь несколько когорт без обременительных обозов. Скоро вы узнаете, что перевалы в Италию открыты, а удача Вителлия поколеблена. Вам будет приятно последовать за мной и идти по следам победителя, проложившего вам путь.

Пока Прим говорил так, огонь сверкал в его глазах, и он возвышал голос, чтобы быть услышанным даже вдали. Ибо центурионы и несколько солдат уже вошли в место совета. Речь, столь полная пыла и отваги, произвела свое действие. Даже те, кто кичился благоразумием и осмотрительностью, дали увлечь себя. Что же касается толпы, охваченной своего рода восторгом, она восхваляла одного лишь Прима; она смотрела на него с восхищением, как на единственного мужественного человека, единственного достойного военачальника; других же она обвиняла в трусости и считала заслуживающими лишь презрения.

Решение перенести войну в Италию было принято, и Апонию Сатурнину написали, чтобы он поспешил прибыть с легионами из Мезии. Опасаясь, что провинции, лишенные войск, окажутся беззащитными перед набегами варварских племен, римские военачальники уговорили сопровождать их в походе князей сарматов-язигов, чтобы их народы, оставшиеся без вождей, не смогли предпринять ничего враждебного. Эти варварские князья предлагали привести с собой конные отряды, ибо этот народ сражался только верхом. Но им не доверяли настолько, чтобы принять их предложение, и предпочли взять их самих, без свиты, скорее как заложников, чем как союзников. Напротив, охотно приняли помощь, приведенную Сидоном и Италиком, королями свевов. Они доказали свою неизменную верность, и их народ считался более способным к преданности.

Опасения также вызывала Реция, где прокуратор Порций Септимий был ревностным и неподкупным сторонником Вителлия. Против него выставили Секстилия Феликса, которому поручили охранять берег Инна с полком кавалерии, восемью когортами и ополчением, набранным в Норике. Благодаря этой предосторожности в этих краях царило спокойствие, пока судьба двух партий решалась в Италии.

Антоний Прим сдержал слово и проявил в действии ту же отвагу, что и в совете. Он поспешно собрал небольшой отряд из конницы и пехоты, с которым немедленно выступил, и взял себе в спутники человека, очень на него похожего – храброго воина, но человека с весьма сомнительной честностью. Звали этого офицера Аррий Вар. Он отличился под командованием Корбулона в армянских войнах, но ходили слухи, что желание продвинуться побудило его тайно и клеветнически очернять своего командира перед Нероном, и что именно этой низкой практике он был обязан званием первого центуриона легиона. Счастливое начало карьеры, как он сам считал, но в итоге приведшее его к погибели. Тогда же он был на подъеме и разделил с Антонием Примом славу первых успехов партии Веспасиана в Италии.

Они начали с захвата Аквилеи, а затем, продвигаясь дальше, были приняты один за другим в городах Опитергий [1], Альтин [2], Падуя и Атесте [3]. В последнем они узнали, что три когорты и кавалерийский полк занимают для Вителлия место, называемое тогда Форум Аллиени (ныне, как полагают, Феррара), где был наведен мост через По, но в остальном войска несли службу небрежно. Случай представился благоприятным для атаки. Прим и Вар застали их на рассвете врасплох и, обнаружив большинство безоружными, легко привели в замешательство. Они приказали щадить кровь, убивая лишь тех, кто оказывал упорное сопротивление, а остальных устрашением принуждали перейти на их сторону. Некоторые действительно сразу сдались; большинство же, разрушив мост, остановило преследование победителей.

Этот удачный дебют укрепил авторитет Прима, чьи силы в то же время значительно возросли за счет присоединения двух легионов, прибывших из Паннонии в Падую. Он также пожелал почтить дело, которое защищал, восстановив во всех захваченных городах изображения Гальбы – правителя, как мы видели, неспособного, но чье имя стало предметом почитания в сравнении с Отоном и Вителлием.

Затем началось обсуждение, где устроить главный лагерь партии и центр военных действий. Выбор пал на Верону – мощную колонию, захват которой был бы выгоден сам по себе, а кроме того, окруженную обширными равнинами, она идеально подходила для армии, превосходившей врага в кавалерии. Немедленно приступили к исполнению этого плана, и по пути захватили Виченцу – пункт незначительный, но как родина Цецины приобретавший в данных обстоятельствах важность и ставший после взятия трофеем над вражеским военачальником. Верона не потребовала от Прима больших усилий, но имела куда большее значение. Помимо уже указанных преимуществ, это место по своему положению было ключом к Италии и, оказавшись в руках полководцев Веспасиана, отрезало Цецине связь с Рецией и Германией.

Все это происходило без ведома Веспасиана и даже вопреки его намерениям. Ибо он отправил легионам Иллирии приказ оставаться в Аквилее и ждать Муциана. Он даже разъяснял причины своего решения, указывая, что, имея в своем распоряжении доходы богатейших провинций, особенно Египта, кормившего Италию, надеется закончить войну, не обнажая меча, и вынудить легионы Вителлия к покорности недостатком провианта и денег. Муциан поддерживал его и посылал письмо за письмом в том же духе. Он постоянно подчеркивал преимущество победы, не требующей кровопролития, скрывая под этим предлогом свои истинные мотивы – зависть и желание присвоить себе всю славу войны. Но из-за большого расстояния приказы и советы всегда прибывали слишком поздно, и события их опережали.

Примус, командующий Вероной, хотел атаковать передовые отряды врага. Это была лишь незначительная стычка, и стороны разошлись с равными потерями. Цецина укрепился лагерем между Остилией и болотами Тиртаро. Позиция была удачной: тыл армии прикрывала река, а фланги – болота. И если бы Цецина верно служил своему императору, он мог бы всеми легионами Вителлия разгромить два легиона, составлявшие тогда все силы Примуса, или вынудить их позорным бегством оставить завоеванное и покинуть Италию. Но намеренно затягивая время, он отдавал врагу самое ценное в войне – время и возможности, развлекаясь письменными упреками в адрес тех, кого мог бы изгнать силой оружия, пока не завершил переговоры об условиях, на которых сам намеревался сдаться.

Между тем Примус получил подкрепление. Апоний Сатурнин, наместник Мезии, привел ему легион под командованием трибуна Випстана Мессалы, офицера знатного происхождения, чьи личные достоинства лишь укрепляли его авторитет. Следуя примеру древних римлян, он сочетал военное ремесло с любовью к изящным искусствам, будучи единственным среди вождей этой войны, кто руководствовался прямыми принципами и стремлением к добру.

С этим подкреплением Примус все еще значительно уступал Цецине. Но тот вместо того, чтобы воспользоваться слабостью врага и атаковать, написал им письмо, обвиняя в безрассудстве за возрождение уже побежденной партии. Он с напыщенностью превозносил грозную мощь германской армии, говорил сдержанно о Вителлии и весьма скромно о себе, избегая каких-либо оскорбительных выражений в адрес Веспасиана. Словом, в этом письме не было ничего, что могло бы либо подкупить вражеских солдат, либо запугать их.

Вожди противной стороны в своем ответе избрали совершенно иной тон. Они умолчали о поражении своих легионов, сражавшихся за Отона, но выразили благородную уверенность в правоте своего дела и полную убежденность в успехе. Они возвеличивали Веспасиана, называли Вителлия врагом и в конце попытались поколебать верность офицеров, обещая сохранить за ними все права и привилегии, дарованные Вителлием, – а также довольно прозрачно намекнули самому Цецине на возможность перехода на их сторону. Письмо Цецины и их ответ были зачитаны перед всем собранием легионов, и это воодушевило войска. Сравнивая разницу в тоне – робкую подобострастность письма Цецины с одной стороны и гордую уверенность ответа своих командиров с другой, – солдаты почувствовали подъем духа и уже не сомневались в победе. Вскоре прибытие двух новых легионов придало им смелости продемонстрировать силу: они вышли из Вероны и разбили лагерь у стен города.

В этой армии было два консуляра – Ампий Флавиан и Апоний Сатурнин, которым по праву принадлежало главенство. Так что, хотя реальная власть находилась в руках Антония Примуса, почести доставались не ему, и даже в осуществлении своих полномочий он мог быть стеснен необходимостью внешнего почтения к тем, чьи титулы и звания возвышали их над ним. Два последовательных мятежа избавили его от этих объектов зависти, и если считать виновником преступления того, кто извлекает из него выгоду, то трудно не заподозрить, что Примус тайно подстрекал солдат к бунту, хотя внешне делал все, чтобы предотвратить насилие.

Первым подвергся нападению Флавиан. По ложной тревоге, приняв вдали замеченные отряды союзной кавалерии за вражеские, один из паннонских легионов схватился за оружие, обвинил Флавиана в предательстве и громко требовал его смерти. Не было ни доказательств, ни даже намеков на это мнимое предательство. Но мятежники кричали, что родственник Вителлия, предатель Отона, несправедливый к солдатам и обогащавшийся за их счет, не заслуживает жизни. Никакие мольбы не трогали их. Напрасно Флавиан простирал к ним руки, падал ниц, рвал одежду, лил слезы и рыдал. Солдаты, ожесточившись, видели в этих проявлениях страха лишь доказательство его вины.

Апоний Сатурнин попытался помочь коллеге, но угрожающий ропот и буйные крики заглушали его слова, едва он открывал рот. Лишь Примусу солдаты готовы были внимать – благодаря его красноречию, умению управлять толпой, а также авторитету, который заставлял их уважать его. Видя, что ситуация обостряется и мятежники, не довольствуясь угрозами, уже хватаются за мечи, он приказал схватить Флавиана и заковать в цепи. Солдаты почуяли хитрость, оттеснили охрану у трибунала и готовы были сами свершить расправу.

Примус не желал смерти Флавиана, которая сделала бы его честолюбие слишком ненавистным. Он бросился наперерез разъяренной толпе и, подставив горло, выхватив меч, поклялся, что умрет либо от руки солдат, либо от своей. Он называл по именам тех, кто отличился храбростью или был награжден, призывая их присоединиться к нему. Затем, обратившись к орлам и изображениям богов, покровительствовавших войне, молил их наслать такую ярость и губительный раздор на врагов.

В конце концов мятеж начал стихать, и с наступлением темноты все разошлись по палаткам. Флавиан той же ночью отправился к Веспасиану и по пути получил от императора письма, избавившие его от тревоги и подтверждавшие, что его невиновность вне подозрений.

Заражение мятежным духом, несомненно подогреваемое тайными внушениями Прима, перекинулось из Паннонской армии в Мезийскую, которая восстала против своего командира Апония из-за якобы распространившихся в лагере подложных писем от него к Вителлию. Этот бунт был ещё яростнее первого, поскольку солдаты бросились на дело не под вечер, уставшие после дневных трудов, а в разгар дня. Даже возникло своего рода соревнование в дерзости и неистовстве между двумя армиями. Мезийские легионы требовали поддержки у паннонских, напоминая о помощи, которую сами оказали им против Флавиана; а те, считая мятеж товарищей оправданием своего собственного, с радостью готовы были повторить свою ошибку.

Апоний находился в загородном доме неподалёку от лагеря. Мятежники бросились туда; и если их намеченная жертва сумела спастись, то не столько благодаря усилиям командиров легионов во главе с Примом, сколько из-за темноты убежища, в котором он спрятался. Это была печь заброшенной бани; когда опасность миновала, Апоний тихо ускользнул в Падую, оставив своих ликторов.

Из-за вынужденного бегства консуляров Антоний остался единственным командующим обеих армий – никто из его коллег не осмелился оспаривать у него власть, поскольку войска доверяли только ему.

В стане Вителлия умы кипели не менее яростно, и последствия смуты оказались даже губительнее, поскольку исходили от предательства командиров, а не от своеволия солдат. Луцилий Басс, как я уже говорил, давно подстрекал к измене Равеннский флот, которым командовал; успеху его замысла немало способствовало то, что многие солдаты были набраны в Далмации и Паннонии – провинциях, признавших Веспасиана. Сочтя дело созревшим, он выбрал для исполнения своего предательства ночное время: приказав всем заговорщикам собраться на главной площади лагеря, сам же, как трусливая душа (каковыми обычно и бывают изменники), заперся в доме, ожидая исхода.

Капитаны кораблей с громкими криками набросились на изображения Вителлия, выставленные для почитания войском, и встретили лишь слабое сопротивление. Несколько человек, попытавшихся защитить императора, были тут же убиты, и вся масса солдат без труда перешла на сторону Веспасиана. Тогда Луцилий вышел из укрытия и осмелился объявить себя вдохновителем свершившегося.

Однако лично для него этот поступок не сулил ничего хорошего. Он лишился командования флотом, который потребовал себе в адмиралы Корнелия Фуска. Тот поспешно явился и, поставив Басса под охрану (правда, с приказом обращаться с ним почтительно), отправил его морем в Адрию [4]. Комендант города обошёлся с предателем ещё суровее и велел заковать его в цепи. Но вольноотпущенник Веспасиана по имени Горм, занимавший видное место среди командиров, вмешался и освободил его.

Цецина ждал лишь измены Басса, чтобы открыто объявить о своём переходе. Отправив под разными предлогами тех, кому он особенно не доверял, он собрал старших центурионов и несколько солдат и произнёс перед ними речь, восхваляя выдающиеся достоинства Веспасиана и мощь его сил. Он указал, что партия Вителлия, лишившись Равеннского флота, потеряла жизненно важный источник снабжения продовольствием и всем необходимым; что Испания и Галлия отпали; что в Риме всё готово к переменам. Словом, он не упустил ничего, что могло бы опорочить Вителлия и положение его дел. Те, кто был посвящён в заговор, встретили речь аплодисментами. Они первыми присягнули на верность Веспасиану, а остальные, ошеломлённые неожиданной новостью, последовали их примеру.

Слух о происходящем быстро разнёсся по лагерю, и солдаты толпами сбежались на главную площадь. Там они увидели имя Веспасиана в почёте, а изображения Вителлия – поверженными. Оцепенев от изумления и гнева, они сначала замерли. Но вскоре все разом взорвались:

– Что?! – кричали они. – Неужели слава германской армии падёт так низко, что мы, не приняв боя, не пролив крови, позволим заковать себя в цепи и отнимем оружие?! И против каких легионов мы стоим? Против тех, что уже побеждали! Да и у них нет главной силы армии Отона – Первого и Четырнадцатого легионов, которых мы обратили в бегство и изрубили в куски! Значит, плод нашей победы – быть проданными, как стадо рабов, вместе с оружием этому бесчестному Приму, клеймённому изгнанием?! Восемь легионов покорятся и примут закон от приморского города [5]?! Так велят Цецина и Басс – неблагодарные предатели, которые, ограбив своего принца, лишив его дворцов, садов и богатств, теперь отнимают у него и солдат! О, если мы покоримся такому позорному торгу, если, не потерпев ни одного поражения, не пролив ни капли крови, проявим такую трусость, что наденем ярмо, – мы унизимся даже в глазах тех, кого признаем господами! Что ответим мы тому, кто спросит нас о славе наших прошлых побед или о стойкости, с которой мы переносили невзгоды в стольких битвах?!

Вот какие речи внушало негодование и каждому в отдельности, и всем вместе. Наконец, пятый легион, подавая пример остальным, восстановил изображения Вителлия, заковал Цецину в цепи и избрал себе предводителями Фабия Фабулла, командира пятого легиона, и Кассия Лонга, префекта лагеря. В охватившем их бешенстве они безжалостно перебили несчастных моряков, которые случайно попались им под руку, хотя не имели никакого отношения к измене флота. Они покинули свой лагерь, разрушили мост, наведённый через Тартаро, вернулись в Остилию и двинулись к Кре́моне, чтобы соединиться с двумя легионами, которые Цецина отправил занять этот город вместе с частью кавалерии.

Антоний Прим решил предупредить это соединение и атаковать врагов, пока их силы были разъединены, а умы раздираемы семенами раздора, прежде чем новые вожди приобретут авторитет, а солдаты привыкнут им повиноваться. Другие причины также побуждали его спешить. Он знал, что Фабий Валенс, неспособный к измене и весьма искушённый в военном деле, выступил из Рима, и предполагал, что весть о предательстве Цецины заставит его ускорить движение. Кроме того, он опасался, что из Германии через Рецию придут подкрепления Вителлию, а Галлия, Испания и Британия также пошлют ему помощь, и из всех этих частей соберётся грозная армия, которой будет очень трудно противостоять. Поэтому он справедливо полагал, что победа зависит от быстроты: он выступил из Вероны со всей армией, чтобы атаковать два легиона, занимавших Кремону, и за два дня марша достиг Бедриака.

На следующий день он укрепился на этой позиции, и пока легионы работали над сооружением лагеря, приказал вспомогательным когортам отправиться за фуражом на земли кремонцев, желая, как говорит Тацит, приучить своих солдат грабить граждан и дать им вкусить сладость незаконной и преступной добычи. Сам он выдвинулся на восемь миль от Бедриака с четырьмя тысячами всадников, чтобы прикрыть фуражиров. Разведчики рыскали по окрестностям, чтобы сообщать ему о передвижениях врага.

Около пятого часа дня, то есть за час до полудня, во весь опор примчался всадник с известием, что враги приближаются, предводимые отрядом кавалерии, и что вдали слышен шум и гул многочисленного войска. Пока Прим размышлял о мерах, которые следует принять, Аррий Вар, жаждавший отличиться, бросился как молния с горсткой храбрецов и неожиданной стремительной атакой обратил людей Вителлия в бегство. Но вскоре удача изменилась: беглецы, получив подкрепление, повернули назад, снова атаковали и численным превосходством заставили отряд Вара в свою очередь бежать.

Прим предвидел эту неудачу. Он призвал своих сражаться мужественно, развернул эскадроны, оставив в центре свободное пространство, где Вар и его всадники могли укрыться, приказал легионам взяться за оружие и сигналом велел тем, кто был рассеян по полям, бросить грабёж и спешить к бою. Однако Вар и его люди прибыли в неописуемом беспорядке и всюду сеяли охвативший их ужас. Ряды смешались, страх овладел умами, и Прим рисковал потерпеть полное поражение.

В этот критический момент он проявил себя и как превосходный полководец, и как храбрый воин. Он ободрял встревоженных, удерживал колеблющихся, был повсюду – и в самых опасных местах, и там, где ещё оставалась надежда. Враги и свои видели его, слышали его приказы, чувствовали его энергию, замечали тон его голоса. Пыл довёл его до того, что он собственноручно убил знаменосца, которого увидел бегущим, затем схватил знамя и повернул его к врагу. Стыд покинуть такого храброго вождя удержал возле него около сотни всадников, чему способствовала и местность. Они находились на узкой дороге, где развалины моста, некогда переброшенного через ручей, пересекавший равнину, неопределённость течения, разделённого обломками, и крутые берега создавали множество препятствий для бегства. Счастливая необходимость держаться в таком гибельном положении спасла армию.

Эта горстка людей, сопровождавшая Прима, в порядке встретила победителей, увлекаемых пылом преследования и наступавших в беспорядке, без соблюдения строя. По обычному в битвах чередованию, они, встретив неожиданное сопротивление, пришли в замешательство. Прим, видя их колебания, удвоил усилия, и в мгновение ока ситуация переменилась во второй раз, а удача окончательно склонилась на его сторону. Крики победы, раздававшиеся с его стороны, привлекли беглецов, рассеянных по полям. Они спешили назад, присоединялись к товарищам и, избежав опасности, возвращались, чтобы разделить успех. Так был полностью разгромлен кавалерийский отряд, шедший впереди легионов, вышедших из Кремоны.

Эти легионы, воодушевлённые первоначальным успехом своей кавалерии, продвинулись вперёд на расстояние четырёх тысяч шагов от города. Если бы ими хорошо командовали, они могли бы либо снова переломить ход сражения, либо по крайней мере остановить победу Прима. Но у них не было авторитетного вождя, чьи приказы направляли бы их действия. Они не разомкнули ряды, чтобы дать убежище своей кавалерии, преследуемой победителями, не пошли навстречу врагу и не воспользовались преимуществом, которое давала им его усталость после столь тяжёлого боя. Неуверенные, колеблющиеся, они ждали удара – и получили его. В то же время раненый трибун привёл мёзийских вспомогательных солдат, которых строгая дисциплина делала не хуже самих легионеров. Победоносная кавалерия, поддержанная этой пехотой, прорвала два легиона, а близость Кремоны, сулившая им скорое спасение, ослабила их мужество. Они отступили туда, и Прим счёл нецелесообразным их преследовать, вполне довольный тем, что счастливо завершил бой, начавшийся так неудачно и истощивший его войско – и людей, и коней – усталостью и ранами.

К вечеру все силы Прима собрались вместе. Легионы, вызванные его приказами, прибыли из Бедриака; фуражиры успели собраться. Полные уверенности, все эти толпы солдат, видя перед собой свежие следы только что одержанной победы, убеждены были, что война окончена; и они требовали, чтобы их повели к Кремоне, дабы завершить победу добровольной или насильственной покорностью побежденных. Этим благовидным предлогом они прикрывали жажду грабежа – мотив, которого не осмеливались высказать открыто. Но между собой они говорили, что город, расположенный на равнине, можно легко взять штурмом; что, ворвавшись в него ночью, они получат полную свободу грабить, тогда как, если дождутся дня, им станут предлагать мольбы, начнутся переговоры; и что в награду за свои труды и раны они унесут с собой весьма призрачную славу милосердия, тогда как их начальники присвоят себе прочную выгоду от добычи кремонцев. Ведь добыча от взятого силой города достается солдатам, а от сдавшегося по соглашению – генералам. Трибуны и центурионы старались своими увещеваниями отклонить столь безрассудный замысел. Но солдаты их не слушали и, чтобы заглушить их голоса, громко гремели оружием, готовые сами отдать себе приказ, если им откажут в этом.

Лишь Прим мог добиться, чтобы его выслушали, да и то ему приходилось действовать скорее путем уговоров, нежели властью. Он одобрял и хвалил их рвение к бою, но напоминал, что вести их в сражение – дело генералов, и если стремление бросаться в опасность – слава солдата, то самое подобающее качество для начальника – разумная медлительность. Затем он указывал им, какая это безрассудность – атаковать ночью город, подступы к которому им неизвестны, и тем самым к трудности и без того опасного предприятия прибавлять риск засад, которым будет благоприятствовать темнота. Он спрашивал у некоторых в отдельности, взяли ли они с собой топоры и прочие инструменты, необходимые для саперных работ; и когда они вынуждены были ответить, что не взяли, он восклицал: «Как! Неужели вы думаете пробивать и разрушать стены мечами и дротиками? Подождем рассвета. Мы используем ночное время, чтобы доставить из лагеря все, чего нам не хватает, и завтра Кремона будет нашей».

Прим действительно отправил отряд конницы с армейскими слугами в Бедриак, чтобы привезти все необходимые для осады машины. Но упрямство солдат было так велико, а их послушание так мало, что они уже готовы были поднять бунт, если бы в этот момент не получили известие, которое их остановило. Всадники, приблизившиеся к городским стенам, захватили нескольких кремонцев, которых нашли снаружи, и от них узнали, что шесть легионов и все войска, стоявшие у Тартаро, узнав о поражении своих товарищей, скоро прибудут и, совершив в тот же день форсированный марш в тридцать тысяч шагов [6], идут с решимостью сразиться и смыть позор своего дела. Эта опасность сломила непокорность солдат и склонила их прислушаться к советам своего вождя. Они построились в боевой порядок по его приказу, чтобы быть готовыми достойно встретить врага.

У Прима было пять легионов. В центре он поставил третий, о котором уже не раз упоминалось, прямо на насыпи Постумиевой дороги. Остальные четыре были распределены справа и слева, по два с каждой стороны. Таков был порядок орлов и знамен. Что же касается солдат и разных легионов, все они, перемешавшись в темноте, занимали места, какие им случайно доставались. Преторианцы, возвращенные под знамя властью Веспасиана, заняли позицию возле третьего легиона. Вспомогательные когорты были размещены на флангах. Конница прикрывала бока и тыл армии. Цари Сидо и Италик с отборными свевами составляли первую линию.

Легионы Вителлия должны были войти в Кремону, подкрепиться там пищей и отдыхом, а на следующий день обрушиться на врага, который, окоченев от холода и изнуренный голодом, не смог бы им сопротивляться. Но у них не было ни вождя, ни мудрого совета, который направлял бы их: и в третьем часу ночи они наткнулись на армию противника, ожидавшую их в полном порядке. Будучи опытными войсками, знавшими военное дело, они сами построились, насколько это позволяла тьма зимней ночи (дело происходило в конце октября). Солдаты легионов, только что потерпевших поражение, укрепили прибывших из Остилии, рассыпавшись среди всех отрядов.

Бой в темноте шел с переменным успехом, и смятение было ужасным. Поскольку ничего не было видно, мужество, сила рук и ловкость становились бесполезны. С обеих стороны было одинаковое оружие; пароль, после неоднократного запроса и ответа, стал известен в обеих армиях; даже знамена смешивались, когда побеждающий отряд уносил их то в одну, то в другую сторону.

Один из легионов, занимавших левый фланг армии Прима, понес тяжелые потери. Он лишился шести самых выдающихся центурионов и нескольких знамен. Даже орел был спасен лишь невероятной доблестью первого центуриона легиона, Атилия Вера, защитившего его ценою своей крови и жизни. Прим двинул преторианцев, чтобы поддержать колеблющийся в этом месте бой: они сначала отбросили врага, но затем сами были отброшены, не выдержав множества и силы снарядов, выпущенных машинами, которые люди Вителлия установили на насыпи, откуда те били наверняка, действуя свободно и не встречая вокруг ничего, что мешало бы их действию.

Особенно губительной для армии Прима была баллиста, которая разила целые ряды, метая крупные каменные глыбы с огромной силой. Разрушения были бы огромны, если бы не остановила их удивительная отвага двух солдат. Прикрывшись щитами, они, незамеченные, подобрались к страшной машине, перерезали канаты, на которых она была подвешена, и разобрали ее. Они тут же были пронзены, и даже имена их не сохранились; но память об их подвиге жива и, несомненно, заслуживает того, чтобы не быть преданной забвению.

Ночь уже сильно продвинулась, а исход битвы оставался неопределенным, когда взошла луна, позволив различать предметы, но с существенной разницей для обеих армий. У войск Прима она была за спиной, и, следовательно, тень, которую они отбрасывали вперед, вводила врагов в заблуждение: те принимали тени за тела и направляли свои удары слишком коротко, не достигая цели. Напротив, солдаты Вителлия, освещенные светом, падавшим прямо на них, были ясно видны противникам и не могли защититься от ударов, наносимых из темноты.

Прим удвоил усилия, как только получил возможность видеть и быть видимым. Он объезжал ряды, меняя увещевания и мотивы ободрения в зависимости от тех, к кому обращался: то укоряя, задевая честь, то щедро раздавая похвалы, всегда предлагая самые лестные надежды. Если он говорил с Паннонскими легионами, потерпевшими поражение в битве за Отона, то спрашивал, зачем они снова взялись за оружие. Он напоминал им, что эти равнины, на которых они сражались, были свидетелями их прежнего поражения, и что случай не мог быть лучше, чтобы смыть позор и вернуть себе славу.

Переходя затем к Мезийским легионам, он указывал, что они первыми подали сигнал к войне за Веспасиана, и что напрасно они гордились тем, что бросали вызов сторонникам Вителлия угрозами, если теперь, когда дело дошло до рукопашной, не могли выдержать их натиска. Третий легион он осыпал похвалами, напоминая, что более века он славился доблестью, и перечислял его подвиги: при Антонии – против парфян, при Корбулоне – против армян, и совсем недавно – против сарматов.

Преторианцы же заслуживали упреков, и он не скупился на них:

– Недостойные этого имени солдаты, настоящие мещане! Если вы не одержите здесь победы, что вам останется? Разжалованные, восстановленные – к какому другому императору вы обратитесь, если будете побеждены? Какой другой лагерь вас примет? Ваши знамена и оружие в руках врагов. Отнимите их – или ждите неминуемой смерти. Я не говорю вам о бесчестии: вы исчерпали его и больше его не чувствуете.

Со всех сторон раздавались воинственные клики, и в этот момент взошло солнце. Солдаты Третьего легиона приветствовали его по сирийскому обычаю, принятому в тех краях, где они служили до последних лет.

Слух без определенного источника, а возможно, намеренно распущенный Примом, способствовал победе. Вдруг по рядам разнеслась весть, что прибыл Муциан. Воодушевленные мыслью о такой могучей поддержке, люди Прима устремились на врага, чьи ряды уже начали редеть, поскольку в армии без командира каждый солдат действовал по велению своей храбрости или трусости – наступал или отступал, присоединялся к одним или отделялся от других.

Когда Прим увидел, что они дрогнули, он усилил натиск и наконец прорвал и рассеял их ряды. Оказавшись в беспорядке, они уже не могли восстановить строй из-за помех в виде повозок и боевых машин. Победителям оставалось только преследовать и убивать.

Резня была отмечена трагическим происшествием: сын убил своего отца. Вот обстоятельства этого ужасного случая.

Юлий Мансует, уроженец Испании, вступив в один из германских легионов, оставил дома малолетнего сына. Тот, повзрослев, был зачислен в легион, набранный Гальбой в Испании, и, поскольку этот легион перешел на сторону Веспасиана, сын по стечению обстоятельств оказался врагом своего отца. В описываемой битве, встретив его, но не узнав, он сразил его ударом меча, и, обыскивая тело, был узнан и сам узнал его. Он вскрикнул, зарыдал, обнял умирающего и жалобным голосом молил тень отца простить его и не преследовать как отцеубийцу.

– Это преступление гражданской войны, – говорил он, – а не мое. Мой поступок растворяется в множестве подобных. Что значит один солдат для целой армии?

Те, кто был рядом, заметили это, затем другие – и вскоре странная новость стала известна всем. Все наперебой выражали ужас, скорбь и негодование против столь жестокой войны – и тут же обирали убитых в бою родственников, союзников, братьев. Они возмущались нечестивым преступлением, совершенным одним из них, и тут же совершали его сами.

Войска Прима, воодушевленные успехом, были неутомимы. После дня и ночи боев, считая, что ничего не сделано, пока осталось что-то доделать, они решили атаковать город Кремону, где укрылись беглецы.

Это было нелегкое предприятие. Германские легионы во время войны с Отоном окружили город лагерем, а лагерь – рвом с валом, и эти укрепления недавно были усилены новыми сооружениями. Полководцы победившей армии колебались, опасаясь, что утомленные войска не смогут штурмовать укрепления, а затем и город с прочными стенами.

Однако и другие варианты были не лучше. Возвращаться в Бедриак – долгий и трудный путь, и победа становилась бесполезной. Если разбить лагерь на виду у врага, можно было ожидать вылазок, которые помешали бы работам и, возможно, дали бы побежденным шанс взять реванш.

Солдатский пыл положил конец всем сомнениям. Они боялись не столько опасности, сколько малейшей задержки. Все осторожные меры казались им подозрительными; самый отчаянный план привлекал их больше всего. Раны, кровь, резня – все это ничего не значило по сравнению с добычей, которую сулила их жадность.

Прим уступил их желаниям и повел на штурм лагеря.

Сначала сражались издали, пуская стрелы и метая копья. Но в такого рода бою нападающие находились в крайне невыгодном положении, поскольку их противники, возвышаясь на крепостном валу, поражали их сверху вниз с большей силой, обрушивая град снарядов в их ряды. Прим распределил позиции и организовал три атаки, чтобы вызвать соревнование между легионами и тем самым усилить их храбрость. Пришлось ждать, пока не собрали со всей округи все железные орудия, пригодные для пробивания и разрушения: лопаты, кирки, топоры, косы; принесли также лестницы. Когда все было готово, воины Прима, подняв щиты над головами, чтобы образовать «черепаху», приблизились к воротам лагеря и подошли к подножию вала. С обеих сторон сражались искусно, как и подобает римлянам, обученным одной дисциплине. Солдаты Вителлия сбрасывали на «черепаху» огромные камни; они вонзали копья и длинные шесты в промежутки между щитами; и наконец, им удалось так разрушить их строй, что атакующие, оставшись без прикрытия, были осыпаны градом стрел и раздавлены каменными глыбами.

Отбитые с большими потерями, они начали терять мужество. Тогда их командиры решили указать им на Кремону и пообещать ее разграбление. Тацит сомневается, кому приписать этот недостойный прием, который привел к опустошению и гибели одного из красивейших городов Италии. Одни винили в этом вольноотпущенника Горма; другие возлагали ответственность на Прима. «Кто бы из них двоих ни был виновен, – говорит Тацит, – этот позорный и преступный поступок вполне соответствует остальным их деяниям».

Воодушевленные надеждой на богатую добычу, солдаты уже не видели ни препятствий, ни опасностей. Несмотря на раны, несмотря на потоки крови, они подкапывали основание вала, яростно били в ворота. Самые отважные, взобравшись на плечи товарищей или на восстановленную «черепаху», оказывались на уровне врагов, хватали их за руки, вырывали мечи. Многие гибли; солдаты, еще полные жизни, вместе с умирающими падали и скатывались в ров: не было такой смерти, которой нельзя было бы увидеть в этом ужасном штурме.

Третий и седьмой легионы объединились в одной атаке и соперничали за славу начать победу и первыми пробить брешь в лагере. Прим занял позицию в этом месте и поддерживал их во главе отряда отборных воинов. Их неистовый напор в конце концов сломил сопротивление сторонников Вителлия, которые, видя, что все их усилия тщетны и что стрелы скользят по «черепахе», сбросили на атакующих саму баллисту. Это была огромная и тяжелая машина, которая раздавила тех, на кого упала, но при своем падении она увлекла за собой зубцы и верхнюю часть вала. В тот же миг соседняя башня, долго подвергавшаяся ударам тяжелых камней, рухнула; и пока солдаты седьмого легиона рвались внутрь через пролом, воины третьего прорубали и выламывали ворота мечами и топорами. Гай Волузий, солдат последнего легиона, первым ворвался внутрь; взобравшись на вал, он закричал, что лагерь взят. Все обратилось в бегство, все смешалось: победители проникли со всех сторон; в мгновение ока пространство между лагерем и городом было залито кровью и усеяно трупами.

Оставалась новая задача. Кремона держалась стойко; и победители, после стольких тяжких усилий, видели перед собой высокие стены, каменные башни, ворота, обитые железными пластинами, солдат, стоящих на стенах с оружием наготове. Городское население было многочисленным и преданным партии Вителлия. Знаменитая ярмарка, которая как раз тогда проходила, привлекла множество людей со всех концов Италии: это было серьезным подкреплением для защитников и мощным стимулом для жадности нападающих, видевших в этом возможность умножить добычу.

Прим приказал поджечь самые красивые дома в предместьях, чтобы подорвать дух кремонцев потерей их имущества. В зданиях, примыкавших к стенам, а некоторые даже возвышавшихся над ними, он разместил отважных солдат, которые, срывая черепицу, бросая балки и горящие факелы, очищали стену и не позволяли никому показываться на ней. Уже легионы строились в «черепаху», уже начали лететь стрелы и камни, когда упорство сторонников Вителлия наконец уступило место размышлению и страху. Особенно те, кто занимал видное положение в войсках, сочли, что не стоит бороться с судьбой, опасаясь, что если Кремону возьмут штурмом, то не будет никакой пощады, и весь гнев победителей обрушится не на бедную толпу, а на центурионов и трибунов, чьи богатства могли соблазнить убийц. Простые солдаты, не задумываясь о будущем, в своей грубой беззаботности и не помышляли о сдаче. Бродя по улицам или прячась в домах, они не просили мира, даже когда перестали сражаться.

Первыми решились старшие офицеры. Они убрали имя и изображения Вителлия и освободили Цецилию от оков, прося его стать их заступником. Цецина, надменный и разгневанный, отверг их мольбы. Они настаивали, проливали слезы, чтобы смягчить его; и, к величайшему несчастью, столь храбрые люди были вынуждены умолять предателя о защите. Наконец, они вывесили на стене знаки своей покорности и показали готовность открыть ворота.

Тогда Прим прекратил все враждебные действия, и побежденные легионы вышли из города. Впереди шли орлы и знамена; за ними длинной вереницей следовали разоруженные солдаты, подавленные горем, опустив глаза в землю. Победители стояли шпалерами по обе стороны; сначала они осыпали их оскорбительными упреками, грозили жестами и кулаками. Но, видя их смятенными, униженными, готовыми на все и покорными, они вспомнили, что это те самые воины, которые несколькими месяцами ранее, победив при Бедриаке, проявили умеренность в победе. Цецина, напротив, раздражал их, и они не могли без негодования смотреть на его торжественное шествие, как консула, облаченного в тогу с пурпурной каймой, предшествуемого ликторами. Они упрекали его в гордыне, жестокости и даже – так ненавистны предатели – в вероломстве. Прим защитил его от оскорблений и отправил к Веспасиану, который из политических соображений принял его благосклонно, но не дал никакой должности. Впоследствии мы увидим, что у него были веские причины не доверять ему.

До этого момента Прим покрыл себя славой. Своей расторопностью, энергией, храбростью и умелым руководством он начал и завершил войну; ведь его победа над восемью германскими легионами и взятие Кремоны решили спор между Вителлием и Веспасианом. Остальное не представляло трудностей и стало естественным и как бы неизбежным следствием этого первого блистательного подвига; но разграбление Кремоны сильно запятнало репутацию победителя.

В тот самый момент, когда город сдался, солдаты, задумавшие его разграбление, бросились убивать жителей; их остановили лишь мольбы командиров. Прим, созвав обе армии, осыпал победителей похвалами, а к побеждённым проявил милосердие и доброту, но о Кремоне не сказал ни слова. Это молчание многое значило для войска, в котором жажда добычи подогревалась старой ненавистью и множеством обид. Кремонцев считали сторонниками Вителлия ещё со времён войны с Отоном. Мысль эту подтверждал и выбор Цецины, который после победы устроил в их городе гладиаторские игры. Когда по приказу тринадцатый легион готовил это зрелище, кремонцы, как это свойственно горожанам, язвительно насмехались над солдатами, тогда побеждёнными, а ныне победителями. Кремона вновь стала театром войны: жители снабжали воинов Вителлия провиантом во время битвы; женщины даже участвовали в сражении, выходя на поле боя, и некоторые были убиты. Все эти обиды разжигали гнев солдат, а богатства колонии, казавшиеся ещё больше из-за ярмарки, разжигали их алчность.

