— Всем стоять!

— Не двигаться!

Бабах!

— Руки вверх, глаза вниз!

— Все на пол!

Бабах!

— Быстро! Быстро!

— Лежать!

Бабах!

— Прочь с дороги!

Грабители веером разбежались по залу, стреляя из револьверов в потолок. Толчками, оплеухами и ударами по ногам заставляя посетителей банка ложиться на пол.

«Грамотно работают черти, — задумчиво прокомментировал Захребетник, наблюдая за происходящим из-за кадки с пальмой. — Явно не первый раз берут банк, да и чувствуется, что тренировались страховать друг друга».

«Давай, делай уже что-то! — потребовал я. — Ты зачем управление брал? Чтобы за деревом прятаться? Сам же сказал, что повеселимся».

«Погоди, — отмахнулся он, — успеется. Не помнишь, кто из нас револьвер не стал с собой брать? На „эм“ начинается, на „эл“ заканчивается. А магией тут не размахнёшься — слишком много посетителей, куча трупов будет. Не боись, сейчас что-нибудь придумаю!»

— Отвалили от касс!

Грабители добрались до стоек с кассами.

— На пол! Быстро легли!

Трое перескочили через стойки и принятлись жёстко укладывать замешкавшихся клерков на пол, не скупясь на удары. У всех банковских работников на лицах застыло неподдельное удивление вперемешку с замешательством. Похоже, Первый Государев банк никогда не грабили, и клерки от такой наглости впали в ступор, не зная, что делать.

«Надеюсь, хоть у одного достанет мозгов вызвать полицию, — буркнул Захребетник. — Вот будет смешно, если в государевом банке даже тревожной кнопки нет».

Между тем один из грабителей залез на стойку и громогласно объявил:

— Здравствуйте, дамы и господа! Мы — ваши государи, если вы успели заметить.

Он окинул взглядом зал и сделал знак одному из своих подельников, указывая на входные двери. И продолжил орать на весь зал:

— Мы грабили вас много лет, так что потерпите ещё несколько минут. Хотите остаться в живых? Выкладывайте червонцы прямо сейчас.

В это время двое грабителей за его спиной суетливо выгребали деньги из касс. Хватали ассигнации, сминая бумажки, и засовывали в большие мешки.

— Сейчас ваш государь Иван пройдётся по залу, и вы отдадите ему деньги. Не жмитесь, господа! Это обычный налог. Мы, государи, имеем право обдирать своих подданных, когда захотим.

«Интересненько, — хмыкнул Захребетник. — Это политическая провокация или особая задумка для отвлечения внимания?»

«Ты делать хоть что-то собираешься? — гаркнул я на него. — Или так и будешь смотреть? Ты что, струсил⁈»

«Спокойствие, Миша, только спокойствие. Чем позже мы начнём их гасить, тем лучше. Ты лучше обрати внимание вон на того типа. Вон того, который в сторонке стоит. Что-то вокруг него магический фон больно подозрительный».

«Где? Ничего не вижу».

Захребетник вытащил из кармана «регента», нацепил на нос и осторожно выглянул между листьями пальмы. Я почувствовал, как у меня холодеет под ложечкой — вокруг одного из грабителей в воздухе плавали тонкие тёмные нити. Их было не слишком много, к тому же едва видимых, но не было никакого сомнения, что это дело рук колдуна или ведьмы.

«Внимательнее смотри, — шепнул Захребетник. — Это его собственная магия, а не чужая».

«Снова колдун?»

«Ученик. Едва входящий в силу. Удачно мы, однако, в банк зашли».

В это время грабители закончили паковать добычу, обобрав кассы и большую часть посетителей.

— Время, государь Михаил?

— Шестьдесят!

— Двигаем, государи. У нас ещё много-много интересных дел.

Бабах!

Предводитель банды выстрелил в потолок и заорал:

— Всем лежать и не двигаться! Кто поднимет голову — получит в неё пулю!

Но стоило им двинуться к выходу, как Захребетник тоже пришёл в движение. Тенью метнулся за скамейкой для посетителей, нырнул за мраморную колонну и выскочил прямо у дверей. Загородив её и улыбаясь грабителям самым «приветливым» образом.

— Добрый вечер, милостивые государи! Думаю, вам не стоит торопиться — у полиции есть к вам срочный разговор.

Четверо грабителей тут же бросили мешки с деньгами и вскинули стволы. А у меня аж мурашки по спине побежали — стоять под прицелом револьверных стволов то ещё удовольствие. Пятый же, ученик колдуна, нахмурился и поднял руки ладонями к себе.

— С дороги! — предводитель осклабился. — Пшёл отсюда, «герой».

Но Захребетник лишь улыбнулся шире и демонстративно сложил руки на груди.

Выстрелы грохнули без предупреждения.

Первым нажал на спуск предводитель, а затем и остальные открыли стрельбу. По залу поплыл дым, а Захребетник стоял не шевелясь и продолжал им ослепительно улыбаться.

Курки защёлкали впустую, когда в барабанах закончились патроны. Налетевший сквозняк сдёрнул пелену дыма. И стало видно, что все выпущенные пули висят в воздухе передо мной, будто воткнувшиеся в невидимую стену.

«Не знал, что ты так умеешь».

Захребетник не ответил мне. Покачал головой, взял одну пулю, осмотрел и бросил на пол. А следом и остальные смертоносные кусочки металла осыпались дождём, со стуком раскатываясь по мраморным плитам.

— Я же сказал — вам придётся задержаться, государи мои.

— Седой, — рявкнул предводитель, — разберись!

Четверо грабителей подались назад, а ученик колдуна шагнул вперёд и вытянул руки, будто собираясь задушить меня.

Мутное, словно вода, смешанная с землёй, магическое щупальце метнулось из его ладоней в мою сторону. Но Захребетник махнул рукой и шлёпнул его, как строгая нянька по тянущейся к конфетам руке шалопая. А затем щёлкнул пальцами и одновременно сделал жест, точно бросил что-то невидимое.

— Зло, совершённое нечестивцем, возвращается к нему горящими углями.

Ученик колдуна захрипел, словно подавился. Схватился за грудь, на которой расплывалось кровавое пятно. И стал медленно заваливаться на спину.

— Ну-с, государи, — Захребетник повернулся к остальным грабителям. — Теперь с вами!

— Валим!

Они развернулись и, не сговариваясь, кинулись прочь.

— Глупо пытаться сбежать от…

Договорить Захребетник не успел. Тело ученика колдуна выгнуло дугой с жутким хрустом костей и суставов. Одежда на груди лопнула, и над трупом вспыхнула чёрная сфера.

Жуткая штука, я вам скажу. В зале потемнело, словно сфера всасывала в себя весь свет. От одного взгляда на неё становилось холодно, сердце сжимали тоска и ужас, а в ушах слышался вкрадчивый шёпот. Я не знаю языка, на котором произносились слова, но от него в голове мутилось, на языке появился горький вкус желчи, и зубы сами сжимались до скрипа.

— Дрянь!

Захребетник зарычал и прыгнул вперёд. Выставил ладони, точно загораживаясь от сферы.

— Здесь нет твоей власти! — выкрикнул он.

С моих ладоней потекла невесомая дымка, обволакивая чёрную сферу. Эдакий магический щит, укрывающий от неё остальной мир. Я почувствовал, как Захребетник вливает в него силу мощным потоком. Пожалуй, её бы хватило, чтобы защититься от выстрела из пушки прямой наводкой. Но дымка не становилась плотнее, словно чёрная сфера со своей стороны отсасывала из неё энергию, желая вырваться наружу.

Зазвенели стёкла, и я боковым зрением заметил, как четверо грабителей выскакивают из банка через окно. Но Захребетнику не было до них никакого дела. Он лил и лил силу, отчего мои ладони жгло огнём.

— Бегом все отсюда! — крикнул он клерку, лежащему на полу ближе всего. — Быстро!

Но тот смотрел на Захребетника непонимающим взглядом и хлопал глазами.

— Выводи людей из здания!

— Зачем? Они же ушли…

— Это бомба! Сейчас рванёт! — рявкнул Захребетник.

Слово «бомба» подействовало мгновенно. Клиенты банка вскакивали с пола и козлами неслись к выходу, по дуге обходя Захребетника и чёрную сферу. А следом за ними рванули и служащие банка. Ни один не задержался, и через пару минут мы остались в разгромленном зале одни.

«Ты же пошутил про бомбу?»

— Не совсем. — Захребетник пялился на сферу, продолжая лить силу. — Рванёт так, что разнесёт весь квартал. Чёртов колдун! Додумался, сволочь, посмертное заклятие в ученика вложить. Дрянь такая! Найду — ноги-руки повыдергаю за такие фокусы!

«И что нам делать? Ты сможешь эту штуку обезвредить?»

— Если бы мог — уже сделал. Не разбираюсь я в таких мерзких штуках, тут специалист нужен по тёмному колдовству. Удержать могу, а разрядить — нет.

У меня запершило в горле от таких новостей.

— Теоретически можем попробовать сбежать отсюда и пусть взрывается себе. Правда, воронка таких размеров в центре столицы может вызвать большой скандал. На твоей карьере она точно не лучшим образом скажется.

«Ты же умный, придумай что-нибудь».

— Лошадь умная, потому что у неё голова большая, — буркнул он. — Ты посмотри, что происходит: она мой щит изнутри прогрызает. Даже знай я, как её деактивировать, тут ещё две руки нужно. Кстати, учти, мы с тобой кучу силы с боярыней потратили, так что надолго меня не хватит.

Я чувствовал, что Захребетник тратит массу своих сил и периодически зачерпывает в моём внутреннем резерве. И судя по расходу, где-то через полчаса нам придётся уносить отсюда ноги.

— Мерзость какая!

Пока мы с Захребетником разговаривали, он поменял что-то в своей магии, и щит стал более плотным и заискрил яркими крохотными молниями.

— Ага, не нравится!

Сфера в ответ задрожала и начала плеваться маленькими чёрными облачками. С шипением они растекались по щиту, разъедая его, как кислота.

Пока мы так развлекались, в зале появились полицейские. Но стоило им увидеть чёрную сферу, как они тут же сбежали. А Захребетник продолжал пробовать разную магию, пытаясь побороть злое колдовство.

— Плохо дело, — Захребетник тряхнул головой и на секунду зажмурился. — Сил ещё минут на десять хватит, а идей больше нет. Жаль, конечно, но здание государева банка придётся строить заново.

— Не придётся, — послышался знакомый голос от двери.

За спиной раздались шаги, и через несколько секунд рядом со мной появился Корш. Нахохлившийся, как недовольный коршун, он, не отрываясь, смотрел на чёрную сферу.

— Добрый вечер, Иван Карлович. Рад вас видеть, — Захребетник криво улыбнулся.

— Не скажу, что он добрый, — Корш поморщился. — Но выбирать не приходится. Держи её, Михаил, сейчас должно стать легче.

Корш скинул форменный китель и бросил его на скамейку, засыпанную битым стеклом. Закатал рукава и подошёл к сфере.

— Ну-с, посмотрим, не забыл ли я, как это делается.

Он размял пальцы, будто пианист перед концертом. Вытащил из кармана два кубика малахириума и зажал в ладонях. И скороговоркой начал произносить длинную цепочку Глаголов.

С его кулаков сорвались два потока ярко-голубого света. Пробили щит Захребетника и голодными псами вгрызлись в чёрную сферу.

«Ты смотри! — Голос Захребетника у меня в голове стал восторженным. — А шеф-то у тебя не кабинетная крыса. Я думал, он только в аппаратных играх силён, а у него вполне себе боевой опыт. Нет, ты погляди, как красиво работает!»

Лицо Корша посерело от напряжения, а по лбу катились крупные капли пота. Но его усилия не пропали даром. Чёрная сфера начала съёживаться и покрываться дырками, делаясь похожей на пропавший сыр. Пока через несколько минут не исчезла окончательно.

— Мерзость какая! Найду, кто это сделал, и ноги-руки повыдергаю! — почти слово в слово повторил Корш слова Захребетника. — Идём, Михаил, надо выйти на улицу, чтобы не дышать оставшимися миазмами. Государю придётся раскошелиться на приличную сумму, чтобы очистить здание банка от остатков чёрной магии.

Возле банка стояло плотное оцепление полиции. А вокруг заслона городовых плескалось целое море зевак, пришедших поглазеть на ограбление банка. И никакие уговоры, что здесь опасно и может произойти взрыв, не могли заставить их разойтись.

Внутри оцепления метался управляющий банком, заламывая руки и жалобно завывая о непоправимом ущербе. Тут же был и Кошкин, хмурый и мрачный, как грозовая туча.

— Я возьму вас на подозрение, Михаил Дмитриевич, — заявил он, увидев меня. — У вас прямо талант появляться в местах, где происходят громкие преступления.

Корш поморщился.

— Не до шуток, Аркадий Францевич. Дело серьёзное, мне понадобятся твои люди, чтобы найти остальную банду.

— Полиция уже расследует это дело, Иван Карлович, — Кошкин насупился. — Это от вас будет нужна консультация специалистов по магии.

— Расследует? — Корш вздёрнул бровь. — Так мы его забираем в связи с применением тёмной магии. Это наша сфера ответственности, и вести дело будет Коллегия.

Следующую четверть часа они разбирались, кто будет вести расследование. В исключительно вежливых выражениях, но чуть ли не шипя друг на друга. Я же стоял рядом, слушал и старался не отсвечивать.

В процессе разговора выяснилось, что за бандой налётчиков полиция гоняется уже год. Раньше они гастролировали в провинции, грабя небольшие банки, и вот добрались и до столицы.

— Да пойми же, Карлович, — настаивал Кошкин, — мы их почти уже выследили. Если сейчас дело твоим молодцам передавать, они уйдут! Там материалов десяток томов да три вагона улик. Пока твои разберутся, вся банда сбежит.

— Пиши официальную бумагу, — решил Корш. — Эксперта дам, так и быть. Но если не поймаешь — будешь с государем объясняться.

Они ударили по рукам, и мы с Коршем выбрались за оцепление.

— Благодарю, хорошо отработал, — сказал мне на прощание Корш. — Как время будет, научу тебя заклинанию против подобной гадости. Чтобы мне с совещаний не срываться на такие случаи.

«О! — Захребетник хохотнул. — Ты переходишь из категории любимого сотрудника в личные ученики».

Но я лишь отмахнулся, взял извозчика и поехал домой. После случившегося у меня сил не было ни на разговоры, ни на поездку на своём автомобиле.

Через неделю после истории с ограблением Колобок и я собирались ехать на вызов. Но меня перехватила в дверях Софья Андреевна.

— Михаил Дмитриевич, постойте! Вас просит зайти Иван Карлович. Или у вас сейчас срочное дело?

— Да всё штатно, подозрение на незаконное использование магии. — Я вопросительно взглянул на Колобка. — Пётр Фаддеевич, обойдётесь без меня?

Колобок кивнул. Я отправился к Коршу.

— Вызывали, Иван Карлович?

— Проходите, Михаил.

Корш оторвался от лежащих перед ним бумаг, приподнялся и протянул мне руку.

Я отчего-то был уверен, что разговор пойдёт об ограблении банка, но Корш меня огорошил.

— Благодарю вас за бдительность, господин Скуратов. В управлении проведено внутреннее расследование. Выявлены недостатки в работе первого отдела. Руководитель отстранён от должности.

— Первого отдела? — переспросил я.

— Именно. — Корш снял пенсне, устало потёр лоб. — Помните, около недели назад вы обнаружили несостыковку между количеством магических самоваров, поступающих от производителей, и количеством проданных?

— Да, было, — вспомнил я. — Мы с Приваловым случайно это обнаружили. Проверяли другую информацию, по взрывающимся амулетам, но машина различий поняла запрос по-своему и выдала целый ворох лишних цифр.

— Да-да, — мрачно кивнул Корш. — То-то и оно, что вы обнаружили это случайно! А могли бы ещё сто лет не обнаружить. При том что самовары, как показало проведённое расследование, лишь малая часть того халатного попустительства — а может, и злонамеренных действий, это нам ещё предстоит узнать, — каковое имело место быть в первом отделе. Ох, Михаил… — Корш отложил пенсне. — Иной раз я самому себе представляюсь рыбаком, который перебирает гнилой невод. Тянешь его — и не знаешь, в каком месте лопнет в следующий раз. Слов нет, чтобы сказать, до какой степени тут всё запустили. Куда ни сунься в управлении — кругом бардак!

Он вдруг раздражённо ударил ладонью по столу.

— Ну… — пробормотал я. — Всё, что я могу сказать: в нашем отделе уж точно порядок. Мои коллеги — профессионалы своего дела, и работают они с полной отдачей.

— Ох, только не принимайте на свой счёт, — Корш махнул рукой. — Это я так, от досады ворчу. Который день над бумагами сижу, и всё больше глаза на лоб лезут. К вашему отделу у меня никаких вопросов. Напротив — душой отдыхаю, когда к вам прихожу. Я, собственно, в числе прочего хотел сообщить, что руководством окончательно согласовано решение о расширении вашего отдела. И, вероятнее всего, о реструктуризации. Сейчас у вас не хватает даже рядовых оперативников, по любой ерунде приходится дёргать сыскное. Нет своих людей, чтобы ставить их в наружное наблюдение, не с кем проводить операции. Спасибо Глебу Егоровичу — выручает, да и с Кошкиным я на короткой ноге. Но ведь согласитесь, не дело это — каждый раз одалживаться.

— Не дело, — кивнул я. — Коллеги мне рассказывали, что раньше всё было иначе.

— Было, да. — Корш вздохнул. — А потом пошла мода на эффективных управленцев. Появились этакие всезнайки в дорогих костюмах с заграничным образованием, обещающие ускорение процессов и сокращение расходов. Послушались их — и теперь вот имеем нехватку необходимых сотрудников и раздутый штат в подразделениях, без которых, положа руку на сердце, можно вовсе обойтись. А расходы сократились лишь за счёт ограничений, накладываемых на использование малахириума. Виданое ли дело — сапожника без сапог оставлять? Это что, скажите на милость, за эффективное управление такое?

Корш говорил зло, уже не скрывая негодования. Чувствовалось, что у него наболело. Он вытащил из ящика стола трубку, принялся набивать её табаком.

— А кем именно были приняты эти решения? — осторожно спросил я. — Ну, по реорганизации, по сокращению расходов. И прочему? Ведь если этот человек… гхм… всё ещё продолжает свою деятельность, то, на мой скромный взгляд, его следовало бы отстранить.

Корш поднял глаза от трубки и погрозил мне пальцем.

— За проницательность хвалю. Но такие вопросы, Михаил, вслух задавать не следует. Это не нашего с вами ума дело, кто да что. Вы заметили в управлении непорядок, проинформировали меня — за это честь вам и хвала. Буду благодарен, если и впредь не станете упускать из внимания такие вещи. Собственно, для чего я вас позвал: постарайтесь сегодня выкроить время и ещё раз посетить архив. Поставьте задачу Привалову: детально, пошагово сопоставить все приходы и расходы магических артефактов. Для начала хотя бы за прошлый год. Я мог бы вызвать Привалова сам, но мне кажется, что вы лучше меня объясните задачу. Вы ведь этим вопросом уже занимались.

— Да, конечно, — обрадовался я. — Будет сделано. Прямо сейчас отправлюсь в архив!

— Благодарю вас. Это всё, можете быть свободны. — Корш скользнул взглядом по моему лицу. — Вы выглядите каким-то подозрительно довольным…

— Есть немного, — признался я. — Опасался, что вы мне прикажете искать изготовителя поддельных самоваров.

Корш рассмеялся.

— Не тот я человек, Михаил, чтобы микроскопом гвозди заколачивать! Ступайте и занимайтесь своим делом, с самоварами уж как-нибудь без вас разберутся.

«Так-так-так, — радовался Захребетник, пока я шёл в архив. Я явственно представил, как он потирает руки. — В скором времени быть тебе начальником!»

«С чего ты это взял?»

«А что такое, по-твоему, „реструктуризация“? Ваш отдел расширят, создадут несколько направлений, над каждым поставят ответственного, а тебя сделают начальником над всеми».

«Ну да, непременно меня, — фыркнул я. — Не Цаплина с его опытом, не Ловчинского и Колобка с их заслугами, а меня».

«Поживём — увидим», — отрезал Захребетник.

В архиве Привалов, который как раз закончил играть с машиной различий в преферанс, а начать новую партию ещё не успел, выслушал меня с энтузиазмом. Обсуждая с ним детали предстоящей работы, я не заметил, как увлёкся сам. К обеду мы загрузили в машину первую порцию перфокарт. Обучение её оказалось интересным и азартным занятием. Когда в архив заглянул Ловчинский сообщить, что в Нескучном саду зафиксирована магическая стрельба, от расчётов я оторвался с неохотой.

А вечером, приехав домой, я увидел, что Принцесса и Зубов поджидают меня во дворе.

— Ну ты даёшь, Миша! — восхищенно сказал Зубов. — Самого Трубецкого на гонках обошёл! И опять не сказал ничего.

— Я после гонки домой под утро приехал, — объяснил я. — Следующие два дня ты где-то пропадал, на квартире не появлялся, а после я забыл. А ты-то откуда об этом узнал? Газет не выписываешь. Да и не припомню, чтобы ты интересовался гонками.

— Слухами земля полнится, — ухмыльнулся Зубов. — У меня, Миша, знакомых в этом городе столько, что никакие газеты не нужны, рано или поздно любые сплетни доносят. Независимо от того, интересует меня предмет слухов или нет. А гонками — почему же это я не интересуюсь? Очень даже интересуюсь. Когда ты в следующий раз туда поедешь?

— Гав? — поддержала Зубова Принцесса.

Я развёл руками.

— В ближайшее время не собирался.

Теперь уже возмутился Захребетник.

«Как это — не собирался⁈ А для чего ты машину покупал?»

— Что значит — не собирался? — присоединился к Захребетнику Зубов.

Принцесса возмущенно гавкнула.

— Понял, — засмеялся я. — В ближайшее воскресенье поедем на гонки все вместе.

Когда в воскресенье после завтрака я вышел во двор, то увидел, что Зубов уже сидит в машине на переднем сиденье.

Принцесса стояла перед автомобилем и негодующе лаяла. Зубов смотрел в сторону и делал вид, что глухой.

— Миша, ну сколько можно тебя ждать? Поехали!

Я засмеялся и сел за руль.

Принцесса недовольно махнула хвостом, однако в машину запрыгнула. Некоторое время она возилась на заднем диване, а потом пропихнула свою лохматую голову между Зубовым и мной. Ирина Харитоновна растроганно помахала нам вслед платочком.

Так мы и ехали по городу, заставляя встречных извозчиков ухмыляться в бороды, а мальчишек на тротуарах восторженно свистеть.

Гонщики и болельщики собирались, как обычно, в трактире. Но день был погожим, солнце светило уже почти по-летнему, и многие стояли на улице, у машин. Некоторые отправились прогуляться по сосновому бору. На устроенных там дорожках среди ровных, устремленных ввысь стволов сосен мелькали мужские сюртуки и дамские платья.

Алый автомобиль Сержа я заметил издали. Серж небрежно облокотился на дверцу машины и разговаривал о чём-то с гонщиком, которого я видел в прошлый раз.

Этот парень мне даже имя своё называл. Кажется… Это было после второй бутылки шампанского. Или после третьей? Ладно, разберёмся.

Серж, увидев меня, помахал рукой. Зубов тоже разглядел в толпе курящих, смеющихся людей кого-то знакомого и устремился к нему. Мы с Принцессой подошли к Сержу.

— Ух, какой красавец! — восхитился он. — Привет!

Присев на корточки, Серж протянул Принцессе руку. Та с серьёзным видом подала ему тяжёлую лапу.

— Ты ей понравился, — улыбнулся я. — С кем попало Принцесса не здоровается.

— Правильно делает, — засмеялся Серж. — Принцессе здороваться с кем попало по этикету не полагается.

Собеседника Сержа кто-то окликнул, он от нас отошёл.

— Поедешь сегодня? — спросил у меня Серж.

— Да, собирался.

— Отлично! Уж в этот раз я тебе не уступлю.

— Посмотрим.

Мы посмеялись.

— Вот что я тебе хотел сказать, Миша. — Серж вдруг посерьёзнел. Он как бы невзначай огляделся по сторонам и придвинулся ко мне. — Ещё в прошлый раз собирался, но решил не портить тебе настроение… Видишь ли. Я с Лопухиным знаком давно, с самого детства. Он старше меня почти на десять лет и когда-то дружил с моим братом. Потом они поссорились — Андрей не рассказывал из-за чего, — и с тех пор не разговаривают. В гонках Андрей никогда не участвовал, он считает это занятие несерьёзным. В отличие от Лопухина, который давно пытался выбиться в лидеры и каждый раз, проигрывая, чуть не лопался от злости. Сам я с Лопухиным не враждовал, но и друзьями мы не были. Я всегда относился к нему настороженно, и, как оказалось, не зря. Лопухин самолюбивый, тщеславный и очень мстительный человек. А ты серьёзно его обидел. Я более чем уверен, что Лопухин попытается тебе отомстить. Едва ли самолично, собственными руками, но отомстит непременно. Самого его из клуба изгнали, а подпевалы остались, их немало. Ты, возможно, подумаешь, что во мне говорит обида проигравшего…

— Нет, не подумаю, — вырвалось у меня. — Ничего нового ты не сказал. С мстительностью Лопухина мне уже доводилось сталкиваться. Но за предупреждение спасибо. Я рад, что ты на моей стороне.

Серж кивнул.

— В таких вопросах я всегда на стороне чести.

Мы пожали друг другу руки.

— Гав! — вдруг сказала Принцесса.

До сих пор она смирно сидела у моих ног. Но вдруг, боднув меня головой в колено, сорвалась с места и побежала прочь.

— Что это с твоей собакой? — удивился Серж.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Может, надоело нас слушать, пошла искать Зубова?

Но Принцесса уверенно миновала и Зубова, и прочих людей, стоящих у машин. Она побежала по дорожке, ведущей к сосновому бору. Заставила посторониться степенно фланирующих кавалеров и дам и скрылась за деревьями.

— Ого, — удивился Серж. — И часто она убегает?

Я нахмурился.

— Просто так — никогда. Извини, я тебя оставлю. Мне нужно выяснить, в чём дело.

Я быстро прошагал через площадку к дорожке. Дойдя до неё, перешёл на бег. Прогуливающиеся пары удивлённо смотрели мне вслед.

— Принцесса! — на ходу позвал я.

После Синюшкиного колодца совершенно не был уверен, что Принцесса прибежит или хотя бы откликнется. Но в ответ послышался лай. Принцесса явно звала меня к себе.

Я прибавил ходу.

«А что ты будешь делать, если окажется, что собачка нашла дохлую ворону? — ехидно спросил Захребетник. — Разделишь с ней трапезу?»

«До сих пор собачка находила драгоценные камни и самородное золото, — огрызнулся я. — И такую трапезу я, конечно, разделю. Мало ли, вдруг тебе захочется купить аэроплан? А под него ангар, лётное поле и прочие сопутствующие детали?»

Принцесса между тем снова залаяла. И, обогнув небольшой пригорок, я её увидел.

На дорожке стояла грузная дама и махала на Принцессу зонтиком. Но псина не обращала на это ровно никакого внимания. Её можно было понять, я бы тоже внимания не обращал. Принцессу трепала по загривку и целовала в лобастую голову самая прекрасная девушка в мире.

Сердце у меня заколотилось так, что я сбился с шага.

«Ну давай, ещё в обморок упади, — вздохнул Захребетник. — Учишь тебя, учишь — никакого толку!»

Огрызнуться снова я не успел. Елизавета Фёдоровна подняла голову и увидела меня.

— Михаил Дмитриевич!

— Елизавета Фёдоровна! — Я усилием воли подавил порыв броситься ей навстречу и заключить в объятия. Подошёл не спеша, поклонился церемонно, как полагается по этикету. — Очень рад вас видеть. Здравствуйте, Агнесса Леопольдовна.

— Здравствуйте, господин Скуратов.

Агнесса Леопольдовна смерила меня знакомым неодобрительным взглядом.

Она была, если я правильно запомнил, одной из фрейлин вдовствующей государыни, приходящейся Елизавете бабушкой. Лиза как-то обронила слово «воспитательница». По факту же основной обязанностью этой дамы было сопровождение великой княжны всюду, куда бы та ни направлялась. Незамужней девушке её положения появляться в публичных местах одной не полагалось.

Меня Агнесса Леопольдовна невзлюбила с момента знакомства. А дуэль с Лопухиным эту неприязнь усилила — Елизавета говорила, что Лопухину Агнесса Леопольдовна благоволила и считала его отличной партией.

— Ваша собака нас напугала! — возмущенно объявила Агнесса Леопольдовна. — Елизавету Фёдоровну она едва не сбила с ног.

— Ничего подобного! — вступилась за Принцессу Елизавета. — Лично я совершенно не испугалась. А собачка на меня прыгала не потому, что хотела сбить с ног, а потому, что обрадовалась.

— Гав! — громогласно подтвердила Принцесса.

Агнесса Леопольдовна подпрыгнула.

— Господи, как страшно она лает! Господин Скуратов, вы нас чрезвычайно обяжете, если посадите свою собаку на цепь и впредь не будете водить её в публичные места. Здесь вам не этот ваш кошмарный Урал со снегом и с тундрой!

— На Урале нет тундры, Агнесса Леопольдовна, — с очаровательной улыбкой сказала Елизавета. — Там другой климатический пояс. А Принцесса больше не будет так громко лаять. Правда, Пусечка?

Принцесса согласно заурчала и потёрлась о ногу Елизаветы. Княжна ей улыбнулась и посмотрела на меня.

— Но, кажется, уже скоро начнутся гонки? Вы ведь ради них сюда приехали, Михаил Дмитриевич?

— Совершенно верно, — поклонился я.

— О, как чудесно! Я тоже. Могу я вас попросить проводить меня?

Елизавета взяла меня под руку. Таким образом мы с ней оказались на дорожке впереди, а недовольно пыхтящая Агнесса Леопольдовна сзади. Перед нами побежала Принцесса.

— А я и не знал, что вы увлекаетесь гонками, Елизавета Фёдоровна.

Елизавета наморщила носик.

— Откровенно говоря, до недавнего времени не увлекалась. Посещала иногда, от случая к случаю. Но на прошлой неделе прочитала в газете, что победителем гонки стали вы. И подумала, что у меня наконец появился повод снова увидеться с вами. — Говоря это, Елизавета немного понизила голос. — Не подумайте только, что я вам навязываюсь! И простите за то, что говорю так откровенно. Мне, вероятно, не следовало…

— Очень даже следовало, — с жаром перебил я. — И спасибо за то, что говорите откровенно. С тех пор как мы с вами расстались, я только и думал о том, чтобы снова увидеться! Но, увы, пока я не того полёта птица, чтобы запросто являться во дворец. Если бы я знал, что вы посещаете гонки, первое, что сделал бы, вернувшись в Москву, — это побежал бы в них участвовать.

— А прежде вы не участвовали?

— Нет, никогда.

Елизавета улыбнулась.

— Вам говорили, что вы очень интересный человек, Михаил Дмитриевич? На дуэли вы выходите победителем из поединка с Лопухиным, одним из сильнейших московских бояр. Когда Полоз похищает беззащитную девушку, вы единственный оказываетесь человеком, способным дать отпор ужасной твари. А потом вы впервые в жизни решаете участвовать в гонках и тут же выигрываете! Я бы сказала, что вы просто прирождённый победитель.

«Погоди, то ли ещё будет, — ухмыльнулся довольный Захребетник. — Это пока так — семечки. Лёгкая разминка».

«Угу, тебе-то хорошо ехидничать! А мне ответить что-то надо».

«Говори правду, — посоветовал Захребетник. — Не обо мне, а о себе. Просто честно скажи, что чувствуешь».

Правду? Ну что ж…

— Когда мне нужна победа, я готов бороться за неё до конца, — сказал я. — Как бы трудно ни было, я не отступаюсь. Возможно, дело в этом.

— Наверное. — Елизавета с теплотой посмотрела на меня.

Мы невольно замедлили шаг, и нам в затылок тут же задышала Агнесса Леопольдовна.

— Я мечтаю о дне, когда мы с вами сможем остаться вдвоём, — вырвался у меня горячий шёпот. — Без этой вашей конвоирши за спиной.

— О, я была бы счастлива! — так же горячо и тихо откликнулась Елизавета. — Но пока такое не представляется возможным, будем радоваться хотя бы тому, что есть… Здравствуйте, Сергей Павлович. Вы тоже решили прогуляться?

К нам приблизился Серж, который давно уже шёл по дорожке навстречу. Он учтиво поклонился.

— Приветствую, Елизавета Фёдоровна. Денёк сегодня чудесный, в самый раз для прогулок. Но, честно говоря, я отправился искать Михаила. Он так стремительно исчез, я подумал, что ему может понадобиться помощь. Но, как вижу, мой друг нашёл даже больше, чем искал. Не одну принцессу, а двух. Потрясающе везучий человек!

Елизавета рассмеялась.

— Я помню, Серж, что вы мастер комплиментов. Идёмте же, господа! Мне не хотелось бы опоздать к началу гонок.

— С учётом того, что оба фаворита сегодняшнего заезда — рядом с вами, вряд ли гонки начнутся без нас, — усмехнулся Серж. — Но вы правы, задерживаться не стоит. Не хотелось бы заставлять участников и болельщиков ждать. Приветствую, Агнесса Леопольдовна! Вы сегодня прекрасно выглядите. Позволите предложить вам руку?

Агнесса Леопольдовна покраснела от удовольствия и чинно зашагала следом за нами под руку с Сержем.

— Я отчего-то не думала, что Трубецкой — ваш друг, — сказала Елизавета.

— Не так уж вы и ошибались. Мы подружились всего неделю назад, на гонке. До того знакомы не были.

— Вот как? Вы подружились со своим соперником?

— А почему нет?

— Не знаю. Мне отчего-то казалось, что здесь такое не принято. Я знакома с некоторыми участниками гонок и не сказала бы, что они дружны между собой.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею, как тут принято. А Серж — отличный парень. Вы заметили, что он специально придерживает Агнессу Леопольдовну? Не позволяет ей нас догнать?

Елизавета оглянулась назад и порозовела.

— Неужели так заметно, что мы с вами… Что нам хотелось бы избавиться от её присутствия?

— Нет, ну что вы, — безбожно соврал я. — Просто Серж сам вырос в окружении гувернёров и воспитателей. Он хорошо понимает, как вам надоело постоянное внимание.

После этого разговор как-то сам собой прекратился. Мы с Лизой просто молча шли рядом, её рука лежала на моей. Мы наслаждались этим и старались растянуть счастливые мгновения как можно дольше.

Но, к сожалению, ничто не вечно. На парковочной площадке мы расстались. На прощание Лиза шепнула мне, что будет очень-очень за меня болеть, и присоединилась к болельщикам, усаживающимся в повозки.

Как я понял, по неписаным здешним правилам присутствующие на гонках соблюдали условное инкогнито. О том, что Лиза — великая княжна, было известно всем, но вслух никто не называл по титулу ни её, ни кого-либо другого. Гонщики и болельщики обращались друг к другу по именам или прозвищам.

На то, что мы с Лизой подошли к парковочной площадке вместе, внимание, безусловно, обратили, но виду не подали. Только Зубов, увидев меня под руку с Лизой, восхищенно закатил глаза и сделал вид, что падает в обморок. Он — вероятнее всего, единственный из присутствующих — не знал, кто она такая.

— Спасибо, что обезвредил эту мегеру Агнессу, — сказал я Сержу перед тем, как сесть в машину.

— Не за что, дружище. Сочтёмся. — Серж подмигнул и хлопнул меня по плечу.

На старте повозки, везущие болельщиков, выстроились гуськом друг за другом на специальной боковой дорожке и поехали к финишу.

На трассу повозки не выпускали, чтобы не портить покрытие. Дай волю гонщикам — они бы на это покрытие даже пылинкам не позволяли садиться. Не думаю, что кто-то из них уделял хотя бы сотую долю такого внимания паркету в собственных домах. Впрочем, судя по тому, что я слышал, паркет обходился дешевле.

— Гонщикам приготовить машины к осмотру! — скомандовал Казначей.

После того как мы открыли капоты, он важно нацепил на нос очки в роговой оправе. Послышались смешки.

— Зачем тебе очки, Казначей? За руль ты не садишься. Боишься промахнуться мимо горлышка, когда будешь открывать шампанское?

— Да нет же, господа! Это он прихорашивается. Не разглядел, что барышни уже уехали.

— Но-но, друзья мои! Без шуток. — Казначей поднял палец. — Это не просто очки, а специальный прибор из арсенала Государевой Коллегии. Он позволяет увидеть малахириум, даже если его спрятали так же хитроумно, как это проделал на днях некий небезызвестный вам господин.

Казначей надавил пальцами на дужки очков. Стёкла стали мутными. Гонщики уважительно загудели.

Казначей повернулся ко мне.

— Разрешение на использование прибора у меня имеется. Всё оформлено официально.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я.

Когда боярам что-то до зарезу надо, они становятся на удивление законопослушными.

«Ишь ты, — хмыкнул Захребетник. — Я смотрю, не такие дураки тут собрались, выводы сделали. Теперь никто лишний малахириум под капот не засунет».

Казначей в сопровождении двух помощников приступил к ритуалу осмотра. Серж, стоящий рядом со мной, заговорил о предстоящей гонке. Я рассеянно отвечал, а сам смотрел на трассу. При свете дня увидел её впервые.

Строго определённого времени старта у гонок не было. Золотая молодёжь — не те люди, которые обеими руками ратуют за соблюдение дисциплины. Собрались — поехали. Трасса прекрасно освещалась в любое время суток.

Сегодня день был солнечным, погода чудесной, и гонщики не заставили себя долго ждать.

— Предвкушаешь? — проследив за моим взглядом, спросил Серж.

— Любуюсь. Шикарная трасса.

— О, да! Это наша гордость. Она лучше, чем европейские и даже американские. Я ездил и там и там, есть с чем сравнивать.

— По машинам! — подал команду Казначей.

Мы сели в машины.

Я в последний раз бросил взгляд на трассу. Красота! Асфальт, освещённый апрельским солнцем, кажется гладкой шёлковой лентой. По краям зеленеет молодая травка, сосны тянутся ввысь. Вдали, у поворота, вдоль полотна трассы стелется лёгкая, почти прозрачная дымка…

«Отдай-ка управление, лирический герой, — проворчал Захребетник. — На тебя встречи с усладой сердца как-то неправильно действуют. Растекаешься, словно тесто в квашне».

«А как, по-твоему, такие встречи должны действовать?»

«Надо рваться совершать подвиги во имя любимой».

«Это Сержа обгонять, что ли?»

«Разумеется! Неужели ты на глазах у Елизаветы Фёдоровны придёшь вторым?»

«Не думаю, что Елизавета Фёдоровна расстроится, даже если я приду последним или вовсе никуда не поеду. Она здесь для того, чтобы увидеть не мою победу, а меня».

«Ой, всё!»

С этими словами Захребетник перехватил управление. Мои зрение и слух знакомо обострились. Захребетник выпрямился и замер, ожидая стартового выстрела.

В этот раз в заезде участвовало восемь машин. Меньше, чем в прошлый раз, тогда нас было одиннадцать.

Странно, на мой взгляд — вроде бы и погода сегодня лучше, и время суток более удачное. Но, с другой стороны, я здесь только второй раз. Наверняка есть причины, о которых пока не знаю.

Грохнул выстрел. Гонщики рванули с места.

В этот раз я, как фаворит прошлого заезда, стартовал из последнего ряда. В тройке со мной оказались Серж и полузнакомый парень на ярко-синем автомобиле. Перед нами шли более слабые гонщики: ещё один ряд из трёх машин и две машины впереди всех.

Управлял автомобилем Захребетник. Это была его любимая игрушка, а моя основная задача заключалась в том, чтобы не мешать ему. И когда я вдруг истошно заорал: «Смотри! Никакой это не туман!», Захребетник от неожиданности чуть руль не выпустил.

«Ты рехнулся? Чего орёшь? Что ещё за туман?»

«На трассе! Вон там, перед поворотом! Ты же можешь увидеть реальность!»

Захребетник, судя по всему, увидел. Он затейливо выругался.

А я снова почувствовал, как из меня черпают силу. Мой автомобиль ускорился. Он догнал едущую перед нами тройку и бесцеремонно толкнул в правый борт машину слева. Парень слетел с трассы. Захребетник буквально шёл напролом. Я услышал, как сзади возмущенно загудел Серж.

Понимаю, дружище, как это выглядит со стороны, и разделяю твоё негодование. Но сейчас у меня нет времени что-либо объяснять. Сейчас надо действовать.

Теперь перед нами ехали две машины. И до едва заметной, кажущейся безобидной, дымки, которая стелилась по трассе перед поворотом, им оставалось всего ничего. Гонщиков нужно было остановить!

Захребетник тоже это понимал. Он снова зачерпнул из меня силы.

Меня замутило, перед глазами заплясали чёрные точки. А автомобиль ускорился и через несколько мгновений догнал машины, едущие впереди. Он растолкал их в стороны и вырвался вперёд. До дымки было уже рукой подать.

«Снимай иллюзию!» — рявкнул Захребетник.

«Я⁈» — изумился я.

«А кто? Я не умею».

«Да ты меня до дна вычерпал! Я думал, ты сам! Ты же видишь сквозь иллюзию!»

«Видеть вижу, убрать не могу. Давай, соберись. Та же маска, только больше».

Захребетник ударил по тормозам. Машина пошла юзом и затормозила у самого начала дымки, задев её колесом.

Я зажмурил глаза и сосредоточился. Нужное заклинание я знал, Горынин показывал мне, как снимать магические маски. Плетение глаголов технически было не самым сложным. Сложность заключалась в том, что наложенная иллюзия была многократно больше обычной маски! Она закрывала не человеческое лицо, а часть широченной трассы. А сил у меня почти не осталось.

«Давай, Миша!»

Остановив машину, Захребетник словно отступился от силы. Позволил мне забрать всё, весь остаток.

Я принялся произносить заклинание. Юс большой — От — Пси — Еть — Юс малый — Фита!

Последнее слово я выкрикнул вслух. Перед тем как потерять сознание, услышал позади визг тормозов.

Мне удалось снять иллюзию, и гонщики увидели, во что превратилась трасса.

Первым, кого я увидел, когда пришёл в себя, был Серж. Он склонился надо мной, держа в руке пузырёк из зелёного стекла. Я полулежал в водительском кресле своей машины.

— Как ты? — спросил Серж.

— Ничего, — медленно проговорил я. — Жить буду.

— На, выпей ещё. — Серж протянул мне пузырёк. — Два глотка я в тебя уже влил. Эту настойку готовит наш домашний врач, а матушка заряжает магией родового Истока.

«Пей, — жадно сказал Захребетник. — Мне нужен ещё хотя бы глоток! Тогда и тебя починить смогу».

Я дрожащей рукой взял пузырёк. Ко рту его поднёс с трудом — для того, чтобы смог пить, Сержу пришлось придержать мой локоть. Но после первого же глотка полегчало. А когда я допил жидкость до конца, Захребетник крякнул от удовольствия.

«Ключница водку делала!» — непонятно одобрил он.

В голове у меня просветлело, тошнота прошла, руки перестали дрожать, а взгляд, судя по всему, стал более осмысленным.

«Неужели для того, чтобы разогнать машину, тебе так много сил требуется? — проворчал я. — Мне на заклинание едва хватило!»

«Разогнать — ерунда, — вздохнул Захребетник. — Хоть в космос запущу. А вот удержать машину, чтобы от такой нагрузки двигатель в клочья не порвало — иное дело. Прямо скажем, для меня не самое привычное. Потому и сил много потратил».

— Уф-ф, — выдохнул Серж, напряженно следящий за мной. — Полегчало?

— Угу. Спасибо.

— Да это тебе спасибо! Какую аварию предотвратил.

Серж с негодованием махнул рукой в сторону трассы. Я повернул голову.

Ого! Распознав иллюзию, я понял, что дело нечисто, но что именно не так, рассмотреть не мог. Захребетник видел, я нет. И разглядел только сейчас.

Трасса выглядела так, будто на ней проводили испытания разрывных снарядов.

Дорогу усеивали огромные ямы, покрытие встало на дыбы. Местами обломки асфальта торчали вертикально вверх. Если влететь в эти торосы на полной скорости… Бр-р-р. Я аж головой потряс. Магическая защита вряд ли убережёт.

— Ты многих сегодня спас, — серьёзно глядя на меня, сказал Серж. — Как ты снял заклятие, не спрашиваю — понимаю, что ваше ведомство и не на то способно. Но как ты догадался? Ты ведь стартовал вместе со всеми?

— Потому и стартовал вместе со всеми, что догадался слишком поздно, — буркнул я. — Поначалу внимания не обратил, даже любовался. А потом вдруг подумал — откуда взяться туманной дымке в яркий солнечный день, в три часа пополудни? В природе так не бывает.

— А ведь и впрямь, — пробормотал Серж. — Не бывает! Ну у тебя и голова, Миша.

Рядом с нами с визгом тормозов остановился ярко-синий автомобиль — тот, в котором ехал парень из нашей с Сержем тройки. Из автомобиля выскочили Казначей и незнакомый мужчина в белом халате: по всей видимости, пока я был без сознания, Серж отправил друга за помощью. Казначей и медик бросились ко мне.

— Как ты, Михаил? — крикнул Казначей.

— Живой, не беспокойтесь. Мне доктор не требуется. Быть может, кому-то ещё?

Мужчина в белом халате кивнул и отправился опрашивать потенциальных пострадавших. А Казначей замолчал, в изумлении уставившись на трассу.

— Каково, а? — проворчал Серж.

— Да уж… — Казначей покачал головой. — Но как же так? Откуда это взялось? Пять минут назад всё было в порядке!

— Пять минут назад всё было ровно так же, но трассу прикрыли магической иллюзией, — объяснил я.

— Но зачем⁈ — изумился Казначей. — Кто это сделал?

Я пожал плечами.

— Навскидку не скажу, разбираться надо. Я пока даже не знаю, что именно там устроили. А ну-ка, пропустите.

Я вылез из машины, подошёл к развороченной трассе. Надел «регента» и достал из кармана измеритель магии. Он показал высокую цифру, больше единицы. А воронки, оставшиеся на месте взрывов, светились зелёным.

«Магические снаряды, — прокомментировал Захребетник. — Покрытие пробили в нескольких местах, заложили их и взорвали».

«Ну да, как-то так. Снаряды, судя по воронкам, обыкновенные армейские. Теоретически любой человек с деньгами может раздобыть. А учитывая, что здесь даже обслуга зарабатывает больше, чем некоторые титулярные советники, в подозреваемых у нас — примерно все».

«Ай, Миша! Ну уж мне-то вола не крути. Примерно все в подозреваемых у тебя были, когда ты расследовал убийство в театре. А сейчас подозреваемый единственный, и ты прекрасно знаешь его фамилию».

«Лопухин?»

«Ну, а кто? Кому ещё могло понадобиться уродовать трассу? А этот гад убивает двух зайцев одним выстрелом. Тут и месть товарищам по клубу, которые его выгнали, и, при удачном раскладе, избавление от тебя».

«Заложить снаряды — не минутное дело. А Лопухин не мог знать, что я сегодня приеду на гонки, я никому об этом не говорил».

«Ну здрасьте, „никому“! Ты сказал Зубову. А у него полгорода в друзьях. И о том, что в воскресенье он поедет на гонки, да не абы с кем, а с лидером прошлого заезда, Зубов наверняка разболтал даже тем, кто не хотел слушать».

«Хм-м. А ведь и правда…»

Общаясь с Захребетником, я глубокомысленно смотрел на измеритель магии. Серж и Казначей замерли у меня за спиной, наблюдая.

— Что скажешь, Миша? — негромко окликнул Серж.

— Скажу, что взрывы были магическими. И иллюзию ставил сильный маг, мне с трудом удалось снять плетение.

— Ты вычислишь этого негодяя? — азартно спросил Казначей.

— И не подумаю.

— Почему⁈ — Это они с Сержем воскликнули в один голос.

— Потому что Государева Коллегия, как вам, несомненно, известно, не занимается боярскими междоусобицами.

«Правильно, — одобрил Захребетник. — С Лопухиным мы сами разберёмся».

Серж и Казначей переглянулись. Я развёл руками.

— По-хорошему, будь я сейчас на службе, мне и того, что уже вам сказал, говорить не следовало. Но я здесь присутствую как частное лицо.

Казначей вздохнул.

— Он прав, Серж. Увы. Даже если бы аварию не удалось остановить и кто-то из вас погиб, Государева Коллегия в эту сторону даже смотреть не стала бы. Разве что погиб бы Михаил. Тогда, конечно, другое дело.

— Спасибо на добром слове, — фыркнул я.

— Ну, хорошо, — кивнул Серж, — допустим. А как частное лицо ты можешь взяться за расследование?

— Тоже нет. И рад бы помочь, но увы. Наше ведомство не занимается частным сыском. Наймите кого-нибудь, специалистов полно.

— Но… — начал было Серж, однако договорить ему не дали.

Со стороны финиша подъехала повозка, из которой выпрыгнул тощий долговязый блондин по прозвищу Кий. Я запомнил его с прошлого раза, он фиксировал результат гонщиков на финише. Кия сопровождали двое парней, тоже из условных распорядителей.

— Мать честная! — охнул Кий, увидев трассу. — Вот тут что! А мы на финише ждём, ждём… Все живы? — Он переводил взгляд с Сержа на меня.

— Слава богу, все, — ответил Казначей. — Повезло: Михаил вовремя заметил магическую иллюзию.

Кий озадаченно приподнял брови.

— Вот как. Михаил заметил? — Он повернулся к Сержу. — А почему же эту иллюзию не заметил ты? Это ведь ты осматривал трассу перед гонкой.

— Я осматривал трассу вчера, — огрызнулся Серж. — Специально заранее, чтобы если вдруг что-то не так, успеть предупредить гонщиков об отмене заезда. И я готов поклясться, что вчера всё было в порядке!

— А я готов поклясться, что вчера ты сидел в «Яре», — вмешался вдруг один из парней, приехавших с Кием. — И уехал оттуда за полночь в сопровождении дамы. И не только я тебя видел, в ресторане куча народа была.

— Да-да, — подтвердил второй парень.

Серж пожал плечами.

— Я провожу в «Яре» почти каждый вечер. И в том, что время от времени уезжаю в сопровождении дам, тоже, на мой взгляд, ничего удивительного нет.

«Да уж надо думать, — фыркнул Захребетник. — Холостой, богатый, из знатного рода, да ещё фаворит гонок! Понятное дело, дамы пачками вешаются. Ну ничего, Миша! Мы с тобой тоже…»

«Погоди, — перебил я. — Не нравится мне этот Кий».

«Слава богу. Тут я даже спорить не стану. Елизавета Фёдоровна гораздо симпатичнее».

«Да прекрати ты! Как-то он слишком наигранно удивился, когда увидел воронки на трассе. И приехали они сюда чересчур быстро. А как только приехали, сразу накинулись на Сержа».

— Хочешь сказать, что ты осматривал трассу вместе с дамой? — продолжил наседать на Сержа Кий. — И с шампанским, которое прямо в ведёрке понёс за вами официант? Ну, в таком случае неудивительно, что ты ничего не заметил. В обществе несравненной Матильды Фели…

Серж предостерегающе поднял руку.

— Имя дамы не произноси — если не хочешь получить вызов. А трассу я осматривал до того, как поехал к «Яру», ещё при свете дня.

Кий переглянулся с сопровождающими. Те изобразили лицами сомнение.

— Если кто-то не верит слову боярина… — горячо начал Серж.

Кий скрестил на груди руки:

— Бог с тобой, ну что ты! Разумеется, мы тебе верим — как верим всем, кто состоит в нашем клубе. Но факт остаётся фактом: трасса изуродована. Кто и каким образом её повредил, неизвестно, но это и не наше дело. Злоумышленников пусть ловит полиция. Наше дело — спросить, почему ты об этом не предупредил.

— А другой факт: тот, что Серж — лидер гонки и возле повреждённого участка оказался бы первым, вас не смущает? — вмешался я. — Остальные, быть может, увидев, что с ним случилось, ещё успели бы затормозить. А у Сержа шансов уцелеть не было.

Кий издевательски развёл руками.

— Случайность, мой друг. Досадная случайность. Я вот однажды, отправляясь на прогулку, забыл зонт. И надо же было так случиться, что именно в этот день и час пошёл дождь! Настоящий ливень, я через минуту промок до нитки.

— Я ничего не забывал! — рявкнул Серж. — И пьян тоже не был. Говорю вам, я осматривал трассу вчера днём. Всё было в порядке!

— Не горячись, я с тобой не спорю, — Кий на всякий случай отступил на шаг. — Но согласись, что как бы там ни было, формально ответственность лежит на тебе. Трасса испорчена, а ты об этом не предупредил.

— Её испортили уже после моего осмотра!

— Мы тебе верим. Но как ты это докажешь? — Кий снова скрестил на груди руки.

— Я докажу, — снова вмешался я. — Идите сюда.

Я подошёл к трассе, достал измеритель магии и нажал на кнопку. Стрелка дёрнулась, перевалив за единицу.

— Этот прибор фиксирует наличие магического фона, — показав часы обступившим меня боярам, пояснил я. — Как видите, фон довольно высокий. Существует специальная расчётная формула, по которой, зная мощность магического взрыва и показатель фона, можно вычислить, сколько времени прошло с момента взрыва. Снаряды использовались стандартные армейские, их мощность я помню, а следовательно, рассчитать время могу. Даже по самым грубым прикидкам прошло никак не более пятнадцати часов, то есть взрывчатку заложили после полуночи. В то время, когда минимум два человека из присутствующих здесь наблюдали Сержа сидящим в ресторане. А днём, когда Серж осматривал трассу, повреждений не было.

Кий скептически скривился и открыл было рот, чтобы возразить, но я не позволил.

— Кроме этого способа, существует ещё один. Если Казначей наденет очки, в которых осматривал машины, — я ткнул Казначея в нагрудный карман, — то увидит исходящее от воронок свечение.

Казначей поспешно достал очки, нацепил на нос и надавил на дужки.

— Всё верно, господа! — подтвердил он. — Свечение есть.

— Насколько яркое?

— Н-ну… Я бы сказал, довольно яркое.

— Вот. Но если ты подождёшь два часа и посмотришь снова, увидишь, что оно потускнело. А завтра это свечение исчезнет вовсе, магический след не держится долго. Но если он всё же остался, то, исходя из параметров яркости, можно рассчитать время преступления.

— Великолепно. Уже «преступления», — фыркнул Кий. — Этак мы, господа, бог знает до чего договоримся.

— А что же это, по-твоему, если не преступление? — Я махнул рукой в сторону развороченной трассы. — Это не просто вандализм. Это покушение на убийство, причём не одного человека, а целой группы.

— Что это такое, пусть разбирается полиция, — отмахнулся Кий. — Не хватало ещё людям нашего круга в грязи копаться.

— Полиция здесь никаких улик не найдёт, а Государева Коллегия вмешиваться не станет, — холодно сказал Серж. — И ты прекрасно об этом знаешь.

Кий округлил глаза:

— Боже, что ты такое говоришь? Я и не думал ни о чём подобном. Я всего лишь спросил, верно ли ты помнишь, что осматривал трассу.

— Да я-то всё прекрасно помню. Но одного моего слова для доказательства моей невиновности недостаточно. На это вы и рассчитывали, так? Изуродовать трассу, убить меня, покалечить других — а потом меня же обвинить в том, что я поленился сюда ехать и ничего не проверил? Порчу трассы полиция списала бы на неизвестных вандалов, и дело с концом. Но план провалился, я жив-здоров. Пришлось хвататься за то, что осталось. Если не убить меня, то хотя бы дисквалифицировать. Казначей! Меня бы отстранили от гонок, ведь так?

Казначей развёл руками.

— Н-ну, если бы ты не сумел доказать свою невиновность…

Серж кивнул:

— А я её никак не доказал бы. Просто потому, что, не окажись тут рядом Скуратова, мы бы представления не имели, на что обращать внимание. А к тому моменту, как нашли бы специалиста, все эти иллюзии, фоны и что там ещё, исчезли бы без следа. Верно, Миша? Правильно я понял?

— Правильно.

— А что ты на меня так смотришь, Серж? — пробормотал побледневший Кий. — И что значит «вы рассчитывали»? О ком ты говоришь?

— О тебе и о том, по чьему наущению ты действовал. Тебя и этих двух, — Серж кивнул на спутников Кия, — в клуб привёл Лопухин. Вас приняли по его рекомендации.

— И что? — взвизгнул Кий. — На что ты намекаешь? По-твоему, это я испортил трассу?

— Я не намекаю. Я говорю открытым текстом: трассу испортил ты. По поручению Лопухина, который сам руки марать не захотел, но тем не менее. Ты сильный маг и неоднократно этим хвастался. А я только сейчас понял, что ни один из приверженцев Лопухина в заезде сегодня не участвовал. На старт вышло всего восемь машин. Но доказательств у меня, разумеется, нет. Лопухин не дурак, он отлично всё продумал. Не ожидал лишь одного — что кто-то сумеет распознать иллюзию.

— Неслыханно! — Кий воздел руки к небу. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт? Ты понимаешь, в чём меня обвиняешь? Если бы я не думал, что ты не в себе после того, как чудом избежал смерти, я бы немедленно тебя вызвал!

— Я прекрасно себя чувствую, — отрезал Серж. — К поединку готов. Вызывай хоть сию минуту.

— Подожди, — остановил я. — Относительно того, что доказательств преступления нет, ты погорячился.

Я повернулся к Кию и двум другим прихлебателям Лопухина.

— Господа, верно ли я понял? Вчера вечером в «Яре» за Сержем наблюдали вы двое?

— Почему это наблюдали? — возмутился один из прихлебателей. — Мы просто зашли поужинать.

— Да-да, я так и понял. А Кия с вами не было?

— Нет, — быстро сказал Кий. — Мне вчера нездоровилось, я вообще не выходил из дома.

— Ясно.

В следующую секунду я метнул в Кия магический удар.

Кий среагировал мгновенно — он прикрылся куполом. И я успел рассмотреть этот купол до того, как он исчез.

— Миша! — Ко мне бросились Серж и Казначей. — Что ты делаешь⁈

— Ничего особенного, проверяю одну теорию. Да отпустите, не буду я его бить.

Я вырвался из рук, вцепившихся в мои локти, и заговорил:

— Как вам всем, безусловно, известно, любое заклинание — это плетение Глаголов. И каждому магу присуще собственное плетение. Оно уникально, как почерк. Иллюзию, которую наложили на трассу, снимал я. И я рассмотрел это заклинание во всех подробностях. Рисунок был в точности такой, как на куполе, который вы только что наблюдали.

— Чушь! — взвизгнул Кий. — Гнусная ложь! Неслыханное оскорбление! Я и масок-то никогда не накладывал.

— Да что ты? — усмехнулся Казначей. — Так-таки и никогда? Напомнить, как в прошлом году на Масленой неделе мы с тобой после обильных возлияний решили пригласить в кабинет ресторана…

— Замолчи! — крикнул Кий. — Ты в тот вечер еле на ногах стоял! Понятия не имею, что тебе почудилось.

— Ах, почудилось? — Теперь уже вспылил Казначей. Я и не думал, что этот пухлощёкий, добродушный на вид парень умеет так злиться. — Что-то многовато вокруг тебя чудес, не находишь? То Серж забыл осмотреть трассу, то мне почудилось, как ты преобразился в директора Второй мужской гимназии, чтобы не опознали ресторанные девицы!

