«Сука! Сука! Сука! Две полоски… Твою ж мать!».

Тест падает на пол туалета пафосной «Кофемании». А я медленно опускаюсь на крышку унитаза, откуда только что вскочила.

- Ну что же, дорогая, поздравляю. Очень вовремя! – почти ору. За дверью кто-то деликатно кашляет.

А я закусываю губу и пялюсь на тест, который лежит на дорогущей итальянской плитке. И думаю о том, что жизнь - очень смешная штука. Особенно когда – в последнее время - чувствуешь, что что-то не так. Не с животом - с ним как раз проблем не было.

С ним.

Все реже остается у меня. Прячет телефон… Я не параноик. Я маркетолог. Я замечаю детали – это у меня проф-деформация.

Поднимаю тест, убираю в сумку. Потом рывком поднимаю на ноги себя. Смываю воду - просто так, для порядка. Выхожу из кабинки. В зеркале на меня смотрит Маруся Чащина, двадцать шесть лет, и, по всей видимости, уже не одна.

- Ну, - говорю я своему отражению. - Мы, кажется, влипли.

Он открывает дверь в домашних футболке и брюках. И даже в этой простой одежде он красив как модель из рекламы какого-нибудь дорогого мужского парфюма. Два года я смотрела на это лицо и думала: мне повезло.

«А ведь я уже думаю о тебе в прошедшем времени…».

- Ты не предупредила, - стоит в дверях.

- Сюрприз, - выдавливаю улыбку и протискиваюсь мимо него внутрь.

Квартира пахнет кофе и чем-то еще. Легким, цветочным. Женские духи? Явно не мои. Я предпочитаю свежие морские запахи.

- Ну? – складывает руки на груди. – Что случилось?

Достаю тест. Кладу на стеклянный журнальный столик рядом с книгой о саморазвитии, которую он никогда не читает и свечой из дорогущего бутика ручных изделий, которую никогда не зажигает.

- Вот, - поднимаю на него глаза.

Он смотрит на тест. Потом на меня. Глаза сужаются. В них – злость? Или страх? Или… презрение?

«Понятно…».

- Это не мои проблемы, - пожимает плечами.

Вот так. Четыре слова. Без паузы, без «подожди», без «давай поговорим». Просто - не мои проблемы. Горло сжимается.

«Нет, не сейчас! Никаких слез!»

- Интересная позиция, - произношу тихо, ровно. Почти получается. - И с чего бы вдруг? Кажется, не я одна участвовала в мероприятии…

- Я не хочу детей, - он смотрит мне в глаза совершенно спокойно. - И не говори, что ты об этом не догадывалась.

Опускаю глаза.

- Я… не… хочу… их… в принципе, - цедит по словам. - Залетела – ну так и решай. Я-то тут при чем?

Медленно поднимаю взгляд. Да, я предполагала, что бурной радости не будет. Ждала испуг, или растерянность, или хотя бы нормальный скандал. Но вот эта ровная ледяная холодность…

- А, - хлопает себя по лбу. - Тебе денег на врача подкинуть?

«На врача? Подкинуть?».

- Иди нахуй, Лешенька, - вырывается из меня.

Моргает. Потом губы начинают кривиться.

- Слушай ты...

- Нет, это ты послушай, - вскидываю руку. - Ты только что предложил мне деньги на аборт вместо того, чтобы… просто… просто поговорить?

- О чем поговорить? Я не хочу никакого ребенка. Поняла?

- Какой же ты… зайчик, - шепчу. - Белый, пушистый, мудацкий зайчик-побегайчик. А кстати! – делаю большие глаза. - Аонав курсе что ты не хочешь детей?

- Кто? – выплевывает.

- Да какая теперь разница? – разворачиваюсь, делаю шаг к двери.

- Стоять! – хватает меня за плечо, разворачивает лицом к себе.

- Передумал? – растягиваю губы в улыбке.

- Как же ты мне надоела, - произносит он - и в голосе появляется что-то новое, почти брезгливое. - Ты как липучка. Прилипла к подошве и хрен очистишь. А она… Она клевая. Легкая. Смешная. В отличие от тебя. Поэтому пока, детка. Мне не нужны ни ты, ни твой ребенок.

Я чувствую, как сжимаются зубы.

«Детка».

«Не нужны».

- Спасибо, - тихо, почти не разжимая челюсть. - Это было важно услышать.

На лестничной площадке я стою, держа спину ровно. С абсолютно спокойным лицом.

Двери лифта открываются. Захожу. Нажимаю кнопку первого этажа.

Двери закрываются - я медленно сползаю по стенке на пол.

«Дыши, дура, дыши!»

Больно. Господи. Как же больно.

Я засовываю кулак в рот и впиваюсь в него зубами. Чтобы не заорать. Чтобы не зарыдать в голос.

«Липучка? Потому что любила? Потому что верила, что у нас может быть какое-то будущее? Потому что хотела быть с ним рядом? Просто быть рядом…».

Лифт останавливается. Двери начинают расползаться в стороны.

Я рывком поднимаю себя на ноги. Бросаю взгляд в зеркало. Смахиваю со щек темные ручейки туши. А потом быстрым шагом иду из подъезда.

На улице останавливаюсь. Понимаю, что забыла, где припарковалась.

Моргаю.

«Соберись. Теперь тебе нужны силы».

Так.

Тачка.

И?

Серега Мухин!

Серега живет в десяти минутах. Лучший друг Лешки с универа, знает все его секреты, боится конфликтов как огня. Идеальный источник.

Я звоню в домофон.

- Кто? - осторожно.

- Маруся. Открывай.

Пауза.

- Маруся, я...

- Серега. Я не уйду пока не откроешь.

Раздается писк.

Захожу, поднимаюсь на третий этаж. Он уже стоит в дверях в футболке с динозавром. Выглядит как человек, которого поймали на месте преступления.

- Маруся? Что случилось?

- Можно войти? – киваю на проход.

Он делает шаг назад и пускает. Серега не умеет говорить «нет» женщинам. Я это знаю.

Захожу. Сажусь на диван. Мне сейчас надо. Потому что ноги меня не очень держат.

- Ты чего? – в его глазах испуг.

- Кто она.

- Маруся...

- Серега. Кто она.

Он смотрит в пол. В стену. В потолок. Потом выдыхает.

- Лиана какая-то. Я особо не в курсе.

- Фамилия.

- Не знаю фамилию, честно. Борцова? Боровкова? Что-то такое.

Киваю. Встаю. Ухожу не оборачиваясь. Он не останавливает.

В машине включаю обогрев и печку на полную. За окном жаркий август. Но меня трясет, как будто я внутри снежной бури.

«Так. Какая-то Лиана».

Нахожу быстро. Ну в принципе не удивительно. Была бы Маша Иванова – пришлось бы сыщиков нанимать.

Лиана Боркова. Двадцать лет, каштановые волосы, дорогая белозубая улыбка. Последнее фото - веранда какого-то ресторана. Она и Алексей.

Лешенька. Зайчик-побегайчик мой ненаглядный.

Она смеется, он смотрит на нее как на приз.

Я листаю дальше.

Борков Геннадий Игоревич. «Борков Медиа». Рекламный холдинг, средний масштаб, большие амбиции. Обслуживает в основном девелоперов.

«А что если… если он не просто влюбился?».

«Да, красивая. Да, младше меня. Да, с грудью и ногами от ушей».

«Но ведь еще и очень богатая!».

Значит Лешенька ставку сделал?

Ну что же. Ставку можно и перебить.

Я закрываю соцсети.

Открываю контакты.

Имя, которое я не набирала два года смотрит на меня с экрана.

Велехов Р.

«Ты серьезно?».

Смотрю на имя. Думаю про Лешку, про «липучку», про «на врача».

Думаю про маленький тест в сумке.

«Да».

«Абсолютно серьезно».

Нажимаю вызов.

______________

Роман пишется в рамках литмоба «Бывшие. Месть негодяю»

https:// /shrt/5cKp

«Любовь, измена, месть: беременную, брошенную ради дочери босса, спасает и берет в жены ее богатый бывший…».

Он берет трубку после второго гудка.

- Чащина, - басит.

Не «привет», не «сколько лет» - просто моя фамилия, как будто мы расстались вчера.

- Руслан Андреевич, - тон максимально нейтральный, деловой. - Мне нужна встреча.

Пауза три секунды. У другого человека я бы не заметила, но Рус молчит особенно. Как будто взвешивает.

- Завтра. Десять утра.

И вешает трубку.

Ни «зачем», ни «по какому поводу».

Я смотрю на телефон.

Просто - завтра. Десять утра.

Два года не виделись, а он все такой же.

Ночью я не сплю и репетирую речь.

Она должна быть деловой. Конкретной. Без лишних эмоций, без предыстории, без объяснений зачем мне это нужно. Просто предложение - четкое, выгодное, с понятной механикой.

К часу ночи у меня готов текст на полторы минуты. К полвторому я его сокращаю до сорока секунд. К двум понимаю, что все равно не засну. Вытаскиваю себя из кровати, иду на кухню.

Включаю лампочку над плитой, щелкаю чайник, сажусь на табуретку.

«Мне не нужны ни ты, ни твой ребенок».

«Окей, Лешенька, окей».

Кладу руки на живот. Сколько тебе? Недели две, не меньше. Это был наш последний раз. А потом все как-то… не складывалось.

«Зато с той Лианой, видимо, отлично сложилось».

Интересно, а они… давно? И что он ей говорил про меня? Или «меня» вообще не было ни в какой форме? А потом что? Он планировал тихо слиться? Или держал как запасной аэродром, если там не выгорит? Судя по тому, что он мне про нее сказал – все отлично выгорело.

«Вот же… твою же…».

В горле образуется комок. Начинают дрожать губы. Перехватывает дыхание. А в груди… в груди зарождается вопль. Горький. Болезненный бабский несчастный вопль.

- Мудак, - шепчу я не давая себе воли в крике, - Какой же ты мудак.

«Ты ведь давно подозревала, просто не хотела туда смотреть».

Чайник наконец закипает.

Я встаю. Сейчас мне нужно… что мне нужно?

Так. Вот что. У меня где-то был ромашковый сбор. И даже, кажется, мята. Мама привозила.

«Маме говорить пока нельзя. У нее будет инфаркт».

Я открываю шкафчик. Сгребаю все коробки и скидываю на разделочный стол.

- Мята, мята, мята, - шепчу как заклинание. – Мне нужны мята и ромашка.

Наконец нахожу, насыпаю прямо в чашку, заливаю кипятком. Вдыхаю аромат. Жесткий ком в груди чуть-чуть уменьшается.

- Ничего, - я выдыхаю, - Ничего. Прорвемся.

Пять минут и чай можно прихлебывать. Ромашка…

Первое свидание. Он опоздал на двадцать минут. Я уже собиралась уходить. А тут он - запыхавшийся, с охапкой полевых ромашек. Сказал тогда, что ехал с дачи, нарвал по дороге… Поставила их в банку – вазы у него дома не оказалось. К утру они завяли, но это было неважно.

«Нам же было хорошо, ну было же!».

Новый год у его друзей - мы танцевали в три ночи на кухне под чью-то акустическую гитару. А однажды я позвонила ему в слезах - завалила важную презентацию, клиент был в ярости. И он приехал. Мы сидели в машине, он молчал и держал меня за руку.

Я тогда подумала - вот. Вот это настоящее.

«Дура».

Нет. Не дура. Это было настоящим - тогда.

Или выглядело настоящим.

«Или я очень хотела, чтобы выглядело».

Но было и другое.

Он умел исчезать. Не уходить - именно исчезать. Отвечал на сообщения через несколько часов, иногда утром следующего дня. «Работал». «Устал». «Телефон был на беззвучном».

А однажды мы поспорили - из-за чего, уже не помню. Что-то мелкое, бытовое. И он встал. Оделся. Ушел. Не хлопнул дверью - просто ушел. Молча. С таким лицом как будто я пустое место, не нуждающееся ни в каких разговорах.

Я тогда сидела на диване и думала - это нормально? Вот это нормально - когда человек просто встает и уходит, не сказав ни слова?

Решила, что нормально. Что у всех так бывает. Что я слишком много требую.

«Вот это была дура».

А еще - он никогда не говорил «люблю» первым. Я говорила. Он отвечал. Или просто молчал и целовал меня в висок. И я решала, что это тоже считается.

Я поворачиваюсь к окну. Там уже совсем светло.

Кладу руку на живот.

И мне вдруг кажется, что крошечная точка во мне была там всегда. И когда мы ругались, и когда мирились. И когда я думала, что молчание и поцелуй в висок считается.

«Тебя еще не было, но ты уже был».

Странная мысль.

Встаю. Иду в спальню. Ложусь.

«Тебе сейчас хорошо. Просто тепло и тихо. Да?».

«Я тебе даже завидую».

«И боюсь. Немного»

«Нет, вру. Очень сильно боюсь».

Офис Велехова находится в деловом центре на Пресне - стекло, бетон, все серьезно и без украшений. Как сам Велехов, в общем-то.

Я приезжаю в десять ноль пять. Не в десять ровно - это выглядело бы как старание. Не в девять пятьдесят пять - это выглядело бы как нервы. Десять ноль пять - это про меня. Про ту меня, которую он помнит. Секретарь на ресепшене поднимает глаза.

- Маруся Чащина, - говорю я. - К Велехову.

Она что-то проверяет. Кивает.

- Проходите.

Кабинет большой и почти пустой. Никаких дипломов на стенах, никаких семейных фотографий на столе. Панорамное окно, вид на город, стол из темного дерева. За столом - он.

Сорок один год. Темноволосый, с первой сединой на висках. Не глянцевый красавчик. Из тех лиц, которые становятся интереснее с возрастом. Встает, когда я вхожу. Это неожиданно - я забыла про эту его привычку. Смотрит на меня - спокойно, внимательно, как будто я задача, которую он уже почти решил.

«Не смотри на его руки»- говорю я себе.

Смотрю на его руки. Я помню их. Они жесткие, сильные и горячие. Очень-очень горячие. Сглатываю, стараясь, чтобы он не заметил.

«Отлично, Маруся. Молодец».

- Чащина, - щурится. - Садись.

Я сажусь. Достаю телефон - там тезисы, так надежнее.

- Я по делу, - начинаю я.

- Вижу.

- У меня есть предложение. Конкретное, с понятной выгодой для обеих сторон.

Я смотрю в телефон. Потом убираю его - не надо, я помню.

- Есть такой медиа-товарищ Геннадий Борков. Насколько мне удалось узнать, он подгребает под себя всех девелоперов. И либо придет, либо уже пришел к тебе с супер-выгодным предложением.

Рус приподнимает одну бровь.

«Ага, значит уже пришел».

- Так вот, если ты не подпишешь с ним контракт, я буду не просто благодарна. Я отработаю. Во-первых, найду тебе варианты лучше Боркова, если они тебе в принципе нужны. Во-вторых, буду работать на тебя бесплатно. Шесть месяцев. Полный цикл - стратегия, тексты, контент. Ты знаешь, чего я стою.

Я замолкаю. Рус смотрит на меня. Молчит - своим фирменным молчанием, которое занимает все пространство в комнате.

- Почему Борков? - говорит он наконец.

- Это не важно для сделки.

- Для меня важно.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Я понимаю, что он будет сидеть вот так - спокойно и бесконечно - пока я не отвечу.

- Это… это личное, - бормочу.

Глаза становятся темнее.

- Понятно, - говорит он.

А потом откидывается на спинку кресла.

- Нет, - качает головой.

- Нет?

- Нет. Мне не нужно, чтобы ты на меня работала.

Я открываю рот. Закрываю. Это не тот ответ, который я представляла. У меня нет заготовки под «нет», потому что отказаться от такой сделки - это коммерческая глупость, а Рус Велехов точно не глупый.

- Не нужно…, - я лихорадочно пытаюсь сообразить, - Чтобы я на тебя работала... Но… Тогда чего ты хочешь?

Он смотрит на меня. Спокойно. Почти бесстрастно - если бы не глаза. А потом усмехается:

- Тебя.

"Хочу тебя. Тебя?!".

Два года назад если эти слова и висели в воздухе между нами, то так и не были произнесены. Вернее, если говорить про "хочу" - то да, секс у нас был. Но я тогда решила, что это все ни о чем - просто служебный романчик. Ну переспали несколько раз. Я - свободна, он - свободен. Просто секс, ничего больше.

Потом появился Лешка с его невозможно красивой мордой, ромашками, глянцевой улыбкой и стильными татуировками. И я просто развернулась и ушла. Не сомневаясь ни в чем. Не объясняя ничего.

А сейчас он говорит это таким тоном, что речь как будто идет вообще не о постели.

У меня неприятно екает где-то в районе желудка.

Или не желудка.

«Прекрати вибрировать».

- Руслан Андреевич...

- Рус.

- Хорошо. Рус, - я делаю вдох. - Я пришла с конкретной сделкой. У меня есть что предложить и есть что попросить взамен. Это честно и это выгодно. Зачем усложнять.

- Ты пришла ко мне, потому что у тебя «личное», - усмехается. - Это не просто сделка, Чащина.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

За окном - шумят город, машины, обычный вторник.

"Вот зараза".

- Условия? - небрежно. Ну почти.

Он чуть заметно - совсем чуть-чуть - улыбается.

- Ты рядом. На публике. Столько, сколько нужно. И не только на публике. Ты переедешь ко мне.

Я моргаю.

- Ты серьезно?

- Абсолютно.

Я делаю вдох.

"Ладно. Ладно, Маруся. Думай".

Поднимаю глаза на Руса. Думаю про зайку-побегайку с его «я не хочу детей». Про Лиану Боркову на веранде. Про «детка, мне не нужны ни ты, ни твой ребенок».

"Ты сюда не за этим пришла".

"Знаю, но планы могут быть скорректированы".

- Борков не получает контракт, - говорю я.

- Борков не получает контракт, - повторяет он.

- Тогда договорились.

Я встаю. Протягиваю руку - по-деловому, пусть знает, что я контролирую ситуацию.