Возможно, Приму было бы трудно спасти Кремону, даже если бы он захотел. Но он не приложил к этому никаких усилий; более того, неосторожная шутка, слетевшая с его уст, была истолкована как приказ поджечь город. Войдя в баню, чтобы смыть кровь, он нашёл воду слишком холодной, пожаловался и добавил: «Но скоро она достаточно нагреется». Эти слова запомнили, и вся ненависть за пожар Кремоны обрушилась на него – тем более что его положение и слава привлекали все взгляды, затмевая его соратников. Хотя город уже горел.

Сорок тысяч вооружённых солдат ворвались в него как враги, а ещё больше было слуг – толпы ещё более опасной, чем сами воины, склонной к разнузданности и жестокости. Ни возраст, ни звание не спасали от смерти или издевательств, хуже самой смерти. Старых женщин и дряхлых стариков, жалкую добычу, тащили и уводили для забавы. Молодые женщины вызывали схватки между похитителями, которые вырывали их друг у друга, а затем, не поделив, сходились врукопашную и убивали друг друга. Те, кто уносил деньги или храмовые сокровища, сталкивались с алчными товарищами, которые убивали их, чтобы завладеть добычей. Некоторые, пренебрегая тем, что лежало на виду, искали богатых горожан, подозревая, что те спрятали свои богатства, и пытали их, выведывая тайники. С факелами в руках они грабили дома и храмы, а затем, ради потехи, бросали в них горящие головни. Поскольку армия состояла из разных народов – римлян, союзников, чужеземцев – при таком различии нравов, обычаев и законов то, что для одних было преступлением, для других казалось дозволенным, и ничто не ускользало от всевозможных проявлений жадности. Четыре дня Кремона кормила эту обезумевшую толпу. Было уничтожено всё – и священное, и мирское. Лишь храм богини Мефитис [7], находившийся за городом, уцелел в пламени – защищённый, как пишет Тацит, своим расположением или покровительством божества. Говорят, что в этом разгроме и двух предшествующих сражениях погибло пятьдесят тысяч побеждённых. Иосиф [8] оценивает потери Прима в четыре тысячи пятьсот человек, включая офицеров.

Так была разрушена Кремона, на двести восемьдесят седьмом году своего существования. Римляне основали её в первый год Ганнибаловой войны, как упоминалось в Истории Республики. Удобное расположение и плодородные земли привлекли множество жителей из окрестностей, и город процветал. Его судьба была необычной: иностранные войны его щадили, но в гражданских он страдал – был разорён триумвирами за верность защитникам свободы и разрушен Примом, сражавшимся за Веспасиана.

Однако город оправился от катастрофы. Прим, испытывая стыд и желая смягчить упрёки, сыпавшиеся на него со всех сторон, издал указ, запрещающий обращать кремонцев в рабство, поскольку народы Италии отказывались покупать таких рабов. Те, кто захватил пленных, не имея возможности ни оставить их, ни продать, проявили такую жестокость, что предпочли убить их. Эта чудовищная бесчеловечность заставила родных и друзей несчастных пленников тайно выкупать их. Так в короткое время кремонцы собрались вновь: любовь к родине оживила их среди печальных развалин, которые оставались им дороги; и, поощряемые Веспасианом, они не только отстроили дома, но и самые богатые среди них взяли на себя расходы по восстановлению храмов и общественных зданий.

Прим не мог долго оставаться у стен разрушенного города, окрестности которого были заражены кровью и трупами, и отошёл на три тысячи шагов. Его первой заботой был сбор разбежавшихся в панике солдат побеждённых легионов. Поскольку война ещё не закончилась и можно было опасаться волнений с их стороны, он решил не оставлять их в Италии и распределил по разным районам Иллирии, провинции, преданной Веспасиану.

Затем он отправил гонцов в Испанию и Британию с известием о своей победе. В Галлию и Германию послал двух офицеров – Юлия Калена, эдуя, и Альпина Монтана, тревера, которые, сражаясь за Вителлия при Кремоне, могли засвидетельствовать плачевное состояние дел этого императора. Одновременно он позаботился о тщательной охране альпийских перевалов, опасаясь, что из Германии могут прийти подкрепления для побеждённой стороны.

Прим, без сомнения, заслуживал своих успехов благодаря энергии своего мужества и всем качествам великого полководца: но отчасти он был обязан ими глупой бездеятельности Вителлия, который, отправив сначала Цецину, а затем Валента, старался забыть в роскоши и удовольствиях тревоги войны. Он не думал ни о заготовке провианта, ни о пополнении арсеналов, ни о том, чтобы ободрить оставшиеся при нём войска своими увещеваниями и поддерживать их в боевой готовности постоянными упражнениями: он даже не заботился о том, чтобы показываться на глаза. Прячась в рощах своих садов и подобно тем жалким животным, которых откармливают в темноте и которые, пока им дают корм, остаются неподвижными и словно оцепеневшими под кровлей, он жил без всякой заботы: прошлое, настоящее, будущее – ничто его не трогало, кроме еды и питья.

Пока он предавался этой животной праздности в парке Ариции, он узнаёт об измене Бальбы и морских сил Равенны. Этот первый удар, начавший пробуждать Вителлия от его летаргии, вскоре был усилен вторым. Он получил известие о предательстве Цецины, которое повергло бы его в сильнейшую тревогу, если бы тот же гонец не сообщил, что изменник закован в цепи. В этом последнем событии было смешение добра и зла, тревоги и радости; и взгляды Вителлия были так коротки, душа его так склонна к вялой беспечности, что радость возобладала в его уме. Он возвращается в Рим с триумфом и в многочисленном собрании, созванном по его приказу, осыпает похвалами верность солдат: он смещает одного из двух префектов претория, П. Сабина, ставленника Цецины, приказывает заковать его и назначает на его место Альфена Вара.

Затем он явился в сенат, где произнёс речь в самом высокопарном стиле. Сенаторы ответили ему изысканными лестными речами: и Вителлий, уже близкий к гибели, дал себя опьянить этим. Брат императора резко высказался против Цецины и подал тон остальным, которые, подбирая самые сильные выражения для обозначения негодования, преувеличивали преступление консула, изменившего республике, полководца, нарушившего верность своему императору, неблагодарного друга, выступившего против своего государя после того, как был осыпан его милостями. Они делали вид, будто сочувствуют Вителлию, тогда как причина их скорби была совсем иной, и в глубине души они оплакивали судьбу республики, порабощённой недостойным игом и ставшей игрушкой пороков принцепса и его министров. Никто не позволял себе сказать ничего неприятного против генералов противной партии: они обвиняли армии в заблуждении и неблагоразумии и кружили вокруг имени Веспасиана, не решаясь произнести его.

Когда это собрание происходило, у Цецины оставался ещё один день консульства; и нашелся сенатор, который выпросил этот вакантный день как великую милость и получил его, не без того, чтобы вызвать много смеха – как на свой счёт, так и на счёт того, кто даровал ему такую милость. Росций Регул вступил в консульство тридцать первого октября и сложил с себя звание в тот же день. Уже видели консула на один день при диктаторе Цезаре. Но здесь было нечто уникальное: назначили преемника человеку живому, который не был ни низложен постановлением сената, ни лишён должности по приказу народа. Вителлий и те, кто им управлял, были слишком невежественны, чтобы обращать внимание на подобное нарушение формальностей.

Смерть Юния Блеза, случившаяся в то же время, произвела большой шум и служит доказательством того, что Вителлий, столь же достойный ненависти, сколь и презрения, заслуживал угрожавшей ему участи скорее за свою жестокость и вероломство, чем за обжорство и глупость. Мы видели, что Юний Блез одним из первых объявил себя за Вителлия и даже принимал его с великолепием в Лионе, но что уже тогда эта низкая и подлая душа платила ему за его услуги ненавистью, вызванной завистью. Эта ненависть возобновилась и обострилась по следующему поводу.

Вителлий, будучи серьёзно болен, заметил вблизи себя башню, освещённую множеством огней ночью. Он спросил, что это такое, и ему ответили, что Цецина Туск даёт большой пир многим гостям, среди которых самым почётным был Блез. Придворные, по своему обыкновению, не преминули раздуть и отравить дело, преувеличив пышность празднества и царившее там веселье: и было замечено, что устроитель пира, гости и особенно Блез выбрали весьма неудачное время для веселья, пока их принцепс болен. Вителлий, казалось, воспламенился, и эта порода зловредных людей, которые водятся при всех дворах, всегда готовых подметить дурное настроение господина, сочла, что настал момент погубить Блеза. И Л. Вителлий, опозоренный своими пороками и не терпевший в других блеска добродетели и славы, взял на себя гнусную роль доносчика перед своим братом.

Он вошёл в покои, держа на руках сына императора, и, бросившись на колени, оставался некоторое время неподвижным и безмолвным. Вителлий спросил его о причине его скорби и смятения. «Я боюсь не за себя, – ответил он, – но за опасность, угрожающую моему брату и его семье. Напрасно мы страшимся Веспасиана. Доблесть германских легионов, верность наших провинций, огромное пространство земель и морей, отделяющее его от нас, – вот что должно нас успокоить. Но в самом сердце города у нас есть враг, который ведёт свой род от Юниев и Антониев [9], и который, помимо блеска, извлекаемого им из императорского происхождения, обладает обходительностью, привлекающей народ, и щедростью, способной развратить солдат. Все взоры обращены к нему, в то время как вы, не делая различия между друзьями и врагами, питаете честолюбие соперника, который среди пиров и увеселений наслаждается зрелищем болезни своего государя. Воздайте ему за эту неуместную радость достойной печалью и слезами: превратите для него эту сияющую огнями ночь в ночь погребальную. Пусть он знает, что Вителлий жив, и что, если боги возьмут его с земли, у него есть сын – опора его дома».

Виттелий был напуган и размышлял лишь о способе осуществления своей мести. Боясь народной ненависти, если бы он открыто приказал убить Блеза, он выбрал трусливый путь – яд. Он даже захотел насладиться зрелищем своего злодеяния, отправившись взглянуть на того, кого поднесённый по его приказу напиток сделал смертельно больным; и его слышали, как он радовался, что смог насытить свои глаза видом смерти врага.

Это преступление казалось тем более ужасным, что Блез, помимо блеска своего происхождения и безупречной жизни, сохранял к Виттелию непоколебимую верность. Когда Цецина замышлял измену, и по его примеру многие другие вожди той же партии начали отворачиваться от него, Блеза попытались склонить на свою сторону, но он твёрдо отверг все предложения. Безупречный в нравах, любитель мира, вовсе не жаждавший внезапного богатства, он был так далёк от желания власти, что его едва не сочли достойным её.

Валенс, как я уже говорил, покинул Рим, чтобы присоединиться к армии. Но его продвижение было медленным и соответствовало свите, которую он вёл с собой – женщинам, евнухам, словно он был не римским полководцем, а персидским сатрапом. Предательство Босса и мятеж флота в Равенне должны были ускорить его; и если бы он проявил активность, если бы сумел быстро принять решение, он мог бы предотвратить последний взрыв измены Цецины или хотя бы прибыть к армии до битвы при Кремоне. Своей нерешительностью он потерял время на раздумья, когда нужно было действовать. Он слушал противоречивые советы своих спутников: одни предлагали ему с отборным отрядом всадников пробираться окольными путями к Остилии или Кремоне, другие считали, что следует вызвать преторианские когорты, чтобы прорвать вражеские заслоны.

В трудных и опасных ситуациях часто крайние решения оказываются лучшими. Он же избрал середину; и вместо того, чтобы либо рискнуть всем, либо действовать с осмотрительностью, предусматривающей все возможности, он ограничился недостаточными мерами и написал Виттелию с просьбой о подкреплении. Тот прислал ему три когорты и кавалерийский полк – отряд, слишком многочисленный, чтобы скрытно миновать вражеские заставы, но слишком слабый, чтобы преодолеть сопротивление. Пока он ждал этой помощи, его досуг заполняли преступные развлечения. Жёны и дочери его хозяев не были в безопасности. В зависимости от обстоятельств он использовал деньги или прямое насилие. Казалось, он отчаянно спешил злоупотребить удачей, готовой от него отвернуться.

Когда прибыл ожидаемый им небольшой отряд, он не смог извлечь из него никакой пользы, тем более что даже среди этих солдат не нашлось искренней преданности Виттелию. Лишь присутствие командира удерживало их от перехода на сторону врага; и Валенс понимал, что эта узда слишком слаба, чтобы сдержать солдат, которые больше боялись опасностей, чем стыдились бесчестья. Он отправил их в Римини, а сам, вернувшись к плану скрытного передвижения, взял с собой лишь немногих, в чьей верности был уверен, свернул в сторону Умбрии, затем перешёл в Тоскану, где узнал о разгроме германских легионов и взятии Кремоны.

Тогда он принял решение, свидетельствовавшее о мужестве и способное привести к серьёзным и грозным последствиям, если бы фортуна ему благоприятствовала. Он добрался до Пизы и сел на первый попавшийся корабль, чтобы высадиться в каком-нибудь порту Нарбоннской Галлии, а оттуда пройти через Галлию, собрать местные силы вместе с германскими и сформировать армию, способную начать войну заново. Но ветры, то слишком слабые, то встречные, заставили его остановиться в Монако. Там его радушно принял Марий Матур, наместник Приморских Альп, оставшийся верным Виттелию. Однако от него Валенс узнал, что наместник Нарбоннской Галлии Валерий Паулин, бывший трибун преторианских когорт, храбрый воин и давний сторонник Веспасиана, склонил местных жителей принести присягу этому императору; что, завладев городом Фрежюс, своей родиной, он тщательно охраняет побережье; что в его распоряжении есть корабли и войска; и что, помимо солдат, которых он смог собрать, страна поставляла ему ополченцев, служивших ему с энтузиазмом. Валенс, сильно смущённый и зная лучше, кого ему бояться, чем кому доверять, снова вышел в море. Буря забросила его на Стехадские острова [10], принадлежащие Марселю, где Паулин выслал галеры, захватившие его в плен.

Отступление [Вителлия] из Италии оставило Римини в руках Корнелия Фуска, нового командующего флотом в Равенне, который затем захватил Пицен и равнины Умбрии, так что вся Италия оказалась разделена между Веспасианом и Вителлием по линии Апеннинских гор. Пленение Валента стало сигналом, объединившим все западные провинции на стороне победителя. В Испании первый легион, хранивший память об Отоне и ненависть к Вителлию, подал пример десятому и шестому легионам, открыто перейдя на сторону Веспасиана. Галлия не колебалась. В Британии второй легион, которым при Клавдии командовал сам Веспасиан, знал о его храбрости и военном искусстве и с радостью признал его власть. Остальные [легионы] переживали некоторое смятение, так как в них было немало офицеров, назначенных Вителлием. Но в итоге они последовали общему течению.

Все эти успехи были плодами победы Прима, который, однако, утратил заслуженную славу из-за своего безрассудного поведения. После битвы при Кремоне он считал войну оконченной, и процветание пробудило в нём все пороки, которые опасности прежде заставляли его сдерживать – жадность, гордыню, необузданное честолюбие. Он старался завоевать любовь легионов, словно они принадлежали лично ему; во всех его действиях и речах явно доминировали личный интерес и жажда власти. Чтобы угодить солдатам, он позволил им самим избирать центурионов на место погибших в боях, и выбор, разумеется, пал на самых буйных воинов. Дисциплина расшаталась: солдаты больше не подчинялись офицерам, а офицеры вынуждены были следовать за своеволием солдат. Прим думал лишь о том, как расчистить путь для своих честолюбивых замыслов и обогатиться за счёт грабежей, даже не скрывая этих излишеств. Он, казалось, совершенно не беспокоился о скором прибытии Муциана, что было опаснее, чем открытое пренебрежение к самому Веспасиану.

Впрочем, он не забывал и о войне. С приближением зимы, покинув равнины у По, которые становились сырыми и заснеженными, он двинулся в сторону Рима, но не со всей армией. Он взял лишь отдельные отряды из победоносных легионов, оставив в Вероне знамёна, орлов и большую часть солдат. С собой он вёл когорты и вспомогательную кавалерию, а по пути к нему присоединился одиннадцатый легион, который с самого начала поддерживал Веспасиана, но вяло, до этого оставаясь в Далмации и выжидая исхода событий, а теперь горько сожалевший о том, что не участвовал в победе. Этот легион сопровождали шесть тысяч новобранцев-далматов. Объединённым отрядом из легиона и далматов формально командовал консуляр и наместник Далмации Поппей Сильван, как я уже упоминал, но реальная власть принадлежала легату легиона Аннию Бассу. Ибо Сильван был стариком, неспособным к военному делу, вечным болтуном, тратившим на пустые разговоры время, предназначенное для действий. Анний же, сохраняя видимость подчинённого, на самом деле управлял им и спокойно, но деятельно руководил всеми операциями. Прим ещё более усилил свою армию, включив в легионы лучших солдат из флота Равенны, которых заменили далматы, приведённые Сильваном.

Собрав все эти силы в Фано в Пицене, он остановился там для военного совета. Стало известно, что преторианские когорты покинули Рим, и не было сомнений, что проходы через Апеннины охраняются. Кроме того, само положение победоносной армии внушало тревогу. Она находилась в разорённой войной местности; солдаты, обычно наглеющие в условиях недостатка, требовали денежной выплаты, которую невозможно было им выдать [11]. Не было заготовлено ни денег, ни провианта, а безрассудная жадность лишь вредила себе самой, расхищая и растрачивая при грабежах то, что, будучи собранным в виде умеренных податей, могло бы стать ресурсом для общих нужд.

В том году презрение к самым священным законам зашло так далеко, что нашёлся всадник, объявивший, что убил своего брата в последнем сражении, и потребовавший за это награды. Командиры оказались в затруднении. Наградить за столь отвратительное убийство значило бы нарушить законы природы, а военное право не позволяло его наказать. Они отложили решение, отправив просителя с обещанием вознаградить его позже, поскольку сейчас невозможно выплатить ему по заслугам. Тацит вспоминает в связи с этим похожий случай, когда брат убил брата в битве у ворот Рима между Помпеем Страбоном и Цинной [12]. Однако он отмечает важное отличие: убийца затем, охваченный стыдом и скорбью, покончил с собой. «Так сильно, – добавляет он, – наши предки превосходили нас как в доблести, так и в раскаянии за преступления!»

Результатом совета, созванного Примом, стало решение отправить кавалерийский отряд для разведки местности, изучения всей Умбрии и особенно тех мест, где Апеннины легче преодолимы; вызвать все оставшиеся в Вероне войска и отдать необходимые распоряжения о доставке припасов по По или морем.

Эти меры, конечно, были благоразумны, но при исполнении многие начальники создавали препятствия, завидуя чрезмерной власти Прима и возлагая на Муциана более надежные надежды на удачу. Между тем, Муциану было выгодно затягивать дело. Этот генерал был раздражен столь быстрой победой и с негодованием видел, что если он не окажется на месте, хотя бы для того, чтобы ввести войска Веспасиана в столицу, война закончится без его участия. Поэтому в своих письмах он откровенно высказывался своим доверенным лицам и убеждал их медлить и ждать его; другим же писал двусмысленно, то призывая быстро завершить столь удачно начатое, то рекомендуя пользу мудрой медлительности. И этой двойственностью речи он ставил себя в такое положение, что, в зависимости от событий, мог свалить неудачи на других или приписать себе успехи. Друзья Муциана в армии отвечали ему в том же духе, что соответствовало его планам, и искажали рвение Прима и Вара. Эти письма, отправленные Веспасиану, произвели на него впечатление и склонили его не ценить заслуги Прима так высоко, как тот надеялся.

Гордый характер Прима был этим оскорблен. Он винил Муциана и в речах своих не щадил его. Он даже написал Веспасиану в тоне более надменном, чем подобало подданному, обращающемуся к своему государю, хваля свои подвиги и давая понять, что Веспасиан обязан ему империей. Затем он косвенно бросил несколько колкостей в адрес Муциана. «Я служу своему государю, – писал он, – не гонцами и письмами, а с оружием в руках. Я не стремлюсь умалить славу тех, кто поддерживал спокойствие в Азии. Я лишь отмечаю, что Италия была предметом моих забот и театром моих подвигов. Я склонил могущественные провинции Испании и Галлии признать вас императором. Тщетно было бы мне подвергаться стольким опасностям и переносить столько трудов, если награды достанутся тем, кто даже не видел врага».

Тот, кого задели эти упреки, смешанные с оскорблениями, не остался в неведении. Так возникла между Примом и Муцианом жестокая вражда, открыто проявляемая одним с солдатской прямотой и скрытно тлеющая у другого, а потому еще более непримиримая. Прим, однако, не стал служить Веспасиану с меньшим рвением. Он завершил свое дело, действительно без особых трудностей, потому что враг, с которым он имел дело, сам способствовал своей гибели.

Когда Вителлий узнал о поражении своих легионов под Кремоной, он думал лишь о том, чтобы скрыть и подавить вести о своем несчастье – жалкая и ничтожная уловка, которая, не уменьшая зла, лишь откладывала средства против него. Ибо, если бы он признал правду и посоветовался, у него оставалось бы множество ресурсов и сил; но, делая вид, что все идет хорошо, он давал злу время разрастись. Все окружавшие его хранили глубокое молчание о войне; шпионы и солдаты, рассеянные по городу, пресекали разговоры на эту тему и тем лишь умножали их. Если бы позволено было говорить, сказали бы правду; запрет же заставлял думать и говорить больше, чем было на самом деле.

Вражеские полководцы, со своей стороны, старались преувеличить свои успехи, демонстрируя уверенность. Если они захватывали лазутчиков Вителлия, то водили их по лагерю, подробно показывали все свои силы, а затем отпускали к своему господину, который, допросив их тайно, всех казнил.

Ослепление Вителлия доходило до того, что он отказывался верить в то, чего не желал. Центурион по имени Юлий Агрестис решил разрушить это наваждение: после тщетных попыток убедить Вителлия принять решительные меры, он попросил разрешения лично отправиться к врагам и своими глазами увидеть, что произошло под Кремоной. Он не пытался обмануть Прима тайными расспросами: явился к нему прямо, объяснил приказ своего императора и цель своего прихода. Прим дал ему проводников, которые показали ему поле битвы, развалины Кремоны и легионы, сдавшиеся на милость победителей. Агрестис вернулся к Вителлию, но тот упорно отказывался верить его докладу и даже обвинил его в подкупе. «Что ж, – сказал доблестный офицер, – раз вам нужно великое и явное доказательство и ни моя жизнь, ни моя смерть уже не могут быть вам полезны, я дам вам свидетельство, которое убедит ваше неверие». Он удалился и покончил с собой. По другой версии, совпадающей во всем остальном, это Вителлий приказал его казнить.

Наконец, Вителлий, словно пробудившись от глубокого сна, отправил двух префектов претория, Юлия Приска и Альфена Вара, с четырнадцатью когортами преторианцев и всей вспомогательной кавалерией, чтобы перекрыть проходы через Апеннины. Это и без того значительное войско вскоре пополнилось легионом, составленным из моряков. Такая армия, сильная числом и качеством войск, под другим командованием могла бы даже перейти в наступление. Она расположилась у Мевании в Умбрии, по эту сторону Апеннин, в то время как Вителлий оставался в Риме, занятый совсем иными делами. Не сокращая своих обычных трат и роскоши, он делал распоряжения на будущее, чувствуя, что настоящее ускользает от него. Он назначил магистратов на десять лет и объявил себя пожизненным консулом. Жаждая денег и воображая, что завоевывает народную любовь, он даровал иностранцам привилегии, которыми пользовались латиняне во времена древней республики; союзникам возобновлял договоры на более выгодных условиях; раздавал иммунитеты и освобождения от налогов – словом, без всякой заботы о последствиях, расточал всеми возможными способами права и достояние империи. Толпа восхищалась щедростью этих милостей; находились и люди, настолько лишенные разума, что покупали их. Мудрые же считали эти уступки пустыми и ничтожными, ибо они не могли сохраниться без гибели государства.

Между тем войско у Мевании громкими криками требовало присутствия своего императора. Он явился, сопровождаемый толпой сенаторов, которых взял с собой – одних из желания окружить себя свитой, других, в большем числе, потому что не доверял им и боялся. В лагерь он принес свою обычную нерешительность, которая делала его легкой добычей коварных советников. Заметили и зловещие знамения: стая мрачных птиц, вероятно воронов, покрыла небо над его головой, пока он обращался к солдатам; жертвенное животное вырвалось с алтаря и было заколото далеко от места, где должно было быть принесено в жертву. Но самым зловещим предзнаменованием был сам Вителлий, не имевший никакого понятия о военном деле, вечно колеблющийся и растерянный, выдающий свое невежество бесконечными расспросами о порядке марша, о мерах разведки, о том, как ускорить войну или затянуть ее, бледнеющий при каждом известии и выдающий страх дрожащей походкой, а в конце концов топящий все в вине.

Вскоре он устал от лагеря и, узнав, что Мизенский флот покинул его сторону, вернулся в Рим в сильной тревоге. Ибо каждая неудача, даже самая незначительная, оставляла в его душе впечатление ужаса: общая опасность его положения не волновала его. Если бы он не был столь ограниченным умом и столь узким в своих взглядах, было бы очевидно, что ему следовало перейти Апеннины со свежими войсками и напасть на врага, изнуренного тяготами кампании и недостатком провизии. Он упустил время; разделил свою армию на мелкие отряды и тем самым обрек на бойню солдат, полных отваги и готовых упорно жертвовать собой ради него. Наиболее умелые и опытные центурионы осуждали этот неудачный маневр и высказали бы свое мнение, если бы их спросили. Но те, кто пользовался наибольшим доверием Вителлия, отстранили их: однако первая вина лежала на самом принце, чье испорченное ухо находило горьким все полезное и внимало лишь речам, способным льстить ему, даже если они вели его к гибели.

Всё рушилось вокруг него. Мизенский флот, как я уже сказал, только что предал его и увлек за собой большую часть Кампании. Автором этого дезертирства был центурион, позорно разжалованный Гальбой – такова сила дерзости одного человека в гражданских войнах, способная порождать великие и внезапные перемены. Этот предатель, по имени Клавдий Фавентин, подделал письма Веспасиана, содержавшие самые лестные обещания для тех, кто перейдет на его сторону; и, склонив таким образом солдат, он не встретил сопротивления со стороны командира Клавдия Аполлинария, чья верность была шаткой. Впрочем, и сам командир не обладал достаточной твердостью, чтобы поддержать предательство. Апиний Тирон, бывший претор, случайно оказавшийся в Минтурнах, укрепил его дух и возглавил предприятие. Они действовали сообща и, объявив флот на стороне Веспасиана, склонили города Кампании, которые без труда последовали за ними; за исключением того, что рвение жителей Путеол в поддержку Веспасиана бросило Капую в противоположный лагерь – следствие соперничества между этими двумя соседними городами, вносившего свои мелкие интересы в столь важный конфликт.

Узнав об этом, Вителлий отправил Клавдия Юлиана, который незадолго до этого, командуя Мизенским флотом, сумел завоевать любовь своих солдат и потому казался подходящим, чтобы вернуть их. Юлиана сопровождала городская когорта и отряд гладиаторов: новое подкрепление для противников, которые без труда переманили на свою сторону и командира, и его людей. Все они расположились в Террацине, городе, укрепленном самой природой, ожидая, что на таком близком расстоянии от Рима враг вскоре настигнет их. Действительно, Вителлий, разделив армию, стоявшую в Умбрии, оставил большую ее часть в Нарнии [13] под командованием двух префектов претория, а шесть когорт и пятьсот всадников выделил под началом Луция Вителлия, брата императора, которые двинулись в сторону Террацины.

Вителлий начинал чувствовать свою беду, видя себя словно зажатым между победоносной армией Прима в Умбрии и новыми мятежниками Кампании. Однако пустая и ничтожная надежда на мгновение подняла его дух. Народ требовал оружия, и вольноотпущенники принца убеждали его воспользоваться этим рвением. Он советовался только с ними, ибо был покинут друзьями – все они оказались неверными, особенно те, кто занимал высокие должности. Итак, Вителлий, следуя совету своих вольноотпущенников, велел созвать трибы и пообещал записавшимся не только увольнение после победы, но и привилегии с наградами ветеранов. Толпа желающих была так велика, что он оказался подавлен ею и поручил консулам завершить набор. Глупый император обрел уверенность в этой слабой опоре и называл жалкую толпу, храбрую лишь на словах, армией и солдатами.

Весь город пришел в движение в пользу Вителлия – один из тех внезапных порывов, жар которых передается от одного к другому и воспламеняет умы, часто без участия разума. Римские всадники, за которыми следовали многочисленные вольноотпущенники, предлагали деньги и свою службу. Сенаторы согласились на денежные взносы и выделение определенного числа рабов для набора. Сначала был страх, но, смешавшись с жалостью, он превратился в нечто вроде доброжелательства. Дело было не в Вителлии; но судьба первого места в государстве, столь униженного и доведенного до такого позора, трогала сердца. И Вителлий поддерживал эти благоприятные настроения речами, жестами, слезами, щедро раздавая обещания без всякой меры – обычное следствие страха. Он также велел называть себя Цезарем, чего прежде избегал. Но он находился в таком положении, когда следуют и народным идеям, и советам мудрых; и суеверие убеждало его, что имя, считавшееся счастливым, станет для него защитой.

Ветер удачи, казалось, вдохнувший новую жизнь в дела Вителлия, продлился лишь мгновение. Пыл, не имеющий основания, угасает так же быстро, как и вспыхивает. Каждый начал уклоняться: сенаторы и всадники перестали исполнять свои обещания – сначала сдержанно, избегая взгляда императора, затем открыто и без стеснения; так что Вителлий, не имея власти принудить их, перестал требовать то, что ему не хотели давать.

В то же время самый мощный корпус войск, все еще сохранявший ему верность, вынужден был отступить, сняв последнюю преграду, мешавшую Приму пройти до Рима. Италия уже думала, что война возобновится, когда преторианские когорты Вителлия заняли Меванию и сделали ее своим опорным пунктом. Но поспешное отступление этого трусливого императора показало, что бояться больше нечего, и склонило народы на сторону его соперника. Самниты, пелигны и марсы объявили себя за Веспасиана и, подстегнутые соперничеством с Кампанией, опередившей их, принесли на службу войне весь пыл нового союза.

Легионы Прима перешли Апеннины, не встретив иных препятствий, кроме тех, что создали им снега, непогода и трудность дорог. Дело было в декабре, и невероятные трудности, которые сама природа местности противопоставила этой армии, показали, насколько сомнительным был бы успех, если бы им пришлось еще и сражаться с врагом.

Тогда к ним присоединился Петилий Цериал, который, переодетый в крестьянина и зная местность, сумел ускользнуть от стражи, приставленной к нему Вителлием. Цериал был близким родственником Веспасиана и знал военное дело, отличившись в Британии, поэтому его включили в число командующих.

Многие утверждали, что Флавий Сабин и Домициан – один брат, другой сын Веспасиана, находившиеся тогда в Риме, – тоже могли бы спастись. Прим предлагал им средства к бегству, передавая советы о маршруте, конечной точке пути и месте, где они обрели бы безопасность. Сабин, старый и немощный, побоялся тягот бегства. Домициан же хотел бежать, но находился под строгим надзором, и хотя его стражники, казалось, были готовы помочь, он им не доверял и опасался, что их предложения скрывают ловушку. К тому же Вителлий не питал дурных намерений ни против Сабина, ни против Домициана и, боясь за свою семью, щадил родню противника.

После перехода через Апеннины Прим прибыл в Каузулу [14] и решил там задержаться, чтобы дать армии отдых и дождаться легионов, вызванных из Вероны, из которых с ним были лишь отдельные отряды. Место было удобно для лагеря: возвышенное положение позволяло контролировать обширную территорию, близость богатых городов обеспечивала снабжение, а склады были в безопасности. Кроме того, бездействуя перед войсками Вителлия, стоявшими в Нарнии всего в десяти милях, можно было надеяться вступить с ними в переговоры и убедить их добровольно покинуть проигрышную сторону.

Солдаты Прима с трудом терпели эту задержку, предпочитая победу миру. Они даже неохотно ждали свои легионы, считая, что те придут делить с ними добычу, а не опасности. Прим, собрав их, объяснил, что у Вителлия еще есть силы, способные оказать сопротивление, если останутся верны ему, и даже стать грозными, если их довести до отчаяния; что в начале гражданских войн многое зависит от удачи, но победа завершается зрелостью решений; что уже флот Мизена и вся Кампания отвернулись от Вителлия, и от всего мира у него остался лишь участок между Террачиной и Нарнией.

– Вы уже стяжали достаточно славы в битве при Кремоне, – добавил он, – а разграбление этого города навлекло на вас лишь ненависть. Ваша цель – не захватить Рим, а стать его спасителями. Вы можете рассчитывать на великие награды и бесконечную честь, если освободите сенат и народ Рима от позорного ярма без кровопролития.

Эти увещевания возымели действие, успокоив солдат, и вскоре прибыли ожидаемые легионы.

Известие об усилении войск Прима посеяло страх среди вражеских когорт, чья верность начала колебаться. Никто не призывал их к борьбе, а многие офицеры уговаривали перейти на другую сторону, стремясь выслужиться перед победителем и надеясь, что их станут больше уважать, если каждый приведет с собой свой отряд. Они поддерживали связь с Примом, и он узнал от них, что легко может захватить отряд из четырехсот всадников, стоявший в Интерамне [15]. Тотчас был послан Аррий Вар с отрядом отборных бойцов. Лишь немногие храбро сопротивлялись и пали; большинство бросило оружие и просило пощады; некоторые бежали в свой лагерь, где лишь усилили панику, преувеличивая в рассказах доблесть и силы врага, чтобы смягчить свой позор.

Так все шло к всеобщему изменению. Трусость не наказывалась, дезертирство вознаграждалось; среди офицеров не осталось иного соперничества, кроме как в предательстве; трибуны и центурионы один за другим переходили к врагу. Лишь простые солдаты держались стойко, пока два префекта претория, Приск и Альфен, сами не покинули лагерь, отправившись к Вителлию, – тогда стало ясно, что нет больше стыда в отказе от дела, в котором отчаялись вожди.

Однако солдаты еще тешили себя призрачной надеждой. Мало зная или не веря в судьбу Валента, они убеждали себя, что тот прорвался в Германию и, подняв все оставшиеся на Рейне силы, пополнив их новыми наборами, скоро явится с грозной армией. Но противники лишили их этой последней надежды, казнив Валента в Урбино, куда его привезли пленником, и нарочно показав им его голову, чтобы не осталось сомнений в его участи.

Валент пользовался такой славой, что его гибель обе стороны сочли концом войны.

Он родился в Ананьи в семье римских всадников. Нравы его были распущенны, а ум обладал той живостью, что в свете снискала ему репутацию приятного человека. На Ювеналиях при Нероне он вышел на сцену – сначала будто по принуждению, потом не скрывая вкуса к этому недостойному занятию, и преуспел в нем больше, чем приличествовало честному человеку. Став легатом в Германии, он попытался склонить Виргиния к захвату власти, но затем сам же его обличил. Он убил Фонтея Капитона, то ли подкупив его, то ли потому, что не смог этого сделать. Предатель Гальбы, верный Вителлию, он казался еще ярче на фоне измен других.

Несчастные войска Вителлия, лишенные всякой надежды, наконец покорились победителю. Унизительным был этот ритуал для храбрых воинов – выйти из Нарнии со знаменами и штандартами, чтобы сдаться на милость вражеской армии, ожидавшей их в боевом порядке на равнине. Их окружили, но Прим, обратившись к ним милостиво, разместил часть в Нарнии, часть в Интерамне, оставив достаточные силы для подавления мятежа, но с приказом не тревожить их, если они останутся покорными.

Виттелий уже не мог защищаться и должен был выбрать один из двух путей: либо умереть с оружием в руках (если бы он был способен на такое благородное решение), либо вступить в переговоры с победителями и принять их условия. Он склонялся ко второму варианту, если бы мог распоряжаться собой. Его глупая бесчувственность позволила бы ему забыть, что он был императором, если бы другие тоже могли это забыть. И это принесло бы Риму большую пользу: город избежал бы ужасов войны, а Веспасиан был бы признан так же мирно, как если бы он получил власть по праву наследования.

Но случилось обратное, вопреки намерениям всех вождей победившей партии. Прим открыто заявлял своим солдатам, что желает завершить войну путем соглашения, а не силой оружия, и действовал в соответствии с этим, предлагая Виттелию переговоры. Муциан также хотел договориться с ним. Но особенно далеко продвинулись переговоры с Флавием Сабином – и они увенчались бы успехом, если бы не неукротимое упорство солдат Виттеллия.

Флавий Сабин, как я уже не раз отмечал, был сводным братом Веспасиана и префектом Рима; в силу своей должности он командовал городскими когортами. Если бы он прислушался к советам первых лиц Сената, то попытался бы разделить славу победы, овладев столицей. Они убеждали его в легкости этого предприятия: помимо войск, ему подчинявшихся, он мог рассчитывать на караульные отряды, на рабов своих советников и, главное, на удачу партии, для которой все препятствия исчезали. У Виттеллия оставалось лишь несколько деморализованных когорт, народ, казалось, сейчас сочувствовал ему, но мог в любой момент изменить свои чувства, и если бы Сабин действовал решительно и показал себя лидером, та же самая лесть, которую толпа расточала Виттелию, обратилась бы в сторону Веспасиана. Виттелий сам по себе был крайне ничтожен, неспособен удержаться у власти даже в удаче, не то что в беде, обрушившейся на него со всех сторон. Сабину не следовало оставлять всю славу Приму и Вару: заслуга окончания войны досталась бы тому, кто склонил бы город на сторону Веспасиана. Сабину подобало бы принять империю как бы на хранение, чтобы передать ее брату, а Веспасиану следовало бы чтить Сабина выше всех и никого не ставить перед ним.