Казначей шагнул к Кию и ухватил его за локоть. А в следующую секунду в подбородок Кия упёрся пистолет, из которого Казначей подавал сигнал старта.

— Все мы знаем, что это не стартовый пистолет, — сказал Казначей. — Это самый обыкновенный револьвер, который я приобрёл как сувенир, путешествуя по Германии. Давно хотел проверить его в деле. И либо ты сейчас, сию же секунду сотворишь маску, чтобы мои друзья убедились, что я не фантазирую, либо я прострелю тебе башку.

Вокруг нас собрались уже все. Подошли и гонщики, и врач. Глаза у людей лезли на лоб от изумления, но никто не вмешивался. Видимо, боялись неосторожным словом спровоцировать выстрел.

— Там холостые патроны, — пробормотал Кий, скосив глаза на ствол у подбородка.

— Проверим? — весело предложил Казначей и взвёл курок. — Ты сильный маг, но выстрелю я раньше, чем ты меня отшвырнёшь.

— Ты за это ответишь!

— Безусловно. Но тебе будет уже всё равно. Лёжа в гробу, сложновато наслаждаться отмщением. Ну? — грозно прикрикнул Казначей. Он вдавил ствол в подбородок Кия. — Считаю до трёх. Раз!.. Два!..

— Будь ты проклят! — выкрикнул Кий.

Он поднял руки и принялся шевелить пальцами.

Лицо парня, стоящего рядом с Кием, подёрнулось туманной дымкой. Она постепенно густела — до тех пор, пока не превратилась в полупрозрачную глину. А потом из этой глины начало проступать новое лицо. Когда его черты обрели узнаваемость, Серж поморщился.

— Хватит! Я уже видел себя в кривых зеркалах. Миша, ты рассмотрел плетение?

— Да. Оно в точности такое, как на трассе.

— Это ничего не доказывает! — выпалил Кий. — То плетение видел только ты! Самый завалящий адвокат разнесёт обвинение в пух и прах.

Серж прищурился.

— А кто тебе сказал, что мы будем обращаться в суд? Нам достаточно того, что мы видели и слышали. То, как ты пытался взвалить вину на меня и как убеждал Казначея, что он ошибся. Мы ведь все наблюдали этот гнусный спектакль, господа?

Серж обвёл глазами гонщиков. Те согласно загудели.

— Вызывать тебя я не стану, — презрительно продолжил Серж. — Такого, как ты, мне даже пристрелить будет противно. Само собой разумеется, что к гонкам ты больше на пушечный выстрел на подойдёшь. Но сначала оплатишь восстановление трассы.

— Я⁈ — изумился Кий. — Восстановление трассы? Но это же безумные деньги! Вы не можете меня заставить!

— Ошибаешься. Ещё как можем. Если будешь упираться, отведём тебя на Совет Равных и расскажем обо всём, что здесь произошло. Слухи, конечно, и так пойдут, но слухи слухами, а Совет — это Совет. Там тебя так прижмут, что ты вынужден будешь указать на Лопухина. Совет состоит из сильнейших магов, они умеют развязывать языки. А Лопухин, как ты, полагаю, знаешь, умеет быть благодарным. Он предателя не простит.

Кий из белого стал зелёным.

— Выбирай, — развёл руками Серж. — Восстановление трассы или Совет.

— Да не вздумай бежать, — добавил Казначей. — Из-под земли достанем.

Судя по тому, как затрясся Кий, угроза была не пустой.

— Но у меня нет таких денег! Вы же осведомлены о моей ситуации! У меня матушка больна!

— У благодетеля своего одолжись, — всё так же презрительно бросил Серж. — Вот уж где денег куры не клюют. Проваливай! Да этих двух прихвостней не забудь.

Кий и оба его приспешника ушли. Пешком — сесть в повозку им не разрешили. А вслед не свистели лишь потому, что не позволяло аристократическое воспитание.

Выйдя на изуродованную трассу, Серж присел на корточки и тронул рукой торчащий из земли асфальтовый клык — как будто ласкал раненого коня.

Я подошёл к нему.

Серж скользнул по мне взглядом и обронил:

— А ведь сначала ты сказал, что не будешь вмешиваться. Что Государева Коллегия к боярским междоусобицам отношения не имеет.

— Коллегия не имеет. А к Лопухину у меня свои счёты.

— Как бы там ни было, теперь я твой должник.

— Ты — мой друг и порядочный человек. Я влез бы в это дело, даже если бы не был с тобой знаком.

— Одно другому не мешает. Пообещай мне, Миша. — Серж поднялся на ноги.

— Что?

— Что когда ты будешь драться с этим подонком, оставишь его в живых! Я, как уже сказал, твой должник и признаю твоё право быть первым. Но я тоже хочу с ним поквитаться. Мы ведь оба отлично понимаем, что Кий — всего лишь исполнитель.

— Мишаня!

На боковой дорожке показались повозки с болельщиками. Люди устали ждать и отправились смотреть, что случилось. Свесившись через край повозки, мне махал Зубов.

— Мишань! Что тут у вас?

Впереди повозок бежала Принцесса. Она подскочила ко мне первой. Подпрыгнула и лизнула в щёку.

— Да всё в порядке, не беспокойтесь, — я потрепал собаку по загривку. — Всё хорошо, я жив.

— Михаил Дмитриевич!

Из другой повозки мне махала платочком Елизавета.

— А ты, смотрю, парень нарасхват, — рассмеялся Серж. — Елизавету Фёдоровну такие кавалеры обхаживали — ух! И все ей были нипочём, делала вид, что не замечает. А тебя видит — вон как светится… Пойду-ка я нейтрализую Агнессу Леопольдовну. Дама она, как говорит мой камердинер, фактурная, но пять минут разговора с глазу на глаз я вам, надеюсь, обеспечить смогу.

Серж загородил меня от всевидящего ока Агнессы Леопольдовны ровно в тот момент, когда ко мне подбежала Лиза. Я, пользуясь тем, что церберша нас не видит, поймал её в объятия.

— Боже, Михаил Дмитриевич, я так волновалась! Что здесь произошло?

— Мишань… — В трёх шагах от нас остановился Зубов.

Я замахал рукой, одновременно отгоняя его и указывая на Сержа и Агнессу. Зубов посмотрел в нужную сторону, оценил ситуацию и, подкрутив ус, отправился на помощь Сержу.

А я взял Лизу за руку и вместе с ней сместился так, чтобы от посторонних глаз нас закрывала машина.

— Я с удовольствием предложил бы вам прокатиться, Елизавета Фёдоровна, но увы. Двигатель разряжен.

— Ничего, — Лиза вздохнула. — Я всё равно была бы вынуждена отказать. За катание в автомобиле наедине с мужчиной Агнесса Леопольдовна меня живьём съест.

— А есть какое-то занятие, за которое она вас не съест?

— Мы можем потанцевать на балу. В Благородном собрании скоро будет благотворительный бал. Пообещайте мне, что придёте!

— Ну, конечно же! Приду непременно.

— Елизавета Фёдоровна! — донёсся до нас грозный окрик.

А сразу за тем раздался заливистый лай и возмущенные вопли Агнессы. Объединённые силы Сержа и Зубова против монументальной блюстительницы морали не выстояли, но на помощь пришла Принцесса. Она выхватила из рук Агнессы зонтик и побежала, наматывая круги вокруг машин и гонщиков.

— Ах! Ох! Да что же это такое! Остановите же её, — причитала Агнесса.

Пока Серж и Зубов делали вид, что пытаются поймать Принцессу, мы с Лизой успели подержаться за руки и обменяться долгими нежными взглядами.

— До встречи, — прошептала на прощание Лиза. — Я буду очень-очень ждать.

Будто компенсируя «веселье» на гонках, следующие полторы недели оказались наполнены исключительно рутиной и нудными служебными делами. Бумажки, бумажки, бумажки и ничего кроме бумажек. Даже никакого стоящего преступления по магической части не случилось, а только всяческая бытовуха, которую мы отдавали полиции.

Мои коллеги тоже заскучали от такого затишья. Ловчинский практически каждый день стал смываться из управления под предлогом работы с осведомителями. Цаплин пропадал в архиве, загрузив Привалова какими-то расчётами по теоретической магии. И только мы с Колобковым сидели в кабинете и корпели над бумагами. Ну и в перерывах, чтобы совсем не зачахнуть от тоски, устраивали чаепития.

Так что когда прибежал посыльный с сообщением, что в Замоскворечье произошёл взрыв, мы с Колобковым понимающе переглянулись и поехали на вызов вдвоём.

Я в который раз порадовался идее Захребетника купить автомобиль. Пусть он и требует немалых затрат, но с ним многие вещи стали проще. Вот и сейчас мы сели в него с Колобковым и с комфортом быстро добрались почти до самой окраины.

Вот только оказалось, что торопились мы зря. Случившийся инцидент сложно было назвать взрывом, да и к магии он не имел никакого отношения. Вместо злокозненного колдовства мы обнаружили пустую бочку из-под керосина и похмельного дурака-дворника. Решившего заглянуть в пустую тару, держа в зубах зажжённую папиросу.

В результате жильцы ближайших домов отделались лёгким испугом, переходящим в икоту. Кое-где выбило стёкла, а на верхушке берёзы орал кот, забравшийся туда со страха. Ну и виновник «взрыва» получил лёгкую контузию, стал косить обоими глазами сразу и лишился бороды.

— На каторгу тебя отправлю! — ругался городовой на дворника. — Мало того что весь околоток напугал, так ещё и господ из Коллегии заставил сюда ехать!

Но тот лишь мычал, разводил руками и мотал головой.

— Бывает, — усмехнулся Колобков. — Если бы бочка на солнце не нагрелась, то, может, и обошлось бы всё. Пожалуй, запишу-ка я этот курьёзный случай.

— Пишете мемуары, Пётр Фаддеевич?

— Да куда мне, — рассмеялся мой коллега. — Так, собираю интересные истории из нашей службы. Может, на пенсии составлю из них книжицу, чтобы повеселить бывших коллег.

— Нет, сначала в больницу отвезу! — продолжал яриться городовой. — Пусть подлечат тебя, дурака, перед каторгой. Слышишь меня? Вот же послала судьба безмозглого!

— Кажется, Пётр Фаддеевич, нам тут делать нечего, — вздохнул я.

Колобков огляделся вокруг, покачал головой и глубокомысленно спросил:

— Погоды стоят нынче просто замечательные, да, Михаил Дмитриевич?

И хитро посмотрел на меня.

— Угу, — кивнул я, понимая, к чему он ведёт.

— Грех будет проводить их в душном кабинете, так ведь?

— Полностью с вами согласен, Пётр Фаддеевич. Предлагаете ещё раз тут всё осмотреть?

— Именно, Михаил! Вдруг мы что-то пропустили? Следы малахириума на бочке, к примеру. А после, раз уж мы тут, зайдём в трактир неподалёку. Там подают чудесные суточные щи, насколько я помню.

— Отличный план, Пётр Фаддеевич. Поддерживаю обеими руками.

Так мы и сделали. С умным видом осмотрели бочку повторно, и Колобок с суровым видом прочитал нотацию дворнику. А я объявил взволнованным жителям, что никакой опасности нет.

Но только мы собрались инспектировать местный трактир на предмет щей, как примчался один из младших служащих управления, взмыленный и нервный.

— Ваше высокоблагородие! — обратился он к Колобкову. — Вас срочно вызывает его превосходительство Иван Карлович Корш.

Обернулся ко мне и, как попугай, повторил ту же фразу.

— Что случилось? — тут же подобрался Колобков.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! Прошу за мной, господа, я прибыл за вами на служебной пролётке.

— Сами доберёмся, — отказался я. — Куда ехать? В управление?

К нашему с Колобком удивлению, адрес оказался на другом конце столицы.

Переглянувшись, мы без слов поняли, что дело серьёзное. Если Корш срочно послал за нами, то без дурной магии и разрушительных последствий там не обошлось. И едва не бегом мы кинулись к моему автомобилю.

«Что-то нехорошее у меня предчувствие, — проснулся Захребетник. — Помяни моё слово — ближайшее время будем работать без выходных».

Здание, куда вызвал нас Корш, окружало плотное кольцо полиции. Но и без неё можно было сразу понять, что здесь произошло что-то скверное. Стёкла и на первом, и на втором этажах были выбиты, а из некоторых окон вился нехороший чёрный дымок.

Но самое паршивое я почувствовал носом: в воздухе плавал запах магической «юшки», кислый и одновременно какой-то особенно едкий.

«Будто резину жгли, — буркнул Захребетник. — Дурной признак, Миша, запомни на будущее».

Времени переспрашивать, что он имеет в виду, не было, и я оставил этот вопрос на потом.

— Не нравится мне это дело, — Колобков поморщился, замерев на месте и тоже принюхиваясь. — Чувствуете, Михаил? Так пахнут большие неприятности для нашего отдела.

Я был солидарен с ними обоими и молча кивнул. Меня самого начали терзать паршивые предчувствия, едва мы подъехали к этому месту. Только интуиция предсказывала не банальные неприятности, а угрозу лично мне. Но я отмахнулся и пошёл вперёд — ощущения начальству не предъявишь, а работать придётся в любом случае.

Полицейские, стоило им увидеть наши красные корочки, сразу же пропустили нас внутрь оцепления. Уже подходя к входу в здание, я разглядел закопчённую вывеску над входом. «Банк Промышленный кредит» — гласила надпись.

«А вот и наши грабители! — радостно осклабился Захребетник. — Только в этот раз нас с тобой здесь не было, и они взяли кассу. Кажется, у кой-кого в полиции будут крупные неприятности».

Не знаю насчёт полиции, но у меня было стойкое чувство, что эти неприятности вот-вот станут нашими. И отдуваться придётся мне в том числе.

Отбросив лишние сомнения, я распахнул дверь и первым вошёл в разгромленное отделение банка.

Банковский зал выглядел так, будто здесь порезвилась стая свихнувшихся обезьян. Всё, что можно разбить, — разбито. Все бумаги — порваны. Кое-где следы потушенного пожара. Несколько трупов лежат у дальней стены в странных позах. От хрустальной люстры под потолком остался «пожёванный» огрызок с тремя чудом уцелевшими висюльками.

А посреди этого бедлама стояли Корш и Кошкин, ругающиеся во весь голос и не стесняющиеся в выражениях.

— Никаких отговорок! — Корш едва сдерживал бешенство. — Ты не справился!

— Я же сказал, — Кошкин скалился, будто злобный пёс, — мы их возьмём!

— Слышал уже! Это вы так берёте? — Корш обвёл рукой разгромленный зал. — Да⁈

— Мне нужно ещё два дня!

— Ты, Аркаша, уже обещал, что вот-вот. И мне тогда, и государю три дня назад. Помнишь? Божился, что они у тебя под колпаком.

— Никто не ожидал, что…

Корш выругался, грубо, как ломовой извозчик. Никогда бы не подумал, что всегда обходительный начальник использует подобные выражения.

«Довели беднягу, — посочувствовал Захребетник. — Как бы Кошкина в отставку не выперли после такого провала. Жаль будет, если полиция потеряет хорошего специалиста».

Я согласно кивнул и только сейчас заметил, что в зале присутствует не только начальство. За спиной Кошкина несколько полицейских прикидывались ветошью и делали вид, что ничего не слышат. А с другой стороны, около стеночки, стояли Ловчинский с Цаплиным и тоже старались не отсвечивать.

— Никаких больше шансов, Аркаша. Ты облажался и упустил шанс. С ситуацией будет разбираться Коллегия. — Корш взял себя в руки и стал холоден, как полярная вьюга. — Прямо сейчас дай указание передать моим людям все материалы. А сам отправляйся в больницу и ложись под наблюдение врачей.

Кошкин возмущённо вздёрнул брови, но Корш не дал ему сказать ни слова.

— У тебя сердечный приступ. Ну или ещё что, не знаю. Даст бог, государь не будет всех собак на тебя спускать и отправлять в отставку. Ты нужен мне в полиции, понял? Нет тебе замены, и не надейся. А с колдунами будем мы разбираться.

Из Кошкина будто выпустили воздух, как из воздушного шарика. Он опустил плечи и посерел лицом.

— Хорошо, всё сделаю. Спасибо, Иван.

Кивнув, он на негнущихся ногах пошёл к выходу. Меня с Колобковым он будто и не заметил, пройдя мимо. Следом за ним потянулись и полицейские, стараясь не попадаться на глаза Коршу.

— Так, — Корш снял очки и зажмурился на несколько секунд, разминая пальцами переносицу. Затем обернулся, нашёл взглядом сначала Ловчинского с Цаплиным, а после и нас с Колобковым. — Сюда, господа.

Рысцой мы кинулись к нему, делая вид, что никаких начальственных разборок не слышали.

— Полиция, как вы уже поняли, не справилась.

Весь Третий отдел дружно кивнул.

— И теперь наша задача найти банду налётчиков. В самые кратчайшие сроки. Или государь, — Корш вздохнул, — отправит нас крутить хвосты тюленям куда-нибудь на Камчатку.

«У тюленей нет хвостов, — хмыкнул Захребетник. — Но если государь прикажет, их специально для вас привяжут».

— Так что, господа, — продолжал Корш, — откладываете все дела и занимаетесь только поимкой банды. Круглосуточно, без выходных и перерывов. Справитесь — будете как сыр в масле кататься. А нет, так я уже говорил, что будет.

Мы выразили полное понимание задачи, изобразив энтузиазм на лицах.

— Значит, так, — Корш встряхнулся и снова оглядел Третий отдел. — Ловчинский и Колобков — у вас больше всего опыта по работе «на земле». Забираете все материалы у полиции и работаете привычными методами. Подключайте всех осведомителей и стукачей — банда не в пустоте работает, должны быть следы. Хоть кто-то, но видел их.

— Сделаем, Иван Карлович, — Колобков взял на себя старшинство в паре, и Ловчинский молчаливо согласился.

— Тогда действуйте.

Корш посмотрела на меня, затем на Цаплина.

— Игорь Владимирович, на тебе работа по магии. Собирай слепки заклятий, запускай «ковровое» сканирование, сличай отпечатки ауры. В общем, магическая часть поиска на тебе. Ну и Михаила бери в помощники, он в магии поднаторел последнее время.

— Всё, что смогу, — кивнул Цаплин, — Иван Карлович. Малахириума бы…

— Бери сколько потребуется, только результат выдай. Это, — он обвёл рукой зал, — не должно повториться. А я, — Корш поморщился, — поеду доложусь государю.

И он пошёл к выходу, оставив нас посреди разгромленного зала.

— Ну что, Миша, — Цаплин вздохнул и стянул с себя сюртук, — попробуем разобраться, что именно здесь случилось?

Он поднял уцелевший стул, поставил его на ножки и аккуратно развесил на спинке сюртук. Расстегнул запонки, закатал рукава рубашки и потёр ладони.

— Магия, Миша, окружает нас со всех сторон. Она как воздух, которым мы дышим, проникает всюду. Но если в малахириуме и боярских Истоках она содержится в сильно концентрированном виде, то в свободном пространстве быстро рассеивается и, если так можно сказать, размазывается, как маленький кусочек масла по хлебу.

Словно университетский профессор, Цаплин принялся читать мне лекцию, одновременно поставив на стул саквояж и доставая из него странные детали из полированного металла.

— Но, в отличие от воздуха, магия более инертна и статична. В ней не дуют «сквозняки», она не перетекает с места на место. Скорее, она напоминает мокрый песок, лежащий на берегу моря. Эдакая ровная поверхность, на которой могут оставаться следы, как от применения Глаголов, так и от перемещений людей, предметов и животных. Но если последние мы не можем заметить из-за их слабости, то заклятия успешно регистрируются специальными приборами.

Он как раз закончил собирать из деталей необычную конструкцию, похожую на оправу для зеркала, — круглое кольцо из сочленённых металлических частей на толстой рукояти. Только стекло в нём отсутствовало, а вместо него были натянуты тонкие серебряные проволочки.

— Одна беда, — Цаплин вздохнул. — Как и на песке, следы быстро исчезают. Буквально час-другой — и мы не увидим ничего. Кстати, а ведь хорошая аналогия получилась. Можно сказать, что обычные люди оставляют отпечатки «ног», а маги будто строят замки из песка, которые тоже исчезнут, но и заметить их можно дольше…

Он слегка увлёкся со своей лекцией, и я тихонько кашлянул в кулак.

— Игорь Владимирович, а как работает ваш прибор?

— Что? А, да, точно, прошу прощения. Смотрите, Миша, это продвинутый детектор профессора Вульфа. Вот здесь управляющие рукоятки: с помощью них настраивается чувствительность прибора. Крутите по часовой стрелке и подбираете параметры, глядя через Решётку Черенкова. Сейчас покажу, как это делается.

Цаплин отошёл к двери и поднял перед собой прибор. А я встал у него за плечом, чтобы наблюдать за процессом.

— Начинаем с первого уровня.

Он покрутил один из переключателей, и я увидел через сеть проволочек блёклый туман, плавающий в помещении.

— Это следы людей, Миша. Как ни жаль, но мы в них ничего не разберём. Здесь и грабители бегали, и полиция топталась, и мы наследили. Так что убираем их, чтобы не мешали.

Цаплин покрутил ручку, и туман пропал.

— Смотрим второй уровень.

Он тронул второй переключатель. И в воздухе повисли яркие зелёные лучи, бьющие в потолок.

— А это следы выстрелов. Видите? Бандиты начали стрелять в воздух уже от дверей, чтобы ошарашить работников банка. Ага, а вот это они открыли огонь по охране.

Пучок зелёных лучей действительно упирался в те места, где лежали трупы погибших.

— Идём дальше. Вот, посмотрите: здесь применили какое-то тёмное заклятие, наверняка из арсенала колдунов. На это указывают тонкие чёрные полосы в спектре.

Так шаг за шагом мы восстанавливали картину случившегося. Цаплин пояснял увиденное, а я подробно записывал в блокнот, чтобы не упустить ни одной детали.

Банда действовала по точно такой же схеме, как и в прошлый раз. Ворвались в банк, положили всех на пол, стали грузить деньги. Нашлись даже отпечатки ног главаря на стойке — он опять выступал с речью к посетителям.

Но схема дала сбой, когда в зал ворвалась охрана банка. Похоже, управляющий слышал о нападениях и нанял пятёрку отставных солдат. Но, к несчастью, всё это вылилось в настоящую бойню. Грабители, ни секунды не сомневаясь, открыли огонь и перестреляли охрану.

А затем вмешался один из посетителей, применивший магию. От этого банда пошла вразнос. Среди них снова был начинающий колдун, долбанувший чем-то убойно тёмным. Уж не знаю, как удалось избежать массовых жертв. Кажется, колдунишка не рассчитал своих сил и сам не ожидал, что заклятие так грохнет. Потому как банда после взрыва рванула наружу, бросив большую часть денег. Ну и посетители с клерками, не будь дураками, тоже кинулись из банка.

— Сейчас я буду снимать слепки магической ауры, — Цаплин достал из саквояжа несколько одинаковых приборов: колбы, опутанные металлическими трубками. — А вы, Миша, пока осмотрите всё ещё раз. «Регент» у вас с собой? Вот и отлично. Может, мы пропустили какие-то мелкие детали.

Я нацепил на нос пенсне с треснутым стеклом и принялся методично обходить зал, пристально оглядывая рассыпанный мусор и сломанную мебель.

— Игорь Владимирович, посмотрите!

— Что там у вас? — Цаплин оставил приборы и подошёл ко мне. — Ммм…

Он опустился на колени, вытащил лупу на длинной ручке и принялся рассматривать мою находку. Честно говоря, я и близко не понимал, что такое нашёл. Какие-то небольшие спёкшиеся чёрные кусочки, вроде угольков. Вот только они фонили магией и светились в стёклах «регента».

— Знаете, Миша, это будет посерьёзней чёрного колдуна в банде. Я могу ошибаться, но уж больно эти ошмётки напоминают отработанный нефрит.

В руках у Цаплина появился бумажный пакетик, в который он осторожно смёл улики.

— Но точнее я скажу после анализа.

Ещё одной моей находкой стал непонятный артефакт, утерянный грабителями. Огранённый серый камешек на оборванной верёвочке. Но сияющая на нём магическая вязь не оставляла сомнений, что это приспособление колдуна. Цаплин запихал его в очередной бумажный пакетик и спрятал в саквояж, пообещав разобраться позже.

Провозившись пару часов, мы вышли из банка и разрешили полиции убрать трупы.

— Вы же на авто, Миша? Отлично! Тогда едем в управление и займёмся анализом улик. Но сначала, — Цаплин поднял палец, — сделаем остановку на обед. Расследование или нет, а режим питания нарушать нельзя. Голодный следователь, Миша, конечно, злее. Но сытый — лучше соображает.

— Игорь Владимирович, вы же были на диете, — я еле сдержал улыбку.

— А, — махнул он рукой, — глупости это всё. Без хорошей еды у меня только характер портится и больше ничего. Едемте, Миша, сил уже нет, как я хочу нормально пообедать.

Впрочем, надо отдать Цаплину должное. С обедом он расправился быстро и даже стал меня поторапливать. Так что в управление мы приехали часа в три после полудня.

— Сюда, Миша, — Цаплин не дал мне сесть в лифт и потянул к лестнице в подвал. — Анализ будем проводить в лаборатории. Знали бы вы, сколько лет я добивался её создания! И только Иван Карлович удовлетворил мой рапорт: выделил помещение и всё необходимое оборудование.

Лаборатория, спрятавшаяся за толстой, как в банковском сейфе, дверью, поражала воображение. Длинные столы с приборами, колбами, перегонными кубами и змеевиками. Всё новенькое и блестящее. Напоминающее бункер то ли алхимика, то ли сумасшедшего учёного.

Не откладывая в долгий ящик, Цаплин принялся пристраивать среди «зарослей» стекла и стали привезённые улики. На ходу он пытался объяснять мне свои действия, но ничего не вышло. Во-первых, я не понимал и половины слов, что он говорил. Во-вторых, он увлёкся работой, стал бурчать под нос, а потом и вовсе замолчал.

— Ну вот, — он наконец закончил и вытер вспотевший лоб платком, — готово. Теперь нужно ждать, пока собранные нами слепки разложатся на спектры. Затем мы их проанализируем, распишем и попробуем провести «ковровый» поиск.

Цаплин отошёл к диванчику у стены, плюхнулся на него, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я походил по лаборатории, разглядывая странные приборы, а затем присоединился к Цаплину. И буквально через пару минут услышал, как он начинает похрапывать.

— Игорь Владимирович!

— А? — он вскинулся и часто заморгал. — Что случилось, Миша?

— Хотел уточнить, сколько нам придётся ждать.

— Ну, не знаю, — Цаплин потёр щеку ладонью. — Слепки я сделал плотные, так что результат может и завтра быть. А то и пару дней займёт.

Он снова закрыл глаза и практически сразу принялся сонно сопеть.

«Разбуди его!» — потребовал Захребетник.

«Да пусть себе спит, тебе жалко, что ли?»

«Разбуди и узнай, нужен ли ты ему сейчас».

«Погоди, куда это ты собрался?»

«Не я, а мы. Пока Цаплин будет тут спать, мы зайдём с другого конца и попробуем выйти на след банды через нашу старую знакомую. Буди давай!»

Цаплин отпустил меня без единого вопроса.

— А? Да-да, конечно, идите. Я думал, вы тоже захотите отдохнуть, пока у нас идёт процесс. Но если надо — смело занимайтесь своими делами. Полагаю, только завтра утром понадобится ваше присутствие.

Он махнул рукой и снова закрыл глаза. Так что я со спокойной душой выбрался из лаборатории, отметился на проходной и пошёл к автомобилю.

— Так какую знакомую ты имел в виду? — на ходу спросил я у Захребетника. — Что-то я не припомню в своём окружении таких личностей, кто может знать про банду.

«А она есть, — усмехнулся Захребетник. — Забыл про ведьму с Внучками? Она по-любому должна знать про „тёмное“ общество столицы».

— Думаешь? Ты же вроде запугал её до смерти. На её месте я бы в монастырь ушёл грехи замаливать.

«Да как же! Поверь моему опыту: эта не уйдёт. К колдовству, скоре всего, не вернётся, но от власти не откажется и Внучков не распустит».

— Посмотрим, — я пожал плечами, — что с ней стало. Может, померла давно от переживаний.

«Ага, как же, помрёт такая, — Захребетник рассмеялся. — Из вредности всех врагов переживёт и на их похоронах простудится».

За такими разговорами мы добрались до знакомого особнячка, где Захребетник, как он сам выразился, «курощал» ведьму. Не выходя из автомобиля, я надел «регента» и внимательно осмотрел фасад дома. И не обнаружил ничего необычного. Никакой тёмной паутины и следов зловредной магии. Простой особняк, каких тысячи в столице.

Выйдя из авто, я двинулся в обход дома, но Захребетник одёрнул меня.

«Куда это ты собрался?»

— Ну, мы же в прошлый раз там входили…

«Ага, опять в окно полезешь? Ты её грабить, что ли, собрался? — он заржал. — Мы, знаешь ли, с официальным визитом. Так что будь добр воспользоваться парадным входом, как и положено чиновнику твоего ранга».

Я вздохнул, но обижаться на шуточки Захребетника не стал. И двинулся к входу в особняк, на ходу одёргивая мундир.

«Плечи шире, подбородок выше, — Захребетник откровенно веселился, — чтобы сразу было видно, кто пришёл».

Бронзовый молоток на двери был до блеска отполирован, показывая, что гости здесь бывают часто. А стук его прозвучал глухо и недовольно, будто здесь не рады случайным посетителям.

«Та-а-ак! — Захребетнику крайне не понравилось, что нам не спешат открывать. — Ну-ка, подвинься».

Он отобрал управление и сам взялся за молоток. И вкрадчиво постучался ещё раз. Но так, что дом вздрогнул от фундамента до самой крыши, а в окнах жалобно зазвенели стёкла.

— Вот так надо, — усмехнулся он. — Учись, студент.

Не прошло и десяти секунд, как дверь открыла испуганная служанка.

— Что вам угодно?

— Я к Бабушке.

— Она не принимает, — пискнула служанка. — Зайдите в будущем месяце.

— Милая, не надо мне врать. Или ты меня проводишь к своей хозяйке, или ей самой придётся выйти ко мне. Но тогда, боюсь, возвращаться ей будет некуда.

И Захребетник хлопнул ладонью по косяку двери. Отчего особняк снова тряхнуло, словно по нему врезали шаром-бабой для сноса домов.

— Впусти его, Глаша.

Позади служанки появилась женщина лет под сорок, кутающаяся в пуховый платок. На Захребетника она смотрела без страха, но с затаённой опаской.

— Я сама провожу его.

— Добрый вечер, сударыня! — Захребетник шагнул через порог и шутливо поклонился. — Уж будьте так любезны, чтобы я не заблудился в вашем чудесном доме.

— Прошу за мной.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к лестнице на второй этаж. Захребетник двинулся за ней, сверля ей спину тяжёлым взглядом.

«Нет, ты посмотри, Миша! Бабка, может, колдовство и бросила, но ученицу себе завела. Видишь? Печати нет, но следы тёмной магии достаточно сильные. Это мы удачно зашли, однако».

Женщина привела нас к двери, за которой я уже однажды побывал.

— Заходите, она вас ждёт.

— После вас, сударыня, — Захребетник осклабился. — Думаю, разговор у меня будет с вами обеими.

При этом он посмотрел ей в глаза, заставив ученицу Бабушки вздрогнуть и отвести взгляд. Она закашлялась, открыла дверь и юркнула в комнату. Захребетник, продолжая улыбаться, вошёл следом и сделал насмешливый жест, будто приподнял шляпу в приветствии.

— Добрый вечер, моя дорогая!

Бывшая ведьма сидела в постели, опираясь спиной на подушку, укрытая по пояс одеялом. Морщинистое лицо старухи выражало раздражение, а рот зло кривился.

— Ты!

— Я, а кто же ещё.

Захребетник подхватил стул, придвинул к кровати и сел на него верхом, положив руки на спинку.

— Или ты ждала кого-то другого?

— Ты лишил меня силы, а теперь смеешь приходить ко мне!

— Смею. — Захребетник сбросил приветливую маску и посмотрел на неё своим фирменным тяжёлым взглядом. — Забыла, с кем говоришь, ведьма? Так мне несложно, я напомню.

По комнате пробежала ледяная волна, покрывая предметы инеем. А следом дохнуло нестерпимым жаром, словно рядом распахнулось устье доменной печи. Ведьма отпрянула и попыталась отползти прочь, с ужасом глядя на Захребетника.

— Нет! Не надо! Я покаялась! Нет на мне греха!

Жар исчез, и Захребетник покачал головой.

— Чёрного кобеля не отмыть добела, а на тебе такая тьма, что хоть сейчас к чертям отправляй. Продолжаешь Внучками командовать, старая? Преступные делишки крутишь?

— Нет у тебя доказательств, — проскрипела старуха. — А мои люди из верности мне служат.

— Да, конечно. Верю-верю каждому зверю, а тебе, ежу, погожу. Ученицу завела? — Захребетник перевёл взгляд на помощницу бывшей ведьмы. — Сильную, умненькую.

— Не трожь её! — Старуху аж перекосило. — Внучка это моя, понял?

— Примешь Печать, — Захребетник прищурился, глядя на женщину, — второй шанс давать не буду. Размажу тонким слоем. Поняла?

Та затряслась и часто закивала.

— Смотри, я предупредил.

Захребетник вздохнул и снова посмотрел на бывшую ведьму. Почти минуту её разглядывал, но уже без угрозы.

— А ведь я к тебе без дурной мысли зашёл, по-доброму, по-соседски, так сказать. Думал, подскажешь кое-что, совет дашь.

Ведьма скривилась.

— Соседи не врываются без приглашения.

— Повредничай ещё мне, — усмехнулся Захребетник. — Так я к тебе каждый день заходить буду. Чтобы приглядеть, как ты на путь исправления встала. Да с Внучками твоими поговорю, наставлю на путь истинный.

— Обойдусь, — старуха скривилась. — Спрашивай, отвечу, коль знаю.

— Вот и чудно. Слышала, что в городе банда пришлая орудует? Банки грабит, безобразия устраивает.

— Не знаю ничего. Я с разбоем не связываюсь, не мой профиль.

— Но слышала о них?

Старуха неопределённо пожала плечами.

— В газетах пишут, а я грамотная, почитываю за чаем.

— Где их искать, знаешь?

— Сказала же — мои Внучки разбоем не промышляют и с бандой этой дел не имеют.

— В банде есть колдуны. — Голос Захребетника стал ледяным. — А значит, ты должна хоть что-то о них знать по своим каналам. Ни за что не поверю, что ты не следишь за другими тёмными.

— Слышала мельком. Мол, в провинции где-то колдун сильный учеников берёт. А те для своего наставника деньги промышляют. Но подробностями не интересовалась.

— С кем они могли контактировать? Москва хоть и столица, а город маленький, все друг друга знают. А ты здесь уже сколько лет промышляешь.

Ведьма передёрнула плечами.

— По тем колдунишкам Круг вещих должен знать. Их спрашивай!

— Что за Круг? Ковен, что ли, столичный?

— Ковен в Европах, — старуха фыркнула, — а у нас Круг вещих. Там тебе всё расскажут, если сможешь спросить.

— А что, и спрошу, — Захребетник развеселился. — Где этот ваш Круг заседает?

— По пятницам они собираются… — В голосе ведьмы послышалось злорадство. Чувствовалось, что Круг вещих ей чем-то насолил, и она с радостью отправляет туда Захребетника. — В Замоскворечье, в трактире «Любава».

— Отлично! Спасибо, моя дорогая, ты мне очень помогла.

Захребетник встал и, не прощаясь, пошёл к двери. Уже на пороге он на мгновение обернулся и погрозил пальцем внучке бывшей ведьмы. Отчего та побледнела и пошатнулась.

«Давненько я не бывал на шабашах, — сказал Захребетник, когда мы утром ехали на службу. — Надо бы посетить».

— Это ты о Круге вещих?

«Ну, а о чём? Вдруг у них там ведьмы голышом на мётлах летают? Я бы поглядел».

— Если такие, как вчерашняя, то боже упаси!

«Вот ещё не хватало, — возмутился Захребетник. — Только на молодых и красивых! На старых пусть сами смотрят».

В этот момент я как раз проходил через проходную управления и с трудом удержался, чтобы не заржать в голос.

Спустившись в подвал, я нашёл лабораторию в том же виде, в котором её вчера оставил. Те же приборы, колбы и храпящий Цаплин на диване.

— Игорь Владимирович! — Я потряс его за плечо. — Просыпайтесь, Игорь Владимирович!

— Что? А? Я же сказал, что вы можете идти, Миша.

— Уже утро, Игорь Владимирович. Вы всю ночь здесь проспали.

— Да⁈ — Цаплин искренне удивился. — Эк, однако, меня разморило.

— Что же вы домой не поехали?

— Ой, — отмахнулся он, — только время на дорогу терять. Жена всё равно к родственникам уехала, а я и здесь шикарно выспался. Сейчас приведу себя в порядок, и позавтракаем с вами. Не откажетесь, надеюсь?

Оказалось, что при лаборатории имелись уборная и ванная комната, куда Цаплин и направился. Так что всего через полчаса он стал свеж, побрит и пах дорогим одеколоном.

— Ну-с, посмотрим, — полез он в шкаф у дальней стены, — что у нас тут имеется.

Там нашёлся небольшой самовар, работающий на магии. Как раз такой, как в обнаруженной мной афере, послужившей причиной отставки начальника Первого отдела. Так же имелись баранки, вполне свежие, варенье, сухарики с изюмом и ещё какая-то мелочь.

«Хорошо наш эксперт устроился, — одобрил Захребетник. — Он в этой лаборатории, как в бункере, прятаться может».

Пока мы чаёвничали, я спросил у Цаплина про Круг вещих, но он лишь развёл руками.

— Тут, Миша, я вам не помощник. Оперативная работа — не по моей части. Дождитесь Володю или Петра Фаддеевича, они вам точно скажут, что к чему.

Закончив с завтраком, Цаплин принялся колдовать над приборами.

— Ну-с, посмотрим, что у нас тут. Отлично! Просто замечательно! Взгляните, Миша, какие чудные образцы получились.

Он продемонстрировал мне десяток длинных стеклянных палочек. Нижняя их часть была будто испачкана мазками светящейся краски самых разных цветов.

— Это спектры тех слепков магической ауры, что я снял в банке вчера. Для каждого мага рисунок всегда уникальный, точно отпечатки пальцев. Осталось только измерить их с максимальной точностью, рассчитать ауратальную карту, и можно запускать поиск. — Он огляделся по сторонам и вздохнул. — Пойдёмте в наш кабинет, там будет удобнее проводить расчёты.

Пока мы поднимались по лестнице, Цаплин прочитал мне очередную краткую лекцию по ауратальным картам.

— Во-первых, требуется внести в неё значения тех спектров, что я вам показывал. Чем точнее будут измерения, тем лучше будет результат. Во-вторых, нужно учесть влияние Юпитера, Сатурна и Венеры по специальным таблицам.

— А другие планеты?

— Можно не учитывать, их влияние слишком слабое. В-третьих, сделать поправку на время, когда оставлены следы и сделаны слепки. И только после этого необходимо рассчитать результаты, вычисляя поверхностные интегралы особых функций. И уже сведя все данные в таблицу по форме девяносто три, мы сможем запустить поиск нужных нам субъектов. Если хотите, я могу научить вас этой методике.

«Даже не думай! — вылез Захребетник. — У меня изжога от подобной научной ерунды. И вообще, ты в эксперты не собираешься».

— Увы, Игорь Владимирович, — я развёл руками. — Но математика не мой конёк.

— Жаль, очень жаль. Придётся мне одному заниматься вычислениями для поиска.

В кабинете он обложился таблицами, тетрадями и толстыми справочниками и погрузился в работу. Мне было неловко бездельничать, когда он работает.

— Игорь Владимирович, может, я помогу чем-нибудь?

— Дольше объяснять, чем сделать самому. Отдыхайте, Миша. Вот начнём поиск, и тогда уже вам придётся побегать за преступниками, а я для погонь категорически не гожусь.

Но отдыхать мне не дали. Не прошло и получаса, как в кабинет заглянула Софья Андреевна. Строго посмотрела на меня и объявила:

— Михаил Дмитриевич, вас срочно вызывает Иван Карлович!

Я думал, что вызов к начальству связан с текущим расследованием по делу банды, но Корш меня удивил.

Когда я вошёл, поздоровался и присел напротив его стола, то увидел, что Иван Карлович крутит на пальце перстень, пожалованный государем.

Он потёр рукавом мундира печатку с двуглавым драконом, которую могли видеть только избранные, положил руки на стол перед собой и многозначительно посмотрел на меня. Я, подумав, поправил на пальце свой перстень и тоже положил руки на стол.

Корш улыбнулся.

— Да, Михаил, вы всё поняли верно. Я позвал вас не по поводу службы. Обычно те, кто имеет честь состоять в нашем закрытом обществе, получают вызовы на собрания иным путём. Но вы — новичок, прежде наши сборища не посещали, и, коль уж мы с вами работаем бок о бок, процедуру приглашения решено было не усложнять. Я просто сообщу вам время и место. Нынче вечером, в одиннадцать часов, в Грановитой палате Кремля. Знаете, где это?

— Примерно, — пробормотал я, вспоминая многообразие кремлёвских строений.

— Ну, даже если не помните, ничего страшного. Вы войдёте в Кремль со стороны Кремлёвской набережной, сквозь ворота в Тайницкой башне. А далее через Тайницкий сад выйдете прямо к Грановитой палате. Не ошибётесь.

— Сквозь ворота в Тайницкой башне? — удивился я. — А разве там есть ворота? Мне казалось, что они заложены.

— Верно, — кивнул Корш. — «Казалось» в данном случае — самое правильное слово. Ворота выглядят заложенными. Когда вы поднесёте к ним перстень, они откроются. Тайницкая башня на то и Тайницкая, она хранит немало секретов.

— Понял, — кивнул я. — А мне нужно как-то подготовиться к этому собранию?

— Нет, ничего не нужно. Оружие не понадобится, если вы об этом. Всё, что от вас требуется, — личное присутствие. Это всё, что я хотел сказать, Михаил Дмитриевич. До встречи.

Корш кивнул и углубился в бумаги.

Вечером из дома я выходил, стараясь не шуметь. Ирина Харитоновна ложилась рано, а вот Зубов запросто мог оказаться на пути и со свойственной ему бесцеремонностью поинтересоваться, куда это я намылился в столь поздний час.

Но, судя по тишине в доме, Зубов ещё не приходил. Принцесса встрепенулась, решив, что я собрался на прогулку, но я покачал головой, и она снова улеглась в прихожей.

Шагая к машине, я заметил, что к соседнему дому подъехал экипаж. Старичок-генерал, с которым Зубов сначала разругался из-за Принцессы, а потом сдружился на почве любви к фейерверкам, кряхтя, опираясь на трость и на такого же пожилого, как он сам, денщика, забирался в карету.

Интересно. А его-то куда несёт на ночь глядя? Обычно люди такого возраста в это время десятый сон досматривают.

«Уймись, Миша, ты не на работе, — проворчал Захребетник. — Мало ли, куда! Может, у него тайное свидание. Доживёшь до его лет — завидовать будешь».

«Гхм. Не, ну всяко бывает, конечно. Может, и свидание. Мне до этого в любом случае дела нет, просто глаз сам по себе выхватывает странности».

«У-у-у, Миша, — протянул Захребетник. — А вот это уже называется профдеформация. Погоди, то ли ещё будет!»

Прибыв на место, машину я оставил на набережной, в этот поздний час она была пустынна. Ни автомобилей, ни экипажей.

Подходя к Тайницкой башне, я немного беспокоился. Не то чтобы не доверял Коршу, скорее себе — всё ли верно понял? И действительно ли это так легко, попасть ночью в Кремль?

Арочный въезд в Тайницкую башню был заложен кирпичом, стена казалась монолитной. Но когда я посмотрел на неё сквозь «регента», увидел магическое свечение. Едва заметное, заклинание накладывал очень сильный маг.

«Даже я ничего бы не почувствовал, если бы не знал, куда смотреть, — признался Захребетник. — Царя охраняют по-царски. Безопасность на высшем уровне».

Я, следуя инструкциям Корша, поднёс к заложенному входу перстень.

И в то же мгновение кирпичная кладка исчезла. Вместо неё появилась кованая решётка. Выглядела она солидно, нижние концы прутьев были заострены. Я коснулся её перстнем, решётка поехала вверх.

Проходя под ней, я невольно поёжился. А мгновение спустя — сразу, как только я оказался внутри башни, — решётка позади меня с лязгом обрушилась. Выход впереди загораживала ещё одна решётка. В случае нападения атакующие, преодолевшие первую преграду, оказались бы запертыми в каменном мешке.

Вторая решётка поднялась так же, как первая, едва я поднёс к ней перстень. Да и Захребетник в случае чего пришёл бы мне на помощь. Но всё же, выйдя из башни, я вздохнул с облегчением. Теперь через Тайницкий сад — к Грановитой палате.

В саду меня ничто не задержало.

«Вон она, палата, — сказал Захребетник. — Ишь ты, как глубоко в землю ушла. Давненько я здесь не был».

Моя голова повернулась в сторону небольшого, на фоне прочих кремлёвских построек, белокаменного здания с примыкающим к нему высоким крыльцом.

«Ну, ступай, чего встал», — подбодрил меня Захребетник.

Он перехватил управление, ноги понесли меня к Грановитой палате и шустро взбежали по ступеням крыльца.

Остановившись наверху, Захребетник обернулся, горделиво выпрямился и окинул взглядом Кремль.

«Что, Миша? Нравится на Красном крыльце стоять? Почувствовал себя царём?»

«Да отстань ты со своими шуточками, — вздохнул я. — Идём, а то опоздаем».

Тяжёлая дубовая дверь открылась беспрепятственно. Я вошёл в Грановитую палату.

Как помещение выглядит внутри, я представлял себе смутно. Всё, что застряло в голове с гимназических времён, это единственная картинка из учебника истории: сводчатый потолок, расписные стены, вдоль стен лавки, а на лавках — бояре с длинными бородами, в бархатных шубах и высоких шапках.

Ну, что сказать. Не так уж я и ошибся. Потолок Грановитой палаты действительно оказался сводчатым, стены — расписными, а вдоль стен стояли деревянные лавки, богато украшенные резьбой. Только вот никакие бородатые бояре на них не сидели. Обстановка напоминала скорее светский раут.

В помещении находились, стоя группами по двое-трое, с бокалами в руках, человек пятнадцать. Приглядевшись, я не без удивления отметил, что публика собралась весьма разношёрстная. Здесь были как явные представители высшего общества, так и других сословий. Военные мундиры, гражданские сюртуки. Люди разных возрастов и профессий. Объединяло их одно — золотые перстни на пальцах.

Я вошёл, стараясь не привлекать внимания, и остановился у стены. Возле меня немедленно образовался официант с подносом, я взял бокал шампанского.

Корша я увидел, но он стоял ко мне спиной, разговаривая с высоким худощавым господином. Господин был одет столь безукоризненно, а его галстук и запонки были подобраны к жилету с таким безупречным вкусом, что я подумал: дипломат.

Отвлекать Корша от беседы я не решился и потихоньку рассматривал собравшихся. Моё внимание привлёк человек, стоящий недалеко от меня. На вид ему было лет тридцать пять, и я готов был биться об заклад, что он принадлежит к высшей аристократии. Черты лица показались мне знакомыми — хотя я был уверен, что прежде этого человека не встречал.

«Не встречал», — с ухмылкой подтвердил Захребетник.

«А ты что, знаешь, кто это?»

«Догадываюсь».

«И кто?»

«Не скажу. Мучайся».

«Да ну тебя! Небось, сам не знаешь».

Наше препирательство оборвал Корш. Он обернулся и увидел меня.

— О, Михаил Дмитриевич! Прошу, прошу.

Корш подошёл ко мне.

— Разрешите представить, господа! Михаил Дмитриевич Скуратов, коллежский асессор. Сотрудник Коллегии Государевой Магической Безопасности — где, как вы знаете, имеет честь трудиться и ваш покорный слуга.

Собравшиеся начали поворачиваться ко мне.

— Всех нас сразу Михаил Дмитриевич, я полагаю, не запомнит, — неожиданно густым, низким басом прогудел дипломат. — Будем, как обычно, знакомиться по мере общения.

— Позвольте-ка… Скуратов? — раздалось из-за моей спины.

Я обернулся. И закашлялся. Передо мной стоял мой сосед-генерал. Тот, что полчаса назад у меня на глазах садился на извозчика.

— А вы, голубчик, не в Гусятниковом ли переулке проживаете? — подслеповато разглядывая меня из-под кустистых бровей, строго спросил генерал.

Я поклонился.

— Именно там, по соседству с вами. Рад приветствовать, ваше превосходительство.

Генерал ещё некоторое время изучал меня, а потом вдруг добродушно рассмеялся и погрозил пальцем.

— Каков шельмец, а! Завёл, понимаете ли, псину размером с молодого бычка и прогуливается с ней по Чистопрудному с таким видом, будто это комнатная болонка. Этой псине городовые, когда видят, на всякий случай честь отдают. А теперь он её ещё и в автомобиле возить повадился… Ну да ладно, дело молодое. — Генерал протянул мне руку. — Будем знакомы, соседушка. Афанасий Степанович Репнин.

— Михаил Дмитриевич Скуратов. Рад знакомству.

— Да уж, давно пора, — ухмыльнулся генерал. — Сосед ваш, штабс-ротмистр Зубов, про вас много рассказывал. Обещал познакомить, да всё никак. Всё у него какие-то срочные дела, это мне, старому, торопиться некуда. Но, ежели что, теперь уж мы с вами знакомы. Заходите в гости по-соседски, всегда буду рад.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Получается, не мне одному знакома ваша фамилия, Михаил Дмитриевич?

К нам с генералом подошёл человек, из-за которого мы поспорили с Захребетником. Он учтиво поклонился.

— Разрешите представиться: князь Трубецкой, Андрей Павлович. Вы, насколько понимаю, дружны с моим братом.

— Да! — обрадовался я. — То-то мне сразу показалось, что я вас где-то видел! Вы с Сержем похожи.

— Многие замечают. — Андрей Трубецкой кивнул. — Нас трое братьев, и все — вылитый отец. А сестра похожа на маму.

Я подумал, что возраст Андрея угадал правильно — Серж говорил, что брат старше него на десять лет. Но в волосах Андрея белела седина, да и выглядел он утомлённым, хоть и старался этого не показывать. На беспечного красавца Сержа, прожигающего жизнь в кабаках и на гонках, Андрей походил разве что внешне.

— Серж много о вас рассказывал, — продолжил Андрей. — Без конкретики, о своём увлечении гонками он говорит расплывчато, чтобы не пугать матушку. От него мы узнали лишь, что вы человек исключительного благородства, герой и вообще отличный парень. Но в обществе хватает людей гораздо менее сдержанных. Насколько я понял из их рассказов, благодаря вам на гонках удалось избежать какого-то серьёзного инцидента. То, что Серж жив и здоров, — ваша заслуга. Верно?

— Не думаю, — уклончиво ответил я. — Всё было не так уж страшно.

Андрей с грустной улыбкой покачал головой.

— Не сомневался, что в умении держать язык за зубами вы поднаторели не хуже Сержа. Я не наша бедная матушка, которая от беспокойства за него места себе не находит. Я понимаю, сколь рискованное увлечение избрал мой непутевый братец, меня ваш рассказ не шокировал бы. Но настаивать на откровенности не буду. Всё, что хочу сделать, — от души поблагодарить вас и повторить приглашение Сержа посетить наш дом. Он говорил, что приглашал вас, но вы слишком заняты на службе.

— Это так, — подтвердил Корш. — Михаил Дмитриевич действительно очень много времени уделяет службе.

Я и не заметил, как он приблизился. Генерал уже разговаривал с дипломатом. Он широко, как рыбак, разводил руки, описывая Принцессу, и рассказывал в лицах, как они с Зубовым стреляли из пушки. А Корш остановился рядом с нами.

Я понятия не имел, известно ли начальнику о моём участии в гонках, но на всякий случай прикусил язык.

— Не тушуйтесь, Михаил, — усмехнулся Корш. — Мне нет никакого дела до занятий, которыми увлекаются сотрудники Коллегии в свободное от работы время. Если я что-то где-то случайно и слышу краем уха, не обращаю на это внимания.

«Да-да, — гоготнул Захребетник. — Я так и подумал. Самый невнимательный человек в управлении».

— Вы, как я вижу, удивлены присутствием здесь князя Трубецкого, главы одного из самых знатных боярских родов, — продолжил Корш. — Ведь так?

— Н-ну… — Я смешался.

Андрей Трубецкой кивнул.

— Понимаю ваше недоумение. Вы, как и многие, думаете, что бояре и приверженцы государя находятся по разные стороны баррикад. Смею вас заверить, Михаил Дмитриевич, это не так. У каждого человека своя голова на плечах. И если мне по душе политика, проводимая Его Величеством, я не вижу причин её не поддерживать.

— А как относятся к вашему выбору другие бояре? — вырвалось у меня.

Андрей спокойно выдержал мой взгляд.

— Скажем так, разделяют мой выбор далеко не все. А уж о том, что я состою в сообществе людей, приближённых к государю, неизвестно никому, даже моим близким. Но секрета из своих политических взглядов я не делаю и свою лояльность Его Величеству не скрываю. Таким образом, в случае пробуждения в боярской среде моих единомышленников, им всегда есть к кому обратиться.

— И часто пробуждаются единомышленники? — снова не сдержался я.

— Не так часто, как хотелось бы, увы. Но тем не менее случается. Не все бояре готовы жить по косным, устаревшим ещё несколько веков назад традициям. Не всех устраивают бесконечные междоусобицы и отсутствие, по сути, верховной власти. Вы ведь и сами избрали для себя иной путь.

— Да, верно, — кивнул я. — Прошу прощения, если вас задел. И в мыслях не было подобного.

— Ничего, я понимаю. Отправляясь на собрание людей, приближённых к государю, менее всего ожидаешь встретить тут боярина.

— Да к тому же члена Совета Равных, — добавил Корш. В его голосе мне послышались горделивые нотки. — Андрей Павлович — человек весьма уважаемый. Прежде в Совет входил его отец, один из сильнейших боярских магов. Хотя я слышал, Андрей Павлович, что на магическом поприще отца вы уже превзошли.

— Ох, если бы. — Андрей вздохнул. — Собственно, Иван Карлович, не пора ли перейти к вопросу, который мы хотели обсудить прежде всего?

— В самый раз, — согласился Корш. — Его Величество сегодня, судя по всему, не появятся. — Он взглянул на часы и пояснил мне: — Вы, Михаил, вероятно, уже поняли, что каждый из тех, кто здесь собрался, отмечен перстнем, пожалованным лично государем. Это знак его особого расположения. Знак того, что носителю перстня государь доверяет. И соответственно, мы все, здесь собравшиеся, доверяем друг другу. Мы — сборище единомышленников, можем, не таясь, обсуждать любые вопросы. Когда-то давно наши собрания инициировал государь, но со временем мы пришли к более удобной схеме — в штатном режиме встречаемся раз в месяц, а если у кого-то возникает срочный вопрос, собираемся срочно. Его Величество присутствуют не всегда, но коль уж приходят, то не опаздывают. Грановитая палата через Святые сени соединена с Владимирским залом дворца. И если до сих пор Петра Алексеевича нет, то, полагаю, мы можем начинать.

— Благодарю, Иван Карлович, — кивнул Трубецкой. — Модест Петрович, прошу вас. Изложите суть вопроса.

От собравшихся отделился мужчина лет пятидесяти, в мундире интенданта с генеральскими погонами. Он немного прихрамывал.

— Здравия желаю, господа, кому ещё не успел, — с некоторым, как мне показалось, смущением, прогудел интендант. — Тут, значит, какое дело. Сынишка у меня маленький, трёх годов от роду. Нечаянная, как говорится, радость, мы с супругой детей давно уж не ждали. И таким сорванцом уродился, что только глаз да глаз за ним, супруга моя и нянька с ног сбились. А больше всего ему интересно ко мне в кабинет лазить. Чуть отвернёшься — он уж тут как тут, ящики в столе проверяет или глобус крутит. А месяц назад у него в моём кабинете дополнительный интерес завёлся: курсанты кадетского корпуса деревянную модель броненосца преподнесли. До того искусно сделана — любо-дорого смотреть. Я сынишку в кабинет не пускаю, конечно, да только постоянно дверь на замке держать ведь не станешь. И вот, стало быть, два дня назад колено у меня до того разнылось, что на службу поехать не смог. Адъютант мой Гриша с поручением убежал, а сам я по телефону разговариваю и одним глазом в документ гляжу, из-за которого разговор. Ну и не уследил. Этот шельмец в кабинет пробрался, на кресло залез, с кресла на секретер, а с секретера до полки дотянулся, где броненосец стоял. И не удержал в руках, уронил на пол. Броненосец рассыпался, сынишка в слёзы. Я подскочил — не знаю, что делать, то ли подзатыльник ему дать, то ли на руки взять, а потом вдруг среди обломков увидел!.. Покажете, Андрей Павлович?

Трубецкой кивнул. Он вынул из кармана до боли знакомый предмет: свинцовый контейнер.

'Опять нефрит, будь он неладен, — вздохнул Захребетник.

Он не ошибся: внутри контейнера лежал тёмно-зелёный, почти чёрный кубик нефрита. Среди людей, обступивших высокий столик, на который Трубецкой положил контейнер, прокатилась волна взволнованных возгласов.

Трубецкой предостерегающе поднял руку.

— Не беспокойтесь, господа! Магическое воздействие нефрита заблокировано. Я наложил защиту сразу, как только его увидел. Камень абсолютно безопасен. Продолжайте, Модест Петрович.

— Ну и вот, — продолжил рассказ генерал. — Выпала, стало быть, из броненосца эта дрянь, и мне тоже, как вам сейчас, не по себе стало. До сих пор-то своими глазами нефрит видеть не доводилось, только рассказы слышал. Сынишку я, конечно, из кабинета выставил, а сам бросился телефонировать. Ивана Карловича не застал, в управлении сказали, что отсутствуют по служебным делам. Тогда я Андрею Павловичу позвонил, он, слава богу, был дома. Нефрит я не трогал и даже кабинет на всякий случай запер. Помню, что Иван Карлович предупреждал: к нефриту не прикасаться.

— Вы всё сделали правильно, — кивнул Трубецкой. — Я приехал, осмотрел камень и кабинет, потом на всякий случай весь дом. Магическое воздействие нефрита, как уже сказал, заблокировал сразу. Но при осмотре ничего подозрительного не обнаружил. Модест Петрович и его домашние чувствуют себя хорошо. Я забрал камень, изучил его уже более тщательно. Но так и не понял, с какой целью нефрит внедрили в кабинет Модеста Петровича.

— Броненосец преподнесли юнкера из кадетского корпуса, говорите? — хмуро спросил мужчина средних лет в штатском сюртуке.

Корш махнул рукой.

— Да. Эту зацепку мы уже проверяем, но я почти уверен, что она никуда не приведёт. Тот, кто подложил камень в модель броненосца, умеет заметать следы. Сейчас куда более важно понять, с какой целью нефрит был подброшен Модесту Петровичу. Результатам досмотра, который провёл Андрей Павлович, я доверяю. Если он говорит, что следов магического воздействия на помещение, а также на Модеста Петровича и его домочадцев не обнаружил, значит, так оно и есть. Но ведь для чего-то нефрит оказался в кабинете? Какую-то функцию он выполнял?