Он встает. Берет мою руку. Большой палец едва касается запястья. Там, где пульс. Он не жмет, просто держит. И прикосновение его рук отзывается… жаром.

Я задерживаю дыхание. Чтобы он не услышал, как оно сбивается

"Беременность,- говорю я себе строго. -Гормоны. Исключительно гормоны".

- Маруся, - негромко, чуть насмешливо.

Не «Чащина» - «Маруся». Первый раз за всю встречу.

- Что.

- Ты не сказала, что именно личное у тебя с Борковым.

- Нет, - соглашаюсь я. - Не сказала.

Смотрит. Смотрю. Молчит. Молчу.

Приподнимает бровь и… отпускает мою руку.

Разворачиваюсь, выхожу. Физически чувствуя его взгляд. Тяжелый.

Оценивающий только что заключенное соглашение.

В лифте смотрю на свое отражение.

- Ты только что согласилась непонятно на что с человеком, который явно готов припомнить тебе то, что ты его бросила. И при этом ты еще и беременна… от другого, - говорю я своему отражению.

Отражение смотрит на меня с нехорошим предчувствием.

"Отличный план, просто блестящий. Сделка на сделке и сделкой погоняет".

Ну что же, значит играем на два фронта.

___________

Катя живет в Бибирево.

Полчаса без учета пробок. Я еду и думаю, что надо было предупредить. Потом думаю – мне нужно срочно с кем-то поговорить. Не по телефону. А она точно дома, приеду и все. Она поймет. Это же Катька.

Мы дружим с первого класса. Двадцать лет - это если посчитать... а считать не хочется, потому что двадцать лет это много, и мы обе еще помним себя в форме с белыми бантами на первой линейке. Катька тогда плакала, потому что потеряла пенал. Я нашла его под партой и отдала. С этого все и началось.

В восемнадцать мы поступили. Разные ВУЗы. Видеться стали меньше. Но близость никуда не делась. Наверное, так бывает только если между людьми что-то настоящее. Вы друг друга не особо видите. И даже не особо созваниваетесь. Но каждый знает, что этот человек есть в твоей жизни. Всегда.

В двадцать два она познакомилась со своим Коленькой на чьей-то вечеринке, через полгода они поженились, через год родился Митя.

Я тогда думала - рано. Успеешь еще. Куда торопиться.

Сейчас нам обеим двадцать шесть. У нее Коленька, Митя, Соня восьми месяцев и квартира в Бибирево. У меня: тест в сумке, сделка с человеком которого я когда-то бросила -не бросила! просто ушла- и очень конкретный план мести.

«Обе устроились».

«По-своему».

Звоню в домофон.

- Это я, привет.

- Ого! Заходи!

Поднимаюсь на восьмой этаж. Дверь приоткрыта. Захожу.

- Я на кухне!

Разуваюсь. Бреду на голос.

Катя стоит у плиты, что-то помешивая одной рукой. На второй руке сидит Соня. Восемь месяцев, круглая, серьезная. Смотрит на меня большими темными глазами - внимательно, оценивающе.

Раньше я не обращала внимания на детей. А сейчас что-то в этом взгляде - внимательном, живом, абсолютно настоящем - попадает куда-то внутрь и остается там.

«Примерно вот так», - думаю я быстро и прогоняю мысль. -«Не сейчас».

Катя оборачивается.

- Чай или кофе.

- Чай. Сама сделаю.

Я щелкаю кнопку, залезаю в шкаф. Я знаю где у нее что лежит. Во-первых, бываю тут, во-вторых, у нее все и всегда лежит по местам. Достаю заварку. Облокачиваюсь на столешницу. Смотрю на чайник

- Ну?

- Ну, - говорю я.

- Маруся.

- Леша меня бросил.

- Блин…

Она поворачивается к детскому стульчику, усаживает туда Соню. Потом подходит и кладет руку мне на плечо.

- Ты как?

- Да норм, - вру. – Но я ему это не спущу!

- В смысле?

Я рассказываю. Все. Ну то есть почти все, кроме самого болючего. Кроме теста и «вы мне не нужны».

Чайник закипает. Катя наливает. Ставит кружку на стол. Я падаю на табуретку. Она аккуратно присаживается напротив.

- Но Велехов мне поможет, - заканчиваю я эпопею брошенки.

- Какой Велехов.

- Руслан Велехов. Я у него работала фрилансером - помнишь? Я с ним кое о чем договорилась.

- Кое о чем?

Соня начинает верещать. Катька лезет в карман, достает связку ключей. Дает малышке. Та радостно вцепляется.

- Ой, а ей можно? Они же… грязные… наверное.

Катька таращится.

- Прости, - запинаюсь. – Я вовсе…

- Интеееереееесно, - перебивает она. – И с каких это пор ты интересуешься детьми?

- Да я…

Я замолкаю. Катя ждет. Я знаю, что она ждет правды. Но язык не поворачивается.

«Нет – я не готова!».

- Хе. Я детьми не интересуюсь. Просто… Клиент новый недавно пришел. Чистящие средства продвигает, - вру. И чувствую, как краснею. Не от самого вранья. А от того, что вынуждена врать лучшей подруге. Горло пересыхает. - Вот я на чистоте видимо и поехала, - откашливаюсь, - А Велехов… У меня с ним сделка.

- Сделка?

Катя хмурится. Соня весело звенит ключами и что-то лопочет. На своем. Детско-инопланетянском.

- Я буду рядом с ним. На публике, на мероприятиях. И немного поживу у него.

- Поживешь.

- Да.

- У Велехова.

- Да.

- Маруся. - Катя ставит свою кружку. - Ты вообще в своем уме?

- Вполне.

- Если я правильно помню, твой Велехов тот еще мудак. Ты же сама говорила - странный, давит, молчит и смотрит так что непонятно чего ждать…

- Ну и что! – вскидываюсь.

- И то, что теперь ты собираешься у него жить?

- Кать, у меня нет других вариантов. Борков - это единственная точка давления. А выход на Боркова - только через Велехова.

- Вариант - забить на мудака Лешку, - говорит она. - Просто забить. Он не стоит вот этого всего.

- Нет.

- Марусь…

- Нет, Кать, - я сглатываю ком, который неожиданно образовался в горле. – Я не могу…

Катя смотрит на меня - долго, внимательно. Она умная. Она понимает - я не договариваю.

- Что он сделал?

- Он…, - чувствую что слезы уже близко.

«Не смей».

Вдыхаю, выдыхаю.

- Он сказал, что я липучка, которую он не может счистить с подошвы…

- Охренеть... Липучка... Какой же… пиздец.

Я фыркаю. Катя не ругается матом. Никогда. Но по-другому и не скажешь.

- А Велехов… это просто сделка. Я знаю на что иду.

- Сколько раз я это слышала, - вздыхает.

- Катька.

- В каком классе ты полезла на подъемный кран, потому что с Витькой Назаровым поспорила? В шестом, да? А в девятом… Ты помнишь, что было в девятом?

- Ну ты вспомнила, - смеюсь.

Соня поднимает на меня глазенки и тоже смеется. Во рту четыре белых зубика.

«Клевые какие».

- Ладно, - уже совсем другим голосом.

- Ладно, - киваю.

- Но если что-то пойдет не так…

- Позвоню.

- Сразу.

- Сразу, - обещаю я.

Она смотрит на меня еще секунду. Потом встает и обнимает. Крепко. Как в восьмом классе, когда у меня умерла кошка, и я пришла к ней плакать. Я замираю. А потом плечи сами опускаются. И я наконец-то делаю нормальный человеческий вдох.

«Господи, как же хорошо, что ты у меня есть».

Я ухожу в шесть. Мне надо домой – собрать вещи. А ей нужно накормить мужа и детей ужином, потом всех помыть и уложить.

«Ну в смысле мелких. Николай и сам справится. Наверное».

На улице август, тепло. Иду к машине и думаю о том, что у меня есть план, есть сделка, есть Велехов, который согласился. По своим причинам, это я понимаю. Но согласился.

И есть Катька. Которая не знает всего - но которая есть.

Этого пока достаточно.

«Слышишь?»- думаю я в сторону живота. -«У нас есть тетя Катя. Она будет ругаться на нас обоих. А потом перестанет. А ты... ты отрастишь зубешки... а еще будешь пускать слюни и играть с Соней...».

Рус живет за городом.

А я и не знала. Когда у нас «было» то мы «это» делали либо у меня, либо в его офисе. Кстати, интересно, а почему? Хотя какая уже теперь разница. Да и «было» то всего ничего. Пара свиданий. Ну вернее штук десять.

Я прогоняю картинку «офис, стол, диван, стол» и поднимаю глаза на водителя - молчаливого мужика лет пятидесяти по имени Василий.

- Далеко? - спрашиваю я у затылка Василия.

- Сорок минут, - говорит затылок.

Я смотрю в окно на удаляющийся город и думаю о том, что жизнь продолжает удивлять. Только вчера у меня был парень, квартира и более-менее понятное будущее. Сегодня у меня есть два чемодана, пакет с ромашкой и мятой, сомнительная сделка и сорок минут до загородного дома мужчины, которому я когда-то ничего не объяснила.

«Зато свежий воздух,- думаю я в сторону живота. -Ты потом скажешь мне спасибо».

Дом большой. Не пафосный - просто большой. Темное дерево, высокие потолки, огромные окна в сад. Никакой показухи. Все дорого, но как будто не для того, чтобы кто-то видел, а потому что он сам так хочет.

Рус стоит у входа. Джинсы, темный лонгслив в обтяжку. Без пиджака, без офисного панциря. Высокий. Сильный. Красивая фигура. Я помню, что у него хорошее тело. Очень даже хорошее...

«Маруся, ты беременна».

«Я помню, спасибо».

Я выхожу. Василий идет к багажнику. Достает мои пожитки. Рус смотрит на мои два чемодана и пакет с ромашкой. Уголок рта приподнимается. То ли улыбка, то ли нет - не поймешь.

- Василий занесет, - говорит он, переводя взгляд с чемоданов на меня, потом делает приглашающий жест рукой, - Пойдем, все тебе покажу.

Мы медленно обходим дом. Поднимаемся на второй этаж. Моя комната - тут, в торце коридора. Большая кровать, окно в сад, своя ванная.

«На первое время»,- сказал он, когда вел меня сюда. Я не спросила, что будет когда наступит «второе». А то спросишь и получишь мужской план-банан. А мне нужен мой женский планчик-бананчик.

- Устраивает? - спрашивает Рус от двери.

- Вполне, - говорю я, не оборачиваясь. Смотрю в окно на сад. Яблони, дорожки, скамейка у забора. - Тихо у тебя.

- Да.

- Ты всегда здесь живешь?

- Всегда.

Я поворачиваюсь. Он стоит в дверях - не заходит, просто стоит - и смотрит на меня. Спокойно. И… Привычно? Как будто я уже давно должна была быть в этой комнате и только сейчас добралась?

«Прекрати думать всякую чушь».

- Во сколько мероприятие? - тоном максимально деловым.

- В восемь. Выезжаем в семь тридцать.

- Хорошо.

Он кивает. Уходит. Я слышу его шаги по коридору - ровные, неспешные - и выдыхаю.

- Ничего, - шепчу я саду за окном. - Прорвемся.

Сад не отвечает, но яблони выглядят обнадеживающе.

Платье я привезла правильное. Черное, по фигуре, с вырезом ровно настолько, чтобы было о чем думать. Я стою перед зеркалом и смотрю на себя. Живота пока нет - только я знаю, что он будет. Это странное знание. Как будто несешь внутри тихую тайну, которая скоро станет очень громкой.

- Сегодня просто вечер, - говорю я отражению. - Просто вечер, просто платье, просто работа.

Отражение смотрит на меня с легким скептицизмом.

"Ладно, пошли".

Он ждет внизу. В костюме - темно-синем, без галстука. Смотрит на меня как я спускаюсь по лестнице. Глаза темные. Взгляд тяжелый.

«Не споткнись!».

Не спотыкаюсь. Это уже победа.

- Нормально? - спрашиваю я.

- Нормально.

От Руса «нормально» - это, подозреваю примерно, как от другого человека «ты сегодня сводишь с ума». Но проверять эту теорию я, пожалуй, не буду.

В машине он кладет руку на подлокотник рядом с моей. Просто кладет. Не касается. Но рука там - и я про нее знаю, и он знает, что я знаю. Едем молча. Сорок минут в одну сторону.

Мероприятие - презентация какого-то нового жилого квартала. Партнеры, инвесторы, пресса. Зал высокий, светлый, с шампанским на подносах и людьми в дорогих пиджаках.

Рус берет меня за талию сразу как мы входим. Привычно, как будто мы делали это сто раз. Так - почти в обнимку - мы и ходим по залу. Рус здоровается - коротко, по именам, без лишних слов. Люди смотрят на меня с вежливым любопытством. Я улыбаюсь ровно так, как нужно - не слишком широко, не слишком холодно. Маркетолог. Я умею улыбаться правильно.

Все идет хорошо.

Все идет хорошо ровно до того момента, пока я не вижу у дальнего бара… Лешенька, зайчик мой собственной персоной. И не один, конечно. Рядом с ним - Лиана. Каштановые волосы, красное платье, дорогая белозубая улыбка. В жизни она выглядит еще лучше, чем на фото в соцсетях. Он смотрит на нее также, как когда-то… в самом начале… смотрел на меня.

«Она такая красивая»

«А он такой… счастливый?».

По телу пробегает ледяная волна.

- Чащина.

Голос Руса - тихий, у самого уха.

- Что, - говорю я, не в силах отвести взгляд от Лешки и этой Лианы.

- Ты дрожишь.

- Знаю.

Он поворачивает голову, пытаясь понять куда я пялюсь, и видит сладкую парочку. Смотрит на Алексея. Потом берет меня за талию чуть крепче.

- Ясно, - говорит он.

Одно слово. Но в нем - целый план.

- Что ясно?

- Что значит твое «личное».

Я молчу. Это само по себе ответ.

- И похоже, - продолжает, - Это не просто «личное», а «очень-очень личное».

Я хочу сделать глубокий вдох, пытаясь справиться с лицом, по которому вот-вот побегут слезы. И с телом, которое дрожит мелкой дрожью. И с горлом, которое отказывается пропускать воздух. Рус смотрит сбоку, внимательно. А потом обнимает еще крепче. Не грубо. Но уверенно. И тянет за собой. Я переставляю непослушные ноги.

«Левая, правая, левая, правая. Вот и балкон».

- Так, - буравит взглядом.

Молчу. И дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

- Ну? - басит.

- Да…, - еще один глубокий вдох, - да нормально все, - огрызаюсь.

- То есть готова туда вернуться?

- А то! Вообще без проблем.

Он поводит плечами, типа «ну как скажешь». А я вскидываю подбородок, делаю шаг обратно в зал и почти сразу натыкаюсь взглядом на них.

Лешка поворачивает голову. Видит меня. Видит Руса рядом со мной - его руку на моей талии. В глаза мелькает… ревность?

«Да какая ревность, прекрати уже».

В глазах мелькает злость.

«Добрый вечер, Леша,- думаю я. -Хорошо выглядишь».

Он моргает. Как будто услышал. И отворачивается.

- Пожалуй, можно и домой, - голос Руса вырывает из картинки, в которой я сбрасываю атомную бомбу на известно кого, - Или ты хочешь еще побыть? Бокал чего-нибудь для поднятия настроения?

- Не хочу спиртное, голова болеть будет, - вру почти убедительно. – Если ты готов, то можно и поехать.

Мы выходим из зала, проходим по парковке. Рус открывает дверь и помогает мне сесть. Я забираюсь внутрь. Он обходит машину и плюхается рядом.

- Что будем делать? – спрашивает вдруг.

- В смысле? Домой же хотел.

- С твоим «очень-очень личным».

Я отворачиваюсь, пялюсь в окно.

Он протягивает руку и сжимает мою ладонь. Я чувствую, что в уголках глаз начинают собираться слезы. Упасть бы сейчас на его плечо и разрыдаться. Наконец-то позволить себе выплакать всю эту боль. Но тут он хмыкает и произносит.

- Ну что же. Получается, что условия сделки чуть сложнее… Но я подумаю…Как ты мне отработаешь это «очень-очень личное».

Я выдергиваю руку, а потом поворачиваюсь и вижу глумливую улыбку на его лице.

«Отработаешь?!».

- И что теперь? - спрашиваю я когда мы заходим в дом.

Рус снимает пиджак. Бросает на спинку дивана в холле. Смотрит на меня.

- Иди переоденься. В нижнем ящике комода - вещи.

- Какие вещи?

- Удобные, - разворачивается и уходит.

Стою. Смотрю.

«Удобные».

Вздыхаю и поднимаюсь в свою комнату. Нахожу нижний ящик. Открываю. Шорты. Короткие. И майка - белая, тонкая, явно на размер меньше, чем нужно. Я стою над ящиком и смотрю на это.

«Удобные, значит».

«Рус, ты серьезно».

Я беру майку. Смотрю на просвет. Натуральный хлопок, хорошее качество.

«Интересно, когда он успел все это купить?»

Переодеваюсь. Смотрю в зеркало. Шорты сидят как шорты. Майка сидит как вторая кожа. Все что нужно скрыть - не скрывает ничего.

- Это какая-то жесть, - говорю я своему отражению.

Отражение согласно молчит. Я спускаюсь.

На кухне гремят сковородки. Рус стоит у плиты. Сменил костюм на темные джинсы и футболку. Футболка простая, серая, и я понимаю, что лучше бы он остался в пиджаке.

- Что ты делаешь?

Он оборачивается. Смотрит на меня - сверху вниз, спокойно - и на секунду задерживает взгляд. Просто на секунду.

- Ужин, - говорит он. - Возьми овощи в холодильнике. Порежь.

- Отработка? – фыркаю.

- Помидоры, перец, лук, - отворачивается к плите. - Нож в третьем ящике.

Я стою секунду. Две. Открываю холодильник.

«Ладно. Режу овощи. Все под контролем».