Сабин холодно воспринял эти увещевания, что заставило некоторых заподозрить в нем зависть к возвышению брата. Действительно, до того как Веспасиан стал императором, Сабин превосходил его и в богатстве, и в влиянии, а поскольку никто не любит терять свое положение, опасались, что между братьями скрывается разлад под маской дружбы и единства. Но справедливее (и, возможно, ближе к истине) считать, что Сабин, человек мягкого нрава, избегал кровопролития и, надеясь добиться от Виттеллия добровольного отречения, предпочел мирный путь. Он несколько раз встречался с ним наедине, и наконец дело было решено в храме Аполлона: Виттелий получал пенсию в сто миллионов сестерциев [16], содержание своего дома и право спокойно прожить остаток дней на прекрасном побережье Кампании. Свидетелями и поручителями соглашения выступили знатные консуляры Клувий Руф и Силий Италик, а множество зрителей издали наблюдали за выражением их лиц. На лице Виттеллия читалось низость; Сабин не выглядел надменным, скорее тронутым состраданием.

Все было бы улажено, если бы окружение Виттеллия оказалось столь же сговорчивым, как он сам. Но они сопротивлялись соглашению, напоминая ему о позоре, опасности и ненадежности условий, зависящих от каприза победителя. «Веспасиан, – говорили они, – не вынесет вида Виттеллия, низведенного до частного лица. Ваши сторонники, даже побежденные, не стерпят такого унижения, а жалость к вашей судьбе привлечет новые опасности. Вы, правда, в таком возрасте, когда перемены счастья могли отвратить вас от величия и заставить желать покоя. Но что будет с вашим сыном Германиком? Какое место он займет в государстве? И можете ли вы быть уверены в спокойной жизни, которую вам обещают? Как только Веспасиан захватит власть, ни он, ни его друзья, ни его армия не почувствуют себя в безопасности, пока существует соперничающий дом. Фабий Валент, пленник в цепях, был им в тягость, и они сочли нужным от него избавиться – что уж говорить о Приме, Варе и Муциане, чести партии, которые не видят иного исхода для Виттеллия, кроме смерти! Цезарь не оставил жизни Помпею, Август – Антонию. Разве Веспасиан, бывший клиентом вашего отца Виттеллия, когда тот был коллегой Клавдия, проявит больше благородства? О нет! Вспомните об отце, трижды консуле и цензоре, о почестях, которыми осыпан ваш дом, и найдите в отчаянии хоть немного мужества. Солдаты преданы вам, народ пылает рвением. В конце концов, худшее, что может с нами случиться, – это та участь, на которую мы сами себя обрекаем. Побежденные, мы умрем; сдавшись на милость врага, мы тоже умрем. Единственный выбор – между славой и позором неминуемой смерти».

Виттелий оставался глух к благородным советам. Он был сломлен несчастьем, а тревога за семью окончательно подавила его: он боялся, что упорное сопротивление разозлит победителей против его жены и детей. У него была также мать, достойная уважения за возраст и добродетель, но она умерла незадолго до крушения своего дома, избежав таким образом его позора. Ее смерть принесла ей лишь слезы и добрую славу – и ничего более от возвышения сына.

По словам Светония [17], многие подозревали, что ее кончина не была естественной. Некоторые утверждали, что сын велел лишить ее пищи во время болезни, поверив предсказанию некой женщины из страны кафтов, сулившей ему долгое и счастливое правление, если он переживет мать. Другие рассказывали, что сама Секстилия, устав от жизни и страшась бед, грозивших ее дому, без труда выпросила у Виттеллия разрешение ускорить свою смерть ядом. Разноречивость этих свидетельств ослабляет их достоверность, а молчание Тацита усиливает сомнения. На совести Виттеллия и так достаточно преступлений, чтобы приписывать ему еще и матереубийство – совершённое или допущенное.

18 декабря этот несчастный принц [примечание: имеется в виду Вителлий], узнав, что войска Нарнии [примечание: гарнизон Рима, верный Вителлию] покинули его, будучи вынуждены принести присягу его врагу, вышел из дворца в траурном одеянии, в окружении своей скорбящей и подавленной свиты. На маленьких носилках несли его малолетнего сына. Всё напоминало похоронную процессию. Народ приветствовал его льстивыми возгласами, чьё время уже прошло: солдаты шли за ним в гневном и угрожающем молчании.

Нужно было не иметь ни чувств, ни сердца, чтобы не тронуться этим зрелищем и не проникнуться состраданием к судьбе римского императора, ещё недавно владыки вселенной, который через огромную толпу направлялся на форум своей столицы, чтобы совершить торжественное отречение от верховной власти. Никогда ещё ничего подобного не видели и не слышали. Диктатор Цезарь, а затем Калигула, пали жертвами заговоров. Бегство Нерона скрыла ночная тьма, а его смерть была увидена лишь немногими свидетелями в безвестной деревне. Гальба и Пизон были убиты как в бою. Здесь же Вителлий, среди своего народа, окружённый солдатами, на глазах у женщин, которых привлекло любопытство к невиданному событию, с печалью отрекался от империи.

Он зачитал акт отречения, в котором кратко и со множеством слёз объявил, что ради мира и спасения республики слагает с себя верховную власть, и просил слушающих сохранить о нём память и пощадить его брата, жену и малолетних детей. В то же время, взяв на руки сына, он представлял и поручал его то отдельным знатным лицам, то всему народу в целом. Наконец, рыдания прервали его речь; он снял с себя меч, словно отказываясь от права жизни и смерти, и хотел передать его консулу Цецилию Симплексу, которого держал при себе. Консул отказался принять его; всё собрание единодушно воспротивилось этому, так что Вителлий, обманутый в своих ожиданиях, направился к храму Конкордии, чтобы сложить там знаки верховного командования, а оттуда отправиться в дом своего брата.

Крики возобновились с новой силой: люди преграждали ему путь, не позволяя удалиться в частный дом, уговаривали вернуться во дворец, закрывали все другие дороги, оставляя свободной лишь Священную улицу. Вителлий, растерянный и не в силах более исполнить своё решение, уступил воле толпы и позволил отвести себя обратно во дворец.

Ещё до церемонии отречения уже распространился слух, что Вителлий отказывается от власти, и Сабин [примечание: брат Веспасиана] написал трибунам германских когорт, приказывая им сдерживать своих солдат. В революции каждый спешит первым приветствовать восходящую удачу. Так, знатнейшие сенаторы, множество римских всадников, офицеры и солдаты городских когорт, караульные – все поспешили собраться вокруг Сабина. Там все были поражены, узнав, что дело ещё не закончено, что народ волнуется в пользу Вителлия, а разгневанные солдаты грозят расправой. Отступать было уже поздно; и те, кто уже образовал вокруг Сабина нечто вроде двора, понимая, что в случае разъединения станут лёгкой добычей солдат Вителлия, превратили личный страх в партийный пыл и убеждали префекта города [примечание: Сабина] действовать решительно.

Но, как часто бывает в подобных случаях, все охотно давали советы, немногие же соглашались делить опасность. Сабин выступил с малым сопровождением и вскоре увидел перед собой крупный отряд вражеских солдат. Завязался бой; Сабин, потерпев неудачу, не нашёл ничего лучше, чем отступить на Капитолий, оставив часть своих людей на площади. Вместе с ним заперлись, помимо его солдат, несколько сенаторов и римских всадников. Но Тацит замечает, что ему трудно назвать имена, поскольку многие, после полной победы Веспасиана, ложно приписывали себе участие в этих событиях. Были и женщины, достаточно смелые, чтобы укрыться в крепости, которой предстояло выдержать осаду. Они последовали за своими родственниками или мужьями; исключение составила лишь Верулана Грацилла, чьей единственной страстью была война, без всяких иных интересов.

Люди Вителлия, храбрые перед лицом опасности, но недисциплинированные и не привыкшие к тяготам, несли караул вокруг Капитолия весьма небрежно, так что Сабин смог вызвать к себе своих детей и племянника Домициана. Он также отправил гонца с письмами к командирам победоносной армии, описывая своё положение и необходимость срочной помощи. Впрочем, ночь прошла так спокойно, что он мог бы уйти без риска и спастись.

На рассвете, прежде чем начались военные действия, он послал к Вителлию видного офицера Корнелия Марциала с жалобой на нарушение соглашения, резню, произошедшую накануне, и осаду, которой он был вынужден подвергнуться на Капитолии. Чтобы показать несправедливость действий против него, он добавил в письме, которое вёз Марциал:

«Я не принимал участия в войне, оставался в покое как простой сенатор, пока ваш спор с Веспасианом решался в битвах легионов, взятии городов и опустошении Италии. Уже восстали Испания, Британия и Галлия; а брат Веспасиана оставался вам верен, пока вы сами не предложили ему переговоры. Мир и согласие полезны побеждённым и лишь славны для победителей. Если вы сожалеете о шагах, которые сами предприняли, то не мне следует мстить силой после того, как вы обманули меня коварством; не на сына Веспасиана, едва вышедшего из детства, следует обращать ваш гнев. Что вы выиграете от смерти старика и юноши пятнадцати лет? Идите навстречу легионам, оспаривайте у них свои права: исход битвы решит всё остальное.»

На эти упреки Вителлий ответил лишь извинениями, сваливая вину на солдат, чье чрезмерное рвение подавляло его скромность. И он предупредил Марциала, чтобы тот тайно вышел через потайную дверь, дабы не поплатиться жизнью за послание, которое он доставил ради мира, ненавистного солдатам. Таким образом, Вителлий, не имея власти ни приказывать, ни запрещать, перестал быть императором, а стал лишь поводом и причиной войны.

Едва Марциал вернулся в Капитолий, как германские когорты пошли на приступ. У них не было предводителя, который бы их воодушевлял, и каждый солдат действовал по собственной воле, повинуясь лишь своей ярости. Не утруждая себя подготовкой осадных машин или запасом метательных снарядов, они бросились вперед, вооруженные лишь мечами, сквозь град черепицы и камней, сыпавшихся на них с крыш портиков, обрамлявших улицу с обеих сторон. Они подожгли ворота и уже готовы были ворваться через пролом, который открывал им огонь, если бы Сабин не соорудил баррикаду из многочисленных статуй, оказавшихся у него под рукой. Эти памятники славы героев древнего Рима, нагроможденные друг на друга, остановили нападающих.

Но те не отступили и, не сумев прорваться здесь, предприняли две другие атаки. Со стороны убежища Ромула [18] им удалось добиться успеха. В этом месте частным лицам разрешалось строить, поскольку в эпоху мира, когда Рим властвовал над миром, никто не опасался военных угроз, и здания поднимались до уровня Капитолийского холма. Солдаты Вителлия, взобравшись на крыши этих домов, сражались с таким преимуществом, что сопротивляться им стало невозможно. В этом отчаянном положении прибегли к огню: то ли нападающие подожгли здания, чтобы облегчить себе вход, то ли, как многие полагали, осажденные, пытаясь задержать напор врага. Это осталось неясным. Так или иначе, огнь, перекидываясь с одного строения на другое, достиг храма Юпитера Капитолийского, который полностью сгорел.

Это событие Тацит оплакивает как самое печальное и позорное в истории римского народа. «Без вмешательства врагов, – пишет он, – в то время, когда боги были к нам благосклонны, если бы наши преступления не лишили нас их защиты, обитель Юпитера Капитолийского, освященная верой наших предков как залог вечности нашей империи, это величественное здание, которого не осквернили ни Порсенна, перед которым город сдался, ни галлы, захватившие его, – погибло от ярости наших же правителей». Храм уже горел во время войн Суллы [19], но тогда по злому умыслу частных лиц. Теперь же его осаждали по всем правилам и подожгли открыто. Какой военный успех? Какая награда [20] могла возместить столь гибельную потерю?

Если осажденные были виновниками пожара, они не извлекли из своего преступления выгоды, ибо германские когорты не испытывали недостатка ни в хитрости, ни в отваге в опасных ситуациях. Напротив, в стане противника царили замешательство и страх: их вождь, от природы робкий, а теперь и вовсе растерянный и оцепеневший, не мог ни мыслить, ни говорить, ни слышать. Он не слушал чужих советов, но и сам не мог принять решение. Он метался то в одну, то в другую сторону, повинуясь крикам врагов. Он отменял свои же приказы и приказывал то, что только что запретил. Вскоре каждый стал сам себе командиром, и, как это бывает в критических ситуациях, все отдавали приказы, но никто их не исполнял. Наконец, бросив оружие, они думали лишь о том, как спастись бегством. Победители ворвались в ярости, предавая все огню и мечу, не встречая сопротивления, кроме горстки храбрых офицеров, которые погибли в бою. Флавий Сабин не пытался ни защищаться, ни бежать: его схватили, как и Квинтия Аттика, действующего консула, чье высокое звание привлекло к нему внимание, равно как и безрассудная смелость, с которой он распространял среди народа прокламации, восхваляющие Веспасиана и поносящие Вителлия. Другие знатные лица спаслись разными путями: одни переоделись рабами, другие укрылись у верных клиентов, спрятавшись среди поклажи. Некоторые, узнав пароль, которым пользовались враги, ловко применяли его – то отвечая на вопросы, то задавая их сами, – и их дерзость стала их спасением.

Домициан при первом же натиске войск Вителлия спрятался в жилище храмового сторожа; затем верный и находчивый вольноотпущенник облачил его в льняную одежду, какую носили служители культа, и он оставался незамеченным среди них, пока не стихла буря. После этого он удалился в дом одного из клиентов своей семьи, где переждал опасность. Позже он увековечил это событие двумя памятниками: первый – скромный, возведенный при жизни отца, – небольшая часовня в честь ЮПИТЕРА СПАСИТЕЛЯ на месте сторожки, которую велел снести; алтарь и мраморная плита с описанием его приключения. Второй – великолепный храм, который он построил и освятил, уже будучи императором, в честь ЮПИТЕРА ХРАНИТЕЛЯ, где изобразил себя в объятиях бога.

Сабина и Аттика, закованных в цепи, привели к Вителлию. Тот встретил их у входа во дворец – без волнения, без гнева, к великому неудовольствию тех, кто требовал позволения казнить их и награды за якобы оказанную услугу. Самые дерзкие кричали в исступлении и ярости, к ним присоединилась подлая толпа, собравшаяся вокруг. Все требовали казни Сабина, перемежая угрозы лестью. Вителлий попытался утихомирить их мольбами, но в конце концов уступил их настойчивости. Тут же они схватили Сабина, изрубили его, отсекли голову и поволокли тело к Гемониевой лестнице.

Так погиб человек, вовсе не заслуживающий презрения. Он служил республике тридцать пять лет, отличившись как в мирное, так и в военное время. Его никогда не обвиняли ни в алчности, ни в несправедливости; разве что в излишней болтливости – вот единственный упрек, который завистники могли ему справедливо предъявить за долгие годы высоких должностей: семь лет он управлял Мёзией, двенадцать был префектом Рима. В последние мгновения жизни одни сочли его трусом, другие – умеренным и бережливым к крови сограждан. Какими бы мотивами ни объясняли его поведение, ясно одно: он оказался неспособен возглавить столь важное дело. И если, как утверждает Тацит, до возвышения Веспасиана Сабин был украшением своего рода, то последующие события доказали, что Веспасиан превосходил его и умом, и силой духа. Его смерть обрадовала Муциана; политики же утверждали, что она пошла на пользу общественному спокойствию, ибо согласие едва ли сохранилось бы между двумя людьми, каждый из которых мог претендовать на все: один – как брат императора, другой – как тот, кто даровал ему власть.

Народ продолжал требовать казни консула. Но Вителлий твердо отказал. Он был весьма доволен тем, что Квинтий объявлял всем, кто желал его слушать, что это он поджег Капитолий. Будь то искреннее признание или ложь, приспособленная к обстоятельствам, в любом случае выходило, что Квинтий брал на себя ненависть за это печальное событие и снимал ее с партии Вителлия.

В то же время Л. Вителлий с шестью когортами угрожал и теснил Террачину, где, как я уже говорил, укрылись моряки флота из Мизена и значительное число гладиаторов. Первыми командовал Аполлинарий, вторыми – по ненависти [к Вителлию]. Оба вождя были мало достойны этого звания и своей распущенной дерзостью и беспечностью скорее заслуживали места среди гладиаторов. Они не выставляли караулов, не заботились об укреплении слабых мест города. День и ночь предаваясь удовольствиям, они устраивали концерты на берегу, заставляя солдат служить своей роскоши, и вспоминали о войне только за столом. Апиний Тирон, присоединившийся к ним, покинул Террачину, чтобы собирать подати в соседних городах, что делало партию еще более ненавистной, нежели полезной.

Между тем один раб перебежал из города в лагерь Л. Вителлия и пообещал тайно провести его войска в цитадель. Предложение было принято: он без труда выполнил его и ночью легко застал гарнизон врасплох, погруженный, по примеру своих начальников, в изнеженную беспечность. Солдаты Вителлия, проведенные рабом выше позиций врага, спустились в город с мечами в руках. Это была не битва, а резня. Они застали одних безоружными, других только что проснувшимися и начинавшими вооружаться – все были в смятении, устрашенные мраком, звуками труб и угрожающими криками, проникавшими в самую душу. Их рубили без сопротивления. Лишь несколько гладиаторов сражались храбро и дорого продали свои жизни. Остальные бросились к кораблям, где царил не меньший хаос. Много горожан, смешавшихся с бегущими солдатами, были беспощадно перебиты победителями. Шесть кораблей успели уйти в начале суматохи, и командующий флотом Аполлинарий не забыл о себе, проявив в бегстве такую же поспешность, с какой пренебрегал мерами предосторожности. Остальные корабли либо были захвачены на берегу, либо потонули из-за перегрузки, когда толпа в панике бросалась на них, не думая о последствиях. Юлиан попал в руки Л. Вителлия, который приказал жестоко избить его плетьми и зарезать у себя на глазах. Говорили, что Триария, жена Л. Вителлия, не желала уступать мужу ни в жестокости, ни в наглости и среди бедствий Террачины, среди слез ее несчастных жителей, опоясалась мечом, участвуя в убийствах и грабежах.

Победитель поспешно отправил брату весть о своем подвиге, добавляя, что будет ждать его приказа – вернуться в Рим или остаться в Кампании, чтобы окончательно подчинить ее. Но Вителлий не успел ответить: посредники, о которых я расскажу далее, за это время овладели городом и им самим. И это стало великим счастьем не только для партии Веспасиана, но и для республики, что Вителлий не решился немедленно броситься в Рим. Ведь войска, которыми он командовал, соединяли упорную храбрость и верность с гордостью недавней победы. Сам он, несмотря на позор своего поведения, был деятелен, и порок в нем производил тот же эффект, что добродетель в людях честных. Так что, прибыв в Рим, Прим встретил бы сопротивление, и в последовавших битвах город мог погибнуть. Даже без этого он пострадал достаточно: немногочисленные войска, оставшиеся с Вителлием, навлекли на столицу мира великие бедствия.

Медлительность и промедления победоносной армии Прима также сыграли свою роль. Если бы она поспешила, то могла бы предотвратить пожар Капитолия и гибель Сабина – события, разрушившие всякую надежду на примирение между Вителлием и Веспасианом. Вместо того чтобы торопиться, она спокойно праздновала Сатурналии в Отриколи, пока Рим пылал.

Причиной (или предлогом) столь неуместного промедления была якобы необходимость дожидаться Муциана. Некоторые даже подозревали, что Прим намеренно тянул время, ведя переговоры с Вителлием, который предлагал ему консульство и руку своей дочери. Другие опровергали эти слухи как клевету, выдуманную льстецами Муциана. И действительно, маловероятно, что Прим, уже разгромивший Вителлия, стал бы в столь критический момент пытаться спасти его запоздалой изменой, от которой мог ожидать лишь неминуемой гибели. Наиболее благоприятное (и, возможно, наиболее правдивое) объяснение этого рокового промедления – все вожди победившей партии хотели избавить город от ужасов войны, угрожая, но не нанося удара. Видя, что Вителлий покинут лучшими войсками и совершенно беспомощен, они не без оснований полагали, что переговоры о его отречении увенчаются успехом. Но Сабин все испортил – сначала поспешным и безрассудным взятием оружия, а затем малодушием при защите Капитолия, крепости, способной выдержать натиск целых армий, но не продержавшейся и суток против трех когорт.

Эти доводы, конечно, имеют вес, но не оправдывают полностью ни Муциана, ни Прима. Первый своими двусмысленными письмами ясно давал понять, что ожидает его прибытия. Второй, из неуместной угодливости (а скорее, чтобы свалить ответственность на соперника), оставался в бездействии. Одним словом, все вожди этой партии, уверовав, что война уже закончена, ознаменовали ее конец кровавыми бедствиями. Даже Цериал, обычно живой и энергичный, не проявил себя в этот раз: отправленный с тысячью всадников через Сабинскую землю и Соляную дорогу, он двигался медленно и не спеша.

Наконец, весть об осаде Капитолия вывела всех из оцепенения и заставила действовать. Но время было упущено. Прим, достигнув по Фламиниевой дороге Красных Камней (в девяти милях от Рима), узнал о пожаре Капитолия и смерти Сабина. Цериал, находившийся ближе, опередил его, но не мог похвастаться успехом. Наступая без предосторожностей, рассчитывая встретить лишь побежденных, он был поражен, увидев войска Вителлия в полном порядке – конницу и пехоту, поддерживающих друг друга. Бой разгорелся недалеко от города, среди домов и садов, в лабиринте извилистых улиц. Солдаты Вителлия имели преимущество: они отлично знали местность. Кроме того, не все всадники Цериала сражались с должным рвением – многие из них, недавно перешедшие к победителям под Нарнией, помнили о своей прежней присяге. Цериал был разбит; знатный офицер Туллий Флавиан попал в плен; остальные бежали в беспорядке и были преследуемы до Фидены.

Этот успех воодушевил народ в пользу Вителлия: толпа вооружилась, хотя и не по правилам, по крайней мере большей частью, но всем, что каждый смог найти под рукой, и громко требовала сигнала к битве. Вителлий с радостью принял эти проявления преданности и выразил большую благодарность. Однако, понимая, что такие солдаты – слабая защита против победоносных легионов, он созвал сенат и велел назначить послов, чтобы те от имени республики и ради блага империи призвали вражеские армии к миру и согласию.

Послы разделились и встретили разный прием. Те, кто обратился к Цериалису, подверглись величайшей опасности из-за ярости солдат, не желавших и слышать о мире. Азулен Рустик, тогдашний претор, человек, достойный уважения за свои заслуги и добродетель, был ранен. Его спутники разбежались. Ликтор, шедший прямо перед ним, осмелившийся разгонять толпу, был убит на месте. И если бы Цериалис не дал сенатским послам охрану для их безопасности, священный статус не спас бы их – обезумевшие граждане, перебив их у городских ворот, запятнали бы себя преступлением, которое ужаснуло бы даже чужеземцев. Те, кто отправился к Приму, были приняты с большим почтением, не потому что солдаты были сдержаннее, а потому что их командир обладал большим авторитетом.

Среди сенатских послов по собственной инициативе оказался Музоний Руф, римский всадник, известный изучением философии, некогда сосланный за это Нероном, но который, согласно духу стоиков, чью школу он исповедовал, доводил добродетель до крайности и портил благие намерения неуместным рвением. Этот философ, будто находясь в школе среди учеников, начал проповедовать вооруженным солдатам о благах мира и бедствиях войны. Одни смеялись над ним, другие скучали, а некоторые нетерпеливые уже готовы были его избить. Испугавшись их угроз и послушав благоразумных советов, он наконец отказался от тщеславной демонстрации мудрости, неуместной ни в этом месте, ни в это время, ни перед этими людьми.

Весталки также вышли навстречу Приму, принеся письмо от Вителлия, в котором он просил лишь одного дня отсрочки, чтобы возобновить переговоры и договориться обо всем. Прим оказал весталкам все подобающие их сану почести, но ответил Вителлию, что убийство Сабина и сожжение Капитолия требуют мести и исключают любые переговоры.

Тем не менее, этот полководец хотел пощадить Рим и, созвав собрание солдат, попытался убедить их разбить лагерь у Понте Моле и отложить вступление в город до следующего дня. Он опасался, что, разъяренные сопротивлением, они не пощадят ни народ, ни сенат, ни храмы богов. Но сдержать их пыл он не смог. Любая задержка казалась им подозрительной, вредящей победе, тем более что знамёна, сверкавшие на холмах Рима, хоть и сопровождаемые презренной толпой, создавали впечатление многочисленной вражеской армии.

Они немедленно двинулись вперед, разделившись на три отряда: одни продолжили путь по Фламиниевой дороге, часть свернула направо вдоль Тибра, а третий отряд направился к Коллинским воротам. Те, кто сражался за Вителлия, вышли за городские стены. Народное ополчение не продержалось и мгновения против вражеской конницы. Ветераны стояли твердо и сопротивлялись яростно. Поскольку местность была не открытой, а изрезанной домами, бой распался на множество мелких стычек, в которых люди Веспасиана, лучше организованные и управляемые более умелыми командирами, неизменно брали верх. Лишь те, кто устремился налево, попав в узкие и загроможденные улицы, понесли большие потери. Солдаты Вителлия, взобравшись на стены садов, отбивали их камнями и дротиками, пока к вечеру всадники Веспасиана не прорвались через Коллинские ворота, окружив их.

С другой стороны, на Марсовом поле развернулось настоящее сражение, где сторонники Вителлия, чьей единственной надеждой было отчаяние, вновь потерпели поражение. Но, вынужденные отступить в город, они тем не менее сбивались в группы, решив защищаться до последнего.

Народ наслаждался зрелищем: как будто это были бои, устроенные для их развлечения, они подбадривали криками и аплодисментами то одну, то другую сторону. Когда одна из партий терпела поражение, зрители требовали смерти несчастных, укрывшихся в лавках и домах. Победившие солдаты думали только о крови и убийствах, а праздная толпа грабила побежденных.

Так как этот день насилия и ужаса совпал с одним из дней Сатурналий – временем, традиционно посвященным безумным весельям, подобным нашему карнавалу, – вид Рима представлял собой нечто невообразимое. С одной стороны – битвы и раны, с другой – открытые бани и таверны, полные пьяниц. Среди потоков крови и груд мертвых тел предавались самым крайним излишествам: все, что приносит с собой сладострастный досуг, смешалось со всеми жестокостями, сопровождающими разграбление города, так что Рим казался одновременно охваченным яростью и упоением наслаждения.

Он уже видел, как армии его граждан сражались в пределах его стен. Две победы Суллы, одна Цинны, уже заливали его кровью, и тогда жестокость была не меньшей. Но особенностью событий, о которых я рассказываю, стало равнодушие, противное человеческой природе: никакого перерыва в увеселениях, словно происходящее было лишь новым поводом для радости, добавленным к празднику. Танцы, игры, смех – вот что занимало жителей Рима: не принимая ничью сторону, они торжествовали над общественными бедствиями.

Город был взят: оставался лишь лагерь преторианских когорт, где засели самые храбрые из побежденных, защищая его как свою последнюю надежду. Победители, со своей стороны, рвались изгнать их из этого убежища: особенно усердствовали бывшие преторианцы, уволенные Вителлием и восстановленные Веспасианом. Все, что военная наука к тому времени изобрела для штурма крепчайших твердынь, – «черепахи» [прим.: осадные навесы], метательные машины, насыпи, горящие факелы – они обрушили на стены лагеря. Подбадривая друг друга, они кричали, что надо завершить начатое и наконец пожинать плоды стольких трудов и опасностей; что они вернули город сенату и народу, храмы – богам; но лагерь – особая слава солдата, который считает его своим отечеством, своими пенатами; что если они не возьмут его сейчас же, им придется провести ночь под оружием.

Осажденные, хоть и уступали числом и уже не раз были разбиты, и слышать не хотели о сдаче, упорно оспаривая победу. Весь в крови, они обнимали знамена и алтари – последнее утешение умирающих. Многие, борясь с приближающейся смертью, испустили дух на башнях и стенах. Наконец, когда ворота были выломаны, оставшиеся в живых воины вышли к победителям – и все, повернувшись лицом к врагу, пали от ран, полученных в грудь, стремясь сохранить свою славу до последнего мгновения жизни.

Вителлий был недостоин таких храбрых солдат, и трусость, которую он проявлял во многих случаях, а также новые доказательства ее, данные им при смерти, составляют разительный контраст с доблестью тех, кто погибал за его дело. Увидев, что город взят, он тайно вышел из дворца через потайную дверь и в носилках, в сопровождении лишь двух приближенных – повара и пекаря – отправился в дом своей жены на Авентин. Его план состоял в том, чтобы, если удастся переждать день незамеченным, бежать в Террачину и искать защиты у когорт, которыми командовал его брат. Однако он недолго пробыл в выбранном убежище и, переменив решение – то ли по легкомыслию, как говорит Тацит, и потому, что в страхе любое положение кажется лучше настоящего, то ли, согласно Светонию, из-за ложного слуха о мире, – вернулся во дворец.

Он нашел его пустым: все, даже последний раб, разбежались или избегали встречи с ним. Даже двое верных спутников покинули его. Одиночество и безмолвие огромных залов наполнили его ужасом. Он пытался открыть запертые комнаты и, видя их пустыми, дрожал всем телом. Наконец, устав бродить без цели, он опоясался поясом с золотыми монетами и спрятался в каморке привратника, у которой был привязан пес. Светоний добавляет, что он завалил дверь (видимо, снаружи, чтобы ее не заметили) кроватью и тюфяком раба, чье место занял.

Но это «позорное убежище», как называет его Тацит, не спасло его. Искавшие его, не найдя никого во дворце, тщательно обыскали его и, дойдя до места, где он затаился, вытащили его силой. Они спросили, кто он (они его не узнали) и где можно найти Вителлия. Сначала он обманул их ложью, но ошибка не могла длиться долго, и вскоре, узнанный, он униженно умолял сохранить ему жизнь, предлагая даже заключить его в тюрьму, если нужно, ссылаясь на то, что он может открыть важные для Веспасиана тайны.

Но его мольбы не были услышаны. По приказу трибуна Юлия Плацида ему связали руки за спиной, накинули петлю на шею, разорвали одежду и поволокли на форум, как преступника, обреченного на казнь. Жалкое и ужасное зрелище, которое вызывало не слезы, а оскорбления: позор его трусости заглушал сострадание. Толпа бросала в него грязь и навоз, осыпала тысячами ругательств, называя поджигателем (из-за пожара Капитолия), обжорой, пьяницей. Ему пеняли даже телесные недостатки – огромный рост, красное от вина лицо, тучное брюхо, шаткую походку (из-за слабости в бедре, поврежденном когда-то колесницей, когда он служил у Калигулы, изображавшего возницу).

Тут к нему подошел солдат из германских легионов и, выхватив меч – то ли в порыве гнева, то ли желая избавить его от позора, то ли целясь в трибуна, а не в Вителлия, – отсек трибуну ухо и тут же был заколот.

Вителлия продолжали тащить по Священной дороге, закинув ему волосы назад, чтобы лицо было видно, и подставив меч под подбородок, дабы он не опускал головы от стыда. В таком виде его заставляли смотреть то на поверженные статуи, то на место убийства Гальбы. Наконец его привели к Гемониям, где был брошен труп Сабина. Среди всех унижений Вителлий проявил крайнюю низость духа, кроме одного случая, когда, оскорбленный трибуном, ответил: «А все же я был твоим императором».

Солдаты, взявшие его в плен, с варварским удовольствием наносили ему мелкие удары, изрезав все члены по очереди, чтобы продлить муки медленной смерти. А толпа, всегда неистовая, осыпала его после смерти такими же оскорблениями, какими осыпала лестью при жизни. Тело его крюком стащили в Тибр, а голову на копье пронесли по всему городу. Впрочем, его вдова Галерия устроила ему погребение.

Такой была печальная кончина императора на пятьдесят пятом году жизни. Вителлий всем был обязан чужим заслугам. Не личные достоинства, а лишь слава и имя отца доставили ему консульство, несколько жреческих должностей и почетное место в городе и сенате. Те, кто возвел его на престол, не знали его. Замечательно, что этот слабый и изнеженный человек сумел снискать любовь войск в такой степени, какой редко достигали даже самые достойные полководцы.

Надо, однако, признать, что он был искренен и щедр – добродетели, легко становящиеся гибельными для государя, если не управляются мудростью и умеренностью. Он думал приобрести и удержать друзей щедростью, не дополняя ее ровностью добродетельного нрава – и события показали его ошибку.

«Без сомнения, – говорит Тацит, – поражение Вителлия было благом для государства. Но те, кто предал его ради Веспасиана, не могут гордиться своей изменой, ибо прежде они предали Гальбу».

Гибель Вителлия повлекла за собой и гибель всего его дома. Его брат, стоявший во главе когорт, с которыми он неожиданно захватил Террацину, выступил в обратный путь к Риму. Граждане, легко поддающиеся страху и всегда готовые угождать правящему властителю, настойчиво требовали, чтобы выступили навстречу Л. Вителлию и покончили с этим остатком врагов. Их желание было исполнено. Победоносная конница была отправлена в Арицию, за ней последовали легионы, которые, однако, не продвинулись дальше Бовилл. Л. Вителлий не предпринял никакого сопротивления; он отдал себя и свои когорты на милость победителя, а солдаты, движимые как негодованием, так и страхом, сложили несчастное оружие.

Те, кто сдался, были проведены как в триумфе и длинной вереницей прошли через город между двумя шеренгами вооруженных людей. Никто не выглядел умоляющим, но на их лицах читалась гордая скорбь, и оскорбления толпы не вырвали у них ни единой жалобы. Некоторые даже вышли из строя, чтобы усмирить наглые языки, и были убиты на месте; остальных заперли в темницах. Они стойко переносили всё, не произнеся ни слова, недостойного их мужества, и в самой глубине несчастья сохранили всю свою славу.

Л. Вителлий был казнен. Он был так же порочен, как и его брат, но в удаче проявил больше бдительности и делил с ним не столько процветание, сколько беды.

Сын императора Вителлия, хотя и крайне юный, и с таким дефектом речи, что едва мог произносить слова, также поплатился жизнью за опасную честь быть сыном человека, облаченного в пурпур Цезарей. Муциан счел недопустимым оставить в живых последний отпрыск враждебного семейства, и эта жестокость должна была казаться еще более отвратительной на фоне милосердия, которое Вителлий проявил к родственникам Отона и Веспасиана, не казнив никого из них, ибо смерть Сабина нельзя ставить ему в вину.

Дочь Вителлия, однако, была пощажена. Муциан позволил ей жить, а Веспасиан, не руководствовавшийся принципами подозрительной политики, выдал ее замуж весьма почетно и обеспечил богатым приданым.

Среди тех, кто пользовался влиянием при Вителлии, лишь вольноотпущенник Азиатик искупил казнью, полагающейся рабам, власть, которой он безмерно злоупотреблял. Два префекта претория, Юлий Приск и Альфен Вар, были просто отстранены от должностей, и первый без необходимости покончил с собой; его коллега же спокойно наслаждался жизнью и свободой.

Прежде чем перейти к правлению Веспасиана, я должен здесь упомянуть о некоторых внешних военных событиях, относящихся ко времени Вителлия. Они происходили в Мёзии и Понте. Но особенно неспокойна была Германия по эту сторону Рейна, где разгорелась жестокая война, перекинувшаяся на часть Галлии. Возникнув из-за смут и внутренних раздоров римлян, она причинила им огромные потери, сопровождавшиеся позором и унижением, и могла быть прекращена только восстановлением порядка и спокойствия в империи под властью Веспасиана. Я начну с незначительных волнений в Мёзии и Понте, о которых можно рассказать в немногих словах.

Примечания:

[1] Одерцо.

[2] Башня Альтино.

[3] Эсте.

[4] Атри в Дальней Абруцци.

[5] У римлян морская служба считалась менее почётной, чем сухопутная.

[6] Десять лье.

[7] Предполагалось, что эта богиня отводит заражение воздуха.

[8] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», V, 13.

[9] Я не знаю, на каком основании Блез утверждал, что принадлежит к дому Антониев.

[10] Йерские острова.

[11] Это вознаграждение Тацит называет clavarium; оно предназначалось на обувь для солдат и гвозди, которыми она подбивалась.

[12] См. «Историю Римской республики».

[13] Нарни.

[14] Этот город разрушен. Он находился между Тоди и Сполето.

[15] Терни.

[16] Двенадцать миллионов пятьсот тысяч ливров = 17 693 226 франков по расчёту г-на Летронна.

[17] СВЕТОНИЙ, «Вителлий», 14.

[18] См. «Историю Римской республики», кн. I.

[19] См. «Историю Римской республики», кн. XXVII, §1.

[20] Текст Тацита здесь неясен и, возможно, испорчен. Я постарался передать его смысл как можно точнее.

Даки, народ всегда беспокойный, задумали подняться, как только освободились от страха с уходом мезийской армии, отправившейся на борьбу с Вителлием. Однако они еще некоторое время оставались в покое, выжидая развития событий. Когда же они узнали, что в Италии разгорелась гражданская война и армии обеих сторон начали сталкиваться, они перешли к действиям: захватили зимние стоянки вспомогательных кавалерийских и пехотных отрядов, оставленных римлянами в стране, и, овладев обоими берегами Дуная, уже готовились атаковать лагерь легионов, который не смог бы им противостоять. К счастью, в этих краях находился Муциан. Узнав о победе Антонина Прима при Кремоне и не имея более срочной причины спешить в Италию, он занялся подавлением набегов даков и двинул против них шестой легион, который вскоре отбросил их за реку. Чтобы обеспечить спокойствие в провинции, он назначил туда командующим Фонтея Агриппу, только что вернувшегося с проконсульства в Азии, и дал ему часть войск, сражавшихся за Вителлия в Италии и только что отправленных в Иллирию. Было разумно разделить их на отдельные отряды и занять войной с внешним врагом.