— Как я вам уже сказал, Иван Карлович, мне такое плетение Глаголов не знакомо, — мрачно проговорил Трубецкой. — Я всю голову сломал, но представления не имею, что это может быть.

Корш кивнул.

— Я, увы, навскидку тоже не разобрался. Мне, как и вам, такое плетение не известно.

— Цаплин, — вырвалось у меня. — Он у себя в лаборатории чудеса творит. А плетений знает столько, что на сотню магов хватит.

— Цаплин, — согласился Корш. И пояснил собравшимся: — Есть у нас в Коллегии, господа, специалист, который, вероятнее всего, сможет разобраться с плетением. Но эту соломинку я оставил бы на самый крайний случай. Своим сотрудникам я доверяю, однако выносить информацию за пределы нашего сообщества не хотелось бы — тем более что мы даже приблизительно не представляем, что это за пакость такая. Быть может, непосвящённым людям о подобных предметах знать вовсе не следует. Да к тому же и время собрания как раз подошло. Мы с Андреем Павловичем и Модестом Петровичем решили сначала сообщить обо всём вам.

— Вы поступили разумно, — прогудел дипломат. — И все мы, разумеется, будем рады помочь.

— Это бесспорно, — согласился хмурый штатский, — рады-то мы будем. Но, откровенно говоря, не понимаю, о какой помощи может идти речь. Я, к примеру, к магии никоим боком не отношусь. Для меня этот ваш нефрит от булыжника в мостовой не отличается. А самые сильные маги среди нас, Трубецкой и Корш, заклинание, или как там его, прочитать не смогли. И коль уж они не смогли…

— Речь идёт не о том, чтобы прочитать заклинание, а о том, чтобы натолкнуть наших товарищей на верную мысль, — пояснил дипломат. — Указать направление, в котором им следует думать. Я, как вы знаете, по магической части тоже слаб, магия — не мой конёк. Однако некоторые предположения у меня имеются. Я бы предположил, что это бомба, господа.

Наступила тишина. Интендант покачал головой.

— Ай, спасибо, Алексей Михайлович! Вот уж удружил.

Дипломат развёл руками:

— Мы здесь не в институте благородных девиц, увы. Как показала практика, распространители нефрита не гнушаются никакими методами. И лично я предпочту предположить самое худшее, чтобы в случае чего быть к этому худшему готовым, нежели отвернуться от очевидного и не принять заранее защитных мер.

— Согласен, — кивнул Корш. — Бомба — это было первое, о чём я подумал. И, как вы знаете, мои люди провели негласный осмотр домов тех из нас, кто не владеет магией. Магов я попросил обследовать свои жилища самостоятельно. Проверка, слава богу, ничего не выявила. Модест Петрович — единственный, кому подбросили нефрит.

— С одной стороны, действительно слава богу, — обронил Трубецкой. — С другой стороны, сей факт вовсе не означает, что имена остальных членов нашего сообщества злоумышленникам не известны. Быть может, наше время ещё просто не пришло.

— Или же это не бомба, — закончил Корш. — И предназначение нефрита — в другом.

Они с Трубецким, не сговариваясь, уставились на контейнер.

— Быть может, это нечто, наносящее вред здоровью? — предположил дипломат. — В отличие от бомбы, не убивает мгновенно, но, к примеру, разрушает лёгкие или постепенно лишает воли? Что скажете, Сергей Сергеевич?

Все посмотрели на мужчину средних лет, в очках и с седой бородкой клинышком. Я мгновенно представил его одетым в белый халат, с висящим на груди стетоскопом.

Сергей Сергеевич поморщился.

— Такого рода заклятия действительно существуют, — с отвращением проговорил он. — Это грязная, богомерзкая магия, за использование которой полагается виселица, но тем не менее она есть. И я в своей практике сталкивался с её применением, заклятие узнал бы. Я более чем уверен, что на нефрит наложено не оно. Тем более что Модеста Петровича и членов его семьи я осмотрел, все здоровы. За исключением колена Модеста Петровича — но к этому заболеванию, полагаю, нефрит отношения не имеет. — Врач поправил очки и строго посмотрел на интенданта. — Если бы Модест Петрович прислушался ко мне и согласился лечь в больницу, я бы уже через две недели поставил его на ноги. Вас, Иван Карлович, это тоже касается. — Врач повернулся к Коршу. — С сердцем не шутят, я вам давно говорю! Вам необходимо пройти серьёзное обследование.

— Сергей Сергеевич, миленький! — Модест Петрович всплеснул руками. — Говорю же, никак не могу! У меня сейчас важнейшая работа. Недавно закончены испытания нового вооружения, предстоит его распределение по округам. Мои люди с ног сбиваются, день и ночь не спят, а я у вас на больничной койке прохлаждаться буду? Какие две недели, о чём вы говорите? Я двух часов выкроить не в состоянии.

— А я прекрасно себя чувствую, — отрезал Корш. — Вы напрасно беспокоитесь, Сергей Сергеевич.

Врач со вздохом махнул рукой.

— Думайте, господа, — напомнил Корш. — На крайний случай, как я уже сказал, у меня есть уникальный специалист. Но…

— Вы позволите мне осмотреть нефрит? — вмешался я.

Наступила тишина. Внимание собравшихся переключилось на меня.

Корш кивнул.

— Извольте, Михаил Дмитриевич. Свежий взгляд не повредит. Быть может, вы заметите что-то, чего не увидели Трубецкой и я.

Я подошёл к столику, на котором лежал контейнер с нефритом, и надел «регента».

Защиту Трубецкой поставил на совесть: контейнер окружала магическая сеть, прочная даже на вид. Для того чтобы разглядеть плетение Глаголов на камне, мне пришлось постараться.

«Ну чего там?» — спросил Захребетник.

«Не знаю, — признался я. — Как и говорит Корш, плетение незнакомое. Я тоже никогда ничего подобного не видел. Думал, что, быть может, это постарался тот колдун, по которому мы сейчас работаем. Но нет, почерк не его».

«А чей?»

«Понятия не имею. Но плетение необычное, если я снова увижу похожее, ни с чем не спутаю».

«А чем оно необычно? Думай, Миша, думай! Любая мелочь может помочь».

«Н-ну… — Я снова принялся разглядывать плетение. — Мне почему-то кажется, что это не полное заклинание, а его часть. Понимаешь? Как будто симметрично сплетённое кружево разорвали ровно пополам, и у нас в руках половина. А другая половина должна зеркально повторять эту. Взгляни — глаголы идут как будто под наклоном, а потом их вязь резко обрывается».

«Погоди, — встрепенулся Захребетник. — Ты сказал „половина“? Так значит, где-то должна быть вторая!»

«Я этого не говорил».

«Конечно! Это я говорю. Должна быть вторая половина. И устройство начинает действовать тогда, когда маг сплетает обе части заклинания».

«Но ведь Трубецкой сказал, что он проверил, и это не бомба!»

«И совершенно правильно сказал. Это не бомба, Миша. Это жучок».

«Чего? — изумился я. — Какой ещё жучок?»

Но Захребетник уже говорил вслух.

— Это подслушивающее устройство, господа, — объявил он. — У того, кто подбросил нефрит в кабинет Модеста Петровича, есть второй камень, с точно таким же заклинанием. Когда маг начинает работать, в действие приходят обе половины. Заклинание становится цельным, и первый камень посредством второго позволяет магу услышать, что происходит в кабинете.

Интендант побледнел и схватился за сердце.

— Мать пресвятая богородица, — пробормотал он. — А я-то ни сном ни духом!

— Вы уже сталкивались с чем-то похожим? — быстро спросил Трубецкой.

Он переводил взгляд с меня на Корша и обратно.

— Нет, — я отобрал у Захребетника управление. — Лично я никогда прежде не сталкивался. Но читал в какой-то статье, что теоретически такое возможно, вот и предположил.

— Резонное предположение, — пробормотал Корш. — Весьма резонное, браво, Михаил Дмитриевич! Тем более, насколько я понимаю, в последнее время кабинет Модеста Петровича — место проведения весьма интересных разговоров. Когда, вы говорите, вам подарили модель броненосца? — Корш посмотрел на несчастного интенданта. — Месяц назад?

— Около того, — пробормотал тот.

— Именно тогда, когда было принято решение о поставках нового вооружения?

— О, Боже… Да.

Интендант схватился за голову.

— И колено у вас разболелось примерно в то же время, — сказал врач. — Как обычно, сезонное обострение.

— Да, — простонал интендант. — Потому эту дрянь и притащили ко мне домой! На службе наши специалисты её мгновенно выявили бы. А тут так удачно совпало! Из-за болезни я часто оставался дома и разговоры вёл у себя в кабинете.

Корш вздохнул.

— Не принимайте близко к сердцу, Модест Петрович, но, видимо, за вами шпионил кто-то из домочадцев. Слуги в последнее время не увольнялись?

Интендант опустил голову.

— Гувернантка старшей дочери ушла. Всего два месяца у нас прослужила.

— Скверно, господа, — резюмировал Корш. — Ах, как скверно. Модест Петрович, вам нужно будет написать подробный рапорт. Мы должны понимать, какие именно вопросы вы обсуждали в те дни, когда оставались дома.

— Сделаю, Иван Карлович, — убито проговорил интендант.

— И ещё. Мне в управление и Трубецкому вы звонили из кабинета, правильно я понимаю?

— Да.

— Вы называли наши имена?

— Никак нет, Иван Карлович. Я инструкций не нарушаю. Всё сделал, как было обговорено: просто сказал телефонистке номер.

— И ни супруге, ни другим домочадцам не говорили, кому собираетесь звонить?

— Да ну что вы, как можно!

— Отлично, — выдохнул Корш. — Номер, по которому вы звонили мне, зарегистрирован на некоего несуществующего мещанина.

— Как и мой секретный номер, — кивнул Трубецкой. — И все прочие номера, принадлежащие членам нашего общества.

— Номера мы поменяем, это не сложно. Теперь с вами, Андрей Павлович. — Корш посмотрел на него. — Я прошу вас подробнейше вспомнить, о чём вы разговаривали с Модестом Петровичем у него в кабинете.

— Так… — Трубецкой задумался. — Поздоровались мы ещё в прихожей. Потом Модест Петрович отвёл меня в кабинет, указал на лежащий на полу нефрит и сказал: «Вот он!»

— И всё?

— Ещё по матери добавил, — смущенно признался интендант. — В нервическом волнении пребывал. Премного извиняюсь.

— Ничего, это к делу не относится. А вы, Андрей Павлович? Что вы сказали?

— Я ничего не сказал. Первое, что я сделал, увидев нефрит, это блокировал его магическое воздействие. А разговаривали мы с Модестом Петровичем уже потом.

— То есть получается, в кабинете вы вообще ни слова не произнесли? По голосу вас не узнать, даже если подслушивающему он знаком?

— Выходит, так.

— Истинно так, — подтвердил интендант. — Андрей Павлович сразу молча к нефриту шагнул и колдовать над ним начал.

— Ну, хоть это хорошо, — проворчал Корш. — Хотя бы наши имена злоумышленникам неизвестны.

— А ещё им неизвестно, что мы разгадали суть нефрита, — вмешался я. — И мне кажется, было бы неплохо, если бы злоумышленники и дальше так думали.

— А вот это очень разумно, Михаил, — одобрил Корш. — Всё, что им известно, — Модест Петрович обнаружил нефрит и позвонил кому-то, кто его обезвредил… Что ж, не так уж плохи ваши дела, Модест Петрович. Я, разумеется, немедленно доложу обо всём государю. А он уже решит, как дальше вести кампанию по распределению вооружения, стоит в ней что-то менять или нет. За сим прошу меня простить, господа. Я отправляюсь на доклад. Модеста Петровича попрошу дождаться моего возвращения, остальных не смею задерживать.

Корш поклонился. И вместо того чтобы направиться к выходу, устремился к двери в дальней стене помещения.

Для того чтобы её открыть, Корш поднёс к замку перстень. Я вспомнил, как он говорил, что Грановитая палата напрямую соединена с дворцом.

Через полчаса после ухода Корша, обсудив ещё кое-какие дела, собравшиеся начали расходиться. Я шёл рядом с Трубецким.

— Полагаю, нет нужды предупреждать вас, что Серж ничего не должен знать о нашей с вами принадлежности к этому обществу, — сказал Трубецкой. — Как, впрочем, и о самом существовании общества.

Я кивнул.

— Разумеется. Я не собираюсь обсуждать это с ним. Хотя, на мой взгляд, Серж — исключительно честный и благородный человек. Ему можно доверять.

— С этим я не спорю. Но, увы, помимо чести и благородства взрослым, здравомыслящим людям нужна ещё голова на плечах. А у Сержа пока в этой голове — один только ветер.

Трубецкой вздохнул.

Своему соседу генералу я предложил подвезти его до дома. Старик согласился, хоть и с некоторой опаской. Но по дороге — убедившись, видимо, что я не путаю городские улицы с гоночной трассой, — успокоился и принялся рассказывать о старых временах, когда он был ещё майором.

Высадив старика около его дома, я раздосадовано хлопнул себя по лбу. Корш убежал на доклад к государю раньше, чем я успел его расспросить о Круге вещих.

На следующее утро у меня было чувство, что вчерашний день повторяется заново. Цаплин сидел за расчётами, что-то бубня себе под нос, Колобков и Ловчинский в управлении не появлялись, а я снова ждал, когда меня примет Корш. Только в этот раз не он меня вызвал, а я сам пошёл к нему.

Пока я томился в ожидании, успел чуть-чуть поболтать с Софьей Андреевной. Вернее, не я, а Захребетник. Совершенно заскучав, он забрал управление и перехватил девушку, когда она в очередной раз пробегала мимо.

— Ах, Софья Андреевна! — он наигранно прикрыл глаза рукой. — Как не посмотрю — вы всё хорошеете!

— Михаил Дмитриевич, у меня совершенно нет времени на ваши комплименты.

Она сделала вид, что возмущена, но остановилась, чтобы переброситься со мной словечком. Рассказала последние слухи управления и пожаловалась, что Коллегию с недавних пор будто лихорадит. Корш отправил в отставку часть старых пней и бездельников, вызвав им замену из провинции. То-то я стал замечать много новых лиц в управлении.

— Даже присесть некогда, — вздохнула она. — Но скоро я избавлюсь от этой мороки.

— Как⁈ Выйдете замуж и покинете нас? — Захребетник схватился за сердце. — Неужели вы лишите нас возможности любоваться вами?

Софья Андреевна фыркнула.

— Некогда мне по замужествам бегать. — И шепнула мне: — По секрету: Иван Карлович обещал назначить меня заместителем начальника Первого отдела.

— О! Поздравляю!

— Тшш, — она приложила палец к губам. — Только никому.

Когда девушка ушла, Захребетник вернул мне управление и мысленно покачал головой.

«Карьеристка, но в хорошем смысле слова. Удачно мы её продвинули».

— Мы?

«Ну а кто ещё? Аферу с самоварами мы раскопали, через что начальника Первого отдела сняли. Так? Теперь Корш туда нового человека поставит. И Софью ему в заместители даст, чтобы ввела его в курс дела. Понял? Глядишь, так девочка до начальницы и дорастёт».

Наконец, больше чем через час я всё же смог пробиться между посетителями из других отделов в кабинет главы управления.

— Есть результаты у вас с Цаплиным? — не отрываясь от бумаг, спросил Корш.

— Ещё нет, Иван Карлович, расчёты ещё не окончены. Но я взял на себя смелость в инициативном порядке поискать банду с другого, так сказать, ракурса.

Корш отложил перо и посмотрел на меня с интересом.

— Поскольку в банде есть колдуны, мои источники подсказали, что можно попробовать на них выйти через Круг вещих. Наверняка они с кем-то контактировали оттуда, хотя бы мельком.

На пару мгновений Корш задумался и кивнул.

— Можешь попробовать. Небольшой шанс на это есть.

— Иван Карлович, разрешите вопрос? Почему в столице существует этот самый Круг вещих? Неужели полномочий Коллегии не хватает, чтобы ликвидировать сборище чёрных магов?

— Зачем же? В своё время именно наша Коллегия и приложила руку к созданию Круга.

Глядя на моё удивлённое лицо, Корш улыбнулся.

— Тяжело бороться с преступниками, когда они каждый сам по себе и действуют кто во что горазд. Лет сорок назад так и было: Коллегия с ног сбивалась, а колдуны сидели по своим норам и устраивали в столице «весёлую» жизнь. В порядке вещей тогда были и нашествие зачарованной саранчи на склады хлеботорговцев, и обезумевший каменный голем, громящий полицейский участок. В какой-то момент Аристарх Мефодьевич, земля ему пухом, бывший в то время главой Московской Коллегии, приказал арестовать пятерых самых сильных колдунов. Отвёз их за город, на старый карьер, и сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться.

Захребетник, внимательно слушавший разговор, на этих словах одобрительно хмыкнул.

— И те взамен на свободу и жизнь создали Круг вещих, объединивший столичных чёрных магов. И заставили их соблюдать кодекс, который Аристарх Мефодьевич им самолично надиктовывал. С тех пор в столице относительный порядок и никаких чрезвычайных происшествий.

— Не совсем понимаю, Иван Карлович, с чего бы колдунам следовать каким-то правилам.

— Всё просто, Михаил. Входящих в Круг Коллегия перестала трогать без серьёзной причины и закрывала глаза на мелкую ворожбу. Даже легенду запустили, что Круг особым колдовством защищает своих членов. И наоборот — одиночек Коллегия арестовывала самым жёстким образом и отправляла на каторгу без жалости. Колдуны из Круга быстро поделили сферы влияния и стали сами бороться с залётными чёрными магами. Тем более что кодекс запрещал им смертное колдовство только по отношению к обывателям и служащим Коллегии, разрешая применять к конкурентам любые методы. С тех пор так и повелось, что колдуны фактически делают работу Коллегии, вычищая столицу от беспредельщиков. Правда, за последние годы там публика порядком обмельчала. Старые сильные колдуны поумирали, а молодёжь достаточно беззубая. В былые годы они бы сами нашли банду, посмевшую вторгнуться на их территорию.

— То есть я не могу требовать от них содействия от имени Коллегии? Они не знают реального положения дел?

— Почему же, старшие Круга в курсе расклада. Но лучше действовать в частном порядке, а то колдуны народ нервный и болезненно реагируют на наше ведомство. Кстати, можешь обратиться там к Сигизмунду Синему, скажешь, что от меня, и он поможет в меру сил.

— Благодарю за консультацию, Иван Карлович.

Я положил руки на стол, покрутил пальцами перстень с двуглавым драконом и вопросительно посмотрел на начальника. Молчаливо спрашивая: мол, что там государь-то сказал? Корш увидел мою пантомиму и отрицательно покачал головой. Вроде как, ничего такого, что мне следует знать.

— По результатам оперативной работы с Кругом доложишь мне.

Корш вернулся к своим бумагам, а я отправился обратно в кабинет.

Как и положено колдунам, члены Круга вещих устраивали сборища после наступления темноты. А указанный ведьмой «трактир» оказался вполне приличной ресторацией «Любава». Вот только на дверях висела табличка «закрыто на спецобслуживание», а дюжий швейцар загородил мне дорогу.

— Закрыто, ваше благородие, — с улыбкой сказал он мне. — Только для членов клуба. Приходите завтра.

— Сигизмунда Синего позови, — велел я ему, копируя «фирменную» интонацию Захребетника. — Быстро!

— Слушаюсь! — вытянулся тот по стойке смирно и умчался внутрь.

Через пару минут он вернулся в сопровождении седенького старичка с испитым лицом и характерным красным носом.

— Ну кто там ещё? — Капризно выпячивал старичок губы. — Даже за стол не успел сесть, как дёргают. Этот, что ли, меня видеть хотел?

Он сердито на меня глянул и поморщился.

— Я его не знаю, — заявил он и попытался уйти обратно.

— Сигизмунд, я от Ивана Карловича.

Старичок дёрнулся, будто я отвесил ему пинок, и резко обернулся.

— Ах, от него! Что же вы сразу не сказали! А я-то думаю, что за приличный молодой человек, да с таким благородным профилем. А вы от него! Это со мной, — отмахнулся он от швейцара. — Я так рад вас видеть! Как доехали?

— Сигизмунд, эээ… Как вас по батюшке?

— Не надо этого официоза! Называйте просто Сигизмундом, и всё. Тем более что батюшка мой меня из дома выгнал, хе-хе, за что и поплатился, так что не след поминать его лишний раз. Идёмте, а то там всё съедят без нас! Вы же на собрание Круга пришли? Тогда тем более поторопимся, раз вам всё равно туда. Знаете, как они жрут? В три горла! Не успел — твои проблемы. А деньги на трапезу, между прочим, все поровну сдают.

Он провёл меня в зал ресторации, где вовсю шёл фуршет. Толпа, будто стадо на выпасе, перемещалась между столами, набирая на тарелки разную снедь. Какие-то пирожки, тарталетки, бутербродики и всякое такое. При этом в руках они умудрялись держать ещё и бокалы с чем-то шипучим, чокались друг с другом и переговаривались, отчего в зале стоял многоголосый гул.

— Идёмте, а то нам ничего не достанется, — потянул меня Сигизмунд.

— Я воздержусь, если позволите. Успел плотно поужинать по дороге сюда.

Колдун посмотрел на меня с жалостью.

— Тогда постойте в сторонке, я к вам скоро вернусь.

Он ввинтился в толпу и с крейсерской скоростью двинулся к столам с едой.

Пожалуй, даже будь я голодным, то не стал бы здесь ничего есть. Как-то не слишком вяжется у меня совместная трапеза с колдунами, собравшимися на «шабаш».

«Поддерживаю, — объявился Захребетник. — Да и еда здесь, судя по всему, берёт количеством, а не качеством. А вот бокал с шипучкой возьми, — велел он мне, — чтобы не привлекать лишнего внимания».

Так я и сделал. Взял у официанта фужер и пристроился между кадкой с фикусом и мраморной колонной. И принялся наблюдать за здешней публикой.

«Да-а-а-а, — протянул Захребетник, — не фонтан. Ты глянь, глянь! Ведьмы сплошь страшные и старые, будто нафталином посыпанные».

«Ты не прав. Молодые тоже есть. Даже две».

Я взглядом указал на двух девиц в вечерних платьях около дальнего стола. Работая локтями, они проложили себе путь к еде и теперь набирали полные тарелки съестного.

«Миша, я сказал, страшные и старые. Эти две проходят по первой категории».

«Ну, на то они и ведьмы, разве нет?»

«А чего у них скучно-то так? — продолжал ворчать Захребетник. — Где оргия? Где безудержный разгул? Где обнажённые танцовщицы? Такое чувство, что мы с тобой на вечеринку пенсионеров попали».

«Так они же здесь не развлекаются вроде как, а дела важные обсуждают».

«Угу, вижу. Жрут они и слухи друг другу пересказывают».

«Погоди, может, позже начнут, после банкета».

Захребетник рассмеялся.

«Миша, запомни: нормальное официальное мероприятие банкетом не начинается, а заканчивается. После еды любой человек хочет поспать, а не решать чужие проблемы».

Количество еды на столах быстро убывало, а колдуны и ведьмы перешли от пищи телесной к пище духовной, то бишь разговорам. Начали образовываться кружки по интересам, старики кучковались со стариками, а молодёжь собралась в весёлую компанию, то и дело брызжущую смехом.

Несмотря на то, что я стоял в стороне и старался не светиться, меня всё-таки заметили. Колдовская молодёжь начала кидать на меня взгляды и шептаться о чём-то. В конце концов от компании отделились двое юношей и направились прямиком ко мне.

«А вот и веселье! — Захребетник мысленно потёр руки. — Ну-ка, дай сюда».

Он отобрал у меня управление, отхлебнул из бокала и встал в расслабленную позу.

«Ты что, драться с ними собрался⁈ Если ты не забыл, то нам здесь кое-что нужно».

«Именно, Миша, именно. Пока не покажешь силу, колдуны тебе ничего не расскажут и не поделятся. Успокойся и дай мне получить удовольствие от этого вечера».

— Сударь, вам не кажется, что вы ошиблись дверью?

Два юнца, подошедшие ко мне, смотрели с вызовом и откровенно нарывались на скандал.

— Отнюдь, господа. — Захребетник вежливо кивнул. — Я нахожусь именно там, где хочу быть.

— А нам кажется, вы здесь лишний.

— Да-с, лишний!

— Извольте немедленно выйти вон.

— Да-с! А то мы вас выведем!

— Вы? Меня⁈ — Захребетник широко улыбнулся.

— Вас, господин Непрошеный Гость.

— Силой!

Захребетник восхищённо цокнул языком.

— Попробуйте, господа. Мне уже хочется, чтобы вы это сделали.

Юнцы переглянулись. Один из них поднял руки перед собой, будто держа невидимый мяч, и между ладонями у него начали бегать бледные молнии. А второй состроил презрительную гримасу.

— Ну что, сударь, вы ещё не хотите уйти добровольно-с? А то ведь вам сейчас будет очень-очень больно!

— От этого? — Захребетник указал на молнии. — Позвольте, но ведь это же дешёвый фокус.

Он без предупреждения ткнул пальцем прямо в центр молний.

— Вот так надо бить электричеством!

От пальца Захребетника в ладонь юнца ударила одна-единственная молния, но яркая и толстая.

— А-а-а!

Юнец заорал и отлетел на пару шагов назад, плюхнувшись на задницу. Волосы у него на голове встали дыбом, а глаза дёргались по очереди.

Компания молодёжи, увидев такую картину, разразилась громким хохотом.

— А вы, сударь, — Захребетник посмотрел на второго юнца, — тоже хотите порадовать меня фокусом?

— Н-н-нет, воздержусь. Стойте тут, сколько вам угодно.

И он быстренько сбежал, бросив своего товарища, так и сидящего на полу.

Не прошло и пары минут, как ко мне подошёл один из старших колдунов. Чопорный старик с жёлчным лицом и цепким взглядом.

— Скуратов, насколько я могу судить?

Захребетник отвесил ему лёгкий поклон.

— Добрый вечер. С кем имею честь?

— Кустодивов, — скривил он губы. — Глава Круга вещих. Что вы здесь забыли?

— Мне нужна информация по банде, появившейся в городе.

Колдун состроил такую рожу, словно собирался пугать ей младенцев.

— Коллегии здесь не рады. Никто не будет вам помогать, Скуратов. Можете уйти прямо сейчас — сэкономите время себе и не будете портить настроение нам.

— Настроение? — Захребетник счастливо рассмеялся. — Ради того, чтобы вам его испортить, я останусь до самого конца вашего сборища. Хотя, — он прищурился, — может, попробовать выбить из вас сведения силой?

Взгляд колдуна стал злым.

— Попробуй, коллежец. И ты узришь всю мощь чёрной стороны магии!

— Как интересно. Давно хотел на неё взглянуть! Нет, правда, мне было бы крайне полезно увидеть ваши возможности. А то Бабушка как-то не произвела впечатления, может, хоть вы покажете настоящее мастерство. С чего начнём? Давайте вы атакуете меня первым, всем чем сможете. Если смогу отбить, то уже я покажу, на что способен. Как вам такой вариант?

Кустодивова перекосило.

— Я не буду с тобой драться, коллежец. Слишком много чести для такого…

— А я — буду. — Захребетник шагнул вперёд, нависая над колдуном. — Хочу взглянуть на цвет твоих потрохов, старик. Так ли они прогнили, как ты сам?

Наш разговор привлёк внимание всех присутствующих, и в зале установилась полная тишина. Так что последняя фраза разнеслась по ресторации как гром.

Честно говоря, я подумал, что Кустодивова сейчас хватит удар. Он побледнел, затем покраснел и снова стал белый, как полотно.

— Мы поможем тебе, коллежец, — просипел он. — Исключительно из-за того, чтобы не портить наш праздник. Но не бесплатно!

Обернувшись к залу, он громко объявил:

— Господин Скуратов хочет объявить награду. За сведения о банде отморозков, появившихся в столице, он готов немедленно заплатить, — колдун метнул на меня мстительный взгляд, — тысячу рублей. Круг вещих не возражает, если кто-то получит эту награду, заплатив положенную долю в общую кассу.

И Кустодивов пошаркал обратно, не оглядываясь и стараясь гордо держать голову, будто он меня победил.

Следующие пару часов ко мне подходили разные колдуны и ведьмы, но ничего конкретного сообщить мне не сумели. Так, городские слухи, не больше. Две молодые ведьмы пытались меня было очаровать, но Захребетник быстро их отвадил.

«Да на них пробу ставить негде! — фыркнул он. — От таких сударынь любой мужчина должен держаться подальше. Да и смотреть там, на мой вкус, не на что».

Так и не дождавшись ничего полезного, я решил не тратить время зря и отправиться домой.

«Обойдёмся без помощи колдунов, — согласился Захребетник. — Сами найдём налётчиков».

Я уже садился в автомобиль, когда меня догнал юнец, получивший удар током.

— Господин Скуратов! Подождите!

Захребетник обернулся, разглядывая колдунишку.

«Слабосилок, — вынес он вердикт. — Не уверен, что он даже порчу навести может».

— Господин Скуратов, вы и правда заплатите тысячу рублей, если я расскажу вам о банде?

— Заплачу, — кивнул Захребетник, — если сведения будут стоящие. Ты их видел? Знаешь, где они устроили гнездо? Или в курсе их планов, какой банк они собрались грабить?

Юнец помотал головой.

— Нет, господин Скуратов.

Захребетник отвернулся, собираясь сесть в авто.

— Но я знаю, к кому ходит один из их магов, — торопливо выпалил юнец. — К одной женщине, то есть девушке, ну вы понимаете. Почти каждую ночь у неё проводит. Готов дать клятву, что не обманываю!

Через десять минут я стал беднее на тысячу рублей, но взамен получил имя и адрес «дамы», у которой регулярно появлялся колдун из банды. А колдунишка кроме денег получил от Захребетника магическую метку — в случае, если тот обманул, мой спутник обещал вывернуть беднягу наизнанку.

— Не извольте сомневаться, — колдунишка гордо вскинул голову. — Я веду дела честно.

— А чего сразу не подошёл? — спросил напоследок Захребетник.

— Не хочу в общую кассу деньги отдавать, — пожал плечами юнец. — Самому нужны.

И, не прощаясь, он ушёл в темноту, что-то весело насвистывая.

«А я что говорил? — Захребетник тихо рассмеялся. — Показали силу — и получили то, что хотели. Всё, поехали домой: надо выпить побольше малахириума перед завтрашней охотой».

Едва я попал домой, как Захребетник усыпил меня. Без предупреждения, словно пустым мешком по голове хлопнул. А сам, судя по следам, что я обнаружил утром, взялся за малахириум. Выпивал кубик, ставил его на «зарядку» в каменный цветок и пил следующий. Не знаю, сколько он успел прогнать за ночь по кругу. Но когда я проснулся, он был слегка осоловевший, а мой внутренний резерв заполнен под завязку.

«Давай, — сонно отмахнулся Захребетник от меня, — двигай на работу, а я пока отдохну».

Я плеснул в лицо холодной водой, привёл себя в порядок, быстро позавтракал и поспешил в управление. Забежал в кабинет, чтобы оставить вещи, и тут же двинулся к кабинету Корша. Сейчас доложусь и займусь поимкой налётчика — не в первый раз с колдуном разбираться, справлюсь.

Корша ещё на месте не было, зато в приёмной маялись Ловчинский и Колобков. Тоже ждали.

— Как у вас? — спросил я.

Они практически одновременно пожали плечами.

— Нечем похвастаться пока, — вздохнул Колобков. — Будто в пустой комнате чёрную кошку ловим. Сейчас Ивану Карловичу доложимся и дальше пойдём копать.

В этот момент в приёмной стремительно появился Корш.

— Заходите все сразу, — бросил он, заходя в кабинет.

Мы гуськом потянулись за ним. Корш приземлился в кресло и с ходу начал что-то записывать в блокноте.

— Рассказывайте, что у вас.

Колобков и Ловчинский докладывали первыми. Корш, будто Юлий Цезарь, одновременно писал и слушал их, причём успевал задавать вопросы. Увы, мои коллеги ничем порадовать его не смогли и своим рассказом только вызвали досаду на его лице.

— У вас так же, Михаил Дмитриевич? — бросил он мне, не отрываясь от записей.

— Наоборот, Иван Карлович. Кое-что удалось узнать.

Он удивлённо хмыкнул и поднял на меня взгляд. Я кратко доложил о вчерашнем визите в Круг вещих и об адресе, где регулярно появляется колдун из банды. Корш выслушал, положил карандаш на стол и вопросительно на меня посмотрел.

— И что вы собираетесь делать, Михаил Дмитриевич?

— Взять его, естественно. Он будет там один, и не думаю, что доставит особые проблемы.

— Не надо изображать героя-одиночку. — Корш встал и прошёлся по кабинету. — Колдун, да ещё и вкусивший крови, это не мальчик для битья. А нам нужен не труп, а живой участник банды, чтобы взять остальных. Да и мне не хочется потом объясняться перед государем, почему мой человек устроил в столице погром. Так что брать его нужно аккуратно и ни в коем случае не в одиночку.

Он оглядел Ловчинского и Колобкова, будто оценивая.

— Игорь Владимирович ещё считает? Тогда не будем его трогать. А вы отложите пока ваши розыски и присоединяйтесь к Михаилу. Действуйте предельно аккуратно, но никаких сантиментов. Можете применять к колдуну самые жёсткие меры. Но так, чтобы задержанный мог отвечать на вопросы. Если поймёте, что сами с ним не справитесь, — сразу вызывайте меня. — Корш хрустнул пальцами. — У меня боевого опыта больше, чем у вас всех.

— Не сомневайтесь, всё сделаем, — ответил за всех Колобков. — Не в первый раз.

Мы втроём вышли от Корша и молча вернулись в свой кабинет, обдумывая поставленную задачу. Цаплина там не было, только на его рабочем месте лежала записка, что он переместился в лабораторию.

— Сбежал, — усмехнулся Ловчинский. — Наш Игорь Владимирович натурально чувствует, когда будет шумно и ему помешают работать.

Я присел на краешек стола.

— Что ж, господа, у нас есть адрес, имя женщины и примерное время, когда колдун у неё бывает. Теперь надо решить, как именно мы будем его брать.

Ловчинский почесал затылок и посмотрел на Колобкова.

— Чтобы не было разброда, кто-то один должен руководить операцией. Предлагаю Петра Фаддеевича. У него опыта больше всех, да и рассудительности на нас двоих хватит.

— Поддерживаю, — кивнул я. — Нам нужна координация, чтобы не тянуть в разные стороны…

Колобков вздохнул:

— Не люблю я руководить, господа. Но если вы настаиваете, то возьмусь.

Мы с Ловчинским дружно закивали. Мол, настаиваем категорически.

— Тогда не сочтите, что я злоупотребляю доверенной ролью, но всем нам придётся побегать. — Колобков поднялся и одёрнул сюртук. — Володя, поезжай в полицию и узнай в их архиве, что известно про барышню, к которой наведывается колдун. Вы, Миша, спуститесь за этим же в наш архив. И заодно попробуйте выбить нам малахириум сверх плана. А я съезжу к околоточному, в ведении которого находится тот адрес, и расспрошу его о доме и той особе. С мест порой видно несколько иное, чем официальные данные.

С архивом не возникло никаких трудностей. Привалов быстро набил нужные перфокарты, сунул в машину, и через полчаса у меня в руках был лист бумаги. Где были перечислены инциденты, когда мещанка Людмила Алоизовна Щукина, двадцати семи лет от роду, попадала в поле зрения нашего ведомства.

Первый раз — пять лет назад. Попыталась приобрести у купца Ивана Дербильдкова полуразряженный кубик малахириума. Свои действия объяснить внятно не смогла, получила внушение о недопустимости подобных поступков от служащего Первого отдела и была отпущена.

Второй раз — три года назад. Задержана рядом с домом ведьмы, который как раз брали штурмом. Сама ведьма, травившая на заказ мужей своих клиенток, штурм не пережила, начав метать боевые заклятия. Щукину же отпустили за отсутствием улик в связях с ведьмой. А травить мужа она точно не могла, так как была не замужем.

«Скорее всего, — подал голос проснувшийся Захребетник, — набивалась в ученицы к ведьме».

«Почему набивалась? Может, она и есть ученица. Теперь вон, с колдуном любовь крутит».

«Была бы — ведьма бы её точно кинула против полиции. Они всегда учениками жертвуют, когда припечёт. А раз жива, значит, не успела войти в доверие. Или ведьма эту дурочку даже на порог не пустила».

Положив лист в карман, я отправился за малахириумом. И вот тут мне пришлось напрячь все свои дипломатические способности, чтобы выбить дополнительные кубики. Но я это сделал, и даже без помощи Захребетника! Да ещё и выбрал из предложенных самые полные.

«Изверг и демагог, — подначивал меня Захребетник, когда я возвращался в кабинет, держа свинцовый контейнер под мышкой, — так застращал человека. И Коршем ему грозил, и обещал самого отправить банду ловить. Как же я не разглядел в тебе раньше задатки вымогателя?»

Я демонстративно промолчал. В конце концов, я же не из личных интересов, а ради коллег стараюсь. Захребетник вон «наелся» ночью и в ус не дует, а им приходится довольствоваться казённым пайком.

Эти хлопоты заняли у меня часа два, и, подходя к своему кабинету, я нос к носу столкнулся с Ловчинским, вернувшимся из полиции.

— Ты всё? А давай чаю, что ли, выпьем, пока Колобка ждём.

Он распахнул дверь и увидел Петра Фаддеевича, сидящего на своём месте с кружкой чая.

— Вот! — рассмеялся Ловчинский. — Сразу видны опыт и профессионализм! Пока мы с тобой бегаем как сонные мухи, наш предводитель уже со всем справился и отдыхает.

Мы присоединились к нему — кипятка и заварки как раз хватило на нас троих. Ну и в процессе поделились добытыми сведениями.

— В полиции про незамужнюю мещанку Щукину, работающую в магазине готового платья купца Зайцева, только одна запись, — вещал Ловчинский. — В прошлом году у неё украли сумочку на улице. Больше ничего предосудительного с ней не происходило.

— Она снимает две комнаты у некой Фиалковой, — рассказал Колобков, — лицензированной гадалки. Несколько раз была замешана в скандалах с женатыми мужчинами, но их быстро замяли. А сам околоточный отзывается о ней, как о «девке с прибабахом», с которой лучше не связываться.

— Да обычная мещанка, мечтающая найти мужа побогаче. — Ловчинский махнул рукой. — Задержать её и допросить, когда к ней колдун в следующий раз заявится, и устроить на него засаду.

Колобков в задумчивости потёр лоб.

— Нет, господа, не стоит так резко дёргаться. Спугнём колдуна и потеряем след банды. Давайте работать последовательно и есть крокодила по частям. Сначала съездим домой к этой Щукиной и посмотрим, есть ли там следы колдуна. Вдруг ваш осведомитель ошибся, Миша?

— Слушайте, а чего мы толпой попрёмся? — Ловчинский поморщился. — Может, я пока съезжу посмотрю на эту Щукину? Зайду в магазин, где она работает, завяжу между делом знакомство. Вы же знаете, я это умею.

— Езжай, Володя, — согласился Колобков. — Только не увлекайся, пожалуйста.

— Я? Да как будто я увлекался на работе.

— Постоянно, Володя, постоянно. Ладно, не будем терять время, поехали.

Гадалка Фиалкова владела целиком вторым этажом в доме, где жила Щукина, и сдавала комнаты внаём. Вот только экономила на прислуге, ограничиваясь одной горничной, и постояльцев не кормила. Не было там и швейцара, кто бы следил за посетителями — эту обязанность гадалка выполняла сама.

— К кому? — грозно спросила она, внезапно перегородив нам дорогу.

— Мне сказали, что здесь сдаются комнаты, — не растерялся Колобков.

— Вдвоём хотите жить? — гадалка кинула подозрительный взгляд на меня. — Мужчин вместе не селю, чтобы пьянок не устраивали.

— Нет-нет, только я жить буду. А это товарищ мой, хочет убедиться, что я хорошо устроился.

— Как у Христа за пазухой будете, — Фиалкова фальшиво улыбнулась. — Свободны шестая и десятая комнаты.

— Разрешите посмотреть шестую?

— Идёмте.

Гадалка, не оборачиваясь, чтобы проверить, следуем ли мы за ней, потопала по тёмному коридору.

— Щукина живёт в пятой, — шепнул Колобков. — Пока я отвлеку хозяйку, попробуйте туда заглянуть.

Звякнув связкой ключей, Фиалкова отперла дверь шестой комнаты.

— Вот, смотрите.

Она зашла внутрь, показывая Колобкову обстановку.

— Шкап имеется, комод, если нужен. Умывальник вот, кровать.

— А вот здесь…

Не вслушиваясь в их разговор, я тихо проскользнул по коридору дальше и остановился возле двери с номером пять. Приложил руку к замку, собираясь отпереть её магией.

«Стоять! — одёрнул меня Захребетник. — Посмотри на дверь через 'регента».

И действительно, в полутьме коридора на ней ярко светился магический узор.

— Это что? Ловушка?

«Нет, достаточно простая защита от взлома. От вскрытия не защитит, но будет много шума, и сюда сбежится весь дом».

— Ну вот, всё понятно. Колдун её и поставил.

«Совсем не факт. В плетениях нет тёмной силы, их мог сделать кто угодно».

— Ну, что? Будете брать? — громыхнул раздражённый голос гадалки. — А то на комнату и другие жильцы есть.

— Беру, — Колобков тяжело вздохнул. — Жить-то надо.

— Тогда извольте два рубля задатку дать. Горничной прикажу здесь подмести, и вечером можете заезжать. Только сразу говорю: будете пьянствовать и ночами песни орать — сразу выгоню и задаток не верну.

Колобков уверил её, что он самый тихий человек на свете, отдал ей деньги и, подхватив меня под локоть, потащил к выходу.

— Не получилось? — спросил он, когда мы выбрались на улицу.

— Там магическая защита на двери, я не решился её ломать второпях.

— И правильно сделали, — Колобков кивнул. — Ваш информатор оказался прав — колдун здесь был. Там даже через стенку так «пахнет», что у меня нос заложило.

Он остановился, вытащил платок и громко высморкался.

— Что же, на след мы встали, будем готовить засаду в снятой комнате.

— Эк вы удачно сымпровизировали, Пётр Фаддеевич.

— Неплохо получилось, да. А теперь поспешим, пока Володя не попал в неприятности с этой пассией колдуна.

Но выручать Ловчинского не пришлось. Едва мы вышли из авто возле магазина Зайцева, как Пётр Фаддеевич придержал меня за рукав.

— Зря мы так торопились. Вон он, наш сердцеед.

Через стеклянную витрину магазина было видно, как наш коллега живо беседует с ярко-рыжей крашеной девицей. Оба улыбались, смеялись и строили друг другу глазки.

— Всегда поражался, — Колобков покачал головой, — как Володе удаётся к любой барышне подход найти? Талант, однако! Честно говоря, я хоть и женат, а всё равно нет-нет, да и завидую ему.

Мы с Колобковым дружно вздохнули и сели обратно в авто ждать, когда Ловчинский налюбезничается и выйдет из магазина.

Появился он почти через час, довольный, как кот, поймавший здоровенную мышь. Мне даже пришлось посигналить, чтобы он вернулся в реальность и заметил нас.

— Всё отлично, господа! — Он уселся на заднее сиденье. — Кажется, она в меня влюбилась по уши.

— Вот как? Что за секрет такой? — шепнул мне Колобков и обернулся к Ловчинскому.

— А по делу, Володя? Что-то удалось узнать?

— По делу? Да всё отлично! Я сказал, что разыскиваю боа на подарок знакомой. Хотел купить из какого-то тушкана, но Людочка меня отговорила. Сказала, что у неё есть гораздо лучше, из меха шанхайского барса. И пригласила меня сегодня в гости, чтобы я его посмотрел и забрал.

Я переглянулся с Колобковым.

— Действительно, удачно у вас, Володя, вышло. Сходите в гости, заодно и установите там сигнальный артефакт. А мы с Мишей будем в соседней комнате, на всякий случай.

— Зачем? — Ловчинский нахмурился. — Вы что, о моей нравственности волнуетесь?

— Володя, вы не забыли, что мы колдуна должны задержать? Нет?

— А за твоей нравственностью пусть Норд следит, — не удержался я.

Ловчинский закашлялся.

— В котором часу вам в гости? — уточнил Колобков. — В восемь? Вот и чудно. Как раз успеем заехать в управление за артефактом и поужинать.

В управление мы попали уже после окончания рабочего дня. В коридорах было пусто, и только на проходной стояла охрана. Поднялись к себе в кабинет, и Колобков с порога направился к массивному сейфу в углу. На моей памяти этого монстра ни разу не отпирали, складируя на нём папки с документами.

Пётр Фаддеевич вытащил из жилетного кармана ключ со сложной бородкой и с усилием провернул в замке. Тяжёлая дверца натужно скрипнула, открывая тёмное нутро сейфа. И Колобков принялся в нём копаться, перекладывая какие-то коробочки. Пока не вытащил на свет небольшой плоский диск из потемневшего металла.

— Миша, вы же получили дополнительный малахириум? — обернулся Колобков ко мне. — Дайте-ка мне одну штучку.

Я вытащил контейнер, откинул крышку и протянул Колобкову. Он осторожно, двумя пальцами, взял кубик и вставил в углубление в центре диска. На мгновение на тёмной поверхности проступила сложная магическая вязь, и металл сменил цвет на синеватый.

— Володя, держите, — Колобков протянул диск Ловчинскому. — Как окажетесь в квартире у вашей новой знакомой, положите куда-нибудь незаметно. В ящик стола, под ковёр — куда получится.

Ловчинский взял диск, покрутил в пальцах и сунул в карман сюртука.

— Это сигнальный артефакт против тёмной магии, — пояснил мне Колобков. — Стоит колдуну применить что-то из своего арсенала, как машинка сработает и на некоторое время полностью выведет его из строя.

— Пётр Фаддеевич, я что-то не понял. Вы сказали, что артефакт сигнальный, так? Но действует как оружие?

Колобков улыбнулся.

— Никогда не видели подобный артефакт в работе? Там такой сигнал, Миша, что и полиция сбежится, и на другом конце города будет видно, и колдуну достанется. Эдакий незапланированный эффект, который мы используем для своей пользы. Увы, радиус маловат, и мощность критически падает на открытом пространстве. Для полевых операций он непригоден. А вот в закрытой комнате…

— Господа, это всё очень интересно, — прервал нас Ловчинский. — Но мы собирались поужинать. Давайте вы обсудите проблемы артефакторики за едой.

Мы не стали спорить с таким здравым рассуждением и отправились в ресторацию рядом с управлением.

Ловчинского я высадил за два квартала до дома Щукиной, но вовсе не из соображений конспирации. Он вдруг вспомнил, что ему совершенно необходимо купить цветов, и отправился к цветочнице на углу. А мы с Колобковым поехали дальше, припарковались на соседней улице и поодиночке двинулись к цели.

Колобков, как и подобает квартиросъёмщику, вошёл через парадный вход. Мне же, чтобы попасть внутрь и не вызвать у гадалки Фиалковой ненужных вопросов, пришлось обойти дом, залезть по водосточной трубе и тихонько забраться в открытое Колобковым окно.

«Как форточник, честное слово», — фыркнул Захребетник, пока я втягивался в тёмный проём.

Обстановка комнаты заставила меня поморщиться. Мебель старая, потрескавшаяся, с облупившимся лаком. Паутина в углах под потолком. А пыльные шторы настоятельно требовали стирки. Впрочем, я здесь жить не собирался и постарался не отвлекаться на такие мелочи.

— Миша, давайте-ка отодвинем эту махину, — прошептал Колобков, указывая на кособокий платяной шкаф.

— Зачем?

— Сейчас увидите.

Мы налегли с двух сторон, стараясь не слишком шуметь и не развалить раньше времени «антикварную» мебель. Шкаф с протяжным скрипом поддался, обнажив за собой нишу, обклеенную выцветшими обоями.

— Дверь в комнату Щукиной, — шепнул Колобков, указывая на едва заметный шов. — Когда-то здесь были смежные апартаменты. Её закрыли, наклеили обои сверху, а потом и вовсе шкафом загородили. Через эту «стенку» нам каждое слово будет слышно.

«Ты её легко откроешь, — не мог не прокомментировать Захребетник, — если не забыл заклятие. И как выскочим: здравствуйте, господин колдун! Не желаете ли проехать на экскурсию в Коллегию?»

Мы устроились на скрипучих табуретках и стали ждать. Потянулись минуты тишины: Колобков прикрыл глаза и будто бы дремал, а я в шутку пикировался с Захребетником, споря, как лучше паковать колдуна.

Прошло около четверти часа, прежде чем в коридоре раздались шаги, стук в соседскую дверь, за которым последовали приглушённые голоса и кокетливый смех.

— А вот и Володя, — едва слышно шепнул Пётр Фаддеевич.

Из соседней комнаты донёсся скрип, зашипел граммофон и полился женский голос под аккомпанемент фортепьяно: «Слова любви вы говорили мне…»

— Может, вина? — промурлыкала Щукина.

— С превеликим удовольствием, — откликнулся Ловчинский. Голос его стал медовым и бархатным. — Вы сегодня просто ослепительны, Людочка.

— Ах, вы же пришли по делу! — спохватилась Щукина. — Вы же за боа пришли?

— Эм… Да, точно, за боа. Из шанхайских барсов, кажется.

— Вы знаете, подружка должна занести его с минуты на минуту. Впрочем, если вы торопитесь, можете взглянуть на мой. Он ничуть не хуже! И мех с чудным перламутровым отливом. Ну же, пощупайте! Да-да, прямо на мне.

Щукина громко засмеялась.

— Ах, какой вы, Володя! Бесстыдник! Нет, раз уж начали, так продолжайте. Нельзя прерывать столь приятственное дело.

Ответом ей стало невнятное бормотание Ловчинского. А затем — глухой плюх, будто на пол уронили мешок с мукой.

— Готов парниша, — с усмешкой подытожила Щукина. — Ну вот, прямо на проходе упал, да ещё такой тяжёлый, зараза. Надо было заранее на диван посадить, что ли.

Мы с Колобковым переглянулись.

— Отравила! — прошептал я.

Вскочить и броситься на выручку мы не успели. В дверь квартиры Щукиной постучали, громко и требовательно. Процокав каблучками, она подошла к двери, щёлкнула замком и громко взвизгнула.

— Милый! Наконец-то! Я так ждала, так ждала!

Мужской голос заворчал басом, отвечая на болтовню Щукиной. А затем резко громыхнул.

— Это что такое⁈ Кого это ты привела?

— Я специально для тебя приготовила! — торопливо защебетала Щукина. — Ты же сам сказал — для обряда нужна жертва.

— Что? Я такого не говорил.

— Говорил! — Щукина топнула ногой. — Я в книгах читала — для посвящения в колдуньи нужна жертва. Так вот она! На блюдечке!

— Посвящения⁈

— Ты обещал мне! Обещал научить меня магии! Я ведь ради этого из Твери сбежала! Я всю жизнь мечтала стать волшебницей! Притащилась из Твери, работаю в этих дурацких платьях, а тут… такой случай! Давай, учи меня прямо сейчас.

— Надо выручать Володю и брать колдуна, — одними губами произнёс я.

Колобков кивнул.

— Я через дверь в коридоре, — мгновенно сориентировался он. — Постучу, скажу, что сосед снизу, мол вы меня заливаете. Сыграю скандал, отвлеку внимание. А вы, Миша, заходите с другой стороны.

— Понял.

Колобков бесшумно скользнул к выходу и исчез в коридоре. А я занялся старой дверью, заклеенной обоями. Пальцами нащупал шов и рванул бумагу, без усилий отдирая от петель. Замок, запертый много лет назад, легко поддался магии и тихо щёлкнул. Но Щукина и колдун не услышали, продолжая спор.

— Ты обещал меня научить!

— Ничего такого…

— Обманул меня, да⁈ Обманул? Хвастался тут, что самый сильный колдун в столице, а теперь в ученицы брать не хочешь?

— Люда…

— Я двадцать лет Люда! Как под юбку ко мне лезть, так колдун, а как учить, так не умеешь? Пошёл вон отсюда! Нет, стой! Пока не научишь — я тебя не выпущу!

— Послушай…

— Ничего не буду слушать! Не буду, не буду, не буду! И трогать меня не смей! Пока не научишь, я тебя даже видеть не хочу!

В этот момент Колобков настойчиво и громко постучал в дверь.

— Есть кто дома? — услышал я его голос. — Я жаловаться буду!

— Стой, сама открою, — раздражённо бросила Щукина и процокала к двери.

— Вы меня заливаете! — Колобков прямо с порога повысил голос. — У вас что, кран прорвало?

— Что вы хотите?

— Вы что, не слышите? Вы меня заливаете!

— Не кричите на меня!

— Люда, отойди, я сам разберусь. Ты что, старик, с ума съехал?

Я толкнул дверь и беззвучно вошёл в комнату Щукиной.

Первое, что я увидел, был Ловчинский, лежащий на полу, с неловко вывернутой рукой. Глаза у него закатились, рот был приоткрыт, и на пол тянулась ниточка слюны, но он, без сомнения, был жив.

Щукина и колдун стояли ко мне спиной, споря с наседающим Колобковым.

— Да поймите же вы! — гнул он своё. — У меня потолок мокрый! Покажите, что там у вас происходит.

Я поднял руки, собираясь атаковать магией. В этот момент Щукина обернулась и распахнула рот в беззвучном «Ах!». И следом, практически мгновенно, среагировал колдун. Резко обернувшись, он вскинул ладони, и на его пальцах заклубилась тьма.

Но сделать он ничего не успел.

В уши ударил пронзительный, режущий вой сирены. А комнату поглотила ярчайшая вспышка белого света, хлестнувшая по глазам и выдавившая непрошеные слёзы.

Стоило сирене смолкнуть, её место сменили женские вопли. Я зажмурился, прикрывая лицо ладонями и пытаясь проморгаться. Когда же мне это удалось и зрение стало возвращаться, я увидел, что Людочка сидит на полу, трёт кулаками глаза и орёт дурным голосом. Колобков уже тоже приходил в себя и пытался встать на ноги, держась за косяк двери. А вот колдуна скрутило по-настоящему. Он стоял на коленях, прижимая руки к животу, и содрогался в беззвучных спазмах. По щекам его текли кровавые слёзы, а волосы на голове дымились и воняли палёным.

«Давай, Миша, — толкнул меня изнутри Захребетник, — бери его тёпленьким».

«Сейчас, только вспомню подходящие Глаголы».

«Ты магией хочешь?»

«Ну, а как ещё?»

«Миша, не усложняй! — Захребетник рассмеялся. — Против магов, ведьм и колдунов лучшее средство — грубая сила. И быстро, и наверняка».

Он перехватил управление. Схватил стул, сделал два шага и с размаху засветил колдуну по голове. Деревянные ножки хрустнули и брызнули во все стороны щепками, а колдун пошатнулся и рухнул на пол.

— А-а-а-а!

Щукина завизжала и стала быстро-быстро отползать в угол.

— Государева Коллегия магической безопасности! — рявкнул я.

Она застыла с распахнутым ртом, с ужасом глядя на меня.

— Миша, вы, конечно, молодец, — Колобок пришёл в себя и вошёл в комнату, твёрдо держась на ногах. — Но зачем же стулья-то ломать? Хороший стул был, крепкий.

Он склонился над колдуном, перевернул его на живот и защёлкнул на запястьях толстые наручники, блокирующие магию.

— Людмила Щукина, — обернулся он к девушке, — вы тоже арестованы. За укрывательство опасного преступника и покушение на жизнь государева служащего.

— Невиноватая я! — заверещала Щукина. — Он сам пришёл!

В коридоре загрохотали сапоги, и в комнату ворвались двое городовых. Пришлось показывать им корочки и объяснять, что здесь происходило задержание преступника. Щукину я сдал им на руки, пообещав прислать все необходимые документы.

Пока я объяснялся с полицией, Колобков привёл в чувство Ловчинского. Побрызгал на него водой, похлопал по щекам и дал понюхать какой-то флакончик.

— Где я? — прохрипел он, ошарашенно осматриваясь.

— Выпейте воды, Володя, — уговаривал его Колобков. — Вы молодец, всё сделали как надо.

— Да? — он удивлённо приподнял бровь, стараясь сфокусировать зрение. — Ну… Тогда хорошо.

Колдуна в мою машину оттащили городовые, а я вёл под руку Ловчинского, всё ещё плохо стоящего на ногах.

Я нарушил свою привычку и подогнал авто прямо к входу в Коллегию. Всё равно время позднее, и никого в управлении нет. Но едва я вытащил из машины колдуна, из дверей нам навстречу вышел Корш.

— Однако, наделали вы шуму, господа. — Он подошёл ближе, разглядывая задержанного, уже пришедшего в себя и глядящего на окружающих с нескрываемой злобой. — Отлично поработали, хоть и перебудили полгорода. Владимир Сергеевич, — обратился он к Ловчинскому, — езжай домой и врача позови, чтобы осмотрел тебя. Пётр Фаддеевич, проводите его и езжайте домой. А этого в подвал. Не будем терять время и допросим прямо сейчас.

Два охранника с вахты приняли у меня колдуна и потащили его внутрь.

Оказывается, в подвале управления скрывалась маленькая тюрьма, только давно пустующая. Три камеры, две допросные комнаты и пост охраны. Но ради задержанного её расконсервировали и даже успели подмести. Правда, в воздухе летала пыль, а стены слегка отсырели, но для допроса колдуна стерильность и не требовалась.

— Ничего я вам не скажу! — просипел колдун, когда его усадили на стул и пристегнули наручники к кольцу на столе. — Коллежцы позорные!

Корш осклабился ему своей фирменной «доброй» улыбкой.

— Скажешь, мой дорогой. Здесь и не таких, как ты, умеют разговорить.

— Думаете, я вас боюсь? — Колдун рассмеялся. — Сутулый меня вытащит. А вы все сдохнете, как собаки.

— В случае необходимости допроса преступника, угрожающего жизням подданных государя, — скучным тоном принялся говорить Корш, — сотрудники Коллегии имеют право применять специальные методы допроса. Но только с санкции регионального главы Коллегии и документируя все производимые действия.

Он обернулся ко мне.

— Будешь вести протокол, Михаил. Я даю санкцию на специализированные методы и сам же буду проводить допрос.

Ладонь Корша окуталась зеленоватым свечением. Он указал на колдуна пальцем и начал беззвучно произносить Глаголы.

— Сутулый за меня отомстит!

Колдуна вдруг выгнуло дугой, голова запрокинулась, и из горла вырвался утробный рык. С громким звоном лопнули наручники, разлетевшись металлическими осколками.

Его тело начало раздуваться. Кожа стала тонкой, словно бумага. А под ней клубилась темнота, текущая, как густая смола. Плоть пошла трещинами, из которых хлынула концентрированная тьма. Поглощая и растворяя в себе и остатки тела, и стул, на котором сидел колдун, и стол перед ним. Как кислота, вырвавшаяся из пробирки химика-неудачника.

— Назад! — Крик Корша прозвучал как комариный писк.

Мы с Захребетником отреагировали вместе, не разделяя наши действия. Ладони обожгло огнём, и чёрную тьму накрыл магический щит.

Всё-таки Корш был прав — резкий выброс силы не прошел для меня даром. До дома я добрался полностью разбитый и едва передвигал ноги. Не ужиная, рухнул на кровать и мгновенно отключился.

Проснулся я поздно: золотой петух, выполняющий роль будильника, то ли сжалился надо мной, то ли Захребетник с ним договорился, не стал кукарекать в самую рань. Так что встал я бодрый и полный сил. Позавтракал и пошел гулять с Принцессой, компенсируя собаке отсутствие внимания последние дни.