Холодильник большой, укомплектованный. Помидоры пахучие розовые, перец трех цветов, лук красный и желтый. Достаю все это, нахожу нож, нахожу доску и начинаю резать. Рус разогревает сковороду, льет масло. Мы стоим рядом - он у плиты, я у доски - и от этой простой бытовой близости почему-то неловко. Как будто мы делаем что-то куда более интимное чем приготовление еды.

«Это просто ужин».

«Просто ужин в майке, которая ничего не скрывает».

«С мужчиной в его загородном доме».

«Заканчивай! Просто ужин!».

- Лук мельче, - говорит он не оборачиваясь.

- Я умею резать лук.

- Мельче.

Я режу мельче. Молча. С достоинством. Он забирает у меня доску, смахивает лук на сковороду. Шипит масло. Запах сразу густой, теплый.

- Помидоры без кожи, - говорит он.

- Рус, я знаю, как готовить шакшуку.

- Шакшуку?

- И не делай большие глаза. Ежу понятно, что ты именно ее и делаешь.

- По набору продуктов угадала. Маркетолог, - хмыкает. – Помидоры без кожи.

Закатываю глаза. И делаю помидоры. Рус добавляет специи - просто сыпет щепотку того, щепотку другого. По ощущениям. Зира, паприка, что-то еще. Делает в томатной основе ямки, разбивает яйца. Аккуратно, но одной рукой. Я смотрю на его руки.

«Маруся».

«Я знаю».

- Вино будешь? - спрашивает он.

- Нет, спасибо.

Он достает бутылку. Открывает, наливает два бокала. Один ставит передо мной.

- Я сказала…

- Один глоток не повредит, - перебивает.

Я смотрю на бокал. Красное, темное. Пахнет хорошо.

«Один глоток».

«Нет. Нельзя».

«Один маленький не повредит».

«Нет».

- Не хочу, - вздыхаю. - Голова будет болеть.

Он смотрит на меня секунду дольше чем нужно. Ничего не говорит. Убирает бокал.

«Не понял. Или что-то заподозрил? Да ну, не может быть. Мужики про такое не думают».

Шакшука доходит под крышкой. Рус достает хлеб, режет. Я нахожу тарелки - сама. И это почему-то ощущается как маленькая победа. Мы садимся за стол. Рус напротив. Едим. Шакшука хорошая. Очень хорошая. Я почти злюсь на то, как она хороша.

- Вкусно, - говорю я. Честно, потому что врать в данном случае глупо.

- Знаю.

Мы едим дальше. За окном темно, над столом теплый свет, и в этой картинке есть что-то невыносимо уютное. Я стараюсь на это не обращать внимания.

- А что после ужина? - спрашиваю я.

Он поднимает взгляд. В глазах какое-то странное выражение. Молчит. Жует. Глотает и говорит.

- Пойдем и потрахаемся.

- По… чего? - таращусь.

- По… того.

Я замираю. Сердце гулко бухает где-то в животе.

«Да ну нахер!!!».

- Ну и лицо у тебя сейчас, Чащина, - говорит он. Спокойно. Со своей почти-не-улыбкой.

Я закрываю рот. Открываю.

- Ты, - говорю я, - серьезно?

- Ты спросила, что после ужина.

- Это не ответ на вопрос, это…

- Конкретный ответ на конкретный вопрос.

Я кладу вилку. Смотрю на него. Он смотрит на меня.

«Встань и уйди»

«Прямо сейчас. Встань, скажи спасибо за ужин, и иди в свою комнату».

Я смотрю на свою тарелку. Там еще есть шакшука.

«Сначала поем»

«Потом уйду с достоинством».

Я беру вилку. Ем. Рус ест напротив. Невозмутимо. Как человек, у которого все идет по плану.

«Потрахаемся».

«Вот наглец».

Потом, совершенно некстати, вспоминается диван в его офисе. Жестко. Горячо. Молча. Он молчал. Но его руки… Руки говорили достаточно.

«Прогони».

Прогоняю. Упорно возвращается.

«Это сделка».

«Это просто сделка».

«И никакого дивана».

Мы доедаем молча. Рус встает, собирает тарелки, споласкивает под краном, ставит в посудомойку. Спокойные привычные движения. Закрывает дверцу. Нажимает кнопку. Оборачивается.

Смотрит на меня.

- Ну что, - говорит он. - Теперь можно и в спальню?

___________

Представлю вам еще один роман нашего Литмоба «Бывшие. Месть негодяю!»

- Идешь? – тон такой, как будто он мне предложил пойти погулять.

Закрываю глаза, чувствуя, как что-то во мне - то самое что держалось весь день, всю дорогу, весь этот вечер с правильной улыбкой и правильным расстоянием - щелкает.

- Все, - встаю. - Хватит. Рус, это... это уже затянулось. Вот это вот все. Ты серьезно думал, что я… что мы… что это вообще...

Я останавливаюсь. Слова не складываются в нужном порядке.

- Что? - говорит он спокойно.

- Что ты себе позволяешь? - выговариваю я наконец. - Ты предлагаешь мне пойти с тобой в спальню как будто это пункт договора. Как будто я...

- А что ты хотела?

Я смотрю на него.

- Ты взрослая девочка, Чащина, - он говорит ровно, без злости. Это хуже злости. - Ты сейчас одна. В моем доме. Ты сама пришла. Сама согласилась на условия. О чем ты думала когда подтверждала сделку?

- Я просто хотела..., - запинаюсь.

«Откусить Лешеньке голову»

Смотрит. Ждет.

- Отомстить этому мелкому говнюку? – как будто читает мои мысли. Хотя что тут удивительного, не сложно догадаться.

Опускаю глаза.

- И ради ваших разборок, - басит, - ты втянула во все это меня.

- Ты сам согласился, - кидаю на него короткий взгляд.

- Согласился, - кивает. - По своим причинам.

- Тогда какие претензии?

- Никаких претензий, - он встает из-за стола. - Просто я хочу компенсации.

Делает шаг ко мне. Я стою и смотрю как он подходит - медленно, без спешки - и думаю, что надо что-то сделать. Отойти, сказать что-то умное, взять ситуацию под контроль.

Он наклоняется. Я упираюсь ладонью ему в грудь.

- Ты же не будешь меня насиловать? - щурюсь.

Он останавливается. Смотрит на мою руку. Потом на меня.

- Нет, конечно.

Пауза.

- Но ты круглая дура, Чащина, - говорит это без злобы - почти устало. - Все бабы такие идиотки. Пришла с планом, запуталась в нем, стоит теперь с выпученными глазами.

Я открываю рот.

- Ладно, - говорит он раньше, чем я успеваю что-либо придумать. - Я помогу.

- Но?

- Никаких «но». Не хочешь трахаться - не надо. Будешь на меня работать как изначально и предлагала. За гонорар, - отступает на шаг. - Плюс пара выездов. Потом можешь свалить домой. Все.

Смотрит на меня секунду. Разворачивается и уходит из кухни.

Я стою. Смотрю ему вслед, потом обвожу комнату взглядом.

На дальнем столе - бокал вина. Тот который он наливал мне перед ужином. Красное. Темное. Пахнет хорошо. Подхожу, беру бокал.

Подношу к губам. Стою так секунду. Ставлю обратно.

«Нельзя».

Закрываю глаза, шумно выдыхаю и иду к себе.

В комнате темно. Прохожу, сажусь на кровать, смотрю в окно на сад. Фонари. Яблони. Темнота. Тихо.

И тут - без предупреждения, без нормального повода - все это наконец догоняет меня.

Два года. Два года я была с человеком, который смотрит на меня и видит только «липучку». А ведь он говори «люблю». Я точно помню. А потом что? Потом просто взял и начал фотографироваться с другой на верандах. И не только мне об этом не сказал. Он еще и меня… выгнал. Выгнал в тот момент, когда я рассказала ему о ребенке. «Не мои проблемы»… как будто речь о сломанном принтере.

А я? Что я? Устроила расследование. Притащилась к Велехову. Подписалась на какую-то идиотскую сделку. Из-за которой он теперь воспринимает меня как… ту кому можно сказать «пошли потрахаемся»? Вот так просто – «раздвигай ноги Чащина, отрабатывай сделку».

Из глаз начинают капать слезы - не как в лифте, там было остро как удар в сердце. А сейчас… сейчас это где-то глубоко-глубоко внутри меня. Но при этом хуже – больнее. Как будто меня не просто ударили, а… уничтожили?

«Круглая дура».

«Да пошел ты, Велехов!».

Я рывком подтягиваю к себе подушку, а потом утыкаюсь в нее и начинаю выть. Стараясь делать это тихо-тихо. Мне хочется заорать во весь голос, может быть тогда ледяной ком в груди выйдет наружу.

«Нет! Я не доставлю ему такого удовольствия. Ни за что на свете!».

Дверь открывается. Я слышу шаги. Скрипит кровать - он садится рядом, на край.

Молчит.

Я лежу лицом в подушку и думаю, что надо послать его нахер. Вот просто отлепиться от мокрой ткани и послать. Но сил на скандалы нет никаких. И я просто тихонько отползаю на другой край кровати - подальше, к стене. И молчу.

- Устала, - тихо, совсем тихо.

Я отрываюсь от подушки, всхлипываю, громко, надрывно. А он встает обходит кровать, садится рядом и рывком поднимает меня, прижимая к себе. И тут я наконец начинаю рыдать в голос. Как плачут когда больше нет сил держать лицо. Носом, ртом, с этим противным звуком, который не хочется слышать от себя.

Слезы текут по щекам, за шиворот майки - той самой, его, которая ничего не скрывает. Он кладет мне руку на спину. Я вздрагиваю. Но не отстраняюсь. Потому что сил больше нет. И не только не отстраняюсь. Я утыкаюсь ему грудь. Со всеми своими слезами, соплями, размазанной тушью.

Со своими двумя годами странных отношений, когда я придумывала нам совместное будущее - не вслух, внутри, как придумывают все важное.

Я рыдаю про тех нас, которых не было, а мне казалось что были. Про то как я верила. Про то как перестала верить - не сразу, постепенно, по маленькому кусочку - но все равно надеялась. До последнего.

До «не мои проблемы».

Я рыдаю про маленькую точку, которая ничего не знает. Которая просто строится. Которой не было в планах. Но которая появилась и живет сейчас где-то внутри.

«Слышишь?»- думаю я. -«Прости. Это не про тебя. Это я так. Просто иногда надо».

Его рука лежит у меня на спине. Просто лежит.

- Ну какие же вы все дуры, - басит.

Не злобно. Почти нежно.

Я рыдаю сильнее. Потому что это не утешение. Потому что это самое странное утешение на свете. Но от его руки и этой идиотской фразы - становится чуть легче.

Совсем чуть-чуть. Но все-таки.

Постепенно - не сразу, волнами - отпускает. Всхлипы реже. Дыхание ровнее. Его футболка мокрая насквозь.

«Извини»,- думаю я. -«За футболку»...

___________

Представлю вам еще один роман нашего Литмоба «Бывшие. Месть негодяю!»

Любовь Перуница «Сделка с бывшей любовью».

Дно выглядело так: меня бросил жених, бизнес летит к чертям, искря проводами, и я беременна. Но я умудрилась пробить его еще глубже, когда согласилась на сделку с бывшим.

Открываю глаза - утро. Когда он ушел я не знаю. Видимо я просто вырубилась в какой-то момент. Хотя и не мудрено. Встаю, тащусь в ванную. Глаза опухшие, лицо помятое.

«Ладно».

Умываюсь. Одеваюсь. Спускаюсь вниз. Он сидит на кухне. Кофе, ноутбук, телефон у уха. Разговаривает - коротко, по-деловому - и когда я вхожу, только кивает в сторону кофемашины. Мол, сама справишься. Справлюсь. Я вообще всегда справляюсь.

Но кофе, наверное, не стоит. Где там мои ромашка с мятой? Завариваю, тихо усаживаюсь на барный стул в углу. Жду пока он закончит звонок. Он заканчивает. Закрывает ноутбук. Смотрит на меня.

- Рус. Спасибо, - бормочу. - За вчера.

Растягивает губы в подобие улыбки.

- Стены тонкие, - говорит он. - Спать мешала.

Я на секунду замираю - внутри что-то обрывается - и... киваю.

- Понятно, - отворачиваюсь.

Беру кружку в руки, делюа глоток, перевожу взгляд за окно - на яблони.

«Ну да».

Опять себе что-то сочинила. Пришел, потому что стены тонкие. Руку положил, потому что... потому что... да тоже что-то физиологическое. Что-то вроде рефлекса, простого рефлекса.

«Между нами сделка. Ничего кроме сделки».

«Запомни».

- В холодильнике еда, - бурчит. - В девять выезжаем. Тебе в какую сторону?

- Арбат.

- Хорошо.

Он встает, ставит чашку в раковину, уходит. Я слышу его шаги по лестнице - ровные, неспешные. Смотрю на свою кружку. Ромашка с мятой. Пахнет мамой. А в груди - пусто. Как будто он выключил что-то. Про что я даже и не знала.

В машине молчим. Но это молчание не такое как было вчера ночью - теплое, с его плечом. Другое - тягостное. Он сидит как каменный, я сижу такая же. Два каменных молчаливых истукана - ну что же, прекрасно. И Василий тоже молчит - просто везет нас и все.

Поворачиваюсь к окну. Август, Москва, пробки. Обычное утро обычного дня, в котором я проснулась в одежде вся зареванная в чужом доме чужого мужчины.

«Совершенно обычное утро».

Проезжаем мимо кофейни. Смотрю на вывеску, вспоминаю кабинку в «Кофемании» и думаю о том что несколько дней назад моя жизнь была обычной и понятной. Парень, работа, планы на осень. Теперь непонятно.

«Вообще ничего непонятно».

Машина останавливается на светофоре. Рус на скунду отрывается от телефона. Но смотрит прямо - на дорогу, не на меня. Потом опять опускает глаза и вдргу произносит:

- Когда закончишь - напиши. Василий заберет.

- Я могу сама...

- Напиши, - перебивает. И это звучит почти как приказ: отрезал и не обсуждается.

На работе я провожу три встречи, пишу два брифа и съедаю первое-второе-и-компот в корпоративной столовой. Потому что хочется есть все время. Говорят, что так и должно быть. Организм строит человека и требует ресурсов.

«Строит человека».

Я думаю об этом между встречами. Что прямо сейчас - пока я обсуждаю контент-план для клиента, который продает матрасы - внутри меня строится человек. Самый настоящий. Маленький живой человечек.

«Мы справляемся», - думаю я в его сторону. -«Ты строишься, я работаю. Командная работа».

В пять, после большого брейн-шторма, я иду к своему столу. Сажусь. На сегодня осталось всего-ничего: вычитать два релиза и… Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Нет - знакомый. Просто удаленный.

Алексей.

Я смотрю на экран. Три секунды. Пять. Сбрасываю. Звонит еще раз.

«Я не хочу с тобой разговаривать».

«Не звони мне больше. Никогда»

Сбрасываю. Заношу контакт в черный список. Убираю телефон в ящик стола. Возвращаюсь к пресс-релизам.

В семь вечера я закрываю ноут и сижу, пялясь в стол.

«Приказ, да? И пать мешала. И стены тонкие».

Достаю телефон.

«Набери Василия».

Набираю Руса.

- Да.

- Это Маруся, - говорю зачем-то, он же итак это видит. - Я хотела… Слушай… Можно я сегодня останусь у себя? В своей квартире. Мне нужно кое-что забрать и... просто…

- Окей.

Просто «окей». Ни возражений, ни сожалений, ни вопросов. Просто - окей.

- Спасибо.

Гудки.

Я смотрю на телефон.

«Ну раз окей, то и окей».

Встаю. Беру сумку. Иду на выход.

Воздух в квартире застоявшийся. Как будто тут давным-давно никого не было, как будто я тут не живу. Это неприятно - моя собственая квартира решила без меня, что я уже не вернусь?

Открываю окно. Вдыхаю свежи воздух, поворачиваюсь и оглядываюсь еще раз - все на месте: мои вещи, мои кружки, мой плед на диване. Все мое, но меня почему-то не покидает мысль, что оно все теперь немножко чужое.

«Ну что за глупости, Маруся?».

Вздыхаю, тащу себя к дивану и падаю на него. Лежу минуту, две, пять, потом достаю из кармана телефон. Открываю соцсети - просто так, по привычке, листать перед сном. И сразу - в рекомендациях, потому что алгоритм злорадный - фото.

Алексей и Лиана.

Ресторан. Она смеется, запрокинув голову - каштановые волосы, красивая шея. Он смотрит на нее. По особенному смотрит. Я знаю этот взгляд - я думала он для меня. Подпись: «Моя».

Я вырубаю телефон. Откидываю его в сторону. Сижу. Минута, пять, десять. Беру снова. Открываю контакты. Прокручиваю.

Мама.

Я смотрю на это слово. Мама сейчас, наверное, смотрит телевизор. Или уже спит - она рано ложится. На кухне у нее всегда пахнет едой: пирогами, супом, котлетами... Я не была у нее уже несколько недель.

Наберу сейчас... И она спросит как дела. Я скажу - нормально. Она скажет - у тебя грустный голос. Я скажу - устала просто. Она скажет - приезжай домой. Я скажу - не могу. И это будет правда - не могу. Потому что если приеду, она увидит сразу. Это же мама. А я еще не готова чтобы кто-то видел.

Я держу телефон. Секунд десять. Листаю дальше. Нет. Нет. Нет. Даже Катька – нет.

Открываю соцсеть.

«Закрой».

Не закрываю.

«Не смотри».

Смотрю.

Свет от телефона режет глаза. Я листаю. Лайки. Четыреста восемьдесят два. Комментарии - «красивая пара», «огонь», сердечки, сердечки, сердечки. Я закрываю вкладку. Открываю снова. Закрываю. Руки дрожат.

«Зачем ты это делаешь?».

Сжимаю зубы. И медленно кладу телефон на диван лицом вниз. Смотрю в потолок. Два года. Обмана? Пустоты? Интересно, а кроме это Лианы еще кто-то…

В горле собирается что-то тугое и горячее.

«Все мужики мудаки», - думаю я в потолок. -«Все. Без исключений. Один бросает с ребенком, другой говорит «стены тонкие» и «окей».