В Понте война вспыхнула из-за честолюбия низкого раба. Его звали Аникет, и он был вольноотпущенником Полемона, последнего царя этой области, который при Нероне согласился на превращение своего царства в римскую провинцию. Аникет, всесильный при Полемоне, обнаружил, что его положение сильно изменилось с тех пор, как страна подчинилась римлянам. Воспользовавшись междоусобицами, он притворился, будто ревностно служит интересам Вителлия, и привлек на свою сторону народы, жившие на берегах Понта Эвксинского. Обещаниями добычи он привлек тех, у кого бедственное положение не оставляло иного выхода, и вскоре оказался во главе небольшого, но отнюдь не ничтожного войска. Он напал на Трапезунд, древнюю греческую колонию, и захватил его, перебив гарнизон, состоявший из одной когорты – прежде иноземного войска, но солдаты которого, получив звание римских граждан, по словам Тацита, приняли римское вооружение и знамена, сохранив при этом всю греческую распущенность и беспечность.

Римский флот на Понте Эвксинском был ослаблен Муцианом, отправившим в Византию лучшие корабли и всех солдат. Аникет предал огню и мечу остатки этого флота вдоль понтийских берегов, и варвары, став хозяевами моря, безнаказанно бороздили его на особого рода судах. В их постройке не использовалось ни железа, ни меди. Они были узкими в ширину, но с широким дном, а когда море волновалось и поднимались высокие волны, борта этих небольших судов наращивали досками, которые, смыкаясь сверху, образовывали крышу. На этих легких лодках, вмещавших не более двадцати пяти или, самое большее, тридцати человек, они смело носились по волнам, причаливая любым бортом, поскольку оба конца судна были одинаково заострены.

Веспасиан узнал об этих событиях, еще находясь в Иудее, и немедленно отправил сильный отряд хороших войск под командованием храброго офицера Вирдия Гемина. Тот без труда разбил врага, не знавшего дисциплины и жадно рассыпавшегося по стране в беспорядке в поисках добычи. Варвары укрылись на своих кораблях, но Вирдий построил свои суда и настиг Аникета в устье реки, которую Тацит называет Когиб, где мятежник считал себя в безопасности под защитой царя седохезинов, подкупленного щедрыми дарами. Сначала этот царь был готов защищать своего протеже оружием, но когда ему ясно дали понять, что, с одной стороны, он получит вознаграждение за выдачу Аникета, а с другой – войну, если будет упорствовать в его защите, его верность (всегда шаткая у варваров) поколебалась, и он без особых угрызений согласился продать за условленную сумму и самого предводителя, и его сторонников. Так была подавлена война в Понте, едва успев начаться.

Не то произошло с войной батавов, о которой мне теперь предстоит рассказать. Этот народ, некогда часть племени хаттов в Германии и изгнанный из своей страны внутренними распрями, сохранил всю гордость своего происхождения на новом месте поселения – острове, образованном правым рукавом Рейна, Вагалом и морем. С тех древних времен облик этих мест изменился, но, как я отмечал в другом месте, Батавия [или Бетуве] до сих пор сохраняет их имя. Союзники, а не подданные римлян, они не позволили подавить себя столь неравной дружбой. Свободные от всякой дани, они поставляли империи только солдат, чья доблесть не раз проявлялась в войнах с германцами. Они также стяжали славу в Британии, и мне уже не раз приходилось упоминать о восьми батавских когортах, которые, будучи приданы в качестве вспомогательных войск к четырнадцатому легиону, стали его соперниками и врагами. В их стране процветала конница, привыкшая благодаря постоянным упражнениям переплывать Рейн, не бросая ни коней, ни оружия и не нарушая строя.

Среди этого народа в то время особенно выделялся Клавдий Цивилис, превосходивший всех знатностью происхождения (он был царского рода), личной храбростью, хитроумием, изобретательностью и богатством выдумки. Его имя мало известно у нас, но он заслуживает такой же славы, как и многие знаменитые воины истории.

У него не было причин любить римлян. Его брат Юлий Павел был ложно обвинен в измене и казнен по приказу Фонтея Капитона, командовавшего Нижней Германией до Вителлия. Я уже говорил, что сам Цивилис едва не разделил его участь, и обида за смерть брата, а также за собственную опасность побудили его воспользоваться гражданской войной для мести. Но он был слишком умен, чтобы действовать открыто и предупредить римлян явным мятежом, заставив их считать и обращаться с ним как с врагом. Он избрал себе образцами Сертория и Ганнибала и, стремясь подражать им в хитрости, как и во внешности (как и они, он был одноглазым), решил действовать скрытно и не раскрывать своих карт. Поэтому он притворился, будто поддерживает дело Веспасиана, и имел для этого весьма правдоподобный предлог, вполне способный придать его действиям видимость искренности. Антоний Прим писал ему, чтобы он задержал отправку подкреплений, затребованных Вителлием, и отвлек легионы, охранявшие Рейн, видимостью волнений в Германии. Гордеоний Флакк, командовавший там, давал ему такие же советы – как из симпатии к партии Веспасиана, так и из любви к республике, которая могла погибнуть, если бы новые толпы войск хлынули в Италию и возобновили там войну.

Цивилис, видя, что может прикрыть свой замысел восстания видимой покорностью тайным приказам римских военачальников, немедленно приступил к делу. Он нашел батавов уже готовыми к мятежу из-за особых обстоятельств. Вителлий приказал провести среди них набор в армию, и эта повинность, сама по себе тяжкая, стала совершенно невыносимой из-за тиранических методов вербовщиков. Жадные и корыстные, они забирали стариков и немощных, чтобы вымогать у них деньги за освобождение от службы. Еще более гнусной была их практика уводить малолетних детей, не достигших призывного возраста.

Весь народ возмутился, и эмиссары Цивилиса, подстрекавшие к мятежу, без труда убедили батавов записаться в его войско. Сам Цивилис, под предлогом большого пира, собрал в священной роще знатнейших представителей знати и самых отважных и пылких из простонародья. Когда он увидел, что те разгорячены вином и угощением, то открыл им свои замыслы.

Он начал с напоминания о былой славе их народа, а затем указал, как эта слава была унижена и опозорена теми оскорблениями, которые они терпят, будучи обращены не в союзников, а в рабов. Он добавил, что никогда еще не представлялось такого удобного случая вернуть свободу.

«Римляне ослаблены междоусобицами, – сказал он. – В их лагерях на Рейне остались лишь старики, а добыча столь же богата, сколь и легкодоступна. Осмельтесь лишь поднять глаза и не бойтесь пустых теней легионов, лишенных силы. У нас мощная конница и пехота, мы можем рассчитывать на поддержку германцев – наших соседей и братьев. Даже сами римляне не слишком разгневаются на войну, которую мы начнем. Если успех окажется сомнительным, мы оправдаемся перед Веспасианом – победа сама служит себе оправданием».

Эта речь была встречена громкими одобрениями, и Цивилис заставил их принести клятву по самому торжественному и страшному обряду у этих варварских народов. Он также склонил к восстанию канинефатов, которые, будучи одного происхождения с батавами и живя на том же острове, не уступали им в доблести, а превосходили лишь числом. Точно так же он действовал среди восьми батавских когорт, о которых я уже не раз упоминал и которые, как я говорил, были отправлены Вителлием в Германию и теперь находились в Могонциаке [Майнце].

Канинефаты первыми перешли к действиям. Пока Цивилис и батавы еще скрывали свои намерения, они выбрали себе вождя, знатного происхождения, пользовавшегося у варваров уважением за свою грубую отвагу. Его звали Бринно, и он был сыном человека, который не раз нападал на римлян и безнаказанно насмехался над призраком войны, которым Калигула пытался устрашить Германию. Имя семьи, враждебной Риму, пришлось по душе канинефатам. Бринно был возведен на щит, поднят на плечах воинов и торжественно провозглашен вождем войны.

Немедленно, поддержанный фризами, перешедшими к нему с другого берега Рейна, он начал с нападения на лагерь, расположенный на острове батавов и занятый двумя когортами, которые вовсе не ожидали столь внезапного нападения. Они были изрублены или обращены в бегство, а множество римских маркитантов и торговцев, беззаботно бродивших по стране, которую считали дружественной, оказались захвачены врасплох внезапной войной и попали в руки победителей.

Несколько крепостей и фортов постигла бы та же участь, если бы префекты когорт не предпочли сжечь их, поскольку не могли удержать. Они сосредоточили все свои войска в верхней части острова, образовав небольшую армию, но слишком слабую, чтобы внушить страх мятежникам, ибо это были новобранцы, скорее обремененные своим оружием, чем умевшие с ним обращаться, и плохая замена старым солдатам, которых Вителлий увел в Италию.

Кроме сухопутных войск, у римлян был еще флот из двадцати четырех кораблей, который они постарались собрать и который встал на якорь неподалеку.

Цивилис сначала попытался действовать хитростью. Притворяясь по-прежнему другом римлян, он осудил префектов за оставление крепостей, убеждая их вернуться на зимние квартиры и положиться на него в деле подавления горстки мятежников силами его когорты. Его замысел состоял в том, чтобы разгромить разрозненные отряды поодиночке. Но римские офицеры раскусили обман, тем более что со всех сторон поступали сведения, не оставлявшие сомнений в том, что истинный вождь восстания – Цивилис, а Бринно лишь прикрывает его своим именем. Германцы, увлеченные войной, не смогли хранить тайну, которая доставляла им слишком большую радость.

Цивилис, видя, что хитрость не удалась, перешел к открытой силе. Он возглавил мятежников и атаковал римские позиции во главе канинефатов, фризов и батавов, построенных по племенам. Римляне приготовились к обороне, выстроив свои сухопутные и морские силы. Но едва началось сражение, как одна из когорт тунгров перешла на сторону Цивилиса. Это предательство внесло смятение в ряды тех, кто увидел себя покинутым и даже атакованным одновременно врагами и союзниками.

Флот также предался вероломству. Часть гребцов были батавами, и поначалу они мешали маневрам верных моряков и солдат, будто по неопытности. Но вскоре, осмелев, они стали оказывать сопротивление, разворачивая корабли кормой к врагу вместо носа. Наконец, они напали на центурионов и трибунов, убивая тех, кто отказывался присоединиться к ним. В итоге все двадцать четыре корабля либо перешли к мятежникам, либо были захвачены.

Сухопутные войска так и не смогли оправиться от внезапного хаоса, и победа Цивилиса стала полной.

Этот первый успех был весьма выгоден для мятежников, так как обеспечил их оружием и кораблями, в которых они испытывали недостаток, и произвел большой шум в Галлии и Германии, где Цивилис и его соратники прославлялись как мстители за общую свободу. Германцы, будучи ближе и более воинственными, наперебой предлагали ему свою помощь. Галлия была менее склонна к восстанию, и Цивилис приложил все усилия, чтобы заручиться ее поддержкой. Разгромленные им когорты состояли из галлов, как и их командиры. Он отпустил без выкупа взятых в плен офицеров, а солдатам предоставил выбор – остаться с ним или уйти, обещая тем, кто присоединится к его делу, всевозможные блага и почести на службе, а уходящих не отпускал без доли из добычи, отнятой у римлян.

Эти щедрости были приманкой, чтобы сделать более убедительными его речи, в которых он призывал их к восстанию. Он напоминал им о крайних бедствиях, которые они терпели столько лет, называя жалким рабством то, что римляне именовали миром. «Батавы, – говорил он, – хотя и освобождены от податей, взялись за оружие против тиранов вселенной, и при первой же стычке разбили и обратили в бегство римлян. Что же будет, если Галлия сбросит ярмо? Какие силы остались у Италии? Кровью провинций порабощены провинции». Он приводил в пример Германию, которая после поражения и гибели Вара вернула себе свободу, и это в то время, когда речь шла о борьбе с Августом, а не с Вителлием. Он отмечал, что природная храбрость галлов усиливалась еще и воинской выучкой, приобретенной в римских армиях. И, наполнив их сердца надеждой на успех, он подстегивал их любовью к свободе. «Пусть Сирия, – говорил он, – пусть Азия, пусть Восток, привыкшие повиноваться царям, терпят рабство. В Галлии еще много граждан, родившихся до введения податей [1]. Даже животные ревниво оберегают свободу, данную им природой. Неужели люди, полные доблести, откажутся от такого драгоценного блага? Воспользуйтесь благоприятным случаем, который вам даруют боги. Ваши тираны запутались в междоусобицах: у вас одно дело. Они изнурены потерями, а ваши силы целы. Пока они делятся между Вителлием и Веспасианом, вы можете освободиться от обоих».

Так Цивилис, обращаясь одновременно к Галлии и Германии, льстил народам этих обширных и могущественных стран идеей свободы, чтобы проложить себе путь к господству над ними.

Гордеоний Флакк, главнокомандующий римскими войсками в обеих Германиях, по причинам, которые я уже изложил, потворствовал первым выступлениям Цивилиса. Но когда он увидел, что лагерь взят, когорты уничтожены, а римляне изгнаны с Батавского острова, то понял, что дело принимает серьезный оборот, и приказал Муммию Луперку, командовавшему лагерем Ветера, где зимовали два легиона, выступить в поход и двинуться навстречу врагу. Муммий повиновался. К двум легионам, которые были у него под рукой и насчитывали не более пяти тысяч человек, он присоединил вспомогательные отряды, предоставленные убиями и треверами, а также батавский кавалерийский полк, который, хотя и был давно подкуплен мятежниками, все еще сохранял видимость верности, чтобы своей изменой нанести римлянам тем больший вред в самый разгар битвы. С этими войсками он двинулся против Цивилиса, который не заставил себя долго ждать.

Гордый батав явился, ведя перед собой знамена побежденных им когорт, как трофей, способный воодушевить своих воспоминанием о недавней славе и внушить ужас врагам. По германскому обычаю, он поместил за боевыми рядами свою мать, сестер, жен и детей офицеров и солдат, чтобы эти дорогие сердцу образы побуждали воинов к победе или удерживали их от бегства стыдом.

По данному сигналу все – и мужчины, и женщины – огласили воздух: одни боевыми песнями, другие дикими воплями. Римляне ответили лишь слабым криком, выдававшим их страх. Действительно, они увидели, что их левый фланг обнажен из-за измены батавской кавалерии, которая перешла на сторону врага и внезапно обрушилась на тех, кого еще мгновение назад считала союзниками.

Тем не менее легионы держались стойко и сохраняли строй. Но вспомогательные отряды – и убии, и треверы – позорно бежали, рассыпавшись по полю. Германцы бросились преследовать их, что дало легионам возможность отступить в свой лагерь.

Клавдий Лабеон, командир батавской кавалерии, доставлял Цивилису немало хлопот. Между ними существовала давняя вражда: каждый из них возглавлял в своей стране противоборствующие группировки. Цивилис опасался, что, если он казнит Лабеона, то навлечет на себя ненависть соплеменников, а если оставит его в живых, то получит вечного зачинщика смут и раздоров. Он избрал средний путь и отправил его во Фризию, за Рейн.

Вскоре к нему присоединилось мощное подкрепление – восемь батавских когорт, которые он, как я уже говорил, призывал на свою сторону. Они двигались в Италию по приказу Вителлия, когда их нагнал гонец от Цивилиса. Они тут же решили поддержать общее дело своего народа. Однако, поскольку их окружали римские войска, они не спешили открыто заявлять о своем мятеже и, чтобы найти предлог для разрыва с союзниками, стали нарочно провоцировать ссору, высокомерно требуя всеобщей награды, двойного жалованья и других льгот, обещанных им Вителлием. Флакк удовлетворил часть их требований, надеясь их успокоить, но добился лишь того, что они стали еще более неуступчивыми и упорнее настаивали на том, в чем, как они знали, им будет отказано. В конце концов, презрев его обещания и угрозы, они повернули в Нижнюю Германию, чтобы соединиться с Цивилисом.

Это был явный мятеж, за который им пришлось бы поплатиться, если бы Флакк воспользовался имевшимися у него средствами: в Бонне стоял лагерем легион под командованием Геренния Галла. Если бы Флакк пустился в погоню за батавскими когортами, они оказались бы между ним и Галлом и не смогли бы уйти. Но он вел себя жалко, что лишь укрепило подозрения тех, кто обвинял его в сговоре с мятежниками. Сначала он решил запереться в лагере, не доверяя верности вспомогательных войск и не надеясь на силу своих легионов, состоявших из новобранцев. Затем, собравшись с духом, он приказал идти по следам батавов и написал Галлу, чтобы тот преградил им путь. Наконец, вновь поддавшись своей природной робости, он в третий раз передумал и послал Галлу приказ отступить.

Между тем когорты приближались к Бонну и, желая скрыть свой мятеж до соединения с Цивилисом, отправили вперед посланца с поручением передать Гереннию Галлу, что они не намерены воевать с римлянами, за которых столько раз сражались; что, устав от долгой и бесплодной службы, они идут искать покоя на родине; что, если им не будут чинить препятствий, они пройдут, не совершая никаких враждебных действий, но если им окажут сопротивление, они с оружием в руках проложат себе дорогу.

Галл колебался в выборе решения: его солдаты подтолкнули его рискнуть сражением. Три тысячи легионеров, несколько наспех собранных когорт белгов, а также множество ополченцев и слуг – столь же безрассудных перед битвой, сколь трусливых в опасности – стремительно вырвались через все ворота лагеря и окружили батавов, уступавших им числом. Но те, бывалые воины, сомкнулись в плотные батальоны, выстроили ряды и встретили врага со всех сторон, вскоре опрокинув растянувшуюся вширь и лишенную глубины вражескую армию. Белги обратились в бегство; легион отступил и в беспорядке вернулся за свои укрепления. Именно там произошла наибольшая резня. Груды тел накапливались во рву, и гибли они не только от батавских мечей – многие задыхались, падая друг на друга, или сами себя пронзали собственным оружием.

Победители спокойно продолжили путь, пока находились на землях империи: они избегали Кёльна, а боннский инцидент оправдывали как вынужденный, вызванный несправедливостью римлян, отказавших им в проходе.

Так они добрались до Цивилиса. Видя свои силы столь значительно возросшими, он, однако, не возгордился, как варвар, и не предался безрассудной дерзости. Он знал мощь Рима и, понимая, что пока не может с ним тягаться, упорствовал в своей тактике скрытности, заставив все подчиненные ему войска принести присягу верности Веспасиану. Он даже попытался склонить к тому же две легионные когорты, запершиеся в лагере Ветера [2]. Ему ответили, что римляне не принимают советов от предателя и врага; что они признают Вителлия своим императором и сохранят ему верность до последнего вздоха; что батавскому дезертиру не подобает разыгрывать из себя вершителя судеб Рима, и ему скорее следует ожидать справедливого возмездия за свою измену.

Эта гордая ответная речь разожгла гнев Цивилиса. Он немедленно выступил, чтобы атаковать лагерь со всеми своими батавами, поддержанными подкреплениями от бруктеров и тенктеров, присланными с того берега Рейна, и разослал гонцов по всей Германии, призывая племена присоединиться к нему для раздела добычи и славы.

Командиры двух легионов, Муммий Луперк и Нумизий Руф [3], узнав о планах и угрозах Цивилиса, приготовились к осаде. Они разрушили постройки вокруг лагеря, превратившие его в подобие предместья, – ведь эти лагеря, будучи постоянными (как я уже отмечал), стали своего рода городами. Однако к вопросу провианта они отнеслись без должного внимания, позволив солдатам грабить окрестности. Из-за этого бесконтрольного разграбления запасы, которые при бережном хранении могли бы обеспечить их надолго, были растрачены за несколько дней.

Тем временем подошел Цивилис, разместив в центре своего войска отборных батавов; германские отряды заняли берег Рейна выше и ниже лагеря; конница рыскала по округе, а корабли поднимались вверх по реке. С одной стороны – изображения волков и прочих зверей, служившие знамёнами германских племён, с другой – штандарты когорт, долго служивших в римской армии, создавали пугающую картину войны, одновременно и гражданской, и иностранной. Огромный лагерь, рассчитанный на два легиона, но теперь едва насчитывавший пять тысяч человек, было трудно защищать. Однако толпы слуг и маркитантов, стекавшихся со всех сторон, как в убежище, помогали солдатам, беря на себя часть обязанностей.

Подступы к лагерю были легкодоступны и защищены лишь слабыми укреплениями, поскольку Август, основавший его, полагал, что доблести римских солдат хватит, чтобы удержать германцев в повиновении, и что никогда не настанет столь тяжёлое время, когда батавы осмелятся сами атаковать легионы.

Но это случилось. Батавы с одной стороны, германцы – с другой, подстрекаемые национальным соперничеством, яростно штурмовали лагерь. Римляне оборонялись столь же умело, сколь и отважно, сводя на нет слепую ярость врагов. Однако варвары попытались применить осадные машины, о которых не имели понятия. Римские дезертиры и пленные стали их инженерами, научив сооружать из связанных брёвен нечто вроде деревянного моста на колёсах, с которого воины атаковали осаждённых, а другие, укрывшись под ним, подрывали стены. Но конструкция была ненадёжной, и камни, пущенные римскими баллистами, вскоре разнесли её в щепки.

После нескольких неудачных попыток осаждающие, отчаявшись взять лагерь силой, перешли к блокаде. Они знали, что провианта в лагере хватит лишь на несколько дней, а бесполезных ртов было множество. Они надеялись, что голод и обычная для рабов неверность приведут к измене или же, в конце концов, рассчитывали на время и непредвиденные обстоятельства.

Эта блокада стала важным событием войны. Она длилась долго и всё это время оставалась центром, вокруг которого разворачивались все действия римлян и мятежников.

У римлян на Рейне было больше сил, чем требовалось для снятия блокады. Но неспособность главнокомандующего Гордеония Флакка – трусливого, старого, страдающего подагрой – а также взаимное недоверие между офицерами (склонявшимися к Веспасиану) и солдатами (преданными Вителлию), наконец, бесконечные раздоры и мятежи, неизбежно вытекавшие из этого разлада, привели к постепенному нарастанию самой несчастной и позорной катастрофы.

Флакк, узнав об осаде лагеря Ветера, отдал приказ о наборе войск в Галлиях и, желая оказать быструю помощь осаждённым, отправил с отрядом легионеров Диллиуса Вокулу, командира восемнадцатого легиона, храброго офицера, полного твёрдости и мужества. Сам он следовал за ним на небольшом расстоянии, постоянно подвергаясь подозрениям солдат, которые обвиняли его в сговоре с Цивилисом. «Нет, – говорили они, – ни Прим Антоний, ни Муциан не оказали таких великих услуг делу Веспасиана. Против явной ненависти, против объявленной войны можно быть настороже: хитрость и обман скрываются и потому наносят неизбежные удары. Цивилис открыто выступает, выстраивается против нас в боевом порядке, а Флакк из своей комнаты и со своей постели отдаёт приказы, выгодные только врагу. Столько храбрецов сдерживаются одним стариком, а действия нашего оружия зависят от приступов его подагры. Решимся же убить этого предателя и избавим нашу судьбу и нашу доблесть от зловещего и ненавистного предмета».

Однако мятежники узнали, что прибыло письмо от Веспасиана. Их ярость готова была достичь крайности, если бы Флакк, спасая свою жизнь, не пожертвовал письмом. Он прочитал его вслух перед собранием и отправил вестников к Вителлию в оковах. Эта демонстрация преданности Вителлию несколько успокоила солдат, и они спокойно достигли Бонна, где Вокула, видимо недостаточно сильный, чтобы двигаться дальше, ожидал своего командира.

Вид Бонна напомнил о поражении Геренния Галла батавскими когортами и вновь разжег мятеж. В этом событии видели явное доказательство измены Флакка, который, как утверждали, приказал Галлу сражаться, обещая помощь из Могонтиака, а затем, не выполнив обещания, стал причиной поражения. Его также упрекали в том, что он не известил ни другие армии, ни императора о событиях в Германии, позволив злу разрастаться вместо того, чтобы подавить его в зародыше объединёнными силами соседних провинций. Слабый командир, желая оправдаться по последнему пункту, зачитал перед собранием копии писем, которые он отправил в Галлию, Британию и Испанию с просьбой о помощи. И он установил крайне опасный порядок, позволив ввести правило, что письма, прибывающие извне, должны передаваться солдатам, несшим орлов легионов, так что войска знакомились с их содержанием раньше, чем командиры. Благодаря этой уступке Флакк на время успокоил умы, но затем проявил власть, приказав заковать одного из мятежников. Ему повиновались, и армия двинулась из Бонна в Кёльн, пополняясь по пути подкреплениями от галлов, на которых интриги Цивилиса ещё не возымели действия.

Подозрения римских солдат не рассеялись, а пленник лишь разжигал язву, утверждая, что сам был посланником Флакка к Цивилису и носителем их взаимных посланий, и что его заковали, чтобы заглушить его свидетельство и голос правды. Эти речи воздействовали на толпу, а Флакк не решался принять меры. Вокула заменил его. Он взошёл на трибуну с удивительной смелостью, велел привести пленника и, несмотря на его крики, приказал казнить. Злоумышленники были устрашены, добропорядочные понимали необходимость примера, и виновный был казнён. Вокула был вознаграждён за мужество уважением солдат, которые единодушно потребовали его в качестве командира. Флакк уступил ему руководство операцией, отступил и присоединился к войскам, оставшимся в своих лагерях.

Как видно, в этой армии командовали солдаты, а генерал подчинялся. Разные обстоятельства способствовали их неуправляемости. Они не получали жалованья, не хватало провианта. Рейн, чрезвычайно обмелевший, был едва судоходен, что вынуждало размещать войска вдоль берега для охраны бродов и предотвращения переправы германцев. Одно и то же неудобство порождало два взаимно вредных последствия: низкий уровень воды вызывал голод, затрудняя доставку продовольствия, и в то же время требовал увеличения числа людей, которых нужно было кормить. Засуха, редкая в этих краях, казалась невежественной толпе чудом. Солдаты воображали, что даже реки, древние рубежи Римской империи, отказываются служить им, и то, что в мирное время сочли бы случайностью или естественным явлением, теперь виделось велением судьбы и доказательством гнева богов.

Тем не менее они продолжали путь к Ветере и, достигнув Новизия (ныне Нойс), соединились с тринадцатым легионом, а Геренний Галл, о котором я уже упоминал, был назначен помощником Вокулы в командовании. Они находились совсем близко от врага, но не осмелились приблизиться к нему и разбили лагерь в месте, которое Тацит называет Гельдуба, а ныне это деревня Гельб. Там оба командира старались укрепить дух солдат и закалить их тяготами военных упражнений и работ по укреплению лагеря. А чтобы ещё больше воодушевить их надеждой на добычу, Вокула повёл часть армии разорять земли гугернов [4], вступивших в союз с Цивилисом; остальные войска остались в лагере под командованием Галла.

Тут произошёл новый инцидент. Из-за севшего на мель судна с зерном завязалась стычка между германцами с правого берега Рейна и солдатами Галла. Последние, потерпев поражение и понеся большие потери, по обычаю, заведённому в этой армии, винили не свою трусость, а предательство командира. Подозрения против Флакка возобновились; его обвиняли в том, что он замыслил измену, а Галл стал её орудием. Мятежники, считая факт предательства несомненным, ломали голову лишь над деталями и, применяя побои и жестокое обращение, пытались заставить Галла признаться, какая выгода им двигала, сколько денег он получил и кто был посредником в сделке. Когда он, проявив слабость, оговорил Флакка, его заковали. Вокула по возвращении сумел не только освободить своего коллегу, но и предать смерти тех, кто так бесчестно с ним обошёлся. Совершенно удивительно это постоянное чередование своеволия и покорности [5], мятежей и казней в одной и той же армии. Их командиры не могли сделать солдат послушными, но могли их наказывать.

Пока римляне таким образом губили свои дела из-за непрекращающихся раздоров, Цивилис усиленно укреплял свои позиции. Вся прирейнская Германия объявила себя на его стороне, и он использовал новых союзников для набегов на земли народов, дружественных римлянам. Одним было поручено грабить и опустошать область треверов, другим – земли убиев. Некоторые даже переправились через Маас и стали разорять менапиев, моринов и всю северную окраину Галлии; но ни один народ не пострадал больше убиев. Их ненавидели особенно за то, что они забыли свое германское происхождение до такой степени, что отказались от прежнего имени и приняли римское название – агриппинцы. [Примечание: Колония Agrippinensis (ныне Кёльн), названная в честь Агриппины, матери Нерона.] Будучи верными, но несчастными союзниками империи, они были разбиты и на своей земле, и на вражеской, куда осмелились вторгнуться; и эти повторные поражения усилили гордость Цивилиса, который вновь задумал штурмовать осажденный лагерь, тем более что близость Вокулы с его войсками вызывала у него беспокойство.

Он тщательно перекрыл все подступы, чтобы осажденные не получили известий о помощи, которая была так близко. Для запланированной атаки он распределил задачи между батавами и германцами, пришедшими из-за Рейна. Первым поручили действовать осадными машинами; вторые, требовавшие боя с варварской яростью, получили приказ идти на штурм, засыпать ров и разрушать вал. Они бросились в бой с неистовством и, хотя были отбиты, снова пошли в атаку. Их было множество, и Цивилис не щадил их.

Они и сами не берегли себя: разведя ночью большие костры, они шли на приступ при свете пламени. Римляне видели их, оставаясь невидимыми, так что все удары нападавших пропадали даром, тогда как осажденные, напротив, выбирали себе врагов по желанию и пронзали стрелами тех, кого выделяли среди прочих дерзость или яркие доспехи. Цивилис понял невыгоду такого положения и приказал потушить костры, не прекращая атаки. Бой продолжился в темноте, со всей неразберихой и сумятицей ночного сражения, и единственным преимуществом германцев было то, что они изматывали осажденных.

На рассвете батавы сменили германцев и выдвинули вперед двухъярусную деревянную башню, которая вскоре была разбита в щепки бревнами и балками, которыми римляне били по ней снова и снова. Ее падение деморализовало батавов, и в этот момент осажденные совершили мощную вылазку. Они также использовали машину необычного действия. Это был гарпун, подвешенный на рычаге, один конец которого находился внутри стены. Гарпун, брошенный сверху, захватывал одного или нескольких врагов, а затем, с помощью противовеса, поднимал их в воздух и швырял внутрь лагеря.

Цивилис, раздраженный неудачей всех своих атак, вернулся к блокаде крепости; и поскольку он притворялся, что действует за Веспасиана, то тайными посланиями и обещаниями уговаривал осажденных отказаться от Вителлия, намереваясь завлечь их дальше, как только они сделают этот первый шаг.

Все, что я до сих пор рассказал о войне Цивилиса, произошло до битвы при Кремоне, весть о которой была доставлена в Германию письмами Антонина Прима вместе с указом Цецины, изданным им в качестве консула. И, как я уже говорил, носителем этих депеш был один из побежденных офицеров по имени Альпин Монтанус, который личным присутствием и речами подтверждал достоверность событий.

Столь важное событие, решившее спор между Веспасианом и Вителлием, должно было объединить офицеров и солдат германской армии на стороне победителя и, следовательно, вынудить Цивилиса либо подчиниться, либо сбросить маску и открыто объявить себя врагом римлян. Однако несгибаемое упрямство легионеров помешало этому благоприятному исходу, поддержало раскол и позволило Цивилису одержать новые победы, более значительные, чем все предыдущие. Они принесли присягу Веспасиану, но неохотно, избегая произносить его имя и сохраняя в сердце привязанность к Вителлию.

Вокула, который, как и все другие командиры, решил поддержать Веспасиана, отправил Монтануса к Цивилису с приказом заявить тому, что ему больше не время прикрывать внешнюю войну ложным предлогом гражданской распри, и что если его целью была поддержка Веспасиана, то он уже достиг ее и теперь должен сложить оружие. Этот посланник, галл по происхождению, уроженец земли треверов, гордый и высокомерный по характеру, склонный по своим убеждениям к мятежу, был плохо suited для возложенной на него миссии. Цивилис, прежде чем раскусить его, ответил уклончиво, ничего не обещая. Но вскоре он понял, что может довериться ему, и заговорил прямо.

Он начал с жалоб на тяготы, которые ему пришлось перенести, на бесчисленные опасности, которым он подвергался за двадцать пять лет службы в римских войсках. «И какой достойной наградой за это, – добавил он, – стала мне смерть моего брата, цепи, которые я носил, и яростные крики германской армии, требовавшей моей казни! Естественное право дает мне право на месть, и это справедливый мотив, который мною движет. А вы, треверы, и все прочие галлы, склонившиеся под ярмо, – какой награды ждете вы за кровь, столь часто пролитую за римлян? Немилосердной военной службы, непосильных податей, жестокости розог и топоров и необходимости терпеть все прихоти тиранов, которых присылают к вам из Рима под именем генералов и наместников. Взгляните на мой пример. Я был всего лишь префектом когорты – и с помощью лишь канинефатов и батавов, народов весьма немногочисленных по сравнению со всеми остальными галлами, я унизил наших господ, отнял у них лагеря и теперь держу их в осаде. Что мы рискуем, проявив отвагу? Либо мы вернем себе свободу, либо, если будем побеждены, просто вернемся в прежнее состояние».

Эта речь произвела впечатление на Монтануса: он вернулся полностью переубежденным и, передав Вокуле согласованный с Цивилисом ответ, умолчал об остальном, намереваясь действовать среди своих соплеменников, чтобы поднять среди них волнения, которые вскоре и вспыхнули.

Однако Цивилис энергично вёл войну и, хорошо осведомлённый о разногласиях между римскими командирами и солдатами, счёл себя достаточно сильным, чтобы разделить свои войска на два корпуса: один должен был атаковать Вокулу в лагере у Гельдубы, а другой продолжить осаду. Предприятие чуть не увенчалось для него успехом. Вокула не был настороже. Застигнутый врасплох неожиданной атакой, он всё же вывел войска за укрепления. Однако его солдаты, едва успев построиться, были сразу же обращены в бегство: его вспомогательные отряды обратились в бегство, а легионы, оттеснённые в лагерь, плохо оборонялись от ворвавшихся вслед за ними победителей.

К счастью для римлян, в этот момент подошли гасконские когорты [6], набранные Гальбой в Испании и затем отправленные на Рейн. Они ударили по батавам с тыла, и наведённый ими ужас превзошёл их численность, так как распространился слух, что это все римские силы, идущие либо из Нойса, либо из Майнца. Легионы Вокулы, уже находившиеся на грани гибели, воспрянули духом, и вера в помощь со стороны вернула им собственную силу. Они выбили врага из лагеря, учинив жестокую резню. Батавская пехота была крайне измотана, кавалерия же спаслась бегством, уводя пленных и захваченные в начале боя знамёна.

Число погибших было больше со стороны римлян, но батавы потеряли цвет своих лучших войск. Оба полководца, по мнению Тацита, допустили ошибки: Цивилис – тем, что не отправил достаточно многочисленный отряд. Будь его силы значительнее, он не был бы окружён гасконскими когортами, которые представляли собой лишь горстку солдат, и батавы остались бы хозяевами поля боя, ворвавшись в лагерь. Вокула же допустил неожиданное нападение и, даже одержав победу, не воспользовался её плодами. Если бы он преследовал врага, то немедленно заставил бы снять осаду Ветеры. Однако он выступил только через несколько дней, чтобы двинуться против Цивилиса.

Хитрый батав воспользовался этой задержкой, чтобы уговорить осаждённых сдаться, убеждая их, что ожидаемая помощь уничтожена, а его войска одержали полную победу. Он демонстрировал им захваченные у римлян знамёна и показывал пленных. Но именно это его и разоблачило: один из пленных осмелился громко заявить осаждённым правду, которую от них скрывали. Германцы тут же убили его на месте, но этим лишь подтвердили его слова.

Наконец прибыл Вокула, и, опустошая и сжигая деревни и хутора, он возвестил о своём приближении, полностью разоблачив ложь Цивилиса. Согласно римской дисциплине, он хотел сначала разбить лагерь, где армия могла бы оставить обоз в безопасности, а затем сражаться без помех. Однако солдаты не позволили ему следовать этому разумному правилу. Они с криками требовали боя, к которым, в свойственной им дерзости, добавляли угрозы. Они даже не дали себе времени построиться в боевой порядок. В беспорядке, уставшие после долгого перехода, они бросились в бой против Цивилиса, который не отступил, рассчитывая не столько на храбрость своих войск, сколько на недостатки врага.

Сражение началось неудачно для римлян. Самые мятежные, как это обычно бывает, оказались и самыми трусливыми. Однако некоторые, помня о недавней славе, стойко держались на своих позициях и подбадривали друг друга, чтобы достойно завершить начатое. Осаждённые, наблюдая с высоты стен за происходящим, удачно совершили вылазку, которая сильно расстроила батавов, а победа римлян была решена случайностью с Цивилисом: он упал с лошади, и в обеих армиях разнёсся слух, что он убит или тяжело ранен. Невероятно, какую уверенность это известие вселило в одних и какую панику вызвало у других. Оно окончательно решило исход дела: осада была снята, и победитель Вокула вошёл в лагерь Ветеры.

Он мог бы добиться большего. Ему следовало преследовать разбитого врага, которого было легко уничтожить. Вместо этого он занялся починкой повреждений лагеря, словно готовясь к новой осаде – поведение подозрительное и вполне способное подтвердить слова тех, кто обвинял его в намеренном затягивании войны, раз он так часто упускал возможность победить.

И действительно, своим бездействием он потерял все плоды победы. Озаботившись снабжением крепости, где сильно страдали от голода, он отправил все повозки в Нойс, чтобы доставить провизию по суше, так как враг контролировал реку. Первый обоз прибыл благополучно, потому что Цивилис не смог его перехватить, ещё не оправившись после падения, но второй не имел такого успеха. Цивилис, уже восстановившись, атаковал его между Ветерой и Гельдубой, когда тот направлялся за новыми припасами, и если не разгромил полностью (так как бой прекратился с наступлением ночи), то по крайней мере отрезал ему путь назад. Вокула вышел из крепости, чтобы спасти обоз и помочь ему прорваться, и тут же батав возобновил осаду Ветеры. Таким образом, все преимущества, добытые Вокулой, пошли прахом, и всё вернулось на круги своя. Более того, ситуация ухудшилась. Римский командующий оставил Гельдубу и отступил в Нойс, а Цивилис занял оставленный пост и дал near Нойса кавалерийский бой, в котором одержал победу.

К военным неудачам добавился мятеж среди римлян. Уходя из Ветеры, Вокула взял с собой, помимо собственной армии, два отряда из V и XV легионов – бунтовщиков, непокорных и всегда готовых восстать против начальства. Он приказал тысяче человек сопровождать его, но их вышло больше, чем было приказано, и они открыто роптали в походе, заявляя, что больше не потерпят ни голода, ни предательства командиров. Те же, кто остался, жаловались, что их ослабляют, уводя товарищей. Так возник двойной мятеж в момент выступления: одни хотели удержать Вокулу, другие отказывались возвращаться.