Погода стояла чудная, на улице становилось всё теплее. И мы с Принцессой больше двух часов бродили по бульварам. Она занималась своими собачьими делами, обнюхиваясь с болонками и пуделями, а я раскланивался с их хозяевами, дышал воздухом и думал о делах, не связанных со службой. Как поймаем банду, нужно будет навестить Луку и Леночку. Заберу детей, погуляем с ними в Нескучном саду. В газетах писали, что там уже открыли карусели.

Домой мы вернулись в самом благодушном настроении. Но в прихожей нас встретила Ирина Харитоновна, с листком бумаги в руке.

— К вам приходил молодой князь Сергей Павлович Трубецкой. Я объяснила, что вы на прогулке и я не могу с уверенностью ответить на вопрос, в котором часу вернётесь. Князь не захотел ждать и оставил вам записку.

Ирина Харитоновна протянула мне листок.

'Глубокоуважаемый Михаил Дмитриевич!

Отдавая дань уважения Вашей непредсказуемой службе, смею надеяться, что свободные часы в Вашем плотном графике всё же имеются и что Вы не откажете Вашему покорному слуге в просьбе отужинать с ним нынче вечером. Буду рад видеть Вас в ресторане «Яръ».

Искренне Ваш

Сергей Трубецкой

p. s.: Миша! Мне действительно нужно обсудить с тобой один исключительно важный для меня вопрос. Приходи, будь другом.

p. p.s.: Кормят у «Яра» бесподобно!'

Я, улыбнувшись, вернул записку Ирине Харитоновне и предупредил, что дома ужинать не буду. Меня сегодня угощает Трубецкой.

— Молодой князь весьма учтив, — похвалила Ирина Харитоновна. — Такой обходительный! Никогда больше не стану верить тому, что пишут о нём в газетах.

К «Яру» я поехал на извозчике — чтобы не бросать машину у ресторана, если буду не в состоянии сесть за руль. Серж — это Серж, в его присутствии шампанское как-то само по себе начинает литься рекой. Знаем мы эти шутки, проходили.

До сих пор бывать у «Яра» мне не доводилось, но ожидания себя оправдали. Дорого, богато, у стен расставлены мраморные статуи и живые пальмы в кадках, журчат комнатные фонтанчики. В глубине помещения на сцене пел цыганский хор.

В зале, как мне показалось, не было ни одного свободного места. Но услышав фамилию «Трубецкой», метрдотель предупредительно поклонился и повёл меня к отдельным кабинетам.

— Миша! — обрадовался Серж, поднимаясь из-за стола. — Пришёл-таки!

В кабинете кроме него присутствовал только один человек. Я удивился — обычно Сержа окружала целая толпа.

— Знакомьтесь, — сказал Серж. — Это Михаил Дмитриевич Скуратов, мой друг. А это Харитон Герасимович Бусыгин, он инженер и тоже мой друг.

Харитон Герасимович поправил очки в металлической оправе и протянул мне руку.

— Угощайся, Миша, — Серж махнул рукой на стол, уставленный напитками и закусками. — Кормят тут и впрямь отменно, не пожалеешь, что пришёл.

И до тех пор, пока я не перепробовал всё, что было на столе, о деле Трубецкой не сказал ни слова.

Сам он не ел — видимо, они с инженером заседали не первый час и успели насытиться. И даже почти не пил, крутил в пальцах полупустой бокал. А инженер, познакомившись со мной, вернулся к разложенным на столе бумагам.

— Да говори уже! — сказал я Сержу, когда официант принёс горячее. — Я же вижу, что тебе не терпится. Слушаю внимательно.

— Вот что, Миша. — Серж подался ко мне. — Буду откровенен — твоим победам я завидую. Но не волнуйся, я не намерен спрашивать, в чём твой секрет. Я хочу лишь рассказать тебе об усовершенствовании, которое придумал сам и которое Харитон Герасимович обещает воплотить в жизнь.

— Я охотно тебя выслушаю, — удивился я. — Но, ей-богу, представления не имею, чем могу быть полезен. В инженерных науках я абсолютный неуч.

— Ай, Миша, не лукавь! — Серж погрозил мне пальцем. — Не может гонщик твоего уровня быть абсолютным неучем и ни в чём не разбираться. Я ведь не выпытываю твои секреты, а всего лишь хочу услышать мнение относительно моего собственного изобретения! В общем, смотри.

И Серж, не слушая больше возражений, развернул на столе чертёж.

«Что? — заржал Захребетник. — Влип?»

«Вот ты нахал! — возмутился я. — То есть как по трассе гонять, так ты сам, а как выкручиваться, так мне?»

Захребетник на моё возмущение не ответил, продолжая гоготать.

А мне пришлось принять сосредоточенный вид и слушать Сержа. Который, к моему удивлению, в инженерных науках разбирался неплохо и словами, значение которых я представлял довольно смутно, оперировал легко и непринуждённо.

Харитон Герасимович время от времени дополнял его рассказ. Я глубокомысленно угукал — а что ещё оставалось делать?

— Вот такая идея, — закончив, азартно сказал Серж. — Как тебе?

— Мне кажется, что-то в этом есть, — осторожно сказал я. — Я бы попробовал.

— Вот! — обрадовался Серж. — А я что говорил?

Он победно взглянул на инженера. Тот отозвался в том духе, что звучит это всё, безусловно, интересно, но следует принять во внимание некоторые оговорки.

— Да понял я! — Серж хлопнул его по плечу. — Харитон Герасимович поначалу всегда настроен скептически, — пояснил он мне. — Перед тем как взяться, долго капризничает, сотню вопросов задаёт. Но зато уж потом, как приступит к делу, получается даже лучше, чем задумывалось! Вот что значит талант. Откровенно говоря, Харитон Герасимович кое-что по моему проекту уже изготовил, и нынче мы с ним усовершенствование опробовали. Хочешь взглянуть? Мой автомобиль стоит у ресторана.

С этими словами Серж поднялся из-за стола.

Ответа, очевидно, не требовалось — Серж, охваченный изобретательским азартом, потащил бы меня любоваться усовершенствованием независимо от моего желания. Поэтому мне ничего не оставалось делать, кроме как тоже подняться и идти за ним.

Но далеко мы не ушли.

— Боже мой, кого я вижу, — донёсся до нас знакомый голос.

Серж и я остановились и обернулись одновременно. Из соседнего кабинета вышел Лопухин.

— Снова пьянствуешь? — Лопухин с прищуром посмотрел на бокал в руке Сержа, который тот забыл поставить на стол. — Потом снова будешь уверять, что во время осмотра трассы был трезв как стекло, а своего нового дружка Скуратова призовёшь в свидетели? За спину Государевой Коллегии прятаться удобно, понимаю.

Моего присутствия Лопухин подчёркнуто не замечал, мою фамилию он произнёс так, словно никакого Скуратова тут не было.

— Осмотр трассы, говоришь? — Я видел, что из-за наглых обвинений Серж буквально вскипел от ярости. Но он старался держать себя в руках, говорил ледяным тоном. — А сам-то не хочешь её осмотреть? Полюбоваться на то, что по твоему распоряжению устроил этот идиот Кий? К твоему сведению, ремонт покрытия займёт не меньше месяца. По твоей милости мы на месяц остались без гонок — в самое лучшее время, когда на дворе идеальная погода, не холодно и не жарко. Хотя именно этого ты и добивался, верно? Если не угробить меня и покалечить других, то лишить нас возможности проводить гонки.

— Не понимаю, о чём ты говоришь. — Лопухин издевательски вскинул брови и развёл руками. — К повреждению трассы я не имею отношения. Хотя догадываюсь, откуда ветер дует. Твой дружок Скуратов пытается таким образом свести со мной счёты. Спрятавшись за Государеву Коллегию, это делать весьма удобно.

— Я не прячусь, — объявил я. — И прекрати делать вид, что меня здесь нет! До смерти надоели твои попытки меня задеть — не меньше, чем надоел ты сам. Я…

— Э, нет, Миша, — опередил меня Серж. — Я!

Он шагнул вперёд и выплеснул остатки из бокала Лопухину в лицо.

— Это меня Лопухин пытался убить! Это меня сейчас прилюдно оскорбил. И драться с ним первым буду я. Я тебя вызываю, — бросил Серж Лопухину. — Это уточнение на случай, если ты расценил мой жест как знак уважения.

Вокруг послышались смешки. Я увидел, что нас успела окружить толпа ресторанных завсегдатаев.

— Придётся принять вызов, господин Лопухин, — донеслось из толпы. — Теперь уж не отвертитесь.

Вокруг снова засмеялись. Позеленевший от злости Лопухин вытирал платком лицо.

— На пустыре за Покровским монастырём, — процедил он. — Через час.

— Отлично, — кивнул Серж. — Мы с моим секундантом успеем съесть десерт. Ты ведь не откажешься быть секундантом, Миша?

— Не откажусь. Как раз размышлял о своих планах на вечер.

— Не подавитесь, — бросил Лопухин. — Не лишайте меня удовольствия прикончить вас обоих!

С этими словами он развернулся и вышел.

К Покровскому монастырю мы ехали в автомобиле Сержа.

— Надеюсь, ты не в обиде? — Серж покосился на меня. — Я понимаю, что у тебя к Лопухину свои счёты. Но ты ведь сам видел, что произошло! Я не мог пропустить мимо ушей такое оскорбление.

— Видел, — кивнул я. — И я на тебя не сержусь. Я думаю.

— О чём?

Я думал о том, что Лопухин как-то очень уж удачно оказался в соседнем кабинете с нами. И вышел из него именно тогда, когда выходили мы. Но делиться своими мыслями с Сержем я не стал. Только спросил:

— А ты всегда берёшь этот кабинет?

— Да, его придерживают специально для меня.

— И Лопухин всегда оказывается по соседству?

— Да не сказал бы, Лопухин не любитель «Яра». Он обычно в «Метрополе» обедает. Сегодня, видимо, просто совпало.

— Угу. Видимо.

Захребетник вздохнул.

«Миша, прекрати! С какой стати Лопухину вас подкарауливать? Чтобы получить бокал шампанского в рожу и вызов на дуэль от Трубецкого? Который, если ты вдруг не знал, подраться не дурак, делает это регулярно и весьма успешно?»

«Вот и я думаю, ага. С какой стати Лопухин полез на рожон? Не мог ведь он не понимать, чем это закончится».

«Да ни с какой, Лопухин просто надутый индюк! Уймись уже и не порть себе настроение перед дракой».

«Драться будет Серж», — напомнил я.

«Неважно. Мы тоже удовольствие получим».

— Поддай-ка газку! — Захребетник повернулся к Сержу. — Хочу на себе почувствовать, что ты там усовершенствовал.

Серж ухмыльнулся. О чём о чём, а о том, чтобы ускориться, два раза его просить не приходилось. Алый автомобиль понёсся по Тверской, отчаянно сигналя и виртуозно обходя редкие в ночное время экипажи.

К Покровскому монастырю мы приехали раньше назначенного времени, я думал, что Лопухина придётся ждать. Но оказалось, что он уже на месте, знакомый белый автомобиль мы увидели издали. А подъехав ближе, разглядели ещё один автомобиль, чёрный.

— Кто это? — удивился Серж.

Я пожал плечами.

Мы вышли из машины. Лопухин ждал, стоя посреди пустыря. Над ним висел магический шарик — источник света. Рядом с Лопухиным стоял Кий.

— Мой секундант, — обронил Лопухин.

Серж кивнул.

— Оружие? Вызвал тебя я, выбор за тобой.

— Я выбрал. — Лопухин расплылся в мерзкой ухмылке. — Огненные плети! — В его руке появилась плеть, пылающая огнём. — С учётом времени суток, это оружие мне показалось наиболее удобным.

— Воля твоя, — хмыкнул Серж. — Мне плевать, чем именно вколотить тебя в землю.

В его руке тоже появилась огненная плеть.

Мы с Кием развели дуэлянтов. Кий достал револьвер, чтобы дать сигнал к началу поединка.

— А ну, дай сюда, — потребовал я.

— Зачем?

— Дай!

Что бы там ни говорил Захребетник, а мне происходящее не нравилось. С самого начала: с того момента, как Лопухин, по сути, спровоцировал Сержа на вызов. А чёрный автомобиль, стоящий рядом с белым автомобилем Лопухина, не понравился ещё больше.

Теоретически он мог принадлежать Кию. Но, во-первых, ничего подобного на парковочной площадке в Сокольниках я не помнил. А во-вторых, совершенно не был уверен, что лопухинскому прихвостню по карману такая машина.

Я отобрал у Кия револьвер.

Барабан оказался полным. Я вынул из него патроны, оставив один. Патроны высыпал в карман, пообещав:

— Верну после поединка.

Кий попытался изобразить негодование.

— Ты что, мне не доверяешь? Ты полагаешь, что я могу на вас напасть?

— Да, не доверяю, — отрезал я. — С какой стати мне доверять человеку, который чуть не угробил кучу народа, а потом отпирался, что он не при чём? Впрочем, если тебя это утешит, не доверяю я не только тебе.

Я перевёл взгляд на Лопухина.

— Твоя наглость переходит уже все границы, Скуратов! — рявкнул тот. — После того как я разделаюсь с Трубецким, возьмусь за тебя!

— К твоим услугам. Всегда готов.

— Кий! — крикнул Серж. — Хватит тянуть, подавай сигнал!

Кий отошёл в сторону, я держался рядом с ним.

Раздался выстрел. Соперники одновременно взмахнули огненными плетьми.

Я быстро убедился, что в характеристике, которую Захребетник дал Сержу, он не ошибся.

С самого начала поединка стало ясно, что Серж — дуэлянт куда более умелый и опытный, нежели Лопухин. Видеть Сержа с другим оружием в руках мне не доводилось, но огненной плетью он уж точно владел не хуже, чем водил автомобиль.

Плеть в руках Сержа то выстреливала вперёд, то ползла, как змея, то свивалась огненными кольцами. В темноте это смотрелось зрелищно, я поймал себя на том, что слежу за движениями Сержа как завороженный. Он наступал на Лопухина уверенно и быстро.

А Лопухин почти не атаковал, только защищался. Его выручало умение держать магический купол. Лопухин старше Сержа, у него было время отточить этот навык. Пробить защиту Лопухина Серж пока не мог, но сдаваться, судя по всему, не собирался.

— Ты не сможешь держать купол бесконечно! — донёсся до меня задорный голос Трубецкого. — Рано или поздно силы у тебя закончатся, а я их почти не трачу. Быть может, не будем оттягивать неизбежное, и ты сразу сдашься на милость победителя? В этом случае хотя бы не устанешь.

Плеть в руке Сержа рванула вперёд. На лету она вытянулась и обхватила фигуру Лопухина огненными кольцами. Я видел, как искрится под плетью защитный купол.

— Не дождёшься! — прохрипел Лопухин.

От его купола брызнули магические искры, огненные кольца рассыпались. Лопухин встряхнулся и щёлкнул плетью. Её хвост устремился к Сержу, на лету стремительно выпрямляясь.

Серж со смехом, будто играючи, ушёл в сторону. Огненное копьё прошло мимо.

— Кто тебя учил атаковать, Феликс? — крикнул Серж. — Найди своего учителя и потребуй компенсацию. Только физической расправой не угрожай, а то он помрёт со смеху.

Разъяренный Лопухин бросился к Трубецкому. Серж снова мгновенно переместился и оказался у него за спиной. Огненная плеть обвила колени Лопухина. Я понял, что Серж своими атаками нащупывает наиболее уязвимые места соперника.

Н-да. В голове у Трубецкого-младшего, может, и ветер, это Андрею Павловичу виднее. Но дерётся он отменно, тут придраться не к чему. Если бы Трубецкой-старший наблюдал сейчас за поединком, братом он мог бы гордиться.

«Да Серж и по инженерной части не дурак, — вмешался в мои мысли Захребетник. — Ты много знаешь аристократов, готовых наравне с механиками копаться в потрохах машины?»

«Ни одного не знаю».

«Вот именно. Старший Трубецкой к младшему несправедлив. Не потому что не любит, скорее слишком занят важными боярскими делами и не замечает того, что происходит у него перед носом. Например, что братишка — давно уже взрослый, здравомыслящий человек. Я готов спорить на последний грош: за то, что Серж сейчас наваляет Лопухину, дома его ждёт выговор».

«Очень может быть», — пробормотал я.

Лопухин между тем освободился от обвивающих колени огненных колец. Он яростно взмахнул плетью и снова бросился на Сержа.

— Феликс! — крикнул вдруг Кий. — Ты увлекаешься!

«О чём это он?» — удивился я.

Захребетник зевнул.

«Понятия не имею. Надо бы как-то намекнуть Сержу, чтобы заканчивал. Лично я уже насмотрелся, скучно становится. Да и время позднее, спать охота».

«Подожди».

Я заметил, что когда Кий окликнул Лопухина, тот не ответил, лишь недовольно скривился. Но тем не менее рвущуюся наружу ярость обуздал. Больше Лопухин на Сержа не кидался, только уходил от его атак.

А Кий… Я вдруг понял, что он не смотрит на дерущихся. Его взгляд устремлён в сторону, а губы чуть заметно шевелятся. Колдует⁈..

Я выхватил из кармана «регента» и посмотрел на Кия. Его фигуру действительно окутывало магическое свечение. Но что именно он делает? Согласно дуэльному кодексу, боевое колдовство со стороны секундантов запрещалось. Но в руках у Кия не было магического оружия.

Я ни на грош не доверял ни Лопухину, ни этому мерзавцу и был абсолютно убеждён, что колдует Кий неспроста. Но также уверен я был и в том, что если сейчас потребую остановить поединок, Кий скажет, что всего лишь собирался зажечь поярче магические огоньки. И в этом случае я буду иметь чрезвычайно бледный вид, Серж мне такого вмешательства не простит. Что же делать?

Я перевёл взгляд на дуэльную площадку и понял вдруг, что обстановка на ней изменилась. Серж по-прежнему атаковал, Лопухин по-прежнему отступал, но теперь это происходило как будто не произвольно, а в строго заданном направлении. Лопухин, отступая, буквально заставлял Сержа следовать за собой, а тот в азарте поединка этого не замечал.

Я быстро обернулся, взглянул на Кия. Его губы продолжали шевелиться, магическое сияние, окутывающее фигуру, стало ярче.

Нет уж! Пусть потом Серж меня проклинает, но дуэль я остановлю! И до тех пор, пока не выясню, что творит этот подонок, продолжать её не позволю.

Я повернулся к дуэлянтам. «Регента» не снимал. И увидел, как за спиной Лопухина, буквально у него под ногами, земля вдруг вспыхнула магическим светом. В ней как будто образовалась яма, заполненная магией.

Дальнейшее происходило так стремительно, что уложилось в один миг.

— Стоп дуэль! — заорал я. — Нарушение правил!

Я крикнул это одновременно с тем, как Лопухин сделал обманный выпад. Серж бросился на него. Лопухин сместился в сторону, а Серж по инерции устремился дальше, прямо на магическое свечение — которого не видел. У него-то на носу не было «регента».

— Стой! — заорал я.

Но Серж уже никак не смог бы остановиться. Я метнул в него магический удар. Сержа отбросило, он перелетел светящуюся яму и упал на спину. А Лопухин, взревев, бросился на меня.

Я едва успел поставить купол — сделал это за мгновение до того, как мою шею обвила огненная плеть.

«Ох, сейчас я ему! — взревел Захребетник. — В блин раскатаю!»

В защитный купол хлынула сила. Полетели искры, плеть Лопухина разлетелась огненными ошмётками.

«Нет! — рявкнул я. — Не лезь! Я сам».

Я с ненавистью смотрел на Лопухина. Он стоял напротив меня. Кий подбежал к нему.

— Что, Скуратов? — с елейной улыбочкой проговорил Лопухин. — Не ожидал?

— Чего? — бросил я. — Того, что ты трус и подлец, который не гнушается ничем? Да боже упаси. После того как твои шакалы напали на меня в поезде, было бы странно ожидать чего-то другого. А вот, кстати, и лишнее подтверждение.

Я ткнул пальцем в темноту.

Нас окружали шестеро крепких парней. Они старались держаться поодаль, но я был настороже и заметил шевеление. Вот кто приехал в чёрном автомобиле! Не зря он мне показался подозрительным.

— О, не обращай внимания, — ухмыльнулся Лопухин. — Это моя охрана.

— Судя по количеству охранников, на тебя объявлена серьёзная охота. Как ты на улицу-то выходить рискуешь?

— Что поделать. По ночам в некоторых районах небезопасно. К тому же мне не хотелось, чтобы поединку кто-то помешал.

— Поединку? — презрительно переспросил я. — Так теперь называется преднамеренное убийство? Что это за дрянь?

Я кивнул в сторону ямы, наполненной магией.

Лопухин довольно ухмыльнулся.

— Покажи ему, — бросил он Кию. — Пусть полюбуется перед тем как сдохнуть.

Кий повернулся к яме и произнёс заклинание. В тот же миг над землёй взвились языки пламени. Яма оказалась наполнена огнём. «Регента» мне пришлось сдвинуть на нос, чтобы не слепило глаза.

— Вот оно что, — усмехнулся я. — Ну, теперь понятно, почему в качестве оружия ты выбрал огненную плеть. Ты всё подстроил с самого начала! Серж для тебя давно — кость в горле. Тебе не удалось ни загубить его на трассе, ни обвинить в том, чего он не совершал, и ты придумал новый способ. Тебе повезло вдвойне: когда ты спровоцировал вызов на дуэль, рядом оказался я, и Серж позвал меня в секунданты. Представляю, как ты обрадовался! Убьёшь двоих одним махом. Вы с Кием договорились, что он наколдует огненную яму. Выбор оружия будет предоставлен тебе. Ты измотаешь Сержа поединком, усыпишь его и мою бдительность, подведёшь Сержа к заготовленной яме — и Кий произнесёт заклинание. Серж сгорит в огне, на месте дуэли найдут обгоревший труп, а ты скорбно скажешь, что огненная плеть — не то оружие, которое следовало выбирать твоему незадачливому сопернику. Всё верно? Я ничего не упустил?

Лопухин ухмыльнулся.

— Верно, ищейка государева! Только вот твои догадки тебе ничем не помогут. Всё, что сейчас сказал, ты унесёшь с собой в могилу.

— Ах, да, — кивнул я. — У меня, собственно, остался единственный вопрос: со мной-то что ты собирался делать? Серж прилюдно позвал меня в секунданты. Кивать на неосторожное обращение с огненной плетью в моём случае не выйдет.

Лопухин пренебрежительно махнул рукой.

— Тебя найдут неподалеку с пулей в голове и револьвером в руках. Я скажу, что гибель друга так угнетающе на тебя подействовала, что ты выхватил у Кия оружие и убежал куда глаза глядят. А потом мы услышали выстрел.

Я поморщился.

— Так себе план. В моём отделе работают профессионалы, они бы тебе не поверили.

Лопухин скривился.

— Даже жаль, что не могу с тобой поспорить. Возвращать мне проигрыш будет некому… Всё, Скуратов! Довольно болтовни.

Лопухин взглянул на Кия, и они вдвоём, дружно атаковали меня. Огненная плеть из рук Лопухина исчезла. Теперь он, вместе с Кием, врезал по мне магическим ударом — пытаясь пробить мою защиту. Справедливости ради, если бы не сила, которую Захребетник щедро плеснул в поставленный купол, у них бы это получилось.

«Не лезть, говоришь⁈ — взревел Захребетник. — Сам управишься, говоришь⁈»

Но тут раздался негодующий голос Сержа.

— Что происходит?

Серж поднялся на ноги. Головой он, видимо, приложился крепко — покачивался, — но голос звучал твёрдо.

Лопухин грязно выругался.

— Уничтожить! — скомандовал он охране.

Шестеро парней, окружившие нас, вскинули револьверы.

«Ох, Миша! — взревел Захребетник. — Сколько тебе говорить, носи с собой малахириум!»

Шестёрка охранников Лопухина рассредоточилась по окружности, обступив нас. И сейчас охранники перемещались так, чтобы стрелять в Сержа, не задев своих.

Время будто замедлилось, мне уже доводилось наблюдать такое в исполнении Захребетника. Он двинулся по кругу, переходя от одного охранника к другому. Я смотрел на это, словно наблюдая смену картинок в волшебном фонаре.

Движение первое: Захребетник приближается к охраннику. Движение второе: он бьёт по руке, держащей револьвер. Пуля из револьверного ствола вместо того, чтобы устремиться к Сержу, не спеша уходит в небо. Тело охранника осыпается прахом, как когда-то в Туле, а Захребетник перемещается дальше.

Первый охранник. Второй. Третий!

Если с заклинаниями, нацеленными на созидание, у Захребетника иной раз возникали трудности, то в уничтожении «нечестивцев» равных ему не было. Для наблюдателей в лице Лопухина и Кия прошло едва ли несколько секунд. Когда Захребетник приблизился к четвёртому охраннику, раздался истошный визг — это завопил Кий.

Пятый охранник успел выпустить пулю в направлении Сержа, и Захребетник отбил её в сторону.

Когда шестой охранник осыпался прахом у его ног, Захребетник повернулся к Лопухину.

Тот стоял, разинув рот. Кий продолжал вопить от ужаса.

— Что такое? — ухмыльнулся Захребетник. — Что-то пошло не по плану?

— Заткнись! — рявкнул Лопухин на Кия.

Он двинул прихвостня локтем в бок.

Серж расхохотался.

— Продолжим дуэль, Феликс? Больше нам, надеюсь, никто не помешает? Только вот это потуши, — он с омерзением ткнул пальцем в сторону ямы. — Не дай бог оступишься и лишишь меня возможности тебя прикончить.

— Нет! — категорически отрезал я. — Никаких продолжений. Я, как представитель власти, арестовываю Лопухина за покушение на убийство сотрудника Государевой Коллегии! А ты выступишь свидетелем.

Серж скривил недовольную мину.

— Н-ну…

— Это не вопрос, а утверждение, — отрезал я. — И обещаю: на следствии этому мерзавцу припомнят всё: и изуродованную трассу, и попытку вероломно тебя убить. Теперь уж он не отвертится. Он у меня будет болтаться в петле!

— Я тоже непременно выступлю свидетелем, — вмешался вдруг Кий. — Господин Скуратов, дозвольте мне! Я знал обо всех коварных планах Лопухина и готов ответить на любые вопросы! Сам я был лишь пешкой в его руках. Даю вам честное благородное слово, что…

— Ах ты! — Лопухин взревел и бросился на Кия.

Тот с неожиданным проворством отскочил. А когда Лопухин пронёсся мимо, Кий развернулся и влепил в спину хозяина магический удар.

Он вложил в него, должно быть, все силы — удар получился мощным. Лопухина швырнуло вперёд.

В следующую секунду он рухнул в огненную яму.

— Нет! — заорал я.

И попытался броситься к яме. Но Захребетник меня удержал.

«Ну давай ещё, следом прыгни! Ты рехнулся, что ли? Куда лезешь?»

«Лопухин преступник! Его судить надо!»

Из ямы доносился душераздирающий крик.

Недолго, несколько секунд. Потом он оборвался.

«Ну вот и всё, — сказал Захребетник. — Надо — осудят. Скоро он пред таким судом предстанет, что вашим земным не снилось. Выдыхай, Миша. Ты своё дело сделал, дальше без тебя разберутся».

Ко мне, прихрамывая, подошёл Серж.

— Собаке — собачья смерть, — глядя на огненную яму, с презрением обронил он. — С одной стороны, жаль, что не я его убил. А с другой стороны, не знаю, до какого предела гнусности надо дойти, чтобы тебя собственный прихвостень в спину ударил? Такого, с позволения сказать, соперника даже убивать зазорно.

Я поморщился. Оглянувшись на Кия, объяснил:

— У прихвостня тут свой интерес. Теперь на следствии он всё будет валить на хозяина.

— Я защищался! — вскинулся Кий. — Господа, вы оба видели: я защищался! Мне пришлось его ударить!

— Ну, конечно, — кивнул я. — Пришлось. Потуши огонь! Только без глупостей. Одно лишнее движение — и сам туда полетишь.

Кий пробормотал заклинание. Огонь в яме начал затухать.

Я набросил на Кия магическую клетку и приказал:

— Сиди здесь, жди полицию.

— Кий — боярин, — негромко сказал Серж. — Не самого знатного рода, но тем не менее. Формально ты не имеешь права его арестовывать. Даже если сделаешь это, Кий очень быстро окажется на свободе, его родня и близкие постараются.

— И что ты предлагаешь делать? — буркнул я. — Сказать: «Иди и не греши», да отпустить с богом?

— Ну зачем же отпускать. — Серж прищурился. — У нас есть Совет Равных. И я постараюсь устроить так, чтобы он был созван незамедлительно. Уверен, Кию есть что рассказать о покойном Лопухине. К которому, как мне совершенно случайно стало известно, у Совета с некоторых пор появились вопросы.

О том, что в Совет Равных входит его собственный брат, — причём, как я понял со слов Корша, играет там не последнюю роль, — Серж не обмолвился ни словом.

«Совершенно случайно стало известно», ага. Но ладно, это его дело. Я тоже ни словом, ни взглядом не показал, что знаком с Андреем Трубецким.

— Что ж, тогда ты забирай этого мерзавца, — кивнул я. — До дома дотащить помогу. Как ты себя чувствуешь, кстати?

Серж улыбнулся.

— Не так паршиво, как мог бы. Я целебной настойки хлебнул — помнишь, угощал тебя на гонках? Без неё на ноги не встал бы. Там, кстати, ещё немного есть. Будешь?

— Давай, — тут же согласился Захребетник.

И жадно допил содержимое знакомого зелёного пузырька.

Серж задумчиво посмотрел на горки пепла, оставшиеся от охранников Лопухина.

— Это какая-то особая техника, да? Ей только у вас в Коллегии обучают?

— О чём это ты? — изумился я.

— Ну, вот эти люди…

— Какие люди? Не было здесь никаких людей, кроме нас четверых. Тебе что-то померещилось.

— Да-да, — тут же подобострастно подхватил Кий. — Не было никаких людей! Лично я никого не видел.

Он уставился на меня преданными глазами.

Серж усмехнулся.

— Что ж, Миша, воля твоя. Я вообще головой ударился и без сознания лежал.

— Я не прошу меня выгораживать, — негромко, так, чтобы услышал только Серж, сказал я. — Но, сам понимаешь: нам запрещено применять боевые техники вне службы.

— Понимаю. Если бы ты поступил иначе, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. — Серж положил руку мне на плечо. — Я всё понимаю, Миша! Ты уже второй раз спасаешь мне жизнь. И запомни, пожалуйста: с этой минуты, что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Ты можешь твёрдо на меня рассчитывать. Не было здесь больше никого — значит, не было.

«А ты ещё жаловался, что силы тебе не хватает, — попенял я Захребетнику, когда мы с ним, доставив Кия в огромный особняк Трубецких на Покровке, ехали домой. — Возмущался, что я, отправляясь ужинать с другом, малахириум с собой не беру! А сам шестерых охранников уложил — не пикнул».

«Возмущался, — согласился Захребетник. — Но больше возмущаться не буду. Я просто сам рассую по всем карманам заряженные кубики. Серж, между прочим, тоже собирался не на дуэли драться, а ужинать с другом, но у него целебная настойка почему-то с собой! А уж при твоей удачливости, как показала практика, малахириум надо прихватывать, даже если идёшь в киоск за утренней газетой. Тебе просто повезло, что я перед тем, как колдуна брать, силой запасся впрок. Иначе если не тебя, то Трубецкого уж точно бы пулями изрешетили».

«Ладно, — вздохнул я. — Отныне малахириум всегда буду держать при себе. Обещаю».

Утро началось с крика золотого петуха, будто специально оравшего громче обычного. Зараза словно компенсировал вчерашнее молчание и мстил мне. Хорошо хоть Захребетник расщедрился и влил в меня бодрости.

На службу я приехал даже раньше положенного и застал в кабинете Ловчинского, сидевшего с кружкой чая над утренней газетой.

— Доброе утро, Володя. Как здоровье?

— Нормально, — махнул он рукой. — Главное, до управления добрался. Пока вчера лежал, Маша меня чуть не залечила. Примочки, соль нюхательная, травы какие-то заваривала. Б-р-р! Даже на службу сегодня бежал с радостью.

— Главное, чтобы она про Щукину не узнала, — улыбнулся я, — а то придётся тебе месяц на больничном лежать.

Не успели мы посмеяться, как появился Колобков и забрал Ловчинского. Сегодня у них опять был запланирован визит в полицию, что-то там всплыло ещё насчёт банды.

Оставшись в одиночестве, я прошёлся по кабинету из угла в угол, раздумывая, чем заняться. Цаплин всё ещё продолжал расчёты, информаторов у меня, в отличие от коллег, не имелось, а у Захребетника идеи, как поймать банду, кончились.

— Чаю, что ли, выпить?

Но побездельничать мне не удалось.

Дверь распахнулась, и на пороге появился сияющий Цаплин. Выглядел он так, будто не в душной лаборатории сутками пропадал, а с курорта вернулся.

— Миша! Я закончил расчёты! — торжественно объявил он, потрясая кипой исписанных листов. — Идёмте, сейчас же увидим, где эти господа изволят скрываться. Это будет триумф аналитической магии!

По дороге в подвал Цаплин принялся читать мне лекцию.

— Сложность метода «коврового» поиска, придуманный Вильгельмом Вунденштейном и усовершенствованный профессором Горемыкиным, — в слишком большом количестве влияющих на него факторов. Вот скажем, мы должны учитывать время года и взаимное положение планет. Но только в том случае, если…

От его длинных и многопутаных объяснений на меня напала зевота, и я с трудом сдерживался, чтобы не показать это нашему эксперту. Нет, бесспорно, он своё дело знает, но уж больно любит всё подробно объяснять, хоть собеседник сто раз ничего не понимает.

— Словом, технология пока несовершенна, дорогой мой. И оборудование, признаться честно, устаревшее, ещё первых серий, без калибровочной автоматики. Но, — он поднял указательный палец, — результаты всё равно получаются изумительные!

«Изюмительные? — сонно фыркнул в моей голове Захребетник. — Это как мешок изюма, что ли?»

Я предпочёл оставить его комментарий без ответа. У Захребетника порой проявлялось парадоксальное чувство юмора, глубины которого я пока не постиг.

В лаборатории Цаплин подвёл меня к массивному дубовому столу, на котором уже стояла высокая металлическая штанга. Он водрузил на её верхушку агрегат, напоминающий железнодорожный фонарь в ребристом металлическом корпусе. Снизу у него был толстый стеклянный глаз-объектив с рычажком диафрагмы.

— Это магический проектор системы Мари Люмьер, — с гордостью объявил Цаплин. — Вещь уникальная! Хоть и порядком устаревшая.

Он аккуратно вставил кубик малахириума в фонарь, и тот мягко загудел, а из объектива полился мягкий, чуть желтоватый свет.

Цаплин расстелил на столе прямо под объективом подробную карту Москвы. Затем щёлкнул задвижкой на корпусе проектора и вставил в прорезь толстую кварцевую пластинку с процарапанной на ней сложной вязью. И на карте вспыхнули яркие аккуратные столбики света.

— Это реперные точки, Миша, — пояснил он. — Что-то вроде магических координат, по которым мы сейчас привяжем карту к реальному ауральному полю столицы.

Я присмотрелся и разглядел на бумажной карте россыпь крохотных отметок, сделанных красными чернилами. Чтобы совместить их со столбиками света, Цаплину пришлось изрядно повозиться. Он приподнял фонарь на штанге, повернул его немного, подкрутил маховичок «резкости», выругался и развернул карту на девяносто градусов, снова поднял фонарь и ещё немного повернул по часовой стрелке. Световые столбики медленно ползали по бумаге, пока наконец не совпали с чернильными отметками.

— Готово! — с облегчением выдохнул Цаплин и, вытащив платок, вытер вспотевший лоб. — А теперь, Миша, мы приступаем к самому главному.

Он откинул на фонаре боковую крышку, под которой пряталась панель с кучей вращающихся эбонитовых ручек с нанесёнными делениями, рядами блестящих тумблеров и циферблатами, стрелочки на которых сейчас стояли на нуле.

— Всё, что нам нужно: установить те самые слепки ауры, что мы взяли на месте преступления.

Цаплин вытащил из специального футляра стеклянные палочки с цветными спектрами, которые уже показывал мне раньше. И с величайшей осторожностью начал втыкать эти палочки в гнёзда на панели.

— И ввести поправочные коэффициенты, которые я и рассчитывал всё это время!

Держа в левой руке листы с цифрами, правой Цаплин принялся подкручивать ручки, щёлкать тумблерами и стучать пальцами по циферблатам, словно подгоняя стрелки.

«Угу, конечно, — фыркнул Захребетник. — Сейчас эта штука выдаст точный адрес, и мы поедем брать банду».

«Ты не веришь в Цаплина?»

«Почему? В него я очень даже верю. А вот в этот прибор как-то не очень. Слишком уж он напоминает поделку пьяного слесаря».

Захребетник мысленно изобразил, будто переворачивается на другой бок, и демонстративно захрапел.

Пока Цаплин настраивал свой шайтан-прибор, я успел задремать, сидя на стуле. И разбудил меня громкий голос, рассказывающий, где он видел и что хотел бы сделать с фонарём, дурой Люмьер, изготовителем прибора, вычислениями и бандитами, из-за которых ему приходится тратить жизнь непонятно на что. Я заслушался этой речью, а пару заковыристых выражений даже запомнил.

— Что случилось, Игорь Владимирович?

Он обернулся, удивлённо глядя на меня.

— А, так вы здесь, Миша? Я уж подумал, вы обедать ушли. Да вот, полюбуйтесь, какая петрушка получилась.

Я встал, подошёл к столу и окинул взглядом карту. По всей Москве были рассыпаны многочисленные цветные точки, будто кто-то разбросал праздничное конфетти.

— Простите, Игорь Владимирович, что это значит?

Цаплин вздохнул.

— Значит, что мои расчёты абсолютно бесполезны. Либо мы неправильно взяли пробы, либо я допустил непростительную ошибку в коэффициентах, либо кто-то прикрыл банду заклятием против слежки. Либо, — Цаплин с раздражением посмотрел на фонарь, — прибор давно пора выбросить на свалку.

И он с силой стукнул по фонарю ладонью. От такого обращения прибор обиженно загудел, моргнул светом, и цветных точек стало на порядок меньше.

— Ага! — Цаплин склонился над картой. — Так и знал, что он барахлит. Вот, посмотрите, Миша. Это вероятные места, где бандиты или были недавно, или находятся прямо сейчас.

Хоть точек и стало меньше, их всё равно было на карте слишком много.

— А он точно не врёт?

— Ну, прибор работает с некоторой погрешностью.

— Здесь они тоже могут быть? — Я пальцем указал на карте группу точек, расположившихся прямо в Кремле.

— Я же сказал, — Цаплин дёрнул щекой, — с погрешностью.

И он снова хлопнул ладонью по фонарю. Точек снова стало меньше, но не намного.

— Не смотрите на отдельные знаки, берите в расчёт только наиболее плотные их скопления.

Увы, таких на карте нашлось больше десятка. Причём разбросанных по всему городу. Цаплин, плохо скрывая раздражение, пытался подкрутить ручки на фонаре, но существенного улучшения не добился.

— Знаете, Миша, надо съездить в одно из этих мест, — Цаплин тяжело вздохнул и потыкал в карту, — взять там пробы и внести корректировку в расчёты. Подозреваю, я что-то напутал, когда брал пробы. Скажем, — он прищурился, — вот сюда. В богадельню Геера. Не думаю, что преступники могут скрываться в этом достойном заведении.

Пожалуй, я был согласен с оценкой Захребетника о негодности фонаря и надежд на него Цаплина. Но не стал озвучивать своё мнение, чтобы ещё больше не нервировать коллегу. Так что я согласился свозить Цаплина в богадельню, чтобы он сделал ещё одну попытку.

— Подождите меня здесь, — в очередной раз вздохнул Цаплин, выбираясь из автомобиля. — Я быстро.

И он неспешным шагом направился к входу в богоугодное заведение. Ждать пришлось долго, и я выбрался из машины, чтобы размять ноги. Поглазел на причудливый фасад богадельни, прошёлся по тротуару и только потом обратил внимание на дома напротив.

«Опаньки! — мгновенно проснулся Захребетник. — Это что, Миша? Банк?»

— Он самый.

На другой стороне улицы, прямо напротив богадельни, располагалось отделение Сибирского промышленного банка.

«Та-а-а-к! Ну-ка, давай-ка прогуляемся туда. Может, его обокрали, а мы и не в курсе дела?»

Так я и сделал. Но никаких следов ограбления там не было и в помине. А швейцар на входе гордо выпятил грудь и заявил, что их отделение находится под охраной и готово дать отпор любым налётчикам.

Я вздохнул, в точности как Цаплин, и пошёл обратно к машине. Но не успел спуститься с крыльца банка, как у тротуара остановился конный экипаж. Дверца распахнулась, и на меня уставились два знакомых лица.

«А вот и государи! — Захребетник аж взвыл от восторга. — Миша, бей их!»

Не только я узнал маски грабителей. Они, судя по всему, меня тоже узнали.

— Шухер! — заорал один из них. — Гони!

Дверца захлопнулась, и экипаж сорвался с места.

Я вскинул руку, собираясь долбануть по нему магией. Вот только между мной и удаляющимся экипажем стояли какие-то дамочки, а вокруг них бегал ребёнок, изображая паровозик. Когда же я выскочил на проезжую часть, коляска уже скрылась за углом. Кидаться в погоню было бессмысленно — таких экипажей в городе каждый второй, и найти его будет невозможно.

— Да, — услышал я голос Цаплина, — неудобно получилось.

Он стоял возле моего автомобиля и с досадой смотрел на дорогу, где скрылся экипаж грабителей.

— Едемте обратно, Миша.

На обратном пути он заявил:

— Будете докладывать Ивану Карловичу о произошедшем — валите всё на меня. Я привычный, пусть лучше на меня собак спустит.

— Игорь Владимирович, не говорите глупостей. Вместе опростоволосились, вместе и отвечать будем. И всё-таки, что это было? Ваш прибор умеет предсказывать, где появятся грабители?

Цаплин печально усмехнулся.

— Знаете, Миша, я бы мог сказать, что это темпорально-пространственная флуктуация магических полей или нечто подобное. Но отвечу честно: всего лишь нелепая случайность. Но согласитесь, ограбление мы всё-таки предотвратили! Дай бог, к следующему разу я смогу провести новый расчёт и указать на сход банды.

Захребетник мысленно закатил глаза, изображая крайний скепсис, и я с ним был полностью солидарен.

Доложить о сбежавших бандитах Коршу у меня не получилось: Софья Андреевна сказала, что начальник отбыл на доклад к государю и вернётся не раньше обеда.

Зато порадовали Ловчинский и Колобков. Когда я зашёл в кабинет, увидел, что они стоят над расстеленной на столе картой и азартно тычут в неё карандашами.

— А я тебе давно говорю, Петя, что следы банды ведут сюда, — убеждал Ловчинский. — У меня уже два информатора об этом обмолвились, а третий напрямую сказал!

— Так я с тобой не спорю, — кивал Колобков. — Согласно моим данным, Дорогомилово — район, который следует проверить в первую очередь, мои информаторы тоже это подтверждают. Но ты взгляни, до чего большая площадь! Если мы полезем, к примеру, в рабочие кварталы у Трёхгорки, за час их никак не обшарим. Вспомни, что там творится, сам чёрт ногу сломит! Забор, овраг, тупик, канава, здесь козы пасутся, тут бельё развешано. А через час слухи о том, что Государева Коллегия пожаловала, уже по всему району разнесут. Банда подорвётся — и поминай как звали. Нет. Промашку допустить нельзя.

— О чём спор, коллеги? — спросил я.

Колобок объяснил, что следы банды, кажется, удалось нащупать. Ниточки тянутся в Дорогомилово — они с Ловчинском пришли к этому выводу независимо друг от друга, а следовательно, вероятнее всего, так и есть. Только вот точное место, в котором скрывается банда, ни один из информаторов указать не смог, а район поиска большой. Полезем наобум лазаря — спугнём.

— Да уж, это запросто, — согласился я. — Но у меня хорошая новость: Игорь Владимирович получил новые данные и, возможно, сумеет нам помочь прицелиться поточнее. Идёмте к нему! Он должен быть в лаборатории.

Мои коллеги дружно уставились на пустующий стол Цаплина.

— Помяните моё слово: скоро он в этой своей лаборатории ночевать станет, — проворчал Ловчинский. — К нам в кабинет уж и не вспомню, когда в последний раз заходил.

Цаплин был занят перенастройкой приборов и на нашу делегацию посмотрел со скорбью. Но выслушав задачу, приободрился и принялся объяснять, как полезно для дела то, что мы можем дать ему хотя бы приблизительный район поиска!

По словам Цаплина, концентрирование магической эманации в каком-то конкретном районе это совершенно не то же самое, что её концентрирование на объекте размером с город! И это при нашем-то текущем оснащении — которому, откровенно говоря, давно пора на свалку.

Вот погодите, коллеги, приборы для более точной настройки уже заказаны; Иван Карлович, дай ему бог здоровья, закупку согласовал. Вот когда мы дождёмся нового оборудования, тогда уж развернёмся как следует! Тогда можно будет определять местонахождение объекта с точностью до булавочного укола. Одну минутку, сейчас объясню подробнее, как это работает…

— Обожди, Игорь, — остановил Цаплина Ловчинский. — Давай-ка ты сперва определи, где искать банду. Потом мы её быстренько арестуем, потом оформим и под суд отправим, а после уж объяснять будешь.

Цаплин горько вздохнул.

— Да разве же вы после станете слушать?

— Мы тебе Кроликова приведём, — успокоил Ловчинский. — Сдашь ему гривенник на озеленение подоконников, он за это что угодно выслушает.

Цаплин махнул рукой и вставил в знакомый фонарь кубик малахириума.

В этот раз настройка приборов заняла гораздо меньше времени: как объяснил Цаплин, он существенно ограничил район поиска. И скоро мы увидели на расстеленной на столе карте скопления цветных точек.

— Вот здесь, — уверенно объявил Цаплин, указав на самый густой массив. — Этот квадрат.

— Рынок, — в один голос проговорили Колобков и Ловчинский.

После чего переглянулись с тоской в глазах.

Спрашивать о причине тоски необходимости не было. Дорогомиловский рынок находился неподалеку от Брянского вокзала и был одним из самых оживленных мест столицы. В лабиринтах его рядов, образованных как солидными торговыми павильонами, так и крошечными будочками, фанерными навесами и торговцами, раскладывающими свой товар прямо на земле, немудрено было заплутать.

— А поточнее, Игорь? — взмолился Ловчинский.

Цаплин развёл руками.

— Ну вы же сами видите обозначенный квадрат. Более точно определить не получится. Всё, что могу сказать, — я бы начал вот отсюда. — Он коснулся карандашом северной части скопления.

— Почему отсюда? — удивился я.

— Дальше всего от центрального входа, — объяснил Колобков. — Как обычно на рынках: ближе к входу расположены ряды дорогие и чистые, куда даже благородная публика заглядывать не брезгует. А чем дальше от входа, тем дешевле товар и сомнительнее торговцы. Ругань, грязь, попрошайки, жульё всех мастей, каждый каждого норовит облапошить, — но зато и выгода вдвое.

— В дальние ряды даже городовые редко суются, — подтвердил Ловчинский. — Только если без них совсемуж никак — скажем, зарежут кого-нибудь. Да, Игорь, ты прав. Начинать надо оттуда. Бог даст, втроём управимся раньше, чем спугнём.

— Я мог бы пойти с вами, — обречённо проговорил Цаплин. — Оказать посильную помощь.

Лицо его обрело страдальческий вид, но я понял, что Цаплин говорит серьёзно. Если уж скажет, что помощь необходима, пересилит себя и пойдёт с нами.

Колобков покачал головой.

— Нет уж, Игорь Владимирович. Премного благодарен за самоотверженность, но оперативную работу, будьте любезны, оставьте нам грешным.

— Куда уж тебе по рынку бегать, — простодушно добавил Ловчинский. — Ты там между рядов развернуться-то не сможешь.

— Я, Володя, между прочим, похудел, — обиделся Цаплин.

— Да ну? — Ловчинский с сомнением окинул его взглядом.

— То есть на прошлой неделе похудел, — уточнил Цаплин. — А на этой уже заново поправился. Сами знаете, какая нервная у нас работа! А у меня на нервной почве аппетит разыгрывается.

— Мы тебе с рынка пирожков с печёнкой принесём, — пообещал Ловчинский. — Есть у меня там знакомая торговка, пирожки — просто изумительные. Любой ресторан обзавидуется.

— Что вы, Володя! — Цаплин всплеснул руками. — Какие пирожки, господь с вами! Мне по диете в их сторону даже смотреть нельзя. — Он с тоской взглянул на корзинку, где были любовно уложены очищенная морковка и нарезанные дольками яблоки. — Разве что, коль уж вы всё равно будете на Брянском рынке…

Цаплин, приблизившись к Ловчинскому, чуть слышно проговорил что-то ему на ухо.

— Сделаем, — серьёзно пообещал Ловчинский. — Доставим в лучшем виде, не изволь сомневаться! Идёмте, господа.

— Два стакана тыквенных семечек, — со смехом отрапортовал Ловчинский, усаживаясь вместе с нами в казённую пролётку. — Пятый ряд от входа, повернуть налево. Возле молочного павильона купца Сабашникова стоит баба в павлопосадском платке, звать Агафьей. Сказать, что от Игоря Владимировича, тогда она семечек насыплет самых лучших. Цаплину, по его словам, они уже во сне снятся.

«Вот это я понимаю — адреса-пароли-явки! — загоготал Захребетник. — Ай да Цаплин! Зря его в оперативники не берут».

— А чего же он сам не купит? — удивился я. — Если во сне снятся?

— Ох, Миша. — Колобков посмотрел на меня, как мне показалось, с завистью. — Вот сразу видно — неженатый человек! Семечки Игорю Владимировичу, видать, по диете тоже не положены, и супруга к ним прикасаться запретила. А он их страсть как любит.

— Хорошо, что у Игоря Владимировича есть добрые коллеги, — ухмыльнулся Ловчинский. — Не дадут человеку пропасть.

— Однако, господа, шутки в сторону. Нужно договориться, как мы действуем, — снова приняв серьёзный вид, напомнил Колобков.

Посовещавшись, мы решили не сообщать торговцам напрямую, что ищем банду. Колобкова и Ловчинского многие из рыночных проходимцев знали в лицо. А если бы и не знали, наши мундиры говорили сами за себя: слух о том, что на рынок прибыла Государева Коллегия, разнесётся мгновенно.

— Будем говорить, что ловим некоего мошенника, — предложил Колобков. — А заодно как бы между делом, вскользь, интересоваться, не мелькали ли в торговых рядах в последнее время новые лица. Если банда окопалась в тех краях, мимо торговцев они не проскочат.

— Это точно, — согласился Ловичинский. — Торгаши — народ приметливый.

У центрального входа мы разделились. Ловчинский побежал к знакомой Цаплина, пообещав, что скоро нас догонит, а мы с Колобковым сразу устремились к дальним рядам.

Особой нужды бывать на рынках у меня до сих пор не было. Готовила нам с Зубовым кухарка, а к таким гурманам по части семечек, как Цаплин, я не относился. Но глядя по сторонам, с каждым шагом всё более убеждался, что здешнюю обстановку мои коллеги описали верно.

Чем более мы удалялись от центрального входа с его чистенькими, нарядными прилавками, тем уже и извилистее становились проулки между рядами и грязнее, замусореннее — сами ряды. В какой-то момент я понял, что широкий проход, по которому мы шли, сменился узким, тесным коридором. Для того чтобы тебе не наступали на ноги, приходилось прилагать немало усилий.

Всё тише становились крики зазывал и всё громче — брань покупателей и торговцев. Посмотрев под ноги, я понял, что давно иду не по земле, а по спрессованной мешанине из шелухи от семечек, окурков, клоков сена, обрывков мешковины и обёрточной бумаги. Захребетник проворчал, что если бы не он, меня в этой давке обокрали бы уже раз двадцать.

Зато Колобков, к моему удивлению, чувствовал себя на рынке как рыба в воде. Он спокойно и уверенно, выставив вперёд плечо, взрезал им толпу, а время от времени покрикивал:

— Эй! Посторонись, любезный!

И «любезные» послушно сторонились. Стихала даже многоголосая брань.

— Государева Коллегия, — донёсся до меня опасливый шёпот.

— Чегой-то им надо?

— Да пёс их разберёт. Ловят, поди, кого…

А Колобков, оказывается, шёл не наобум. В момент, когда я уже окончательно перестал понимать, где нахожусь и как отсюда выбираться, он остановился у небольшого прилавка. Там были разложены дверные ручки, железные скобы, навесные замки, гвозди и прочий товар.

— Здравствуй, Федот, — сказал Колобков торговцу.

Тот настороженно поклонился.

— Здравы будьте, ваше благородие Пётр Фаддеевич. Желаете замок приобрести? Али ручку?

— Гвоздей желаю. — Колобков взглянул на прилавок. — Вот этих. Взвесь-ка с полфунта!

Федот засуетился, взвешивая гвозди. Колобков продолжил с ним разговаривать, а я увидел на другом прилавке сверкающие самовары. Торговала ими румяная женщина, обвязанная поверх душегрейки ярким платком.

— Подходи, народ честной! — зазывала женщина. — Самовары из самой Тулы, знатных мастеров работа! Всю жизнь прослужат верой-правдой, хоть себе бери для собственного удовольствия, хоть за дочерью в приданое отдавай!

Самовары покупателей интересовали. Люди к торговке подходили, но надолго не задерживались — должно быть, цена была великовата.

— С Баташевского завода? — подойдя к прилавку и взглянув на заводское клеймо, осведомился я.

— С него самого, ваше благородие! — с уважением взглянув на меня, подтвердила торговка. — Неужто слыхали?

— Да не просто слыхал. Мне и бывать на этом заводе доводилось.

Через две минуты мы с торговкой уже болтали как старые знакомые. На баташевском заводе когда-то работал её супруг, а потом потихоньку наладил торговлю самоварами в Москве. И семью перевёз, они здесь уже четвёртый год живут.

— И что же ты, каждый день у прилавка стоишь?

— Да почитай, что каждый. Дело наше такое — сколь потопаешь, столь и полопаешь. — Торговка рассмеялась.

— А скажи, голубушка: не появлялись тут, в рядах, в последнее время незнакомцы?

— Незнакомцы?

— Ну да. Люди, которых ты прежде не видела. Не торгуют, ничего не покупают — а просто мимо ходят?

— Есть такие, — торговка поджала губы. — Четверо их. Вместе не ходят, только по одному или по два, толпой не собираются. Но я-то вижу — чай не первый день за прилавком. Один, помоложе, ко мне клинья подбивать пытался. Я мужу нажаловалась, а он у меня здоровый мужик, на заводе в кузнечном цеху работал. Пообещал тому, что ноги выдернет. Тот пофыркал, но больше не лез.

— Правильно, — одобрил я. — Хороший у тебя муж. А что эти незнакомцы здесь делают? Что про них на рынке говорят?

Торговка пожала плечами.

— Наверное никто не знает. А слухи ползут, что вроде как купец Сученков их привечает.

— Это что за купец такой? Не слыхал.

— Да откуда же вам слыхать, — прыснула торговка и махнула рукой. — Он тама вон, в дальних рядах овсом торгует. Вам-то на что овёс?

— И то верно, — улыбнулся я. — Будь здорова, голубушка! Доброй тебе торговли.

Я положил на прилавок пятак и отошёл. Колобков тоже закончил разговаривать со старым знакомым и нетерпеливо поджидал меня.

— Купец Сученков, — сказал он.

Я кивнул.

— Так точно. В дальних рядах овсом торгует.

Мы переглянулись и двинулись в направлении, указанном самоваровладелицей.

В задних рядах рынка торговали уже не с прилавков, а с телег. На вопрос о купце Сученкове грузчики, перекидывающие с подводы на подводу мешки с мукой, ответили, что это нужно идти до конца ряда почти до самого забора, а чуть не доходя свернуть.

— Дальше амбары начнутся, — объяснил самый разговорчивый грузчик, — вот у которого дверь синей краской покрашена, тот и есть сученковский. Только его самого там уж который день нету. Ежели вы к нему, то зряшно сходите.

— Почему Сученкова нет? — быстро спросил Колобков.

— Да кто ж его знает, нам он не докладывает. Приказчик его временами появляется, торговля какая-никакая идёт, а самого нету.

— Ясно, — кивнул Колобков.

Он кинул грузчику медяк, и мы отправились искать амбар с синей дверью.

— Сученков, Сученков, — задумчиво пробормотал Колобков. — Не припомню я такую фамилию. Значит, по нашему ведомству он не проходил. Хотя, быть может, Володя что-то вспомнит… Кстати, перед тем как идти к Сученкову, надо его дождаться.

— Вон там можем подождать, — предложил я. — Чтобы возможным наблюдателям глаза не мозолить.

Амбары стояли тесно, едва ли не вплотную друг к другу. Некоторые из них смотрелись солидно — крепкие доски, железная крыша, — а некоторые выглядели так, словно не разваливались только благодаря поддержке соседних строений.

Между двумя амбарами я заметил проход, и мы с Колобковым направились туда.

— А вы, Миша, что же — в самоварах разбираетесь? — заинтересовался Колобков. — Супруга моя надумала подарок сделать квартирной хозяйке, юбилей у неё скоро. И я вот…

Но договорить он не успел.

Мы свернули в проход и увидели, что навстречу нам по нему пробирается человек. Одет он был как мелкий приказчик: начищенные штиблеты, полосатые брюки, атласный жилет, украшенный цепочкой от часов. Только вот шляпа и пальто были этому господину великоваты, а трость с золочёным набалдашником, которую он держал в руке, больше подошла бы старику.

Увидев нас, человек застыл на месте.

— Не двигаться! — мгновенно среагировал Колобков. — Государева Коллегия!

Своих «клиентов», как они с Ловчинским называли эту публику, оперативники чуяли за версту.

Колобков напряг руку, готовя оглушающий удар.

А человек, застывший в проходе, вдруг выхватил из кармана нечто, похожее на детский бумажный мячик, и швырнул это нечто нам под ноги.

— Купол, Миша! — крикнул Колобков.

Я накинул защитный купол. Вовремя — «мячик» взорвался густой, мельчайшей коричневой пылью, мгновенно заполнившей проход между амбарами. Я даже Колобкова перестал видеть. Если бы не купол, то ещё и яда наглотался бы — «мячик» представлял собой так называемую пылевую гранату, одну из армейских разработок.

Выбравшись из-за амбаров, мы увидели, что бандит, уже без трости и шляпы, несётся к рыночным рядам.

Ближайшие к нам ряды состояли из подвод и телег. Грузчики, с которыми мы недавно разговаривали, перестали укладывать мешки и с любопытством смотрели на мчащегося в их сторону человека.

— Магией не бить, Миша! — напомнил Колобков. — И не стрелять! Людей заденешь. Знает, скотина, где прятаться!

Бандит уже лавировал среди грузчиков. Я, выругавшись, опустил руку, замахнувшуюся для магического удара, и ринулся в погоню.

— Надо ближе к нему подобраться, тогда уж брать! — прокричал бегущий за мной Колобков.

Я прибавил скорости. Бандит перелез через полупустую телегу и ринулся дальше, к разгруженным подводам и стоящим рядом с ними выпряженным лошадям.

Я перемахнул через телегу одним движением. Расстояние между нами сократилось ещё больше. Буквально минута — и я его догоню! Не уйдёт.