А потом вдруг смеюсь. Нервно, чуточку истерично, но все же весело.

«А все бабы - дуры».

Я тянусь за пледом, заворачиваюсь в него и закрываю глаза.

«Слышишь?»- думаю я в сторону живота. -«Все мужики мудаки. Все бабы дуры. Но мы с тобой станем умными-умными. Ну а если ты будешь мальчиком... постарайся не быть как твой папа. Пожалуйста».

___________

Представлю вам еще один роман нашего Литмоба «Бывшие. Месть негодяю!»

Звонок в восемь утра. Я смотрю на экран одним глазом. Рус. Беру трубку.

- Доброе утро, - гнусавый голос человека, который не выспался и плакал в плед. Ну чуточку. Совсем чуть-чуть.

- Деловой выезд. Выезжаем в пять.

- Чего?

- Два дня. Сегодня вечером приветственный ужин, завтра деловой обед - ты нужна только там. Остальное время твое.

- Но... Работа… И вообще…

- Реши. Вещи привезет Василий. Скажешь ему, что нужно.

- Обойдусь.

- Как скажешь. В пять у твоего подъезда.

Гудки. Я смотрю в потолок.

«Два дня. Деловой выезд. Обойдусь».

«Отлично, Маруся. Просто отлично».

Босс был, конечно, не рад, что я сегодня «работаю из дома». Но встреч у нас никаких запланировано не было. Так что поныл, но стерпел. Вещи я укладываю в спортивную сумку. Чемоданы-то тю-тю. И зачем я столько всего отвезла? Но в целом все влезает: черные брюки, шелковая блузка, маленькое темно-синее платье на вечер. Ну и всякое девчачье, личное.

В пять ноль две выхожу из подъезда. Машина уже стоит. Открываю дверь.

Рус смотрит в телефон.

- Привет, - говорю я.

- Привет.

Смотрит дальше. Василий трогается.

До места назначения почти два часа. Я знаю это, потому что смотрю на навигатор каждые двадцать минут. В остальное время смотрю в окно.

Рус работает. Ноутбук на коленях, наушник в ухе, тихий деловой голос. Цифры, сроки, какие-то Олег Виталич и Денис Борисович. Я не слушаю - просто слышу фон. Мой ноут я не достаю. Меня укачивает, если я в него пялюсь в машине.

За окном кончается Москва. Начинается трасса, потом съезд, потом лес - сначала редкий, потом плотный, темный, сосновый. Пахнет даже через закрытые окна - или мне кажется.

- Ты голодная? - спрашивает Рус между звонками.

- Нет, - вру.

Потому что я сейчас все время голодная. Интересно… а потом… ну когда все уже случится… я буду толстая как бегемот?

- В подлокотнике, - бросает, не глядя.

Открываю. Галеты, орехи, маленькая плитка темного шоколада.

«Это специально? Или он всегда так ездит».

«Скорее всего всегда».

Я беру орехи. И шоколад. А потом вскрываю печенье. Организм строит человека - ему нужны ресурсы.

Отель в соснах - деревянный, темный, с запахом леса и озером в ста метрах от входа. Не пафосный. Просто хороший - все на своем месте, тихо, консьерж здоровается с Русом по имени.

Нас провожают в номер: просторный, красивый. Панорамное окно - лес, озеро, причал с одиноким фонарем. Кушетка у окна, письменный стол. И одна кровать. Большая. Но одна.

Я смотрю на нее. Потом на Руса.

- Это что?

- Так вышло.

- Рус.

- Потерпишь, - бросает пиджак на кресло. - Переодевайся, через час ужин.

«Потерпишь».

«Так вышло».

Я смотрю на кровать еще секунду. Потом беру сумку и иду в ванную.

Ужин светский: много людей, много улыбок, шампанское, которое я не пью, разговоры ни о чем и обо всем. Я работаю. Держу разговор, задаю правильные вопросы, смеюсь в нужных местах. Маркетолог. Краем глаза вижу, как Рус иногда смотрит на меня - быстро, вскользь. Проверяет? Оценивает? Или просто смотрит.

«Не думай».

В номер возвращаемся в половине двенадцатого. Я переодеваюсь в ванной - майка, шорты. Жаль, что не взяла пижаму. Но кто ж знал, что кровать будет одна.

«Могла бы догадаться. Не бином Ньютона».

Выхожу. Рус сидит на краю кровати. Опять телефон. Он из него никогда не вылезает?

- Тебе какая сторона, - говорит он, не поднимая глаз.

- Левая.

- Хорошо.

Он встает, выключает свет, уходит в ванную. Я ложусь. Кровать большая. Между нами можно еще одного человека положить. Или двух. Лежу. В голове – картинки дороги, светские улыбки, обрывки фраз. Глаза начинают закрываться. И тут – свет: Рус выходит из ванной. На нем только белье…

«Ну пипец».

Я натягиваю одеяло до подбородка. Он щелкает выключателем. И его высокая мощная фигура, тонет в полумраке. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно. Типа уснула. Он подходит к правой стороне, ложится.

Молчим. Через несколько минут его дыхание становится глубже.

«Уснул».

Я выдыхаю, поворачиваюсь на бок и закрываю глаза.

Просыпаюсь от тепла. Тяжелого, плотного - с одной стороны. Его рука лежит поперек моей талии. Он повернулся во сне и обнял меня. Просто обнял - спит, дышит ровно, ничего не знает.

Я лежу. Смотрю в стенку.

«Хронология событий, -думаю я медленно. - Была нормальная жизнь. Потом тест на беременность. Потом «детка, не нужны». Потом сделка с человеком который говорит «стены тонкие». А теперь - Тверская область, сосны, его рука на моей талии».

«Логичная цепочка. Все объяснимо».

Его рука теплая. Тяжелая. Я лежу еще минут пять. Почти не дышу. Потом - медленно, очень аккуратно - сдвигаюсь к краю. Его рука соскальзывает, он во сне поворачивается на другой бок, отворачивается. Спит дальше.

Я тихонечко встаю. Стараясь не потревожить. Кровать чуть скрипт. Я замираю. Он что-то бормочет во сне. Но не просыпается. Иду к кушетке у окна. Ложусь. За окном лес и озеро. Фонарь на причале качается - или мне кажется. Тихо. Темно. Сосны стоят как стояли.

Подбираю ноги, сворачиваясь калачиком на маленькой подушке. Кушетка узкая, без одеяла холодно. Переворачиваюсь на другой бок. Колени упираются в стенку. Вздыхаю. Переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок.

И тут - скрипит кровать. Потом шаги. Рус подходит к кушетке. Смотрит на меня сверху вниз - молча, спокойно. А потом наклоняется и… берет меня на руки.

- Рус, - шепчу.

Молчит. Несет к кровати. Кладет. Накрывает одеялом.

- Рус. Зачем ты… согласился? Зачем все это…? - спрашиваю я в темноту.

Он стоит рядом.

- Думал будет весело.

- И?

Пауза.

- Скучно, - говорит он.

Я моргаю.

«Скучно?».

Он разворачивается, идет к шкафу, натягивает джинсы и футболку. И уходит из номера.

Лежу. В уголках глаз собираются слезы.

«Скучно».

___________

Представлю вам еще один роман нашего Литмоба «Бывшие. Месть негодяю!»

День я провела в номере. Три звонка, два брифа, один конфликт с клиентом который хотел «просто переделать все». Обычный рабочий день - просто с видом на сосны и озеро вместо московского двора.

На деловой обед вышла ровно в час. Улыбалась правильно, говорила нужное, сидела рядом с Русом и чувствовала его руку на спинке моего стула - не на плече, просто на спинке - и старалась об этом не думать.

К трем все закончилось.

- Едем, - сказал Рус.

Едем.

В машине молчим. Уже привычно. Лес за окном темнеет - август, вечер, сосны съедают последний свет. Я смотрю на воду в придорожных канавах и думаю... Да ни о чем конкретном и не думаю. Просто еду и все.

- Останешься у меня, - произносит вдруг Рус, выдергивая меня из полусна.

- А? Ну... Я могу домой.

- Ближе, - смотрит вперед. - Незачем гнать Василия через всю Москву.

Я смотрю на затылок Василия. Затылок невозмутим.

- Ну... ладно, - говорю я.

Дома расходимся без слов - он наверх, я наверх, каждый в свою сторону. Привычно, как будто мы всегда так живем.

«Вторая ночь тут, - думаю я. - А как будто давным-давно».

Я переодеваюсь, ложусь, читаю что-то рабочее в телефоне. За окном сад, яблони, темнота. Засыпаю быстро - психоз и кушетка дают о себе знать.

Просыпаюсь среди ночи. Хочу пить - сильно, как будто не пила весь день. Это, говорят, тоже нормально. Организм делает другой организм и ему нужна вода. Встаю. Иду на кухню.

Свет. Одна маленькая лампа над плитой. И Рус. Сидит за барной стойкой. Бокал виски, ноутбук закрыт, смотрит в окно на сад.

- Не спишь, - не оборачиваясь.

- Воды хочу.

Он поворачивается. Достаю стакан, наливаю. Пью. В кухне тихо. Ну почти. Чуть-чуть гудит холодильник и что-то потрескивает за окном.

- Почему ты ушла? – вдруг.

Негромко. Без злости - просто говорит, как будто думал об этом и вот сказал.

- Я…

- Я так и не понял, - смотрит на стакан. – Просто ушла и все. Развернулась... И исчезла из моей жизни.

- Ты и не держал, - бормочу.

- А ты хотела?

Опускаю глаза. Молчу.

Он встает. Идет ко мне - медленно, без спешки. Подходит вплотную. Берет меня за подбородок - аккуратно, двумя пальцами - поднимает лицо. От него пахнет виски и чем-то прохладным, свежим.

Смотрит. А потом наклоняется. Ближе-ближе-ближе.

И целует.

Медленно, аккуратно прикасается губами к моим губам.

«Ты мудак. И гад. И сволочь».

«И я тебя бросила».

«А ты меня не забыл…».

Я стою секунду - просто стою, не двигаюсь - а потом руки сами поднимаются вверх, ложатся на его плечи, и что-то внутри отпускает. Просто отпускает. И я отвечаю. Целую его так как когда-то. Без сомнений и переживаний. Просто губы, просто плечи, просто большое сильное горячее мужское тело.

Мы целуемся жарко. Просто мужчина и просто женщина. Без прошлого и будущего. Просто сейчас.

А потом он подхватывает меня и переносит на стол. Тянет мою футболку, обнажая грудь. Гладит, припадает жаждущими губами. Я откидываю голову назад и прикусываю губу, чтобы не застонать.

Он спускается ниже. Я приподнимаюсь, и он сдергивает мои спальные шортики. Я закрываю глаза.

- Смотри на меня, - рычит.

Я подчиняюсь. В полумраке его глаза темные, почти черные.

- Рус, - выдыхаю.

- Смотри на меня, Чащина!

Его взгляд пронзает насквозь. Как будто он видит что-то, что давно хотел рассмотреть как следует.

Мое дыхание окончательно сбивается.

- Хочешь? – выдыхает.

Я молчу, но ему и не нужно слов. Он итак все видит. Его руки - те самые руки, которые я так хорошо помню - медленно двигаются по моему телу. Его торс горячий и влажный. Его движения точные. Он знает… он помнит… Он все знает и все помнит.

«Боже, боже, боже… Да! Еще, еще…».

Но он не торопится - будто намеренно растягивает каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение: гладит, целует, проводит языком, прикусывает губами.

Но он пока еще не со мной. Пока еще не во мне.

- Рус, - почти умоляю. – Рус…

- Что.

- Ты… ты…

- Скажи, - почти приказ.

- Да. Да! Да!! Да!!!

Он смотрит на меня. И в этом взгляде что-то темное, очень-очень темное. Не месть. Что-то больше мести. А потом наклоняется. Губы у виска - едва.

- Я хочу, чтобы ты помнила, - шепчет. - От чего ушла.

«Вот оно».

«Вот оно что».

Я моргаю. Пролетает мысль, что нужно обидеться. Нужно оттолкнуть. Собрать свои валяющиеся тряпки и сказав какую-нибудь гадость уйти….

Вместо этого я притягиваю его.

Ближе.

И он - наконец, без этой своей мучительной неторопливости - дает мне то, за чем я его притянула.

Мы двигаемся как один организм. Как одно живое существо, соединенное самым интимным и самым жарким способом. На столе, потом на барном стуле, потом у него на руках. Быстрее-быстрее-быстрее. Я кричу. Кричу во весь голос. Перестав чего-либо стесняться или бояться. И отдаюсь ему на всю глубину моего жаждущего любви тела. А он рычит, вколачивая в меня свои обиды, месть, злость и… может быть… любовь?

Горячая волна ближе-ближе-ближе. Он как будто чувствует. Ускоряется.

Еще удар. Еще. Еще!

И… мое тело сжимается, а потом из низа живота поднимается и захлестывает каждую клеточку долгожданное цунами, смывающее на своем пути все мысли, все сожаления, все сомнения. Оставляя – пусть на несколько секунд – только ощущение бесконечного покоя и гармонии.

- Как же хорошо, - шепчу я. – Как же…

А потом открываю глаза и натыкаюсь на спокойный, неподвижный взгляд.

- Поздравляю, - ухмыляется. - Ты свою часть сделки выполнила...

___________

Представлю вам еще один роман нашего Литмоба «Бывшие. Месть негодяю!»

Я медленно опускаюсь на пол. Нахожу майку и шортики. Натягиваю, поворачиваюсь

- Больше ничего не должна?

Он присаживается на край стула. Брюки уже поправил. Футболка где-то валяется. Но кажется ему пофик.

- Пара выездов, - ровно, спокойно. - Подписание контракта. Завтра в четыре. Хочу, чтобы ты была рядом. И благотворительный вечер.

- Все?

- Можешь еще на меня работать. За гонорар.

- За гонорар, - повторяю.

- Тебе же платят за работу.

- Платят.

- Ну и отлично.

Он говорит это как будто у нас деловые переговоры где-нибудь в конференц-зале. С видом человека, у которого все идет по плану.

«По плану».

«У него план. У меня был план. Где мой план».

- А жить? - спрашиваю я. - Могу у себя?

- Как хочешь.

Два слова. Никаких эмоций.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом разворачивается и уходит из кухни. Я слышу его шаги по лестнице. Ровные. Неспешные. Я стою посреди кухни. В белье. Оттраханная и… опять брошенная?

«Ты свою часть сделки выполнила».

«Что это вообще было?»

Ночь. Кухня. Разговор…. Поцелуй… А потом. Потом я - умная, ироничная, с планом, сделкой и стратегией - немедленно позволила поднять себя на кухонный стол.

«Молодец, Маруся».

«Стратег».

Вода течет. Пар поднимается клубами. Горячо. Но мне сейчас нужно. Чтобы смыть…

«Смыть что? То что тобой попользовались?».

Вот оно как значит. Значит это и была сделка. Я - часть. Стол - место исполнения. Все чисто, все довольны, завтра подпишем бумаги.

Ярость накрывает волной.

«Я что, проститутка теперь?»

Стою под водой.

«Нет»,- говорю я себе. -«Ты не проститутка. Ты дура. Это разные вещи».

«Дура, которая не подумала на что идет».

«Которая сама пришла».

«Которая сама потянулась».

«Все бабы дуры».

Вода становится нестерпимой. Выключаю ее. Стою в тишине, в пару.

«А на что ты злишься-то?»

На него? Он с самого начала сказал: хочу тебя. На себя? Бессмысленно...

- Да пошло оно все, - фыркаю я. Громко. Вслух. – Пошло оно!

Засыпаю быстро - секс и злость хорошо выматывают.

В доме - тишина, только Василий маячит во дворе. На барной стойке - листок. Обычный листок из блокнота, ровный почерк:

«Василий отвезет. В четыре жду у себя в офисе - Р.»

Я смотрю на эту записку.

«Р».

«Даже не Рус. Буква».

Я складываю листок. Убираю в карман - не знаю зачем. Делаю завтрак и чай. Ем. Смотрю на яблони.

- Все нормально, - говорю я себе. - Пора на работу.

Сначала просто нехорошо - слегка, как будто покачивает. Потом сильнее. Потом я понимаю, что если мы не остановимся в ближайшие три минуты, то мне будет очень неловко на заднем сиденье велеховской машины.

- Василий.

- Да.

- Можете остановиться пожалуйста.

Останавливаемся. Вылетаю из машины. Дышу. Дышу. Дышу. Вроде попустило. Забираюсь обратно.

- Укачало?

- Угу.

- Водички?

- Спасибо. Не надо. А можете меня не в офис, а по другому адресу?

- Домой? - смотрит в зеркало - один быстрый взгляд.

- Нет, на Вернадку. А дальше я покажу…

Он стартует. Я открываю окно. Откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Дышу. Вдох-выдох.

«Ничего страшного», -думаю я в сторону живота. - «Это просто токсикоз. Это нормально. Ты строишься, я терплю».

- Маруся? – поднимает очки на лоб. – Но ты не записана. И была недавно…

- Да, но… тут такое дело…

Она щурится, а потом на лице расцветает улыбка.

- Это то, о чем я думаю? – тихо, радостно.

- Тест положительный, - я сажусь напротив. – Но меня сегодня страшно укачало в машине. А вчера… вчера у меня было… была близость. Очень интенсивная.

- Папочка порадовал мамочку?

Я морщусь. Марина – классная тетка. И врач отличный. Но иногда как ляпнет.

- Так, - она надевает на лицо маску доктора. – Узи, анализы. Сейчас все выпишу. Всех обойдешь, потом ко мне!

- Первая? - спрашивает она.

- Да.

- Отец с вами?

- Нет.

Она кивает - без осуждения, просто фиксирует.

- Ложитесь.

УЗИ холодное - гель, датчик, темнота аппарата. Я смотрю в потолок и жду. И тут. Сначала я не понимаю, что это - просто звук, ритмичный, быстрый, как будто кто-то маленький очень торопится куда-то.

- Вот, - говорит врач. - Слышите?