Я уже изложил заранее, как удалось предприятие, начало которого сулило столь дурные предзнаменования. Последующие события оказались еще более гибельными. Войска знали, что прибыли деньги, посланные Вителлием, который хотел заплатить воинам за свое восшествие на престол, дабы обеспечить их верность. Эти мятежные солдаты из пятого и пятнадцатого легионов подстрекали остальных требовать выплаты у Флакка: и он раздал им полученные суммы, но от имени Веспасиана. Эти щедроты были употреблены на празднества, полные разврата: и в вине, и в разгуле солдаты возобновили прежние жалобы на Флакка, взаимно подстрекая друг друга наконец заставить его поплатиться за свои предательства. Ни один из их офицеров не осмелился противостоять их ярости, ибо ночь благоприятствовала распущенности и изгоняла всякую сдержанность. Флакк, вытащенный из постели, был убит мятежниками. Они поступили бы так же и с Вокулой, если бы он, переодетый рабом, не воспользовался темнотой, чтобы спастись. Изображения Вителлия были вновь возвеличены в лагере и в некоторых городах Бельгии, хотя Вителлий уже не существовал.

После того как приступ безумия прошел, мятежники, оставшись без предводителя, начали осознавать, чего им следует опасаться: и они отправили послов к различным галльским племенам, прося у них подкреплений людьми и деньгами. Но Цивилис не дал им времени получить помощь. Он напал на них и, застав в полном беспорядке, без труда обратил в бегство.

Несчастье породило раздор. Три легиона отделились от остальных и, подчинившись командованию Вокулы, который тогда осмелился вновь показаться, принесли новую клятву Веспасиану. Вокула немедленно повел их к городу Могонтиаку (Майнцу), который в тот момент осаждался армией, состоявшей из хаттов, усипетов и маттиаков – всех германских племен. Это были лишь легкие отряды, более пригодные для грабежа сельской местности, чем для ведения осады. Приближение трех легионов рассеяло их, и Вокула уже не застал их под стенами города.

Но куда большую опасность представляли галлы, которых Цивилис уже давно подстрекал к восстанию своими интригами и которые открыто выступили после смерти Флакка. Поскольку это событие, усугубившее бедствия и позор германских легионов, относится уже к правлению Веспасиана, я вынужден прервать здесь свое повествование, чтобы возобновить его после того, как изложу события, происходившие в Риме и остальных частях империи в первые месяцы после смерти Вителлия.

Примечания:

[1] Если вернуться к временам Цезаря, эта дата слишком отдалённа, и предположение Тацита превышает всякую правдоподобность. Ибо ко времени, о котором говорит Цивилис, со времени завоевания Галлии прошло почти сто двадцать лет. Но за войнами Цезаря против галлов сразу последовали гражданские войны между римлянами, которые в течение двадцати одного года охватили всю империю и не оставили победителям Галлии времени наладить её дела. Лишь Август в своё седьмое консульство окончательно превратил Галлию в римскую провинцию и подчинил её постоянной подати. Но и этот срок ещё слишком велик: от седьмого консульства Августа до описываемых событий прошло девяносто восемь лет.

[2] Возможно, было бы точнее перевести как «старый лагерь», как это сделал д’Абланкур. Но я предпочёл менее двусмысленное выражение. «Ветара» стало названием места. Ныне это Сантен в герцогстве Клевском, как я уже упоминал в другом месте.

[3] Выше говорилось только о Муммии Луперке. Можно предположить, что либо Нумизий в тот момент отсутствовал, либо Муммий был назван один, поскольку он имел старшинство над своим коллегой и главное командование – либо по праву выслуги, либо по особому назначению.

[4] Гугерны были сикамбрами, переселившимися за Рейн и занявшими территорию от Гельба до Батавского острова.

[5] ТАЦИТ, «История», IV, 24.

[6] Васконы, или гасконцы, в то время обитали в Испании, в районе Памплоны и Калаорры. Лишь в конце VI века они перешли Пиренеи и поселились в Галлии.

Сер. Гальба. – Т. Виний. От основания Рима 820. От Р. Х. 69.

Наконец, после долгого ряда государей либо порочных, либо ничтожных, мы встречаем императора, достойного нашего уважения, – императора, который помнит, что он поставлен для блага народов; императора, знающего войну, но любящего мир, усердного в делах правления, трудолюбивого, воздержанного, покровителя простоты, уважающего законы и приводящего их в исполнение; быть может, слишком жадного до денег, но употреблявшего их с мудрой бережливостью; склонного к милосердию и чуждого той подозрительности, которая ведет к несправедливости и жестокости. Мы увидим проявление этих различных добродетелей в правлении Веспасиана, но лишь с того времени, когда он сам возьмет в руки бразды правления. Он находился далеко от Рима, когда войска его овладели столицей, и Муциан, который в его отсутствие пользовался неограниченной властью, руководствовался не столь человеколюбивыми и справедливыми правилами, как его государь. Кроме того, власть, утвердившаяся вследствие междоусобной войны, не могла вначале не сохранять следов насилия, которым она обязана была своим происхождением.

Смерть Вителлия [1] положила конец войне, но не восстановила спокойствия. Победители с оружием в руках рыскали по всему городу, преследуя побежденных с неумолимой ненавистью. Где бы они ни встречали их, они беспощадно убивали. Улицы были покрыты трупами; площади и храмы залиты кровью. Вскоре бесчинства усилились. Стали врываться в дома, разыскивая скрывавшихся, и горе было тому, кто оказывался высокого роста и в цвете лет: его принимали за солдата германских легионов и тут же убивали. До сих пор это была жестокость; к ней присоединилась еще жадность к грабежу. Врывались в самые темные и скрытые убежища под предлогом, что там прячутся приверженцы Вителлия. Выламывали двери домов, и если встречали сопротивление, солдат расправлялся мечом. Самая подлая чернь участвовала в грабеже; рабы выдавали своих богатых господ, друзья – друзей. Везде раздавались с одной стороны воинственные клики, с другой – жалобы и вопли, и Рим находился в положении города, взятого приступом, так что насилия солдат Отона и Вителлия, прежде ненавистные, стали теперь предметом сожаления. Вожди победоносного войска не поощряли этих ужасных беспорядков, но если они обнаружили всю энергию и пыл, необходимые для возбуждения междоусобной войны, то оказались неспособными обуздать своеволие победы. Ибо в смутах и раздорах первые роли играют самые дурные люди; спокойствие и мир могут быть водворены только мудростью и добродетелью начальников.

Домициан вышел из своего убежища, когда опасность миновала, и был провозглашен Цезарем. Но молодой государь восемнадцати лет едва ли мог внушить к себе уважение или даже заниматься делами. Удовольствия и распутство составляли все его занятие; это было, по его мнению, привилегией сына императора. Солдат не был обуздан властью, но остановился, пресытившись, устыдившись, когда исчезло исступление и уступило место более мягким чувствам.

Я уже рассказал, как последние искры междоусобной войны были потушены покорностью Л. Вителлия и когорт, которыми он командовал, смертью начальника и заключением в тюрьму солдат.

Города Кампании, как я уже говорил, разделились между Вителлием и Веспасианом. Для восстановления спокойствия в этой области туда был послан Луцилий Басс во главе отряда конницы. При виде войска порядок был немедленно восстановлен. Капуя поплатилась за свою приверженность к Вителлию. В ней был размещен на зимние квартиры третий легион, и знатнейшие семейства подверглись всевозможным бедствиям.

В то время как Капуя терпела такие строгости, Террацина, которая за дело Веспасиана выдержала осаду и все ужасы, каким подвергается город, взятый приступом, не получила никакой награды. «Так естественно, – говорит Тацит, – платить скорее за обиду, чем за благодеяние, потому что благодарность стоит труда, тогда как месть доставляет выгоду». Однако несчастные жители Террацины утешились тем, что увидели раба, предавшего их город, повешенным с золотым кольцом, которым наградил его Вителлий и которое он носил на пальце.

В Риме сенат постановил предоставить Веспасиану все титулы и все почести верховной власти, и это постановление было подтверждено голосами собравшегося народа. Я уже говорил в другом месте [2] о дошедшем до нас отрывке закона, изданного по этому случаю.

Тогда город принял новый вид. Радость сменила тревогу, и все граждане предавались самым счастливым надеждам, основанным, по словам Тацита, на том, что волнения междоусобных войн, начавшиеся в Испании и Галлии, перешедшие затем в Германию и Иллирию и распространившиеся, наконец, на Сирию и весь Восток, совершили круг по всему миру и как бы искупили себя. Более основательным поводом к добрым надеждам был известный характер Веспасиана. Доверие увеличилось вследствие письма этого государя, написанного в предположении, что война еще продолжается, но где он, однако, принимал тон императора, – без надменности, без пышности, говоря о себе со скромным достоинством и обещая правление кроткое, мудрое, согласное с законами. Его назначили консулом на следующий год вместе с Титом, старшим его сыном, а Домициану предоставили претуру, возвышенную консульской властью.

Муциан также писал к сенату, но письмо его не было одобрено. Осуждали самый поступок как слишком смелый для частного человека, который должен был знать, что только государь пишет к сенату. В подробностях письма также находили многое достойным порицания. Находили, что он поступил неблагородно, оскорбляя Вителлия после его поражения. Но всего более возмущало то, что он объявлял, будто власть была в его руках и что он передал ее Веспасиану. Впрочем, критические замечания делались тайно; вслух же льстили ему и расточали ему похвалы. Ему были присуждены отличия триумфа под предлогом незначительного похода, которым он, как я уже говорил, остановил набеги даков и сарматов в Мезии [3]. Антонию Приму были даны консульские отличия, Аррию Вару – преторские.

После того как исполнили то, что считали должным в отношении императорского дома и главных вождей победившей партии, подумали о религии и приказали восстановить Капитолий.

Все эти распоряжения по столь многочисленным предметам были включены в предложение первого подававшего голос и приняты единогласно, с той лишь разницей, что большинство выражало свое согласие одним словом, тогда как люди высокого положения или опытные в искусстве льстить излагали его в тщательно обработанных речах. Гельвидий Приск, в то время назначенный претором, выделился, высказав противоположное мнение, соединяя свободный образ мыслей республиканца с почтением к государю. Этот день был для него началом великой славы и великих вражд. Это был человек необыкновенный, которого Тацит изобразил с удовольствием в прекрасном виде. Но на картине, нарисованной этим историком, нужно набросать несколько теней, чтобы сделать ее вполне верной и сходной.

Гельвидий родился в Террацине; отец его стяжал почести на службе и достиг чина первого центуриона в легионе. Этого центуриона звали Клувий; следовательно, имя Гельвидий должно было перейти к его сыну путем усыновления. Наиболее вероятным кажется предположение Юста Липсия, что Гельвидий Приск, легат при Нумидии Квадрате, проконсуле Сирии, был его дядей по матери и усыновил его.

Одаренный от природы возвышенным умом, молодой Гельвидий усовершенствовал себя изучением того, что у римлян называлось высшими науками, т. е. очищенной и возвышенной философии, и целью его занятий было не то, чтобы, как многие, прикрыть блестящей репутацией мудреца праздность, но укрепить свое мужество против опасностей, встречающихся при отправлении государственных должностей. По этой причине ему понравилась стоическая школа, и он жадно воспринимал уроки, учившие его считать благом только честное, злом – только постыдное, а власть, богатство, знатность и все внешнее – вещами безразличными.

Он был женат первый раз на женщине, имя и семья которой нам неизвестны, но которая родила ему сына, о котором нам придется говорить впоследствии. Овдовев – вслед ли смерти жены или развода, – он был избран Тразеей в зятья, когда не занимал еще другой должности, кроме квестуры. Полный уважения и почтения к столь добродетельному тестю, Гельвидий особенно воспринял от близкого общения с ним любовь к благородной свободе.

Последовательный во всем своем поведении, он одинаково исполнял обязанности гражданина, сенатора, мужа, зятя, друга; презирал богатство, был непоколебим в добре, выше страхов, как и надежд. Его упрекали в любви к блеску большой известности, и Тацит, признавая этот недостаток, извиняет его, замечая, что любовь к славе – последняя слабость, от которой отрешается даже мудрец. Добавим, что он не умел соединять умеренность с великодушием, не чувствовал достаточно разницы между временем, в которое жил, и древней республикой и разными проявлениями необдуманной свободы раздражал против себя государя, который уважал и любил добродетель.

Таким образом, например, в обсуждаемом совещании [в сенате] его [Гельвидия Приска] мнение было, что республика должна восстановить Капитолий и что следует просить Веспасиана содействовать этому предприятию. Это означало подчинить императора республике и обращаться с ним почти как с частным лицом. Наиболее мудрые [сенаторы] не обратили внимания на это мнение и забыли о нем; но нашлись люди, которые его запомнили.

Он высказался в том же духе и по другому вопросу. Когда хранители государственной казны пожаловались, что она истощена, и предложили найти способы сократить расходы, консул-десигнат [избранный, но еще не вступивший в должность], выступая первым, заявил, что столь важное и деликатное дело следует предоставить императору. Гельвидий же считал, что сенат должен сам решить этот вопрос. Спор был прекращен вмешательством народного трибуна Вулкация Тертуллина, который заявил, что не допустит обсуждения столь важного дела в отсутствие принцепса.

Незадолго до этого в том же заседании сената Гельвидий резко столкнулся с Эприем Марцеллом. Они давно ненавидели друг друга. Эприй был обвинителем Тразеи, чей смертный приговор, как я уже упоминал, повлек за собой изгнание Гельвидия. Эта вражда обострилась после возвращения Гельвидия в Рим после смерти Нерона. Тогда он попытался, в свою очередь, обвинить Эприя, и эта справедливая, но громкая месть расколола сенат: ведь если бы Эприй погиб, это стало бы прецедентом против многих других виновных, которые, как и он, занимались гнусным ремеслом доносчиков.

Эта ссора вызвала большой шум, и поскольку оба противника были красноречивы и энергичны, в сенате произносились речи с обеих сторон, которые затем становились достоянием публики. Однако Гальба не высказался определенно, а многие сенаторы уговаривали Гельвидия смягчиться, так что он отказался от своего намерения и был одними praised за умеренность, а другими осмеян за недостаток твердости.

Понятно, что, прекратив преследовать своего врага, Гельвидий не примирился с ним. Взаимная ненависть готова была проявиться при любом удобном случае, и она вспыхнула вновь по поводу посольства, которое сенат хотел направить к Веспасиану. Гельвидий требовал, чтобы депутаты были избраны магистратами после предварительной клятвы выбирать достойных представителей сословия. Эприй, следуя мнению консула-десигната, настаивал на жребии, и личный интерес делал его особенно упорным в этом мнении, так как он понимал, что не будет избран голосованием, и не хотел, чтобы это выглядело как отказ.

Спор разгорелся, и после нескольких перепалок они перешли к формальным речам друг против друга.

– Почему, – сказал Гельвидий своему противнику, – ты боишься суда сената? Ты богат, у тебя есть дар слова – это большие преимущества, если бы только память о твоих преступлениях не делала тебя робким и дрожащим. Жребий слеп и не различает заслуг, но голосование и обсуждение в сенате подвергают испытанию поведение и репутацию каждого. Для республики полезно, а для Веспасиана почетно, чтобы ему представили сначала самых добродетельных членов сената, чьи речи, исполненные мудрости, благоприятно настроят слух императора. Веспасиан был другом Тразеи и Сорана, и если даже не стоит наказывать обвинителей тех, кого он, как и мы, оплакивает, то уж во всяком случае не следует нарочно выдвигать их в почетных случаях. Решение сената, как я предлагаю, станет предостережением, которое покажет императору, кого он может уважать, а кого должен остерегаться. Для правителя, желающего хорошо управлять, нет более полезной опоры, чем верные друзья. Эприй должен быть доволен, что склонил Нерона погубить столько невинных. Пусть он наслаждается безнаказанностью и наградами за свои преступления, но пусть оставит Веспасиана более честным людям, чем он сам.

Эприй отвечал, что он не автор того мнения, которое так яростно атакуют; он лишь последовал за консулом-десигнатом, который, в свою очередь, руководствовался древним обычаем, исключающим происки, часто возникающие при подобных выборах из-за лести одним и ненависти к другим. Он не видел причин отступать от принятых обычаев или превращать почесть, воздаваемую императору, в оскорбление частных лиц. Различия были ничтожны, когда речь шла об общем долге, для исполнения которого все были равно годны. Гораздо важнее было не задеть гордостью и высокомерием дух нового принцепса, который в начале своего правления наблюдает за всем и неизбежно склонен к подозрительности.

– Что касается меня, – добавил Эприй, – я помню условия времени, в котором живу, и форму правления, установленную нашими предками. Я восхищаюсь древностью, но подчиняюсь настоящему. Я желаю хороших правителей, но терплю тех, какие есть. Осуждение Тразеи не должно вменяться ни в вину моей тогдашней речи, ни в вину решению сената. Наше служение было лишь завесой, за которой жестокость Нерона издевалась над народом. И милость такого принцепса была для меня не менее бурной, чем изгнание могло быть печальным для других. Одним словом, я предоставляю Гельвидию славу равняться своей стойкостью и мужеством с Катонами и Брутами. Что же до меня, я – часть сената, который терпел рабство, и даже советую Гельвидию не пытаться своими наставлениями исправлять шестидесятилетнего принцепса, осыпанного почестями и отца двух сыновей в расцвете сил. Если дурные императоры желают неограниченной власти, то даже лучшие хотят, чтобы свобода соблюдала должную меру.

Хотя Эприй был бесчестным человеком, его советы противнику были разумны, и этому суровому стоику не мешало бы к ним прислушаться. Мнение, отдававшее выбор депутатов жребию, возобладало. Большинство сенаторов склонялось к сохранению древнего обычая, а самые знатные боялись зависти, если бы их избрали голосованием.

Другой спор, в котором неизбежно должны были участвовать Гельвидий и Эприй, начал разгораться в сенате. Музоний Руф, уже достаточно известный по прежним событиям, потребовал позволить ему преследовать Публия Целера, вероломного друга Барры Сорана, виновного в лжесвидетельстве против того, у кого он учился философии. Все понимали, что это возобновление процесса против доносчиков, и тем не менее невозможно было защитить подсудимого, чья личность была презренна, а преступление – очевидно и отвратительно. Поэтому первый свободный день был назначен для разбирательства. В народе это событие сочли чреватым важными последствиями. Меньше думали о Музонии и Целере, чем о Гельвидии и Эприи, а также о других знаменитых спорщиках, которые должны были устроить интересные сцены.

Пока всеобщее брожение волновало город, раздор царил среди сенаторов, а в сердцах побежденных кипела обида, не было ни опоры в победителях, неспособных внушить уважение, ни в законах, которые перестали знать, ни в принцепсе, который отсутствовал, – в этот момент прибыл Муциан и сразу взял все в свои руки. До этого блистали Антоний Прим и Аррий Вар. Последний захватил должность префекта претория, а Прим, не имея нового титула, пользовался всей полнотой власти и использовал ее, чтобы грабить императорский дворец, как он грабил Кремону. Появление Муциана полностью затмило и Вара, и Прима. Хотя внешне он сохранял с ними вежливость, он не мог скрыть своей зависти и ненависти. Вскоре его истинные чувства стали ясны, и весь город переметнулся на его сторону. Теперь все обращались только к Муциану; только ему оказывали почести, а он сам заботился о том, чтобы поражать публику: пышностью, вооруженной свитой, стражами у дверей, множеством домов и садов, в которых он поочередно проживал. Он действовал и жил как император – не хватало только имени. Он решал важнейшие дела, не дожидаясь приказов Веспасиана, который, впрочем, действительно обращался с ним почти как с равным, называя его братом и доверяя ему свою печать, чтобы он распоряжался от его имени всем, что сочтет нужным.

Муциан злоупотреблял этой властью, совершая насилия, несомненно противоречившие наклонностям и принципам принцепса, которого он представлял.

Так он приказал убить Кальпурния Галериана, сына Г. Пизона, которого хотели возвести на трон вместо Нерона. Вся вина этого юноши заключалась в знатном имени, блестящих достоинствах молодости и пустых разговорах толпы, обратившей на него свои взоры. Поскольку власть нового правительства еще не вполне укрепилась, а в городе оставалась закваска смуты и волнений, находились безрассудные умы, которые в своих неосторожных речах словно приглашали Галериана стремиться к верховной власти. Этого было достаточно, чтобы Муциан решил устранить его. Он дал ему стражу, которая вывела его за город, где его смерть не вызвала бы слишком большого шума; он приказал вскрыть ему вены на расстоянии сорока миль. Я уже упоминал заранее о смерти сына Вителлия, еще ребенка, которая последовала вскоре после казни Галериана.

Так закончился в Риме этот год ужасных бедствий. Консульство Веспасиана с его сыном Титом возвестило миру более счастливое будущее, и город вкусил его первые плоды в виде восстановленного спокойствия.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ II – ТИТ ЦЕЗАРЬ. 821 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА. 70 ГОД ОТ Р.Х.

1 января сенат, созванный Юлием Фронтином, городским претором, который в отсутствие консулов возглавлял магистратуру, присудил похвалы и благодарности полководцам, армиям и союзным царям, способствовавшим победе Веспасиана. Тертия Юлиана, чьи приключения и двусмысленное поведение я уже описывал, лишили претуры. Ему вменили в вину, что он бросил свой легион, когда тот перешел на сторону Веспасиана. Вакантная претура была передана Плотию Грифу, ставленнику Муциана. Через несколько дней узнали, что Юлиан явился к императору, и его восстановили в должности, не смещая Грифа, который благодаря этому распоряжению стал сверхштатным претором.

На том же заседании 1 января Горм, вольноотпущенник Веспасиана, был возведен в звание римского всадника; а Фронтин сложил с себя полномочия претора, чтобы уступить место Домициану. Имя этого юного принца было поэтому поставлено во главе писем, которые писались от имени сената, и указов, публиковавшихся в Риме. Но реальная власть оставалась у Муциана, если не считать того, что Домициан, подстрекаемый своим беспокойным и честолюбивым характером, а также речами придворных, часто совершал властные действия.

Муциан щадил его, но не боялся; зато он очень опасался Прима и Вара, которых поддерживала слава их недавних подвигов, любовь солдат и даже народа, восхищенного их умеренностью, поскольку они ни против кого не обнажали меча после победы. Муциан охотно воспользовался бы слухом, порочившим репутацию Прима в отношении верности. Говорили, что этот полководец делал предложения Крассу Скрибониану, брату Пизона, усыновленному Гальбой, и рисовал ему перспективу императорской власти, предлагая свою помощь и помощь своих друзей; но что Красс, не склонный поддаваться даже на обоснованные надежды, отказался участвовать в интриге с весьма сомнительным успехом. Таким образом, ничего не стало известно публике об этих переговорах, будь они истинными или ложными, и Муциан решил поймать Прима в ловушку, сыграв на его тщеславии.

Он осыпал его похвалами в сенате и делал ему великолепные обещания наедине, предлагая ему в перспективе управление Ближней Испанией, где Клувий, вызванный, как я уже говорил, Вителлием, уже несколько месяцев правил через легатов и куда не должен был возвращаться. В то же время он раздал должности трибунов и префектов нескольким друзьям Прима. Когда он увидел, что этот легкомысленный человек поддается лести и обманчивым надеждам, он принялся ослаблять его, удалив седьмой легион, который был весь предан ему, и отправив его на зимние квартиры. Третий легион, сильно привязанный к Вару, был аналогично отправлен в Сирию. Война с Цивилисом послужила поводом для отправки шестого и восьмого легионов в Германию. Так этот город, избавленный от множества солдат, поддерживавших в нем смуту, вернул себе обычный порядок и спокойствие; законы и магистраты вновь обрели свою власть.

В день, когда Домициан впервые вошел в сенат, он произнес краткую речь об отсутствии своего отца и брата, скромно говоря о себе и своей молодости. Его речь украшали внешние достоинства; и поскольку его еще не знали, румянец, легко появлявшийся на его лице, принимали за признак скромности.

Он предложил восстановить почести Гальбе, а Кум Монтанус, о чьей ссылке при Нероне я уже рассказывал, потребовал присоединить Пизона к его приемному отцу. Сенат постановил указом почтить память обоих; но пункт, касавшийся Пизона, так и не был исполнен.

Затем была создана комиссия из сенаторов, избранных по жребию, которой поручили несколько важных задач: вернуть собственникам то, что было несправедливо отнято у них во время гражданских войн; восстановить памятники древних законов, некогда выгравированные на бронзовых таблицах и погибшие при пожаре Капитолия; очистить календарь от множества праздников, введенных в него лестью прежних времен; наконец, изыскать способы сократить государственные расходы. Учреждение этой комиссии дышит мудростью и наилучшими намерениями ради общественного блага; но поскольку большая часть написанного Тацитом о правлении Веспасиана утрачена, мы не можем сказать, каковы были плоды труда комиссаров, за исключением лишь одного из четырех порученных им предметов. Светоний [4] сообщает нам, что Веспасиан восстановил три тысячи древних памятников, законов, сенатских постановлений, договоров с царями и народами и других актов подобной важности. Он велел выгравировать их на бронзовых плитах, которые были прикреплены к стенам Капитолия после его восстановления. Что касается сокращения государственных расходов, можно предположить, что Муциан напомнил комиссарам, что этот пункт был предложен и оставлен на усмотрение императора; и в целом, судя по словам Светония, власть принца вмешалась в исполнение того, что было предписано сенатом в несколько республиканском духе.

Дело между Музонием Руфом и П. Целером было завершено в том же заседании, ход которого я сейчас излагаю. Лжефилософ понес заслуженное наказание, проявив трусость, равную черноте своей души: в опасности он не показал ни мужества, ни присутствия духа; едва смог раскрыть рот. Если Музоний стяжал славу, добиваясь возмездия за столь уважаемого человека, как Сорана, то Киник Деметрий, выступавший в защиту обвиняемого, навлек на себя порицание за неуместное рвение в отстаивании столь дурного дела. Было признано, что тщеславие и ложное понимание чести философии владели его умом куда больше, чем любовь к истине и справедливости.

Осуждение Целера дало сенату повод считать, что настало время удовлетворить справедливое негодование против доносчиков; и Юний Маврик потребовал предоставить доступ к регистрам императорского дворца, чтобы можно было выявить тайных клеветников. Домициан ответил, что по такому предложению следует посоветоваться с императором. Тогда сенат придумал другой способ достичь, если возможно, той же цели: обязать всех членов собрания немедленно принести торжественную клятву, в которой каждый призывал богов в свидетели, что не совершал ничего, что могло бы привести к чьей-либо гибели, и никогда не стремился получить награды и почести ценой благополучия и жизни своих сограждан. Те, кто чувствовал себя виновным, оказались в крайнем затруднении, и когда наступала их очередь клясться, они прибегали к разным уловкам; чтобы примирить совесть с выгодой, они изменяли некоторые слова в формуле клятвы.

Сенат не стал жертвой этих замаскированных клятвопреступлений. Тацит назвал трех доносчиков, на которых набросились с такой яростью, что даже это мудрое собрание, казалось, забыло о подобающей ему степенности. Сенаторы грозили кулаком самому ненавистному из троих и не переставали угрожать ему, пока он не покинул заседание.

Затем нападкам подвергся Пактий Африкан, которого обвиняли в смерти братьев Скрибониев, о которых я упоминал в конце правления Нерона. Тот, не смея признаться и не будучи в состоянии отрицать, прибег к встречным обвинениям: и поскольку его особенно изматывали настойчивые вопросы Вибия Криспа, он обратил упрек против него самого и, связав свое дело с делом влиятельного сенатора, избежал наказания за свои преступления.

Но ничьё выступление не вызвало более оживлённой сцены, чем речь против Аквилия Регула, столь известного по письмам Плиния, где он назван самым злобным и бесстыдным из смертных [5]. Ещё в молодости он отличился уничтожением дома Крассов, как я уже рассказывал в другом месте, а также Орфита, о чём у нас нет других сведений. Он взялся за это жестокое дело не из страха перед угрозой, как бывало с некоторыми, а исключительно по злобе и ради обогащения. Сульпиция, вдова Красса и мать четверых детей, была готова потребовать возмездия, если бы её выслушали. В этой критической ситуации Випстан Мессала, брат Регула, молодой человек, ещё не достигший возраста, необходимого для вступления в сенат, стяжал себе большую честь. Не отрицая фактов, он прибег к мольбам, связал свои интересы с интересами обвиняемого и речью, в которой сочетались ум и чувство, поколебал часть сената.

Курций Монтан своей неистовой инвективой разрушил всё, чего добились мягкие и трогательные намёки Мессалы. Он даже обвинил Регула в том, что после смерти Гальбы тот дал деньги убийце Пизона, которого ненавидел за то, что тот отправил его в изгнание, и дошёл до невероятной крайности – зубами разрывал голову этого юного и несчастного Цезаря. «По крайней мере, – добавил он, – эта подлая жестокость не была приказана тебе Нероном и не была необходима для спасения твоего состояния или жизни. Простим тех, кто предпочел погубить других, чем подвергнуть себя опасности. Но ты находился в обстоятельствах, которые гарантировали тебе безопасность: отец в изгнании, его имущество разделено между кредиторами, возраст ещё слишком юный для занятия должностей – ничто вокруг не могло разжечь жадность Нерона, ничто не могло внушить ему страх. У тебя не было иного мотива, кроме жажды крови и алчности к наградам, чтобы ознаменовать начатки своего таланта убийством столь знаменитого человека, как Красс, – таланта, ещё ни разу не проявленного в защите какого-либо гражданина. Воодушевлённый добычей, которой обогатило тебя народное бедствие, украшенный консульскими знаками отличия, прельщённый вознаграждением в семь миллионов сестерциев, блистая столь недостойно приобретённым жреческим саном, ты уже не ставил предела своей ярости: ты втягивал в общую гибель невинных детей, почтенных старцев, знатных матрон; ты упрекал Нерона в медлительности и робости, пеняя ему, что он напрасно утруждает себя и доносчиков, разоряя дом за домом, вместо того чтобы одним приказом уничтожить весь сенат. Храните же, господа, среди себя, берегите этого мудрого и решительного советника, чтобы все времена имели перед собой образец злодейства, и подобно тому, как наши старцы брали пример с Эприя и Вибия Криспа, наша молодежь равнялась бы на Регула. Порок, даже несчастный, находит подражателей – что же будет, если он в почёте и силе? И тот, кто заставляет нас трепетать, ещё лишь бывший квестор, – осмелимся ли мы смотреть ему в лицо, когда он пройдёт через претуру и консулат? Думаем ли мы, что Нерон – последний из тиранов? Пережившие Тиберия и Калигулу думали так же. И всё же явился тот, кто был ещё отвратительнее и жесточе. Нам нечего бояться от Веспасиана: его возраст и умеренность характера – верные поручители нашего благополучия. Но добрые принцепсы оставляют примеры, которым редко следуют. Мы ослабели, господа: мы уже не тот сенат, который после смерти Нерона требовал предания доносчиков смертной казни. Первый день после кончины дурного правителя – прекраснейший из дней».

Эта речь стала подлинным предсказанием зол, которые Регул нанесёт при Домициане: и Тацит, бывший тому свидетелем, пророчествовал наверняка.

Монтана [Montanus] был выслушан с таким одобрением, что Гельвидий [Helvidius] вознамерился погубить Эприя [Eprius]. Он взял слово и, начав с похвал Клувию Руфу [Cluvius Rufus], который, не уступая Эприю ни богатством, ни красноречием, при Нероне никому не вредил, обратил этот прекрасный пример против обвинителя Тразеи [Thraséa]. Пламя его негодования передалось всем сенаторам, так что Эприй притворился, будто хочет удалиться. «Мы уходим, – сказал он Гельвидию, – и оставляем вам ваш сенат: царствуйте здесь в присутствии сына императора». Вибий Крисп [Vibius Crispus] последовал за ним; оба были сильно раздражены, но с разным выражением на лицах. Эприй бросал угрожающие взгляды; Крисп скрывал свою злобу под натянутой улыбкой. Их друзья бросились вслед и удержали их от ухода. Спор разгорелся вновь: с одной стороны – большинство и правосудие, с другой – влияние и богатство. Весь день прошел в жарких пререканиях без всякого результата.

На следующем заседании сената Домициан [Domitien] открыл заседание речью, в которой кратко призвал сенаторов забыть старые распри и извинить тягостную необходимость прежних времен. Муциан [Mucien] говорил дольше и открыто, в течение долгого времени, защищал обвинителей. Он даже намекнул на Гельвидия, не называя его по имени, мягким тоном давая советы, замаскированные под просьбы, тем, кто, начав дело, затем оставил его, но теперь снова возвращался к нему, желая возобновить. Сенат, видя, что свобода, которой он начал пользоваться, не приносит успеха, отказался от нее.

Тем не менее Муциан хотел хотя бы отчасти удовлетворить сенаторов и отправил в изгнание двух негодяев, осужденных при Нероне, но вернувшихся после его смерти: Октавия Сагитту [Octavius Sagitta], виновного в убийстве любимой им женщины, и Антистия Созиана [Antistius Sosianus], автора клеветнических стихов и доносчика на Антея [Antéius] и Остория Скапулу [Ostorius Scapula]. Но сенат не обманулся. Созиан и Сагитта были людьми, никому не интересными, и их возвращение в Рим не имело бы последствий, тогда как страшились могущества, богатства и злобного нрава обвинителей, которых Муциан взял под свою защиту.

Веспасиан [Vespasien], более справедливый и мягкий, все же не счел нужным наказывать доносчиков, но вскоре после этого прислал из Александрии в Рим указ, которым отменял обвинения в оскорблении величества, аннулировал все процессы, заведенные при Нероне под этим гнусным предлогом, и тем самым восстанавливал память казненных, а живых освобождал от всех наложенных на них наказаний.

Муциан несколько смягчил общественное негодование, позволив сенату воспользоваться своей властью, чтобы по древнему обычаю отомстить за одного из своих членов, жаловавшегося на оскорбления и обиды со стороны сиеннцев [Siennois]. Виновные были вызваны и наказаны, а сенат издал постановление, укоряющее народ Сиенны и предписывающее ему впредь вести себя скромнее.

Союзники империи также получили утешение благодаря приговору, вынесенному против Антония Фламмы [Antonius Flamma], проконсула Крита и Кирены [Cyrène], который, будучи обвинен и уличен в вымогательстве, был приговорен к возмещению ущерба, нанесенного народам его провинции, и, кроме того, отправлен в изгнание за свою жестокость.

В это же время среди войск произошло значительное волнение, едва не переросшее в мятеж. Преторианцы, распущенные Вителлием [Vitellius], но снова взявшие оружие за Веспасиана, требовали восстановления в своем звании. Эта почетная и выгодная служба была обещана также многим легионерам. В то же время преторианцы Вителлия настаивали на сохранении своего положения, и лишить их его можно было лишь ценой большого кровопролития. Однако число претендентов превышало установленную численность преторианских когорт.

Муциан, решив произвести отбор, явился в лагерь. Сначала он выстроил в порядке победителей, распределенных по отрядам, с оружием и знаменами. Затем привели преторианцев Вителлия почти без одежды: одних – из тюрем, куда их бросили после сдачи вместе с братом императора, других – собранных из разных кварталов города и окрестных селений. Следует помнить, что Вителлий, распустив старых преторианцев, слишком преданных Отону [Othon], заменил их солдатами, взятыми из легионов, которым он был обязан властью, то есть в основном из германских легионов, некоторых – из британских или других войск, приверженных его партии. Соответственно, Муциан приказал разделить их по принадлежности к прежним частям. Этот приказ вызвал страшный переполох. Они уже были напуганы, увидев себя перед блестящими и хорошо вооруженными войсками, сами – без оружия, в жалком виде, окруженные со всех сторон. Но когда, исполняя приказ Муциана, их начали разъединять и распределять по разным отрядам, их страх удвоился, особенно у германцев, вообразивших, что их готовят к смерти. Охваченные этим роковым предчувствием, они бросались на шеи товарищам, крепко обнимали их, просили прощального поцелуя, умоляли не допустить, чтобы те, кто сражался за одно дело, испытали разную участь. То они обращались к Муциану, то взывали к отсутствующему императору, призывали небо и всех богов на помощь. Муциан, встревоженный этими жалобными стонами, к которым войска победившей партии начали присоединяться возмущенными криками, поспешил успокоить смятенные умы, заявив, что считает их всех связанными одной присягой, солдатами одного императора. Так прошел этот день.

Через несколько дней Домициан вновь собрал их, чтобы сделать предложения, и, возможно, тогда же роздал им денежное пособие, о котором говорит Дион [Dion], – по двадцать пять денариев [6] каждому. Они уже успели оправиться от страха и выслушали его твердо. Они отказались от предлагаемых земель и потребовали продолжать службу в преторианской гвардии. Это были просьбы, но такие, которые нельзя было отвергнуть. Им удовлетворили их требование. Впоследствии многих уволили, убедив, что их возраст и срок службы требуют отдыха. Других исключили за нарушения дисциплины. Таким образом, правительство достигло своей цели, действуя по частям против множества, чье единство было грозным.

В сенате было принято решение, что государство займет шестьдесят миллионов сестерциев (семь миллионов пятьсот тысяч ливров). Этот указ не был исполнен – то ли потому, что нужды в деньгах не было и она была предлогом для какой-то скрытой политической цели, то ли потому, что нашли другие средства.

Домициан отменил законом, внесенным перед народом, консульства, дарованные Вителлием: [заметный пережиток древних форм].

Памяти Флавия Сабина, чью жестокую и позорную смерть я уже упомянул, воздали великие почести и устроили пышные похороны – [редкий пример изменчивости человеческих дел].