И в этот момент бандит, подбежавший к лошадям, снова сунул руку в карман.

«Вот же гад! — мысленно взревел я. — Лошадей потравит!»

«На открытом пространстве не так страшно, — ответил Захребетник. — Обходи! Вон там перелезай!»

Он перехватил управление и бросился в нужную сторону.

Ба-бах! Звук был громкий, но выстрел не напоминал — как будто взорвалась карнавальная петарда. Через мгновение я понял, что произошло именно это. Бандит швырнул под ноги лошадям что-то, не причинившее вреда, но напугавшее животных громким звуком.

Послышалось истеричное ржание. Лошади кинулись врассыпную — высоко вскидывая копыта, натыкаясь друг на друга, ломая и переворачивая телеги.

Я едва успел отпрянуть в сторону — в следующую секунду меня бы растоптала ошалевшая от страха каурая кобыла. Она пронеслась буквально в дюйме от меня, обдав порывом ветра и запахом лошадиного пота.

Я вскочил на ноги и увидел, что несколько перепуганных лошадей убежали в сторону торговых рядов.

Там начался переполох. Перевёрнутые прилавки, рассыпанный товар, орущие торговцы и парящие в воздухе перья от вспоротой копытом перины. Лошадей ловили и успокаивали, но о том, чтобы понять, куда в этой катавасии подевался бандит, не могло быть и речи.

Из-за опрокинутой подводы выбрался Колобков.

— Ушёл? — прокряхтел он.

— Увы. Вы целы, Пётр Фаддеевич?

— Относительно. К амбару, Миша! Скорее! Нельзя позволить уйти остальным.

Мы бросились обратно — туда, откуда прибежали.

— Петя! Миша! — донеслось издали.

Со стороны рынка, держа наготове револьвер, к нам нёсся Ловчинский.

— Не думал я, что вы так быстро на след нападёте, — выслушав нас, покаялся Ловчинский. — А то не стал бы с этой Агафьей лясы точить. Тем более что она, как выяснилось, ни про каких бандитов слыхом не слыхивала.

Колобков махнул рукой.

— Что сделано, то сделано. Теперь давайте дальше думать. Как действовать будем?

Мы, стоя в противоположном ряду, смотрели на амбар с синей дверью, принадлежащий купцу Сученкову.

— Если там внутри кто-то и был, то, услышав шум, убежал, — сказал я. — И больше бандиты сюда уже не вернутся. Тот, кого мы преследовали, предупредит своих.

— Верно рассуждаете, Миша, — пробормотал Колобков. — Так и есть. Но вот что мне не даёт покоя, господа. Неужто они прямо в амбаре и жили? Банда-то солидная, не трамвайные воришки. Такие обычно на широкую ногу пьют-гуляют, с музыкой и марухами. И вдруг амбар на рынке. Что-то не сходится.

— Не проверим — не узнаем, — буркнул Ловчинский. — Только заходить надо осторожно, мы ведь не знаем, сколько их там.

Перед тем как зайти, Колобков ударил по амбару заклинанием, разрушающим магическую защиту. Как оказалось, не зря — дверь осветилась фейерверком искр.

— «Аркан», — определил, взглянув на плетение Глаголов, Ловчинский. — Недешёвая штука.

Дверь амбара была закрыта на металлическую задвижку. Когда Ловчинский за неё взялся, я ожидал, что металл отчаянно заскрежещет, но не раздалось ни звука. Задвижка оказалась тщательно смазанной.

— Чисто работают, — пробормотал Колобков.

Мы вошли в амбар.

Он был заставлен рядами разнокалиберных деревянных бочек — от небольших, размером с кадушку, до огромных, в человеческий рост. А больше в амбаре не было ничего. И ни намёка на то, что здесь обитают люди.

Осмотр с помощью «регента» тоже ничего не дал. Амбар как амбар, бочки как бочки.

— Да чтоб тебя, — в сердцах пробормотал Ловчинский. — Но ведь ваши свидетели, не сговариваясь, сказали про Сученкова! И «Аркан» на двери — не для того же, чтобы бочки с овсом охранять!

— А вдруг, — уныло вздохнул Колобков. — Мало ли что там у этого купца в голове.

«Угу. Может, у него дядя на фабрике магических артефактов работает, — ухмыльнулся Захребетник. — И магических защит дома — завались. Вот и ставит куда попало».

«Да подожди ты, — отмахнулся я. — Не мешай думать. Для чего сюда приходили бандиты? Что они могли тут делать?»

— Купцы, Петя, народ прижимистый, — продолжал между тем рассуждать Ловчинский. — Уважающий себя купец лишнего гвоздя в стену забить не позволит. А тут «Аркан»!

— Да я с тобой не спорю, Володя. Я просто никак в толк не возьму, что бандиты здесь делали? Четыре человека — и никаких следов, даже окурки не валяются. Будто они по воздуху летали! Или… — Колобков вдруг замолчал.

— Что? — Ловчинский дёрнул его за рукав. — Договаривай!

— Я хотел сказать «или сквозь землю проваливались», — пробормотал Колобков. — А потом вдруг подумал!..

Он посмотрел на Ловчинского.

— Дорогомиловские каменоломни? — изумился тот. — Но это ведь байка! Городская легенда, ей только детишек пугать.

— Вот что, коллеги, — вмешался я. — Не знаю, как вы, а лично я до поездки на Урал полагал, что и Хозяйка Медной горы — байка! Что ещё за каменоломни?

— Да где-то здесь в окрестностях, — Ловчинский неопределённо покрутил ладонью, — давным-давно якобы добывали белый камень, из которого строили город. Потом случилось наводнение, каменоломни затопило, и больше строители к ним не возвращались. Кто-то когда-то будто бы натыкался в здешних местах на подземные ходы, но живого тому свидетельства ни один газетчик не раскопал. А эта братия — не тебе рассказывать, до чего народ ушлый.

— Да уж, — фыркнул я. — И знаешь, что я думаю? Что если газетчики чего-то не раскопали, то это оттого, что им попросту не позволяют копать. В буквальном смысле — не пускают куда не следует.

— А ведь и впрямь, — охнул Колобков. — Давайте искать! Если я прав и отсюда каким-то образом можно попасть в подземный ход, мы обязаны этот ход найти.

Он вставил в глаз монокль — своего «регента» — и принялся снова осматривать каждую бочку. Ловчинский поочерёдно сдвигал и переворачивал бочки, заглядывая под них.

Я сначала взялся было помогать Ловчинскому. А потом, осенённый внезапной мыслью, устремился к дальней стене амбара, где выстроились самые крупные бочки. И скоро нашёл то, что искал: одна из них загораживала лаз. Лестница из металлических прутьев уходила под землю.

Колобкова и Ловчинского я подозвал жестами, чтобы не шуметь. Одного бандита мы спугнули, а остальные запросто могут быть у себя в логове.

— Я пойду первым, — прошептал Колобков. — Если дальше есть магическая защита, попробую бесшумно её убрать. Не получится — не страшно, даже если бандиты в берлоге. В этом случае мы всего лишь начнём операцию на минуту раньше. Миша идёт за мной, Володя — за Мишей. Банду постараться брать живьём! И Сутулого не упустить. К нему у нас очень много вопросов. Всё ясно?

Мы с Ловчинским синхронно кивнули.

— С Богом, — шепнул Колобков.

И принялся спускаться по лестнице.

Скоро Ловчинский и я стояли рядом с Колобковым. В подземелье было темно. Лишь вдали, в конце коридора, виднелся неяркий свет.

С помощью Захребетника мои глаза привыкли к темноте быстро. Я разглядел, что мы и впрямь находимся в каменоломнях: коридор был прорублен в толще известняка. Он оказался узким, вдвоём едва разойтись, и низким — потолка я мог свободно коснуться рукой.

Колобков предупреждающе поднял палец и прошептал:

— Мы прибыли по адресу. Коли свет горит, банда должна быть там. Но осторожно, господа! Впереди ловушка.

Колобков смотрел в монокль. Я надел «регента» и увидел, что коридор перед нами перегораживает едва заметное магическое свечение.

— Сеть, — сказал Колобков. — Володя?

— Угу, — кивнул Ловчинский.

Он, тоже вооруженный моноклем, вытянул руку вперёд, и губы его зашевелились.

По сети пробежало мерцание, от краёв к центру. В центре оно сконцентрировалось, стало ярче и начало закручиваться в вихрь. Поначалу небольшой, размером с кулак, вихрь постепенно рос, превращаясь в воронку. Сеть затягивалась в неё, словно паутина — до тех пор, пока не исчезла вовсе.

Ловчинский сжал кулак, будто сминая бумажный лист. Воронка рассыпалась искрами.

— Браво, Володя, — прошептал Колобков.

Ловчинский тяжело выдохнул и покачал головой. Опершись рукой о стену, с неудовольствием пробормотал:

— Еле управился. Ловушка мощная, сильный колдун ставил. Без хорошего «регента» мы бы такую и не увидели. Глядите в оба! Бандиты тут не в фантики играют. Если у них на входе такая защита, могу себе представить, что дальше будет.

Колобков поджал губы.

— По циркуляру следует вызвать подкрепление.

Ловчинский поморщился.

— Шутишь? Бандиты тебе будут сидеть и ждать, покуда прибудет подкрепление? Справимся, не впервой.

Спорить Колобков не стал. Он и в первый-то раз возражал формально, взять банду ему хотелось не меньше, чем Ловчинскому и мне.

Мы осторожно ступили в коридор. Впереди, как договорились, шёл Колобков, за ним я, за мной Ловчинский.

Через два десятка шагов узкий, тесный коридор неожиданно вырос и расширился, образовав приличных размеров зал с высоким потолком. В зал выходили боковые коридоры, помимо того, из которого мы пришли, я насчитал ещё пять.

— Ого, — пробормотал Ловчинский.

— Отсюда, видимо, когда-то начинали добычу камня, — пояснил Колобков. — Нащупывали богатое породой место и расходились в стороны. По такому принципу устраивались все каменоломни. Без какого-либо плана, люди просто вырубали камень там, где это было легче всего сделать. Оттого и появлялись запутанные лабиринты, в которых по прошествии времени сами работники могли заплутать.

— Ну, мы-то не заплутаем. — Ловчинский кивнул вперёд, на единственный коридор, из которого лился свет. — Слава богу, видим куда идти. Даже ярче стало.

— Значит, мы почти у цели, — согласился Колобков. — И новых ловушек я не вижу.

Он вертел головой, внимательно оглядывая зал.

— И я, — подтвердил Ловчинский. — Видать, весь пар в свисток ушёл. Поставили у входа мощную защиту, тем и закончилось.

Я других ловушек тоже не видел. Ни на потолке, ни на полу, ни на стенах — никаких следов магии. Но меня, в отличие от коллег, это почему-то не успокаивало.

«Смотри в оба!» — попросил я Захребетника.

«Да смотрю, — огрызнулся он. — Все глаза проглядел. Чисто!»

— Идём, — шепнул Колобков.

Мы двинулись дальше.

Справедливости ради — заметить эту ловушку не сумел бы никто из нас. Сеть, подобная той, что преградила дорогу вначале, вылетела из тёмного бокового коридора уже после того, как мы прошли мимо.

— Ловушка! — заорал я.

Но было поздно. Сеть накрыла нас всех троих, мы едва успели выставить защиту.

И тут же раздался торжествующий крик:

— Попались, голубчики!

Из боковых коридоров полетели магические удары.

— Первый и второй коридор слева! — крикнул Колобков.

— Второй справа! — отозвался Ловчинский.

Наши ответные удары не заставили себя долго ждать. Но ситуация сложилась патовая, это было ясно каждому.

Положение осложнялось не только тем, что бить приходилось наугад, бандитов мы в темноте не видели. В отличие от них — на нас лился свет из единственного освещённого коридора, и мы все трое были как на ладони.

Да мало того: ловушка-сеть, обрушившись сверху, свою работу на этом не прекратила. Она начала сжиматься, притягивая нас друг к другу. Всё, что выручало, — защитные купола, которые мы успели поставить. То есть пока ещё они выручали.

— Володя! — рявкнул Колобков.

— Я пытаюсь! — хрипло отозвался Ловчинский. — Никак! Крепкая, зараза, и плетение тут иное! Я такой дряни прежде не видел.

— Кончай пальбу, братцы, — донёсся из правого бокового коридора насмешливый голос. — Не тратьте силы!

Пальба из коридоров слева прекратилась, а мы с Колобковым одновременно ударили в темноту справа, ориентируясь на голос. В ответ раздался смех.

— Зря стараетесь, ищейки! Нет у вас методов против Сутулого! Вам дышать осталось — шиш да ни шиша. Сеть раздавит так, что все кости перемелет, хоронить будет нечего.

Голос был знакомый: он принадлежал предводителю шайки, которого я видел во время налёта.

Ловушка продолжала сжиматься. Ловчинский был прав: это оказалась очень сильная дрянь. Я почувствовал, как мои руки притянуло к телу, а боком придавило к спине Колобкова.

— Ну да ничего, не страшно, — продолжал глумиться голос из темноты. — Хоронить вас один чёрт никто не собирается. В здешние ходы попадёшь — назад дороги не найдёшь. Бросим вас в дальнем коридоре, и вся недолга. Может, у кого предсмертные желания есть?

В ответ мы с Колобковым, извернувшись, ударили снова. И снова безрезультатно — невидимый бандит расхохотался.

— Хотя ежели и есть, выполнять я их не стану, много чести. Подыхайте так!

«Чего ты ждёшь⁈ — взвыл я, обращаясь к Захребетнику. — Нас эта дрянь вот-вот раздавит!»

«А если я влезу не приспособившись, она вас раздавит в единый миг, — огрызнулся Захребетник. — Пикнуть не успеете! Помолчи, дай сообразить. Как же тебя, заразу…»

— А то, может, помолиться желаете перед смертью? — продолжил голос главаря шайки из темноты. — Так начинайте, покуда дышать способны! Я и слова подскажу. Отче наш…

И в этот миг Захребетник издал победный вопль.

Если Ловчинский снимал ловушку аккуратно, так, чтобы не наделать шума, то Захребетник церемониться не стал. Сдавившая нас сеть вспыхнула ярким пламенем.

На краткий миг я ослеп, но перед этим у меня было время, чтобы продумать дальнейшие действия. Едва ощутив долгожданную свободу, я взлетел на потолок и пробежал по нему до коридора, где скрывался главарь. Магический удар, который мерзавец метнул туда, где секунду назад стоял я, осветил его фигуру.

Я ударил. Главаря накрыла магическая клетка.

Колобков и Ловчинский, освободившись от ловушки, тоже времени зря не теряли. Каждый из них выбрал себе противника. Теперь они с бандитами поменялись местами: тёмные коридоры залил магический свет от брошенных туда шаров-светильников, и противники не могли больше прятаться.

Тому бандиту, кто находился в коридоре слева от меня, Ловчинский пробил защитный купол и атаковал оглушающим ударом. А тот, что был в коридоре справа, бросился бежать.

— Врёшь! — взревел Колобков. — Не уйдёшь!

Он ринулся за бандитом. Я поспешил на помощь. Наш сдвоенный удар догнал негодяя и повалил на землю.

Через четверть часа всё было кончено. Оглушённых бандитов мы заковали в магические наручники, выгребли у них из карманов все артефакты, какие нашли, и принялись обыскивать обиталище — пещеру, из которой лился свет.

Оказалось, что банда разместилась под землёй со всеми удобствами. У стен стояли раскладные армейские кровати, круглый стол посреди помещения был уставлен бутылками и закусками, на одной из кроватей лежала гитара, украшенная красным бантом.

— Денег не вижу, — оглядев пещеру, сказал Ловчинский.

— Последнее ограбление произошло больше недели назад, — напомнил Колобков. — Деньги они давно перепрятали. Ничего, на допросе всё расскажут!

Он посмотрел на бесчувственных бандитов, которых мы свалили у стены.

— Вон туда мы ещё не заглядывали. — Я указал на большой сундук, стоящий в углу.

Сундук оказался запечатан заклятием, с ним пришлось повозиться.

— Деньги должны быть там, — обрадовался Ловчинский.

Но он не угадал — денег в сундуке не было. Зато в нём обнаружились защитные амулеты, боевые артефакты и ящичек, разбитый на ячейки. В ячейках лежали кубики малахириума.

Ловчинский присвистнул.

— Вот это улов!

Мы принялись извлекать из сундука и рассматривать амулеты. В большинстве своём — стандартные армейские, но попадались и такие, которые Колобков, повертев в пальцах и пожав плечами, откладывал в сторону.

— Цаплину отвезём, — сказал Ловчинский. — Пусть разбирается… Ох! Я ведь и забыл уже.

Он пошарил за пазухой и, издав победный возглас, вытащил сплюснутый газетный кулёк.

— Неужто семечки? — изумился Колобков. — Уцелели?

— Ага, они самые! Не лопнула бумага, надо же. — Довольный Ловчинский рассматривал кулёк.

— И у меня не лопнула.

Колобков с некоторым смущением вынул из-за пазухи свёрток из обёрточной бумаги.

— А это что? — удивился Ловчинский.

— Гвозди. Хорошие, пятидюймовые.

— На кой они тебе?

— Ну, надо было с чего-то разговор со знакомцем начать. Я и купил. А гвоздь — вещь в хозяйстве полезная, всегда пригодится. Откровенно говоря, господа — как начала вокруг нас сеть сжиматься, так я первым делом подумал, что сейчас, при моей-то удачливости, мне либо в живот, либо в грудь гвоздь вопьётся! Вот уж, думаю, дурная выйдет гибель, врагу не пожелаешь. Это что же, спрашивается, супруге моей и детишкам скажут: что папаша ваш помер, на гвоздь напоровшись? Но повезло, отвёл господь.

— Рано, стало быть, тебе помирать, — рассмеялся Ловчинский. — Подожди более героической смерти. На белом коне, впереди лихой атаки.

— Да ну тебя, Володя! Как ляпнешь чего, право слово. Я и верхом-то ездить не умею… Давайте лучше артефакты пересчитаем. Опись уж после будем составлять, как в управление вернёмся. Миша! Ты карандаш взял?

Я не ответил. Всё то время, что мои коллеги обсуждали семечки, гвозди и героическую смерть, я смотрел на артефакт, который держал в руках.

Ловчинский сказал, что это, вероятнее всего, аналог магической сети, накрывшей нас посреди пещеры. Володя разбирался в ловушках лучше всех в управлении, но таких, как эта, тоже прежде не видел.

Сеть ведь не просто сработала, когда мы в неё вляпались! Она находилась в другом коридоре — где никто, специально не заглядывая, разглядеть её не смог бы. То есть ловушка каким-то образом срабатывала на расстоянии, реагировала на появление в подземелье чужаков.

И функционировала эта сеть не так, как обычные. Она не просто опутывала жертву, а раздавливала насмерть! Если бы не Захребетник, мы все трое очень скоро превратились бы в подобие котлетного фарша… Бр-р-р. Я передёрнул плечами.

Тому, что сеть вдруг вспыхнула, мои коллеги не удивились. Ловчинский всё это время пытался справиться с ловушкой и решил, что в итоге старания увенчались успехом. Моя пробежка по потолку его и Колобкова впечатлила, но неудобных вопросов тоже не вызвала — я объяснил, что это особенности родовой магии, коллегам уже доводилось слышать о моих способностях во время допросов Розенкранца. А самого меня более всего занимало то, что я держал в руках.

Смертельное оружие было выполнено в форме детской вертушки, из тех, которые малыши заставляют крутиться, бегая по двору. Деревянная палочка с прикреплёнными к ней ярко раскрашенными лопастями. Ветер дует — лопасти крутятся. Очень похоже, что в основе срабатывания ловушки лежал именно этот принцип, она реагировала на колебания воздуха. Непонятно, правда, каким образом отличала своих от чужих, но в данном случае важно было не это.

Я вглядывался в плетение Глаголов на поверхности артефакта и всё более убеждался в том, что мне уже доводилось наблюдать подобное! Нефрит, извлечённый из колодца Хозяйки. Вот где я видел похожее плетение…

— Ты чего притих, Миша? — Ловчинский подтолкнул меня в бок. — Только не говори, что тоже карандаш не взял!

«Про Глаголы не проболтайся! — влез Захребетник. — Не нужно им об этом знать».

«Вот спасибо, предупредил, — огрызнулся я. — А то я уже собрался откровенничать».

— Взял, — кивнул я.

И вынул из кармана записную книжку с карандашом, закреплённым в специальной петле на переплёте. Я видел похожую у Кошкина и сразу решил обзавестись такой же, удобная штука.

Артефакты мы худо-бедно рассортировали, пересчитали и сложили обратно в сундук. Оглушённые бандиты, лежащие у стены, к тому времени начали подавать признаки жизни.

Мы, кряхтя и ругаясь, выволокли на поверхность сначала громоздкий сундук, а потом вывели из амбара арестованных, закованных в наручники. Оказавшись на свету, бандиты щурились от солнца и как-то мигом растеряли весь свой задор и удаль.

— Что, Сутулый? — усмехнулся Колобков, обращаясь к главарю. — Нашлись против тебя методы?

Главарь замотал головой.

— Я — Сутулый? Помилуйте, господа хорошие! Отродясь не сутулился, кого угодно спросите. — В доказательство он расправил плечи.

— Ишь ты. А ведь не врёт, — пробормотал Ловчинский. — Сутулый — колдун, а этот — так, мелкая шавка. Отбери у него амулеты, даже брехать не сможет. А Сутулый, видать, в другом месте укрывается. Адрес! — Он требовательно посмотрел на главаря.

Бандит сплюнул.

— Так я вам и сказал!

— Скажешь, — зловеще пообещал Колобков. — Часа не пройдёт — соловьём запоёшь. У нас в Коллегии и не таким языки развязывают.

«Ну да, ну да. Одному на днях развязали, — проворчал Захребетник. — До того ловко, что он не только язык, но и кишки наружу вывалил!»

«Ничего, — отмахнулся я. — Теперь Корш учёный. Сообразит, с какой стороны к ним подходить, чтобы кишки не вываливали. А я уж постараюсь где-нибудь поблизости оказаться. И если это и впрямь тот же колдун, чьё плетение было на нефрите из колодца, думаю, мне с Коршем надо серьёзно поговорить».

«Тебе надо…» — начал было Захребетник.

Но не договорил. Вместо этого он вдруг рявкнул вслух Колобкову и Ловчинскому:

— Ложись!

В тот же миг изумлённо закричал Колобков.

Было от чего: полы его мундира внезапно разлетелись в стороны — так, словно их дёрнул кто-то невидимый, вырывая с мясом пуговицы. А свёрток с гвоздями, приобретённый Колобковым у «знакомца», взмыл вверх и лопнул. Однако гвозди при этом не рассыпались. Они перевернулись остриями вниз, сбились в рой, и этот рой устремился к нам.

Плотное облако, образованное пятидюймовыми гвоздями, несущимися к тебе с такой скоростью, словно их выпустили из катапульты, — завораживающее зрелище. Колобков и Ловчинский ошарашенно смотрели на него, а я смотрел на новое действующее лицо, появившееся на сцене.

У стены амбара стоял бандит, убежавший от нас с Колобковым. Тот, которого мы успели записать в трусы и скинуть со счетов, — совершив тем самым непростительную ошибку.

Бандит вернулся. И он-то, в отличие от своих товарищей, которых Ловчинский презрительно окрестил шавками, был колдуном, теперь сомнений в этом не осталось.

Почему он не атаковал нас магическим ударом, понятно — подобраться так, чтобы мы его не увидели и вместе с тем бить, не причинив вреда подельникам, у него бы не получилось. И колдун выбрал иной путь.

Гвозди из свёртка Колобкова были нацелены на нас. Бандитов, при виде товарища попадавших на землю, они бы не задели, мишенью смертоносного роя были мы.

Я благодаря Захребетнику успел среагировать раньше, чем Колобков и Ловчинский. Купол, который я поставил, прикрыл нас всех троих, первая атака бандита-колдуна захлебнулась.

Он взревел от ярости. Крутанул в воздухе ладонью. Гвозди, наткнувшиеся на купол, снова собрались вместе. Смертоносный рой взмыл вверх — чтобы обрушиться на нас с новой силой. А я взвыл от боли — один из гвоздей воткнулся мне в ногу.

«Не удержал, — буркнул Захребетник, — много их. Ну, что поделать, не всегда тебе везти будет. Хотя это он сейчас зря. Разозлил меня. Ух, разозлил!»

Моя рука вытянулась вперёд. Ладонь изобразила круговое движение — издевательски повторяя то, что секунду назад продемонстрировал бандит. Смертоносный рой замер в волоске над нашими головами. И, закручиваясь на лету наподобие смерча, понёсся к бандиту.

— А… А-а-а!!!

Это было последнее, что негодяй успел сказать в своей жизни. Он даже купол поставить не успел — не ожидал такой стремительной атаки.

Добротные пятидюймовые гвозди, пронзив тело бандита насквозь, намертво пришпилили его к дощатой стене сарая.

Один гвоздь вонзился в глаз. Ещё один вошёл в шею. Рука колдуна так и застыла поднятой навеки — ладонь прибило к стене сразу двумя гвоздями.

Крик бандита смолк. Наступила тишина.

— Ну ты даёшь, Миша, — отмерев, пробормотал Ловчинский. — Бабочек, говоришь, любил собирать?.. — Он перевёл взгляд с колдуна на Колобкова. — Знаешь, Петя, а ты прав. Помереть приколоченным к амбару гвоздями — такая себе героическая смерть.

Пока Захребетник атаковал, боли я не чувствовал, он её как будто отключил. А как только всё закончилось, боль обрушилась с новой силой.

Гвоздь, воткнувшийся мне в ногу над коленом, Ловчинский выдернул и взялся перетягивать рану платком. Колобков побежал вызывать врача и полицию. А я спросил у Захребетника:

«Ну ты что, нарочно издеваешься? Ты же можешь сделать так, чтобы мне не было больно!»

«Могу, — безмятежно отозвался он. — Я и рану затянуть могу. Только как ты будешь объяснять коллегам свою стремительную регенерацию? Нет уж. В твоём возрасте иногда полезно повыздоравливать самостоятельно. Ничего жизненно важного не задето, от кровопотери не помрёшь. Езжай в больницу и лечись, как все нормальные люди».

Захребетник замолчал. Я, оскорблённый до глубины души, с ним тоже больше не разговаривал. Можно подумать, хоть раз просил меня лечить!

Дожидаясь врачей и полицию, мы с Ловчинским оживлённо обсуждали произошедшее. Посовещавшись, пришли к выводу, что напавший на нас бандит — колдун, быть может, не самый сильный, но хорошо заточенный на применение боевой магии. Работать он мог как с собственным ресурсом, так и с амулетами. Трое бандитов, вытащенных из подземелья, колдовской силы были лишены. Но, как мы поняли по их оговоркам, в подчинении у Сутулого находились и другие люди.

— Найдите его, — сказал я Ловчинскому, когда меня, уложив на носилки, тащили в карету скорой помощи.

— Да уж как-нибудь, — проворчал он. — Лечись, не волнуйся. Мы с Колобком, как с делами раскидаемся, навестить тебя придём.

Врача, который принял меня в больнице, я узнал. Невысокий, сухопарый, с седой бородкой клинышком.

— Сергей Сергеевич Воткин, — протянув мне руку, сказал врач. — Честно говоря, не ожидал, что мы с вами так скоро свидимся.

— Готов поклясться, что я к этому тоже не стремился. Очень приятно, Михаил Дмитриевич Скуратов.

— Да, я помню ваше имя. Но рассказывать о знакомстве…

Я кивнул:

— Буду делать вид, что впервые увидел вас здесь.

Врач осмотрел рану и подтвердил диагноз Захребетника: на первый взгляд, ничего опасного. Но пару дней всё же стоит побыть в больнице под наблюдением, может начаться сепсис. Мне обработали рану и напоили каким-то снадобьем, от которого я уснул.

Проснулся я только утром следующего дня.

Едва успел позавтракать, как в палату ворвался Зубов. Оказалось, что мои коллеги ещё вчера передали им с Ириной Харитоновной записку: Михаил Дмитриевич ранен, лежит в больнице. Но вчера Зубова ко мне не пустили, пришлось дожидаться утра.

Я убедил друга, что всё в порядке, им с Ириной Харитоновной не о чем беспокоиться. Меня очень скоро выпишут, долечиваться буду дома.

Уходя, Зубов столкнулся в дверях с Сержем. Тот вежливо поздоровался и сказал, что Ирина Харитоновна просила передать мне скорейшего выздоровления, а Зубову, если застанет его здесь, что он в спешке забыл погулять с Принцессой.

Зубов схватился за голову и убежал. Мы с Сержем рассмеялись.

— Нелегко твоему другу придётся без тебя, — заметил Серж.

— Ничего, справится. Да и я здесь надолго задерживаться не собираюсь. А ты уже у меня дома побывал?

— Ага. Спешил сообщить тебе новости. Помнишь, я говорил, что этого подлеца Кия будет судить Совет Равных?

— Помню, конечно.

— Ну, вот. Заседание состоялось. Роду Кия предписали восстановить гоночную трассу и компенсировать ущерб, нанесённый мне.

— А разве он успел нанести тебе ущерб? — удивился я.

— Конечно. Моральный.

— Ах, вот оно что…

— А как же. Кроме того, Кий навсегда исключён из родового наследования. После смерти главы рода всё перейдёт не Кию, а его младшему брату.

— Вот это, пожалуй, и впрямь тяжёлый удар, — усмехнулся я.

— О, ты даже не представляешь насколько! Ну и последнее: Кия лишили доступа к Истоку, колдовать ему запрещено. Пока — сроком на год, а дальше будет видно.

— Справедливо, — одобрил я. — А что Лопухины?

— Ничего. — Серж поджал губы. — Никто из Лопухиных на Совет не явился. Если бы я выдвинул обвинение, их бы заставили прийти, конечно. Но там, по сути, и приходить некому. Старому Лопухину под восемьдесят; ему, говорят, уже лет пять как память отшибло. Родной брат Феликса живёт за границей, двоюродные братья и дядья открестятся — знаю я эту породу… В общем, не пришли — ну и чёрт с ними, меньше пачкаться. С тобой-то что случилось?

Я вкратце рассказал.

— Ого! — изумился Серж. — Знаешь, а я ведь иной раз ловлю себя на мысли, что тебе завидую.

— Да ну, перестань. Прежде чем завидовать, подумай о том, что ты сейчас поедешь обедать и с барышнями любезничать, а меня на перевязку потащат.

— С барышнями, говоришь? — непонятно ухмыльнулся Серж.

Он вдруг привстал, разглядывая что-то в окне. Оно находилось за моей спиной, я ничего не видел.

— Что там?

Серж расплылся в улыбке.

— Скоро узнаешь. Всё, что могу сказать: с барышнями ты сегодня начнёшь любезничать раньше, чем я. Будь здоров, Миша! Поправляйся.

Серж пожал мне руку и ретировался так скоро, что больше я ни о чём не успел его спросить.

Когда я сумел справиться с забинтованной ногой и приподняться на койке настолько, чтобы выглянуть в окно, ничего интересного там не увидел.

Окно выходило на въездную дорожку, обсаженную липами и ведущую к центральному входу больницы. По дорожке меланхолично шваркал метлой дворник. Возле урны дрались две вороны, вырывая друг у друга обрывок обёрточной бумаги.

Долго висеть на руках, вцепившись в спинку кровати, было неудобно, я с ворчанием опустился обратно. И в ту же секунду в дверь постучали.

— Не заперто, — проворчал я.

Дверь открылась.

— Михаил Дмитриевич!

Елизавета Фёдоровна, несомненно, бросилась бы ко мне, если бы немедленно вслед за ней в палату не вплыла неизбежная, как снег зимой, Агнесса Леопольдовна.

— Елизавета Фёдоровна, — я попытался изобразить поклон.

— Что вы, что вы, не вставайте! Как вы себя чувствуете?

Елизавета смотрела на меня с неподдельной тревогой. Спрашивать, откуда она узнала о моём ранении, необходимости не было: княжна держала в руке, помимо букета нарциссов, свёрнутую газету.

— Гораздо лучше, чем вы думаете, — улыбнулся я. — Ранение не опасное, меня очень скоро выпишут. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Да, конечно… Ох, чуть не забыла. Это вам, — Елизавета протянула мне букет. — Я срезала их нынче утром.

— Благодарю вас. Право, не стоило.

— Да как же не стоило! Вы — настоящий герой, Михаил Дмитриевич! В газете написано, что вы не только обезвредили жестоких бандитов, но и спасли от неминуемой гибели своих товарищей.

— Газетчики преувеличивают. Мне просто повезло.

«Нет, ну не могу я это больше слушать, — возмутился Захребетник. — Ну кто так с девушками разговаривает⁈ Она, по-твоему, за болтовнёй сюда пришла?»

— Агнесса Леопольдовна! — Он, перехватив управление, повернулся к дуэнье. — Цветы надо поставить в воду, а то завянут.

— Э-э-э, — озадаченно сказала Агнесса Леопольдовна и принялась озираться.

— Не ищите. Единственная ваза, которая здесь присутствует, — ночная, — отрезал Захребетник. — Это не совсем то, что нужно для цветов. А то, что нужно, можно попросить у сестры-хозяйки. Для этого всего лишь надо выйти в коридор, пройти его до конца, повернуть направо, спуститься четыре пролёта по лестнице, во втором по счёту коридоре повернуть налево. Там будет сначала процедурный кабинет, потом бельевая кладовка, потом прачечная и дезинфекционная камера, а потом кабинет сестры-хозяйки.

— Э-э-э, — обалдело повторила дуэнья.

— Спасибо, миленькая Агнесса Леопольдовна, за то, что согласились помочь! Без воды цветы и впрямь очень быстро завянут.

Елизавета бросилась к надзирательнице и буквально вытолкала её за дверь.

«Барышня-то быстрее тебя соображает», — проворчал довольный Захребетник. И вернул мне управление.

— Я ужасно волновалась, — сказала Елизавета, садясь на стул рядом с моей постелью. — Мне ведь известно, каким безрассудно отважным вы можете быть! Я слышала, что Феликс Лопухин недавно погиб на дуэли. Какая-то тёмная история с участием молодого Трубецкого и вас в качестве секунданта…

— Всё, что я могу сказать: выкиньте эту историю из головы, — посоветовал я. — И Лопухина тоже. Его больше нет, а о мёртвых, сами знаете: либо хорошо, либо ничего.

Елизавета покачала головой.

— Я не скорблю о его смерти. Всё, что меня взволновало в этой истории, — ваша судьба. Трубецкой из богатого и знатного рода. Если сторонники Лопухина захотят мести, за Сержа есть кому заступиться. А вы…

— А я служу в Государевой Коллегии. — Я взял Елизавету за руки. — Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Только вот на бал, где обещал вам быть, я, увы, не попаду. Он ведь уже в эту пятницу, верно?

— Верно. Не думала, что вы помните дату.

Елизавета потупила взор, но рук у меня не отнимала.

— Ну ещё бы не помнить, — вырвалось у меня. — Сегодня осталось бы четыре дня до нашей встречи! Но господь милостив, и мы с вами увиделись раньше.

— По такому скорбному поводу…

— Да какой же он скорбный? Я ведь не при смерти. Если бы я знал, что сумею приблизить нашу встречу, сам бы подставился под гвоздь.

— Гвоздь⁈ — изумилась Елизавета.

Я рассказал о колдуне и железном рое. Елизавета восхищённо слушала. А потом вдруг бросилась ко мне и поцеловала в щёку.

— Ой… — Она тут же смутилась и отпрянула.

Я удержал её за руки, притянул к себе.

— Михаил Дмитриевич… — пробормотала она.

Мы смотрели друг на друга.

Всё, что нас окружало, как будто исчезло. Больничная палата, нарциссы на столе, крики ворон за окном — всё растворилось. Остались только мы, глядящие друг другу в глаза.

Стук в дверь прозвучал как гром с ясного неба. А немедленно после этого дверь распахнулась и вошла сестра милосердия, везущая за собой металлический столик на колёсиках. Благо входила она спиной вперёд и увидеть, как мы поспешно отстранились, не успела.

— Доброго дня, ваше благородие! Порошки, укольчики, — доложила медсестра.

— А попозже нельзя? — попросил я.

Медсестра посмотрела сначала на меня, потом на покрасневшую Лизу. К чести этой достойной женщины, сориентировалась она быстро.

— Сдаётся мне, шприц я не захватила, — пробормотала медсестра. — Сбегаю принесу. Но через минуту вернусь! Сергей Сергеич не позволяет задерживать приём лекарств, отругают меня за это.

Медсестра вышла за дверь.

— В ближайшие три дня я, увы, не смогу вас навестить, — быстро сказала Лиза. — Мы скоро будем переезжать в загородную резиденцию, бабушка просила меня проследить, чтобы всё подготовили как следует. Тётушке она не доверяет.

«Тётушке» — это государыне. Не доверяет… Забавно. Хотя я, пожалуй, не удивлён.

— Долг есть долг, — кивнул я. — Через три дня меня здесь, скорее всего, уже не будет. Но вы можете навестить меня дома.

— Нет-нет, что вы, — Лиза покачала головой. — Это будет уже совершеннейшее нарушение приличий. В больницу мне и то едва удалось вырваться. Но мы ведь с вами что-нибудь придумаем?

— Непременно! — пообещал я. — Вы сказали, что переедете за город? Так, быть может, там?

— О, пожалуй, — обрадовалась Лиза. — В Царицыно у нас всегда бывает много гостей. Тётушка устраивает благотворительные вечера, спектакли в зелёном театре. Что-нибудь обязательно придумается!

— О чём это вы, Елизавета Фёдоровна?

Вместе с медсестрой в палату вернулась запыхавшаяся Агнесса Леопольдовна. Под мышкой она держала вазу из зелёного стекла.

— Что это вы собрались придумывать? — Дуэнья с подозрением уставилась на Лизу.

— Изобретаем новые способы шлифовки малахириума, — важно, со значением сказал я. — Те, что мы наблюдали на Урале, устарели. Когда я выпишусь, планирую ещё одну поездку на рудник и приглашаю Елизавету Фёдоровну присоединиться.

— Даже не вздумайте! — Агнесса Леопольдовна всплеснула руками. — Выбросьте этот бред из головы! Елизавета Фёдоровна никуда не поедет.

— А вы не шумите, сударыня, — вмешалась медсестра. — Здесь больница, шуметь не положено! А больному пора принимать лекарства. Посторонних прошу покинуть палату.

Пока она выпихивала Агнессу в коридор, мы с Лизой успели обменяться прощальными взглядами и пожатиями рук.

— Я вам напишу, — прошептала Лиза.

Через два дня меня выписали. Ещё через два дня я уже довольно ловко ходил, опираясь на костыль. А ещё через день я вышел во двор и, стоя возле автомобиля, прикидывал, сумею ли сесть за руль и доехать до управления.

Захребетник ускорять моё выздоровление по-прежнему отказывался, а домоседство оказалось штукой приятной, но быстро наскучившей.

Меня приходил навестить старичок генерал, прочитавшей в газете об аресте банды. Ирина Харитоновна пересказывала сплетни, которые слышала от соседей и кухарки. Зубов развлекал, как мог — притащил граммофон, пластинки и стопку французских романов, позаимствованных у товарищей. Но что происходит на службе, мне оставалось лишь догадываться.

Колобков с Ловчинским и Цаплиным, видимо, совсем зашиваются, иначе непременно зашли бы в гости. И от Корша тоже ни слуху ни духу…

— Даже не вздумайте, Михаил, — раздался вдруг за спиной знакомый голос.

Я обернулся и расплылся в улыбке.

— Здравствуйте, Иван Карлович! А я только что вас вспоминал. О чём это вы?

— Вот об этом, — Корш, подойдя, постучал тростью по колесу автомобиля. — Ты, поди, уже на службу собрался?

— Н-ну…

Корш помотал головой.

— Никаких «ну»! Долечивайся. Я говорил с Сергеем Сергеевичем. И раньше чем через две недели видеть тебя не желаю, так и знай. А чтобы ты тут не закис в собственном соку, решил вот навестить. Позволишь?

— Конечно, Иван Карлович, всегда рад.

Дома мы устроились в гостиной. Ирина Харитоновна подала чай, Принцесса легла у моих ног.

— Тянуть не буду, Миша, — отпив чая, сказал Корш. — С тех пор как вы арестовали банду, из хороших новостей у нас — только та, что банда арестована. Но всё эти люди, к сожалению, мелкие сошки. Обычная бандитская шпана, грабили банки под прикрытием колдунов. Наводки колдуны получали от Сутулого, вместе с обычным и магическим оружием. Ему же переправляли добычу, выделив бандитам их долю. Ни один из тех людей, кого вы арестовали, Сутулого в глаза не видел и указать его местонахождение не может. С Сутулым общались только колдуны. А колдуны… — Корш развёл руками.

— Один погиб во время допроса, другого я убил, — мрачно сказал я. — Ч-чёрт, если бы знал…

Корш покачал головой.

— Даже если бы удалось его арестовать — боюсь, этого колдуна ждала участь первого. Бандиты о Сутулом знают немного, в магии смыслят ещё меньше, но всё же некоторый портрет по их рассказам удалось составить. Сутулый, несомненно, колдун высшего порядка, сильный и опытный. Насколько я понимаю, занят он в основном тем, что вербует магов помельче и натаскивает их на свои задачи. И ограбления банков — лишь одна из этих задач.

— То есть вы хотите сказать… — Я нахмурился.

— Да, Миша, — кивнул Корш. — Ты всё понял верно. Ограбления — не цель, а средство.

— Сутулый таким образом добывал деньги? Для своих… как вы сказали, задач?

— Именно. — Корш вздохнул. — Найденные артефакты изучает Цаплин, обещает вытащить из них всё, что сможет. А Сутулого мы объявили во всероссийский розыск, но результатов пока — сам понимаешь. У нас ведь даже словесного портрета нет. Хотя если бы и был — для колдуна такого уровня изменить внешность…

Он махнул рукой.

— Но, Иван Карлович, — медленно, тщательно подбирая слова, заговорил я. — Если нам ясно, что ограбления банков для Сутулого — всего лишь средство, то, вероятно, стоит задуматься о его задачах? Попробовать выйти на него, угадав цель?

— Безусловно. — Корш серьёзно посмотрел на меня. — И, смею тебя заверить, об этой цели думают на очень высоком уровне. Я бы сказал, самом высоком из всех возможных.

— Ясно, — пробормотал я.

— Это хорошо, — кивнул Корш. — Я, собственно, для того и пришёл — чтобы внести полную ясность. Буду искренен: мне по душе твоя горячность и жажда справедливости. Я высоко ценю твоё желание покончить с гнилью, которую распространяет Сутулый, раз и навсегда. Но поверь, Миша — сейчас не тот момент, когда мы можем позволить себе вмешиваться. Если полезем в это, можем наломать таких дров, что самый лес повалим. У нас в руках случайно оказалась единственная ниточка. Весь клубок мы не видим и, бог даст, не увидим никогда. В истории с Сутулым замешано слишком много такого, что не позволено обсуждать даже намёками. Даже наедине. Даже таким всецело преданным государю людям, как мы с тобой. Я понятно излагаю?

Я вздохнул.

— Да.

— Очень хорошо, не сомневался в тебе. Сутулого мы, разумеется, будем искать и сделаем всё, чтобы найти как можно скорее. Но запомни, Миша: в рамках проводимого расследования это единственная задача нашего ведомства. Пообещай мне, что не будешь пытаться самостоятельно раскопать что-то ещё! По этой части, как я успел убедиться, ты большой мастак, и в прочих случаях подобную инициативность я поощряю. Но в том, что касается Сутулого… — Корш покачал головой. — Я уже говорил, что в отношении тебя у меня большие планы. И не хотелось бы в один прекрасный день опознавать тебя по перстню на пальце — единственному уцелевшему, что мы найдём в кровавой каше или горстке пепла. — Корш выразительно взглянул на государев перстень. И уже другим тоном, жёстко и непререкаемо сказал: — Ну же? Я жду.

— Обещаю, — неохотно проговорил я.

— Вот и славно, — кивнул Корш. — Я тебе верю. Отдыхай, лечись. К работе вернёшься не раньше чем через две недели… Ну-с! И где тут булочки с корицей, которые ты так нахваливал?

Больше мы о делах не говорили. Через полчаса Корш попрощался и ушёл.

«Что скажешь?» — проводив Корша, спросил я у Захребетника.

«Что Корш к тебе всерьёз привязался. Относится уже не как к перспективному подчинённому, а скорее как к сыну. И прекрасно понимает, чего от тебя можно ожидать, потому и всполошился. Это хорошо. Начальник, признающий заслуги подчинённого, дорогого стоит».

«Да я не о Корше! Я о Сутулом».

«А что — Сутулый? — Захребетник зевнул. — Сказали тебе, розыск объявлен. Как поймают, государю отдадут».

«А если не поймают?»

«Ну, значит, не отдадут. На нет и суда нет».

«Слушай, хватит уже! Ты-то ведь понимаешь, что Сутулый совершенно точно связан с нефритом из колодца Хозяйки! Что это может быть злодейство такого масштаба, что…»

«Я, Миша, понимаю ровно то же, что и Корш, — оборвал меня Захребетник. — Сейчас, — слово „сейчас“ он выделил голосом, — тебе в это лезть не нужно! Начальство тебе что велело? Отдыхать. Стало быть, сиди себе ровно на одном месте и отдыхай».

«Ах, вот оно что, — догадался я. — То есть ты с Коршем заодно? Потому и ногу мне лечить не хочешь? Специально, чтобы я ни во что не вмешивался?»

«С чего это ты взял? — ненатурально возмутился Захребетник. — У тебя нога заживает не со скоростью звука — а я виноват?»

«Ладно, хорош уже. Ясно всё с вами — и с тобой, и с Коршем».

Я проковылял к креслу у камина, плюхнулся в него и сердито развернул журнал, принесённый вчера Зубовым.

— Миша? — На лестнице, ведущей на второй этаж, показался сам Зубов, взлохмаченный и в халате. — Ты уже позавтракал?

— Обедать собираюсь, — проворчал я. — И тебе доброе утро.

— Угу.

Зубов спустился в гостиную и занял соседнее кресло. Выглядел он непривычно растерянным. Да ещё и молчал.

— Григорий, — выждав минуту, окликнул я, — у тебя всё в порядке?

Зубов озадаченно почесал в затылке.

— Это как посмотреть. С одной стороны, вроде бы да. С другой — непонятно, что теперь делать. — Он задумчиво посмотрел на меня. — А, Миша?

— Для начала — рассказать, что случилось, — посоветовал я.

И, отбросив журнал, приготовился слушать.

— Не помню, говорил я тебе или нет, — начал Зубов. — Есть у нас, то есть у папаши моего, сосед по фамилии Мячиков.

— Не говорил. Ты о своём отце вообще мало рассказывал. Я даже не знаю, где он живёт.

Зубов смутился.

— В родовом имении, в Калужской губернии. Не то чтобы далеко, но особо и не наездишься. А письма писать — сам знаешь, какой я любитель. И папаша мой по этой части не сказать что многим лучше меня.

«Да не может быть, — гоготнул Захребетник. — Наверное, родственники!»

— Пока матушка жива была, писала письма, — продолжил Зубов. — Но её уже десять лет как схоронили. С тех пор только экономка наша Федора Степановна открытки мне шлёт, на Рождество да на Пасху. А Ирина Харитоновна ей отвечает. Да и, право слово, о чём в этих письмах писать? Все живы-здоровы, ну и слава тебе господи.

— И то верно, — поддакнул я. — Так что сосед?

— Какой сосед?

— Ну, ты начал с того, что у папаши есть сосед по фамилии Мячиков.

— Ну да, — вспомнил Зубов, — я же и говорю! Встретил его вчера в пивной на Коровьем валу. Ох, и хорошая пивная, доложу тебе! Недавно открыли.

— Верю, — перебил я. — И что же Мячиков?

Когда Зубов принимался рассказывать длинную историю, важно было не давать ему сбиться с мысли, иначе до сути доберётся к вечеру.

— Мячиков сказал, что будет рад видеть меня на свадьбе, — убито сказал Зубов. — Папаша мой на старости лет жениться решил, представляешь? А я — ни сном ни духом! Когда в последний раз в имение приезжал, там не то что невест — никаких особ женского пола, кроме Федоры Степановны, не было.

— А Федора Степановна не женщина, что ли?

— Н-ну… — Над этим вопросом Зубов глубоко задумался. — Ежели натурой, то женщина, конечно, да только она постарше отца, ещё деду прислуживала. И глухая к тому же. Чтобы услышала, ей надо в самое ухо орать.

— Согласен, Федору Степановну из списка невест исключаем. А других кандидаток, ты говоришь, не было?

— Да в том и суть, что я даже представления не имею! А Мячиков о свадьбе говорит как о деле решённом. Вообрази мою вчерашнюю ситуацию? Благо, хоть напоил Мячикова быстро, он с цыганами плясать пошёл. А я вот теперь не знаю, что и делать. То ли телеграмму поздравительную папаше отправлять, то ли обидеться, что он мне ничего не сказал.

— Простите, что вмешиваюсь, Григорий Николаевич, — раздался вдруг голос Ирины Харитоновны. Она стояла на пороге гостиной с кофейником в руках. — Но если бы вы спросили совета у меня, я бы сказала: поезжайте в Архарово немедленно! Какие ещё телеграммы? Какие обиды? Помилуйте! После смерти Вареньки вы единственный родной человек Николая Теодоровича. Как же вы можете не принимать участия в его судьбе? Будь ваша драгоценная матушка жива, она бы не одобрила такого поступка.

Ирина Харитоновна перевела взгляд на портрет хрупкой зеленоглазой блондинки, висящий над камином. Варвара Кирилловна, матушка Зубова, была близкой подругой Ирины Харитоновны. Судя по портрету, Зубову достались от матушки только глаза. Рыжиной и статью он пошёл в папашу.

Я подумал, что будь покойная матушка Зубова жива, прежде всего она бы не одобрила появление у Николая Теодоровича новой жены. Но своё мнение я благоразумно оставил при себе и присоединился к Ирине Харитоновне.

— Я согласен, Гриша. Езжай в поместье, а там уж видно будет.

— А служба как же? — пробормотал Зубов.

Отправляться к отцу ему, кажется, не особенно хотелось.

— Отпуск возьмёшь. Заодно и отдохнёшь, свежим воздухом подышишь. Лето на носу, погоды стоят изумительные.

— Именно! — воскликнула Ирина Харитоновна. — И вы, Михаил Дмитриевич, тоже поезжайте.

— Я? — удивился я. — Зачем?

— Да как же зачем? — Ирина Харитоновна всплеснула руками. — Вы после ранения, вам необходимо поправить здоровье. Будете гулять по окрестностям, пить парное молоко и набираться сил. Мне доводилось бывать в Архарово, места там чудесные.

Зубов воспрянул и расцвёл радостной улыбкой.

— Браво, Ирина Харитоновна! Решено, Миша, ты едешь со мной.

Зубов нечасто втемяшивал что-то себе в голову, но если уж втемяшивал, то проявлял чудеса настойчивости. Я быстро понял, что шансов не поехать в Архарово у меня нет.

Разумеется, Принцесса тоже ехала с нами: Зубов объявил, что отправится с ней в лес охотиться на волков. Он никогда не видел волкодава за работой, зрелище, должно быть, прелюбопытное. Принцесса раздулась от гордости. А я сказал, что коль уж еду в деревню, то возьму с собой детей, Луку и Леночку. Учёба уже заканчивается, вряд ли в кадетском корпусе или пансионе кто-то будет возражать.

После этого Зубов отправился в полк договариваться об отпуске. Ирина Харитоновна пошла наставлять кухарку, что нам приготовить в дорогу. А я, опираясь на костыль, поковылял к автомобилю. Мне нужно было забрать детей, и я решил, что в автомобиль сесть проще, чем карабкаться в пролётку извозчика.

Ну… С грехом пополам за рулём я устроился. Костыль приспособил на сиденье рядом. Завёл машину и выехал со двора. Растревоженная нога заныла, но я решил не обращать на это внимания.

«Да ну тебя, — вздохнул Захребетник. — Утомил, ей-богу!»

И в ту же секунду боль начала убывать. Совсем она не исчезла, но мне стало намного легче.

«Ага, — усмехнулся я. — И почему, интересно, мне кажется, что если бы я сейчас поехал не за детьми, а на службу, божественного исцеления не случилось бы?»

«А его и не случилось, — огрызнулся Захребетник. — Я просто боль убавил. Надоело слушать, как ты стонешь».

Тому, чтобы Луке и Леночке позволили уехать со мной в деревню, препятствий не возникло. Более того: моя фигура, опирающаяся на костыль, неожиданно вызвала широкий резонанс. В кадетском корпусе, куда я ухитрился нагрянуть в обеденное время, к окнам прильнули все мальчишки: от самых маленьких, едва достающих до подоконников, до старшекурсников, курящих в окно уборной.

Глаза Луки, который на виду у всех садился в мой автомобиль, сияли таким восторгом и гордостью, что даже неловко стало.

— Это мой опекун Михаил Дмитриевич Скуратов! — звонким голосом объявил Лука дежурным кадетам, стоящим навытяжку у дверей корпуса. — Он служит в Государевой Коллегии. Получил ранение при выполнении служебного долга!

Малышка Леночка таких сложных слов не знала, но и она моему появлению обрадовалась от души. Мне с трудом удалось отбиться от хлопотливых дам, охающих вокруг меня и пытающихся усадить в более удобное кресло.

Домой мы, со всеми сборами вещей и подписанием необходимых документов, прибыли уже к ужину. После ужина дети принялись играть с Принцессой, а я поднялся к себе, сел за стол и написал несколько писем.

Коршу: о том, что, следуя его указанию отдыхать и набираться сил, отбываю в имение к Зубову. В случае чего найти меня можно будет по такому-то адресу. И Сержу: о том, что на некоторое время уезжаю из Москвы.

«Ты сам знаешь, кто навещал меня в больнице, — закончил письмо Трубецкому я. — И, полагаю, догадываешься, отчего я не могу обратиться к этому адресату напрямую. Но в твоих дипломатических талантах я не сомневаюсь. Буду премного благодарен, если ты передашь Е. Ф. записку от меня».

Упомянутую записку я сочинял дольше всего. Захребетник фыркал, закатывал глаза и предлагал списать текст с какого-нибудь французского романа.

В конце концов, изведя четыре листа бумаги, письмо Елизавете Фёдоровне я закончил. Вложил его в конверт, запечатал и присоединил к письму, предназначенному Сержу.

Когда я спустился в гостиную, Ирина Харитоновна прошептала, что дети уже спят, она уложила их в кабинете покойного супруга. Я благодарно кивнул. Попросил отправить письма и пошёл собирать вещи.

Выехать мы договорились пораньше, чтобы не стоять в пробках с телегами и конными экипажами. Так что золотой петух разбудил меня ещё затемно. Я думал, что дольше всего придётся будить детей, но ошибся. Дольше всего мы будили Зубова.

Он, как оказалось, накануне отмечал с товарищами отпуск, отъезд, предстоящую свадьбу папеньки и бог знает что ещё. Домой, соответственно, явился под утро и ко времени, когда я проснулся, видел только первый сон.

На стук в дверь он ответил громогласным храпом.

— Гриша, подъём!

Из-за двери Зубов рыкнул басом:

— Хр-р-р-р…

Я дёрнул ручку двери. Он ещё и закрылся, зараза!

— Так вы его не разбудите, Михаил Дмитриевич, — рядом появилась Ирина Харитоновна и вздохнула. — До обеда его не достучишься, даже если у нас пожар начнётся.

Она хитро улыбнулась, вытащила ключ и протянула мне. Щелчок замка я не услышал за богатырским гусарским храпом. Зубов лежал на спине, раскинувшись морской звездой, и выводил рулады не хуже государева академического оркестра.

— Гриша! Просыпайся!

Я принялся его трясти, но Зубов плотнее закутался в одеяло и отвернулся к стенке.

— Водой надо побрызгать, — посоветовала Ирина Харитоновна, — самое верное средство.

Я взял со стола графин и попытался воспользоваться этим методом. Но Зубов был тёртым калачом и натянул одеяло на голову. Правда, ноги у него тут же вылезли наружу, и он стал их поджимать, глухо ворча и дёргая пятками.

— Боюсь, Михаил Дмитриевич, придётся вам ехать в обед, — покачала головой квартирная хозяйка.

— Это мы ещё посмотрим. Гриша! Подъём! Враги рядом! Они твой коньяк коллекционный хотят выпить!

Ещё минут десять я пытался докричаться до Зубова. Но увы, никакого эффекта не добился. Вдобавок, гусар впился в одеяло, и я не смог стянуть его даже на вершок.

«Я знаю, что надо делать, — вылез Захребетник. — Дай-ка мне управление».

Он сходил в мою комнату и принёс золотого петуха. Шепнул ему что-то на ухо, и птиц дёрнул гребнем, сердито глядя на гусара.

От внезапного крика птицы я сам чуть не подпрыгнул на месте. Вместо уже привычного кукареканья птиц издавал звук полковой трубы, играющей побудку.

И это возымело самый неожиданный эффект. Зубов буквально выпрыгнул из-под одеяла, вскочил на ноги и судорожно стал одеваться. Он успел натянуть только штаны, когда увидел меня и Ирину Харитоновну.

— Эээ… — он удивлённо моргнул. — Что случилось?

— Мы ехать договаривались, ты забыл? Мы только тебя и ждём.

— Да⁈ В самом деле, что-то такое было. Фух, а то я напугался. Кошмар приснился, что я корнетом только в полк на службу прибыл и подъём играют.

— Одевайся, — я усмехнулся. — Завтракаем и едем.

Ехать было решено на автомобиле. Зубов, судя по горящим глазам, уже заранее предвкушал, какой фурор произведёт в родном поместье.

Чемоданы мы привязали к багажной полке. Зубов уселся спереди рядом со мной, держа между колен саблю и мой костыль. Дети разместились сзади, между ними села Принцесса и в обычной своей манере просунула голову вперёд. Ирина Харитоновна перекрестила нас на дорожку, и мы покатились навстречу провинциальным приключениям.

По Москве мы ехали триумфально. Городовые и извозчики улыбались, мальчишки на тротуарах свистели, я посигналил знакомому с гонок, а он ответил — вызвав у детей приступ бурного восторга.

Но когда мы выехали за город, внезапно оказалось, что мостовая закончилась. А Калужский тракт был неширок, к тому же испещрён ямами, машина подпрыгивала на ухабах. Для того чтобы разъезжаться с попадающимися навстречу каретами и крестьянскими телегами, мне приходилось снижать скорость.

Обедали мы в чистом поле. Расстелили на траве салфетки и достали дорожный погребец, принадлежавший когда-то супругу Ирины Харитоновны, — изящный сундучок, обтянутый кожей и обитый по углам латунью.

Из сундучка мы извлекли завёрнутые в промасленную бумагу пирожки с мясом и капустой, паштет из гусиной печёнки, варёные яйца, жареные куриные ножки, свежие огурцы и яблоки. В отдельную корзину были уложены бутылки с лимонадом для детей и пивом для нас с Зубовым. Принцессу Ирина Харитоновна тоже не обделила: для неё был приготовлен свёрток с косточками и обрезками мяса.

После обеда счастливые дети и Принцесса носились по лугу, Зубов закурил трубку, а я наблюдал за ними и думал, что для полного, безграничного счастья мне не хватает присутствия рядом одного-единственного человека. Надеюсь, Ирина Харитоновна не забудет отправить письма, а Серж — передать записку.

Ночевали мы на постоялом дворе, там же поужинали и на другое утро позавтракали.