Слышу. Я лежу и слушаю это сердцебиение - быстрое, четкое, живое - и что-то внутри меня очень тихо и очень серьезно встает на место.

- Все в порядке? - спрашиваю я.

- Все хорошо, - говорит она. - Срок небольшой. Вам нужно беречь себя. Меньше стресса, правильно питаться, высыпаться.

- Угу, - говорю я.

«Меньше стресса».

«Внесла папашу в черный список, поселилась в загородном доме чужого мужика, потрахалась на кухонном столе…»

«Ну а что. Работаю над этим».

После УЗИ кровь. Много. Три большие пробирки. Голова начинает кружиться.

- Посидите тихонечко, - медсестра обеспокоенно смотрит. – И все пройдет.

Пять минут, и я возвращаюсь к Марине. Витамины, наблюдение, плановые визиты, контракт на ведение... Я киваю. А сама думаю о том, что только что слышала.

Быстрое, четкое, живое…. Живое!

«Это было твое сердце. Ты уже есть».

«У нас с тобой все будет хорошо. Я обещаю».

___________

В офисе Руса все как всегда - тихо, деловито, строго. В переговорной светло. Длинный стол, кулер, люди в пиджаках. Рус во главе. Смотрит на меня, когда я вхожу - коротко, спокойно - и кивает на кресло рядом. Сажусь.

Журналист устраивается в углу с камерой. Щелкает - пристреливается. Я улыбаюсь. В нужную сторону, с нужной интенсивностью. И думаю о том, что неделю назад я сидела в машине и смотрела на имя «Велехов Р.» в телефоне. А теперь сижу рядом с Велеховым Р. на подписании контракта, который возможно несколько осложнит жизнь Алексею.

«Точно осложнит – точно».

Подписание идет как подписание. Бумаги, ручки, короткие реплики юристов. Рус подписывает. Партнер жмет ему руку.

- Можно фото? - журналист оживляется.

Встаем у окна. Рус, я, партнер. Журналист командует куда смотреть. Рус кладет руку мне на спину. Я чуть вздрагиваю.

«Ты свою часть сделки выполнила».

Откашливаюсь. Сейчас нужно думать о том, что скоро эта новость и фото будут на сайте. Улыбаюсь в камеру.

«Добрый вечер, Лешенька», - улыбка становится чуть шире.

- Отлично, - одобряет фотограф.

После подписания Рус провожает партнера. Я сажусь в кресло. Жду. Пять минут, он возвращается.

- Я домой, - встаю.

Он смотрит на меня секунду.

- Хорошо.

Ни «зачем», ни «подожди». Просто - хорошо.

- До благотворительного вечера, - говорю я.

- Да.

Лифт. Первый этаж. Выхожу на улицу. Делаю глубокий вдох.

«Вот и все. Контракт подписан. Я все сделала».

Только вот ни радости, ни удовлетворения почему-то больше нет.

Дома я через сорок минут. Захожу, раздеваюсь. Открываю ноутбук.

«Велехов подписал крупный медиаконтракт. Эксклюзив».

Фото - рукопожатие, официально. И второе - мы у окна. Рус смотрит чуть в сторону, я улыбаюсь. Его рука у меня на спине. Подпись: «Велехов на подписании с неизвестной спутницей».

«Неизвестная спутница».

Я закрываю ноутбук. Иду на кухню. Щелкаю чайник. Стою и смотрю как он закипает.

«Какой странный день».

Рус и контракт. А утром - клиника. Датчик. Звук - быстрый, ритмичный, живой.

«Слышал?»- думаю я в сторону живота. -«Мы подложили твоему папе свинью. Только ты так не делай, ладно? Это… не очень хорошо. Хотя и приятно».

Чайник дзинькает. Наливаю. Кипяток. Пить пока точно нельзя. Тянусь за телефоном.

Мама берет после третьего гудка.

- Маруся?

- Привет, мам.

- Ты как?

- Да все нормально, - Я хожу по кухне. - А у вас?

- Как обычно. Огурцы засолила. Папа помидоры дозревать поставил на подоконник - всю кухню занял. Вы когда к нам заедете? Давно не были.

- Я думала на выходные.

- Вот и отлично. Леша может помочь папе полку прибить. Мы новые полки купили. Такие красивые. И недорого получилось…

- Мам, - перебиваю. - Мы расстались.

- Ох, - я слышу, как звук телевизора удаляется.

«Не хочет при папе обсуждать».

- Доченька… Когда?

- Недавно.

- Маруся...

- Все нормально, ма. Я справляюсь, - сажусь на табуретку.

- А что случилось?

- Да так, - запускаю руку в волосы. – Ничего серьезного…

«Вы мне не нужны, липучка».

- Маруся! – строго. – Как это ничего серьезного? Я думала…

- Да и я думала, ма, - перебиваю. – Но… просто так получилось.

Она молчит секунду. Две. Пять. Я слышу, как она дышит - чуть часто, как всегда когда волнуется.

- Приезжай домой, - говорит она наконец.

- Обязательно. Вот разберусь тут… кое с чем… и приеду.

- Кое с чем, - повторяет она. - А с чем?

«Мам, я беременна. И я не знаю, что делать. И мне страшно. И я сижу тут одна с чайником и ромашкой».

- Да навалили по работе, - говорю вслух. – Разгребусь и в выходные заеду.

- Хорошо, - вздыхает.

- Хорошо.

- Доченька.

- Да?

- Я люблю тебя.

Горло перехватывает.

- Я тоже, - говорю я. - Папе привет.

Вешаю трубку. Сижу на табуретке.

«Потом расскажу».

«Потом».

«Лично».

«Когда немного разберусь».

Кладу телефон на стол.

«Ванную что ли принять?».

Встаю, делаю шаг. Звонок в дверь - резкий, нетерпеливый.

«Рус?»- мелькает. -«Зачем Рус?».

Иду. Открываю.

На пороге Алексей. Белая рубашка, растрепанные волосы. Лицо красное - то ли по лестнице бежал вверх, то ли от злости.

«Бесится. Точно».

- Это ты, - рычит.

- Наблюдательно, - фыркаю.

- Ты подстроила, - он делает шаг - я не пропускаю, стою в дверях. - Лиана устроила мне истерику. Визжала как резаная. Ты знаешь, что это такое - когда на тебя орут целый час?

- Ох... бедненький!.

- Ты… Ты! Ты тварь! А я-то еще думал – и чего она с ним тогда на презентации обнималась. Сука, как ты могла сделать такое?

- Леш, - говорю я спокойно. - Я не обязана тебе ничего объяснять. И с кем я обнимаюсь – не твое дело. Ты мне никто.

- Никто?! - орет. - Два года! Два года - и вдруг никто?!

- О. Вспомнил про два года? Ничесе. Но вообще-то это ты. Ты отменил наши два года. Ты сам так решил. Примерно тогда, когда сказал «не мои проблемы».

Он смотрит на меня.

- А этот твой Велехов… он знает? - говорит он тише, и в голосе появляется что-то нехорошее. - Знает, что ты беременна?

Я молчу.

- Или… это вообще… не мой ребенок? - глаза сужаются. - Ты с ним трахалась еще тогда? Пока мы были вместе?

- Серьезно?

- А почему нет? - голос ровнее, злее. - Мы… когда мы с тобой познакомились… ты на него работала. И… может не просто работала? Ты что… все эти два года… с ним?!

Я делаю глубокий вдох.

- Это. Не. Твое. Дело, - повторяю буквально по слогам.

- Еще как мое! – выплевывает. - Я хочу знать! Ребенок мой?

- Теперь тебе интересно про ребенка? Ну делааа....

- Сука!

Все, Леш, - я берусь за ручку двери. - Разговор окончен.

Он подставляет плечо, держит.

- Ты еще пожалеешь, - тихо, шепотом, почти шипит. - Я тебя уничтожу, Чащина. Ты меня знаешь - я умею.

Я смотрю на него. Лицо перекошено, губы дрожат. Щеки покрыты красными пятнами.

«Господи, и вот этого мудака я любила? Вот этого мерзкого, мелочного, тупого мудака?».

- До свидания, Алексей, - говорю я.

Он пялится. И мне кажется, что он сейчас меня ударит. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи. А он прикрывает на секунду глаза, а потом делает шаг назад.

Закрываю дверь. Стою в прихожей. Облокачиваюсь на стенку. Коленки дрожат. Мелко, противно. Он стоит за дверью. Дышит. Что-то бурчит. Потом шаги по лестнице.

Ушел.

Я сползаю спиной по двери - медленно - и сижу на полу в прихожей.

«Уничтожу?».

«Охренеть…».

Босс вызывает меня в пять. Я иду в его кабинет с ноутбуком и мыслью что это про квартальный отчет. Или про питерского клиента - у нас там зависло согласование.

Увы. Это не про отчет и не про Питер.

Виктор Сергеевич сидит за столом с видом человека, которому неловко, но деваться некуда. Это я замечаю сразу - по тому, как он не смотрит мне в глаза, когда говорит «садись». За два с лишним года я научилась читать его по первой секунде.

Сейчас первая секунда говорит: плохо. Сажусь. Кладу ноутбук на колени. Жду.

- Маруся, - говорит он. - У нас ситуация.

- Да?

- «Промстрой». Помнишь этот тендер?

Помню. Еще бы не помнить. Два месяца - стратегия, презентации, три раунда правок. Я лично переписывала питч четыре раза. Большой клиент. Хороший бюджет. Мы почти дожали.

- Они уходят.

Что-то холодное прокатывается по спине.

- Ну то есть собираются уйти в «Медиалайн», - продолжает он. - Их владелец - Дмитрий Аркадьевич Сомов. Давний приятель медиамагната Геннадия Боркова.

Прерывается, наконец -то смотрит прямо на меня. Молчу. Моргаю.

- Сомов позвонил мне сам. И сказал, что этот Борков попросил его об услуге…

В горле ком. Сглатываю.

- Маруся, мы работали дав года. Ты хороший специалист. Один из лучших, - Виктор Сергеевич откидывается на спинку стула. Голос ровный, но я слышу в нем неловкость, и может быть даже сожаление. - Но Сомов поставил условие. Либо ты уходишь, либо они уходят.

У меня в голове тихо. Странно тихо - как бывает, когда новость такая большая что мозг просто не знает с какого конца ее обрабатывать.

- Марусь. Этот контракт - треть нашего годового оборота, - разводит руками. - Я не могу...

- Я понимаю, - перебиваю.

«Какой смысл тянуть. Все предельно понятно».

- Напиши по собственному. Я дам хорошую характеристику. Трудовая будет чистая, - он опускает глаза. - Это лучшее что я могу сделать...

Я встаю. Ноги слушаются. Это хорошо.

- Принято, - говорю я. - Я напишу заявление.

- Маруся…

- До свидания, Виктор Сергеевич, - произношу не оборачиваясь.

Собираю вещи за двадцать минут.

Кружка с надписью «I'm fine» которую мне подарили на прошлый новый год и которую я всегда считала идиотской, а сейчас почему-то бережно заворачиваю в шарф. Зарядка. Блокнот, который лежал на столе три года и был открыт ровно один раз. Пузатый кактус - подарок на день рождения. Удивительно – как он выжил?

Коллеги смотрят. Лена – ее стол чуть наискосок от моего - встает, подходит.

- Маруся, - тихо, осторожно, - что случилось?

- Все хорошо, - говорю я. - Новый проект. Решила двигаться дальше.

Улыбка. Правильная. Рабочая. Лена смотрит на меня - и, кажется, не верит. Да точно не верит. Но больше ни о чем не спрашивает. Я выхожу.

На улице тепло. Я медленно иду в сторону метро. На машине я в офисе не езжу обычно – парковки своей у нас нет, а городская стоит как крыло от самолета.

Внутри что-то происходит. Медленно, как будто сквозь вату. Нарастает.

«Тебя уволили».

Два года. Два года я приходила в этот офис. Знала где лежит хорошая бумага для принтера и какой Wi-Fi самый быстрый. И что Виктор Сергеевич не пьет кофе после трех.

Два года - клиенты, брифы, дедлайны, премии. Проекты. Мои проекты. Построенные моими руками.

И Борков… одним звонком…

Злость приходит снизу - горячая, быстрая. А следом - что-то другое. Тяжелое.

«Сама виновата»,- говорит какая-то часть меня.

«План. Велехов. Сделка»

«Доигралась?».

Я останавливаюсь. А что нужно было сделать? Что? С его «детка, не нужны»? Поплакать и забыть? Пожелать ему счастья?

Он бросил меня. Беременную. Ни секунды не сомневаясь. Как выбрасывают сломанную вещь - аккуратно, без лишнего шума, с предложением «денег на врача».

Какие были варианты? Квартиру ему поджечь? Шины порезать? Написать в соцсети что он мудак?

Нет.

Я сделала единственное разумное - нашла точку давления и надавила. Просто не рассчитала, что он надавит в ответ.

«Ты все равно дура», - говорит та же часть меня.

«Может»,- соглашаюсь я.

Телефон вибрирует. Смотрю на экран. Рус. Я сбрасываю.

«Тебя только не хватало».

Убираю телефон в сумку. Спускаюсь в метро.

В вагоне я сижу с кактусом на коленях и пакетом с кружкой и остальными вещами у ног. Народ смотрит. Ну и пусть смотрит.

Живот - пока еще совсем незаметный, только я знаю - ноет чуть-чуть. Или мне кажется. Это стресс. Марина Игоревна говорила - меньше стресса.

«Меньше стресса».

«Да-да, Марина Игоревна. Я работаю над этим».

Поезд останавливается. Я выхожу. Иду через турникет. Вверх по эскалатору. На улицу. И только во дворе - когда вижу скрипучие качели, лавочку и подъезд с кодом, который я помню с восьмого класса - понимаю куда приехала.

Ноги знали. Голова не знала - ноги знали.

Набираю код.

Дверь открывает мама. Халат. Тапочки. Глаза красные. Из квартиры пахнет валокордином. Сердце у меня проваливается куда-то вниз.

- Мам, - говорю я. - Что случилось?

Она смотрит на меня, потом качает головой и молча отступает внутрь. Я захожу. Ставлю пакет. Пристраиваю кактус на тумбочку. Разуваюсь. Из комнаты - приглушенный телевизор, значит папа дома.

- Мам.

Она стоит посреди коридора. Смотрит на меня.

- Алеша звонил, - говорит она.

По спине волна холода

- Как. - говорю я. Не вопрос. Просто говорю.

- Вот так. Сегодня. Днем.

Она поворачивается. Идет на кухню. Я иду за ней.

Мама садится. Кладет руки на стол. Смотрит на них - как будто там написано, что говорить.

- Он сказал, - начинает она тихо, - сказал…, - запинается, сглатывает. - Что ты ему изменила, - быстрый взгляд на меня, потом опять на руки. - И… что он узнал… что очень переживал. Но решил простить - потому что любит. А ты отказалась от примирения.

- Мам…

- Подожди, - она встает, идет к раковине, наливает воды в стакан, делает глоток.

Поворачивается ко мне.

- А еще он сказал… что ты беременна…

Я опускаюсь на табуретку. Медленно. Осторожно. Потому что внутри вдруг все сжалось. Так сжалось, как будто кто-то запустил мне в грудную клетку руку и давит-давит-давит.

- А еще, - мама делает шаг, садится напротив и смотрит уже мне прямо в глаза. – Еще он сказал, что он хотел семью… но ребенок не его. А твоего любовника. С которым ты встречалась у него за спиной.

«Ну какой же пиздец…».

- Дочь? – мама смотрит на меня - и в этом взгляде все сразу: испуг, растерянность, негодование, недоверие. Как будто я – не ее дочка, а какой-то совершенно посторонний человек.

- Ответь мне пожалуйста. Что это все значит? Ты… ты беременна?

________

Дорогие мои читатели!

“Правила притворства”

Я сажусь за стол напротив нее. Мама смотрит на меня и ждет. Не торопит - просто ждет. Она умеет так ждать. Всегда умела. Когда я в десятом классе пришла домой в час ночи, когда в универе завалила сессию, когда первый раз рассталась с парнем. Садилась вот так и ждала. Не давила. Просто была рядом.

Но сейчас в ее взгляде что-то новое.

«Она разочарована…».

«Ну нет, Лешенька, этот номер у тебя точно не сработает!».

Я набираю воздух.

- Я узнала, что беременна несколько дней назад.

Мама прижимает руку к губам.

- И я сразу поехала к нему. Но он… он сказал, что это не его проблемы. Что раз я залетела сама – то и решать должна сама. Хотя, правда, предложил денег. На врача.

Мама моргает.

- А потом…, - я сглатываю, - А потом он сказал, что у него другая. Классная, веселая. А я… я…, - всхлипываю, - я липучка, мам. Липучка, которая прилипла к подошве и не отчистишь.

- Ох, господи, - выдыхает.

- А потом… потом я узнала кто эта девушка. Ее отец - владелец медиахолдинга. И я подумала, что я могу отомстить.

- Отомстить? Девушке?

- Нет. Лешке. Ну то есть… просто… я работала… два года назад у одного богатого человека. Руслана Велехова. И я заключила с ним сделку.

- Какую сделку? – шепчет.

- Он отказывает в сотрудничестве этому медиамагнату…

- А ты?

- А я... нахожусь рядом. На публике. И живу у него некоторое время.

Мама смотрит на меня.

- Живешь.

- Жила. Сейчас у себя.

- Маруся. - Она говорит мое имя очень спокойно. Это особый тон - не злость, не осуждение, просто она хочет, чтобы я слышала каждое слово. - Ты пришла к чужому мужчине. С предложением жить у него. Ради мести бывшему.

- Да.

- И он согласился.

- Да.

- Почему.

Я молчу секунду.

- Ну… Просто… У нас с ним был роман. Короткий. А потом я ушла к Леше.

Мама закрывает глаза. Открывает.

- То есть ты пришла к мужчине, которого когда-то бросила. И попросила помочь отомстить тому к которому ушла.

Вот так это звучит со стороны.

«Какая же ты идиотка, Чащина».

- Ладно, - она встает. Идет к плите. Включает газ под чайником - просто чтобы что-то делать руками, я понимаю. - Дальше.