Около того же времени Луций Пизон, проконсул Африки, пал жертвой подозрительности Муциана. Впрочем, трудно утверждать, что Пизон был совершенно невиновен. Однако по характеру он не был мятежником и оказался в положении скорее несчастном, чем преступном. Африка, которой он управлял, как я уже отмечал в другом месте, давно была неблагосклонна к Веспасиану. Кроме того, в начале года, события которого я описываю, из-за неблагоприятных ветров не прибыли обычные продовольственные поставки из этой провинции в Рим. Народ, чувствительный лишь к вопросам пропитания, уже роптал, полагая, что проконсул задерживает корабли и не дает им отплыть. Эти слухи подогревались тайными врагами существующего порядка, а сами победители, движимые ненасытной жадностью, радостно ухватились за надежду на новую войну, сулившую новые возможности обогащения.

В таких обстоятельствах старые сторонники Вителлия, нашедшие убежище в Африке, попытались склонить Пизона к мятежу. Они указывали ему на шаткую верность Галлии, открытый мятеж Германии, его собственные опасности – в мирное время ему угрожало всё, тогда как война давала больше шансов на безопасность. Неизвестно, внял ли Пизон этим речам, но Муциан решил опередить его и на столь зыбких подозрениях отправил центуриона с приказом убить проконсула.

Приказ не был сохранен в такой тайне, чтобы один из кавалерийских командиров, преданный Пизону, не узнал о нем. Этот офицер переплыл море, прибыл раньше центуриона и предупредил Пизона. Он убеждал его поднять восстание, ссылаясь на пример его родственника и зятя Кальпурния Галериана, недавно казненного. «Единственный путь к спасению, – сказал он, – это отважиться на всё. Вам остается лишь решить, поднимете ли вы оружие здесь или отправитесь в Галлию, чтобы возглавить рейнские армии, всё еще преданные Вителлию». Но Пизон не поддался на уговоры и решил выждать.

Тем временем посланный Муцианом центурион прибыл в гавань Карфагена. Едва сойдя на берег, он громко объявил, будто принес Пизону весть о провозглашении его императором, вознес молитвы за его благополучие и призвал всех встречных присоединиться к ликованию. Толпа, привыкшая к лести и равнодушная к правде, сбежалась на площадь, шумно призывая Пизона. Проконсул, заранее предупрежденный и к тому же человек хладнокровный, не вышел к толпе и не поддался на ее восторги. Он велел привести центуриона, допросил его и, узнав правду, приказал казнить – не столько в надежде спасти свою жизнь, сколько чтобы удовлетворить справедливый гнев против наемного убийцы, который ранее по приказу Гальбы убил Клодия Макра в Африке. Затем он издал эдикт, сурово осуждающий своеволие карфагенян, и заперся во дворце, даже не исполняя обычных обязанностей, чтобы избежать волнений.

Как я уже отмечал, со времен Калигулы африканский легион подчинялся не проконсулу, а императорскому легату. Тогда эту должность занимал Валерий Фест – честолюбец, разоренный юношескими тратами и встревоженный положением дел, поскольку он был связан с Вителлием. Пытался ли он склонить Пизона к мятежу или, напротив, отверг его предложения – осталось неизвестным, так как их тайные переговоры не имели свидетелей, а после смерти Пизона Фест мог свободно возводить на него любые обвинения.

Узнав о волнениях в Карфагене и казни центуриона, Фест немедленно отправил кавалеристов убить проконсула. Те на рассвете ворвались во дворец с обнаженными мечами. Большинство из них, намеренно выбранные из местных жителей и мавров, не знали Пизона в лицо. У дверей его покоев они встретили раба, которого спросили, где Пизон. Тот благородно назвался господином и был зарезан, но его жертва оказалась напрасной: среди убийц был Бебий Масса, управляющий Африкой, которого нельзя было обмануть. Позже, при Домициане, он прославился как жестокий преследователь честных людей.

Фест, находившийся в Адрумете, узнав об исполнении приказа, поспешил к легиону и арестовал префекта лагеря Цетрония Писана, обвинив его в соучастии с Пизоном – на самом деле, чтобы утолить личную ненависть. Затем он без разбора наградил и наказал центурионов и солдат, желая создать видимость, будто предотвратил мятеж благодаря своей бдительности.

Он также уладил конфликт между жителями Эи [7] и Лептиса, в котором слабейшие (эиты) призвали на помощь гарамантов. Регулярные войска быстро разогнали этих мародерствующих варваров и восстановили мир.

Пока это происходило в Африке и Риме, Веспасиан находился в Александрии, куда его привело, как я говорил, намерение уморить Италию голодом, зависевшую от иностранного хлеба. Но этот жестокий план не понадобился: по прибытии в Египет он узнал о победе Антония Прима при Кремоне, а вскоре получил известия о смерти Вителлия. Несмотря на зимнее время, из Рима отправились не только гонцы, но и множество людей всех сословий, рискнувших опасным плаванием, чтобы первыми поздравить нового принцепса с победой.

Первой заботой Веспасиана стало снабжение Рима. Он немедленно отправил лучшие александрийские корабли с зерном. Помощь прибыла вовремя: когда припасы Веспасиана достигли города, в Риме оставалось пищи лишь на десять дней.

Этот принц также принял в Александрии послов Вологезa, который предложил ему от имени парфянского царя сорок тысяч всадников. Это было прекрасное и славное положение – быть предупрежденным столь великолепными предложениями и не нуждаться в них. Веспасиан выразил свою признательность Вологезy, уведомил его о восстановлении мира в Римской империи и посоветовал отправить посольство в сенат.

Среди стольких успехов поведение его младшего сына огорчало его. Домициан злоупотреблял своим положением с такой дерзостью, которая предвещала все, чем он стал впоследствии. Он предавался крайней распущенности: измены не стоили ему ничего, и он отнял у Элия Ламии Домицию, его жену, дочь Корбулона, которую сначала держал как любовницу, а затем женился на ней. Столь же честолюбивый, сколь и развратный в своих нравах, он присвоил бы себе всю власть, если бы ему не помешали. В один день он раздал более двадцати должностей в городе и провинциях, так что Веспасиан написал ему: «Благодарю тебя за то, что ты еще не прислал мне преемника и позволяешь мне наслаждаться империей».

Тит в этом отношении проявил прекрасный характер. Он сопровождал Веспасиана в Александрию и, прощаясь с ним, чтобы по его приказу завершить войну против иудеев, умолял его не слишком доверять донесениям, которые настраивали его против сына, и оставить место для выслушивания столь дорогого обвиняемого. Он указал, что ни годы, ни флоты не являются для принцев такой надежной опорой, как их дети; что друзья часто меняются в зависимости от времени и обстоятельств; что страсть или предубеждения охлаждают их, отдаляют и даже обращают в противоположную партию; тогда как кровь создает неразрывные связи, особенно среди принцев, чьи успехи распространяются даже на чужих, но чьи неудачи в первую очередь разделяют те, кто им ближе всего. Он добавил, что братья не смогут жить в согласии, если отец не подаст им тон и пример. Веспасиан, восхищенный добрым сердцем Тита, но зная, чего ожидать от Домициана, ограничился ответом старшему сыну, что призывает его продолжать вести себя хорошо и поддерживать славу римского оружия; что же касается его самого, то он берет на себя заботу о сохранении мира в государстве и в своей семье.

Веспасиан оставался в Александрии несколько месяцев, ожидая регулярных ветров, которые дуют в начале хорошего сезона. У него была и другая причина не спешить: он не рассчитывал, что осада Иерусалима надолго задержит Тита, и его планом было после взятия города увезти его с собой в Рим. В это время он не снискал особой любви александрийцев. Они ценили великолепие, а Веспасиан предпочитал простоту; они льстили себя надеждой получить от него какие-нибудь дары, поскольку первыми признали его императором; но, напротив, так как он любил деньги, он утомлял их новыми налогами или взысканиями с новой строгостью. Александрийцы отомстили ему, пытаясь уколоть его насмешками, но небо, если верить писателям язычества, прославило его чудесами.

Два простолюдина, один почти слепой, другой с ослабленной рукой, которой он не мог пользоваться, обратились к нему, как будто предупрежденные богом Сераписом (который, среди прочих атрибутов, которыми его наделяла египетская суеверность, считался богом медицины), что император исцелит их: одного – плюнув ему на больные глаза, другого – наступив ногой на его руку. Веспасиан, далекий от тщеславия и хвастовства, сначала посмеялся над ними и отверг такое предложение; затем, тронутый их настойчивостью и подстрекаемый лестью, велел врачам их осмотреть. Заключение врачей дало ему надежду. Они сказали, что у того, кто жаловался на слепоту, органы зрения не были разрушены, а у другого рука пострадала от своего рода вывиха, который можно исправить сильным нажатием. К этим наблюдениям, основанным на их искусстве, они добавили придворный язык, то есть лесть. «Возможно, – говорили они, – такова воля богов, чтобы принц был явно признан служителем их благодеяний человечеству. В конце концов, если исцеление не удастся, позор падет на этих несчастных; если же удастся, слава достанется императору». Веспасиан дал себя опьянить этим речам и, не считая ничего невозможным для своей судьбы, с видом уверенности приказал привести больных перед многочисленной толпой, которая с напряженным вниманием ждала исхода. Он выполнил предписанные действия, и успех последовал: слепой тотчас прозрел, а калека обрел пользование рукой. Тацит, подтверждая правдивость своего рассказа, добавляет, что во времена, когда он писал (то есть при Траяне), свидетели этого события продолжали его подтверждать, хотя никакой интерес не мог побудить их ко лжи.

Возможно, трудно отказаться от этого свидетельства, подкрепленного словами Светония и Диона. Но мы должны тщательно заметить, что болезни, исцеленные Веспасианом, по своей природе не были неизлечимыми и, следовательно, можно допустить, что их излечение не превосходило силы демона. Нельзя сомневаться, что утверждение христианства, разрушавшего его власть, чрезвычайно тревожило этого князя тьмы. Поэтому он старался затмить истинные чудеса, совершенные Иисусом Христом, апостолами и их учениками, событиями, которые имели нечто удивительное. Здесь явно заметно, что использование слюны скопировано с чудесного исцеления слепорожденного.

Два описанных мною чуда – не единственные, которые прославили пребывание Веспасиана в Александрии. Добавляют и третье, но оно не столь важно и не столь достоверно. Говорят, что когда Веспасиан находился в храме Сераписа, чтобы вопросить оракула бога, он, обернувшись, увидел одного из знатнейших египтян по имени Базилид, которого болезнь в тот момент удерживала на расстоянии более двадцати пяти лье. Поскольку имя Базилид происходит от греческого слова, означающего «царь», сочли, что бог этим чудесным явлением давал свой ответ и утверждал империю за Веспасианом. Легко понять, насколько все это frivolно. Я нахожу в этом рассказе лишь нелепое чудо, не подтвержденное ни доказательствами, ни пользой.

Из Александрии Веспасиан отправил в Рим приказы о восстановлении Капитолия и поручил надзор за работами Луцию Вестину, простому римскому всаднику, но пользовавшемуся таким уважением, что его ставили наравне с самыми знатными сенаторами. Вестин начал с того, что собрал гаруспиков, которые, исследовав внутренности жертв, объявили, что обломки старого храма следует выбросить в болота, а новый храм построить на прежнем месте, сохранив те же очертания, то же распределение и тот же план, потому что боги не желают никаких изменений. Тацит [8] подробно рассказывает о церемониях, соблюдавшихся при закладке первого камня, и читатели, интересующиеся древностью, не будут недовольны, найдя здесь это описание.

Двадцать первого июня [примечание: дата основания храма], в ясный и безоблачный день, все пространство, предназначенное для храма, было окружено оградой из лент и венков. Шествие открывал отряд солдат, выбранных с суеверной тщательностью – допущены были лишь те, чьи имена имели счастливое значение: в руках они держали ветви деревьев, считавшихся благоприятными. За ними следовали весталки в сопровождении двух хоров мальчиков и девочек, у которых оба родителя были еще живы. Они окропили землю чистой водой, зачерпнутой из ручьев, источников и рек.

Поскольку Веспасиан и Тит, бывшие тогда консулами, отсутствовали, как и Домициан, городской претор, который, как мы вскоре расскажем, отправился с Муцианом на войну с Цивилисом, Гельвидий Приск, возглавлявший коллегию преторов, председательствовал на церемонии. Вместе с понтификом Плавтом Элианом он совершил торжественное жертвоприношение и разложил на траве внутренности жертвенных животных, обратившись с молитвой к Юпитеру, Юноне, Минерве и всем богам-покровителям империи, прося их даровать удачу начатому предприятию и своей божественной силой возвести здание, заложенное людьми, до надлежащей высоты. Произнеся эту молитву, он коснулся рукой лент, привязанных к концам канатов, которыми была обвязана огромная каменная глыба.

Затем остальные магистраты, жрецы, множество сенаторов, всадников и простого народа взялись за канаты и, полные радости и рвения, стараясь перещеголять друг друга, потащили камень к месту, где рабочие должны были принять его для укладки. Каждый спешил бросить в основание золотые и серебряные монеты, а также руды разных металлов в их естественном виде, до обработки огнем. Гаруспики рекомендовали не осквернять здание, используя материалы, которые прежде служили другим целям.

Зданию придали большую высоту – это была единственная перемена, не запрещенная религией, и единственное достоинство, которого недоставало великолепию прежнего храма.

Дошедшие до нас сочинения Тацита не сообщают других событий правления Веспасиана, кроме окончания войны с Цивилисом и начала войны с иудеями. Я возвращаюсь теперь к первому из этих важных событий, к тому месту, где прервал рассказ.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «История», IV, 1.

[2] В примечании к первому тому, «Август», книга первая, § I, я предположил и даже попытался доказать, что упомянутый в праве Lex Regia (Царский закон) был сенатусконсультом. Однако теперь я убеждён, что это был настоящий закон, принятый народным собранием. С тех пор я исправил свою точку зрения.

[3] Здесь Тацит упоминает только сарматов. В книге III, 46, он назвал лишь даков. Я дополняю одно место другим, и в тексте самого Тацита («История», IV, 54) эти народы соединены вместе.

[4] СВЕТОНИЙ, «Веспасиан», 8.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[6] Двенадцать книг по десять су = 17 франков 79 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] Три города – Эя, Лептис и Сабрата вместе с их территориями составляли небольшую область, называемую Триполи, то есть «страна трёх городов». Отсюда происходит название города Триполи.

[8] ТАЦИТ, «История», IV, 54.

Известие о смерти Вителлия, достигнув Германии, усилило ярость войны и силы мятежников. Цивилис, отказавшись от скрытности, которой придерживался до сих пор, открыто объявил себя врагом римского имени. Легионы, преданные памяти Вителлия, были скорее готовы принять иноземное рабство, чем подчиниться Веспасиану. Галлы, давно колеблемые интригами Цивилиса, наконец взбунтовались, когда пустые надежды укрепили их склонность к мятежу.

По Галлии распространился слух, что сарматы и даки совершают набеги на Паннонию и Мёзию и осаждают зимние лагеря легионов в этих провинциях. Слух имел основания: даже Фонтей Агриппа, оставленный Муцианом командовать в Мёзии, погиб в бою с варварами [1]. Но для них это было лишь временным успехом. Вскоре римляне, восстановив превосходство, отбросили их за Дунай. Однако первые победы этих враждебных Риму народов произвели впечатление на галлов, которым в то же время рассказывали подобные новости о Британии; и они заключили, что римляне повсюду терпят поражения и унижения, как и в Германии. Но ничто так не убедило их в скором падении Римской империи, как пожар Капитолия. Они строили на этом событии лестные для себя иллюзии. Они говорили, что их предки захватили Рим, но поскольку обитель великого Юпитера тогда осталась невредимой, империя устояла; теперь же небесный гнев проявился, предав пламени залог и хранилище судеб империи. Их друиды подпитывали в них безумные видения, обещая завоевание вселенной. Наконец, галлы оправдывали себя мнимым согласием Отона, который, по их словам, получил поддержку знати Галлии против Вителлия лишь при условии, что им будет позволено воспользоваться случаем для обретения свободы, если бедствия гражданских войн, продолжаясь, ослабят силы Римской империи.

Воодушевлённые столь вескими причинами, галлы приняли окончательные меры к восстанию сразу после смерти Гордеония Флакка. Тогда переговоры между Цивилисом и Юлием Классиком, уроженцем Трира и командиром кавалерийского полка своей нации на римской службе, активизировались. Классик выделялся среди своих соплеменников влиянием и знатностью, происходя от древних царей этой земли. Он мог похвастаться длинным рядом предков, прославившихся в мире и на войне; но особенно гордился тем, что по своему происхождению был скорее врагом римлян, чем их союзником. К Классику присоединились Юлий Тутор и Юлий Сабин, первый – из Трира, второй – из Лангра. Тутор был назначен Вителлием охранять берег Рейна; Сабин, человек тщеславный и легкомысленный, утверждал, что происходит от Юлия Цезаря, которому, по его словам, приглянулась его прабабка во время завоевания Галлии; и он весьма гордился тем, что через прелюбодеяние был потомком того, кто покорил его родину.

Эти три вождя действовали каждый в своём кругу, зондируя в тайных беседах всех, кого считали способными разделить их взгляды и быть полезными в исполнении замысла. Убедившись, что у них уже немало сторонников, они собрали их в Кёльне и провели совещание в частном доме, поскольку магистраты и большинство жителей этого города сохраняли верность римлянам. Тем не менее, несколько убиев и тунгров присоединились к заговору. Но главную его силу составляли трирцы и лангры.

Совещание было недолгим. Все присутствующие, полные огня и рвения, наперебой восклицали, что никогда ещё не представлялось такого удобного случая освободить Галлию от ига чужого владычества; что римский народ охвачен безумием раздора; что они видят, как легионы истребляют друг друга, Италия опустошена, а сам Рим недавно захвачен своими же гражданами; что каждый год приносит новую войну; что надо начать с закрытия альпийских проходов, и тогда, укрепив свою свободу, галлы решат, в каких пределах остановить свою благородную отвагу. Таким образом, решение восстать было принято единодушно, без колебаний.

Труднее было определиться с тем, как поступить с остатками римских легионов на Рейне. Многие предлагали перебить мятежные, вероломные войска, запятнанные кровью своих командиров; более осторожные возражали, что, доведя их до отчаяния, можно лишь усилить их мужество. Этот довод возобладал. Было решено ограничиться убийством командиров, а солдат постараться переманить; память об их преступлениях и надежда на безнаказанность сделают их сговорчивее, и их легко будет превратить в союзников.

Таков был итог первого совета вождей мятежников. Они разослали доверенных лиц в разные части Галлии, чтобы поднять народы, а сами пока сохраняли видимость повиновения, чтобы лучше усыпить бдительность Вокулы и выбрать момент для неожиданного удара.

Однако этот командир был предупреждён о заговоре; но он не мог внушить страха, так как располагал лишь легионами, сократившимися до горстки бойцов, да и на их верность нельзя было положиться. Оказавшись между ненадёжными солдатами и скрытыми врагами, он счёл нужным прибегнуть к хитрости и защищаться теми же средствами, какими его атаковали.

Находясь в Кёльне, он вскоре увидел прибытие Клавдия Лабеона, который, будучи сослан, как я уже говорил, в начале волнений во Фризию Цивилисом, подкупил своих стражей и, полный негодования, уверял, что если ему дадут небольшой отряд, то он вернёт к союзу с Римом большую часть батавского народа. Он обещал больше, чем мог выполнить. Хотя Вокула и предоставил ему запрошенный отряд, он сумел увлечь за собой лишь небольшое число нервиев и бетасцев [2], а его подвиги свелись к разбойничьим набегам на канинефатов.

Вокула вскоре испытал печальные последствия давно зревшего предательства. Вожди галлов убедили его выступить против Цивилиса, который всё ещё осаждал Ветеру. Когда он приблизился к нему, Классик и Тутор отделились под предлогом разведки и заключили договор с германцами. В результате они отделились от легионов и разбили отдельный лагерь.

Вокула резко осудил их вероломство и, приняв высокомерный тон, предупредил их, чтобы они не думали, будто римская власть, несмотря на раздоры гражданских войн, может быть безнаказанно презрена народами Трира и Лангра. «У нас остаются верные провинции, победоносные армии, судьба империи и защита богов, карающих за нарушение договоров, – сказал он. – Наша снисходительность вас испортила. Юлий Цезарь и Август лучше знали характер галлов. Мягкость Гальбы и уменьшение податей вдохновили вас на мятеж. Когда вас разобьют и ограбят, вы снова станете нашими друзьями». Но мятежники уже приняли решение, и Вокула, видя, что его жалобы и угрозы презирают, повернул назад и отступил в Нейс. Галлы расположились лагерем на равнине в двух милях от римлян.

Там затеялись гнусные и неслыханные переговоры: с помощью обещаний и денег, розданных центурионам и солдатам, римская армия позволила убедить себя принести присягу чужой власти и скрепить этот позорный союз убийством или пленением своих командиров. В столь опасный момент многие советовали Вокуле спасаться бегством. Но он, как я уже отмечал, был бесстрашен до крайности и, предпочитая смелость осторожности, собрал солдат и обратился к ним с такими словами:

«Никогда ещё, обращаясь к вам, я не испытывал столь сильного беспокойства за вас и столь полного спокойствия за свою судьбу, ибо заговор против моей жизни – это известие, которое я встречаю с радостью. Среди стольких бедствий смерть для меня – лишь утешение. Напротив, ваше положение наполняет меня состраданием и стыдом, когда я вижу, что против вас не готовятся применить силу и оружие (это право войны), но Классик лелеет надежду с вашей помощью обрушиться на римский народ и записать вас на службу галлам.

Если сегодня нас покинули удача и мужество, неужели мы забыли и множество примеров доблести, оставленных нам древностью? Неужели мы забыли, как часто римские легионы предпочитали погибнуть, но не отступить перед врагом? Даже наши союзники нередко допускали полное разрушение своих городов и бросались в пламя вместе с жёнами и детьми, не требуя иной награды, кроме славы верности. Сейчас легионы, запертые в Ветере, терпят голод и все ужасы осады, и их не могут поколебать ни угрозы, ни обещания. А у нас нет недостатка ни в чём: люди, оружие, укрепления, припасы – всё в изобилии. Мы даже нашли достаточно денег, чтобы недавно выдать вам щедрую награду, и, считаете ли вы себя обязанными за неё Веспасиану или Вителлию, она всё же исходит от римского императора. Победители в стольких войнах, если вы боитесь сразиться в открытом бою с врагом, которого уже обращали в бегство при Гельдубе и Ветере, – это позор. Но даже в таком случае у вас есть стены, валы, за которыми можно затянуть дело, пока не подойдёт помощь из соседних провинций.

Допустим, я дал вам повод быть недовольными мной и отвергнуть меня как командира, но разве у вас нет легатов, трибунов, наконец, центурионов или солдат, которым вы могли бы доверить командование? Вместо того чтобы, к вечному позору вашего имени, позволить разнестись по всему миру вести, что вы помогали Цивилису и Классику воевать против Италии. Что же, если германцы и галлы приведут вас к стенам Рима, вы пойдёте на штурм своей родины? Сама мысль о таком злодеянии наполняет меня ужасом: так вы будете стоять на карауле у палатки Тутора! Батав подаст сигнал к битве! Вас будут использовать как новобранцев для пополнения германских отрядов! К чему же приведёт вся эта череда бесчестий, смешанного с преступлениями? Когда против вас выстроятся римские легионы, что вы будете делать? Тогда, добавляя предательство к предательству, дезертировав от новых друзей или колеблясь между двумя противоречащими присягами, которыми вы себя связали, вы станете проклятием для богов и людей».

Великий Юпитер, в честь которого на протяжении более восьми веков мы праздновали столько триумфов; Квирин, отец и основатель города Рима, я взываю к вам в этот момент, если вам не было угодно, чтобы я сохранил этот лагерь незапятнанным и бесчестья, по крайней мере, не допустите, чтобы он был осквернён Тутором и Классиком. Уберегите римских солдат от преступления или, не наказывая их, внушите им скорое раскаяние.

Столь страстная речь возымела мало эффекта. Лишь мимолётные порывы страха и стыда стали её единственным плодом; и Вокула, потеряв всякую надежду, хотел покончить с собой. Его вольноотпущенники и рабы удержали его – но этим они лишь отсрочили его гибель, оставив его для мести Классика, который приказал убить его через римского перебежчика по имени Эмилий Лонгин. Что касается двух других легатов, Геренния и Нумизия, их ограничились тем, что заковали в цепи.

После этих приготовлений Классик, предшествуемый ликторами и облачённый в одеяние римского полководца, вошёл в лагерь. Несмотря на всю свою дерзость, он сам находил свои действия столь необычными, что не смог подобрать слов для обращения к войскам и просто зачитал формулу присяги. Солдаты легионов поклялись, что будут верно сражаться за империю галлов. Классик возвёл убийцу Вокулы в высшие военные чины. Остальные, чьими услугами он воспользовался для достижения текущего положения, были вознаграждены соразмерно их участию в столь недостойном и подлом деле.

Этот великий успех мятежников имел для них самые блестящие последствия и сделал их хозяевами всей провинции и всех римских войск, находившихся там. Тутор, явившись перед Кёльном с немалыми силами, принудил жителей принести ту же присягу, что и легионы в лагере у Нейса. Он потребовал и принял её также от всех солдат, находившихся под Майнцем и на Верхнем Рейне. Офицеры, отказавшиеся, были либо убиты, либо изгнаны.

Оставался лагерь Ветеры, где осаждённые легионы до сих пор терпели ужаснейшие лишения голода. Съев вьючных животных, боевых коней и даже существ, которых сама природа отвергает и к употреблению которых может принудить лишь крайняя нужда, они были вынуждены питаться травами, пробивавшимися между камнями, молодыми листьями и побегами – наконец, у них не осталось никакой пищи, ни обычной, ни непривычной. В таком состоянии Классик отправил к ним самых развращённых и подлых из тех, кто уже подчинился, предложив им прощение, если они примут новые обстоятельства, и объявив, что в противном случае им остаётся лишь ждать гибели от меча или голода. Эти достойные посланники в качестве последнего аргумента ссылались на собственный пример. Осаждённые некоторое время колебались между долгом и крайними страданиями, между славой и позором. Кто начинает размышлять в таком положении, тот быстро принимает решение. Они решили запятнать позорным концом мужество и заслуги своей доблестной обороны и отправили делегацию к Цивилису с просьбой о жизни. Им отказались внимать, пока они не принесли присягу на верность империи галлов. После того как они связали себя этой недостойной клятвой, Цивилис обещал им сохранить жизнь и разрешил выйти из лагеря с оружием, но оставил себе и своим всю добычу и немедленно ввёл в лагерь войска с приказом забрать деньги, слуг и baggage.

Этот позорный договор был к тому же нарушен. Германцы, данные им в качестве эскорта, напали на них в пяти милях от Ветеры. Застигнутые врасплох, римские солдаты всё же оказали сопротивление. Самые храбрые пали на месте; многие, рассеявшись в бегстве, были настигнуты и перебиты; остальные вернулись в лагерь и принесли жалобы Цивилису, который осудил германцев и упрекнул их в вероломстве. Говорил ли он искренне или лишь старался сохранить видимость, Тацит не решается утверждать. Но поведение этого батава по отношению к несчастным остаткам римских легионов делает его веру более чем сомнительной: разграбив лагерь, он поджёг его, и все, кто спасся в битве, погибли в пламени.

Цивилис, который, следуя обычаю варварских народов, дал в начале войны обет не стричь волос, счёл свой обет исполненным после уничтожения легионов в Ветере и остригся. Ему приписывают бесчеловечный поступок: он заставил своего малолетнего сына впервые опробовать оружие, стрелы и дротики на римских пленниках, служивших мишенью. Это была бы ужасающая жестокость.

Примечательно, что Цивилис старался не связывать себя и ни одного батава клятвой галлам, которой требовали от римлян. Он сохранял за собой права и притязания: если бы ему однажды пришлось оспаривать у галлов власть, он рассчитывал, что силы германцев и блеск его личной славы легко обеспечат ему преимущество.

Он посвятил свою победу лжепророчице Веледе, предсказавшей её. Я уже упоминал об этой девушке, возведённой суеверием германцев в ранг богини, чьё уже известное имя приобрело новый авторитет благодаря предсказанию, столь полностью оправдавшемуся. Цивилис отправил ей первые трофеи, взятые у римлян, и важного пленника – Муммия Луперка, командира одного из легионов, уничтоженных в Ветере. Но те, кому было поручено его вести, убили его по дороге. Победитель даровал жизнь немногим центурионам и трибунам, урождённым в Галлии, которые стали залогом союза между двумя народами. Он разрушил и сжёг зимние стоянки когорт, кавалерийских отрядов и легионов, кроме тех, что находились в Майнце и Виндониссе [3].

Тринадцатый легион, оставшийся в Нейсе после того, как предал Вокулу и подчинился галлам, получил приказ выдвинуться в Трир, и ему был назначен день отправления. В ожидании этого дня солдаты переживали разные чувства. Трусы боялись смерти, вспоминая участь легионов Ветеры, изрубленных своим же эскортом. Те, у кого было больше достоинства, терзались позором своего положения. «Что это за поход, который нам предстоит? – говорили они друг другу. – Кто поведёт нас? Кто будет нашим вождём? Мы теперь лишь стадо рабов, чья жизнь и смерть зависят от воли надменных господ». Другие, не заботясь о бесчестье, думали лишь о том, как сохранить свои деньги и самое ценное имущество. Некоторые готовили оружие, словно собирались в бой.

Пока они [легионеры] терзались этими заботами и тревогами, настал момент отступления, ещё более печальный, чем они ожидали. Ибо внутри укреплений позор их был менее заметен: равнина и дневной свет выставили его напоказ. Изображения Цезарей, сорванные; знамёна грязные и заброшенные, чьё уродство ещё более бросалось в глаза на фоне сверкающих штандартов галлов; длинная колонна, движущаяся в молчании, напоминавшая мрачное погребальное шествие. Начальник, назначенный вести их, был одноглазым, с жестоким лицом, и нрав его соответствовал внешности.

По прибытии в Бонн к ним присоединился ещё один легион, что, удвоив их численность, во столько же увеличило и позор. А поскольку весть об этом событии разнеслась по округе, те, кто ещё недавно трепетал при имени римлян, стекались из окрестных деревень, чтобы увидеть пленные легионы, и с жадностью наслаждались неожиданным зрелищем. Можно представить, насколько горьки были для пленников оскорбления, которые им приходилось сносить. Большой отряд пицентинской конницы не выдержал и, презрев угрозы и обещания командующего, отправился в Могонтиак [Майнц]. По пути они встретили убийцу Симулы и пронзили его стрелами, тем самым впервые заявив о возвращении к долгу. Легионы же продолжили путь и разбили лагерь под Тревером [Триром].

Цивилис и Классик, упоённые успехом, совещались, отдать ли на разграбление город Колонию Агриппину [Кёльн]. Жестокость и жажда добычи толкали их к этому, но благоразумие удерживало. Они понимали, что, создавая новую империю, ничто не принесёт им большей пользы, чем репутация милосердия. Кроме того, в сердце Цивилиса говорила благодарность: его сын, оказавшийся в Кёльне в начале волнений, не испытал от горожан ничего, кроме доброго обращения.

Однако племена по ту сторону Рейна ненавидели этот город, чьё могущество и стремительный рост вызывали у них подозрения; они желали либо сделать его общим пристанищем для всех германцев, либо разрушить, чтобы рассеянные убии больше не могли причинять им беспокойства. Тенктеры отправили в Кёльн послов с изложением своих требований, и самый дерзкий из них произнёс следующую речь:

«Мы благодарим богов нашей общей родины, и прежде всего Марса, величайшего из богов, за то, что вы вернулись в лоно германского народа, и поздравляем вас с обретением свободы, которая сделала вас равными нам. Ибо до сего дня римляне запрещали нам пользоваться реками, землёй и почти самим небом: они прерывали всякое общение между нами или, что ещё невыносимее для людей, рождённых для оружия, позволяли нам встречаться и вести переговоры лишь безоружными и почти нагими, под надзором стражников, чьей алчности приходилось платить дань. Но дабы наша дружба и союз были вечными, вот условия, которые мы уполномочены вам предложить:

– Разрушьте стены вашей колонии – они опора и поддержка рабства. Даже самые отважные звери, запертые в загоне, забывают о своей гордости.

– Перебейте всех римлян в вашей земле. Свобода несовместима с господами, привыкшими тиранить вас.

– Разделите между собой имущество убитых, дабы никто не мог отделить свою судьбу от общей участи.

– Пусть нам всем будет дозволено селиться и передвигаться по обоим берегам реки, как во времена наших предков. По праву природы солнце и свет принадлежат всем людям, а земли – храбрым.

– Вернитесь к нравам и обычаям отцов и отрекись от удовольствий, которые расслабляют дух и служат римлянам лучше оружия в их завоеваниях.

Став вновь истинными германцами, без примеси чужой крови, без следа рабства, вы либо сохраните равенство с другими народами, либо даже будете повелевать ими».

Кёльнцы попросили время на размышление. Поскольку, с одной стороны, страх перед будущим мешал им принять предложенные условия, а с другой – настоящая необходимость не позволяла отвергнуть их, они дали уклончивый ответ, частично угождая тенктерам, но не связывая себя окончательно с римлянами. Их ответ звучал так:

«Как только нам представился случай обрести свободу, мы ухватились за него с большим рвением, чем осмотрительностью, желая соединиться с вами и прочими германцами, нашими братьями. Что касается стен нашего города, разумнее их укрепить, нежели разрушать, пока римские войска собираются, чтобы напасть на нас. Если среди нас и были чужеземцы из Италии или провинций, война унесла их, или же каждый вернулся на родину. Те же, кто был поселен здесь ранее и породнился с нами через браки, считают этот город своей отчизной – и мы не считаем вас настолько несправедливыми, чтобы принуждать нас убивать отцов, братьев и детей. Мы сбросили ярмо податей и налогов. Мы согласны на свободное передвижение через реку, если только переходы будут совершаться днём и без оружия – это необходимая мера, пока новое положение дел не устоится. Мы полагаемся на суд Цивилиса и Веледы, и договор будет заключён под их властью.»

Этот ответ успокоил тенктеров; к Цивилису и Веледе были отправлены послы, которые одобрили план, предложенный жителями Кёльна.

Цивилис, опираясь на новых союзников, принялся склонять на свою сторону соседние племена или силой подчинять тех, кто оказывал сопротивление. Он захватил земли суницев [4] и набрал из их молодежи когорты. Когда он готовился идти дальше, Клавдий Лабеон с войсками, наспех собранными среди нервиев, тунгров и бетуасов, выступил ему навстречу и остановил его у моста через Маас [5]. Благодаря выгодной позиции он храбро выдерживал бой, пока германцы, переплыв реку, не зашли ему в тыл. В то же время Цивилис – то ли по внезапному порыву отваги, то ли заранее сговорившись – подошел к тунграм и громко воскликнул:

«Мы взялись за оружие не для того, чтобы батавы и треверы господствовали над другими народами. Такая надменность нам и в мыслях не приходила. Примите наш союз: я готов перейти на вашу сторону, хотите ли вы видеть меня вождем или простым воином».

Эта ловкая речь произвела впечатление на толпу, и воины, к которым он обращался, уже вкладывали мечи в ножны, когда Кампаний и Ювеналий, первые среди тунгров, предложили Цивилису подчинение всего народа. Лабеон бежал, не дожидаясь окружения. Бетуасы и нервии последовали примеру тунгров, и Цивилис, усилившись войсками этих трех племен, достиг вершины славы и могущества: перед ним склонялись все – добровольно или по принуждению.

Между тем Сабин с его лангрцами не добился такого же успеха. Уничтожив памятники союза с римлянами – бронзовые таблицы и колонны с выгравированными условиями договора, – он публично принял имя Цезаря. И словно это имя, позорно им присвоенное, передало ему великие качества завоевателя, который его носил, он с самоуверенностью повел против секванов, верных союзников Рима, толпу своих плохо вооруженных и недисциплинированных соплеменников. Секваны не уклонились от боя и одержали победу. Сабин в несчастье проявил столько же малодушия, сколько прежде – самонадеянности в дни успеха. Он бежал в загородный дом, поджег его, чтобы все поверили в его гибель, и скрылся в подземных пещерах, где провел девять лет со своей знаменитой женой Эппониной. Мы расскажем об их удивительных приключениях и печальной участи, когда придет время.

Известия о крупных успехах Цивилиса, еще более раздутые молвой, вызвали сильное беспокойство у Муциана. Он назначил двух прославленных военачальников – Анния Галла и Петилия Цериала – командовать один в Верхней, другой в Нижней Германии, но все же опасался, что они не справятся с такой важной войной. Поэтому он подумывал лично отправиться туда, взяв с собой Домициана, которого считал нужным держать под присмотром. Но если он покинет Рим, нужно было обеспечить спокойствие столицы, а он сильно не доверял Аррию Вару и Антонию Приму. Сначала он отстранил Вара от командования преторианской гвардией, а в утешение назначил его начальником продовольствия – почетная, но невоенная должность. Опасаясь, что Домициан, благоволивший к Вару, воспримет это как оскорбление, он сделал префектом претория Арретина Клемента, родственника императорской семьи, пользовавшегося расположением юного принца. Отец Клемента занимал эту должность при Калигуле, и Муциан утверждал, что солдаты охотно подчинятся сыну того, кого прежде видели своим начальником. Так Клемент, хотя и был сенатором, стал префектом преторианских когорт. Он – первый в своем сословии, кто получил эту должность, ранее предназначенную только для всадников.

Антоний Прим не имел никакого титула, который можно было бы у него отнять. Но любимый солдатами, исполненный гордости, не терпевшей ни равных, ни тем более начальников, он мог вызвать беспорядки в Риме, если бы над ним не было власти, его сдерживающей. Муциан даже не позволил Домициану включить его в число сопровождающих в германском походе. Возмущенный Прим отправился к Веспасиану, но был принят не так благосклонно, как надеялся. Хотя император был готов воздать должное его заслугам, этому мешало его поведение. Его надменность, мятежные речи, прежние преступления – все это постоянно напоминали императору и в письмах Муциана, и в разговорах других. Сам Прим своими поступками лишь подтверждал эти обвинения. Он безмерно хвастался, ставил себя выше всех, словно нарочно наживал врагов, без разбора называя людей трусами и ничтожествами, оскорбляя Цецину, которого сам же освободил из плена. Так он сумел охладить расположение Веспасиана, хотя и не впал в явную немилость. История не сообщает, что с ним стало впоследствии.