Когда выезжали, солнце светило вовсю. Но через час задул ветер, набежали тучи и скоро полил дождь. Я поднял в автомобиле крышу. Скорость пришлось снизить ещё больше — дорога за стеной дождя плохо просматривалась, да к тому же стала ухабистее, чем в начале. Для того чтобы вытаскивать машину из луж, когда она начинала буксовать, требовалось подключать магию.

Захребетник помогать мне вести автомобиль не рвался — это ему, в отличие от гонок, было неинтересно. Приходилось управляться самому. Зубов, в начале пути болтавший без умолку, как-то подозрительно притих.

— А скажи, дружище Григорий, — перевалив через очередную канаву, позвал я. — Только правду скажи. Дорога ведь — чем дальше, тем хуже?

— Да кто её знает, — уклончиво отозвался Зубов. — Я тут больше года не был. Может, и лучше стала.

— С чего бы это?

— Да калужский губернатор крест на пузе клал — обещал тракт в порядок привести. Вдруг привёл? Пока ещё мы с тобой по Московской губернии едем, но скоро Калужская начнётся. И уж там как дадим жару!

«Ну, если губернатор обещал, значит, сделал, — загоготал Захребетник. — Где же это видано, чтобы губернаторы врали?»

Автомобиль снова подпрыгнул на кочке. Да так, что дети и Принцесса на заднем сиденье попадали друг на друга, а Зубов с размаху треснулся подбородком о костыль. Я выкрутил руль, пытаясь объехать следующую кочку, и машина тут же соскользнула колесом в яму. Выбирался я снова с помощью магии, глина из-под буксующего колеса так и летела.

— А вот и Калужская губерния началась, — потирая ушибленную челюсть, мрачно сказал Зубов.

— Да уж, я так и понял. Губернатор обещал дорогу починить, говоришь?

— Обещал, с-с-с… собака! — Зубов вовремя вспомнил, что с нами дети. — Ух, попадётся он мне! Я ему все обещания припомню.

— И сколько нам ещё ехать?

— Да не так чтобы много…

— Гриша! Я не спрашиваю, много или мало. Я спрашиваю — сколько?

— Ну… Вёрст, может, пятьдесят. Не больше.

— Сколько⁈ — ахнул я. — А предупредить ты не мог, что тут такая паршивая дорога? Мы бы тогда на поезде поехали.

— Да откуда же я знал? Это она год назад была паршивая.

— И ты всерьёз думал, что за год что-то изменилось?

«Он думал, как круто будет выглядеть, когда въедет в ворота имения на твоём автомобиле, — ухмыльнулся Захребетник. — Миша, ну вот чё ты начинаешь? Первый день, что ли, с Зубовым знаком?»

«Не первый, — вздохнул я. — И думать за двоих уже привык. Но ведь сейчас-то мы к нему в гости едем! Хотя я уже начинаю сомневаться, что доедем. По такой дороге автомобиль скоро на части разваливаться начнёт, несмотря на защиту».

Словно в подтверждение моих слов правые колёса автомобиля соскользнули в колею, и он противно заскрежетал дном по мокрой каменистой глине.

— Всё, — категорически объявил я. — Машину мне жалко! Если с ней в этой тмутаракани не дай бог что-то случится, механиков я днём с огнём не найду. Какой тут ближайший населённый пункт?

Зубов почесал в затылке.

— Версты через три деревня должна быть. Кажется…

— Отлично, вот там машину и оставим.

— А добираться как?

— Попросим, чтобы до железнодорожной станции довезли, а там карету наймём. Или на телеге доедем.

— Шутишь? — надулся Зубов.

— Ни капельки. На автомобиле мы по такой дороге рискуем вообще не добраться.

— Да нормальная дорога! Вон, смотри, даже мостик устроили!

Зубов указал на доски, лежащие на дороге впереди. Их, видимо, перекинули через особо выдающуюся канаву — такую, что не объехать и не переехать.

— Вижу, — проворчал я. — Понятное дело — доски перекинуть проще, чем дорогу чинить.

— А они не сломаются? — заинтересовался Лука, вцепившийся в моё кресло сзади.

— Не должны! — обнадёжил Зубов.

Я скептически покачал головой. Но, справедливости ради, выглядели доски крепкими. Я въехал на мостки.

— Ну вот, видишь! — сказал Луке Зубов. — А ты боялся, что сломаются.

И тут же, будто услышав команду, доски переломились — все сразу и ровно посредине. Автомобиль рухнул в яму.

Я упал грудью на руль. Зубов упёрся руками в лобовое стекло. Дети завизжали, Принцесса залаяла.

— А ну, тихо! — прикрикнул я. — Все целы?

Я попробовал оглянуться. Увидел, что Лука лежит на спинке моего кресла.

— Целы, — отозвался он.

— А чего кричите?

— Страшно, — заявила Леночка.

— Да чего же теперь бояться? Мы уже упали, дальше падать некуда.

Я выглянул наружу. Автомобиль воткнулся носом в жидкую грязь. Передние колёса увязли полностью, радиатор наверняка залило.

Да чтоб тебя! Благо хоть вытащить не проблема. С тех пор как я впервые делал это на Урале, прошло немало времени, сил у меня прибавилось.

— О-ох, барин, — донеслось вдруг до меня. — Ох, беда-то какая!

Я поднял голову. На другой стороне канавы стоял крестьянин — босой, в холщовой рубахе и закатанных по колено штанах. Он, уперев руки в бока, разглядывал нас и горестно качал головой.

— Ты на лошади? — спросил Зубов.

— Ага. Две лошадки у меня.

— Вытащишь нас?

— Можно попробовать. — Крестьянин почесал в затылке. — Да только лошадок жалко. У вас эвон какая автомобиля здоровая! Тяжелючая, поди.

— Рубль за подмогу, — сказал Зубов.

— Шутите, барин? — фыркнул мужик. — За два червонца — так и быть, попробую вытащить.

— Да ты рехнулся, что ли? — возмутился Зубов. — За два червонца обеих твоих лошадей купить можно! И тебя самого на сдачу.

Мужик насупился.

— Это как вам угодно, барин, воля ваша. А только моя цена — два червонца, за меньше связываться не стану. Уйду вот сейчас, и выбирайтесь сами как хотите.

— Да я тебя…

Зубов открыл дверь, собираясь шагнуть за порог.

— Сиди! — Я ухватил его за рукав. — И дверь закрой.

— Но…

— Закрой, говорю.

Гружёная машина с пассажирами была тяжелее кареты, в которой я когда-то ехал с рудника, но и я времени зря не терял. Нужное заклинание сплёл идеально.

На глазах изумлённого крестьянина автомобиль сначала вытащил утонувший в грязи нос, а затем, громко чавкнув, поднялся над ямой. Перелетел её и встал на дорогу.

Дети зааплодировали от восторга. Мужик перекрестился.

Лошади, о которых он говорил, топтались чуть поодаль. Они были запряжены в телегу, где я заметил лопату и моток крепкой верёвки.

— Ах, вот оно что, — усмехнулся я. — То-то, думаю, доски как-то больно уж легко переломились! И ты тут как тут. А кроме тебя — поди дождись кого-нибудь в такую погоду. Либо плати, либо в грязи сиди, верно?.. Давно дань собираешь?

Мужик, осознав, что я всё понял, побледнел, развернулся и бросился бежать.

— Стоять! — гаркнул Зубов.

Он выскочил из машины, собираясь преследовать мерзавца. Но Принцесса оказалась проворнее. Команду «Стоять!» она знала хорошо.

В несколько прыжков псина догнала мужика и повалила в грязь. Встала лапами ему на грудь и торжествующе залаяла.

— Ай! Ой! — донёслись до нас заполошные вопли. — Уберите! Она мне голову откусит!

— Обязательно откусит, — пообещал, подойдя, я. — С такими, как ты, иначе нельзя. Яму сам выкопал?

— Нет, барин! Богом клянусь, не я! Она тут давно, проклятущая. Ещё по осени колёсами раздолбали, а сейчас, как снег сошёл, вовсе развезло.

— А лопата тебе на что?

— Ну, это… — Мужик отвернулся. — Я её, того… Подправил. Самую малость — считай, и не трогал вовсе

— А давай-ка я тебе башку подправлю, — предложил подошедший Зубов, кладя ладонь на рукоять сабли. — Самую малость, только уши отрублю! Будешь знать, как деньги у людей вымогать.

Мужик затрясся.

— Помилуйте, ваше благородие! Я — Христом богом! Я — никогда больше! Да и то сказать, у меня хоть цена божеская. А на Киевском тракте, бают, мужики меньше четвертного не берут.

Захребетник загоготал.

«Ай, молодцы! Бизнес-то на поток поставлен. Интересно, когда здесь в последний раз губернатор проезжал? Вот бы порадовался!»

— Четвертной⁈ — взъярился Зубов.

Принцесса оглушительно залаяла.

— Не губите, барин! — взмолился мужик. — Не хотел я! Кабы знал, что мага встречу, из дома вовсе бы не выходил.

— А кабы вместо меня обычный проезжий оказался, ты бы с него два червонца слупил и в ус не дул, — уточнил я.

Мужик со страху начал подвывать.

— Ладно, — решил я. — Пуся, отпусти его.

Принцесса недовольно заворчала, но лапы убрала. Мужик принялся осторожно подниматься из грязи — перемазанный так, что, кажется, ни одной сухой нитки не осталось.

— Бери лопату, — приказал я, — и закапывай яму. Вздумаешь опять бежать — влеплю магией так, что хоронить нечего будет.

Добравшись до ближайшей деревни, вымогателя я сдал деревенскому старосте. Судя по взгляду, которым этот дюжий мужик одарил односельчанина, и как выразительно погладил рукоять кнута, я понял, что с пенитенциарным процессом тут управятся и без меня.

В имение Зубова, Архарово, мы прибыли уже за полночь.

Прибытие вызвало переполох.

Разбуженный лакей, пожилой дядька с длинными старомодными бакенбардами, побежал будить барина. Пришла рослая, грузная старуха, кутающаяся в пуховый платок, — та самая экономка Федора Степановна.

— Григорий Николаевич! — пробасила она. — Вот уж не ждали! Вот уж радость-то какая!

Слышала Федора Степановна и впрямь так себе, но распоряжения отдавала уверенно.

Наши вещи отнесли в дом. Сообщению Зубова о том, что я — его лучший друг, Федора Степановна не удивилась. Зубов, как я понял, в родных краях в одиночестве не появлялся, всегда привозил гостей. Лука и Леночка, которых Зубов представил как моих «отпрысков», экономку несколько озадачили, но задавать вопросы женщина не стала. Спящих детей уложили в кровати, а нас с Зубовым пригласили в столовую, перекусить на скорую руку чем бог послал.

Я ожидал, что в столовой появится зубовский папенька — всё-таки событие нерядовое, единственный сын приехал, — но в этот вечер Зубова-старшего мы не увидели. Вернувшийся лакей с некоторым смущением доложил, что барин изволят почивать и будить его не велено.

— Кто же это его будить не велел? — мрачно осведомился Зубов.

Лакей развёл руками.

— Дак, известно. Барыня не велели, Римма Романовна.

— Угу, — обронил Зубов. — Барыня, значит.

Лакей потупился.

— Ладно, иди, — махнул рукой Григорий. — Утром будем разбираться, что там за Романовна.

Разбудила меня Принцесса. Боднув головой дверь, она вломилась в комнату, подошла к моей постели и ухватила зубами одеяло.

— Отдай! — толком ещё не проснувшись, возмутился я и вцепился в одеяло с другого конца.

Принцесса замотала головой. Я вцепился крепче.

Из-за двери раздался детский смех — в комнату заглядывали Лука и Леночка.

— Михаил Дмитриевич, вы проснулись?

— Теперь уже да, — проворчал я, отобрав одеяло у Принцессы. — А вы как? Выспались? Да заходите, чего в дверях мнётесь!

Дети зашли и доложили, что они проснулись, что старая тётенька с громким голосом напоила их молоком и сказала, что скоро будем завтракать.

— А ещё у нас в комнате звенит, — добавил Лука.

— Чего? — удивился я.

— Звон стоит. — Лука поморщился. — Противный, мы из-за него проснулись! Спросили у тётеньки, что это, а она только рукой махнула. Мы в коридор выглянули, Принцессу увидели и попросили, чтобы она вас нашла.

— Вот что, — решил я. — Давайте-ка называйте меня на «ты». Так нам всем проще будет. А что за звон, сейчас разберёмся.

Я надел халат, взял костыль и вышел в коридор. И тоже различил странно звенящий, чуть слышный звук.

— У нас в комнате громче, — сказал Лука.

Он взял меня за рукав и повёл по коридору.

За дверью рядом с моей комнатой знакомо храпел Зубов. Детей разместили в комнате, которая находилась справа от зубовской. И чем дальше мы шли, тем громче становился звон.

«Из самых дальних комнат идёт», — определил Захребетник.

«Да я уже понял. Что это?»

«Представления не имею. Но руки тому, кто это делает, оторвал бы. Хуже соседского перфоратора».

Мы с детьми и Принцессой остановились в самом конце коридора. Звук доносился из-за этих дверей — отвратительно однотонный, то усиливающийся, то ослабевающий.

Я поднял руку, собираясь постучать.

— Стойте! Стойте! — долетело вдруг до нас.

К нам спешил вчерашний лакей с бакенбардами. В руках он держал большой кувшин для умывания.

— Туда сейчас нельзя, ваше благородие! — Подойдя ближе, лакей понизил голос.

— Почему нельзя? Что это за комната?

— Это барина покои, Николая Теодоровича. А это — барыни, — лакей указал на соседнюю дверь. — Они промежду собой соединяются. Я вот им воду принёс, умываться.

Лакей поставил кувшин на пол.

— А чего же не заходишь? — удивился я.

— Покамест нельзя. Слышите? — Лакей поднял палец.

— Да ещё бы не слышать, — проворчал я. — По всему дому разносится. Что это?

— Это барыня в специальный струмент дудят, тот звенит, а барин митируют.

— Чего-чего?

— Митируют, — повторил лакей.

«Медитируют, видимо, — перевёл Захребетник. — Интересный у Зубова папенька! Ты как хочешь, Миша, а в комнату зайти надо. Он ведь там, небось, ещё и позы соответствующие принимает. Я б на прасариту падоттанасану в исполнении уездного помещика посмотрел!»

Между тем прислушивающийся к звуку лакей поднял палец.

— Во! Кажись, всё. Сейчас умолкнет.

И скоро звук действительно прекратился.

Уфф! Мне показалось, что аж дышать легче стало. А довольный своими провидческими способностями лакей постучал в дверь.

— Умываться, барин! — доложил он.

— Входи, — донёсся из комнаты женский голос.

Когда лакей открыл дверь, мы с детьми, не сговариваясь, переместились так, чтобы нас не было видно, но можно было заглянуть в комнату. Я увидел крупного, косматого мужчину, сидящего на полу на сплетённом из соломы коврике.

Перед ним стояла черноволосая сухопарая женщина, энергично махнувшая лакею рукой. Она была одета в чёрный шёлковый костюм: широкие брюки и длинная свободная рубашка. Женщина стояла к нам спиной. Я подумал, что нам повезло: если бы стояла лицом, остаться незамеченными не получилось бы.

— Вода хорошая? — спросила женщина. — Не как в прошлый раз?

Говорила она низким, свистящим голосом.

«Хорош-шая», «Прош-шлый.».

Судя по тому, как съёжился лакей, если бы вода оказалась не хорошей, ему бы сильно не поздоровилось.

— Что вы, барыня, — забормотал мужик. — Нешто мы не понимаем? Добрая вода, какую требовали. Не горячая, не холодная.

Он закрыл за собой дверь.

— Кто это? — шёпотом спросила Леночка. — Почему у тёти штаны, как у мужчины?

— Не знаю, — уклончиво ответил я. — Нас этой тёте пока не представили… Так, ну всё. Берите Принцессу и ступайте на двор, поиграйте — пока к завтраку не позвали.

К завтраку нас позвали через полчаса. Зубов к тому времени успел подняться, и в столовую мы пришли все вместе, с детьми и Принцессой.

Леночка держалась за мою руку. Когда мы вошли и остановились в ожидании процедуры знакомства, она попятилась и придвинулась ко мне. Неудивительно: зубовский папенька вблизи выглядел ещё внушительнее, чем от двери спальни.

Густые космы, рыжие с сединой, падали ему на плечи, сливаясь в районе скул с такими же рыжими бородой и усами. В этой копне не видно было даже рта, от лица остались только глубоко посаженные серые глаза. Папаша сидел на высоком резном стуле. Рядом с ним стояла черноволосая женщина, которую мы видели в спальне. Шёлковый костюм она сменила на чёрное шёлковое платье.

— Доброго утра, папенька, — сказал Зубов. — Разрешите представить: друг мой, Скуратов Михаил Дмитриевич. Коллежский асессор. А это детишки его.

Мы с Лукой поклонились. Леночка неумело, но старательно сделала книксен.

— А это папаша мой, Николай Теодорович Зубов, — продолжил Григорий. И вопросительно уставился на женщину, стоящую рядом с папашей.

Но представлять спутницу Зубов-старший не спешил. Вопросительного взгляда сына он, кажется, не заметил.

— Прибыл, значит, — неодобрительно глядя на Григория, обронил он. — Ни с того ни с сего, как снег на голову. В карты продулся? На дуэли пристрелил кого не следовало? Или морду набил кому не надо?

— Обижаете, папенька, — оскорбился Григорий. — Просто не навещал вас давно. А тут отпуск у меня случился — дай, думаю, заеду погостить. Тем более что и Мише доктора велели свежим воздухом дышать. После ранения, для поправки здоровья.

— Ах, и в самом деле! — взглянув на мой костыль, всплеснула руками женщина. — Вам, должно быть, трудно стоять, Михаил Дмитриевич. Присаживайтесь скорее.

Она захлопотала, усаживая меня к столу. Говорила женщина по-прежнему как будто присвистывая, но голос звучал куда мягче, чем во время беседы с лакеем. Сейчас он словно патокой тёк.

Дети поспешили занять места рядом со мной, Зубов с заметной неохотой подсел к папеньке. Кажется, перед родителем он робел, хоть и старался этого не показывать.

— Угощайтесь, Михаил Дмитриевич, — тяжело обронил Николай Теодорович. — Как говорится, чем бог послал. Кушайте, не стесняйтесь. Только вот вина мы не пьём. Ни к обеду, ни к ужину не подадут. Не обессудьте.

Зубов закашлялся.

— Ни к обеду, ни к ужину? — изумился он. — Да вы ли это, папенька? А как же стопочку перед горячим для аппетиту?

Папенька покачал головой и веско проговорил:

— Осуждаю.

— Николай Теодорович продолжает увлекаться тибетскими техниками, дарующими здоровье и долголетие, — проворковала спутница папеньки. — Употребление алкоголя для него неприемлемо! Неужели ты не помнишь, Гришенька?

Зубов закашлялся ещё сильнее.

— Гришенька? — обалдело переспросил он.

— Ну, конечно! Мы же знакомились, когда ты приезжал в прошлый раз. Меня зовут Римма Романовна. — Женщина заглянула Зубову в глаза и растянула губы в улыбке. — Я тут неподалёку снимала дачу, мы с твоим папенькой встретились, когда он прогуливался по окрестностям в надежде избавиться от мигрени. Я помогла Николаю Теодоровичу одолеть этот недуг, и он чрезвычайно заинтересовался моими умениями.

— Э-э-э, — промычал Зубов ещё более озадаченно. — Папенька? Мигренями? Да у него мигреней отродясь не бывало! Даже с похмелья. Он мне сам рассказывал, что вся наша зубовская порода такая.

— Я не пью! — возмутился Николай Теодорович и стукнул кулаком по столу.

На подносе тонко зазвенели чайные чашки. Леночка ойкнула.

— Ну конечно, мой дорогой, — проворковала Римма Романовна и погладила зубовского папеньку по плечу. — Гриша просто забыл об этом. Ведь так? — Она посмотрела на Зубова.

— Гхм… — кашлянул тот.

— Ну, вот! — очаровательно улыбнулась Римма Романовна. — Я и говорю. Да что же вы не кушаете? Вот, пожалуйста: овсянка! Хлебушек из отрубей. Постное масло, зелень. Редиска, сельдерей. Кушайте на здоровье!

Зубов взял из хлебной корзинки серый ломоть и озадаченно на него уставился.

Лука зачерпнул ложку каши. Попробовал, поморщился и прошептал мне на ухо:

— Ужасно невкусная!

Я, отведав каши, согласился: в неё не добавили даже соли, не говоря уж о сахаре.

— Я бы съел яичницы с беконом, — объявил Зубов.

— Что ты, Гриша! — Римма Романовна всплеснула руками. — Сало? Жирную копчёную свинину? Ни в коем случае, это натуральный яд! Нет-нет, и не проси. Вот, скушай лучше сельдерею.

Она придвинула Зубову блюдо с длинными бледно-зелёными брусочками. Зубов посмотрел на них с тоской, а Римма Романовна увлечённо заговорила:

— Когда-то я и сама была склонна к чревоугодию. Вела неправильный образ жизни и не ведала подлинного счастья. Но потом я постигла учения тибетских монахов, и с тех пор моя жизнь полностью переменилась. Теперь я, Римма Романовна Шамаханская, являю собой образец здорового, счастливого человека, познавшего смысл и законы бытия.

Захребетник присвистнул.

«Шамаханская?.. Однако. Ну, хоть золотого петушка мы с собой не притащили — и то слава тебе господи».

«Золотого петушка?» — переспросил я.

«Ну ты сказку читал? Шамаханскую царицу помнишь?»

«Смутно», — признался я.

«Ай, о чём с тобой вообще разговаривать!»

Госпожа Шамаханская между тем продолжала рассказывать, как она посвятила свою жизнь изучению духовных практик. Как в совершенстве освоила тибетские техники тренировки организма и исповедует здоровый образ жизни.

— Какие-какие техники? — не удержавшись, влез Захребетник.

Госпожа Шамаханская горделиво вскинула голову.

— При всём уважении, Михаил Дмитриевич, вам, боюсь, этого не понять. Постижение тибетских техник — сложный путь, требующий полного погружения в себя и самоотречения.

— Так самоотречения или погружения в себя? — уточнил уже я.

Шамаханская нетерпеливо отмахнулась и принялась потчевать нас напитком из цикория. По вкусу, как она уверяла, совершеннейший кофе, но без его ядовитого содержания, пагубно влияющего на организм.

«Так что там про тибетские техники? — спросил у Захребетника я. — Что с ними не так?»

«С техниками всё в порядке, — буркнул Захребетник. — Работали, работают и работать будут. А вот что не так с этой дамочкой — навскидку не скажешь. То ли она просто дура набитая, понахваталась по верхам чего попало и в это что попало искренне уверовала…»

«Или?..» — поторопил я.

«Или наоборот — хитромудрая. И голову морочит не себе, а зубовскому папеньке. А теперь и Зубову заодно. Посмотри только, как он на неё глядит».

Я покосился на Зубова. Будущая мачеха хлопотала рядом с ним, наливая в чашку божественный напиток из цикория. Зубов смотрел на Шамаханскую не отрываясь. Справедливости ради — было на что.

Белая кожа, длинные чёрные волосы, глаза, будто обведённые углём, и ярко-красные губы. Пояс чёрного шёлкового платья перетягивал талию настолько тонкую, что казалось — дама вот-вот переломится. Но при этом объём деталей, находящихся выше талии, у Захребетника вызвал живой интерес. У Зубова, судя по выражению лица, тоже. Самому мне подобный тип женщин не нравился, но и я вынужден был признать: что-то, заставляющее мужчин терять голову, в Шамаханской определённо присутствует.

Когда завтрак закончился, мы с Зубовым переместились на террасу. На попытку Григория закурить трубку Шамаханская замахала руками так, будто он собирался поджечь дом. Пришлось переместиться в сад, в беседку. Дети и Принцесса затеяли на лужайке игру в мяч.

— Ну и что скажешь? — спросил я у Зубова.

Он сидел с трубкой в руках, но не закуривал. Смотрел перед собой затуманенным взором.

— А? — встрепенулся Зубов. — Я скажу? О чём?

— О госпоже Шамаханской.

Зубов расплылся в улыбке.

— Ангел! — объявил он. — Истинный ангел во плоти.

«Да ещё в какой плоти, — гоготнул Захребетник. — Пальчики оближешь!»

«Да погоди ты», — отмахнулся я.

— Ангел, говоришь?

— А то кто же! Видел, как она о папеньке хлопочет?

— Видел. Точнее, слышал. Твой папенька за весь завтрак десятка слов не произнёс, говорила только она.

— Да и слава богу! Знал бы ты, что он мне обычно говорит. — Зубов махнул рукой. — Только и знает, что ругать на все корки. И такой я, и сякой, из имения в столицу удрал, хозяйством заниматься не хочу, жениться не хочу…

— А ты разве хочешь?

— Жениться и хозяйством заниматься? Боже упаси.

— Ну так и в чём он неправ?

— Ай, Миша, ну хоть ты не начинай! В общем, я, пожалуй, счастлив, что в папенькиной жизни появилась Римма Романовна.

— В самом начале ты сказал, что вы с ней не знакомы, — напомнил я. — Но Шамаханская почему-то ведёт себя так, как будто знакомы.

Зубов с некоторым смущением развёл руками.

— Да тут, видишь, какое дело. Приезжал-то я в прошлый раз на Масленицу, самые гулянья были. Я и приехал с товарищем выпимши, а тут уж вовсе понеслась. На гуляньях-то — как же иначе? В общем, Миша, вот что я скажу: чёрт его знает, знакомы мы или нет. Раз она говорит, что знакомы, — стало быть, так и есть?

— Нет, — отрезал я.

— Почему? Память у меня спьяну, сам знаешь, какая. Я однажды у друга в гостях задержался. Так весело кутили, что неделю уехать не мог. И каждый день в столовой на какого-то субъекта натыкался. Ну, здоровался, само собой — вежливость соблюдал. А потом друг мне сказал, что это статуя какого-то туземного вождя, она у них в столовой уже лет двадцать стоит. Дядюшка его припёр из Индонезии, когда в научную экспедицию ездил.

«Здороваться — это правильно! — заржал Захребетник. — Пионер обязан быть вежливым».

— Мило, — похвалил Зубова я. — Но тем не менее. Тебе я верю, а Шамаханской нет.

— Да почему, чёрт тебя дери?

Я задумался. Сквозь «регента» Шамаханскую не рассматривал, конечно…

«Нет. Не ведьма, — подтвердил Захребетник. — Это я первым делом проверил».

«А почему тогда Зубов так глупо улыбается?»

«Да Зубову твоему долго ли голову вскружить? Умелая дамочка без всякой магии в пять минут управится. Вон он уже даже поверил, что они с Шамаханской знакомы».

— Папенька мой — прямо скажем, человек непростого характера, но я его люблю самой нежной сыновней любовью, — продолжал между тем разглагольствовать Зубов. — И я искренне рад, что нашлась женщина, которая готова заботиться о его здоровье и долголетии. Она мне так и сказала: не сомневайся, мол, Гриша, служи себе в Москве спокойно! Папенька твой мне предложение сделал. Помолвка уже была, скоро свадьба. А там уж, как обвенчаемся, Николай Теодорович будет в надёжных руках.

«Ах, вот оно что, — усмехнулся Захребетник. — Вот оно в чём дело».

— Так-так-так, — кивнул я. — А «служи спокойно» — это она о чём? Что папенька рад тебя видеть, но если ты уедешь, обрадуется ещё больше?

Зубов смутился.

— Ну, так она не сказала. Но ты ведь сам видишь — у них здесь свой уклад. Папенька, она говорит, то какие-то там звуки слушает для погружения в себя, то на берегу реки сидит, то облаками в небе любуется. Одним словом, дел невпроворот. Да и блюда за столом… Гхм. — Зубов придвинулся ко мне. — Ты уж прости, Миша, я сам такого не ожидал. Прежде тут иначе готовили.

— Верю, — пробормотал я.

— Дети! — донеслось вдруг до нас. На дорожке, ведущей от дома к лужайке, показалась Шамаханская. Нас с Зубовым, сидящих в беседке, она не видела и обращалась к Луке и Леночке. — Дети! Отчего вы так громко кричите?

Дети, бросающие друг другу и Принцессе мяч, прекратили игру и растерянно уставились на Шамаханскую.

— И почему вы вообще находитесь здесь? — продолжила она. — Разве воспитанные дети не должны готовить уроки? Ступайте в библиотеку и сидите там.

— Гав! — вмешалась Принцесса.

Шамаханская вздрогнула.

— О, Боже! Ещё и эта ужасная собака.

— Гав! — возмутилась Принцесса и грозно зарычала.

Шамаханская взвизгнула.

— Прошу прощения, сударыня. — Я, опираясь на костыль, вышел из беседки. — Это я позволил детям играть на лужайке. Не думал, что они вам помешают.

Шамаханская, увидев меня, сменила недовольную гримасу на любезную улыбку.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Не заметила вас, простите. Мне дети вовсе не мешают, ну что вы. Я безумно люблю детей! Если, конечно, они хорошо воспитаны. Но Николаю Теодоровичу для его занятий необходима полная тишина. Видите ли, тибетские техники требуют…

— Да-да, я понимаю.

Я подозвал к себе Луку и негромко сказал:

— Посидите пока в библиотеке. Мы с дядей Гришей кое-что обсудим, а потом я вас на речку отвезу. Купаться ещё прохладно, но набегаетесь вволю. Договорились?

— Ага!

Лука благодарно кивнул, взял Леночку за руку и ушёл вслед за Шамаханской. Принцесса жалобно заскулила.

— Потерпи, Пуся, — я потрепал собаку по загривку. — Скоро на речку поедем. А ты, друг мой Григорий, слушай меня внимательно. Ты ведь никому не успел рассказать, что я служу в Государевой Коллегии?

— Нет, — удивился Зубов. — А должен был?

— Ни в коем случае. И дальше не говори. Ясно?

— Ясно. А в чём дело? — В глазах Зубова вспыхнул азарт. — Ты где-то почуял колдуна? Будем брать?

— Пока нет. Но в том, что Шамаханская морочит тебе голову и пытается отсюда выставить, чтобы спокойно женить на себе твоего отца, я уже не сомневаюсь.

Зубов ахнул.

— Хочешь сказать, что она… Да неужто папенька под приворот влетел⁈

— Я тебе больше скажу — ты под него сам почти влетел, — усмехнулся я. — Напомнить, кто мне пять минут назад про ангела во плоти рассказывал?

Зубов побагровел.

— Арестовать ведьму! — воинственно объявил он. — Где это видано, спрашивается — вина к обеду не подавать? И на яичницу с беконом говорить, что оно — яд?

— Ну это, допустим, не преступление. Вина за обедом я сам не пью, а предпочтения в еде у всех разные. И о привороте как таковом речь тоже не идёт, эту дрянь я мигом распознал бы. Но поведение твоего папеньки крайне подозрительно. Вчера он единственного сына даже встретить не вышел, хотя вы больше года не виделись. А сегодня за завтраком почти всё время молчал. На тебя не смотрел, мне вопросов не задавал, детей и собаку, кажется, вовсе не заметил. Взгляд у него какой-то потухший… В общем, подозрительно это всё.

— Так арестуй Шамаханскую и допроси как следует! Чего ты тянешь?

Я покачал головой.

— Нет, Гриша. Так дела не делаются. Во-первых, у меня нет оснований для ареста. Я проверил Шамаханскую на использование магии и следов не заметил — по крайней мере, видимых. И папенька твой в этом плане тоже чист. Во-вторых, хотя бы на секунду представь, что будет, если я её арестую. Что на это скажет Николай Теодорович?

Зубов, видимо, представил и поник.

— Проклянёт, — вздохнул он.

— Вот именно. Поэтому расследование я буду проводить скрытно, а ты меня не выдавай. Понял?

— Понял, — кивнул Зубов. — Эх! Мне бы ещё пожрать как следует. Вот тогда точно полное понимание наступило бы. По всем фронтам! На сырой морковке я, чую, долго не протяну.

— Ничего, — успокоил я. — В деревне у крестьян каким-никаким пропитанием разживёмся. Всё, идём спасать детей из библиотеки.

К костылю я успел приноровиться, да и нога заживала хорошо, но всё же моя скорость перемещения пока оставляла желать лучшего. Придя в библиотеку, мы увидели, что Леночка рыдает, забившись в кресло, а Лука сидит на корточках рядом и растерянно смотрит на сестру.

— Что случилось? — нахмурился я.

— Леночка пошла в комнату взять куклу, — сказал Лука. — Ей скучно тут сидеть. Читать она не умеет, а если бы и умела — здесь на полках все книжки взрослые, без картинок. И она заблудилась. Здесь же другая сторона дома, не та, в которой мы живём.

Библиотека, как и столовая, находилась в другом крыле.

— Я думала, это наша комната, а это не наша, — проревела Леночка. — А я зашла, а там зеркало! А перед ним пузырёчки разноцветные. Уж такие красивые! И синие, и красные, и высоконькие, и круглые, и каких только нет! Один изнутри светится даже, будто искорки плавают. Я подошла поглядеть, ничего не трогала, а тётя пришла из другой двери, да как закричит! Что ты здесь делаешь, кто тебе позволил входить! За руку меня схватила и потащила вон.

— Пузырёчки разноцветные? — нахмурившись ещё сильнее, переспросил я. — А внутри искорки?

— Да-да! Очень красивые! Вот бы вам поглядеть.

— Удивительно невоспитанная девочка, — раздался возмущённый голос от дверей библиотеки. Шамаханская вошла неслышно и встала на пороге, скрестив руки на груди. На Леночку она смотрела с плохо скрываемой злостью. — Мало того что бегает по всему дому и суёт нос в чужие комнаты, так ещё придумывает какую-то ерунду!

— Она маленькая! — горячо вступился за сестру Лука. — И в комнату заглянула нечаянно! Не потому что нос суёт, а просто заблудилась.

Шамаханская его не слушала.

— В моём будуаре нет никаких пузырьков! — категорически объявила она. — Прошу вас, Михаил Дмитриевич, пойти со мной и лично в этом убедиться.

Пришлось идти с Шамаханской. Её будуар, как и предположил Лука, находился примерно там же, где комната, в которой поселили детей, но в другом крыле дома. Коридоры являли собой зеркальное отражение друг друга — неудивительно, что Леночка их перепутала.

Никаких пузырьков в будуаре Шамаханской мы, разумеется, не увидели.

«Спрятала, — уверенно объявил Захребетник. — Причём даже не в этой комнате. Куда-то ещё отнесла».

«Видимо, так, — проворчал я. — Время у неё было».

— А будуар-то — матушки моей, — зло сказал Зубов, когда мы с ним вышли из дома и направились к автомобилю. — Папенька туда с тех пор, как она умерла, сам не заглядывал и мне не позволял. А эта — ишь! Расположилась со всеми удобствами.

Очарование Шамаханской, очевидно, развеялось полностью. Теперь уже Зубов уверился, что я прав.

— Пойду поговорю с отцом! — объявил он. — Открою ему глаза. Расскажу, какую змею пригрел он на груди!

Я покачал головой.

— Без обид, Гриша, но глаза у твоего папеньки в данный момент не вполне ясные. Он тебя, полагаю, даже слушать не станет. Выгонит в шею и хорошо если наследства не лишит.

Зубов охнул.

— Слу-ушай! А ведь рано или поздно лишит. Уж эта змеюка, как законной женой станет, поди, устроит так, чтобы мне ничего не досталось! А сама на своём сельдерее нас с тобой переживёт.

— Запросто, — кивнул я. — Но это не значит, что ты должен пороть горячку.

— А что же мне делать?

— Да придумаем, не волнуйся. Скажи, твой отец суеверный?

Вечером после ужина, когда мы все переместились в гостиную, Зубов подошёл к отцу.

— Папенька! Верно ли я понял, что вы собрались жениться?

— Верно, — громыхнул Николай Теодорович.

— Помолвка уже была, — немедленно встряла Шамаханская. — Не думаю, что мы будем тянуть со свадьбой. В июне обвенчаемся, а в июле отправимся путешествовать. Верно, дорогой? Ты ведь хочешь в Индию?

— В Индию? — удивился я. — В июле?

— А почему нет?

— Ну, например, из-за ужасной жары.

Шамаханская махнула рукой.

— Ах, какие пустяки! Подумаешь, жара. Главное, что мы любим друг друга. Верно, дорогой?

Она устремила взор на Николая Теодоровича. Тот повернул голову к невесте. Я громко кашлянул. Зубов услышал и встрепенулся.

— Так вот, папенька, — продолжил он. — Жениться отцу раньше, чем женится сын, — плохая примета. Прошу вас повременить со свадьбой, покуда не женюсь я.

— Ты? — В глазах Николая Теодоровича наконец появилась живая эмоция. — Женишься⁈

Зубов-младший пожал плечами.

— Вы, папенька, сами говорили, что мне пора остепениться, супругой обзавестись и внуками вас порадовать.

При этих словах Шамаханская раздражённо дёрнула щекой.

— Так что извольте дать мне время на поиск невесты и женитьбу. А после мы и на вашей свадьбе погуляем.

Николай Теодорович почти минуту хмурился и жевал губами, обдумывая слова сына.

— Да, пожалуй, — наконец кивнул он, — примета дурная, не дело её нарушать. Мне подождать не сложно.

Шамаханская, всё это время недовольно смотревшая на Зубова, еле заметно улыбнулась, наклонилась к Николаю Теодоровичу и что-то прошептала ему на ухо.

— Да-с, — хмыкнул он, — тем более что и ждать долго не придётся. Через неделю-другую сыграем свадьбу.

— Через неделю⁈ — Зубов аж подпрыгнул на своём месте. — Вы, папенька, чересчур торопитесь. Мне невесту сначала выбрать надо, предложение сделать…

— Выбрать, — Николай Теодорович поморщился. — Ты выберешь, как же. Вертихвостку какую или бесприданницу. Нет, тебе доверять такое важное дело нельзя. Тем более что я о невесте для тебя давно сговорился с нашим соседом, Кириллом Петровичем.

Зубов громко икнул от неожиданности и побледнел.

— С Кириллом Петровичем? — У Зубова дёрнулся глаз.

— С ним, — Николай Теодорович кивнул. — Всю жизнь дружим, давно уж подумывали породниться. Тем более ты его дочь с малых лет знаешь.

— Но, папенька! Я, конечно, всемерно уважаю Кирилла Петровича и его дочь, но мы с ней совершенно не пара.

Николай Теодорович грозно сверкнул глазами.

— Перечить мне вздумал? — Внезапно он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Хотел жениться? Вот тебе невеста. Чтобы завтра же поехал к Кириллу Петровичу и попросил руки его дочери. А пойдёшь поперёк моей воли — лишу наследства и своего благословения!

Мне показалось, что Зубов сейчас взорвётся. Лицо его покраснело, ноздри стали раздуваться, а в глазах появился бешеный блеск. Зная его характер и темперамент, можно было с уверенностью предсказать — сейчас будет скандал. Который, скорее всего, закончится нашим немедленным отъездом из имения.

Судя по выражению лица, Николай Теодорович тоже был на взводе не меньше сына. Чуть ли взглядом молнии не метал и скорчил такую рожу, что ей не то что детей, но и впечатлительных взрослых можно было пугать.

И только на лице Шамаханской я увидел плохо скрываемое торжество. Змеюка всё точно рассчитала! Именно она и подкинула мысль Зубову-старшему с этой невестой, чтобы младший вспылил и окончательно рассорился с отцом. И теперь ждёт, когда ситуация достигнет апогея. Ну уж нет! Такого удовольствия мы ей не доставим.

— Гриша, — я взял Зубова за локоть, — какая чудесная новость!

Он обернулся ко мне и чуть не прожёг возмущённым взглядом.

— Как романтично! Жениться на девушке, которую знаешь с детства!

— Я…

Зубов хотел что-то высказать, но я наступил ему на ногу, надавил, глядя в глаза, и с нажимом произнёс:

— Мы завтра же поедем делать предложение этой барышне. — Я ещё сильнее нажал ему на ногу. — Да, Гриша?

«Ну ты зверь! — Захребетник искренне потешался от этой сцены. — Ты пошто гусара так тиранишь?»

— Ммм…

До Зубова всё-таки дошёл смысл моего «намёка», и он нехотя кивнул.

— Д-да. Завтра же поедем… Ммм… К невесте. — Он повернулся к отцу. — Благодарю вас, папенька, за заботу. Завтра же отправлюсь в гости к Кириллу Петровичу и поговорю с ним.

Шамаханская скривилась, будто её заставили съесть ложку ядрёного хрена.

— Вот и чудно. — На лице Николая Теодоровича появилось довольное выражение, и он погрозил сыну пальцем. — Смотри, Гришка, слову отцовскому перечить не смей! Как я сказал — так и будет.

Мне пришлось тихонько пнуть Зубова ногой, чтобы он снова не начал спорить. И утащил его под предлогом того, что нам нужно выспаться перед важным мероприятием.

— Миша, ты с ума сошёл! — шипел на меня Зубов, когда мы шли к своим спальням. — Я не буду жениться на этой девице! Лучше в монастырь уйду, честное слово!

— Спокойно, Гриша. Нам сейчас надо потянуть время, чтобы разобраться с Шамаханской. Ну, подумаешь, съездим завтра, посмотрим на невесту. Вот увидишь, батюшка твой слишком торопится — никакая девица за неделю к свадьбе не подготовится.

— Ты её не знаешь, — Зубов скрипнул зубами. — Это такой монстр! Чтобы мне гадость сделать, она и за день подвенечное платье сошьёт.

— Не драматизируй. Нам не нужно назначать свадьбу, только изобразить, что ты выполняешь волю отца. А в это время выведем на чистую воду Шамаханскую и батюшку твоего приведём в чувство.

— Обещаешь?

— Клянусь, Гриша. Вернёшься в Москву холостым, гарантирую.

Зубов вздохнул и согласился.

Детей я оставил в усадьбе. В дальней части запущенного сада, куда Шамаханская не ходила, я повесил качели, чтобы им было чем заняться. А присматривать за ними должны были Принцесса и экономка Федора Степановна. Та клятвенно мне пообещала, что глаз с них не спустит.

Мы с Зубовым загрузились в двуколку и поехали в соседнее имение смотреть на его «невесту».

— Рассказывай, — кивнул я ему, — что там за чудовище такое, что ты боишься к ней приближаться?

— Ну, — Зубов вздохнул, — как тебе сказать. Не чудовище, это ты хватил. Просто, как бы тебе объяснить…

— Как есть.

— Мы с ней с детства не ладим. Родители наши дружили, постоянно в гости к друг другу ездили. Я постарше-то был, а она на пять лет младше. Улыбалась так миленько, глазками голубыми хлопала, эдакий ангелочек. Только я один знал, что она настоящий демон.

— Серьёзно?

— Сам посуди, Миша! То вазу разобьёт в гостиной, а потом в меня пальчиком тычет, что это я сделал. То чернила на мои тетрадки выльет, за что мне потом от учителей розгами прилетало. То куклой своей стукнет. То ещё чем из себя выведет, чтобы батюшка в угол меня поставил. Всё детство мне испортила!

— Может, ты ей нравился? Вот она и показывала как могла.

— Да что ты говоришь! Она меня терпеть не могла! Такие гадости говорила, что я чуть не плакал. Изводила меня, щипала, когда родители не видели. А мне и ответить было нечем: всё одно виноватым окажусь. И сейчас ты меня заставляешь, чтобы я предложение ей сделал.

— Гриша, мне кажется, ты преувеличиваешь. Думаю, девица повзрослела, да и ты уже не мальчик, чтобы тебя третировали. Тем более что никакой свадьбы не будет — я об этом позабочусь.

Усадьба Кирилла Петровича выглядела копией Зубовской. Та же лёгкая запущенность, провинциальная архитектура, заросшие травой клумбы перед парадным входом и запах домашней выпечки. А лакей, встретивший нас в дверях, казался братом-близнецом Зубовского, только носил не бакенбарды, а длинные усы. Он проводил нас в гостиную и заверил, что хозяева немедля нас примут.

— Зря мы приехали, — Зубов, состроив недовольную мину, ходил по комнате, разглядывая стоящие на шкафах статуэтки, и ворчал. — Что я откажусь жениться и папенька меня наследства лишит, что он сам на этой змее женится и она все деньги себе загребёт — всё одно без копейки останусь.

Его бухтение прервала хлопнувшая дверь. В гостиную быстрым шагом вошла девушка. Невысокая, едва ли по грудь Зубову, миловидная, со вздёрнутым курносым носиком.

— Доброе утро, господа.

Зубов обернулся к ней, щёлкнул каблуками и поклонился.

— Доброе утро, Мария Кирилловна. Рад вас видеть!

Девушка прищурилась, разглядывая гостя. На её лице мелькнуло удивление, и сразу же она недовольно поджала губы.

— Григорий Николаевич. Какая неожиданность, однако!

— Разрешите представить вам моего спутника. Михаил Дмитриевич Скуратов.

Я поклонился. Девица скользнула по мне безразличным взглядом, кивнула и снова уставилась тяжёлым взглядом на Зубова.

— Вот уж кого не ожидала увидеть в нашей гостиной, так это вас, Григорий Николаевич. — В её голосе было столько холода, что можно было заморозить всю комнату. — Чем обязана столь «приятной» встрече?

— Я тоже «счастлив» вас видеть, любезная Мария Кирилловна. — Зубов кисло улыбался, а в его тоне звучал неприкрытый сарказм. — Увы, но только неотложное дело заставило меня посетить ваш чудесный дом. Если бы не оно, я ни за что бы не побеспокоил вас своим присутствием.

— Действительно? Вы — и вдруг по делу?

Зубов шумно засопел.

— Да-с, по делу. Как вам это неудивительно, Мария Кирилловна.

Девушка недоверчиво хмыкнула. Прошлась по комнате, держа дистанцию между собой и Зубовым, будто опасаясь его. И остановилась около стола, словно отгораживаясь от незваного гостя.

— Я вас слушаю, Григорий Николаевич.

— Простите? — Зубов вопросительно поднял бровь. — Что вы имеете в виду, Мария Кирилловна.

— Выкладывайте ваше дело, ради которого вы приехали.

Гусар состроил снисходительную мину.

— Простите, Мария Кирилловна, но моё дело в первую очередь я должен обсудить с вашим батюшкой.

— Кирилл Петрович, если вы, Григорий Николаевич, не заметили, в отъезде. Так что вы смело можете обсудить всё со мной.

— Не страшно. — Зубов пожал плечами. — Я дождусь его возвращения.

— Это будет сложно сделать, — девица ехидно улыбнулась. — Он вернётся нескоро.

— Я никуда не тороплюсь.

Зубов подошёл к дивану и уселся, вольготно раскинув руки.

— Боюсь, вы неправильно меня поняли. Батюшка уехал по делам в столицу и вернётся не раньше чем через неделю. Вам неудобно будет ждать на этом диване. Так что, дорогой Григорий Николаевич, придётся вам сообщить мне о своём деле. Тем более что именно я управляю имением, дабы освободить батюшку от утомительных занятий.

— Что же, — Зубов досадливо цыкнул и встал с дивана, — значит, приеду к вам ещё раз. Моё дело должно обсуждать с главой семьи, а не с его дочерью. Идём, Миша, заглянем сюда через неделю, как воротится Кирилл Петрович.

Я поклонился девушке и хотел последовать за гусаром.

— Стоять! — Крик Марии Кирилловны ударил не хуже плети. Она стояла, уперев руки в бока, и гневно смотрела на Зубова. — Что ты там сказал? Обсуждать с главой семьи, а не с дочерью? Ты что задумал, Гришка⁈

Зубов выпятил грудь и вздёрнул подбородок.

— Сударыня, хочу заметить, мы не одни. Прошу, держите себя в руках и не позволяйте себе фамильярность. И да, я не собираюсь с вами ничего обсуждать.

Но девица уже вошла в раж и не намеревалась отступать.

— Ты что, руки моей собрался просить? Да? Ага, покраснел! Так и есть! Ты всегда краснеешь, когда тебя на горячем ловят.

— Перестаньте кричать, Мария Кирилловна.

— Ты! — Девушка указала на Зубова пальцем. — Даже не смей об этом думать!

— Не понимаю, о чём вы, сударыня.

— Всё ты понимаешь! Никогда, слышишь? Никогда этого не будет! Ты мне детство испортил! И ещё собираешься всю жизнь погубить?

— Я? — Зубов возмутился со всей искренностью. — Я тебе испортил? Да это ты мне гадости всё время делала!

— А кто мне жабу подложил в постель? — Девушка перешла в наступление и двинулась на Зубова, отчаянно жестикулируя. — Кто мою куклу из ружья расстрелял? Я потом всю ночь рыдала!

Зубов от такого напора отступал спиной вперёд.

— Не кричи, Марья! Ты сама моих солдатиков из окна выкинула!

— Ты мне любимое платье вишнёвым компотом облил!

— А ты…

Захребетник, наблюдая эту сцену, ухахатывался со смеху. Да и я с трудом сдерживался, чтобы не заржать в голос. Они так колоритно ругались, что можно было продавать билеты и показывать их за большие деньги.

«Какой напор! Какая экспрессия! Куда там актёрам государевого театра!»

«Может, на них водой побрызгать? — предложил я. — А то взорвутся от такого напряжения».

«Не-не, не вмешивайся, а то и тебе достанется от обоих. Просто наслаждайся зрелищем».

— Да я лучше застрелюсь, чем за тебя замуж пойду!

— Это я застрелюсь от такого счастья!

— Нет! Я тебя лучше застрелю! — Девушка ткнула пальцем в грудь Зубова. — Да! Возьму батюшкино ружьё и солью тебе прямо в афедрон! А то тебя Николай Теодорович мало в детстве розгами порол! По-другому же до тебя не доходит!

Она опрометью выскочила из комнаты. Зубов нашёл меня взглядом:

— Всё, поехали, Миша! Быстро, быстро! А то она и в самом деле меня пристрелит, с неё станется.

Мы спешно вышли из особняка, сели в двуколку и покатили прочь.

— Ага! Как чувствовал! — Зубов обернулся. — Вон она, с ружьём!

На крыльцо действительно выбежала девушка с ружьём.

— Гони, братец! Гони во всю мочь! — скомандовал Зубов.

Пожалуй, она смогла бы попасть в нас — не слишком далеко мы отъехали. Но девушка выпалила в воздух и прокричала, чтобы Зубов даже приближаться к их дому не смел.

— Ну, что я тебе говорил? Худшей невесты и придумать нельзя! Фурия, самая настоящая.

— Знаешь, Гриша, мне кажется, вы друг друга стоите.

— Ты шутишь? Не видел, что она творит? Нет, пусть лучше меня папенька наследства лишит, но я к ней и близко не подойду. А то она меня в первую брачную ночь подушкой придушит.

Развивать эту тему я не стал. Пусть Зубов остынет, тогда и обсудим. В любом случае мы выиграли время до приезда Кирилла Петровича, чтобы разобраться с Шамаханской.

Сразу мы в усадьбу возвращаться не стали. Доехали до ближайшего городка и заглянули в трактир. Зубов, дорвавшись до нормальной пищи, умял в одно лицо запечённого гуся и выпил бутылку самого дорого вина, что нашлось в заведении. Ну и я не отставал и тоже нормально пообедал. А то на диете от Шамаханской и ноги протянуть недолго.

Разомлевшие от сытной еды, мы не спеша покатили обратно в усадьбу.

— Гриша, а это что?

Я указал на столбики вдоль дороги, похожие на пограничные.

— Это? — Дремавший Зубов открыл один глаз, посмотрел и махнул рукой. — Граница владений бояр Рощиных.

Рощины? Я попытался вспомнить такой род, но не нашёл в памяти ни единой зацепки. Скорее всего, не влиятельный малочисленный род, не имевший со Скуратовыми никаких дел. Таких в России полно, постепенно угасающих и ни на что не влияющих.

— Они с дворянским обществом практически не общаются, — сонно добавил Зубов. — Гордые.

В этот момент где-то недалеко громыхнули выстрелы, заставив нас с Зубовым сбросить сонливость и обернуться к опушке леса на боярских землях.

— Что за чертовщина?

Зубов привстал в двуколке, вглядываясь в сторону опушки. Стреляли не из одного ствола: хлопки звучали рвано, словно в перестрелке участвовало не меньше десятка человек.

— Тормози! — приказал Зубов вознице. — Это ещё что такое? Медведя, что ли, охотники валят?

— Мамонта, — вылез Захребетник и перехватил управление. — Судя по пальбе.

— Да не, мамонты у нас отродясь не водились, — на полном серьёзе ответил Зубов. — Точно говорю, медведя! Да что они так палят? Мажут все, что ли?

— Или медведь умный попался, — гоготнул Захребетник, — и отстреливается из берлоги.

На опушку высыпали человек двадцать, не меньше. Одетые разномастно, точно толпа на ярмарке — я заметил и крестьянские зипуны, и сюртуки, одни щеголяли в лаптях, другие в сапогах. А вот ружья все имели современные, даже с такого расстояния было видно. Они дружно дали залп куда-то за деревья и рванули через поле к тёмному ельнику.

Не успели они добежать до середины, как на опушке появились преследователи. Судя по одежде — боярские служивые, а не случайные люди. Повинуясь команде, они выстроились в шеренгу и вскинули винтовки. Но дать залп не успели.

Один из убегающих обернулся и резко остановился. Развернулся к погоне лицом и вскинул руки.

— Зажмурились, быстро! — рявкнул Захребетник.

Я не успел ничего сообразить. Полыхнуло так, что даже через закрытые веки пробилось зелёное сияние. И в тот же момент я почувствовал, как Захребетник накрывает нас защитным куполом.

Волна чужой силы ударила по защите, заставив нашу двуколку пошатнуться. Но барьер выдержал. Захребетник открыл глаза, и я увидел, что волна чужой магии выжгла кусок поля дочиста, оставив после себя полосу чёрной земли. Не повезло и кустам на краю леса — вместо них к небу тянулись обугленные ветки. А вот преследователям повезло: всю шеренгу прикрыл магический щит. Кривой, какого-то болезненного бледного цвета, но всё же действенный. Вот только служивые дружно попадали на землю и даже не думали больше стрелять.

Пока они поднимались, беглецы достигли ельника и растворились между мохнатых ветвей. Старший у преследователей начал что-то орать, поднимая своих людей. Но команды догонять скрывшихся отдавать не стал. Они ещё постреляли в сторону ельника без особого энтузиазма, будто выполняя неприятную повинность. И потянулись обратно в лес.

«Обе команды выступили слабо, — фыркнул Захребетник, возвращая мне управление. — Матч закончился с нулевым счётом, и была объявлена боевая ничья».

— Ничего не понимаю! — Зубов потряс головой. — Что это было-то?

— Тебе виднее, кто из соседей твоего батюшки так развлекается. Я вообще не местный.

— Как будто я здесь часто бываю. Эй, Силантий! — обратился Зубов к вознице. — Что это за ерунда в нашем уезде творится?

— Разбойники шалят, барин. Те, что убежали. А петуховские служилые их, значитца, гоняют.

— Откуда у нас разбойники взялись? Никогда же не было!

— Так, это самое, осенью ещё появились, барин. Бояре Петуховы с Рощиными не поделили что-то, да сцепились, как коты, только клочки по закоулочкам летели. Рощиных-то подчистую всех поубивало. Сгинули, даже детей малых не осталось.

На меня накатили дурнота и воспоминания. Вот так и Скуратовых поминает какой-нибудь крестьянин, говоря, что из моего рода никто не выжил.

— Петуховы неделю праздновали, веселились. А потом сунулись рощинские земли забрать, а там уже лихие люди завелись. Вот они и гоняются за ними с зимы, всё поймать хотят. Да только куда там! Почитай, каждую неделю стреляют. То с той стороны, то с этой. Мы уж и привыкли.

— Ясно всё, — прервал я Силантия. — Поехали уже.

— Не знал, — обернулся ко мне Зубов. — Мне и не писал никто об этом.

— Ну, нас эти разборки точно не касаются. Нам с нашей проблемой разобраться бы.

Зубов поморщился, вспомнив обстановку в родовой усадьбе, и до самого дома мрачно молчал.

В усадьбу мы вернулись уже к ужину. За столом царило привычное молчание. Николай Теодорович мрачно жевал какую-то безвкусную дрянь. Шамаханская улыбалась ему и бросала на Зубова такие взгляды, будто подозревала нас в заговоре против государя. Дети ковырялись в тарелках и зевали, утомлённые за день.

— Как съездили? — Неожиданно перешла в атаку Шамаханская и провела рукой по плечу Николая Теодоровича. — Дорогой, ты помнишь, что твой сын сегодня сделал предложение руки и сердца?

Тот поднял взгляд от стола и тяжело посмотрел на Зубова.

— Да? — Он пожевал губами. — Кирилл Петрович дал своё согласие? Или ты опять всё испортил?

Зубов гордо вскинул голову и, глядя на Шамаханскую, ответил:

— Увы, Кирилл Петрович уехал и вернётся лишь через неделю. Но с его дочерью я обменялся любезностями и не вижу препятствий для женитьбы.

Николай Теодорович кивнул и хотел вернуться к еде. Но Шамаханская снова погладила его по плечу. Он на мгновение застыл, а после заявил, глядя куда-то в сторону.

— Как вернётся, я сам с ним поговорю. А то знаю я тебя, Гришка, или забудешь, или напьёшься не вовремя. Но свадьбе быть! И даже не надейся сбежать.

«Ты видел? — спросил я у Захребетника. — Она его магией заставляет!»

«Да нет там магии, — он мысленно скривился. — По крайней мере, видимой, такой, чтобы в глаза бросалась. Хотя манипулирует тётка им точно».

Перед тем как мы разошлись спать, Зубов шепнул мне тихонько:

— Миша, ты же преступников ловишь. Ты просто обязан разоблачить эту крокодилу. А то я уже видеть её не могу!

— Постараюсь. Завтра на свежую голову буду думать, что с ней делать.

«Она что-то почуяла», — объявил мне Захребетник, когда утром следующего дня мы пришли в столовую, сели за стол и приступили к завтраку.

Шамаханская действительно не спускала с меня настороженных глаз. Провожала взглядом, кажется, каждую ложку каши, которую я проглатывал.

«Хорошо, что еда здесь невкусная, — отозвался я. — Аппетит не испортишь. Но ты прав, эта змея за мной следит не отрываясь. Неужели откуда-то узнала, что я в Коллегии работаю?»

«Это вряд ли. Скорее, у неё, как у всех примитивно мыслящих, хорошо развиты инстинкты. Она чувствует исходящую от тебя опасность, но чем именно ты можешь быть опасен, пока не поняла. Надо усыпить её бдительность».

«Каким образом?»

«Притвориться, что она тебе нравится, что ты ей доверяешь. Что остаёшься здесь не для того, чтобы её контролировать, а просто хорошо проводишь время. Надо вызвать дамочку на разговор по душам».

Возможность разговора по душам выдалась через некоторое время после завтрака. Выйдя из своей комнаты, я увидел стоящих в коридоре Шамаханскую и экономку Федору Степановну.

— Выбить перину! — кричала Шамаханская в ухо экономке. — Слышите? Вы-бить пе-ри-ну!

— Собрать малину? — недоуменно вопрошала Федора Степановна. — Да помилуйте, барыня, откуда же сейчас малина? Май на дворе, ещё даже земляника не пошла. Да и то сказать — малина у нас в последние годы совсем измельчала. Прямо скажем, паршивая стала малина. Надо бы у соседа Кузякина саженцы откопать. Вот уж у кого малина так малина.

— Да какая ещё малина! — Шамаханская всплеснула руками. — Перина, я вам говорю! Перину надо выбить. Слышите?