- Дальше Рус подписал контракт с конкурентом этого Боркова. Вышла публикация, фото. Борков разозлился. И попросил своего приятеля - клиента нашего агентства - уйти к другим. Условие: уберут меня - контракт останется.

Мама оборачивается.

- Тебя уволили.

- Только что.

Она смотрит на меня - долго. Потом поворачивается обратно к плите.

- Значит Леша… все соврал, - говорит она тихо. - Не ты ему изменяла. Он изменял тебе.

- Да.

- И бросил, когда узнал про беременность.

- Да.

- А теперь рассказывает мне что ты изменщица и гулящая, - в ее голосе появляется что-то холодное. Мама редко злится по-настоящему. А когда злится - становится очень тихой. - Понятно.

Чайник начинает шуметь. Она достает кружки. Ставит на стол. Я смотрю на ее руки - знакомые, с короткими ногтями, с обручальным кольцом которое она носит тридцать лет.

- Мам, - говорю я.

- Да.

- Я не знала, что так выйдет. Я думала – Лешка психанет… И мне станет легче… А они… Они меня уволили.

- Ты вообще ни о чем не подумала, - говорит она. Без злости. Как факт.

- Наверное.

Она наливает чай - мне, потом себе. Пододвигает кружку. Садится.

- Этот Велехов, - говорит она. - Он знает про ребенка?

Я смотрю в кружку.

- Нет.

- Между вами точно ничего нет?

- Мам!

- Маруся. Я не осуждаю. Я хочу понять.

Я молчу секунду.

- Ну… когда был Лешка – ничего не было… Точно!

- Понято, - кивает.

Берет свою кружку. Долго молчит.

- И что теперь? - спрашивает она наконец. - С ним.

- Не знаю… Он мне предлагал… работу.

- И ты… готова на него работать?

- Меня уволили… Я, конечно, найду что-то еще. Но пока не нашла, - я запинаюсь.

«Ты и правда готова пойти к нему работать?».

- Ты готова работать с тем, кто тебя использовал? – мама как будто читает мои мысли. – Он же просто воспользовался твоей глупостью! Девочка хочет отомстить мальчику. Какой пассаж.

- Он не использовал… Это я… я его использовала. Я ему не рассказала. Ну… в начале – когда пришла с предложением. А потом… когда он узнал – он все равно помог.

- Сама себе устроила ловушку, - мама опять встает. Подходит к раковине. Берет тряпку. Начинает протирать разделочный стол, который выглядит идеально чистым.

- Ладно, - повторяет. – Про работу ты разберешься. Может быть не так быстро, как сейчас думаешь…

- Почему?

Мама качает головой.

- Ребенок, - выдыхаю я.

- Именно, - она бросает тряпку и поворачивается. – Ты его оставишь?

- Я была на УЗИ, - кладу руку на живот. - И слышала… Он живой. Живой и настоящий. Я не могу его убить.

Поднимаю взгляд на маму. В ее глазах слезы. Она делает два шага и прижимает мою голову к себе. Крепко, обеими руками. И я чувствую запах ее духов, которые она носит сколько я себя помню, и стук сердца, и тепло ее рук.

- Ма, почему все так? – шепчу я, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

- Тшшшшш, мы справимся. Мы со всем справимся. Я тебе обещаю.

Я плачу, и плачу, и плачу. Долго. Тихо всхлипывая. Мне нужно. Мне правда сейчас это нужно. Наконец - постепенно, волнами - отпускает. Мама отстраняется. Смотрит на мое лицо. Берет со стола бумажную салфетку - протягивает. Я высмаркиваюсь. Некрасиво. Мне все равно.

- Сегодня останешься у нас.

- Ма…

- Останешься, - почти приказ. - Постелю тебе на диване.

- Хорошо, - киваю.

- А сейчас иди и умойся.

- Не говори пока папе.

Она секунду думает. Ей и правда сложно – они всем всегда делятся. Но потом кивает.

- Хорошо, пока не скажем.

- Спасибо, - шепчу. А потом встаю и иду в ванную. Включаю воду. Смотрю в зеркало.

«Ничего, мы со всем справимся».

Кладу руку на живот.

«У тебя самая лучшая бабушка на свете».

Рус берет трубку после первого гудка.

- Нужно поговорить.

- Приезжай.

- Я у входа.

Вздыхает.

- Ну так поднимайся.

Я иду по коридору и думаю, что неделю назад шла здесь с речью на сорок секунд и тезисами в телефоне. Сейчас тезисов нет. Есть только - «ты предлагал работу». Рус стоит у окна. Смотрит на город.

- Привет.

Оборачивается.

- Садись.

- Я недолго.

- Садись, Маруся.

Сажусь.

Стоит. Смотрит.

- Ты…, - откашливаюсь, - Ты предлагал работу. Я подумала. Готова.

- Окей.

- Могу прямо сегодня. Тут у тебя – если так удобнее. Ну или из дома. Мне в принципе без разницы, у меня все в ноутбуке.

Отлипает от окна, садится за стол, откидывается на спинку кресла.

- Так что? – не выдерживаю.

- Рассказывай, - щурится.

- Ну у меня нет пока точного плана…

- Нет, - перебивает. - Рассказывай почему согласилась.

Я открываю рот. Закрываю.

«Потому что меня уволили».

Простая фраза. Четыре слова.

- Ситуация изменилась, - говорю вслух.

- Маруся.

- Ну что!

- Говори.

Я смотрю на свои руки.

- Борков поговорил со своим приятелем. Они одни из наших основных клиентов. Тот поставил условие: либо я, либо контракт.

- Уволили?

- По собственному, - хмыкаю.

- Я разберусь с Борковым.

- Не надо.

- Маруся…

- Нет, Рус. Не надо. Это была моя идея, моя сделка, мои последствия. Я не хочу, чтобы ты за меня разбирался с его последствиями.

- От контракта отказался я.

- Потому что попросила я, - вздыхаю. - Ты был инструментом. Инструменты не несут ответственности.

Он берет в руки ручку. Вертит. Потом кладет обратно.

- Ты всегда так, - поднимает глаза.

- Как?

- Сама. Все сама.

- Это плохо?

- Нет. Но иногда можно и принять помощь.

Я смотрю на него.

«Иногда можно принять помощь».

Рус Велехов. Сорок один год. Девелопер. Говорит мало. Но точно.

- Я принимаю твое предложение о работе. Это и есть помощь.

Уголок рта приподнимается.

- Сколько тебе платили?

Я называю цифру.

- Удвою.

- Рус, это слишком…

- Ты хороший специалист, - н говорит это просто, как факт, без комплиментов в голосе. - Я знаю сколько ты стоишь. Будешь работать пока не найдешь что-то интереснее или пока нам обоим не надоест.

- Спасибо, - выдыхаю.

Он кивает. Берет в руки телефон.

- Кабинет в конце коридора, - уже в телефон. - Лена покажет. Ноутбук свой?

- Да.

- Иди устраивайся. На почту скину документы. Посмотришь – обсудим.

Кабинет небольшой - стол, окно во двор, фикус на подоконнике.

«Надо принести кактус – вдвоем им будет весело».

Сажусь за стол. Открываю почту. Пять писем от «Р.А.Велехов».

«Ну. Поехали».

В час дня - Рус появляется на пороге. Без пиджака, рукава закатаны.

- Обедать пойдешь?

Я сохраняю файл.

- А то, - встаю.

Кафе через дорогу - тихое, деловое. Рус здесь явно бывает - официант кивает, сразу несет меню. Мы садимся. Заказываем. Я смотрю на улицу через окно. Август заканчивается - листья еще зеленые, но уже как-то устали быть зелеными.

- Как кабинет? - выдергивает меня из мыслей о ботанике.

- Все хорошо. Фикусу друга принесу. Пусть общаются.

Сводит брови. Потом хмыкает.

- По документам все понятно?

- Пока да. Я составлю список вопросов. Обсудим.

Кивает. Сидим. Молчим. Но хорошо молчим – ненапряжно. Приносят еду. Я жую. Токсикоз – тьфу-тьфу – пока не возвращался, так что можно насладиться вкусом. Он рассказывает про объект в Подмосковье - новый жилой комплекс, сложная концепция, нужна история, а не просто реклама.

Говорит коротко, по делу. Я киваю, накидываю варианты. Обсуждаем. Спокойно. По-деловому. Приносят чай, кофе и десерт.

- Я помню пирог твой мамы, - вдруг произносит.

Я таращусь.

- Мы у тебя были. Ты угощала.

- Точно! – смеюсь. – Пироги у мамы лучшие!

- Как она?

- Все хорошо, спасибо.

Он кивает. Смотрит на круасан. Я смотрю на него. И вдруг понимаю - странную, неловкую вещь. Он спрашивал, и я ему рассказывала про своих. Но ни разу не спросила про его семью. За все время что мы были вместе.

«Ни разу не спросила».

Не подумала спросить.

«Как так вышло?»

- А я про тебя ничего не знаю, - выпаливаю.

Он поднимает взгляд.

- В смысле.

- Твои родители. Семья, - я смотрю на него. - Я никогда… не интересовалась… Это странно, да?

Он молчит секунду. Потом:

- Родители живы. Живут в Краснодаре. Есть брат. Я звал сюда - отказался. Говорит, что Москва слишком шумная.

- Он младше?

- На пять лет. Женат. Трое детей - два племянника и племянница.

- Ты видишься с ними?

- Летом езжу. Зимой они сюда иногда.

Я представляю Руса - вот этого, с тяжелым взглядом и фирменным молчанием - где-то в Краснодаре, среди детей и родителей.

- Племянники маленькие?

Его лицо меняется. Совсем немного - но меняется.

- Старшему семь. Средний в мае пять исполнился. Младшая…, - чуть улыбается, - Анютка. Два годика. Дядей Усиком зовет. «Р» не выговаривает.

Он говорит это спокойно. Обычным голосом. Но в том, как он произносит «дядя Усик» столько нежности. Я смотрю на него. В горле ком.

«Дядя Усик».

«Вот же ты какой».

«А я и не знала».

- Скучаешь? - спрашиваю я.

- Звонят часто, - отвечает. - Ромка, старший на прошлой неделе сам звонил. Взял у брата телефон и набрал. Лягушку во дворе нашел. Хотел показать.

- И ты смотрел на лягушку.

- Смотрел на лягушку, - соглашается он.

Я улыбаюсь. Он замечает. Глаза теплеют. На секунду. Но я вижу.

«Красивые глаза».

Он моргает, как будто прогоняя секундную слабость.

- Пошли, - встает. - Работа не ждет.

Выходим, идем в офис.

«Почему я раньше не спрашивала».

«Лягушка».

Выходим из лифта. Расходимся по кабинетам. Я сажусь за стол. Открываю документы. И улыбаюсь - сама не замечаю как.

Сегодня я весь день работаю из дома. Вечером мы идем на мероприятие. То, которое я осталась «должна» по нашей сделке. И смысла ехать в офис, чтобы потом ехать обратно переодеваться, нет никакого.

В шесть начинаю собираться - надеваю темно-синее платье, убираю волосы, крашу губы. Смотрю на себя в зеркало. Живота не видно.

«Ну конечно».

«Его в принципе и не должно быть видно еще пару месяцев как минимум».

Рус заезжает в семь. Сам за рулем. Он ездит иногда. По настроению.

- Борков будет, - говорит Рус, когда я усаживаюсь.

Я смотрю на него.

- Ты знал?

- Нет. Узнал сегодня. Хочешь вернуться домой?

- Нет.

- Хорошо. Я рядом.

Он включает передачу, и машина трогается с места. Я смотрю в окно.

«Я рядом».

По-велеховски. Коротко и по существу.

Вечер организован в холле пафосного пятизвездочного отеля. Высокие потолки, хрустальные люстры, люди в вечерних нарядах с бокалами и одухотворенными лицами. Благотворительный - значит все пришли делать добро и быть замеченными за этим делом.

Боркова я вижу почти сразу. Плотный, шумный, с громким смехом и дорогим галстуком. Стоит в центре группы, говорит, жестикулирует. Люди смеются.

«А ты шутник, да? Со мною тоже было… смешно».

Через пару минут замечаю и Лешку. В темно-сером костюме, с бокалом. Лиана рядом - длинное платье, волосы струятся по голым плечам. Я смотрю на них секунду. Ничего не чувствую.

«Интересно».

- Ты в порядке, - Рус тихо на ухо.

- Вполне, - улыбаюсь. – Идем?

Он берет меня под локоть. И ведет по залу.

Боркова мы встречаем у столика с закусками. Он видит Руса. Улыбка не исчезает, но меняется с дружески-веселой на профессиональную улыбку человека, который умеет держать лицо.

- Руслан Андреевич, - говорит он. - Рад видеть.

- Геннадий Игоревич, - Рус не улыбается в ответ.

Борков переводит взгляд на меня.

- А это ваша... - он делает неопределенный жест, - ...спутница?

- Маруся Чащина, - представляюсь. - Директор по маркетингу компании Велехова.

Борков щурится.

«Ага. Сразу не узнал, а теперь понял».

- Чащина, - повторяет он. - Знакомая фамилия.

- Возможно, - говорю я. - Рекламный рынок небольшой.

- Да уж, - говорит он. И добавляет - небрежно, как будто между прочим: - Жаль, что некоторые специалисты не умеют разделять личное и профессиональное. И портят себе репутацию.

- Бывает и хуже, - голос Руса. - Когда человек использует личные связи, чтобы давить на подрядчиков и конкурентов. Это уже не репутация - это статья.

Борков на секунду зависает, а потом выдает новую – теперь ослепительную - улыбку.

- Но мы-то с вами, Руслан Андреевич, ничего такого себе не позволяем.

- Я – нет. А вы – думаю впредь будете осмотрительнее.

- Всегда! - Борков кивает, - Ну что же, приятного вечера.

И отходит. Я выдыхаю - тихо, чтобы не было слышно.

- Шампанское не будешь, - констатирует Рус абсолютно невозмутимо. - Может воды?

- Ага, воды, - благодарно улыбаюсь.

Мы ходим по залу. Рус общается по делу, я стою рядом. Иногда говорю нужные слова, улыбаюсь или киваю в такт. Работа. Привычная уже. Иногда взгляд падает на Лешку. Они зависли у дальнего столика. И Лиана ему что-то непрестанно выговаривает.

«Опять скандалит что ли? Что ей еще нужно? Меня уже уволили».

Минут через двадцать, когда я уже думаю, что все обойдется - он все-таки отлипает от стола и идет прямо в нашу сторону. Походка уверенная, подбородок чуть вздернут.

- Маруся, - подходит почти вплотную.

- Алексей, - отступаю на полшага.

- Как дела?

- Все прекрасно, спасибо.

Он переводит взгляд на Руса. Рус смотрит в ответ спокойно, без выражения.

- Велехов, - говорит Лешка. - Наслышан.

- А я не имел такого удовольствия.

- Ну я не настолько… полезен, - фыркает. - Маруся отличный маркетолог. Знает рынок. Умеет находить нужных людей, - улыбочка. - Это ее талант.

- Леш, - вздыхаю я.

- Что? - он поворачивается ко мне. - Просто разговариваем. Разве я сказал что-то не то?

- Какой-то… неинтересный разговор, - пожимаю плечами.

- Да? Ну тогда давайте о чем-нибудь интересном.

Делает глоток из бокала. Переводит взгляд на Руса.

- Вы крупный бизнесмен, Руслан Андреевич. И я, как человек уважающий ваши таланты, считаю своим долгом предупредить… Я-то что – я мелкая сошка. Бросила и забыла… Но если она встретит кого-то… покрупнее вас… то у вас могут быть… репутационные потери. А это весьма…

- Слушай ты, - перебивает Рус.

А потом делает шаг. И смотрит сверху вниз, как на что-то мелкое и мерзкое.

- Еще раз, - тихо и очень ровно. - Еще раз скажешь что-нибудь подобное - и я сделаю так, что твое имя больше не появится ни в одном серьезном деловом контексте в этом городе. Понятно?

Глаза Лешки сужаются. Губы кривятся. Я думаю, что сейчас он пошлет Руса куда подальше. И…

«Подерутся что ли? Да ну нет».

И Лешка опускает глаза. Он не трус - но он умеет просчитывать последствия. А ссора с Велеховым может принести крупные неприятности.

- Понятно, - выплевывает Лешка.

- Хорошо, - говорит Рус.

А потом берет меня под руку, разворачивает, и мы идем в другую сторону.

«Ого».

«Охренеть».

«Раньше никто и никогда вот так...».

Я скашиваю глаза.

- Рус, - шепчу.

- Все нормально, - отрезает.

- Я… знаю. Просто... ты… просто… спасибо.

Он поворачивает голову, смотрит секунду.

- Не за что.

Мы выходим на террасу. И тут сзади - шаги. Быстрые.

- Велехов!

Я оборачиваюсь. Лешка догоняет нас. Лицо кривится.

«Бесится. В топку расчет и последствия… Адски бесится!».

- Велехов! Подожди!

Рус останавливается. Лешка подлетает к нам.

- Я хочу знать чей это ребенок! – выпаливает.

Я бросаю взгляд на Руса. В его глазах недоумение.

«Надо остановить это все пока не поздно! Пока он ничего не понял!».

- Леш! – ору.

- Что? Что еще ты от меня хочешь?! – кричит в ответ. - Я имею право знать! Велехов! Она спала с тобой, пока мы с нею были вместе? Со мной-то точно спала! И неизвестно еще с кем! Я… я хочу сделать тест на отцовство. Я… я не позволю...

- Какой же ты мудак, - шепчу я.

Рус смотрит на меня. Взгляд темный, жесткий. Поворачивается к Алексею.

- В зал вернись, - рычит.

Лешка открывает рот. Стоит так пару секунд. А потом поворачивается и вылетает с террасы.

- Пойдем.

Рус берет меня за локоть и тащит. Через террасу, лобби отеля, раздвижные двери, парковочную зону…

Я покорно перебираю ногами – почти бегу - под его натиском и думаю.

«Ну вот мы с тобой и допрыгались, малыш».

- Рус.

Он не останавливается.