Домициан и Муциан готовились к отъезду совершенно по-разному [6]. Юный принц, отдавшись надеждам и честолюбию, пылал нетерпением. Муциан же, напротив, намеренно медлил, ища предлоги для отсрочки: он боялся, что Домициан, очутившись среди войска, поддастся юношеской горячности, послушает дурных советов и, возможно, задумает что-нибудь, способное повредить как государственному порядку, так и успеху войны. Тем временем он стягивал войска к Рейну со всех сторон. Из Италии были отправлены четыре легиона, два вызваны из Испании, один – из Британии (это был Четырнадцатый, о котором мне не раз приходилось говорить).

Дела мятежников пошли на убыль сразу после поражения Сабина. Это событие остановило распространение восстания и заставило галльские племена, еще не примкнувшие к нему, серьезно задуматься. Ремы, подавая пример другим, созвали в своем городе собрание всей Галлии, чтобы решить: выбрать ли мир или свободу, купленную войной. Нетрудно догадаться, что известие о многочисленных римских войсках, выдвигавшихся в поход, склонило колеблющихся к миру. На общем собрании галльских послов в Реймсе только треверы высказались за войну.

Туллий Валентин, их оратор, истощил себя в нападках против римлян и с фанатичным красноречием обрушил на них все упреки, которые обычно адресуют великим империям. Напротив, Туллий Ауспекс, один из первых людей ремийского народа, призвал послов учитывать мощь Рима и преимущества мира. Он указал, что трусы чаще всего рвутся начать войну, но ведется она на страх и риск самых храбрых. Наконец, он напомнил им, что легионы уже почти у них над головой. И эти доводы объединили почти все мнения. Разумных людей удержали верность и долг, а молодежь – страх. Она ограничилась восхвалением мужества Валентина, но последовала совету Ауспекса.

В решении собрания сыграла роль и взаимная зависть народов. Уже начали спрашивать друг друга, кому достанется командование в войне, где будет размещена столица империи, если дела пойдут по их желанию. Победа была еще далека, а раздор уже разгорался. Каждый приводил свои доводы: один опирался на старые договоры, другой хвалился мощью или знатностью своего народа и города. Недостатки, которые они предвидели в будущем, приковали их к настоящему. Поэтому от имени собрания было написано треверам, советуя им сложить оружие. Им указывали, что обстоятельства благоприятны для получения прощения и что все народы Галлии станут их ходатаями перед римлянами. Валентин своими дерзкими речами закрыл уши соотечественников для столь спасительных увещеваний: великий оратор, но нерадивый воин, он вовсе не заботился о подготовке, соответствующей важности предприятия.

Другие вожди также мало думали об общем интересе союза. Цивилис, движимый личной враждой к Клавдию Лабеону, преследовал беглеца в глубинах Бельгики. Классик, предаваясь праздной лени, рассчитывал лишь наслаждаться плодами победы. Тутор, которому было поручено охранять берег Верхнего Рейна и альпийские ущелья, чтобы преградить путь войскам из Италии, был застигнут врасплох: двадцать первый легион, несколько вспомогательных когорт и кавалерийский отряд под командованием Юлия Бригантика, племянника и яростного врага Цивилиса, найдя проходы открытыми, проникли на территорию, занятую мятежниками.

Тутор сначала одержал небольшой успех, но вскоре был разбит и обращен в бегство под Бингеном. Треверы, потрясенные одним лишь поражением, пали духом. Войска рассеялись; некоторые вожди народа укрылись в городах, оставшихся верными римлянам, чтобы получить заслугу первых, вернувшихся к повиновению. Валентина не было, когда это происходило. Узнав новости, он в ярости поспешил назад и, при поддержке Тютора, заставил своих соотечественников снова взяться за оружие. Чтобы скрепить их причастность к мятежу преступлением и лишить всякой надежды на прощение, он убил двух знатных римских пленников – Геренния и Нумизия, командиров тех несчастных легионов, которые подчинились галльскому игу в Нейссе и Бонне.

Таково было положение дел, когда Петилий Цериал прибыл в Майнц. Его появление бесконечно усилило надежды римлян. Это был предприимчивый полководец, полный уверенности; гордость его речей вдохновляла солдат на отвагу. Более склонный презирать врагов, чем остерегаться их, он говорил только о битвах и искал случая быстро решить спор. Он начал с того, что распустил все войска, набранные среди разных народов Галлии, приказав им объявить в своих городах, что легионов достаточно для поддержания славы империи; что союзники могут ограничиться мирными заботами и, свободные от тревог, считать войну оконченной, поскольку римляне взяли ее ведение на себя. Эта надменность склонила галлов к покорности. Ибо, получив назад свою молодежь, они легче переносили подати, а пренебрежение к ним делало их сговорчивее.

Цериал вскоре подтвердил делами свои громкие обещания. Валентин, предупрежденный Цивилисом и Классиком не рисковать безрассудно и ждать, пока они соберут войска и придут к нему, заперся со своими лучшими воинами в крепости Ригодул [7] близ Мозеля, укрепленной самой природой и дополнительно усиленной искусственными сооружениями. Цериал двинулся на него и, не сомневаясь, что доблесть и опытность его воинов – лучшее преимущество, чем местоположение для врагов, приказал штурмовать крепость и взял ее. Бегство через пропасти и скалы погубило многих побежденных. Валентин и главные офицеры были схвачены римской конницей, разъезжавшей по окрестностям.

Это событие стало решающим и заставило треверов покориться. На следующий день Цериал вступил в их город, который с трудом уберег от разграбления. Солдаты, озлобленные против родины Классика и Тютора, хотели предать его огню и мечу. Их воодушевляла не жадность к добыче. Они соглашались, чтобы она пошла в казну, лишь бы удовлетворить свою месть городу, наполненному трофеями легионов и обагренному кровью их командиров. Цериал и сам был не прочь разделить эти чувства. Но Трир был римской колонией, и его разрушение сделало бы Цериала ненавистным; к тому же он боялся покрыть себя позором, если позволит войскам бесчинствовать и проявлять жестокость. Поэтому он старался унять их гнев, и они повиновались, научившись быть более послушными и смирными после окончания гражданской войны.

Легионы, присягнувшие галлам, уже довольно давно покинули Трир. Как только они увидели, что надежды римлян в Германии возрождаются, они одумались и по собственной воле принесли клятву верности Веспасиану. После этого шага они уже не могли оставаться среди мятежников и, особенно опасаясь ярости Валентина, отступили на земли медиоматриков, которые сегодня мы называем Мессинской областью. Когда Цериалис появился у Трира, он призвал их присоединиться к своей армии.

Ничто не было печальнее момента их прибытия. Когда они предстали перед победоносными легионами, проникнутые стыдом и смятением, эти несчастные солдаты стояли потрясённые, неподвижные, устремив глаза в землю, с краской на лбу. Никаких взаимных приветствий. Если кто-то пытался утешить или ободрить их, они не отвечали, думая лишь о том, чтобы спрятаться в своих шатрах и избегать света. Их угнетала не столько боязнь наказания, сколько угрызения совести за своё преступление, которые погрузили их в своего рода оцепенение. При виде этой глубокой скорби их товарищи тоже терялись, не решаясь заступиться за виновных и умоляя о милости лишь молчанием и слезами.

Цериалис проявил мягкость – и это было уместно. Он объяснил всё случившееся злосчастным роком, который ослепил и командиров, и солдат, отдав их во власть демона раздора, а затем – на милость врагов. «Считайте, – сказал он, – вы, кто сегодня возвращается к своему долгу, считайте этот день первым днём вашей службы: император и я забываем всё прошлое». Затем он разместил их в том же лагере со своими легионами и приказал всем подразделениям запретить любым упрёкам в мятеже или позоре, пережитом от врагов.

Трирцы были побеждены, а лангрцы покорились, как мы узнаём от Фронтина, который сообщает, что этот народ боялся увидеть свои земли разорёнными римскими армиями, но, не испытав ничего подобного, был так тронут этой неожиданной милостью, что предпочёл покорность войне, хотя и имел тогда семьдесят тысяч вооружённых людей, и с радостью вернулся под власть римлян.

Чтобы укрепить в этих народах, которых он только что вернул, чувства покорности и повиновения, возрождавшиеся в их сердцах, Цериалис продолжил политику мягкости, которой придерживались до сих пор, и, не думая наказывать раскаявшихся виновных, постарался дать им понять, что их интерес – оставаться под властью Рима. Он собрал трирцев и лангрцев и обратился к ним с речью, в которой начал с того, что представил все войны, которые римляне вели в Галлии и на Рейне, не как следствие алчности или честолюбия, а как результат их стремления избавить галлов от внутренних раздоров и защитить их от вторжений германцев.

Чтобы подкрепить это утверждение [более подходящее для его целей, чем основанное на истине], он привёл в пример кимвров и тевтонов, упомянул Ариовиста, после чего добавил:

«Вы думаете, что Цивилис, батавы и народы за Рейном любят вас больше, чем их предки любили ваших отцов и дедов? Германцы приходят в Галлию по неизменным причинам: из страсти властвовать, из жадности к богатству и из желания променять свои болота и пустоши на этот плодородный край, чтобы завладеть вашими землями и вами самими. Они прикрываются свободой, используют красивые слова. Но не дайте себя обмануть. Никто ещё не замышлял поработить народ, не прибегая к таким речам.

Галлия всегда страдала от внутренних и внешних войн, пока не вошла в состав нашей империи. А мы, хотя не раз подвергались нападениям со стороны ваших предков, использовали право победителя лишь для того, чтобы наложить на вас то, что совершенно необходимо для поддержания мира. Ибо нельзя сохранить спокойствие народов без армий, нельзя содержать армии без жалованья, а для выплаты жалованья нужны налоги. В остальном у вас с нами всё общее. Вы сами часто командуете нашими легионами, управляете этими и другими провинциями нашей империи. Мы не оставили себе никаких привилегий, мы разделили с вами все наши права. И если во главе государства стоит хороший император, вы, как и мы, наслаждаетесь мудрым правлением, тогда как жестокости дурных правителей обрушиваются в первую очередь на тех, кто ближе к ним.

Как необходимо терпеть неурожаи, ливни и другие бедствия, следующие законам природы, так же стои́т сносить и роскошь, и алчность тех, кто облечён властью. Пороки будут, пока есть люди, но они не вечны, а хорошие времена возмещают тяжёлые.

Неужели вы думаете, что под властью Тутора и Классика вас ждёт более мягкое правление? Или что потребуются меньшие налоги для содержания армий, защищающих вас от германцев и бриттов? Ибо именно это неизбежно последует за гибелью Римской империи. Если это несчастье – да отвратят его боги! – однажды случится, вы увидите, как все народы мира восстанут друг против друга.

Это грандиозное здание – результат восьмисот лет мудрого правления и удачи, и его нельзя разрушить без гибели тех, кто попытается это сделать. Но никто не пострадает больше вас, обладающих золотом и богатствами – главной приманкой для войн между людьми».

Любите же мир: любите город, где побежденные пользуются теми же правами, что и победители. Пусть уроки обеих судеб научат вас не предпочитать пагубное неповиновение – покорности, обеспеченной полной безопасностью.

Народы, к которым обращалась эта речь, остались чрезвычайно довольны. Они ожидали суровых мер, но мягкость, проявленная Цериалом, приятно удивила их, подняла их дух и успокоила. Таким образом, вся Галлия окончательно отпала от партии мятежников, и римскому полководцу оставалось сражаться лишь с Цивилисом и его батавами, поддержанными некоторыми германскими племенами по обеим сторонам Рейна.

Они упорствовали в своей дерзости. Цериал получил письма от Цивилиса и Классика, в которых те сообщали, что, несмотря на попытки скрыть эту новость, им известно о смерти Веспасиана; что Рим и Италия, истощенные бедствиями гражданской войны, более не имеют сил; что Муциан и Домициан – лишь пустые имена, которые стоит презирать. Если Цериал пожелает принять власть над Галлией, они ограничатся землями своих народов. Если же он предпочтет битву – они не откажутся. Цериал не ответил Цивилису и Классику, а отправил их гонца к Домициану.

Цивилис, понимая, что сражения не избежать, собрал все свои силы, и со всех сторон к нему стекались отряды племен, признававших его вождем. Цериал, чьим недостатком была беспечность, не помешал этому соединению, хотя мог легко разбить их по отдельности. Лишь когда он увидел, что вражеское войско значительно выросло, он укрепил лагерь, до того не имевший укреплений.

Цивилис созвал военный совет, где мнения разделились. Он предлагал дождаться подкреплений с другого берега Рейна, чей ужас сокрушит римлян. Тутор же утверждал, что промедление выгодно римлянам, к которым идут мощные подкрепления: XIV легион уже переправился морем, два других вызваны из Испании, а итальянские легионы приближаются – все это опытные ветераны.

– Что до германцев, на которых вы надеетесь, – добавил он, – это недисциплинированный народ, повинующийся лишь прихотям, и управлять им невозможно. Только деньги имеют над ними власть – а у римлян их больше. И конечно, нет в мире человека, даже самого жаждущего войны, который не предпочел бы получать ту же плату за покой, чем за опасность. Пойдем прямо на врага. У Цериала почти нет войск, кроме жалких остатков германской армии, связанных клятвой служить Галлии. Их недавний успех против горстки плохо организованных солдат Валентина лишь подогрел их дерзость и дерзость их вождя. Они рискнут еще раз – но теперь им противостоят не неопытный юнец, более годный для речей, чем для меча, а Цивилис и Классик, один вид которых напомнит им страх, бегство, голод, позорный плен и их полную зависимость от нашей воли в вопросах жизни и смерти.

Это мнение возобладало, так как Классик его поддержал, и они немедленно приступили к исполнению. Батавы и их союзники в полном порядке атаковали римский лагерь.

Цериал их не ждал – он даже не ночевал в лагере. Ему сообщили, пока он еще был в постели в Трире, что враги захватили лагерь, а римляне разбиты. Он не поверил, обвинив гонцов в трусости, но вскоре убедился в правде. Прибыв в лагерь, он увидел прорванные укрепления, разгромленную конницу и захваченный врагами мост через Мозеллу, соединявший город с левым берегом.

Не теряя присутствия духа, Цериал схватил бегущих, бросился в самую гущу боя и своей отчаянной храбростью собрал вокруг себя храбрейших. Он отбил мост, поставив там сильный караул, затем вернулся в лагерь. Там он увидел рассеянные легионы, некогда покорившиеся галлам в Нейссе и Бонне, их разрозненные знамена, орлов на грани захвата. Воспламененный гневом, он горько упрекнул их за прошлый позор:

– Вы бросаете не Флакка и не Вокулу. Мне не в чем вас упрекнуть, разве что в излишней доверчивости – я верил, что вы искренне раскаялись и вновь стали римскими солдатами. Я разделю участь Нумизия и Гирренния, чтобы все ваши командиры гибли либо от ваших рук, либо от рук врагов. Идите и скажите Веспасиану – или, если не хотите идти так далеко, Цивилису и Классику – что вы покинули своего вождя на поле боя. Придут другие легионы, которые отомстят за мою смерть и накажут ваше предательство.

Эти упреки, столь же справедливые, сколь и колкие, были повторены офицерами. Солдаты остановились и стали перестраиваться, но не могли развернуться из-за врагов, смешавшихся с ними, и из-за лагерных повозок. Наконец, XXI легион, собравшись на свободном пространстве, устоял, отразил натиск и начал теснить врага. Этот успех решил исход битвы.

Тщетно Тутор, Цивилис и Классик пытались воодушевить своих воинов: батавы и их союзники, еще недавно побеждавшие, обратились в бегство. Причиной их поражения стала жадность к добыче. Вместо того чтобы добить застигнутых врасплох римлян, они стали делить трофеи, дав тем время опомниться.

Цериал, почти погубивший дело своей беспечностью, восстановил его храбростью и, воспользовавшись удачей, преследовал врагов, взял штурмом их лагерь и разрушил его.

Жители Кёльна, как уже говорилось, присоединились к антиримской лиге против воли. Увидев возможность вернуться к прежнему союзу, они решили доказать искренность своего возвращения, перебив всех германцев в городе. Они также предложили Цериалу выдать ему мать и сестру Цивилиса, а также дочь Классика, оставленных у них как залог союза. Одновременно они просили защиты от разгневанного врага, опасаясь мести.

Действительно, Цивилис двинулся к Толбиаку [8], в землях Кёльна, где стояла когорта гугернов и фризов, преданных ему. Но по пути он узнал, что кёльнцы хитростью уничтожили их: угостив германцев вином и мясом, они подожгли город и заперли ворота, так что никто не спасся. Узнав об этом, Цивилис изменил маршрут, тем более что римский полководец спешил на помощь своим союзникам.

Еще одна тревога возникла у Цивилиса. Четырнадцатый легион прибыл из Британии, и он опасался, что при поддержке флота, доставившего его, тот может напасть на батавов со стороны, где их остров выходит к Океану. Вскоре, однако, он избавился от этого страха. Фабий Приск, командовавший легионом, повел его через земли нервиев и тунгров, которые вновь подчинились римлянам. Сам флот был атакован и разбит канинефатами, захватившими или потопившими множество кораблей. И сразу же новые успехи укрепили надежды Цивилиса. Те же канинефаты обратили в бегство большое скопище нервиев, которые, движимые рвением к римлянам, собрались вместе и хотели принять участие в войне. Классик разгромил кавалерийский отряд, посланный Цериалом в Нейс. Это были не столь значительные потери для римлян, но, следуя одна за другой, они омрачали блеск их недавней победы.

Известия о военных успехах Цериала достигли Домициана и Муциана еще до того, как они перешли Альпы; и доказательством тому стал Валентин, один из вождей врагов, представленный им в цепях. Этот гордый галл ничуть не был унижен своим поражением, и на его лице читалась вся дерзость, таившаяся в душе. Его выслушали лишь из любопытства – чтобы понять его характер, – а затем приговорили к смерти. В самый момент казни, когда кто-то в насмешку упрекнул его за захват Трира, его родного города, он ответил, что это утешение делает смерть для него слаще.

Муциан воспользовался поводом, который предоставили благоприятные известия из Германии, чтобы высказать как навеянную обстоятельствами мысль то, что давно уже зрело у него в голове. Он заявил, что, поскольку силы врагов, по милости богов, полностью сломлены, Домициану не подобает являться, когда война почти закончена, чтобы отнимать чужую славу; что если бы спокойствие империи или спасение Галлии находилось под угрозой, этот принц, несомненно, должен был бы возглавить армии; но против таких врагов, как канинефаты и батавы, достаточно полководцев менее высокого ранга; что он может, оставаясь в Лионе, показать галлам и германцам вблизи все величие императорского могущества, не рискуя в мелких стычках и будучи готовым принять участие лишь в опасностях, имеющих серьезное значение.

Домициан легко распознал хитрость в этих словах, но, чтобы казаться покорным, притворился, будто принимает их за чистую монету. Он отправился в Лион, однако не оставил своих замыслов и даже оттуда через тайных посланцев зондировал Цериала, спрашивая, не согласится ли тот передать командование армией принцу. Какая цель стояла за этим – намерение ли начать войну против отца или укрепить свои позиции против брата, – осталось неизвестным, поскольку Цериал счел эти предложения детской прихотью и не дал ответа.

Домициан, видя, что его юность презирают люди зрелого возраста, решил притвориться. Он даже отказался от исполнения прав, принадлежавших его положению, которыми пользовался до сих пор. Как будто бы ценивший скромность и простоту, он погрузился в уединение; напустил на себя любовь к литературе, особенно к поэзии, к которой никогда не питал влечения и которую презирал, как только перестал нуждаться в комедии. Он сочинял стихи, снискавшие ему не только льстивые похвалы современных поэтов, но и одобрение строгого и рассудительного Квинтилиана [9]. Под этой личиной Домициан хотел скрыть пожиравшее его честолюбие и избежать ревности со стороны брата, чей приветливый, открытый и мягкий характер казался ему чистейшим лицемерием, ибо сам он был бесконечно далек от таких добродетелей.

Война не закончилась победой при Трире. Цивилис нашел за Рейном средства восполнить потери и с многочисленной армией расположился лагерем у Ветеры – места, выгодного само по себе и к тому же напоминавшего батавам о великих победах, одержанных ими здесь, что могло разжечь их мужество. Цериал последовал за ним, усиленный мощным подкреплением – тремя легионами и несколькими отрядами вспомогательных войск, конницы и пехоты, которые, вызванные уже давно, удвоили активность после известия о победе.

Ни один из двух вождей не любил медлить, и они сразу же схватились бы, если бы не препятствовала местность. Это была низменная, топкая равнина, к тому же затопленная водами Рейна, которые разливались из-за плотины, построенной Цивилисом: она мешала течению реки и направляла воду в эту сторону. Такое поле боя было крайне неудобно для римских солдат, тяжело вооруженных и рисковавших на каждом шагу потерять опору под ногами и пуститься вплавь, тогда как германцы, с детства привыкшие смело переправляться через реки, к тому же благодаря легкости своего вооружения и высокому росту легче держались на воде.

Батавы, чувствуя свое преимущество, непрестанно тревожили римлян, и в конце концов завязался бой, скорее по инициативе отдельных смельчаков, чем по приказу командиров. Самые нетерпеливые из римского войска бросились на врагов, вызывавших их, и вскоре оказались в плачевном положении, проваливаясь в такие глубокие ямы, что вода покрывала и людей, и лошадей с головой. Германцы, знавшие броды, легко перемещались, где хотели, и чаще всего атаковали врага не в лоб, а с фланга или с тыла. Римляне, привыкшие сражаться на твердой земле, терялись среди потоков, уносивших и рассеивавших их, как это бывает в морском бою; и независимо от того, теряли ли они дно или находили твердую опору, они, перемешавшись – раненые со здоровыми, умеющие плавать с теми, кто не умел, – лишь мешали друг другу и вместо взаимной поддержки лишь вредили общей обороне. Однако резня была не столь велика, как хаос и беспорядок, поскольку батавы не осмелились преследовать римлян дальше затопленной местности и отступили в свой лагерь.

События этого сражения побудили обоих вождей по противоположным причинам поспешить к генеральному сражению. Цивилис стремился развить свой успех, Цериалис же хотел смыть позор. Батавы, воодушевлённые удачей, римляне – подстёгиваемые стыдом. Одни провели ночь в ликующих криках и победных песнях, другие – в гневе и жажде мести.

На следующий день армии сошлись в битве. Цериалис выстроил в первую линию вспомогательные когорты, разместив кавалерию на флангах; легионы образовали вторую линию, а сам он оставил при себе отборный резерв на случай непредвиденных обстоятельств. Цивилис не растягивал фронт, а распределил войска отдельными отрядами: батавов и кугернов – на правом фланге, а подкрепления из Великой Германии – на левом, примыкавшем к реке.

Перед началом битвы полководцы, объезжая ряды, воодушевляли солдат всеми доводами, которые подсказывала ситуация. Вид Ветеры [1] служил мощным стимулом для остатков германских легионов, и Цериалис напоминал им, как важно отбить лагерь, который принадлежал им, берег, которым они так долго владели. Цивилис же использовал тот же аргумент в обратном ключе: «Это поле уже видело вашу доблесть. Вы стоите на памятниках вашей славы, попирая прах и кости уничтоженных вами легионов. Ваши враги видят совсем иное: куда ни глянут – всюду позор, поражение, плен. Не страшитесь неудачного исхода битвы при Трире [2]. Это победа германцев им навредила: они слишком поспешили грабить побеждённых и упустили успех. Но сколько удач с тех пор возместили ту потерю! Всё, что мог предусмотреть мудрый вождь, – сделано. Вы сражаетесь на знакомых вам болотистых равнинах, где враги лишь запутаются. Перед вами – Рейн и боги Германии. Идите в бой под их покровительством, помня о жёнах, матерях, детях. Этот день либо приумножит славу предков, либо покроет вас позором в глазах потомков!»

Варвары ответили на речь выразительными жестами, плясками и лязгом оружия. Битва началась не сразу – сначала полетели камни, железные и свинцовые ядра, стрелы. Затем батавам удалось заманить римлян в трясину, и схватка перенеслась в воду. Первая линия римлян была опрокинута, и легионам пришлось поддержать вспомогательные когорты. Те устояли, но перелом в битве произошёл благодаря манёвру Цериалиса, подсказанному перебежчиком-батавом. Тот указал на слабо охраняемую твёрдую переправу слева, предложив с кавалерией ударить врагу в тыл. Цериалис отправил два конных полка, которые обошли правый фланг противника. Крики с тыла воодушевили легионы, и германцы, не выдержав двойного натиска, побежали к Рейну. Война могла бы закончиться, если бы римский флот успел перерезать путь беглецам, но кавалерия не преследовала их из-за ливня и наступающей ночи. Так побеждённые германцы отступили без помех, их армия рассеялась, но не была уничтожена.

Победа принесла римлянам значительные плоды. Цивилис оставил все земли вне Батавского острова [3], укрепившись на родине, но предварительно разрушил дамбу Друза [4] в месте разделения Рейна на два рукава. Правый, сохранивший имя Рейна, был мельче, и Друз, чтобы углубить его (он соединял его каналом с Эйсселом [5]), направил дамбу так, чтобы вода уходила направо. Цивилис, преследуя противоположную цель, разрушил её, добившись двух выгод: усилив Ваал [6] как барьер против римлян и обезопасив северную границу, где обмелевший рукав открывал путь в Германию. Туда переправились он сам, Тутор, Классик и 113 сенаторов из Трира. Раздача денег, жалость к изгнанникам и воинственный дух германцев обеспечили Цивилису мощную поддержку.

Пока он собирал силы, Цериалис занял Батавский остров, захватив четыре ключевых пункта: Аренакум [10] (ныне Аерт), Батаводурум (Вейк-Дюрстеде), Гриннес (Кестерен) и Ваде (точное местоположение неизвестно), разместив там гарнизоны.

Цивилис, получив подкрепления, решил атаковать все четыре пункта в один день. Он не рассчитывал на равный успех, но смелость могла принести частичную победу. Зная, что Цериалис беспечен, он надеялся застать его врасплох и даже захватить в плен, пока тот метнётся между угрожаемыми точками. Хотя ни одна атака не удалась, а сам Цивилис едва не попал в плен, удерживая беглецов, он нанёс римлянам потери и спасся, переплыв Рейн.

Римский флот вновь не поддержал Цериалиса. Большая часть экипажей была разбросана по другим заданиям, оставшиеся на кораблях побоялись рисковать. Вина лежала на Цериалисе: он не планировал заранее, отдавал приказы в последний момент и, полагаясь на удачу, пренебрегал дисциплиной. Эта беспечность едва не привела его к плену вскоре после описанных событий, и хотя он избежал captivity, позор поражения стал неизбежным.

Посетив лагеря в Нуйсе и Бонне, которые восстанавливали для легионов, готовящихся к зимовке, он возвращался по реке с эскортом, но тем, что не соблюдал никакой дисциплины. Эта беспечность была замечена германцами и внушила им надежду захватить столь невнимательного полководца. Они выбрали темную ночь и, спустившись по реке, внезапно атаковали римлян, которые вовсе этого не ожидали и оборонялись крайне плохо. Враги захватили несколько судов, в особенности флагманский корабль, где, как они полагали, наверняка находился Цериалис. Но этот сластолюбивый военачальник, который в разгар войны предавался удовольствиям и завел любовную интригу с женщиной убийского [убиев – германское племя] происхождения по имени Клавдия Сакрата, ночевал на берегу. Они отправились искать его там, и ему с трудом удалось спастись полуголым. Солдаты, стоявшие на страже и допустившие неожиданное нападение, оправдывали свой позор за счет своего командира, говоря, что им было приказано хранить молчание, дабы не нарушать покой Цериалиса; и поскольку обычные крики, которыми они поддерживали бодрствование и предупреждали друг друга, были запрещены, это вынужденное молчание привело их ко сну. Победившие германцы вернулись на захваченные суда и подарили флагманский корабль Веледе, отправив его ей по Липпе.

Этот временный успех не мешал тому, что в целом дела у германцев шли очень плохо. Цивилис, в качестве последнего средства, попытался дать морское сражение римлянам в устье Мааса и, потерпев неудачу, полностью пал духом. Он оставил безнадежное предприятие и отступил за Рейн. Цериалис опустошил остров батавов, учинив всевозможные враждебные действия, хотя, следуя часто применяемой полководцами хитрости, пощадил земли Цивилиса.

Между тем сезон подходил к концу; обильные дожди разлили реку, затопив остров и превратив его в большое озеро. Римляне, не предвидевшие этого неудобства, оказались в крайне затруднительном положении. Их флот был далеко, провизии не было, а на плоской и ровной местности, где не было ни возвышенностей, ни холмов, у них не оставалось никаких средств, чтобы защитить лагерь от наводнения. Они могли погибнуть, если бы германцы атаковали их в таком состоянии, как они и собирались. Впоследствии Цивилис ставил себе в заслугу перед римлянами то, что сумел отговорить своих соплеменников от этого.

Возможно, он говорил правду, ибо уже задумывался о примирении. Цериалис склонял его к этому тайными посланиями, обещая прощение ему и его народу. В то же время, будучи столь же искусным политиком, сколь и храбрым воином, Цериалис работал над тем, чтобы оторвать от мятежников германцев за Рейном. Он велел передать Веледе, что вместо войны, всегда губительной для её родины, ей легко завоевать дружбу римского народа; что в сложившихся обстоятельствах Цивилис, блуждающий и беглый, может быть лишь обузой для тех, кто даст ему приют; что германцы уже достаточно раздражали римлян, столько раз переходя Рейн, и им следует опасаться испытать их терпение до конца. Эти речи, смешанные с обещаниями и угрозами, подействовали на ум Веледы; а германцы, восприимчивые ко всем впечатлениям, которые эта мнимая пророчица желала им внушить, начали колебаться.

Батавы, видя, что рискуют остаться без союзников, тут же прониклись мирными настроениями. «Зачем, – говорили они друг другу, – доводить наши беды до крайности? Может ли один народ сбросить ярмо, наложенное на весь род человеческий? Нам страдает меньше, чем кому-либо другому. Наши соседи платят тяжкие подати, а от нас требуют лишь военной службы и проявления нашей доблести. Это состояние, наиболее близкое к свободе; и если уж нам нужны господа, то лучше повиноваться римским императорам, чем германским женщинам».

Так рассуждала толпа. Вожди шли дальше и обвиняли Цивилиса, чья пагубная ярость, говорили они, ради интересов его личной мести и собственной безопасности подвергла опасности весь народ. «Зачем упорствовать в поддержании войны, необходимой для одного, но гибельной для всех? Нам конец, если мы не одумаемся и не докажем наше раскаяние, выдав виновного».

Цивилис, узнав об опасности и испугавшись её, решил предупредить её. Он устал бороться с судьбой; и надежда на жизнь, как говорит Тацит, часто смягчает даже великие души. Поэтому он попросил встречи с Цериалисом, но с особыми мерами предосторожности для своей безопасности. Мост через реку, название [11] которой у Тацита искажено и, по-видимому, должно относиться к одному из рукавов Рейна, был разрушен. Оба вождя подошли к противоположным концам разрушенного моста, и Цивилис произнес речь, от которой у Тацита сохранилось лишь начало, так как далее текст историка внезапно обрывается. Мы видим, что Цивилис использовал ложное и жалкое оправдание, будто взял оружие ради дела Веспасиана, и, без сомнения, закончил мольбой о милосердии победителя. Покорность Цивилиса была принята римским полководцем, и можно предположить, что другие вожди мятежников последовали примеру того, кто занимал среди них первое место. Мир был восстановлен в этих землях, и долгое время мы не увидим там новых волнений.

Год, в который произошло всё мною рассказанное, был также годом взятия Иерусалима Титом. Здесь уместно было бы рассказать об этом великом событии. Но так как оно представляет собой эпизод, почти оторванный от всего остального, и, кроме того, мне кажется, читатель нетерпеливо желает узнать подробности правления Веспасиана, о котором мы до сих пор лишь вскользь упоминали, я изложу подряд всё, что сообщает история по этому последнему пункту, а описание Иудейской войны отложу до окончания правления Веспасиана.

АВИС.

До сих пор я руководствовался Тацитом, и с его помощью мне удавалось распределять события по годам; так что, если я иногда отклонялся от хронологического порядка, то делал это сознательно, поскольку связь между событиями казалась мне важнее точного соблюдения временных рамок. Лишившись Тацита, я вынужден изменить метод. С того момента, как он нас оставляет, у нас, строго говоря, больше нет историков Империи, а есть лишь простые составители жизнеописаний императоров. И эти писатели, более или менее старательные в изображении духа и нравов государя, портрет которого они рисовали, все одинаково пренебрегали точной датировкой событий, о которых рассказывали. Поэтому мне придется по необходимости опираться на сохранившиеся памятники и оставлять без точных дат большинство фактов, которые я использую в своем труде. Тем не менее, чтобы внести, насколько это возможно, ясность в свое повествование, я помещу в начале каждого правления – с помощью г-на де Тилемона – что-то вроде наброска или канвы, или, если угодно, фаст, содержащих перечень лет, имена консулов и указание событий, даты которых известны с некоторой достоверностью. После этого последует история правления, столь же подробная и обстоятельная, какую мне удалось собрать у скудных авторов, к которым я теперь вынужден обращаться.

ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ ВЕСПАСИАНА [12].

ВЕСПАСИАН АВГУСТ II – ТИТ ЦЕЗАРЬ. 821 год от основания Рима. 70 год от Р.Х.

Веспасиан отплывает из Александрии на торговом судне, пока осада Иерусалима еще продолжается. Он прибывает на Родос, где, найдя триремы, продолжает путь вдоль побережья Малой Азии, посещая города на своем пути и повсюду встречаемый искренней и живой радостью. Из Ионии он переправляется в Грецию, достигает Коркиры, откуда отправляется в Брундизий, благополучно прибывает в этот город и затем сухопутным путем – в Рим. Он еще не был там 21 июня, в день, когда Гельвидий Приск заложил первый камень Капитолия.

Иерусалим взят 7 сентября, и Тит вступает в него на следующий день.

Веспасиан принимает звание цензора, которое сохраняет до самой смерти.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ III – КОКЦЕЙ НЕРВА. 822 год от основания Рима. 71 год от Р.Х.

Полагают, что Нерва, коллега Веспасиана по консулату, – это тот самый, кто впоследствии стал императором после Домициана.

Веспасиан делит трибунскую власть со своим сыном Титом и вместе с ним празднует триумф над иудеями и Иерусалимом. Он приказывает закрыть храм Януса. Это закрытие считается шестым по счету у Орозия. Веспасиан строит великолепный храм Мира.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ IV – ТИТ ЦЕЗАРЬ II. 823 год от основания Рима. 72 год от Р.Х.

Антиох, царь Коммагены, вызывает подозрения у Веспасиана, так как поддерживает тайные связи с парфянами с целью поднять восстание. Цезенний Пет, наместник Сирии, нападает на этого царя и лишает его владений. Коммагена превращается в римскую провинцию, хотя у Антиоха было двое сыновей, Эпифан и Каллиник, которые, как и он сам, после различных приключений удалились в Рим и жили там почетно, но в частном положении. Эта эпоха – последний рубеж власти Селевкидов, если верно (как предполагают с большой вероятностью), что цари Коммагены происходили от древних царей Сирии. См. «Римскую историю».

Вологез, царь парфян, обеспокоенный аланами – скифским народом, опустошавшим Мидию и Армению, – просит у Веспасиана, в силу союза между двумя империями, помощи и одного из его сыновей в качестве командующего войсками, которые он ему пришлет. Домициан горячо добивается этого назначения. Веспасиан отказывает Вологезе в помощи, заявляя, что не желает вмешиваться в чужие дела.

ДОМИЦИАН ЦЕЗАРЬ II – ВАЛЕРИЙ МЕССАЛИН. 824 год от основания Рима. 73 год от Р.Х.

Домициан уже однажды был консулом, но в порядке замещения. Консулат, который он занимает в этом году, – единственный ординарный, который его отец согласился ему дать, да и то лишь по просьбе Тита.

Веспасиан, вследствие некоторых волнений в Греции, лишает ее свободы, возвращенной Нероном, заявляя, что греки разучились быть свободными, и снова подчиняет их податям и управлению римского магистрата.

Точно так же он поступает с Родосом, Самосом и соседними островами, из которых образует провинцию под названием Провинция островов или Киклад, с Родосом в качестве метрополии.

Киликия [13], суровая и гористая, которая, по-видимому, входила во владения Антиоха Коммагенского, также превращается в провинцию. Однако Веспасиан выделил небольшой округ с титулом царя Александру, сыну Тиграна и зятю Антиоха. Тигран, отец этого Александра, – тот самый, которого мы видели недолгое время царем Армении при Нероне.

Можно предположить, что в это же время Веспасиан разместил войска в Каппадокии и назначил управлять этой провинцией консуляра вместо простого римского всадника. Впоследствии мы увидим, что Тит еще в 71 году от Р.Х. отправил двенадцатый легион в Мелитену – небольшую область, соседнюю или даже входящую в состав Каппадокии.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ V – ТИТ ЦЕЗАРЬ III. 825 год от основания Рима. 74 год от Р.Х.

Веспасиан, разделивший с сыном Титом должность цензора, совершает вместе с ним обряд закрытия люстра – переписи граждан. Эта перепись, по свидетельству Цензорина, – последняя из проведенных.

Не знаю, можно ли полностью доверять утверждению Плиния о множестве примеров долголетия, зафиксированных в этой переписи. В одной только области Италии между Апеннинами и По он насчитывает восемьдесят один мужчину или женщину старше ста лет, из которых пятьдесят четыре имели полных сто лет, четырнадцать – сто десять, два – сто двадцать пять, четыре – сто тридцать, четыре – сто тридцать пять или сто тридцать семь, три – сто сорок. Признаюсь, я склонен подозревать, что большинство этих людей, движимые естественным для преклонного возраста желанием и склонностью к чудесному, приписывали себе больше лет, чем было на самом деле.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ VI – ТИТ ЦЕЗАРЬ IV. 826 год от основания Рима. 75 год от Р.Х.