По тому, как хитро блеснули глаза экономки, я вдруг понял, что всё она прекрасно услышала. Старухе просто отчаянно не хотелось выполнять распоряжения барыни. А пожалуй что и глумиться над ней нравилось.

Я застучал по коридору костылём, направляясь к женщинам.

— Римма Романовна говорит о перине, — подойдя ближе, сказал экономке я. — Она просит выбить перину. Распорядитесь, будьте добры. — И чуть заметно подмигнул.

— Ах, пери-ину, — протянула Федора Степановна. — Ну так бы сразу и сказали! Сделаем, барыня, не извольте сомневаться.

Она изобразила намёк на поклон, развернулась и ушла.

— Благодарю вас, — сказала Шамаханская. — Здешняя прислуга совершенно невыносима, просто ужас что такое! У Николая Теодоровича, к сожалению, не достаёт твёрдости, чтобы держать их в железных рукавицах. Ну, ничего. Это мы скоро поправим. В своём доме я не потерплю подобной распущенности.

— Не сомневаюсь, — поддакнул я. — Чувствуется, что вы умеете обращаться с большим штатом прислуги.

Я безбожно врал. На самом деле, о Шамаханской у меня сложилось такое мнение: едва ли у неё когда-то была даже единственная горничная, не говоря уж о большом штате. Люди, выросшие в окружении слуг, ведут себя иначе. Но Шамаханская приняла мои слова за чистую монету и польщённо улыбнулась.

— О, я выросла в очень богатой семье! Не в России, в другой стране, которую не хочу называть.

Она вышла из дома на террасу и опустилась в кресло. Я расценил это как приглашение и присел в соседнее.

— Ах, какое у меня было детство! — мечтательно продолжила Шамаханская. — Вообразите только: прекрасный дом с белыми колоннами, тенистые аллеи, цветущие розы. Даже пруд с лебедями! И фонтаном, и золотыми рыбками.

— Да что вы говорите? — поддержал беседу я.

— Да-да! Папенька и маменька пылинки с меня сдували, я была их единственным ребёнком. На именины мне подарили пони и огромную куклу, которая умела закрывать глаза. Но однажды сказка закончилась. Мои родители умерли, и я осталась одна-одинёшенька. Бедная невинная девочка, которая совершенно не знала жизни и о которой некому было позаботиться. Все наши деньги разворовали злые люди, мне пришлось самой устраивать свою судьбу.

— Сочувствую, — снова поддакнул я. — И чем же вы занимались?

— О, вы не поверите! — Тут Шамаханская ненадолго задумалась. Но не так, как задумываются, припоминая события, а словно колеблясь: который из вариантов выбрать. — Я была художницей! — объявила она. — Я с детства любила рисовать и стала очень популярной. Мои картины продавались везде, даже в Москве в Центральном пассаже. Вы бывали там?

— Не часто, — прикладывая немалые усилия к тому, чтобы сохранять серьёзный вид, сказал я.

Знатоком искусства я себя не считал, но тем не менее знал, что картины обычно продают в картинных галереях, а также на выставках и вернисажах. Раскрашенные литографии, которые продавали в торговых рядах, по сути, даже картинами не являлись.

— Ох, зайдите! — порекомендовала Шмамаханская. — Там столько товаров — право слово, не описать! — Лицо её затуманила мечтательность. — А ещё меня везде приглашали. Да-да, в самые лучшие дома, на все приёмы! Я была просто нарасхват, не успевала менять наряды. Но потом… Ах. — Шамаханская вздохнула и прижала руку к груди. — Увы, моё счастье было недолгим. А ведь всё так чудесно начиналось! Мне сделал предложение один чрезвычайно богатый, знатный человек. Называть его фамилию я не буду, она слишком известна в обществе. Он был исключительно красив, прекрасно пел и дарил мне просто сумасшедшие подарки! Однажды подарил карету, а в другой раз — дворец. Воображаете?

Я покивал, всем своим видом подтверждая, что в наше время многие так делают. Дарят дворцы направо и налево, почему бы и нет.

— Я жила с ним в чудесном доме на Пречистенке. Собственный выезд, куча слуг, званые обеды и променады. Но потом… О, это такая грустная история, я не могу вспоминать её без слёз. — Шамаханская достала из рукава батистовый платочек. — У него оказались премерзкие дети! Совершенно невоспитанные.

— То есть ваш избранник был женат? — уточнил я.

— Нет-нет, ну что вы! — спохватилась Шамаханская. — Это были… э-э-э… его младшие сёстры. Наглые, отвратительные девчонки! Они буквально житья мне не давали, пяти минут не могли посидеть спокойно, как подобает хорошим детям. И однажды чаша моего терпения переполнилась. Я ушла от него буквально в чём была! Не захватила ни своих нарядов, ни драгоценностей, ни даже подарков, которые он мне дарил. После он долго писал, на коленях умолял меня вернуться. Но я была непреклонна. — Шамаханская всхлипнула и вытерла глаза платочком. — И вот я здесь.

— Действительно очень грустная история, — сказал я.

— Барыня! — На террасе появилась экономка. — Которую перину выбивать? Ту, что у барина в спальне, он не отдаёт. Подите прочь, говорит. Я сейчас занят, в потолок гляжу.

— Ах, ну вы видите, что творится! — Шамаханская, всплеснув руками, вскочила с кресла. — Ничего без меня сделать не могут.

Она вместе с экономкой скрылась в доме.

«Н-да, — сказал Захребетник. — Вот уж врать здорова! Ни слова правды не сказала».

«Зато на мой счёт, кажется, успокоилась, — заметил я. — Решила, что меня удалось разжалобить. Так же, видимо, как когда-то зубовского папашу. И что теперь я на её стороне».

«Хорошо бы, кабы так…»

«И кстати, относительно „ни слова правды“ ты ошибся. Один раз Шамаханская проговорилась».

«О чём?»

«Она упомянула особняк на Пречистенке. Я уверен, что он существует — так же, как и его хозяин, со всеми своими слугами и выездами. И что Шамаханской доводилось там бывать. Только, разумеется, не в качестве хозяйки дома, а горничной, например. Или… Гувернантка! — осенило меня. — Её, видимо, наняли гувернанткой к детям, которых она по определению терпеть не может. А потом, должно быть, и впрямь случилась какая-то история, из-за которой ей пришлось бежать в деревенскую глушь».

«Похоже на правду, — согласился Захребетник. — Только чем это тебе поможет уличить мерзавку?»

«Разберусь. Поехали!» — Я взял костыль и поднялся с кресла.

Разумеется, Зубов и дети, увидев, что я подошёл к машине, напросились ехать со мной. Принцесса с недовольным рычанием, что её забыли, тоже запрыгнула на сиденье.

Узнав, что я еду на железнодорожную станцию, Зубов азартно потёр руки. Оказалось, что рядом со станцией есть небольшой рынок. Зубов сказал, что купит курицу и уговорит кухарку её пожарить. А лучше двух куриц. А ещё лучше — молочного поросёнка. И чтобы его приготовили с картошкой и хреном.

Леночка застенчиво спросила про мороженое. Лука мечтательно вспомнил разноцветных петушков на палочке. В итоге, когда мы доехали до станции, мои пассажиры выскочили из машины раньше меня и побежали чревоугодничать.

А я подошёл к небольшому деревянному строению, стоящему в начале платформы. Дверь украшала надпись: «Начальник станции».

Я постучал и заглянул внутрь. Хотел спросить, откуда можно отправить телеграмму, но на столе начальника увидел вещь гораздо более удобную: телефонный аппарат.

Мундира на мне не было, но удостоверение, которое предъявил, подействовало безотказно. Начальник станции, усатый дядька средних лет, уважительно взглянув на мой костыль, предложил мне сесть в его кресло, взял со стола коробку папирос и вышел на улицу.

Я набрал знакомый номер. Только бы он не успел никуда убежать! Сегодня ведь выходной. Но квартирная хозяйка Ловчинского сказала, что Владимир Сергеич дома, и скоро в трубке раздался его голос.

— Миша?.. Здорово! А мне сказали, что ты в деревню уехал.

— Да уехать-то уехал, но тут видишь, какое дело…

Я изложил Ловчинскому суть вопроса и спросил, не могут ли посодействовать в решении его информаторы? Мне всего-то надо: определить, кто из богатых господ с собственными выездами, проживающих на Пречистенке, имеет двух — предположительно — дочерей, не взрослых, но и не совсем малышек, и что за некрасивая история произошла около года назад между этим человеком и — опять же, предположительно — гувернанткой дочерей?

Ловчинский хохотнул.

— Информатор, говоришь? Ну, что тебе сказать — везучий ты парень, Миша! Сейчас я тебе этого информатора к аппарату приглашу, сам у неё всё спросишь.

— Э-э, — только и успел проговорить я.

А Ловчинский уже говорил — не в трубку, удаляясь от телефона:

— Машенька! Подойди сюда, будь любезна!

Норд поздоровалась со мной так бодро и непосредственно, как будто её нахождение воскресным утром в квартире у Ловчинского было чем-то само собой разумеющимся. Я мысленно пожелал другу семейного счастья и принялся излагать суть дела.

— Шамаханская, Римма Романовна, — повторила Норд. — Нет, не слышала. Впрочем, она могла назваться другим именем. Особняк на Пречистенке, вы говорите? Девочки-подростки и собственный выезд?

— Да. И какая-то история с гувернанткой.

— Хозяин её соблазнил и выгнал? — вспыхнула праведным гневом Норд. — Ах, эти мужчины! Бедная девушка!

— Читайте поменьше бульварных историй, — посоветовал я. — Я бы предположил, что в данном случае жертвой оказался хозяин.

— Хозяин? Жертвой? — Норд мгновенно забыла о несчастной соблазнённой девушке и переключилась на другой сюжет. — Благородный господин пал жертвой прожжённой интриганки?

— Вот это вам и предстоит узнать. Буду чрезвычайно признателен.

— Разузнаю, Михаил Дмитриевич, — пообещала Норд. — Выясню всё до мельчайших деталей! Но с одним условием.

Я вздохнул.

— Слушаю вас.

— Вы позволите мне приехать и взять интервью у этой дамочки раньше, чем сдадите её в полицию. Изобличить её должна я!

— Идёт, — раньше меня ответил Захребетник. — Адрес, по которому я нахожусь, у Ловчинского есть. Приезжайте немедленно, как только что-то узнаете. Но имейте в виду: информация должна быть точной! Подтверждённой словами не только вашими, но и владельца особняка.

— Вы будете учить меня работать, Михаил Дмитриевич? — фыркнула Норд. — Дышите свежим воздухом, поправляйте здоровье, а сбор информации предоставьте профессионалу! До скорой встречи!

Она положила трубку на рычаг.

— И вам не скучать, — сказал я загудевшей трубке.

Оставил на столе начальника рубль и вышел.

Стоит ли говорить, что с рынка мои пассажиры вернулись нагруженными как ломовые извозчики. Даже у Леночки на шее висела связка баранок, а в руке она несла пучок разноцветных петушков на палочке.

По дороге домой мы бурно обсуждали, как уговорить кухарку наварить нам мясных щей вместо постных и нажарить котлет так, чтобы не вызвать гнева Шамаханской.

— Скажем, что Миша посещал земскую больницу, и доктор ему сказал, что для восстановления здоровья кушать надо непременно котлеты! — предложил Зубов. — И пирожки с мясом! И жаркое из телятины! Главное, чтобы она наготовила, а уж как половчее съесть — это нашего брата учить не надо.

Дети и я идею горячо одобрили. Но когда мы подъехали к дому, оказалось, что сразу бежать на кухню не получится — на террасе нас дожидались.

В креслах у стола, где утром я беседовал с Шамаханской, сидели Николай Теодорович и два незнакомых мужчины примерно его возраста. Шамаханская, как обычно, стояла рядом с Николаем Теодоровичем, выглядывая из-за его плеча.

— А вот и Гришка, — провозгласил Зубов-старший при виде сына. — И друг его.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Михаил Дмитриевич Скуратов, — напомнил я.

— Да-да. — Зубов-старший сделал вид, что помнит.

— Рад приветствовать, Григорий Николаевич! — всплеснул руками толстенький лысый господин в полосатых брюках. — Ах, ну какой же вы лихой красавец стали! Просто слов нет. Верно я говорю, Порфирий Иванович?

Второй гость, худощавый мужчина с крючковатым носом, согласно закивал.

— Приятно познакомиться, драгоценный Михаил Дмитриевич, — Толстенький господин пожал мне руку. — Моя фамилия Кузякин. Мы с Порфирием Ивановичем соседи многоуважаемого Николая Теодоровича. Неподалёку тут проживаем, за рощинским лесом. Ежели напрямую, то в трёх верстах.

— Оговорился ты, Матвей Тихонович, — поправил Порфирий. — Лес-то нынче не рощинский, а петуховский.

— Да, верно, это я по старой памяти. Теперь-то петуховский. Но мы, собственно, чего пришли. Порядку не стало в округе, любезный Григорий Николаевич, вот что.

Кузякин просительно посмотрел на Зубова. Зубов недоуменно посмотрел на меня.

— Да разве же я порядок нарушаю? Подумаешь, на Масленой неделе чьи-то сани увёл, чтобы с горы кататься, — ну так то когда было? Да и сани-то — сущий хлам! Нас с товарищами всего восемь человек в них село, и ещё один на гармошке играл, а они возьми да развались! Прямо скажем — барахло, а не сани.

Кузякин махнул рукой.

— Ах, да за сани на вас Прасковья Андреевна давно не сердится. Право слово, уже и думать забыла; хотя говорит, что на них ещё при её деде за дровами ездили и при внуках могли бы. Хорошие были сани, и ход резвый, нда-с… Но не о том речь, любезный Григорий Николаевич. Порядку не стало, вот о чём я говорю! Порядок навести надо бы.

И Кузякин снова просительно посмотрел на Зубова. А в голове моего друга, судя по озадаченному выражению лица, просьба навести порядок категорически не стыковалась с его персоной. Обычно там, где появлялся Зубов, порядок не возникал, а рушился — потому он никак не мог взять в толк, чего от него хотят.

— Будьте любезны пояснить, о чём речь, — пришёл на помощь Зубову я. — Я в ваших краях человек новый и не вполне вас понимаю.

— Так о разбойниках же, уважаемый Михаил Дмитриевич. — Кузякин тяжело вздохнул. — Житья от них не стало, вот что!

— Разбойники? — Я вспомнил о столкновении, которое мы наблюдали на дороге. — А что же они, на проезжих нападают?

— Нет-нет! Проезжих разбойники не трогают. И вообще ни на чьи земли не лезут, кроме как на петуховские.

— Так у Петухова земли-то сколько, — вмешался Порфирий Иванович. — И поля, и сады, и луга заливные! Лес, опять же — своего было немало, а теперь рощинский тоже его. Потому, видать, и выходит, что разбойники только там безобразничают.

— Так, — кивнул я. — И вы, получается, приехали к Григорию Николаевичу по просьбе этого Петухова?

— Нет-нет, ну что вы, — Кузякин замахал рукой. — Кто я такой, чтобы сам боярин Петухов ко мне с просьбами обращался? После того, как Рощиных не стало, Петухов у нас, считай, самый знатный человек в округе. А за разбойниками как раз его люди и гоняются! Уж скоро год как ловят по всему уезду — изловить не могут. А то, что при этом чужие поля да огороды топчут, — на это им, когда в раж войдут, наплевать. Ломятся, ровно слепые лоси, без разбору, где там чьё хозяйство. Плетни крестьянам ломают, зверя в лесу пугают. Мы губернатору пробовали жаловаться, а он только руками разводит. Мол, ничего не поделаешь — боярские люди. Ждите, мол, покуда разбойников изловят, тогда уж божьей милостью всё само прекратится.

«Дороги в уезде, видимо, ремонтируются по тому же принципу, — хмыкнул Захребетник. — Сами собой да божьей милостью… Вот что, Миша, запиши-ка в ежедневник: когда с зубовским папенькой порешаем, надо будет губернатора навестить. Давненько я с губернаторами не толковал».

— А третьего дня петуховские люди у речки магией бабахали, — присоединился к жалобам Кузякина Порфирий Иванович. — От нашего имения хорошо было видать. Ух, и страсть же творилась! Так и пуляло, так и пыхало! Это, говорят, Петухов своим мужикам магические ружья из Москвы выписал. Ежели бы дождь тогда не прошёл и трава сухая была — пожар бы устроили, как пить дать.

— Верно, — согласился Кузякин. — Ближнюю мельницу они уже сожгли — так долго ли, спрашивается, дальнюю сжечь? А дальняя стоит аккурат там, где Прасковьи Андреевны берег начинается. А за нею и мой, рукой подать! В общем, Григорий Николаевич, дорогой! По-соседски просим: приструните разбойников! Петуховские люди с ними, может, когда-нибудь и сладят, да только нам они к тому времени все поля повытопчут. И дай бог, чтобы хоть без пожара обошлось. — Тут они с Порфирием Ивановичем дружно перекрестились и с надеждой уставились на Зубова. — А мы поможем, Григорий Николаевич, не сомневайтесь. Десяток человек соберём, а то и два. Все окрестные дворяне, кто помоложе, готовы и сами участвовать, и мужиков для такого дела отобрать подходящих.

— Мы бы, может, одни попытались, — досадливо сказал Порфирий Иванович, — своими, как говорится, силами, да только пёс их знает, где этих разбойников искать! Петуховские люди который месяц ищут, найти не могут. И опять же: даже если мы их логово найдём, дальше-то что делать? Мы — на разбойников, а они — врассыпную, чтобы в другое место перебраться? Да и магия у них к тому же, а мы в таких делах не сведущи. Тут, понимаешь, стратегия нужна. А у нас из военных людей на весь уезд — старик Бабашников, двоюродный брат покойного супруга Прасковьи Андреевны. Но он уже в глубоких летах, ревматизмом мается. А вы, Григорий Николаевич, военный настоящий — эвон, сабля у вас, шпоры. Окажите по-соседски божескую милость.

— Гришенька, ты просто обязан помочь этим достойным людям! — вмешалась в разговор Шамаханская. — Твоему папеньке будет исключительно приятно, если ты уничтожишь разбойников. Подумаешь, какая-то там магия! Воюют не числом, а умением. Верно, дорогой? — Она заглянула в лицо Николаю Теодоровичу. — Тебе будет приятно, если твой сын проявит воинскую доблесть?

Зубов-старший горделиво расправил плечи и посмотрел на Григория.

— Да и Кирилл Петрович будет гордиться таким зятем, — продолжила ворковать Шамаханская. — Одним словом…

— Одним словом, дать ответ должен я, а не вы, — оборвал её Зубов. — Говорите за папеньку, он уж привык. А за меня не надо.

Шамаханская обиженно поджала губы. Зубов повернулся к соседям.

— Обещаю, господа помещики: до тех пор, покуда с последнего разбойника шкуру не спущу, назад в Москву не уеду! Слово гусара. Собирайте ополчение, завтра поутру будем атаковать.

Н-да. Если бы я и собирался отговаривать Зубова от этой авантюры, после его заявления пришлось бы передумать. Сообщение о том, что разбойники вооружены магией — мы наблюдали их сражение с людьми Петухова собственными глазами, — бравого гусара больше раззадорило, чем напугало. Вопросом, кто так хорошо вооружил этот сброд, я решил озадачиться позже. Сейчас нужно было решить, как действовать — потому что Зубова не переубедить, мысленным взором он уже видит себя с саблей в руке во главе отряда ополченцев.

Соседи принялись наперебой благодарить Григория Николаевича. Пообещали заглянуть ко всем заинтересованным лицам и передать добрую весть.

— И к Марье Кирилловне я непременно заскочу, — пообещал Кузякин. — Кирилл Петрович-то, говорят, в отъезде, но хоть её порадую! Их-то землям чаще всего достаётся, как мёдом этим мерзавцам там намазано. А уж как Марья Кирилловна услышит, что вы согласны ополчение возглавить, так перед этаким храбрецом ни за что не устоит!

Кузякин посмотрел на Зубова так выразительно, что я понял: вчерашнее несостоявшееся сватовство не секрет уже ни для кого.

Пока Николай Теодорович и Шамаханская провожали соседей, мы с Зубовым отнесли на кухню контрабандные продукты. По дороге встретили Федору Степановну и поделились с ней коварными планами. Экономка пришла в восторг. Пообещала, что кушанья приготовят как надо, уж за этим она проследит.

Препоручив таким образом дальнейшие хлопоты, мы с Зубовым притаились в беседке. Стратегически она оказалась чрезвычайно удобным объектом: все подступы просматриваются, незамеченным никто не подойдёт и подслушать нас не сможет. А за ажурными решётчатыми стенами и плетями дикого винограда со стороны вообще не видно, что внутри кто-то есть.

— Ты заметил, как Шамаханская обрадовалась возможности отрядить тебя охотиться на разбойников? — спросил у Зубова я.

Он скривился.

— Заметил, как не заметить. Думает, небось, что мне там башку проломят — то-то ей будет радости! Да только не на того напала. Неужто со мной какие-то задрипанные деревенские разбойники сладить сумеют? Вспомни, как мы с тобой на Рождество банду брали, — ух! Только перья летели.

— Угу, — кивнул я. — Брали, было дело. Да только на Рождество я с тобой был, а теперь у меня эта пакость, — я кивнул на костыль. — По лесу лазить с ним не очень удобно. Сунетесь вы к разбойникам — а они вас магией! И что ты делать будешь?

— Ай, — Зубов отмахнулся. — Ну какая там у этой деревенщины магия? На один залп их, может, и хватит. А дальше, как увидят, кто против них вышел, — лапки кверху задерут и будут просить пощады. Мне бы волю — я бы этих, с позволения сказать, разбойников сам одной левой раскидал, никакое ополчение бы не понадобилось. — Он горделиво выпрямился и подкрутил ус.

— Ладно, — пряча улыбку, сказал я. — Но позволь мне хотя бы подождать тебя в автомобиле на дороге. Ты ведь после подвига уставший будешь. Неужто домой пешком идти?

— И то верно, — согласился Зубов.

На следующее утро, едва мы успели подняться, к дому начало подтягиваться «ополчение».

Состояло оно из таких же, как зубовский папаша, мелкопоместных дворян в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. Некоторые привели с собой прислугу, мужиков покрепче. Вооружены ополченцы были в основном охотничьими ружьями, но присутствовали также два проржавевших насквозь кремнёвых пистолета и дуэльная рапира с потемневшей от времени рукоятью.

Украшением арсенала стала алебарда — навскидку бывшая в употреблении лет за двести до того, как на российский престол вступил Пётр Юрьевич Пожарский. Её, по всей видимости, перед выходом почистили и насадили на новое древко. Тащивший алебарду рослый мужик-крестьянин поглядывал на оружие с опаской.

— Н-да, — оглядев алебарду, пробормотал Зубов. Но тут же подбодрил держащего её мужика: — Доброе оружие! Грозное. Ты её, главное, держи покрепче. Не потеряй.

Карты уезда у зубовского папеньки, разумеется, не было, и ни у кого из соседей такой роскоши тоже не нашлось. Пришлось мне самому набрасывать схему на листе бумаги. Чтобы воевать с разбойниками, для начала следовало понять, где их искать. Мне не давала покоя мысль о том, что петуховские люди, прочесавшие, по словам соседей, весь уезд вдоль и поперёк, найти разбойничье логово не смогли.

Когда я поделился этой мыслью с Зубовым, он скривился.

— Ай, Миша, ну что там у Петухова за люди — егеря да крестьяне? Они, небось, толком и не ищут ничего, только видимость создают. Барину сказали, что пошли разбойников ловить, а сами в копну сена забрались да дрыхнут. Зато уж как разбойники появятся, они тут как тут — удаль свою показывать. Я петуховских мужиков знаю. На словах храбрецы, а на деле трусы да лентяи, лишний раз палец о палец не ударят.

На мой взгляд, всё было далеко не так просто, но спорить с Зубовым я не стал. С помощью соседей, обступивших стол, кое-как набросал карту уезда и принялся выспрашивать, в каких местах видели разбойников. Эти места я отмечал на карте красным карандашом.

Результат превзошёл мои самые смелые ожидания. К тому моменту, как на условной карте появилась последняя красная точка, я мог уже с полной уверенностью указать наиболее вероятное место, где может находиться разбойничий лагерь.

— Вот здесь, — показал карандашом я. — В этом лесу. Петуховские люди там искали?

Ополченцы переглянулись.

— Да кто ж их знает.

— Ясно. Значит, тем более начинать следует отсюда. Выдвинетесь от дороги и будете прочёсывать лес.

— За мной! — воодушевлённо скомандовал Зубов.

Ополченцы дружно повалили к выходу из гостиной.

Во дворе люди расселись по каретам и бричкам, в которых приехали, мы с Зубовым подошли к автомобилю. И увидели, что на заднем сиденье спит Принцесса.

— Пуся, вылезай! — потребовал Зубов. — Мы едем воевать с разбойниками, тебе туда нельзя. Ты ещё маленькая.

Принцесса зевнула и отвернулась. Зубов беспомощно посмотрел на меня.

— Миша, скажи ей!

Я покачал головой.

— Нет, Гриша. Не буду я ничего говорить. Принцесса поедет с вами и, полагаю, сослужит хорошую службу. Пуся! Поможешь разбойников поймать?

Принцесса подняла лохматую голову и утвердительно гавкнула.

Пока мы добирались до места, я принял решение.

«Нет! Не отпущу я Зубова одного. Тоже пойду».

«С костылём наперевес — в атаку? — съязвил Захребетник. — Это сколько ж ты будешь ковылять?»

«Сколько надо, столько и буду. Даже если сильно отстану, всё равно в случае чего окажусь ближе, чем если на дороге останусь».

«Ох, Миша, — вздохнул Захребетник. — Как ты меня утомил!»

И в ту же секунду я почувствовал, что он исчез.

Через четверть часа мы прибыли на место, откуда я планировал начать операцию.

«Сиди в машине, — объявил появившийся вновь Захребетник. — Обещаю тебе, что от магии никто не пострадает».

«Ты уверен?»

«Абсолютно». — Захребетник гоготнул.

«То есть я ошибся, следов магии в лесу нет? Мы не туда приехали?»

«Этого я не сказал. Я сказал, что никто не пострадает».

И других комментариев я от ухмыляющегося Захребетника не добился. Впрочем, его слова меня успокоили. Если уж он говорит, что моя помощь не понадобится, — значит, не понадобится.

Я подозвал Принцессу и объяснил:

— Тебе нужно искать в лесу магию. Отведи Зубова туда, где её почуешь. И присмотри за ним заодно, чтобы глупостей не наделал, — понизив голос, добавил я. — Договорились?

Принцесса снова утвердительно гавкнула. В её глазах мелькнул знакомый зелёный огонёк.

— Ну, с Богом, — напутствовал я Зубова и команду.

Зубов воинственно взмахнул саблей и устремился к лесу. Принцесса в три прыжка его обогнала и побежала впереди. Следом спешили ополченцы. Мужик с алебардой взвалил оружие на плечо, как грабли.

Я покачал головой. Надо было всё-таки отобрать от греха! Не дай бог, заденет кого-нибудь.

Часы показывали десять утра.

Скоро солнце начнёт припекать, а сколько мне тут ждать — неизвестно. Отогнать бы машину куда-нибудь в тенёк… Оглядевшись по сторонам, я высмотрел несколько близко подступивших к дороге деревьев. Прекрасно, вот в их тени и расположусь.

Развернув машину и устроившись так, чтобы обеспечить себе максимально широкий обзор, я заметил, что на дороге показался человек.

Одет он был прилично, но не богато — в городе подобным образом одеваются служащие средней руки. Завидев автомобиль, человек замедлил шаг. Предсказуемая реакция — машина в провинции невиданный зверь, любому станет интересно.

Поравнявшись со мной, человек коснулся рукой полей шляпы и вежливо поклонился. Я ответил таким же вежливым кивком.

— Быть может, вам требуется помощь? — поколебавшись, спросил незнакомец. — Я мог бы позвать кто-нибудь.

Он был молод, лет двадцати пяти, с пышной шевелюрой пшеничного цвета и такими же пшеничными усами. Говорил незнакомец по-русски, но с ярко выраженным иностранным акцентом — на французский лад ставил ударения на последний слог.

— Благодарю вас, всё в порядке. Я поджидаю своего друга, штабс-ротмистра Зубова. Он пошёл прогуляться в лес.

— Вот как? Зубофф? — переспросил француз и неожиданно улыбнулся. — Надежда дворянства? Герой, чтобы победить разбойники?

— Именно, — я тоже невольно улыбнулся. — Вы знакомы?

— О, нет. Не имею чести. Разрешите представиться, — спохватился француз. — Моё имя Дефаж, я учитель в доме Кирилл Петрович, гувернёр для его младший сын. Присматриваю за мальчик и обучаю французский язык. — Он раскланялся.

— Михаил Дмитриевич Скуратов, — назвался я. — Друг Григория Николаевича Зубова. Постойте… Вы сказали, что служите в доме Кирилла Петровича?

— Да. Так, — кивнул Дефаж. — Я на днях видел вас, когда вы с господин Зубофф приезжали… гхм… нанести визит Марья Кирилловна. Мы не были представлены, но о том, что господин Зубофф возглавит охоту на разбойники, известно уже всем до последний крестьянин. О! — догадался он. — Так это что же, господин Зубофф уже приступил к поимке?

— Не буду скрывать — в лес он отправился с этой целью.

— О, как занятно! — восхитился Дефаж. — Вы позволите мне тоже ждать тут? Марья Кирилловна наверняка интересно знать, чем закончится этот операсьон.

— Пожалуйста, если вы не торопитесь. Вдвоём веселее.

— О, нет. Совершенно не торопитесь. Я иду со станция, — пояснил Дефаж. — Хожу туда каждый день спрашивать почта. Моя старушка мать живёт в Марсель и пишет мне письма.

— Вы ходите пешком? — удивился я. — Отсюда до станции не меньше шести вёрст.

— О, да! Только так. Пешком! Это пользительно для здоровье.

«Ещё один зожник на нашу голову, — проворчал Захребетник. — Хотя так-то, бери пример! Пешком человек ходит. Не то что некоторые — в булочную на такси».

«Купить автомобиль — между прочим, твоя идея, — огрызнулся я. — А у меня нога болит. Но вообще это странно. Почта сюда наверняка приходит не чаще раза в неделю и по определённым дням. Для чего же ему каждый день ходить на станцию?»

«Гуляет. Он так и сказал».

«Ну, допустим. А почему у него брючины внизу мокрые — как будто по траве шёл? Если идти по дороге, они не намокнут».

Захребетник изобразил, как закатывает глаза.

«В кусты забегал, приспичило. Ты по службе соскучился, что ли?»

«Есть немного, — признался я. — Сижу тут, как идиот, даже Зубову не могу помочь разбойников гонять».

Захребетник вдруг захохотал.

«Зубова там, кажется, самого гоняют!»

«С чего ты взял?»

Я встрепенулся, прислушался. И понял, что со стороны леса доносятся крики. Потом прогрохотал выстрел.

Я попытался выскочить из машины, тут же припал на раненую ногу и взвыл.

«Сиди! — одёрнул Захребетник. — Сто раз сказал: без тебя разберутся».

«Да⁈ А если там вдруг…»

«Если „вдруг“, тем более сиди. Чем ты им поможешь на одной ноге?»

Я сквозь зубы выругался. Дефаж посмотрел на меня недоумённо, собираясь о чём-то спросить, и в этот момент из леса выбежал человек.

Приглядевшись, я распознал в нём обладателя алебарды. Точнее, бывшего обладателя.

Мужик улепётывал из леса сломя голову, а за ним, потрясая алебардой, гнался приземистый бородатый дядька в зелёной фуражке лесника. За плечом у лесника болталось ружьё.

— Я вам покажу — зверей пугать! — разъярённо орал он. — Глухари да куропатки на яйцах сидят, у лисиц да зайцев детёныши только народились, а они тут устроили! Или думаете, что ежели я на денёк уехал кума навестить, то теперь в лесу что хошь, то и твори⁈ У-у, ироды! У-у, покажу я вам!

На помощь мужику, лишившемуся оружия в бою с превосходящими силами, спешили другие ополченцы. Один из них что-то кричал леснику, но тот, охваченный гневом, не слышал.

Рослый молодой крестьянин бежал быстро, и скоро лесник понял, что гонится за ним зря. Он остановился, обернулся и увидел ещё троих ополченцев.

— Ах, вы так! — возмутился он. — Вы вот, значит, как! — Лесник бросил алебарду, скинул с плеча ружьё и принялся заряжать.

Его намерения сомнений не оставляли. Троица бросилась врассыпную, залп никого не задел. Лесник принялся заряжать ружьё снова.

Захребетник ржал, как припадочный.

«Ой, не могу! Вот это я понимаю, природоохрана!»

Я прицелился и ударил по ружью лесникамагией. Бил аккуратно, так чтобы самого дядьку не задеть, а только выбить ружьё, — но не тут-то было. Лесник держал его до того крепко, что не устоял на ногах и вместе с ружьём кубарем покатился по земле.

Теперь Захребетник от смеха уже даже говорить не мог.

— Это кто ещё озорует⁈ — вскочив на ноги, заорал лесник. — Это что за безобразие⁈

Он завертел головой и увидел меня. Пригрозил мне ружьём. Я в ответ подвесил над дорогой шаровую молнию.

Вот теперь лесник открыл рот. До него дошло.

— Успокойтесь, любезный! — крикнул я. — Ваши требования, безусловно, справедливы, но вы, боюсь, не вполне уяснили суть происходящего. Подойдите сюда. Сам я хожу, как видите, не очень хорошо.

Не знаю, что подействовало больше — мой командный тон, костыль или шаровая молния, но лесник послушался.

— Да я же это, ваше благородие, — бухтел на ходу он. — Я-то ничего; да только сколько ж терпеть-то можно? С самой осени — что ни день, то бегают! И добро бы хоть по опушкам, так ведь нет! В самую чащу прутся. Давеча один в волчью яму провалился. Неделю назад другой чуть в болоте не утоп. А вытаскивать их, спрашивается, кто будет? Эдак и спину надорвать недолго. И я тут, между прочим, для того поставлен, чтобы за зверей да деревья отвечать, а не за чужую дурость! Орут, стреляют — никакого на них угомону. Зимой поутихли было, а как снег сошёл, так сызнова принялись. Лесу по весне покой нужен, он сил набирается. С него нынче, окромя хвороста, и взять-то нечего. А они — ишь, прут!

— Не серчай, любезный. — Я хлопнул сердитого дядьку по плечу. — Они тебе помочь хотят, разбойников из леса выгнать. Чтобы вся эта беготня прекратилась раз и навсегда.

— Да неужто? — лесник недоверчиво вскинул брови.

— Точно тебе говорю. Разбойники эти не у тебя одного — у всех уже в печёнках сидят.

Успокаивая лесника, я продолжал смотреть в сторону опушки. Из леса продолжали выходить разогнанные суровым служивым ополченцы, но Зубова среди них не было.

— А где Зубов? — спросил я.

— Он впереди всех бежал, — доложил мужчина лет сорока — если я правильно запомнил, зять Порфирия Ивановича. — Так сказать, в авангарде. Как в лес зашли, так собачка ваша рванула куда-то, а Григорий Николаевич за ней припустил. Те из нас, кто так шибко бегать может, догонять его бросились, а остальные отстали. Начали перекрикиваться. И вот, пожалуйста, — он опасливо кивнул в сторону лесника. — Накликали беду. Стрельба, крики, куда бежать — никто не разберёт… Ты, Михеич, для чего палить-то начал?

— А что мне было делать, — проворчал лесник. — Орёте на весь лес, несётесь как оглашенные! А я здесь для того поставлен, чтобы, значит, не нарушать.

Дефаж стоял чуть поодаль и с интересом прислушивался к перебранке.

Я вздохнул.

«Молодцы ополченцы, нечего сказать. Это сколько ж их там в лесу осталось? Вместе с Зубовым человека четыре, не больше».

«Ничего, управятся», — ухмыльнулся Захребетник.

«Ты уверен? Принцесса ведь магию почуяла!»

«Почуяла, не сомневайся».

«И как же они?»

«Ну, как? Как всегда бывает в схватках с разбойниками. Кто смертью храбрых не погибнет, тот выживет… Миша, да успокойся ты! Ничего с твоим Зубовым не случится. А вот, кстати, и он».

В следующую секунду из леса выбежала Принцесса, а за ней Зубов.

— Миша! — заорал он, увидев меня. — Виктория!

Собравшееся около меня войско загомонило и принялось бросать вверх шапки.

«Какая-то странная виктория, — заметил я, пока Зубов быстрым шагом приближался к нам. — Ни одного пленного не вижу».

«Бывает», — гоготнул Захребетник.

— Нашли разбойников, — с гордостью объявил Зубов.

— И где же они?

— Удрали! — Он беспечно махнул рукой. — Но лагерь мы нашли. Шалаши, землянки — видать, давно там окопались.

— Ничего не понимаю, — нахмурился я. — Разбойники бежали, когда вы накрыли их лагерь?

— Да не-ет же, — Зубов досадливо вздохнул. — Их там вовсе не было. Пусто.

Захребетник ухмыльнулся.

«А я тебе говорил, что никто не пострадает!»

«То есть ты знал, что в лагере никого нет?»

«Конечно».

«А почему не сказал?»

«А чего я буду людей расстраивать? Смотри, как хорошо получилось, — пробежались, воздухом подышали. Собачку выгуляли».

«Да ну тебя!»

Захребетник довольно заржал.

— Эти мерзавцы, видать, услыхали, что мы идём, перепугались насмерть и дёру дали, — торжествующе сказал Зубов. — Теперь уж не вернутся!

Я с сомнением покачал головой.

— Лагерь? — изумился лесник. — Разбойничий? Не может такого быть! Я этот лес как свои пять пальцев знаю.

— Так чего же ты сам разбойников не прогнал, коли знаешь? — огрызнулся Зубов. — Если боязно было, то почему петуховским мужикам не показал, куда идти?

— Да потому что нету там никакого лагеря!.. Ваше благородие! — Лесник повернулся ко мне. — Святой истинный крест — нету! Кабы был, так неужто я бы не знал?

— Обожди. А это у тебя что?

Я смотрел на предмет, который Зубов держал в руке. Он разжал кулак. На ладони лежала глиняная свистулька — птичка с отломанным хвостом.

Зубов пожал плечами.

— Да чёрт её знает, это Пуся нашла.

— Гав! — подтвердила Принцесса, заставив окружающих вздрогнуть.

— Детишки деревенские, небось, играли да потеряли, — продолжил Зубов. — А Пуся зубами схватила, хрясь — и откусила хвост. А то, что осталось, давай мне в руки совать. Я пытался выбросить, но куда там! Пока не подобрал, не успокаивалась.

— Угу. — Я осмотрел свистульку. — Дай угадаю: сразу после того, как Принцесса сломала эту штуку, вы увидели лагерь. Верно?

— Верно! — удивился Зубов. — Откуда ты знаешь? Лагерь там буквально в двух шагах был. И главное, место приметное — светлая поляна, ручей течёт. Если лес обшаривать, невозможно не наткнуться. Где у этих петуховских сыскарей глаза были, не понимаю.

— Да вот так вот и невозможно. — Я подбросил свистульку на ладони. — Это охранный амулет. Не самый сложный, из дешёвеньких. Не защита как таковая — если знать, куда идти, преградой он не станет. Но зато отводит глаза. Тебе просто не хочется смотреть в сторону защищаемого объекта, ты проходишь мимо, не приглядываясь. Дёшево и сердито.

— И-ишь чего, — протянул Зубов, недоверчиво рассматривая свистульку. — А когда Пуся его разгрызла…

— Защита исчезла, — кивнул я. — И вы заметили лагерь.

— А я говорил! — Лесник ударил себя в грудь. — Я говорил, что лес знаю! Ежели бы не эта пакость, давно бы разбойников разогнал.

— Ты не виноват, — кивнул я. — Для того чтобы их гонять, надо было знать, где искать. А точнее — что.

— Простите, мсье Скуратов! Верно ли я понял? — Дефаж приблизился к нам и во все глаза смотрел на свистульку. — Ваша собака нашёл в лесу магический артефакт? А когда она его уничтожил, стал виден лагерь разбойников?

— Именно так, — кивнул я.

— Но как же она это сделал? — Дефаж в изумлении уставился на Принцессу. — Никогда не слышал о таких собаках! И вы, мсье. — Он перевёл взгляд на меня. — Я видел, как виртуозно вы ударили в ружьё этот лесник. Вы, должно быть, очень сильный маг! Право, я в восхищении.

— Да ещё бы. Миша у нас и не так может, — объявил Зубов. — Он служит в…

Я поспешил наступить другу на ногу и заверил всех присутствующих:

— Григорий Николаевич склонен преувеличивать мои способности. Кое-что я могу, но по сравнению с умениями настоящих магов это сущее баловство… Однако, господа, становится жарко! И лично я сомневаюсь, что разбойники воротятся в лагерь.

— Да пусть только попробуют, — встрепенулся лесник. — Ужо я им вернусь!

— Вот-вот, — кивнул я. — На какой-то период покой мирным жителям мы обеспечили. Посему предлагаю сейчас отправляться по домам, а дальнейшую стратегию разработать позже.

— И то верно, — поддержал меня зять Порфирия Ивановича. — В самом деле, господа, сколько ж можно воевать? Уже и обедать пора.

«Какой-то ты, Миша, грустный», — заметил Захребетник, когда мы ехали домой.

Зубов во всё горло распевал победную песню, Принцесса ему подвывала. А я к езде по местным ухабистам дорогам уже приноровился, мог себе позволить погрузиться в мысли.

«Я не грустный, я о разбойниках думаю. Для деревенских мужиков они какие-то слишком уж сообразительные, не находишь? Магические амулеты где-то берут. От преследователей скрываются так ловко, что те их с самой осени поймать не могут. А в день, когда мы искать собрались, они из лагеря ушли. Хотя там, Зубов говорил, даже кострище ещё тёплое было. И аккуратно на этой поляне всё, ничего не разбросано. То есть разбойники поднялись утром, спокойно, без спешки, позавтракали, собрали свои пожитки и разошлись. Как будто они знали не только о том, что мы придём, но и в котором часу это будет!»

Захребетник зевнул.

«Ну а чего ты хочешь? Вы из своего похода секрета не делали. Полгода в лесу на подножном корму дюжине здоровых мужиков выжить — можно, конечно, но сложно и муторно. А главное зачем, если кто-то в окрестных деревнях готов их кормить? Вот этот же кто-то им о вашем походе и сообщил».

Несмотря на то, что бандитов мы даже не встретили, Зубов и его ополчение возвращались с «военной операции» в приподнятом настроении. Я бы даже сказал, чересчур восторженном, будто они победили преступность во всём уезде.

— Мы должны отпраздновать эту победу! — заявил Зубов.

Провинциальное воинство его единодушно поддержало дружным рёвом. Тут же выбрали нескольких «гонцов» и отправили их верхом в трактир за выпивкой и закуской. А отряд неспешно двинулся в Архарово, обсуждая, как они сегодня «ух!». И что теперь уж в округе будет порядок, и вообще, они сделали работу, с которой не смог справиться губернатор.

Наблюдая за их похвальбой, Захребетник покатывался со смеху. Да и я тоже с трудом прятал улыбку, но вмешиваться не стал. Пусть себе радуются! Подозреваю, что и через десять лет окрестные помещики будут вспоминать сегодняшний поход как самое эпическое сражение, а количество повергнутых бандитов превысит население губернии.

Когда провинциальное воинство вломилось в усадьбу, из особняка тут же выскочила Шамаханская. И в своём привычном стиле попыталась испортить людям праздник:

— Что за безобразие? Николай Теодорович отдыхает после медитации. Вы мешаете его астральным практикам своими криками!

Надо отдать должное Зубову, он разобрался с ней буквально за минуту. Взял под руку, отвёл в сторонку и с грозным выражением лица начал выговаривать:

— Римма Романовна, не вы ли сами настаивали, чтобы я возглавил дворянское ополчение?

— Да, но…

— Соответственно, как предводитель, я обязан принимать этих людей в нашей усадьбе. А вы своими заявлениями бросаете тень на имя батюшки. Что будут говорить в уезде? Что в доме Николая Теодоровича отказали в гостеприимстве героям сегодняшней битвы⁈

Шамаханская сделала невинный вид, стала лопотать, что хотела как лучше, и постаралась быстро ретироваться. Тем более что «гонцы» привезли провизию с выпивкой, и её перекосило от запахов ветчины и прочих закусок.

Прямо в саду поставили столы, и ополчение устроило весёлую пирушку. Со здравицами самому лучшему командиру, тостами и бесконечными разговорами о победе над разбойниками. Я посидел с ними немного, поднял пару бокалов и потихоньку ушёл, сославшись на больную ногу. Нет, компания собралась там вполне приятная, но слишком уж громко хохотал Захребетник, слушая их разговоры. У меня даже голова разболелась от его непрерывного мысленного смеха.

В дом, где тигром в клетке сидела Шамаханская, идти не хотелось. Так что я отправился в дальнюю часть сада, где играли дети. Как оказалось, больше всего смене компании обрадовался Захребетник. Он отобрал у меня управление и затеял играть с детьми в прятки. Причём бессовестно поддавался детям, но каждый раз, оставаясь вóдой, демонстративно расстраивался.

Где-то через полчаса нас прервала экономка Федора Степановна.

— Михаил Дмитриевич, к вам приехал посыльный со станции.

— Ко мне⁈

— Назвал вас, — экономка кивнула. — Говорит, дело срочное. Не беспокойтесь, я поиграю с детьми, пока вы заняты.

Леночка и Лука тут же объявили, что она водит, и разбежались по кустам прятаться, а я пошёл в дом.

Посыльный оказался усатым мужичком в старом пиджаке и растоптанных сапогах. Он поклонился и скороговоркой объявил мне:

— Звонили вам, ваше высокоблагородие. Из самой Москвы!

Эту фразу он сказал с таким пафосом и придыханием, будто сам государь соизволил позвонить из Кремля.

— Сказали, что важное дело к вам. Самое что ни на есть срочное! Через час ещё раз будут звонить, просили доставить вас к телефону. Не извольте беспокоиться, отвезу на станцию и обратно доставлю в целости и сохранности. Лошадки у меня быстрые, не успеете даже соскучиться, как вернётесь.

— Вези, братец, — кивнул Захребетник. — Люблю прокатиться с ветерком.

«Погоди, — пытался я его одёрнуть. — Давай Зубова с собой возьмём на всякий случай».

«Ой, — отмахнулся Захребетник. — Что, мы на станцию не съездим? Ни охрана, ни нянька мне не нужны».

Не успел он сесть в двуколку к посыльному, как к нему запрыгнула Принцесса, взгромоздилась на сиденье и улеглась с таким видом, будто это за ней приехали.

«Вот тебе и сопровождающий, — съехидничал Захребетник. — С собакой мы с кем угодно справимся».

— Вы, ваше высокоблагородие, собачку бы убрали. — Мужичок нахмурился. — Не положено животинок возить.

Принцесса повернула к нему морду и вкрадчиво зарычала. Мужичок вздрогнул и перекрестился.

— Ой, что же вы сразу не сказали, что собаченька тоже на станцию хочет? Если надо — пусть едет себе, лошадки увезут, чай, не умаются.

Мужичок щёлкнул вожжами, и двуколка покатилась прочь от усадьбы.

«Кто бы это мог быть? — я мысленно перебирал варианты. — В управлении что-то случилось? Или Норд что-то нашла? Скорее она, да — не терпится поделиться со мной историей Шамаханской».

«Да чего тут думать? — фыркнул Захребетник. — Сейчас приедем и узнаем. Любишь ты всякой ерундой голову забивать».

Хоть мужичок и похвалялся лошадками, но бежали они не слишком быстро. Выехали с земель Зубовых и свернули к станции. Обогнули берёзовую рощицу, постучали колёсами по доскам мостика через мелкую речушку и заехали в ельник. Где мужичок внезапно остановил двуколку.

— Что случилось?

— Приехали, ваше высокоблагородие. — Мужичок обернулся и осклабился. — Сейчас с вами говорить будут. Только телефону нетути, уж извиняйте.

Принцесса оскалилась и с места кинулась на мужичка, собираясь сделать ему кусь прямо за лицо. Зубы щёлкнули в миллиметре от его носа. Взмахнув руками, мужичонка полетел на землю и спиной плюхнулся в пыль.

Собака хотела рвануть за ним следом, но Захребетник удержал её за загривок.

Высокий лес вокруг дороги ожил и завыл бурей: оттуда разом высыпало два десятка человек, сидевших в засаде. В которых я по одежде легко опознал беглецов от служивых людей Петуховых — тех самых разбойников, победу над которыми сейчас праздновал Зубов.

«Бей их! — прокричал я мысленно. — Давай же!»

Но Захребетник даже не шевельнулся, только погладил Принцессу по загривку.

«Погоди, Миша. Мне любопытно, зачем весь этот спектакль. Не зря же люди старались, тебя из усадьбы выманивали».

Разбойники окружили двуколку. Весело улыбались, посмеивались, но держали оружие наготове. Угрозы я от них не ощущал, скорее сдержанный интерес.

— Добрый день, Михаил Дмитриевич.

Вперёд вышел один из разбойников. Лицо он прятал под маской из чёрного бархата, а голову незнакомца укрывал красный капюшон.

— С кем имею честь?

— Я предводитель этих достойных джентльменов с большой дороги, — он обвёл рукой своих людей. — Можете называть меня Робин.

— Неужели Гуд? — усмехнулся Захребетник.

— Нет, — хмыкнул разбойник, — Бобин-Барабек.

Захребетник зашёлся хохотом.

— Отличный творческий псевдоним, господин Барабек! Полагаю, у вас была серьёзная причина, чтобы обманом заманить меня сюда?

— Естественно, Михаил Дмитриевич. На всякие пустяки я бы не стал тратить время.

— Уважаю деловой подход. Что же, не будем тянуть время — переходите к вашей причине, господин Барабек.

Захребетник демонстративно откинулся на спинку сиденья, приняв самую расслабленную позу. Но я чувствовал, как внутри у него свернулась плотная пружина силы. Готовая ударить в любой момент без промедления и жалости. Впрочем, от Барабека тоже порядочно фонило магией.

— Вы, Михаил Дмитриевич, здесь человек новый и не разбираетесь в наших провинциальных делах. А ваш друг, Георгий Николаевич, хоть и вырос тут, слишком редко бывает в отцовском имении. И тоже не ориентируется в обстановке.

— И что же?

— Вам обоим лучше уехать обратно в Москву. Согласитесь, ведь там жизнь гораздо интереснее, чем вся эта пастораль. Уверен, и вам, и вашему другу есть чем заняться в столице.

— Это как посмотреть. Мне, например, очень здесь нравится. Парное молоко, розовощёкие селянки, свежий воздух. Так хорошо отдыхается после шумного города!

— И всё же я настоятельно рекомендую вам уехать. Вы недооцениваете свежий воздух, Михаил Дмитриевич. Это только кажется, что он полезен для здоровья. Бывает, что подышишь лишнего — и вдруг становится дурно. Скажем, дырка лишняя в организме образуется.

Разбойники, слушавшие наш разговор, дружно хохотнули.

— А ваш друг ещё и жениться решил, — продолжал Барабек. — Очень опасное для здоровья занятие! Можно ведь и не дожить до венчания. Тут одной дыркой не отделаешься, может и голову оторвать.

— И что вы предлагаете?

— Убедите вашего друга уехать как можно скорее. И я гарантирую, что вашему здоровью ничего не будет угрожать.

— Вот как? — Захребетник цокнул языком. — А я, знаете ли, и сам мастер по дыркам в человеческом организме. И могу вам ответить: те, кто лезет в чужие дела с непрошенными советами, тоже рискуют здоровьем. От таких доброхотов порой даже хоронить нечего, можно сказать, остаётся одна большая дыра и горстка пепла.

— Вы, Михаил Дмитриевич, — Барабек дёрнул головой, и из-под капюшона выбилась пшеничная прядь, — необычайно самоуверенны для столичного щёголя. Ладно ваш друг: гусары всегда отличались смелостью, а не умом. Но вы-то! Должны понимать, что здесь дуэли редкость. Зато частенько происходят несчастные случаи. Тем более у вас нога ранена. Вам бы поберечься.

Нет, ты посмотри на него! Меня аж потряхивало от такой наглости. Этот разбойник смеет угрожать! Мне, сотруднику Коллегии!

«Миша, успокойся, — Захребетник мысленно положил мне руку на плечо. — Лучше присмотрись к этому Робину повнимательней. Кого-то он мне напоминает».

Барабек сделал шаг вперёд, вплотную подходя к двуколке, и перешёл на доверительный шёпот:

— Уезжайте, Михаил Дмитриевич, вместе с Гришей. Невесту он в столице получше найдёт, побогаче. Да и Марья Кирилловна его не жалует. Вы ведь знаете женщин — они способны испортить жизнь нелюбимому мужчине. Зачем вашему другу такое счастье?

— Как трогательно вы заботитесь о нём, — усмехнулся Захребетник.

— Что поделать, такое уж меня доброе сердце. Вот и вам я желаю только хорошего, советуя быстрее вернуться в столицу. Я вам даже помогу — организую телеграмму, что Гришку вызывают на службу. Как вам такой вариант?

— Какое щедрое предложение, господин Барабек. — Захребетник вздохнул. — Я должен его обдумать — не имею привычки действовать впопыхах.

— И правильно, дорогой Михаил Дмитриевич. Подумайте, взвесьте всё за и против и уезжайте в столицу.

Барабек отошёл назад и кивнул мужичку, который привёз меня сюда.

— Отвези Михаила Дмитриевича обратно со всем почтением. — Он повернулся ко мне и слегка поклонился. — Прощайте! Надеюсь, вы примете правильное решение и мы больше не увидимся.

Разбойники бесшумно растворились в ельнике, и на дороге остались только я и подложный посыльный.

— Придержите собачку, ваше высокоблагородие. — Мужичок топтался возле двуколки, не решаясь забраться на место возницы. — А я вас мигом обратно домчу.

Захребетник обернулся к Принцессе.

— Что думаешь, девочка? Пусть везёт, или откусишь ему что-нибудь выступающее?

Принцесса глухо зарычала, глядя на мужичка. Тот побледнел, отступил на шаг и бухнулся на колени.

— Смилуйтесь, ваше высокоблагородие! Дети дома мал мала меньше! Не дайте пропасть им сиротами!

— Дети, — вздохнул Захребетник. — Дети — это хорошо. Ладно, не будем тебя сегодня есть. Но если ещё раз попадёшься — Принцесса тебя на клочки порвёт. Давай, вези уже.

Обратно мы домчались в два раза быстрее. Всю дорогу мужичок оглядывался и со страхом косился на собаку. А Принцесса глухо рычала и будто специально широко зевала, показывая огромные клыки.

В усадьбе меня никто не ждал и, похоже, даже не заметил моего отсутствия. Зубов шумно праздновал с ополчением, Шамаханская не показывалась из дома, а дети всё ещё играли в саду.

«Ну что, вспомнил, где мы видели этого Робина?»

«Ага, — я мысленно кивнул. — Неожиданно, однако».

«Удобно устроился, да? Хитрец какой. Кстати, можем узнать его настоящее имя».

Возвращать мне управление Захребетник не стал и отправился на второй этаж особняка в библиотеку. Долго ходил вдоль полок, читая корешки, пока не нашёл Боярскую бархатную книгу.

«Она десятилетней давности».

— А свежее и не надо. Наш знакомый старше и должен попасть в списки. Ага, посмотрим. Где тут у нас Рощины?

Найдя нужную страницу, он принялся водить по строчкам.

— Вот он, Миша. Единственная подходящая кандидатура. Племянник покойного главы рода, Владимир Михайлович Рощин, твой ровесник, между прочим.

«И что будем делать?»

— Нанесём ответный визит. Устроим, так сказать, ему сюрприз!

Захребетник спустился на первый этаж и приказал лакею подать экипаж.

В поместье Кирилла Петровича я добрался быстро. Знакомый усатый лакей, не задавая вопросов, проводил меня в гостиную и пообещал немедленно доложить о моём визите. Но ждать пришлось почти четверть часа, прежде чем Мария Кирилловна соизволила выйти ко мне.

Девушка появилась в гостиной, и на меня будто дохнуло морозом. Она с трудом скрывала раздражение, и весь её вид говорил, что только правила приличия не позволяют ей приказать выкинуть меня за порог.

— Что вам угодно, милостивый государь? — Она смотрела с открытой неприязнью. — Кажется, я вчера ясно дала понять вашему другу, что не собираюсь за него замуж ни при каких условиях. Если вы приехали уговаривать меня — то зря потратили время. Прошу покинуть мой дом и передать Григорию Николаевичу, чтобы он забыл сюда дорогу.

— Добрый вечер, Мария Кирилловна, — я улыбнулся ей со всей возможной любезностью. — Прошу прощения за беспокойство, но мой визит никак не связан с Григорием Николаевичем и с вашими с ним отношениями.

Она удивлённо подняла брови.

— Тогда зачем вы хотели меня видеть?

— Простите, но, видимо, ваш лакей меня неверно понял. Я приехал не к вам.

— Но я же уже говорила, что батюшка будет только через неделю!

— Увы, но с Кириллом Петровичем я не знаком, и у меня нет к нему дел.

— Не понимаю, тогда зачем вы здесь?

— Я приехал, чтобы увидеть гувернёра вашего брата.

Мария Кирилловна захлопала глазами.

— Кого, простите?

— Кажется, его зовут Дефаж. Или меня обманули и такого человека в вашем доме нет?

— Ах, Дефаж! Что же вы сразу не сказали. Да, действительно, это гувернёр моего младшего брата. А зачем он вам?

Девушка улыбалась, но в её глазах я разглядел тревогу.

— Понимаете, Мария Кирилловна, на моём попечении находятся дети, мальчик и девочка…

— Боюсь, — она бесцеремонно перебила меня, — он не сможет заниматься с ними. Всё своё время он уделяет моему брату и по условию договора не может брать других учеников.

— Что вы, я не собирался сманивать у вас учителя! А всего лишь хотел проконсультироваться по кое-каким вопросам воспитания и преподавания французского языка. Надеюсь, вы не откажете мне в этой малости?

Взгляд Марии Кирилловны был полон подозрительности, но она всё же кивнула.

— Нет, не откажу, можете спросить его. Только Дефажа сейчас нет в усадьбе. Он совершает вечерний моцион.

— Не страшно, — я улыбнулся. — Мне несложно подождать. Не возражаете, если я присяду? Раненая нога, к несчастью, под вечер ноет.

— Да-да, садитесь. — Она продолжала буравить меня взглядом, будто искала подвох в моём приезде. — Раз уж вы собрались ждать, я велю подать вам чаю.

— Покорнейше благодарю, Мария Кирилловна! А вы составите мне компанию?

— Прошу простить, но сейчас я занята.

Она резко развернулась и вышла, оставив меня одного. Через четверть часа лакей принёс мне чаю с баранками, правда, слегка чёрствыми. Так я и просидел в одиночестве, пока за окном не начали сгущаться ранние сумерки.

«А вдруг он не придёт? — высказал я сомнения Захребетнику. — Если мы его правильно опознали, то он может остаться в лесу со своими ватажниками».

«Ага, как же! Ты не забывай, что это природный боярин, привычный к удобствам. К тому же у него в усадьбе есть особый, козырный интерес».

«Ты это о чём?»

«Увидишь, — Захребетник усмехнулся. — Кстати, а вот и он явился».

Из прихожей донёсся мужской голос. Слов было не разобрать, но тон был бодрый и весёлый. Ответом ему стал невнятный бубнёж лакея. Послышались шаги, и в гостиную вошёл Дефаж. Пшеничная шевелюра, такие же усы и смеющиеся глаза.