- Рус, - я тяну локоть. - Помедленнее. Я на каблуках.

Он замедляется. Смотрит на мои ноги. Молчит - но темп снижает. Мы идем через парковку. Рус достает ключи. Щелкает пультом. Потом открывает пассажирскую дверь. Я поднимаю на него глаза. Молчит. Пялится.

«Ладно…».

Сажусь. Он обходит. Садится за руль. Стартует резко. Меня вжимает в сиденье.

«Ладно…».

Едем. Я сижу, смотрю в окно, но ничего там не вижу. Картинка расплывается, а в голове крутится то, что случилось. Слова, движения, лицо. Красное, злое, орущее.

«Чей это ребенок?».

«Она спала со мной и с тобой?»

«Или она спала еще с кем-то?».

И с этим человеком я… реально спала. И любила. И хотела с ним… думала, что мы… может быть всю жизнь... Я прикусываю губу. Чтобы не дрожала. А потом сжимаю кулаки.

«Рыдать только сейчас не надо, да?»

Как же так получилось? Как же я не разглядела? Почему? Ведь это так просто – увидеть, что человек мудак, если он мудак. Я же вижу если кто-то из знакомых… или на работе… Всегда видела. А тут… как пелена перед глазами.

«Тест на отцовство».

Серьезно? Нет вот реально – серьезно? Сначала – «залетела – разбирайся», а теперь тест на отцовство? Да с хера ли? Да я тебе на пушечный выстрел не подпущу! Папаша хренов. Скашиваю глаза. Рус молчит. Едет. Смотрит на дорогу. Профиль, темный, спокойный. Лицо ничего не выражает.

Это очень плохо. Когда человек злится - понятно, чего ждать. Когда молчит вот так - непонятно ничего.

«Сейчас остановится и скажет - выйди из машины».

Не останавливается.

«Сейчас скажет - ты меня использовала».

Не говорит.

«Сейчас скажет - все, ты уволена».

Едет. Молчит.

Ведь он и в самом деле может меня уволить. Зачем ему беременный сотрудник? Это же обязательства… Нет, я бы и сама… Потом, когда уже живот… Или нет? Черт, я должна была об этом подумать. Ведь он, наверное, думает, что я это все ради декрета… Ну а что – уволили из агентства. И я сразу прибежала. И не на фриланс, а на полноценную должность. И ничего ему не сказала.

«Мне даже в голову не пришло!!».

И что потом? Одна. Без работы. Без денег. К маме на шею с ребенком?

Боже мой, какой кошмар.

Я кладу руку на живот. Он отзывается чем-то тянущим - или мне кажется. Стресс. Марина Игоревна говорила - меньше стресса.

«Да-да. Работаю над этим».

Я поднимаю глаза. Оглядываюсь. МКАД. Поворот на его шоссе. Мы едем к нему? Но… зачем? Опять скашиваю глаза.

«Ноль эмоций. Просто ноль!».

Только руки на руле не легко и небрежно. А жестко. Как за спасательный круг.

Дом встречает темнотой. Рус включает свет в прихожей, потом на кухне. Привычные движения.

- Садись, - говорит он.

Я сажусь на барный стул.

«Тот самый».

«И стол».

«Тьфу ты дура. Не сейчас!»

Рус молча открывает шкаф. Достает кружку. Чайник. Ромашка. Я смотрю как он насыпает - аккуратно, молча - и думаю, что руки у меня трясутся. Засовываю между коленок.

Он ставит кружку передо мной. Берет стакан воды. Садится напротив. Смотрит. Молчит. Я смотрю на кружку. Пар поднимается вверх. Пахнет ромашкой и мятой. Мама привозила. Горло перехватывает - некстати, нелепо.

«И это тоже! Не сейчас!».

Высвобождаю руки. Тянусь к чашке. Обнимаю. Выдыхаю. Поднимаю на него глаза.

- Ну наори на меня что ли, - говорю я.

- За что.

- За все. За Лешку. За сделку. За то что не сказала. И что напросилась на работу. За… что-нибудь. Мне было бы проще.

- Проще чем что.

- Чем вот это твое молчание.

Он щурится.

- Ты беременна, - говорит он наконец. Не вопрос - просто произносит вслух.

- Да.

- Как так получилось.

- Ну... биологически?

- Маруся.

- Нуууу…, - подношу чашку к губам, делаю крошечный глоток. Горячо. Очень. Но сейчас это нужно. - Я не знаю. Я… не планировала. А когда узнала… поехала к нему. Думала... не знаю, что думала. Что скажет что-нибудь человеческое, наверное.

- А он?

- «Это не мои проблемы». Потом - «если нужны деньги на врача, подкину». - Я чувствую как пальцы опять начинают дрожать. Сжимаю кулаки. - А потом… про нее… Что она легкая и веселая. А я…, - сжимаю зубы.

- Ты ему сказала о ребенке, а он сказал, что у него другая женщина?

В уголках глаз становится мокро. Смаргиваю. Чувствую, как по щеке катится. Одна. Предательская. Тянусь за салфетками. Прикладываю к глазам.

«Дыши. Просто дыши».

- Я просто… я думала… ну мы же вместе… да, у нас не все было ладно… но надо же ему сказать… он же…, - замолкаю.

- Понятно.

Одно слово. Тихое. Я не могу понять, что в нем - злость, осуждение, сочувствие. Ничего не понимаю.

«Сейчас скажет - зачем ты мне все это рассказываешь. Это твои проблемы».

Не говорит.

- Потом я нашла кто эта девушка, - продолжаю. - Лиана Боркова. Папа - холдинг, девелоперы. Ну и... позвонила тебе.

- Значит ты пришла ко мне сразу после.

- На следующий день.

- С планом.

- С планом.

Рус смотрит на стакан в руках. Долго молчит. Я жду. Слезы тихонько катятся. Я их промакиваю. А они катятся и катятся. Промакиваю и жду.

«Сейчас».

«Вот сейчас он скажет».

- Он хуже, чем я думал, - говорит Рус наконец. Тихо. Почти себе.

Я вздрагиваю.

- И ты с этим всем совсем одна.

Я всхлипываю.

«Одна».

Слово простое. Точное.

В кухне тихо. Холодильник гудит. За окном сад, яблони, ночь. Рус встает. Идет к раковине. Стоит спиной.

- Допивай чай, - говорит он. - Потом ложись. Поздно.

Я смотрю на его спину.

- Я могу домой.

- Нет смысла. Оставайся.

Не «как хочешь». Просто - оставайся.

- Хорошо, - говорю я.

Он поворачивается. Смотрит. Прямо в глаза. Потом кивает и выходит. Я беру еще салфетку. Высмаркиваюсь. Комкаю. Несу в мусорку.

«Он хуже, чем я думал».

Думал?

«Ты думал о нем? О нас с ним?».

Господи, Рус. Ну почему я ничего не понимаю?

Утром я спускаюсь в восемь. Рус уже на кухне. Что-то шипит на сковороде. Он стоит спиной ко мне, в джинсах и свитере, с телефоном в одной руке и лопаткой в другой.

- Доброе утро, - говорю я.

- Садись.

Я сажусь на барный стул. И тут запах еды - хороший, теплый, утренний - вызывает во мне почти неконтролируемый спазм.

«Нет».

«Только не сейчас».

«Пожалуйста».

Но организм строит человека и у него свое расписание и свои приоритеты. Я вскакиваю, закрывая рот рукой. И бегу со всех ног в сторону уборной.

Возвращаюсь минут через десять. Рус стоит у раковины и трет сковородку. Омлета – наверное это был омлет – нигде нет. Окна открыты. На столе стоит стакан воды и несколько крекеров на тарелке.

Я смотрю на крекеры.

«Прости».

«Испортила тебе завтрак».

Сажусь. Делаю глоток воды. Рус оборачивается.

- Ты у врача была?

- Да. Все в порядке, - киваю. - Срок маленький. Это нормально. Пройдет.

Он кивает в ответ.

- Оставайся сегодня дома.

- Рус…

- Не надо тебе в Москву мотаться, - спокойно, как очевидное. - Еда в холодильнике. Что не найдешь - в шкафу над плитой. Работа подождет.

- У меня дедлайн по твоему проекту.

- По-до-ждет.

- Рус, я прекрасно себя чувствую и…

- Маруся!

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Перевожу взгляд на крекеры.

- Хорошо, - вздыхаю.

Он берет в руки чашку, делает несколько быстрых глотков, потом споласкивает, ставит на полку. Идет к выходу. Останавливается. На секунду оборачивается.

- Я на телефоне. Днем пара важных встреч. Если что-то срочное - пиши.

- Угу.

Отворачивается. Делает шаг к двери.

- Ешь крекеры, - бросает через плечо.

Я смотрю ему вслед.

«Ешь крекеры».

«Вот же».

Дом большой и тихий, когда в нем одна. Я сижу на кухне, жую крекеры и слушаю как уезжает машина. Потом - только птицы за окном и холодильник.

Через полчаса мне лучше. Я достаю из холодильника йогурт - нахожу с первого раза, он стоит на верхней полке - и съедаю стоя у раковины. Потом смотрю в окно на сад. Яблони. Дорожки. Скамейка у забора.

«Почему мне так привычно?».

«Как будто живу тут давным-давно».

Вздыхаю. Иду в свою комнату. Открываю ноутбук. Работаю - медленно, без спешки. Потом пью чай. Потом опять работаю. Пишу концепцию для подмосковного объекта. Все складывается быстро и легко - может потому что тихо, может потому что никуда не надо торопиться.

После обеда откидываюсь на спинку стула. Смотрю в потолок.

«А поеду-ка я все-таки в город»

«Катя».

«Поеду к Кате!».

Катя открывает дверь в фартуке с мукой на рукаве.

- О! - говорит она. - Как раз к пирогу.

На кухне тепло и пахнет ванилью. Соня сидит на коврике и сосредоточенно возит машинку - Митина, явно, но Соня не в курсе что это важный нюанс. Я сажусь за стол. Соня поднимает голову. Смотрит на меня серьезно.

- Привет, - говорю я ей.

Она протягивает мне машинку.

- Это подарок? - тяну руку в ответ.

- Дай, - говорит Катя машинально, заглядывая в духовку. - Соня, дай тете.

Соня отдает. Смотрит на меня. Потом на машинку. Потом кривит губы, и я быстро сую ей машинку обратно. Забирает, уползает в угол.

- Передумала, - говорит Катя. - Вина глоточек налью. Дядя Слава с хутора домашнее прислал. То, которое со смородиной, помнишь? Тебе тогда очень понравилось.

- Не, - опускаю глаза. – Я… Мне вина не… Я лучше чаю.

Садится напротив.

- Так.

Я вздыхаю.

- Да просто… тут такое дело..., - чувствую, что краснею.

- Это…, - она подается вперед, - Господи, Марусь… это то, о чем я думаю?

Я поднимаю на нее глаза. А потом… потом просто кладу руку на живот. Она смотрит. На лице – удивление, радость… а потом… потом до нее доходит весь смысл этого жеста в свете всех моих последних обстоятельств.

- Ох… Когда узнала?

- Да тогда же, когда и про… эту телку, - губы начинают дрожать.

- То есть ты когда ко мне приезжала…, - качает головой. – А он…

- Сказал, что не его проблемы. И денег на врача предложил, - я почти смеюсь.

Я столько раз повторяла эти фразы за последнее время, что они в моей голове звучит почти как анекдот. Дурацкий, несмешной, тупой анекдот.

- Твою ж мать! А ты… что… ты будешь делать?

- Жить, - я пытаюсь улыбаться сквозь слезы. – Хрен знает как, правда. Но как-то справлюсь.

- Мудак, - говорит Катя коротко.

- Да.

- Господи, Марусь! Какой же он оказывается конченый мудак! Это… это…

Она замирает с открытым ртом.

- А вчера, - фыркаю, - он орал, что хочет тест на отцовство, потому что… мало ли с кем я еще спала.

- О-хре-неть!

- Прямо во время вечеринки. При… Велехове. А я… я к нему на работу вышла. Потому что Лешечка постарался и меня уволили. А Велехов меня взял…

- Тот самый Велехов?

- Угу.

- Подожди, - Катя трет лоб рукой. – Тебя уволили? Из-за Лешки? И ты опять пошла к Велехову? А… ваша сделка? Ой! Ты и сделку эту придумала… потому что…

- Ну да, - сглатываю. – Я просто не могла, Кать. Вот просто… спустить все это на тормозах.

- Понимаю, - шепчет.

- Сделка… из-за нее меня и… ну и я пошла опять к Русу. Он мне предлагал с ним сотрудничать. И он меня взял. Но я ему… не сказала. А вчера Лешка к нему с претензиями – ты с нею спал? Это мой ребенок или твой? Прикинь.

Катя молчит. Только рот приоткрыт.

«Ну еще бы».

- Ну и вот. Так Велехов и узнал. Я думала, что он меня уволит сразу. А он… Отвез меня к себе. Сделал ромашку. Выслушал. Утром на работу поехал, а меня не пустил - говорит оставайся, незачем мотаться. Мне просто с утра… плохо было.

Катя моргает. Потом встает. Подходит к Соне, которая тихо сидит в углу. Как будто понимает, что эти большие девочки сейчас очень заняты и лучше маленьким девочкам в это все не вмешиваться. Наклоняется и гладит по голове.

Я молчу. Понимаю, что ей нужна пауза, чтобы осознать все то, что я сейчас тут наговорила. Наконец, она выпрямляется, поворачивается ко мне.

- Ох, Марусь...

- Угу.

- Даже для тебя это все… слишком!

Я пожимаю плечами.

- Серьезно, - он с шумом выдыхает. - Масштаб впечатляет.

- Спасибо. Я стараюсь.

- Но этот твой Велехов, - качает головой. - Молодец.

- В смысле?

- В прямом, - она поворачивается к чайнику. Щелкает кнопку. – Ромашку тебе заварил.

- Чего?

- Хороший мужик, говорю.

Я смотрю на нее.

- Катька.

- Что - Катька? Ты дел наворотила, а он – ромашку?

- И крекеры еще, - шепчу.

- Чего?

- Да так, - улыбаюсь. – Чаю бы.

«Хороший мужик».

- Чаю. Ща. А я, пожалуй, выпью…

Она делает шаг к шкафу, но потом резко разворачивается, подходит, присаживается передо мною и заглядывает мне в лицо.

В ее глазах пляшут искорки.

- Это так… ужасно все… но так… круто, - шепчет она. – И ты, конечно, круглая дура. Но я тебя очень люблю.

«И я тебя».

Через пару часов я наконец выползаю от Катюхи. В животе не только точка, которая быстро-быстро стучит сердечком, но и два куска вкуснющего пирога и три чашки чая.

Я иду к метро и думаю про пирог - с яблоками, теплый - и про то как Соня в конце концов согласилась сесть ко мне на колени и серьезно изучала мои серьги минут двадцать. И про Катю, которая сказала «хороший мужик» таким тоном как будто это очевидно.

«Хороший мужик».

Почему я раньше всего этого не замечала? Почему решила, что у нас с ним все несерьезно? Почему когда появился Лешка – с полевыми цветами и очень красивой мордой я решила, что вот оно - настоящее.

«А что, если я ошиблась?».

Но ведь не было никаких предпосылок! Мы сначала работали вместе. Потом, на рабочем корпоративе, прилично выпили. Потом он пошел в кабинет – уже и не помню, за чем – а я пошла за ним. А там… там он просто посмотрел на меня и… и я ответила.

А дальше… мы просто трахались. Да, это было круто. Но… он меня никуда не приглашал. Мы не ходили в рестораны, кино, театры и куда там еще ходят влюбленные парочки. Да и не разговаривали-то особо. Ну кроме разговоров «по работе».

А потом я ушла в агентство. И Рус еще пару раз приезжал ко мне домой. Но потом я познакомилась с Лешкой. И написала Русу, что больше не могу с ним встречаться…

То есть… я же вообще не рассматривала его как возможность. Просто - закрыла дверь и не обернулась.

«А если бы обернулась?»

Поезд останавливается. Я захожу. Сажусь на скамейку и думаю - странную, новую, немного пугающую мысль. А мог бы Рус быть моим мужчиной? Не коллегой, не инструментом, не человеком, с которым сплю по ситуации. А настоящим - который делает ромашку и говорит «без споров» и смотрит на лягушку, потому что племянник попросил.

Настоящим.

Я смотрю на схему метро. До его офиса - двадцать минут по прямой.

Рус стоит у кофемашины, когда я выхожу из лифта. Смотрит на меня.

- Ты что тут делаешь.

- Не смогла дома сидеть, - улыбаюсь. - Посижу тут поработаю.

Он смотрит на меня секунду. Потом - почти незаметно - что-то теплеет в глазах. Одна секунда.

- Ну хорошо, - берет кофе. - Домой позже - я еще занят.

«Домой».

Не «в дом». Не «к себе».

«Домой».

- Хорошо, - говорю я.

Он уходит. Я смотрю ему в спину - широкие плечи, уверенная походка - и думаю, что это смешно и глупо и надо прекратить. Иду в кабинет.

Работается хорошо. Пишу концепцию, нахожу слова, перекраиваю структуру. Иногда слышу голоса из коридора. Офисный фон. Привычный.

Через час встаю размяться. Иду на кухню - хочу чаю. Прохожу мимо переговорной. Дверь приоткрыта - не нараспашку, просто чуть-чуть. Я бы и не посмотрела. Мало ли кто там. Но краем глаза - знакомый силуэт.

Рус.

Я замедляю шаг. И вижу - через щель - девушку. Молодая. Лет двадцати двух, не больше. Темные волосы до плеч. Легкая куртка. Сидит напротив Руса - через стол - и держит его руку. Двумя руками. Крепко. Как держат когда важно.

А Рус улыбается. Не та полуулыбка которую я видела - уголок рта, почти незаметно. Настоящая, мягкая, теплая.

Я останавливаюсь. В груди становится тесно - как будто кто-то взял и сжал - аккуратно, но крепко.

«Кто это».

Они говорят - я не слышу слов, только интонации. Она что-то говорит - серьезно, вполголоса. Он отвечает. Она смеется - тихо, по-домашнему, откидывает голову чуть назад. Красивая шея. Красивый смех.