Освящение храма Мира.

Веспасиан помещает в нем золотые сосуды из Иерусалимского храма, а также невероятное количество шедевров величайших мастеров живописи и скульптуры, так что этот один храм собрал в себе все чудеса, которые прежде, будучи разбросаны по разным странам, привлекали любопытство путешественников в разные места.

Колосс, который Нерон воздвиг в вестибюле Золотого дворца, Веспасиан посвящает Солнцу.

Веспасиан приказывает измерить окружность и протяженность города Рима. Плиний сохранил для нас эти измерения. Но между учеными существуют разногласия относительно чисел, указанных в изданиях этого автора. Некоторые полагают, что в них вкрались ошибки; другие отстаивают их точность. Я не вдаюсь в эти споры.

VESPASIANUS AUGUSTUS VII. – TITUS CÆSAR V. AN R. 827. DE J.-C. 76.

Остров Кипр пострадал от землетрясения, которое разрушило три города.

VESPASIANUS AUGUSTUS VIII. – TITUS CÆSAR VI. AN R. 828. DE J.-C. 77.

Чума столь свирепая, что в Риме ежедневно умирало до десяти тысяч человек.

L. CEIONIUS COMMODUS. – D. NOVIUS PRISCUS. AN R. 829. DE J.-C. 78.

Достаточно вероятно, что первый из двух названных здесь консулов был прадедом Луция Вера, соправителя Марка Аврелия.

Агрикола отправлен в Британию, где командовал в течение семи лет.

VESPASIANUS AUGUSTUS IX. – TITUS CÆSAR VII. AN R. 830. DE J.-C. 79.

Юлий Сабин и Эппонина обнаружены в своем укрытии, доставлены в Рим и казнены.

Элиен Цецина, который, после того как сильно способствовал возведению Вителлия на трон, впоследствии предал его (как я уже упоминал), и Марцелл, который, по-видимому, является тем самым печально известным и ненавистным доносчиком Эприем Марцеллом, о котором я не раз говорил, – оба, обласканные милостями Веспасиана, составили против него заговор. Тит приказывает заколоть Цецину. Марцелл, осужденный сенатом, перерезает себе горло бритвой.

Веспасиан умирает 24 июня.

Примечания:

[1] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», VII, 22.

[2] Бетасии населяли часть страны, которую мы сегодня называем Брабантом. Деревня Беетс, недалеко от Халле в Брабанте, по-видимому, сохранила след названия этого народа.

[3] Виндиш в Швейцарии, при слиянии рек Ааре и Рёйс.

[4] Клувер помещает сунициев между Руром и Маасом.

[5] Некоторые учёные полагали, что этот мост через Маас мог быть началом и основой города Маастрихта.

[6] ТАЦИТ, «История», IV, 67—68.

[7] Риголь – деревня на Мозеле, ниже Трира.

[8] Место, впоследствии прославленное в нашей истории победой Хлодвига над алеманнами, одержанной им после молитвы к Богу Клотильды. Современное название – Зальпик в герцогстве Юлих.

[9] КВИНТИЛИАН, «Наставления оратору», X, 1.

[10] Определение этих мест, весьма спорное среди географов, было предоставлено мне г-ном д’Анвилем, к которому я охотно обращаюсь по таким вопросам и всегда с пользой.

[11] Набалия.

[12] Эти хроники потребовали бы множества цитат. Чтобы не перегружать поля, я предпочитаю отослать к г-ну де Тиллемону.

[13] Я следую чтению «Эпитомы» Аврелия Виктора: Tracheam Ciliciam. Это чтение одобрено многими учёными, соответствует истории и раскрывает ошибку, закравшуюся в издания Светония, Аврелия Виктора и «Хроники» Евсевия: Thraciam, Ciliciam.

Среди государей, пришедших к верховной власти силой оружия и не призванных к ней правом рождения, нет ни одного, чье восшествие было бы более счастливым и почетным во всех отношениях, чем восшествие Веспасиана. Он был возведен на трон и провозглашен императором без всяких интриг и усилий с его стороны, почти не участвуя в этом иначе, как лишь соглашаясь на горячие желания тех, кто хотел его возвышения. У него были враги, которых нужно было победить, но он победил их, не обнажая меча сам. Полководцы и армии, едва знавшие его, сражались за его дело с удивительным рвением и с блистательным успехом. Когда все препятствия были устранены, он спокойно вступил во владение Италией и Римом, где его ждали и желали все сословия государства как восстановителя и спасителя империи.

Сенат, заботясь об общем благе и зная, сколь сильно республика пострадала от частых и жестоких потрясений, вызванных чередой недавних революций, с почтением взирал на мудрого государя, который будет использовать свое высокое положение лишь на благо тех, кто должен ему повиноваться [1]. Народ, измученный бедствиями гражданских войн, ожидал от доброты Веспасиана прочного восстановления мира и изобилия. Военные лучше других знали его заслуги в ратном деле. Они сравнивали его с трусливыми и неспособными императорами, чьи приказы им приходилось исполнять, и надеялись с ним вернуть себе прежнюю славу.

Именно поэтому не лесть и даже не просто долг, а искренние чувства привлекли в Бриндизи, когда стало известно, что он скоро туда прибудет, бесчисленное множество людей всех сословий, полов и возрастов. Муциан и первые лица сената прибыли в этот город; и Веспасиан укрепил их хорошее мнение о себе легкостью в общении, мягкостью манер, не выказывая величия императора, но скорее скромность частного лица или, по крайней мере, государя, помнящего, что он не рожден для империи и что те, кто оказывает ему почтение, долгое время были его равными.

Весь путь от Бриндизи до Рима был окаймлен невероятной толпой народа, осыпавшей его самыми теплыми и славными приветствиями; а когда он приблизился к столице, она почти опустела из-за крайнего рвения всех жителей выйти навстречу тому, кого они называли благодетелем и спасителем республики, единственным императором, достойным Рима. Ему стоило огромного труда пробиться сквозь волны этого бесчисленного множества людей, чтобы добраться до своего дворца; и пока он приносил благодарственные жертвы, весь город ликовал и пировал. Каждый в соревновании примешивал к возлияниям богам молитвы о процветании государя. Они молили небо сохранить Веспасиана для общего блага как можно дольше и навеки утвердить власть за его потомками.

Домициан был единственным, кто мало участвовал в этом всеобщем ликовании, терзаемый слишком обоснованными тревогами о своем прошлом поведении и все еще вынашивая в уме планы, противные его долгу. Он покинул Галлию, чтобы встретить отца в Италии. Веспасиан увидел его в Беневенте и принял сурово, в то время как всем остальным оказывал знаки своего благоволения и дружбы.

Этот мудрый государь, взяв бразды правления, полностью оправдал возложенные на него высокие надежды. Трудолюбивый и усердный, убежденный, что жизнь императора – это жизнь труда, он полностью посвятил себя заботам о государстве, ежедневно вставая на рассвете и начиная день с нескольких часов, отданных решению текущих дел. Благодаря этому неустанному усердию он сумел восстановить все части государства, расшатанные и поврежденные потрясениями гражданских войн.

Мы видели, до каких крайностей доходила распущенность военных. Порядок не возвращается мгновенно, и мятежный дух бродит еще долго, прежде чем исчезнет. Одни гордились своей победой. Побежденные хранили горечь поражения. Веспасиан, всегда твердый в отношении солдат, не изменил себе, став императором. Среди побежденных он распустил самых непокорных, а остальных принудил к строгой дисциплине. Что касается войск, возведших его на престол, то, далекий от того, чтобы потакать им мягкостью, он даже заставил их долго ждать наград, на которые они могли справедливо рассчитывать.

Он вернул сенату и всадническому сословию их прежний блеск. Эти два сословия были и уменьшены численно жестокостью прежних государей, и опозорены недостойными людьми, которых в прежние времена по нерадению допустили в их ряды. Веспасиан, пользуясь властью цензора, провел пересмотр и составил новый список сенаторов и всадников. Он с позором изгнал тех, кто был запятнан каким-либо бесчестьем, и заменил их самыми достойными людьми Италии и провинций. Едва ли он нашел двести сенаторских семей, но увеличил их число до тысячи. Он также создал новых патрициев, среди которых четверо известных нам особо прославляют его выбор: знаменитый Агрикола, отец Траяна; Аррий Антонин, дед по матери императора Антонина; и Анний Вер, дед по отцу Марка Аврелия.

Впрочем, возвышая достоинство сенаторов, Веспасиан вовсе не стремился взращивать в них тираническую гордость, ущемляющую общую свободу. Он желал, чтобы каждый пользовался своими правами; и по поводу спора между сенатором и всадником, представшего перед ним, он вынес следующее решение: «Оскорблять сенатора бранными словами не дозволено, но естественное право и законы позволяют отвечать ему оскорблением на оскорбление».

Он устранил множество судебных тяжб, которые чрезмерно умножились во время смут. Поскольку отправление правосудия было прервано, старые процессы оставались нерешенными, а бесчисленное количество новых возникло из-за насилий, которые неизбежно влечет за собой гражданская война. Он учредил комиссию, чтобы вернуть каждому то, что было несправедливо отнято во время войны, и чтобы без промедления разбирать дела, находившиеся в ведении центумвиров [коллегия судей в Древнем Риме]. Эта палата так хорошо исполнила свой долг, что за очень короткое время была рассмотрена масса дел, которые, казалось, могли длиться дольше, чем жизнь тяжущихся, и суды пришли в порядок. В течение всего своего правления Веспасиан следил за точным отправлением правосудия и часто сам его вершил.

Роскошь за столом была застарелым злом, сильнее всех законов. Веспасиан запретил ее своим примером, и при императоре, любившем простоту, частные лица стыдились тратиться на безумные излишества. Эта реформа оказалась долговечной и сохранялась еще при Траяне, во времена, когда писал Тацит.

Что касается беспорядков, оскорбляющих нравственность, то, конечно, не стоит ожидать от языческого принца столь же очищенных представлений на этот счет, как максимы христианства. Сам Веспасиан не был целомудрен, как я уже отмечал. Тем не менее он проявил рвение в борьбе с крайними излишествами. Он возобновил сенатусконсульт [постановление сената], принятый при Клавдии, который осуждал на рабство свободных женщин, вступавших в связь с рабами. Поскольку ничто так не способствует развращению молодежи, как легкость получения денег в долг, он восстановил древние законы против ростовщиков, дававших деньги сыновьям знатных семейств, лишив их права требовать уплаты даже после того, как должник становился хозяином себя и своего имущества после смерти отца.

Все, что отдавало изнеженностью, было ему так ненавистно, что, когда к нему явился надушенный юноша, недавно назначенный на военную должность, чтобы поблагодарить его, он с негодованием отстранился и добавил суровый выговор: «Лучше бы ты пах чесноком!» – и отменил свое распоряжение о назначении.

Его мягкость, умеренность и любовь к простоте оставались неизменными от начала правления до самой смерти. Он никогда не скрывал своего скромного происхождения и даже, казалось, нарочно подчеркивал его, сохраняя, как я уже говорил, некоторые семейные вещи и загородный домик в том виде, в каком их оставила его бабка. Нашлись льстецы, которые попытались составить ему родословную, возводя его к основателям Риети, его родины, и даже к спутнику Геркулеса, памятник которому показывали на большой дороге, проходившей через земли сабинян. Веспасиан посмеялся над ними, и это было всей их наградой за лесть.

Он был так далек от поиска внешнего блеска и роскоши, что в день триумфа над иудеями, устав от долгой церемонии, не смог удержаться и с совершенно обаятельной прямотой сказал: «Я наказан по заслугам! Какой резон в мои годы украшать себя триумфом, будто эта честь принадлежала моим предкам или я мог на нее надеяться?» Некоторые, возможно, сочли, что он зашел слишком далеко в пренебрежении к внешним почестям, когда, получив письмо от Вологеза с пышной надписью: «АРСАК, ЦАРЬ ЦАРЕЙ, – ФЛАВИЮ ВЕСПАСИАНУ», он в ответе придерживался того же стиля и, не принимая никакого титула, назвал его царем царей. По нашим понятиям, Веспасиан в этом случае как будто не поддержал должным образом императорское величие перед иностранцем. Но его ум, устремленный к сути, считал мелочностью все, что касалось чистой формальности.

Он жил просто с сенаторами, приглашал их к своему столу и сам ходил к ним. Словом, он был императором только благодаря своей неустанной заботе об общественном благе. Во всем остальном он вел себя как простой гражданин.

Он выказывал сенату как собранию такое уважение и почтение, каких не видели со времен Августа. Он регулярно посещал заседания, советовался по всем делам, и если болезнь или усталость мешали ему высказаться лично, он поручал это не квестору [должностное лицо], а своим сыновьям, которые выступали его толкователями.

Ничто в правлении Веспасиана не кажется мне более достойным уважения, чем полное единодушие, царившее между ним и его сыном Титом. Однако любители раздоров пытались посеять тень разлада. Когда Тит взял Иерусалим, солдаты, вне себя от радости, провозгласили его Императором, или победоносным полководцем, а когда он собрался уезжать, умоляли и даже угрожали, чтобы он остался с ними или взял их с собой. Некоторые заподозрили тут тайный маневр Тита и план создать на Востоке независимое от отца владение. Он прибыл в Египет и во время церемонии посвящения быка Аписа надел диадему по древнему обряду. Но этот царский знак, принятый Титом, дал повод для злых толкований. Узнав об этих слухах, он решил разрушить их поспешным возвращением в Италию. Он явился к отцу нежданно и, подойдя, сказал, словно опровергая нелепые подозрения: «Вот я пришел, отец, вот я».

Сомнительно, коснулись ли эти подозрения самого Веспасиана. Достоверно то, что в его поведении это не проявилось. Он разделил с сыном честь триумфа, сделал его своим соправителем в цензуре и трибунской власти, своим коллегой в семи консульствах. Тит был его первым министром: писал письма, составлял эдикты от имени отца. Наконец, он принял должность префекта претория [командующего преторианской гвардией]. Таким образом, Веспасиан доверил сыну и преемнику заботу о своей безопасности и жизни, и трудно сказать, кому из них эта полная искренности сердечность делает больше чести.

Великодушное доверие Веспасиана распространялось, с соблюдением всех пропорций, на всех, кто ему повиновался. Полагаясь на их привязанность, потому что знал, что заслужил ее, он отменил, еще во время войны, позорный обычай обыскивать тех, кто хотел приблизиться к императору. Ворота его дворца всегда были открыты, и Дион прямо говорит, что они не охранялись; что, по крайней мере, означает, что стража получила приказ никому не отказывать во входе.

Никогда те зловещие подозрения, которые под прежними императорами стали причиной гибели стольких невинных, не овладевали умом Веспасиана. Он был настолько не склонен к ним, что, когда его друзья уговаривали его остерегаться Меттия Помпозиана, который, как они утверждали, родился под расположением звезд, сулившим ему императорскую власть, он не только не попытался устранить его, но даже возвысил, назначив консулом, сказав: «Если он станет императором, то вспомнит, что я сделал ему добро». Однако стоит отметить, что у Веспасиана уверенность в своем гороскопе и гороскопе своих детей несколько омрачала славу этого великодушного поступка. Он настолько в них верил, что осмелился заявить в сенате: «Мои дети будут моими преемниками, или у меня не будет преемников вовсе».

Тем не менее, несомненно, что он не любил кровопролития. Бесчеловечные зрелища гладиаторских боев, какими бы узаконенными обычаем они ни были, казались ему тем, чем они и являлись, и не доставляли ему удовольствия. Тем более он щадил знатную кровь; и если в его правление встречаются примеры казней безвинных, то либо вину следует возложить на Муциана, который некоторое время правил с абсолютной властью в его отсутствие, либо согласие Веспасиана было дано по оплошности. Даже самые справедливые наказания вызывали у него слезы.

Он не был мстительным, и даже память о нанесенных обидах не могла поколебать его кротость. Он с великолепием выдал замуж дочь своего врага Вителлия, снабдив ее богатым приданым. Один жалкий вольноотпущенник Нерона некогда оскорбил его в обстоятельствах, когда обида была особенно чувствительна. Нетерпение, с которым Веспасиан переносил позор, падавший на всю империю из-за того, что Нерон переодевался актером и театральным музыкантом, навлекло на него, как я уже упоминал, немилость и запрет появляться при дворе. Когда он спросил у Феба, исполнявшего обязанности придворного пристава, куда ему удалиться, куда идти, наглый вольноотпущенник ответил ему словом, равнозначным нашему «На виселицу». Когда Веспасиан стал императором, Феб пришел в ужас: он явился с униженными извинениями и просил пощады. Веспасиан ограничился тем, что повторил его же слова: «Ступай, – сказал он, – на виселицу».

Если он оставлял безнаказанной наглость раба, можно судить, с какой снисходительностью он терпел вольности друзей. Его терпение подвергалось испытанию со стороны Муциана, который, считая, что даровал ему империю, вел себя с ним почти как равный. Веспасиан сносил это и никогда не делал ему выговоров иначе как в кругу общих друзей. На людях же он продолжал оказывать ему все возможные знаки уважения и признательности: возвышал его и дважды, и трижды назначал консулом.

Он не обижался на шутки и отвечал тем же. Если против него вывешивали пасквили, как то уже вошло в обычай в Риме, он приказывал вывешивать ответные, защищаясь так же, как нападали, и менее заботясь о сохранении своего достоинства, чем о том, чтобы даже не заподозрили его в высокомерии.

Лишь философы вынудили его проявить к ним строгость, противную его натуре. Стоицизм к тому времени сильно распространился в Риме, и его гордые максимы, воспринятые узкими и горячими умами [1], внушали многим любовь к свободе, граничащую с мятежом, и решительное отвращение к монархии. Тиранния последних Цезарей дала им прекрасный материал для их рвения, и, не учитывая, что обстоятельства сильно изменились, они злоупотребляли мягкостью правления Веспасиана, подрывая своими речами основы власти, которую должны были бы учить народ уважать и ценить. Некоторые высказывались открыто и публично проповедовали независимость. Эта вольность могла иметь пагубные последствия, и тем не менее Веспасиану понадобилось давление со стороны Муциана, чтобы принять суровые меры против этих учителей мятежа. Он изгнал их из Рима указом, сделав исключение лишь для Музония, чье звание римского всадника и, по-видимому, большая сдержанность заслужили ему эту привилегию.

Двое из них, самые неистовые, были приговорены к заточению на островах, и своим поведением они доказали справедливость вынесенного им приговора. Гостилий, узнав о своем осуждении, тут же начал обличать монархию, и это стало для него поводом продолжить свои нападки с еще большей яростью. Деметрий-киник не подчинился и даже нарочно выказал Веспасиану свою наглость: не встал при его появлении и не оказал ему никаких знаков уважения. Веспасиан ограничился тем, что велел передать ему: «Ты делаешь все, чтобы я лишил тебя жизни, но я не убиваю собаку, которая лает».

Однако некоторое время спустя он был вынужден казнить одного из этих киников, чья дерзость не могла быть укрощена меньшей строгостью. Двое этих мнимых философов, позоривших своим безумием столь прекрасное имя, тайно вернулись в Рим вопреки запрету, и один из них, по имени Диоген, явился в театр и начал бесстыдно поносить Тита за его связь с Береникой. Дерзкого схватили и высекли розгами. Его товарищ, Эрас, полагал, что отделается той же карой, и подражал наглости Диогена, даже превзойдя ее. Но он ошибся в своих ожиданиях. Его сочли более виновным, чем его товарищ, поскольку он не внял его примеру, и ему отрубили голову.

Нельзя не сожалеть о том, что человек, во многих отношениях столь достойный, как Гельвидий Приск, своими дикими поступками раздражал власти, которые вовсе не заслуживали быть для него примером. Ему следовало бы скорее брать пример со своего тестя Тразеи, который, избегая участия в преступлениях Нерона, никогда не забывал оказывать ему уважение. Гельвидий, о чьих неосторожных выходках по отношению к Веспасиану я уже упоминал, казалось, упорной дерзостью намеренно стремился его разозлить. Когда все сословия вышли встречать этого принца, только что прибывшего в Италию, он один не назвал его Цезарем, а обращался с ним как с частным лицом. Во всех эдиктах, изданных им во время его претуры, он не упоминал императора. Наконец, он часто открыто противоречил ему в сенате с дерзостью, выходившей за все границы, так что Веспасиан не только был измучен, но и заподозрил, что за этими вспышками Гельвидия стоит расчет и что он пытается создать себе партию. Можно предположить, что Муциан еще более разжигал эти подозрения и именно он склонил Веспасиана предать Гельвидия суду сената.

Так, при первой же новой выходке этого дерзкого сенатора народные трибуны схватили его и передали в руки своих служителей. Мы мало осведомлены о последовавшем процессе; известно лишь, что Веспасиан сослал его, а затем послал приказ казнить.

Он поступил так против своей воли и вскоре раскаялся. Он хотел отменить приказ и послать вдогонку за теми, кто его вез, но его обманули: убедили, что уже слишком поздно и Гельвидий мертв.

Смерть Гельвидия – пятно на правлении Веспасиана. Достаточно было удалить от дел и из города человека с чрезмерно республиканским духом, хотя в остальном он украшал свой век возвышенностью добродетели. Впрочем, я не намерен оправдывать его безрассудную дерзость и несгибаемую свободу. Мне даже кажется, что Тацит его не одобрял и осудил поведение Гельвидия, не называя его по имени, когда после похвалы кротости и мудрости Агриколы, смягчавшего свирепый нрав Домициана, добавил прекрасное и мудрое замечание: пусть те, кто умеет восхищаться лишь крайностями, узнают, что даже при дурных правителях могут существовать великие люди [2], а скромность и почтительность к власть имущим, если они сочетаются с деятельностью и твердостью, заслуживают большего уважения, чем буйные выходки тех честолюбцев, которые, не принеся пользы государству, стремились лишь нашуметь своей смертью.

Точная дата изгнания и смерти Гельвидия неизвестна. Тиллемон относит эти события, как и изгнание философов, примерно к 826 и 827 годам от основания Рима.

Одной из главных забот Веспасиана было восстановление города в его прежнем великолепии. Когда он пришел к власти, Рим еще не оправился после пожара при Нероне. Его облик был обезображен развалинами и пустырями. Чтобы ускорить восстановление, Веспасиан разрешил занимать пустующие участки, если их владельцы не отстроят их в установленный срок. Он сам восстановил многие общественные здания, но, всегда избегая тщеславия, приказал высекать на них не свое имя, а имена первостроителей. Особенно он заботился о восстановлении Капитолия, начатом еще до его возвращения, как я уже говорил вслед за Тацитом. Гельвидий Приск, тогда претор, заложил первый камень. Но, вероятно, часть работ оставили для Веспасиана, чтобы и он мог приложить руку. Он лично носил на спине обломки, подавая пример сенаторам, дабы ни один гражданин не уклонялся от участия в деле, посвященном религии и почитанию величайшего из богов.

Не довольствуясь восстановлением Рима, он украсил его новыми постройками: храмом Мира, о котором я уже упоминал; храмом в честь Клавдия, которому был обязан своим возвышением; и огромным амфитеатром, частично сохранившимся до наших дней под именем Колизея. Последний он не успел завершить, и его освятил уже его сын Тит.

Такой мудрый правитель не мог не покровительствовать наукам и искусствам. Он первым назначил жалование преподавателям греческого и латинского красноречия – по 100 тысяч сестерциев в год из казны [3]. Он также щедро награждал лучших поэтов своего времени, хотя те и уступали поэтам эпохи Августа. Сальций Басc, чей талант высоко ценился при Веспасиане, получил от него единовременно 500 тысяч сестерциев [4]. От его стихов ничего не сохранилось, но Валерий Флакк, Марциал и Стаций (хотя последние двое прославились уже при Домициане) подтверждают мое суждение об их достоинствах, основанное на мнении знатоков.

Светоний также хвалит Веспасиана за награды архитекторам, механикам и музыкантам. Эта щедрость заслуживает похвалы, но еще больше – его забота о простых работниках. Один инженер предложил дешевый способ доставки огромных колонн на Капитолий. Веспасиан похвалил изобретение и наградил автора, но отказался от его реализации, сказав: Нужно, чтобы простой народ мог зарабатывать на жизнь.

Но среди добродетелей этого принца был и недостаток – любовь к деньгам. Его упрекали за восстановление отмененных при Гальбе налогов, введение новых обременительных сборов и удвоение податей в некоторых провинциях. Нельзя оправдать и его открытые спекуляции, позорные даже для частного лица: он скупал товары лишь для перепродажи. Более того, он продавал должности соискателям, а оправдания – обвиняемым, виновным или нет. Его любовница Ценис вела эти дела, и доходы были так велики, что все считали: она делится с императором. Веспасиана также обвиняли в том, что он намеренно ставил на финансовые должности самых жадных людей, чтобы затем конфисковать их богатства, – как губки, которые сжимают, дав им пропитаться.

У этой скупости могли быть причины, но несомненно, что она была в его натуре. Прожив долго в стесненных обстоятельствах, он научился ценить деньги. Это ему высказал старый раб, который, видя его императором, умолял даровать ему свободу без выкупа. Когда Веспасиан отказал, раб сказал: Вижу, лиса меняет шкуру, но не нрав. Оспорить его любовь к деньгам невозможно.

Веспасиан нисколько не скрывал своей жадности к деньгам. Можно даже сказать, что он этим хвастался, совершенно не заботясь о достоинстве своего положения. Когда депутаты одного города или народа пришли сообщить ему, что по общественному решению было выделено миллион сестерциев [5] на возведение ему колоссальной статуи, он сказал им, протягивая руку, сложенную ковшом: «Поставьте ее здесь без промедления – вот вам и готовый постамент». Подобные черты характера часто встречаются в его жизни. Один из его офицеров, которого он ценил и любил, просил дать какому-то человеку, которого он называл своим братом, должность интенданта. Принц заподозрил, что здесь есть сделка: он тайно вызвал самого кандидата и, получив от него сумму, обещанную тому, кто его поддерживал, немедленно дал ему желаемую должность. Тем временем проситель, ничего не зная о случившемся, снова пришел к Веспасиану с той же просьбой. «Советую тебе, – сказал ему Веспасиан, – поискать другого брата, потому что тот, кого ты считал своим братом, теперь мой».

Во время поездки в носилках он заметил, что его погонщик мулов остановился, как бы чтобы подковать животных, и один проситель воспользовался случаем подать ему прошение. «Сколько ты заработал на подковке мула?» – спросил Веспасиан у погонщика и заставил его отдать половину суммы.

Выражение Веспасиана, как всем известно, стало у нас поговоркой. Он ввел налог – который наши авторы сочли неуместным объяснять – на мочу; и Тит, его сын, обладавший благородной душой, выразил ему свое неодобрение столь грязным побором. Когда Веспасиан получил первые деньги от этого налога, он поднес их к носу сына и спросил, воняют ли они. «А между тем, – добавил он, – вы знаете, откуда эти деньги».

Видно, что он старался прикрыть насмешками, часто довольно удачными, стыд и низость своей склонности. Но от этого он не становится менее виновным в неприличной жадности; и вполне заслуженно александрийцы дали ему прозвище Кибиосакт, которым они когда-то клеймили низкую алчность одного из своих царей. Римляне также высмеивали его на его же похоронах. У них был комический обычай изображать умершего шутом, который воспроизводил его характер жестами и речами. Тот, кто играл эту смешную роль на похоронах Веспасиана, спросил, во сколько обошлась церемония. Когда ему ответили, что она стоила десять миллионов сестерциев [6], он воскликнул: «Дайте мне эти деньги, а мое тело, если хотите, выбросьте в Тибр!»

Однако несколько весьма важных соображений должны, если не оправдать Веспасиана – ибо среди приведенных мною фактов есть совершенно непростительные, – то по крайней мере помешать тому, чтобы о нем сложилось презрительное мнение, и в значительной степени восстановить его репутацию.

Во-первых, если он и продавал помилование, то никогда не осуждал невинного, чтобы завладеть его имуществом; и после Калигулы и Нерона это уже заслуга. Он даже не конфисковал имущество тех, кто погиб, сражаясь против него, и позволил их наследство перейти к детям или другим наследникам.

Во-вторых, он застал финансы в таком истощении из-за расточительности своих предшественников, грабежей их министров и неизбежных трат гражданских войн, что, придя к власти, объявил: государству требуется сорок миллиардов сестерциев [7] (что составляет пять миллиардов наших турских ливров), чтобы выжить. При такой ужасающей нужде он не мог облегчить участь народа и даже был вынужден увеличить налоги.

Наконец, очень сильный аргумент в его защиту – то, что он отлично использовал деньги, добытые зачастую отвратительными способами. Простой и бережливый в личных расходах, он был щедр в тратах на общественные нужды. Я не говорю здесь о зданиях, которыми он украсил столицу; но он проявлял великую щедрость ко всем, кто ее заслуживал. Он помог многим войти в сенат, восполнив недостаток их состояния. Он поддерживал бедных консуляров ежегодной пенсией в пятьсот тысяч сестерциев [8]. Он возместил ущерб, понесенный многими городами от землетрясений (как Саламин и Пафос на Кипре) или пожаров, и даже добавил к этому новые украшения. Он провел значительные работы и расходы на большие дороги, не притесняя жителей тех мест, через которые они проходили. Я уже упоминал о его щедрости к тем, кто успешно занимался науками и искусствами. Такое достойное использование общественных богатств, несомненно, показывает великого правителя. Если бы Веспасиан удовлетворял алчность придворных безрассудными подачками, они сочли бы его щедрым и легко простили бы ему те предосудительные способы, какими он наполнял свою казну.

Чтобы завершить портрет Веспасиана, я должен сказать несколько слов о его частной жизни, где царили простота и приятная непринужденность. Как я уже говорил, он рано утром принимался за работу и только после прочтения писем и ежедневного отчета о состоянии своего дома допускал друзей к своему пробуждению. Пока они оказывали ему знаки внимания, он сам грелся и одевался. Затем шли государственные дела, где нужно было держаться с достоинством. Когда они заканчивались, остаток дня посвящался отдыху: прогулкам, краткому сну, бане и наконец скромному, но достойному ужину, на который он всегда приглашал нескольких знатных гостей. Тогда он предавался своей природной веселости, и это были те самые моменты, которые его чиновники тщательно выжидали, чтобы просить у него милостей. Он очень любил шутить, как видно из нескольких его острот, приведенных выше, и в этом жанре позволял себе не только учтивость и игривость, но и вольность.

После этого изложения характера и правления Веспасиана, а также составленных мною хроник его царствования, мне осталось рассказать лишь о немногих событиях.

Муциан умер раньше него, трижды побывав консулом. Мы не знаем подробностей о том, чем занимался при Веспасиане этот человек, более знаменитый, чем достойный уважения; замечу лишь, что он был писателем. Плиний часто цитирует его, особенно в вопросах восточной истории и географии; а из другого источника мы узнаем, что он собрал и опубликовал все, что смог найти в древних библиотеках, о памятниках ума и красноречия знаменитых римлян, процветавших в последние годы республики. Плиний также не обошел вниманием суеверную привычку Муциана: чтобы уберечься от глазной болезни, он носил на себе живую муху, завернутую в белый лоскут.

Смерть галла Сабина и его жены Эппонины была предварена и сопровождалась крайне трогательными обстоятельствами. Я уже говорил, как Сабин, приняв участие в восстании Цивилиса, был побежден секванами. Он мог легко бежать в Германию, но его удерживала любовь к молодой жене, самой добродетельной и совершенной из женщин, которую он не мог ни оставить, ни взять с собой. У него были глубокие и обширные подземные пещеры, служившие тайником для его сокровищ, о которых никто не знал, кроме двух его вольноотпущенников. Решив спрятаться там самому, он отпустил всех слуг, делая вид, что собирается отравиться, и оставил при себе только двух вольноотпущенников, в чьей непоколебимой верности был уверен. С их помощью он поджег свою загородную виллу, чтобы все поверили, будто его тело сгорело в пламени, а сам удалился в пещеру и послал одного из них к жене сообщить, что его больше нет. Он знал, каким жестоким ударом это для нее станет, и хотел, чтобы искренность горя Эппонины убедила всех в правдивости слухов о его смерти. Так и вышло. Эппонина, в отчаянии, бросилась на землю, предалась рыданиям, слезам и стонам и провела в таком состоянии три дня и три ночи без еды. Сабин, узнав о ее состоянии, испугался последствий и тайно дал ей знать, что не умер, а скрывается в надежном убежище, но просит ее продолжать демонстрировать горе, чтобы поддержать заблуждение, спасительное для него.

Эппонина прекрасно разыграла комедию: она навещала мужа по ночам, а затем возвращалась, не вызывая ни малейших подозрений в столь странной тайне. Постепенно она осмелела, её отсутствия становились всё дольше, и она почти совсем заживо погребла себя вместе с Сабином, лишь изредка наведываясь в город. Более того, забеременев, она сама приняла роды, подобно львице в своём логове, и вскормила своим молоком двух сыновей, появившихся на свет в этом печальном убежище. Один из них впоследствии умер в Египте; другой путешествовал по Греции и, возможно, был ещё жив, когда Плутарх писал об этом. Эппонина провела в этом мрачном уединении девять лет подряд, если не считать промежутка в семь месяцев, когда, обнадёженная данными ей обещаниями, она привела мужа в Рим, так искусно его замаскировав, что его невозможно было узнать. Не найдя ничего прочного в том, на что ей дали надежду, она вернулась с ним в пещеру.

Наконец, Сабин был обнаружен. Его схватили вместе с женой и детьми и отправили всех в Рим как пленников. Они предстали перед императором, и Эппонина в этом крайнем положении вновь подтвердила своё имя, которое на кельтском языке означало «Героиня». Она смело говорила с Веспасианом, пытаясь растрогать его, и, подводя к нему детей, сказала: «Цезарь, я родила этих печальных плодов нашего несчастья и вскормила их во мраке, чтобы умножить число просителей перед тобой». Веспасиан прослезился, но всё же отправил Сабина и Эппонину на казнь, пощадив лишь их детей. Неверно понятая государственная необходимость и римские принципы, всегда жестокие к чужеземцам, ожесточили его против таких трогательных мольб и против собственного милосердия.

Эппонина, вне себя, перестала сдерживаться и, дерзко оскорбляя князя, которого не могла смягчить, упрекала себя за униженные мольбы, на которые опустилась, заявив ему, что она жила во мраке гробницы с большим удовлетворением, чем он на троне. Казнь этой благородной галки потрясла весь Рим, и Плутарх приписывает мести богов падение дома Веспасиана, пресекшегося в его двух сыновьях.

Заговор Цецины и Эприя Марцелла – последнее событие, о котором Дион рассказывает перед смертью Веспасиана; и мне нечего добавить к тому, что я уже сказал в «Фастах», разве что Тит имел все основания спешить, чтобы предотвратить очень серьёзную опасность, и что, когда он приказал заколоть Цецину, у него было явное доказательство его вины – мятежная речь, написанная его рукой и предназначенная для подстрекательства солдат к бунту. Поэтому некоторые напрасно обвиняли Тита в том, что он хотел отомстить Цецине из-за ревности к Беренике и устранил любимого соперника.

Веспасиан достиг почти семидесяти лет, не страдая ни от каких недугов, кроме приступов подагры, и не нуждаясь ни в каком режиме, кроме воздержания, которое он регулярно соблюдал один день в месяц. Его весёлый нрав, несомненно, сильно способствовал его хорошему здоровью. Он не тревожился по пустякам; даже мнимые предзнаменования, пугавшие других, были для него поводом для шуток. Распространился слух, что мавзолей Цезарей внезапно раскрылся. «Это чудо меня не касается, – сказал Веспасиан, – я не из рода Августа». Когда на небе появилась комета с хвостом, он сказал тем, кто обсуждал это: «Если этот знак угрожает кому-то, то это царю парфян, у которого длинные волосы, а не мне, лысому».

Его болезнь началась с лёгкой лихорадки, которую он почувствовал, находясь в Кампании. Он сразу вернулся в Рим, откуда отправился, как обычно, в своё загородное поместье близ Риети, где обычно проводил летнюю жару. Там он обильно пользовался минеральными водами Кутилий [9], которые были чрезвычайно холодны. Эти воды не подходили для его состояния; и когда болезнь значительно усилилась, он сам осознал опасность и сказал: «Мне кажется, я становлюсь богом». Этими словами он намекал на предстоящее обожествление после смерти. Он слабел с каждым днём, но не прерывал своих обычных занятий; занимался делами, принимал посетителей, лёжа в постели. Наконец, почувствовав приближение конца, он сделал усилие, чтобы подняться, сказав: «Император должен умереть стоя», – и скончался на руках поддерживавших его 24 июня 830 года от основания Рима, прожив 69 лет, 7 месяцев и 7 дней и процарствовав 10 лет без 6 дней: ибо мы отметили, следуя Тациту, что он отсчитывал начало своего правления с 1 июля, дня, когда был провозглашён императором в Александрии.

Веспасиан стал первым после Августа императором, сумевшим примирить римский народ с монархией. После 56 лет тирании он дал Риму и миру вкусить сладость мудрого и доброго правления. Его смело можно сравнить с Августом, превосходя его законностью путей, приведших его к власти, и равняясь с ним в том, как он ею пользовался.

Прежде чем перейти к правлению Тита, старшего сына и преемника Веспасиана, я должен наконец рассказать читателю о войне с иудеями и взятии Иерусалима.

Примечания:

[1] ФЛАВИЙ ИОСИФ, «Иудейская война», VII, 22.

[2] ТАЦИТ, «Агрикола», 44.

[3] Двенадцать тысяч пятьсот ливр = 17 693 франка 97 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[4] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливр = 88 466 франков по расчёту г-на Летронна.

[5] Сто двадцать пять тысяч ливр = 176 932 франка 26 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[6] Один миллион двести пятьдесят тысяч ливр = 1 769 322 франка 60 сантимов по расчёту г-на Летронна.

[7] Эта сумма показалась Бюде чрезмерной, и он сокращает её вдесятеро, заменя quadringenties на quadragies.

[8] Шестьдесят две тысячи пятьсот ливр = 88 466 франков по расчёту г-на Летронна.

[9] Котильяно, в герцогстве Сполето.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОГО ТОМА