— О-ла-ла! Не ожидать вас увидеть, Михаил Дмитриевич! Добрый вечер.

— Добрый вечер, — я кивнул ему.

— Вы хотеть со мной встреча? Не представлять, зачем я вам есть понадобиться.

«Вот мы тебя сейчас и порадуем, — хмыкнул Захребетник. — Как у тебя настроение, Миша? Помаринуем французика для лучшей сговорчивости или сразу за жабры его возьмём?»

В этот момент в комнату торопливо вошла Мария Кирилловна.

— Добрый вечер, Дефаж. — Она бросила на него быстрый взгляд и обернулась ко мне. — Не возражаете, Михаил Дмитриевич, если я поприсутствую?

— Не вижу причин вам отказывать. Как я уже говорил, мне нужна только консультация. Никак не могу доходчиво объяснить детям, как на французском правильно согласовывать времена в сложных предложениях. Увы, я слишком давно учил язык и не помню нюансов.

Дефаж и девушка переглянулись. Он весело, а она слегка взволнованно.

— О! Это есть ничего сложно, Михаил Дмитриевич! Сейчас я вам всё объясняйт!

— Непохож. — Я улыбнулся.

— Что? — Дефаж изобразил удивление на лице.

— Говорю, акцент не похож на французский. Вы, полагаю, учили первым английский, а французский после него.

— Я вас не понимайт…

— Да говорите уже по-русски, — я усмехнулся. — Не ломайте вы язык.

— Михаил Дмитриевич, — Мария Кирилловна неподдельно возмутилась, — ваша шутка совершенно не смешная! Если вы приехали сюда, чтобы устроить это глупое представление, то прошу немедленно покинуть нас.

— А по-моему, очень даже смешно, — я рассмеялся. — Когда природный боярин делает вид, будто русский ему не родной, — выходит просто уморительно. Особенно забавно, что цирк устраивает целый глава рода Рощиных. Да, Владимир Михайлович?

Фальшивый француз Дефаж, он же последний из Рощиных, перестал улыбаться и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Вы слишком догадливый, Михаил Дмитриевич. Лучше любого столичного сыщика.

— Благодарю за лестную оценку, — я шутливо поклонился.

— Но теперь, — он прищурился, — вы вряд ли сегодня попадёте домой.

— Ах! — я всплеснул руками. — Неужели вы собираетесь меня убить?

Он отрицательно покачал головой.

— Мне не нужна ваша жизнь. Но вам придётся провести какое-то время с моими людьми, пока я не разберусь с Петуховыми. Увы, удобств там немного, но ваша догадливость сейчас совершенно неуместна.

— Что, вот так возьмёте, свяжете и отвезёте меня к своим разбойникам?

— Они не разбойники! — оскорбился Рощин. — А служилые люди, выполняющие приказ. На моих вотчинных землях, между прочим. — Он сердито сжал губы. — Протяните руки, чтобы я смог связать их. Если не будете пытаться сбежать, то никто не причинит вам вреда.

— Скажите, Владимир Михайлович, а вы не подумали, с чего бы я пришёл к вам в одиночку? Стою тут, разоблачаю ваш маскарад? Как считаете, стал бы я это делать, если бы не был уверен в своих силах?

— Я считаю, вы слабо представляете силу боярской магии. Ваши руки! Не заставляйте меня применять насилие.

— Что же, если вы так настойчиво собираетесь меня похищать, стоит представиться. Михаил Дмитриевич Скуратов, последний из боярского рода Скуратовых. Ныне же коллежский асессор Коллегии Государевой Магической Безопасности. — Я поклонился. — К вашим услугам, милостивый государь!

Краска ударила ему в лицо, а в глазах мелькнул страх. Он начал поднимать руки, то ли собираясь защищаться магией, то ли рефлекторно загораживаясь от меня. Но сделать ничего не успел.

— Нет, Володя, нет!

Мария Кирилловна кинулась к нему, схватила ладони и заставила опустить руки. Обернулась ко мне и загородила мужчину.

— Михаил Дмитриевич, не верьте Петуховым! Володя никого не убивал и не грабил! Он только защищал свою жизнь! Пожалуйста, выслушайте!

Боярские роды Рощиных и Петуховых долгие века жили рядом и всё это время были не в ладах. Делили пограничные луга, несколько озёр и дубняк, который во время стычек регулярно сжигали. При этом периодически женились между собой, временно замирялись, чтобы затем снова схлестнуться в старой вражде. В общем, обычная боярская жизнь.

Владимир Рощин, племянник главы рода, не мог рассчитывать на высокое положение в семье. Отец его, заядлый картёжник, проигрался в пух и прах и предпочёл застрелиться, когда сыну было лет десять. Так что родня с удовольствием сплавила его подальше, аж в столичный университет. Где он и учился последние годы, и собирался делать научную карьеру. Вот только у судьбы были на него другие планы.

Петуховы решили окончательно решить вопрос с соседями, заручились поддержкой одного из могущественных родов и прошлой осенью атаковали усадьбу Рощиных. В начавшемся пожаре погибли все представители фамилии. За исключением Владимира, корпевшего над учебниками в Москве.

— Они прислали ко мне убийцу, — от злости Владимир сжал кулаки. — Я с трудом скрылся и кинулся в родовое гнездо.

Вот только от него остались обгоревшие стены и пепелище. Но были выжившие служилые, всё ещё сохранявшие верность роду. С ними-то Владимир и ушёл в леса на «нелегальное положение». А Петуховы открыли на него настоящую охоту: стоит последнему Рощину умереть, как все немалые земли достанутся им.

— Я никого не убивал, клянусь честью. — Владимир не отводил взгляда и смотрел мне в глаза. — Мы даже со своих земель не выходили!

— А кто тогда ближнюю мельницу сжёг?

— Петуховы, — пожал плечами Рощин. — Под шумок от конкурентов избавляются, а на моих людей всё валят.

«Не врёт, — вылез Захребетник, — гарантирую».

— Михаил Дмитриевич, — Мария Кирилловна сжала ладонь Рощина и умоляюще посмотрела на меня, — вы же государев человек. Помогите восстановить справедливость. Умоляю! Они же убьют его!

— Ответьте мне, Мария Кирилловна, а что вас связывает с Владимиром Михайловичем, что вы так просите за него?

Девушка вспыхнула, покраснела и опустила взгляд.

— Я собирался просить руки Маши у Кирилла Петровича, — вместо неё ответил Рощин, — как только получу место на кафедре в университете.

— И он бы не отказал. Но потом случилось всё это, — девушка поморщилась. — Я предлагала Володе бежать за границу, — она обернулась к возлюбленному, — но он отказался ехать без меня. А я… я не могу бросить отца — у него больное сердце, и он не выдержит моего побега.

«Тоже не врут?»

«Угу», — Захребетник мысленно кивнул.

«И что прикажешь теперь делать с ними?»

«Твоё дело, — он усмехнулся. — Реши сам».

— Михаил Дмитриевич. — Голос Рощина предательски задрожал. — Могу ли я обратиться к вам за помощью как к официальному лицу?

— Прошу, мы… — Мария Кирилловна попыталась что-то сказать, но я жестом попросил её замолчать.

Я смотрел на Рощина и видел в нём отражение меня самого. Моя судьба могла сложиться точно так же, если бы я не приехал на каникулы раньше положенного. И не встретил в тот несчастливый день Захребетника, желая больше жизни отомстить обидчикам. Вот только у меня не было своей Марии Кирилловны, ради которой стоило стать разбойником и скрываться под маской учителя-француза.

«Хочу заметить, — не сдержался Захребетник, — что я гораздо лучше любых Машенек».

Отвечать ему я не стал, раздумывая над ситуацией. С одной стороны, какое мне дело до боярских разборок? Пусть вытворяют что хотят, у меня и на службе хватает проблем. С другой, мне были симпатичны эти двое, и совесть не позволяла оставить всё как есть. Но что я в такой ситуации могу сделать? Погрозить Петуховым пальцем, чтобы отстали от Рощина? У меня нет полномочий вмешиваться в боярские дела. Притянуть их к ответственности за сожжённую мельницу и вытоптанные поля? Доказательства ещё попробуй найти, и в лучшем случае они отделаются штрафом. Руки у меня коротки, чтобы решить проблему Рощина.

«Полномочий, говоришь, нет? — Захребетник хмыкнул. — Ну-ка, дружок, подвинься».

Он перехватил управление и задумчиво окинул застывшую передо мной парочку.

— А скажите мне, Владимир Михайлович, не хотите ли вы заработать пять копеек?

— Эээ… — Он непонимающе заморгал. — Что, простите? Какие пять копеек?

— Обычные.

Захребетник вытащил из кармана медный пятачок, подбросил в воздух и поймал на лету.

— Вы продадите мне свою вотчину за пять копеек. Я, знаете ли, сегодня не взял с собой большей суммы.

— Володя, это выход, — Мария Кирилловна сжала руку Рощина. — Тогда Петуховы от тебя отстанут. Мы уедем в столицу и будем жить как хотели, вдвоём.

На лбу Рощина залегли глубокие морщины. Ещё бы он не колебался: отдать родовое гнездо — это как руку себе отрубить.

«Ты серьёзно? — пнул я Захребетника. — Зачем нам их земли?»

Он лишь отмахнулся и продолжил:

— Уехать у вас не получится, кстати. Вы свою вотчину знаете, вот и будете на ней управляющим, пока силы не восстановите. А потом я верну вам вотчину, а вы мне мой пятачок. Как вам такая сделка? Поверите мне на слово?

— А как же…

— Петуховы? Мы с вами к ним съездим и уведомим о смене владельца. А я им объясню, что бывает, если трогать чужую собственность.

Рощин задумался на долгую минуту. А потом посмотрел на меня и кивнул.

— Я вам верю, Михаил Дмитриевич. Если получится, я буду вашим вечным должником.

— Тогда извольте завтра вызвать сюда нотариуса, и мы оформим сделку. А теперь я вас покину, меня ждут на ужин в другом месте.

И Захребетник захромал к выходу, улыбаясь сам себе.

Утром, когда мы все сидели за завтраком, в столовую заглянул лакей Николая Теодоровича.

— Барин, — недоуменно позвал он. — Там, это… Барышня приехали.

— Что-о? — вскинув брови, отозвалась вместо Николая Теодоровича Шамаханская. — Какая ещё барышня? Что ей угодно?

— Ей угодно Михаила Дмитриевича. — Лакей посмотрел на меня. — Да просили, чтобы поскорее, потому как карету отпустить надо.

— Ты кого-то ждёшь, Миша? — удивился Зубов.

— Ага, — сообразил я. — Забыл предупредить, извините! Сюда обещала заехать по дороге в Москву моя двоюродная сестра. Она ненадолго, никого не стеснит. Не возражаете? — Я посмотрел на Шамаханскую.

— Твоя сестра? — восхитился Зубов, не позволив Шамаханской даже рта раскрыть. — Да ещё бы кто-то возражал! Я уверен, что она красавица.

Он сорвался с места и понёсся встречать «сестру» впереди меня.

— Не очень-то вы торопитесь мне навстречу, Михаил Дмитриевич, — проворчала Норд, когда я подошёл к карете. — А говорили, что дело у вас срочное! Заплатите кучеру. Я договорилась, что рассчитаюсь на месте.

— Э-э-э, — сказал Зубов вместо приветствия, во все глаза глядя на Норд.

— Мы знакомы? — Она сдвинула очки на кончик носа и тоже уставилась на него.

— Знакомься, Гриша, — поспешил вмешаться я. — Это Мария. Она приехала, чтобы помочь нам вывести Шамаханскую на чистую воду. Я представлю её как свою сестру, чтобы усыпить бдительность. Смотри не проговорись!

— Я — могила! — заверил Зубов.

Он продолжал смотреть на Марию, явно силясь припомнить, где её встречал. Но, судя по всему, так и не вспомнил.

— План у меня уже готов, — понизив голос, сообщила Мария.

— Что за план?

Я, расплатившись с кучером, отпустил карету.

Но обсудить планы нам не дали. Прибежала Шамаханская и впилась в Марию взглядом так, словно надеялась рассмотреть, что у неё внутри.

— Разрешите представить, Римма Романовна — это моя сестра, — непринуждённо сказал я. — Она заехала навестить меня. Надолго не задержится.

— Ни в коем случае! — подтвердила Норд. — Я очень спешу. Заглянула буквально на часок, давно не видела брата. Соскучилась.

— Вы живёте не в Москве? — настороженно спросила Шамаханская.

— В Москве.

— А почему же так редко видитесь с братом?

— О, я очень занята работой. Михаил не рассказывал? Я писательница! — Норд горделиво вскинула голову. — Собираю материал для нового романа. Главная героиня — женщина нелёгкой судьбы. Несмотря на её удары, она сумела преодолеть все преграды, стать богатой и знаменитой! Мой роман ждут не дождутся в издательстве. А я — увы, — Мария горестно вздохнула. — Никак не могу встретить женщину, чья судьба была бы настолько интересна, чтобы лечь в основу романа. Хотя издательство готово заплатить этой женщине хорошие деньги.

— Сколько? — хищно спросила Шамаханская. Глаза её загорелись.

— О, размер гонорара будет зависеть от увлекательности истории. А что, у вас есть кто-то на примете?

— Римма Романовна сама — женщина чрезвычайно интересной судьбы, — сообразив, в чём заключается план, подыграл Норд я. — Когда она рассказывала мне о ней, я рыдал навзрыд.

— Да ты что? — изумился Зубов. — А почему ты мне ничего…

— Ах, прошу вас, расскажите! — перебила Зубова Норд.

Она бросилась к Шамаханской, ухватила её под руку и повела на террасу.

Там, не спрашивая разрешения, Норд уселась в одно из кресел, извлекла из своего объёмистого ридикюля блокнот, занесла над ним карандаш и застыла в выжидательной позе.

— Ах, мне, право, неловко, — зажеманничала Шамаханская.

— Тысяча рублей, — объявила Норд. — Не меньше.

Глаза Шамаханской засветились ещё ярче.

— Сколько-сколько? — охнул Зубов. — Послушайте, уважаемая Мария! А истории мужчин вас не интересуют? Я бы уступил за недорого. Можно сказать, практически даром, всего-то за пять сотен!

— Не мешай, Григорий, — огрызнулась Шамаханская. — Барышня ясно сказала: ей нужна история женской судьбы! А вы, мужчины, что вообще можете в этом понимать?

— Рассказывайте, — поторопила Норд. — Как вас зовут, где вы родились? Кто ваши родители?

Шамаханская поджала губы.

— Меня зовут Римма Романовна Шамаханская. Я редко кому открываю эту тайну, но вам, так и быть, скажу. Я родилась в Париже. Имена своих родителей называть не буду, мне нелегко вспоминать об их безвременной кончине. Мы жили в фамильном замке в окружении фруктовых деревьев и зелёных холмов. Англия потрясающе красива в любое время года!

— Англия? — машинально переспросил я. Припомнив заодно, что в прошлый раз в рассказе Шамаханской фигурировал не замок, а дом с белыми колоннами.

Норд сверкнула на меня глазами. Шамаханская кивнула.

— О, да! Англия, Париж! Город моего детства. Мне так хотелось бы когда-нибудь снова там побывать.

Зубов пренебрежительно махнул рукой.

— Ай, да что вы там не видели, в Париже? Англичанишек?

— Не перебивайте, Григорий Николаевич, — строго сказала Норд. — Римма Романовна, продолжайте!

Она смотрела на Шамаханскую с таким живым интересом, что я уже сам был готов поверить в сбор материала для написания книги.

Шамаханская продолжила рассказ. Поведала о безвременной кончине родителей и о том, как она осталась одна-одинёшенька. Норд при этих словах вполне натурально прослезилась и достала из ридикюля платок. По части умения морочить людям головы эти две аферистки друг друга, безусловно, стоили.

— Так-так, — поддержала Шамаханскую Норд. — И что же было дальше? Как вам удалось вынести этот тяжёлый удар?

На сей раз оказалось, что Шамаханская стала певицей. Знаменитой на весь свет, разумеется, а как же иначе? Но будучи человеком необычайно скромным, выступала она не под своим именем, взяла сценический псевдоним. И пела всегда только в маске.

— Ха, — воскликнул Зубов. — Так это что же, в кафе-шантане в саду «Аквариум» выступали вы? Помню, была там одна в маске. До того аппетит… Гхм.

Шамаханская скромно потупилась.

— Из-за неё ещё товарищ мой, поручик Ливнев, вызов получил от какого-то пехотинца, — продолжил Зубов.

— О, да, — подтвердила Шамаханская, — дуэли из-за меня случались постоянно! Буквально каждый день по три, а то и по пять.

— … Да только Ливнев стреляться не стал, — со смехом закончил Зубов. — Сказал, что ежели пехотинцу так приспичило, то пусть забирает эту певичку со всеми потрохами, а он себе в мюзик-холле другую актриску присмотрел. Тоже с вот такими… гхм. В общем, закончилось тем, что они две бутылки коньяка распили да к цыганам поехали.

Шамаханская разгневанно сверкнула глазами.

— На людей, подобных этому твоему товарищу, я никогда даже не смотрела! Ох, да если бы вы только знали, какие мужчины за мной ухаживали. Какие подарки бросали к моим ногам!

— А какие это были мужчины? — немедленно вцепилась в Шамаханскую Норд.

Та поджала губы.

— Я не могу называть имена, они слишком известны.

— Ничего, можно без имён. Позвольте мне угадать: однажды вы решили вверить свою судьбу кому-то из этих мужчин. Так?

— О, да. — Шамаханская картинно поднесла ладонь ко лбу. — Я была юна, наивна и слушала своё сердце, а не разум. А он был красив, как картинка в журнале! И дарил мне чудесные подарки.

— Какие? — снова быстро спросила Норд и перелистнула блокнот на новую страничку. — Я не хотела бы вас утомлять, но это очень важно! Читателям чрезвычайно интересны детали. Чем больше деталей, тем лучше будут покупать книгу.

— О… — Глаза Шамаханской мечтательно затуманились. — Не в моих привычках хвастаться, но если вам нужно для дела… Это были драгоценности. Перстни, серьги, колье. Дивной красоты изумруды, рубины и сапфиры. Трёхрядное жемчужное ожерелье с алмазной подвеской в виде капельки. Парные золотые браслеты-змейки. И бриллиантовая диадема! Её венчал бриллиант очень редкого оттенка, жёлтый. Он был великолепен.

При этих словах Шамаханской Норд бросила на меня быстрый взгляд. Я чуть заметно опустил веки — услышал, понял, продолжай.

— От таких подарков, конечно, легко потерять голову, — сочувственно сказала Норд. — Как женщина женщину, я очень хорошо вас понимаю.

— Я влюбилась без памяти, — подтвердила Шамаханская. — И безжалостно отвергла ради этого человека всех прочих кавалеров. Если бы знала тогда, чем это для меня обернётся!

— А чем это обернулось?

— Ах, мне тяжело вспоминать…

— Да-да, конечно, это так ужасно! Выпейте воды.

Норд требовательно отвела руку в сторону и пощёлкала пальцами. Зубов налил воды из графина в стакан и подал ей — кажется, совершенно не задумавшись, с какой стати малознакомая девица взялась командовать в его доме.

Отпив воды из стакана, Шамаханская продолжила:

— Мы жили в прелестном особняке на Пречистенке. Он обожал меня, просто боготворил! Но его дети, увы… Это были просто дьяволицы в платьицах. Они и минуты не могли посидеть спокойно! Уже через какой-нибудь час начинали вертеться. Вместо того чтобы выводить в прописях по десять строчек крючков, просили разрешения порисовать или почитать книгу. Когда я наказывала их и ставила в угол, они плевались жёваной бумагой. Однажды намазали клеем мой стул, и я прилипла к нему намертво. В другой раз они заперли меня в моей комнате, и я не могла выбраться. А слуги были с ними заодно! Проходя мимо запертой комнаты, они делали вид, что не слышат моих криков. Сечь этих мерзких девчонок розгами их папаша мне запретил. О, вы не представляете, сколько я натерпелась!

— Ужас, — поддержала Норд. — Невоспитанные дети — сущий ад.

— Да-да! И однажды я не выдержала. Я бросила всё и убежала из этого дома куда глаза глядят.

Норд сочувственно покивала.

— Я от души вам сочувствую. Но, быть может, смогу вас утешить, сообщив, что господь покарал этого человека — так подло обошедшегося с вами? Вы говорите о бароне Дальвиге, ведь так?

Норд сказала это, постаравшись скрыть торжество в голосе, но глазами в собеседницу так и впилась. Шамаханская вздрогнула и побледнела.

— Н-нет, — севшим голосом пробормотала она. — С чего вы взяли? Я никогда даже не слышала это имя…

— Вращались в высшем свете и не слышали имя барона Дальвига? — Норд прищурилась.

— Нет. — Шамаханская взяла себя в руки и категорически заявила: — Не слышала! Хотя, быть может, просто не помню. Я, в конце концов, не обязана запоминать всех, с кем знакомилась.

— Действительно, — вмешался я. — Чего ты, Маша, так насела на Римму Романовну? Она и впрямь не обязана помнить всех своих знакомых. К тому же это было давно, год назад. Верно?

— Верно, — машинально подтвердила Шамаханская. Но тут же спохватилась: — Хотя нет, конечно, что это я говорю? Это было не год назад, а три! А быть может, четыре или пять. Ах, у меня отвратительная память на цифры.

Норд снова бросила на меня взгляд и притворно вздохнула.

— Что ж, очень жаль, что вы не помните этого человека. Я хотела рассказать вам об одной пренеприятной истории, которая произошла с ним год назад. Но если вам неинтересно…

— Мне интересно! — заявил Зубов. — Рассказывайте.

— Извольте. Год назад в дом барона Дальвига гувернанткой к двум его дочерям устроилась некая Ираида Яковлевна Кунц. Барону и его жене она показалась чрезвычайно приятной барышней, и чем дальше, тем всё больше супруги к ней привязывались. Но дети, девятилетние девочки-близнецы, гувернантку невзлюбили с первого взгляда. Они уговаривали родителей её прогнать, но те были непреклонны. И тогда девочки принялись шпионить за гувернанткой. Они подглядывали за ней при каждом удобном случае и однажды увидели, как гувернантка добавляет в чай отцу и матери какие-то капли. Девочки подняли крик. Родители им не верили и не хотели слушать, но девочкам повезло — в доме в тот день гостила супруга московского градоначальника. С её дочерью несколько лет назад произошла нехорошая история, связанная с наведением порчи. Дама заподозрила неладное и настояла на том, чтобы Дальвиги пригласили представителя Государевой Коллегии, некоего господина Цаплина. Вам не доводилось слышать о таком?

Я покачал головой.

— Нет, увы. Никогда не слышал.

— Да как же… — начал был Зубов, но я украдкой показал ему кулак, и он замолчал.

Шамаханская на меня, к счастью, не смотрела.

— Нет, — отрезала она. — Мне никогда не доводилось встречаться с представителями Государевой Коллегии! И я более не желаю слушать этот вздор.

— Всё-всё, я почти закончила, — заверила Норд. — Вообразите только: оказалось, что эта гувернантка добавляла хозяевам в чай приворотное зелье, заставляющее их привязываться к ней. Но она действовала хитро! Добавляла его совсем по чуть-чуть, микроскопическими дозами. Распознать содержание в питье магии можно было, только проведя специальное исследование. И господин Цаплин сделал это. Вина гувернантки была доказана, её собрались арестовать, но не тут-то было! Оказалось, что эта оборотистая дама, воспользовавшись суматохой, бежала, а заодно прихватила с собой драгоценности баронессы Дальвиг. В числе прочего алмазную диадему, увенчанную редким жёлтым бриллиантом. Почему, собственно, во время вашего рассказа я и подумала, что вы говорите о семействе барона.

— Нет, я же сказала, — взвилась Шамаханская. — Ни о каком бароне Дальвиге я никогда не слышала! А диадема… Да мало ли на свете диадем?

— Действительно, — поддержал Шамаханскую я.

Норд посмотрела на меня недоумённо.

— Это очень интересная история, Маша, — с нажимом сказал я. — Но, право, мне кажется, что твои расспросы утомили Римму Романовну.

— Да-да, — Шамаханская посмотрела на меня с благодарностью.

Норд, сама того не ведая, применила к Шамаханской классическую схему ведения допроса: злой следователь и добрый следователь. Сама стала злым, а я поспешил взять на себя роль доброго. И Шамаханская повела себя так, как ведут все подследственные: Норд возненавидела, а ко мне прониклась симпатией.

— У меня болит голова, — объявила Шамаханская. — Я, пожалуй, прилягу. Была рада познакомиться, сударыня, но боюсь, что больше мне нечего вам рассказать.

— Но… — начала было Норд, попытавшись встать.

— Нечего — значит, нечего. — Я схватил её за руку и заставил сесть на место. — Прошу вас, Римма Романовна, простить моей сестре её настойчивость. Более она не будет утомлять вас расспросами.

Шамаханская милостиво кивнула и удалилась.

— Ну и что это значит⁈ — зашипела сквозь зубы Норд. — Вы, Михаил Дмитриевич, обещали мне позволить уличить преступницу! Вы что, не поняли? Это она была гувернанткой, похитившей драгоценности! И диадему, и жемчужное ожерелье с подвеской, и всё остальное, что с таким вожделением перечисляла.

— Да ну? — изумился Зубов.

— Ну, конечно! — Норд всплеснула руками. — Это же очевидно. Володя по моей просьбе проверил: на чёрном рынке всплывало кое-что из похищенного, но выследить преступницу не удалось. Это она, Михаил Дмитриевич, я уверена!

— Да замолчите вы оба, — простонал я. — Всё я прекрасно понял. И тоже уверен, что это она, благодарю вас, Мария, за проделанную работу. Но вину Шамаханской нужно доказать, понимаете? А для этого поймать её за руку с драгоценностями и приворотным зельем. Прямо сейчас она не сбежит, ей нужно как минимум достать своё добро из тайника. Бдительность её, надеюсь, мне удалось усыпить. Шамаханская уверена, что время пока есть — мы ведь не побежали в полицию, а значит, не догадываемся, кто она такая. Нам с Григорием скоро нужно будет уехать. А вы, Мария, слушайте меня внимательно.

— Итак, мы с Григорием уедем, — принялся излагать план действий я. — Вы, Мария, скажете, что устали с дороги, и приляжете. Шамаханская обрадуется отсутствию наблюдателей и будет готовиться к побегу. Она заберёт из тайника драгоценности Дальвигов и магические зелья. Тайник хорошо замаскирован, иначе я бы его уже обнаружил. А официальный обыск тут не годится, Шамаханская устроит истерику. Скажет, что всё это впервые видит, одурманенный Николай Теодорович будет отстаивать честь своей невесты… Нет! Нужно, чтобы Шамаханская сама распотрошила свой тайник и перетащила всё к себе в комнату.

— Поняла! — горячо сказала Норд. — Обещаю, что прослежу за Шамаханской! Глаз с неё не спущу.

— Ни в коем случае! — предостерёг я. — Пообещайте мне, что шагу не сделаете за порог своей комнаты. Шамаханскую нельзя спугнуть! Прямо сейчас бежать она не станет, чтобы мы не хватились и не бросились в погоню. Уходить будет ночью, дождавшись, когда все уснут. Тут-то мы её за руку и схватим.

Норд обиженно надулась. Сидеть безвылазно у себя в спальне ей определённо не хотелось.

— А если вы ошибаетесь, и она решит бежать сейчас?

— Если вдруг решит, то уж этот момент вы точно не пропустите. Она ведь не пешком побежит, коляску заложить прикажет. А я обеспечу вас охраной. Пуся!

Прибежавшая Принцесса завиляла хвостом.

— Будешь слушаться эту барышню, — показал на Норд я. — Если скажет задержать хозяйку дома, задержишь. Договорились?

Принцесса утвердительно гавкнула.

Войдя в дом, Норд громогласно объявила, что устала с дороги и хотела бы прилечь. Мы с Зубовым призвали Федору Степановну, она отвела мою «сестру» в гостевую спальню. А мы объявили, что поедем к Марии Кирилловне решать вопрос со сватовством.

Из своей комнаты выскочила Шамаханская. О больной голове она забыла напрочь и вообще заметно повеселела. Пожелала нам удачи и посоветовала, если Мария Кирилловна будет уговаривать остаться пообедать, ей не отказывать, это невежливо.

Мы заверили, что будем самыми вежливыми людьми во всей губернии, сели в мой автомобиль и уехали.

— А что мы будем делать у Марьи Кирилловны? — спохватился Зубов.

— Как — что? Предложение руки и сердца… Да шучу, погоди ты в обморок падать!

Я рассказал Зубову о вчерашней встрече с Рощиным и объяснил свой план. Он выслушал, несколько минут обдумывал, а затем возмутился:

— То есть этот хлыщ Рощин у меня невесту увёл⁈

— Гриша, ты определись уже. То ли ты хочешь на Марии Кирилловне жениться, то ли ты её терпеть не можешь.

— Не могу, — кивнул Зубов. — Но всё равно, знаешь ли, обидно, что она меня на этого боярина променяла.

Он надулся и всю дорогу сидел с мрачным лицом, поджимая губы. А когда мы приехали в усадьбу, так и вовсе состроил рожу, будто его смертельно тут оскорбили.

Мария Кирилловна встретила нас на крыльце. Она улыбалась, но нервно теребила в руках кружевной платок.

— Добрый день, Михаил Дмитриевич. — Девушка кинула быстрый взгляд на Зубова. — Здравствуйте, Григорий Николаевич.

Зубов поклонился и буркнул что-то невнятное.

— Нотариус уже приехал?

— Да, уже час пьёт чай в гостиной.

— Тогда не будем терять время.

Она проводила нас в гостиную, где сидел старичок-нотариус. Рощин тоже был здесь, вышагивая из угла в угол. Тоже нервный и слегка бледный от волнения. Они с Зубовым обменялись не слишком любезными взглядами и сделали вид, что не знакомы. То ли уже встречались раньше и не сошлись характерами, то ли обижались друг на друга из-за хозяйки усадьбы. Я про себя решил, что не буду лезть в этот клубок сложных отношений. Взрослые люди, в конце концов, пусть сами разбираются.

— Ну-с, приступим. — Нотариус выслушал меня, отставил чашку и почесал в затылке. — Значит, за пятачок? Нехорошо, господа, нехорошо. Такая цена сразу наводит на мысль о мошенничестве. Чиновники, регистрирующие сделки в Земельном реестре, наверняка придерутся.

Он задумчиво прищурил правый глаз.

— Вот что мы сделаем. Будем считать ваш пятачок редкой монетой. Да, так и запишем — коллекционная редкость высокой стоимости.

Нотариус принялся скрипеть пером, довольно щурясь и отпуская тихие смешки.

— Готово, ваше высокоблагородие.

Я взял у него бумагу, проверил текст и подписал. Следом свою подпись поставил Рощин.

— Отлично. Сделайте, пожалуйста, копию и зарегистрируйте где там положено. Теперь следующий документ о назначении Владимира Михайловича управляющим этими землями. Полагаю, у вас есть форма для такого документа. Только впишите, что все доходы уходят в качестве награды управляющему.

— Как скажете, ваше высокоблагородие. — Старичок пожал плечами и тихонько пробухтел: — Видали мы и страньше договора.

Через пять минут и эта бумага была готова.

— И последний документ: обратную купчую. Пятачок мне, земли Владимиру Михайловичу.

Нотариус посмотрел на меня поверх очков, хмыкнул, но не сказал ни слова и принялся писать.

— Тоже прикажете зарегистрировать в Земельном реестре? — спросил он с сарказмом, когда я расписался в готовом документе.

— Нет, — я покачал головой. — Это сделает боярин Рощин, когда ему будет удобно. Держите, Владимир Михайлович. Расплатитесь с уважаемым нотариусом и поедем.

— Куда? — не выдержал Зубов, с удивлением наблюдавший всё это время за моими манипуляциями с бумагами.

— К Петуховым. Поставим их в известность, что у земли, которую они так хотят, новый хозяин. Григорий Николаевич, — я посмотрел на Зубова, стараясь не улыбаться, — вы с нами?

— Естественно. — Он выпятил грудь. — Без меня эти бояре на тебя напасть могут. Знаю я их, весьма подлые людишки.

Рощин, хоть и смотрел на Зубова волком, согласно кивнул. В нелюбви к Петуховым эти двое были вполне солидарны.

Марию Кирилловну мы оставили в усадьбе и отправились чисто мужской компанией в боярскую вотчину.

Петуховы жили на широкую ногу. Наверняка при строительстве особняка нанимали дорогого архитектора и держали штат садовников, следящих за парком в английском стиле. Да, роскошно и богато, но слегка чересчур.

Встретил нас лакей в ливрее, расшитой золотом.

— Господа, — поклонился он, — вам назначено?

— Сообщи главе рода, что Скуратов желает его видеть по делу вотчины Рощиных.

Лакей, даже не подумав пригласить нас в дом, удалился. Да с таким видом, будто мы были крестьянами, явившимися к барину просить в долг. Возвращаться он тоже не сильно торопился и появился чуть ли не через четверть часа.

— Фёдор Степанович не принимает, — объявил лакей. — Можете не утруждать себя ожиданием.

«Ну-ка, Миша, подвинься. Сейчас продемонстрируем этим курицыным детям, что мы приехали с серьёзными намерениями».

— Не принимает? — Захребетник перехватил управление и осклабился. — Ты, видать, плохо доложил ему.

Он посмотрел на особняк и шмякнул по нему сырой силой. Не слишком сильно, но в окнах зазвенели стёкла, а флюгер на крыше погнулся. Лакей в ужасе рванул прочь, а Захребетник двинулся ко входу.

— За мной, господа. Уверен, сейчас нас примут.

Мы миновали пустую прихожую, прошли через гулкий холл, наполнив его звуками шагов, и оказались в большом зале. Не успели мы сделать пару шагов, как с противоположной стороны в комнату ворвались трое мужчин. Явно на боевом взводе, с готовой к применению магией.

— Добрый день, господа! — Захребетник изобразил поклон. — Я хотел бы видеть Фёдора Степановича.

Он открыл «шлюзы» и дал им ощутить свою магическую мощь. При этом я отлично чувствовал, что он жульничал, преувеличив свои силы.

— Будет лучше, — Захребетник обвёл этих троих тяжёлым взглядом, — если он примет меня. Не стоит доводить до драки, господа. Зачем нам лишние жертвы?

Переговоры не заняли много времени. Петуховы не были готовы устраивать разборки в своей усадьбе и рисковать жизнью. Так что минут через десять мы сидели в их гостиной. Захребетник устроился напротив Фёдора Степановича. За моей спиной стояли Рощин и Зубов, а за главой рода Петуховых — четверо его сыновей.

— Я слушаю, — Фёдор Степанович, желчный старик, не скрывал неприязни. — Ради чего вы ворвались в мой дом и угрожаете моей семье?

— Во-первых, не ворвался, а вежливо вошёл, — Захребетник растянул губы в улыбке. — Во-вторых, я ещё не начал угрожать, скорее, предупредил.

— Переходите к делу, — проскрипел Петухов. — Не надо размазывать.

— К делу, так к делу. Я, Фёдор Степанович, приехал вам сообщить, что приобрёл вотчинные земли Рощиных.

— Что⁈

— Да-да, Владимир Михайлович любезно уступил мне их. — Захребетник кивнул на Рощина.

— Они мои! — Старик вспыхнул. — Мы их взяли по праву!

— Хотите оспорить? Что же, ваше право. Обратимся к государю, чтобы он рассудил. Я ведь не боярин, знаете ли, а простой чиновник. Уверен, государь рассудит по справедливости.

Петухов выпучил глаза и смотрел на меня со страшной ненавистью.

— Моё! — прохрипел он. — Мы за эти земли воевали! Воры!

Лицо его покраснело, а дыхание стало хриплым.

— Моё!

Он рванул ворот рубашки, пытаясь вдохнуть. И в следующую секунду покачнулся и упал лицом на стол.

Поднялась паника. Сыновья Петухова кинулись к отцу, пытаясь помочь.

— Доктора!

— Позовите врача!

— Быстро!

Прибежали слуги, и старика вынесли из комнаты. А Захребетник наблюдал за всей этой суетой с холодной отстранённостью.

«Не жилец, — сказал он мне. — Удар хватил».

«Это ты его?»

«Зачем? Собственная жадность его сгубила».

Через полчаса к нам вышел один из сыновей, мрачный, как грозовая туча, и сообщил, что Фёдор Степанович скончался от удара, и просил отложить переговоры.

— А никаких переговоров не будет. Ты наследник? Тогда слушай: чтобы ваши люди к моим землям даже не приближались. Вот мой управляющий, — Захребетник указал на Рощина. — Если с ним что-то случится, я приеду и уже не буду разговаривать, а сразу перейду к делу. Это понятно?

Наследник молча кивнул.

— Слово боярина?

— Слово, — сдавленно ответил тот.

— Вот и хорошо. Надеюсь, у нас больше не будет поводов для встречи.

Захребетник развернулся и пошёл к выходу.

Уже в экипаже Зубов нарушил молчание:

— Ну ты и зверь, Миша! Даже мне страшно стало.

— Михаил Дмитриевич, — Рощин тронул меня за рукав, — спасибо, что отомстили за моих родных и убили старого Петухова.

— Да никого я не убивал! Его удар хватил, я к нему даже пальцем не прикоснулся.

Зубов и Рощин согласно кивнули, но, судя по взглядам, ни на йоту мне не поверили.

Когда мы вернулись в Архарово, к нам бросились дети.

— Дядя Миша! Скорее!

Лука схватил одну мою руку, Леночка другую, и они потащили меня в сад.

— Что случилось? — нахмурился я.

Из сада доносился вой Принцессы.

— Не знаем, — сказал Лука. — Мы услышали, что Принцесса воет, и прибежали. А она странная!

— Кто? Принцесса?

— Да нет же! Твоя сестра, которая приехала утром.

Вот это мне уже совсем не понравилось. Я, как мог, прибавил ходу.

Ну… Да. Зрелище было странным. Норд порхала между кустов смородины и малины, напевая и складывая в несуществующее лукошко, висящее на локте, несуществующие ягоды — как будто находилась на сцене и принимала участие в спектакле, к которому не подготовили реквизит.

— Маша! — Я кинулся к ней, схватил за руки. — Что с тобой?

Норд, глядя пустыми глазами мимо меня, высвободилась и продолжила своё занятие.

— Мы тоже так пробовали, — сказал Лука. — И разговаривали с ней, и даже водой брызгали! А она всё ходит и ходит.

Принцесса подтверждающе завыла.

— Угу. А Шамаханская где?

— Уехала.

— Как уехала⁈

— Ну, так, — Лука развёл руками. — Села с Николаем Теодоровичем в коляску, крикнула Федоре Степановне, что барин захворал, доктор нужен, и они уехали.

Федора Степановна уже тоже спешила к нам.

— Григорий Николаевич! Михаил Дмитриевич! Ну наконец-то. Обед подавать? Барин захворал, а барыня распоряжений…

— Когда они уехали? — перебил экономку я.

— Часа два тому…

— В коляске лежало что-то? Чемоданы, баулы?

— Да, — быстро сказал Лука. — Чемодан лежал, а саквояж Римма Романовна сама притащила, к груди прижимала. Я ещё удивился: для чего столько вещей, чтобы к доктору ехать?

Я подавил ругательство и сплёл над Норд заклинание, снимающее магические ловушки. Самому мне с мошенниками, использующими для воздействия на людей гипноз, сталкиваться не доводилось, но я слышал от коллег, что по принципу действия это схоже.

Подействовало. Норд побледнела, прекратила собирать ягоды и попыталась лишиться чувств. Я подхватил её, не позволив упасть. Резко спросил:

— Вы следили за Шамаханской, а она это заметила?

— Да-а, — выдохнула Норд. — Она спросила: «Что вы здесь делаете⁈» Пришлось сказать, что ищу уборную. Я вернулась в комнату, прилегла, а потом раздался этот звук. Ох, даже вспомнить противно! — Норд схватилась за уши.

«Варган, — прокомментировал Захребетник. — Это та штука, которую дети и ты слышали в первое утро. С её помощью при определённых навыках можно вводить в транс».

— И что было дальше? — спросил я.

— Всё, — Норд судорожно вздохнула. — Дальше я ничего не помню.

— Едем, — бросил Зубову я. — Федора Степановна, дайте моей сестре воды и уложите отдыхать. Пуся, не отходи от них, пока не вернусь!

Я побежал обратно к автомобилю, прыгнул за руль. Зубов от меня не отставал.

Уже выезжая со двора, я вдруг понял, что и впрямь бежал — а не ковылял, припадая на костыль. Кинувшись к Норд, я его отбросил и вспомнил об этом только сейчас.

«Твоя работа⁈»

«Ну а чья? — проворчал Захребетник. — За мошенницами бегать — это тебе не бандитов арестовывать, тут сноровка нужна».

«Куда они поехали? На станцию?»

«Вряд ли. Вечерний поезд только в семь часов будет. Скорее, в город. Наймут карету порезвее — и поминай как звали. Только сначала…»

— Слушай, Григорий, — перехватив управление, обратился Захребетник к Зубову. — В городе есть банк?

— Есть, — удивился Зубов. — А зачем тебе?

— Вклад открыть хочу, — процедил Захребетник. — Срочный!

И рванул вперёд. Так, что машина буквально полетела по ухабистой деревенской дороге, удерживаясь над ямами с помощью магии.

«Угу. То есть ещё и так можно было сделать? — не сдержался я. — Не только меня от костыля избавить, но и машину перестать уродовать?»

«Отцепись! Я разозлился», — отрезал Захребетник.

В городе я перехватил управление — Захребетник действительно разозлился, с него сталось бы въехать в банк прямо на машине.

— Чёрный ход есть? — спросил я у Зубова.

— Вроде есть. А зачем…

— Беги туда! — приказал я. — Никого не впускай и не выпускай.

А сам, выскочив из автомобиля, бросился в банк.

— Государева Коллегия, — выхватывая удостоверение, рявкнул я повернувшемуся ко мне служащему. — Николай Теодорович Зубов и сопровождающая его дама здесь?

— К управляющему прошли, — пробормотал растерявшийся клерк. И указал кивком на солидную дверь.

Я ворвался в кабинет без стука.

За столом сидел управляющий, а напротив стола, в кресле для посетителей — Николай Теодорович. Шамаханская в своей обычной манере ворковала, стоя над ним.

— Ну вот и всё, дорогой! — донеслась до меня знакомая вкрадчивая, присвистывающая речь. — Теперь осталось только поставить подпись. И все твои деньги, всё, что ты хочешь сберечь для сына и будущих внуков, окажется в самом надёжном хранилище из всех возможных! Минуты не пройдёт, как мы переведём твои средства на безопасный счёт.

— Что-о⁈ — взревел Захребетник.

Он и был-то не в лучшем настроении, а слова «безопасный счёт» взъярили так, что Захребетник буквально вырвал у меня управление.

Он подскочил к Шамаханской и подбросил её к потолку. Она треснулась о него спиной и заголосила как резаная. Поймав мошенницу, Захребетник схватил её за горло.

— Не сметь! — попытался было возразить Николай Теодорович.

Он даже начал приподниматься. Но Захребетник, недолго думая и не выпуская из кулака ворот платья Шамаханской, ударом другого кулака отправил Зубова-старшего в нокаут.

Николай Теодорович плюхнулся обратно в кресло и повалился головой на стол. Обалдевший управляющий побледнел, пригнулся и попытался спрятаться за письменным прибором.

— Ираида Кунц, вы арестованы, — объявил Шамаханской я. Приказал управляющему: — Вызывайте полицию. Я — служащий Государевой Коллегии. А эта женщина — мошенница. У неё в саквояже лежат драгоценности, украденные из дома барона Дальвига, и приворотное средство, которым она вот уже год опаивает господина Зубова.

— Что вы такое говорите? — Шамаханская задёргалась в моих руках. — Не смейте! Я буду жаловаться! Я не знаю никакой Ираиды!

— Ничего, — успокоил я. — Зато семейство барона Дальвига знает её очень хорошо. И предъявить обвинение уж точно не откажется.

Драгоценности, найденные в саквояже Шамаханской, мы с Норд сверили со списком, который передал Ловчинский. За исключением нескольких перстней и пары серёг, всё было на месте.

— Пропажу обнаружили слишком быстро, Шамаханская не успела продать самое ценное, — объяснил Норд я. — Уехала в глушь, чтобы выждать время, а тут весьма удачно подвернулся под руку Николай Теодорович. Из ингредиентов, которые мы нашли в саквояже, можно приготовить зелье, имеющее накопительный эффект. Действуя в связке с ментальными манипуляциями, оно постепенно привязывает человека к тому, кто им управляет. Лишает собственной воли, приучает доверять манипулятору. После того как мошенница забрала бы деньги Николая Теодоровича, самого его, полагаю, она бы бросила на постоялом дворе где-нибудь подальше отсюда.

— Н-да, — сказал Ловчинский. — Умеешь ты, Миша, приключения находить.

Володя прибыл по моему вызову вместе с людьми Щеглова. Норд раздувалась от гордости и рассказывала, как она разоблачила преступницу. Ловчинский, который уже слышал от меня о гипнотическом сборе ягод, ухмылялся.

— С папенькой-то зубовским что теперь будет? — спросил он перед тем, как сесть в карету, чтобы сопровождать арестованную. — Его, быть может, в больницу отвезти?

— Не надо, — заверил Захребетник. — Сами справимся.

Очухавшись после нокаута, зубовский папенька заснул и проспал двое суток кряду.

Когда он вышел из своей спальни, в доме не было уже ни Ловчинского, ни Норд, ни Шамаханской. Мы с Зубовым и детьми сидели в столовой.

— Гришка⁈ — изумился Николай Теодорович. — А я и не слыхал, как ты приехал. Ну, здравствуй, дорогой! Наконец-то время нашёл навестить старого отца.

Он стиснул сына в объятиях.

— Э-э-э, — начал обалдевший Зубов, но я поспешил вмешаться.

— Здравствуйте, Николай Теодорович, рад знакомству! Я много о вас слышал от Григория. Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, а это мои приёмные дети.

Я представил Луку и Леночку. Зубов-старший расплылся в улыбке.

— Дети — это хорошо! Это очень правильно, что вы их сюда привезли, детям в деревне благодать. Верно я говорю, маленькая королевна? — Он присел на корточки перед Леночкой. — Сейчас я Федоре Степановне скажу, чтобы велела кухарке самое лучшее пирожное для тебя приготовить! А с тобой мы рыбу удить пойдём, — пообещал он Луке. — Яков, чего стоишь? А ну-ка беги удочки налаживать.

Когда Николай Теодорович и дети возвращались с реки, Леночка ехала у Зубова-старшего на закорках. Его рыжие спутанные космы украшал венок из одуванчиков. Лука размахивал ведёрком с уловом и что-то взахлёб рассказывал. Николай Теодорович с неподдельным интересом слушал.

Стол к обеду по распоряжению Григория накрыли как положено: рассольник на говяжьем бульоне, пирожки, телячьи отбивные. Николай Теодорович сел на своё место и вдруг нахмурился.

— А графинчик где? — возмущённо спросил он. — Чарка перед горячим — святое дело. Почему не поставили?

Зубов прослезился, бросился к отцу и порывисто его обнял.

— Папенька! — воскликнул он, утирая слёзы. — Здоров, слава тебе господи!

— Здоров, конечно, — растроганно прогудел Николай Теодорович. — Сын приехал, да друга привёз, да детишек таких чудесных — разве же можно хворать?

Стоит ли говорить, что к вечеру Николая Теодоровича дети называли «дедом Колей» и до конца нашего с Зубовым отпуска от него не отходили.

Николай Теодорович качал их на качелях, играл в жмурки и прятки, перезнакомил с детьми соседей, ездил к ним в гости и принимал у себя.

О том, что в доме когда-то присутствовала Шамаханская, никто из домашних по моему наущению не вспоминал. А Николай Теодорович о присутствии в своей жизни невесты, судя по всему, сам забыл напрочь. Однажды я увидел, как он, разыскав Федору Степановну, протянул ей чёрную шёлковую ленту.

— Вот, в спальне на полу нашёл. Это что за пакость? Откуда взялась?

— Приберём, барин, — не моргнув глазом, заверила экономка. — Не волнуйтесь! Должно быть, прислуга обронила.

Когда я объявил, что отпуск у меня и Зубова заканчивается, завтра мы уезжаем в Москву, Леночка ударилась в слёзы. Лука держался, но и у него кривились губы.

— А можно будет ещё сюда приехать? — умоляюще глядя мне в глаза, спросил Лука.

Ответить я не успел: в гостиную ворвался Николай Теодорович.

— Вот что я вам скажу, Михаил Дмитриевич, — воинственно взмахнув рукой, объявил он. — Нечего делать детишкам в этих ваших кадетских корпусах! Там, говоря по правде, и зимой-то делать нечего, одна муштра да казённый харч, а уж летом подавно. Духота, пыль; ни поиграть, ни побегать. Одним словом, как угодно, а детишек мы вам не отдадим.

Николай Теодорович переглянулся с Федорой Степановной. Она, скрестив на груди руки, встала у двери.

— Папенька, ну что вы, в самом деле, — попытался вмешаться Зубов. — Как же это можно чужих детей не отдавать?

— Да какие же они нам чужие, ежели Михаил Дмитриевич твой лучший друг? — возмутился Николай Теодорович.

А Федора Степановна громогласно протрубила:

— И очень даже можно не отдавать! Сын моей крестницы учится в корпусе, его на каникулы отпускают домой. Даже на Рождество, а уж на лето вовсе.

— У нас отпускают на каникулы, — поспешно подтвердил Лука.

— Можно нам остаться с дедом Колей? — Леночка бросилась ко мне. — Ну, пожалуйста!

Я улыбнулся.

— Даже если бы я и хотел, против такого дружного напора не устоял бы.

— Ура-а!!! — закричал Лука и кинулся меня обнимать.

Мы договорились, что Лука каждую неделю будет писать мне письма и подробно рассказывать, как у них дела. А Зубов и я, как только выкроим время, нагрянем в гости.

Рощин и Мария Кирилловна приехали нас провожать. Рощин долго жал мне руку и желал счастливой дороги. А на Зубова нет-нет да косился и успокоился лишь тогда, когда Григорий сел в автомобиль. Любовь любовью, боярство боярством, но конкурента в лице бравого гусара Рощин, видимо, всё же опасался.

— В Москву! — мечтательно объявил Зубов, когда мы тронулись. — Тут у папеньки хорошо, конечно, особенно после того, как змеюку эту выперли, однако я и по нашей квартире соскучился. А ты?

— Есть такое, — подтвердил я. — Вот только едем мы пока не в Москву.

— Шутишь? — удивился Зубов. — А куда же мы?

— Да хочу поглядеть на вашего губернатора. Только не говори, что не знаешь, где его найти, не разочаровывай меня.

Губернатора мы застали за важным делом: он торжественно закладывал первый камень в основание нового моста. Всё, как положено: духовой оркестр, стайка чиновников, толпа горожан и дамы из благотворительного комитета с букетами цветов.

В толпе нам насплетничали, что мост собираются строить уже, почитай, лет двадцать.

— Трёх губернаторов этот мост пережил, — хмуро сказал дядька в одежде рабочего. — И каждый обещает, что вот-вот. А после — то денег нету, то ещё какая напасть. А им-то что? Им горе не беда! Камней, поди, ещё на сотню губернаторов хватит. Тьфу!

Он негодующе сплюнул.

«Интересные дела творятся, — прокомментировал Захребетник. — Не зря мы приехали. Ой, не зря!»

«Только не вздумай губернатора за шкирку хватать, — предупредил я. — Это тебе не Шамаханская. Если я полезу с рукоприкладством к чиновнику такого уровня, меня самого в кутузку упекут».

«Да дурной я, что ли? — обиделся Захребетник. — Не боись! Бить буду аккуратно».

Он протолкался сквозь толпу ближе, к самому мосту. И когда губернатор, торжественно подняв над головой и показав собравшимся тот самый камень, опустил его в специально вырытую яму, из неё вдруг забил фейерверк.

Губернатор и все, кто стоял поблизости, шарахнулись в сторону. Один Захребетник был твёрд, как скала. Он вынул из кармана мою записную книжку, отцепил от переплёта карандаш и, глядя на фейерверк, сделал вид, будто что-то пишет.

Губернатор Захребетника сразу заметил и показал на него крепкому мужчине с каменным лицом.

Мужчина кивнул и, подойдя, без обиняков поинтересовался:

— Что это вы, сударь, записываете?

— Происходящее, — любезно разъяснил Захребетник. — В наше ведомство поступил сигнал о том, что на вверенной вашему уважаемому губернатору территории происходят странные вещи.

Он взмахнул удостоверением. Мужчина обернулся к губернатору. Тот при виде корочек изменился в лице.

— А в чём, собственно, дело? — Теперь к Захребетнику подошёл сам губернатор. — Сигнал, вы говорите? Какой такой сигнал?

— Да вот такой, — Захребетник кивнул в сторону будущего моста. — Фейерверки, говорят, у вас бьют откуда попало. Мосты не строятся, дороги не ремонтируются!

— С фейерверком мы разберёмся, — пообещал губернатор. — Хулиганов найдём и примерно накажем. К строительству моста мы, изволите ли видеть, нынче только приступаем. А про дороги, сударь, — наговор! Как же это они не ремонтируются, когда мне ещё месяц назад доложили, что ремонт проведён в указанные сроки? Я тот рапорт очень хорошо помню.

— Ах, во-от оно что, — протянул Захребетник. — Рапорт, значит. Позвольте поинтересоваться, чей?

Губернатор завертел головой, высмотрел среди разбежавшихся чиновников нужного и указал:

— Вот! Начальник губернского строительства господин Прихватов. Подойдите сюда, милейший!.. Ремонт дорог в губернии закончили месяц назад, верно?

— Так точно, ваше превосходительство, — пробормотал побледневший Прихватов.

— Вот как. Закончили, значит, — расплылся в кровожадной ухмылке Захребетник. — Не изволите ли показать результат?

— Покажем непременно, — пробормотал Прихватов. — Самым наилучшим образом! Как только появится возможность, я выделю человека. Зайдите в конце следующего месяца.

— А может, через год? — предложил Захребетник. И охладил радость, мелькнувшую в глазах чиновника: — Шутка. Я не намерен ждать ни минуты, меня ждут с докладом! Извольте проследовать со мной. Его превосходительство, полагаю, возражать не будут.

Его превосходительство милостиво кивнули. Захребетник цапнул Прихватова за локоть и потащил к автомобилю. Толпа наблюдала за нами, вылупив глаза. Кто-то восхищённо засвистел, и свист с готовностью подхватили.

Я затолкнул Прихватова на заднее сиденье. Принцесса показала ему клыки и облизнулась. Начальник строительства затрясся.

— Но, помилуйте… Отчего же так срочно… Я не могу, мне надобно подготовиться! Захватить всё необходимое…

— За это не переживай, — гоготнул Захребетник. — Всё необходимое уже захвачено.

Прихватов икнул и замолчал.

Выехав за город, я остановил машину. Приказал Прихватову:

— Выходи.

Он на трясущихся ногах вышел.

— Это что? — Я ткнул в ближайшую яму на дороге.

— Я-яма…

— Да что вы? Не может быть. Откуда здесь взяться ямам, если дорогу починили?

— Дожди были сильные, — пробормотал Прихватов. — Вы не представляете, ваше высокоблагородие, какие были дожди! И снег сходил.

— И асфальт вместе с ним, — кивнул Захребетник, — это уж как водится. Каждый раз диву даюсь — что ж вы, чинуши, за порода такая? Из века в век не меняетесь. Тьфу!

— Что-что? — озадаченно пробормотал Прихватов.

Я отвязал от багажной полки прихваченную с собой из Архарово лопату и вручил ему.

— Чините дорогу.

— Я? — изумился он.

— А вы здесь ещё кого-то видите?

— Это произвол! — попробовал возмутиться Прихватов. — Я буду жаловаться! Я…

— Пуся, — окликнул я.

Из машины выскочила Принцесса. Она, оскалившись, щёлкнула зубами и двинулась на Прихватова.

— Ах, ну зачем же вы так! — немедленно сменил пластинку тот. — Вы меня просто неверно поняли!

— Ваше счастье, коли неверно, — буркнул я. — А то ведь можно и в Сибирь поехать дороги прокладывать. Условия там, правда, не такие, как в Калужской губернии, но зато и простору больше. Есть где развернуться.

— А как зима начнётся, будешь снег убирать, — припечатал Зубов.

— Что, весь? — охнул Прихватов.

— Да! Весь.

Через два часа работы на свежем воздухе пот с Прихватова лил градом. Парадный сюртук начальник строительства скинул, рубаху расстегнул. Лицо Прихватова от солнца покраснело так, что обзавидовались бы варёные раки.

Мы с Зубовым сидели в автомобиле, закинув ноги на переднюю панель. Зубов курил трубку, я читал журнал, Принцесса гоняла в поле перепёлок.

— Закопал, — простонал Прихватов.

Я поднял глаза от журнала и посмотрел на зарытую яму.

— Да где же закопали? Вон ещё, — я ткнул пальцем в соседнюю. — И ещё!.. С учётом скорости вашей работы тут на всё лето хватит.

— И это только отсюда до города, — пыхнув дымом, уточнил Зубов.

— Смилуйтесь, господа! — Прихватов прижал руки к груди. — У меня на этой жаре вот-вот солнечный удар случится. И так уже еле дышу, на ладонях мозоли лопаются.

— Зато на языке у тебя, видать, мозоли крепкие, — проворчал Зубов. — Зачем губернатору врал, что дорогу починил?

— Починю! Богом клянусь, починю! — Прихватов перекрестился. — Это не успели просто. Завтра же… Нет, сегодня же, как только в город вернусь, отдам распоряжение!

— Ну, смотри, — пригрозил я. — Если завтра поутру я поеду и увижу, что дорогу не начали чинить…

— Починят, ваше высокоблагородие! — Прихватов ударил себя в грудь. — Клянусь! Как новенькая будет.

Лопату мы оставили Прихватову с наказанием отвезти её в Архарово.

Захребетник больше не вредничал. Нога у меня не болела до самого конца пути, а машина, заряженная малахириумом, катилась по ухабистой дороге так же, как ехала бы по идеально ровному шоссе. Перекусили мы на ходу, в трактирах не останавливались, и ночью подъехали к Москве.

У Царского моста мы остановились — пропускали поезд. Вышли из машины размять ноги.

Перед нами плескалась Москва-река. Справа благоухал Нескучный сад, ветерок доносил запах цветущей сирени. Слева высились купола Новодевичьего монастыря.

Перед мостом поезд замедлил ход. И снова, как когда-то в Туле, я залюбовался паровозом, работающим на малахириуме. Он уносил пассажиров на юг, к величественным горам и тёплому морю. Мимо нас, стуча колёсами, прокатились вагоны с задёрнутыми на ночь занавесками. Промелькнули нарядные лампы в окнах вагона-ресторана, донеслись запахи кушаний и приглушённые звуки музыки.

— Сидят там себе, в ус не дуют — глядя на поезд, прокомментировал Зубов, — вино пьют, за дамами ухаживают. И знать не знают, какие приключения выпали на долю простых, скромных героев, стоящих в двух шагах от них! Если бы знали, то непременно откупорили бы шампанское в нашу честь. А, Миша? Как думаешь?

— Непременно, — улыбнулся я. — Что и говорить, насыщенный получился отпуск.

— Ага. Даже жаль, что всё закончилось.

«Ну это у кого как, — ухмыльнулся Захребетник. — У Зубова, может, и закончилось. А у нас с тобой, Миша, всё только начинается. Нас ждут великие дела!»

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.