Он не убирает руку. Смотрит на нее - с этой улыбкой.

«Кто это».

Я стою в коридоре и понимаю, что стою уже слишком долго. Что если кто-нибудь выйдет из других кабинетов, то увидит, как я стою и подсматриваю за боссом…

Сглатываю. И заставляю себя идти дальше. Кухня. Чайник. Кружки. Пакетики с заваркой.

Вода начинает закипать - пузырьки поднимаются снизу вверх. И вместе с ними во мне тоже что-то поднимается. Начинают гореть щеки. А руки – руки наоборот становятся ледяными. Я прикладываю их к щекам - глупый жест, но никто не видит. Чуть лучше.

«Это не мое дело».

«Между нами сделка».

«Была сделка. Теперь я просто работаю на него. У него может быть кто угодно. Это не мое дело».

Чайник щелкает. Я наливаю воду. Опускаю пакетик чая. Вода моментально становится коричневой. Я держу пакетик и методично болтаю им в кружке – туда-сюда, вверх-вниз.

«Она молодая».

«Темные волосы».

«Красивый смех».

«Он держал ее руку».

Нет - она держала его. Он не убирал. Разница есть? Наверное нет. Но я думаю про эту разницу, потому что больше не на что опереться.

«Маруся».

«Стоп».

Я делаю глоток чая. Горячо - обжигает язык. Непритяно, но это физическая боль, это понятно, с этим понятно, что делать.

«Ты не влюбилась», - говорю я себе очень твердо. -«Ты благодарна».

Он был рядом, когда все рухнуло. Это нормально - чувствовать благодарность. Это называется привязанность по ситуации.

«Очень убедительно».

«Я знаю».

Я стою на кухне и пью чай и не иду обратно в кабинет потому что мне надо еще минуту. Просто минуту чтобы лицо стало нормальным и щеки перестали гореть и это сжатое в груди немного отпустило. Кто-то проходит по коридору. Я смотрю в окно - двор, машины, обычный вечер.

Слышу, как открывается переговорная. Голоса. Его - низкий, узнаваемый. Ее - не слышу слов, только звук. Шаги. Удаляются. Я стою у окна.

«Ушли».

Разворачиваюсь. Иду к раковине. Выливаю недопитый чай - не хочу уже. Споласкиваю кружку. Руки делают все методично и четко. Я смотрю на них и думаю - я не спрошу. Не буду спрашивать. Это не мое дело и я взрослый человек и у меня есть работа и ребенок и куча других вещей про которые надо думать вместо этого.

Выключаю воду. Вытираю руки.

«Хороший мужик», - говорит в голове Катин голос.

«Да. Может быть».

«Только не мой».

Я иду в кабинет. Закрываю ноутбук. Собираю сумку. Выхожу из офиса. Иду в метро. Не иду, почти бегу. Поезду будет через полторы минуты.

Беру телефон. Пишу Русу: «Спасибо за все. Сегодня останусь у себя».

Смотрю на экран. Сердце стучит. Телефон вибрирует.

«Ок».

Просто «ок».

Я убираю телефон.

Подходит поезд. Я захожу и сажусь.

«Домой».

Туда где мой настоящий дом.

Дома пусто. Пахнет пылью - я почти не была здесь последние дни. А когда уборку делала – вообще не помню. Открываю окно. Включаю свет. Сажусь на диван. Сижу.

«Ок».

Просто «ок». Две буквы. Он мог написать «хорошо» или «понял» или вообще не отвечать. Написал «ок».

«Что это значит?»

Ничего не значит. Это значит «ок». Человек прочитал сообщение и ответил. Все.

«Он мог бы написать больше».

Мог. Не написал.

«Мог бы позвонить».

Не позвонил.

«Мог бы спросить как я».

Не спросил. Я встаю. Хожу по квартире - из комнаты на кухню, с кухни в комнату. Кактус на подоконнике смотрит на меня с таким видом будто все понимает. Но ничего не говорит.

- Что смотришь, - говорю я ему.

Молчит. Мудрый. Ложусь на диван. Смотрю в потолок.

- Он не думает про тебя, - говорю я себе. - Вот это запомни. Он не думает. Он написал «ок» и все. Потому что для него это именно «ок» - окей, она останется у себя, понял.

«А девушка с темными волосами?»

Как она держала его руку.

«Маруся».

Как он улыбался.

«Хватит».

Я переворачиваюсь на бок. Смотрю на стену. Две недели назад у меня была понятная и предсказуемая жизнь. Теперь у меня нет парня, нет работы в агентстве…

«Есть у Руса».

«Это другое!».

А что у меня есть? Ребенок, которого никто не планировал. Сделка, которая стала чем-то непонятным. Девушка с темными волосами, которая держала его руку. И есть «ок» на экране.

«Отличная жизнь, Маруся».

«Просто замечательная».

Я кладу руку на живот.

«Слышишь?»

Мы дома. Наш дом. Тут пахнет пылью, потому что мама последнее время шлялась по чужим домам. И забила на уборку. Но это наш.

«Убраться что ли?».

«Но сначала поесть».

Встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник. Внутри - йогурт, половина батона, что-то в контейнере, которое я не помню, когда ставила. Закрываю. Открываю снова. Закрываю.

«Черт».

Надо съесть что-нибудь настоящее. Не йогурт и не батон. Что-нибудь теплое, сытное, чтобы стало чуть лучше. Я достаю телефон. Открываю приложение доставки. Суши? Нет. Пицца? Нет. Здоровая еда - листья и протеин? Категорически нет.

Бургер. Большой. С двойной котлетой и халапеньо. И картошка - много, горячая. И сырный соус! Я смотрю на экран.

«Марина Игоревна говорила про сбалансированное питание».

«Марина Игоревна не видела девушку с темными волосами».

Нажимаю «заказать». Сорок минут. Хорошо.

Сорок минут - это много времени для головы, которая не только бесконечно перемешивает мысли внутри себя, но и ведет безостановочный диалог. Я беру тряпку. Но потом кладу обратно. Нет, уборка сейчас меня окончательно добьет. Если честно – ужасно не люблю убираться.

«В выходные все помою. Ну пыль – ну и черт с ней».

Я переодеваюсь в пижаму. Включаю телевизор - какое-то шоу, люди что-то обсуждают, мне все равно что. Просто фон. Чтобы не было тишины. Ложусь. Смотрю в телек.

Он написал ОК.

«Да. Написал».

Он не стал ничего выяснять. Не позвонил. Не спросил.

«Да».

Значит ему все равно.

«Или он просто такой».

Он такой - это правда. Рус не звонит чтобы выяснять. Рус молчит и действует. Ромашка. Крекеры. «Оставайся». «Без споров».

Но «ок» - это «ок».

«Маруся. Посмотри на это трезво».

Я смотрю трезво. Трезво выглядит так: он просто пожалел меня. Это нормально - пожалеть человека в сложной ситуации. Он порядочный. Это я и раньше знала. Он умеет быть… добрым? Не, дурацкое слово. А каким? Хорошим? Любящим? Заботящимся о племенниках и лягушках?

«Видимо, да».

Только вот я в его схему не вписываюсь. Может быть та девушка – судя по его улыбке - да. А я… просто жалость.

«А секс на кухне?».

Вот уже нет! Там точно не было ничего про «любящий».

«Но если у него есть она – то почему он тогда со мной…?».

Вопросик. Он не похож на тех, кто изменяет. Так что… может быть это и не…

«А может просто тогда между ними было еще «не», а сейчас уже да?».

Я беременна. Даже если он и думал… обо мне, о нас с Лешкой… то теперь – теперь все. Теперь можно думать о ней. Зачем ему беременная от человека, которого он презирает? Я перекладываю подушку. Смотрю в телевизор не видя ничего. Беру пульт. Щелкаю.

Кладу руки на живот. Ребенок внутри живет своей жизнью -, растет, ничего не знает про «ок» и девушек с темными волосами. Хорошо ему.

«А ведь ты спросишь», - думаю я. - «Подрастешь и спросишь – мама, а где папа? И что я тебе отвечу? Что он летчик-испытатель, который трагически разбился?».

Господи, Маруся, откуда у тебя это в голове? Из каких-то советских фильмов что ли?

В дверь звонят. Я вскакиваю.

«Ща поедим, а потом поспим и все будет нормально».

Иду к двери. Картошка и бургер. И соусы. Буду есть прямо из коробок! И ни о чем кроме еды не думать. Распахиваю дверь.

На пороге… Лешка…

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Лицо - усталое. Не красиво-усталое как в кино, просто усталое.

Я начинаю закрывать дверь.

- Маруся, - выдыхает. - Подожди. Я хочу просто поговорить!

Я продолжаю закрывать

- Маруся. Пожалуйста.

Голос тихий. И… несчастный?

Останавливаюсь. Смотрю на него. Вот он. Отец моего ребенка. Стоит на пороге в помятых шмотках. Мудак - да. Сделал мне больно - да. Сказал «не мои проблемы» - да, это я помню наизусть.

Но он - отец.

«А Рус написал ОК и не позвонил».

Рус - хороший мужик. Катя права. Но он не мой мужик. Он сделал ромашку из порядочности - не из чувств. А этот стоит на пороге.

«Это ничего не значит», - говорю я себе сразу. -«То, что он пришел - не значит ничего».

«Знаю».

Снизу - звук поднимающегося лифта. Останавливается на моем этаже. Курьер. Пялится на нас.

- Доставка в тридцать восьмую? - наконец произносит.

- Да, спасибо, - беру пакет. Теплый. Пахнет картошкой.

Смотрю на Алексея. Он смотрит на меня.

«Не пускай», - говорит одна часть меня.

«Он отец», - говорит другая.

«Он мудак».

«Да. Но он отец».

Я отступаю от двери.

- Войдешь, - говорю я. Не вопрос - просто говорю.

Он входит.

Я сижу на диване с пакетом на коленях. Алексей сидит в кресле напротив. Смотрит на пакет. Потом на меня. Я пакет не открываю.

- Ну, - говорю я. - Что хотел?

Он молчит секунду. Потом:

- Прости меня.

- О! И за что конкретно?

- За все. За то как я себя повел. Когда ты приехала и все рассказала. Я… наверное я просто испугался. А потом… Потом она стала выносить мне мозг. Она и ее отец. И я просто… Психанул. Понимаешь? Это не оправдание. Наверное. Но я… В общем, извини... Я не должен был…

Я смотрю на него.

- За маму еще, - говорю я.

- Что?

- Ты позвонил моей маме. И сказал, что я беременна. И наврал. Что я изменяла. Что ребенок от любовника.

Он опускает глаза.

- Я был злой.

- Леша. Ты позвонил моей маме и наврал ей. Это не «был злой». Это - скотство.

Он молчит. Я смотрю на него - на это лицо, которое мне так нравилось. На знакомый жест - когда не знает, что сказать, трет большим пальцем указательный. Трет сейчас.

- Скажи, - начинаю. - А… что между нами вообще было? Все эти два года?

Он хмурится.

- Как - что?

- Я хочу понять. Что это было… для тебя.

- Мы встречались, - пожимает плечами. - Были вместе. Ну и..., - замолкает.

- Это я знаю. Я спрашиваю - что это было. Это были отношения? Это было серьезно? Ты думал о будущем?

Он молчит.

- Леш.

- Ну... - он смотрит в сторону. - Ну ты же знаешь, как это бывает. Поначалу все хорошо, а потом... Говорят же - любовь живет три года.

Я смотрю на него.

- Леш, - говорю я наконец. - Мы и двух не протянули. Годовщина знакомства через три недели.

Он моргает.

- Недавно как раз подумала, - хмыкаю. - Мы познакомились в конце сентября.

Он молчит. Смотрит на свои руки.

- Так зачем ты пришел, - говорю я. - На самом деле.

Молчит. Я жду. Бургер в пакете остывает. Картошка тоже.

- Мы с Лианой расстались, - говорит он наконец.

- Соболезную.

- Марусь!

- А что я еще должна сказать?

- Понимаешь…, - он сглатывает. - Отец на нее надавил. Ну и… Получается… что во всем виноват я. Что если бы я не..., - он останавливается.

- Если бы ты не порвал со мной… А... дальше тихо трахался на стороне…

- Маруся...

- Что Маруся? Нет, правда. Что? Давай прям по порядку: если бы ты не бросил меня… если бы сделал вид, что у нас «все нормально и мы разберемся»… я бы не пошла к Велехову. Борков бы подписал контракт. Лиана была бы довольна. И все у нас с тобой и у вас с нею было бы хорошо. Я правильно понимаю логику?

Опять молчит.

- Так зачем ты на самом деле пришел. Сказать, что «мы разберемся?»

Он смотрит на меня. Потом - быстро, как будто решился:

- Если бы ты поговорила с Велеховым... может он мог бы что-то предложить Боркову...

Я таращусь.

«Он сейчас это серьезно?».

- Подожди, - произношу вслух. - Ты хочешь, чтобы я поговорила с Велеховым. Чтобы он помог Боркову. Чтобы Борков успокоился. Чтобы Лиана вернулась к тебе.

- Ну...

- Ты хочешь, чтобы я помогла тебе вернуть женщину, с которой ты мне изменял. Ты совсем идиот?

- Марусь. Ну блин! У тебя новые отношения, - пытается улыбнуться. - Велехов, все это. Какая тебе разница теперь? Ты устроилась. Ну и я не отказываюсь. От ребенка. Я же сразу сказал – если нужны деньги…

- Ты сказал «деньги на врача». Или ты сейчас хочешь сказать, что речь не шла про аборт?

- Да говорю же – психанул! Испугался! Но… ты же решила… оставить?

Молчу. Смотрю на него и молчу. Потому что слов у меня просто нет.

- Ты не думай, - трет лоб. - Я буду помогать. Деньги, все что надо. Я не отказываюсь!

«Деньги, все что надо».

«Какая тебе разница».

«Ты устроилась».

Два года. Полевые цветы. Танцевали на кухне под гитару на новый год. Приехал, когда я ревела в туалете после провальной презентации. Это тоже было. Это тоже правда. Но вот это. Все что он сейчас тут нес… Вся эта ахинея…

«Тоже правда».

- Леш, - говорю я. - Встань.

Он смотрит на меня.

- Встань, - повторяю я.

Он встает.

- Иди к двери.

- Маруся…

- Иди к двери, Алексей.

Он идет. Медленно. Останавливается.

- Я правда хочу участвовать, - не оборачиваясь. - В жизни ребенка. Я не… я больше не отказываюсь.

- Это другой разговор, - отрезаю. - Не сегодня.

- Но ты подумаешь? – бросает на меня взгляд через плечо.

- Мне нужно думать о ребенке, - говорю я. - О том, что будет важно для него. И кто будет важен. И нужен ли ему будешь ты - я... пока не знаю. Думала, что точно нет... Но сейчас... Сейчас правда не знаю. Это честно. Но… про Велехова, и Боркова, и Лиану - не подумаю. Никогда. Это ты понял?

Он отворачивается.

- Понял, - тихо.

- Хорошо. Иди.

Он открывает дверь. Стоит секунду на пороге - как будто хочет сказать что-то еще. Но не говорит. Просто уходит.

Я сижу на диване. В руках пакет. Все еще пахнет. Хотя уже и совсем не теплый. Открываю. Да. Все остыло.

«Вот мудак. Поесть нормально и то не дал».

Беру бургер. Холодный. Кусаю. Все равно вкусно. Жую. Медленно, в тишине. И думаю, что он пришел просить помочь вернуть Лиану.

«Он не только сволочь, он еще и тупой. Совсем-совсем тупой».

Любовь живет три года. Мы и двух не протянули.

«Ты все слышал, да?»- думаю я в сторону живота. -«Твой папа не очень умный человек. Так бывает. Но ты у меня будешь самым-самым умным! Правда же?».

Беру картошку. Жую. Не, картошка холодная совсем невкусно.

«А бургер даже холодный – нормально, да? Но я постараюсь… честно… постараюсь кормить тебя правильно. Извини, что сегодня вот так».

Я доедаю до конца.

Утром меня подкидывает от нестерпимого желания освободиться от вчерашнего бургера.

«Если так дальше пойдет, то я не бегемотом стану, а ровно наоборот».

«Кстати – а наоборот от бегемота это кто?».

«Маруся. Отличные мысли в обнимку с белым другом!».

Вздыхаю, встаю с коврика. Засовываю себя в душ.

К десяти – меня вполне попустило, даже йогурт схомячила - еду в офис. Лена на ресепшене поднимает голову.

- Доброе утро, Маруся.

- Доброе, - я снимаю куртку. - Руслан Андреевич у себя?

- Нет. Он сегодня не приедет. Взял выходной.

Моргаю.

- Выходной?

- По личным делам. - Лена говорит это нейтрально, профессионально. - Если что-то срочное - можно написать ему напрямую.

- Нет, - говорю я. - Не срочное. Спасибо.

Иду в кабинет. Сажусь за стол. Открываю ноутбук. Смотрю в экран.

«Выходной по личным делам».

Рус. Который работает всегда. Днем, ночью, в машине с ноутбуком на коленях. Взял выходной. По личным делам.

«Девушка с темными волосами».

Я открываю рабочий документ. Смотрю на текст.

«Может они уехали куда-нибудь. За город».

За город? Зачем им загород? Он, итак, там живет. Интересно, а она в какой комнате? В моей?

«Комната не твоя! Но вот шмотки там так и лежат, кстати. Забрать бы надо…».

Ну… она, конечно, не в той же комнате, что и я. У него там полно комнат. Да и зачем ей отдельная если они…

«Маруся!»

«Работай».

Я работаю. Получается плохо. Перечитываю один абзац четыре раза. Удаляю. Пишу снова. Удаляю снова.

«Стоп».

Я откидываюсь на спинку стула. Смотрю в потолок. Что происходит со мной - если называть вещи своими именами? Я... ревную. Вот что происходит. Я ревную Руса к девушке с темными волосами, которую видела через щель в двери переговорной. Которая держала его руку двумя руками. И которой он улыбался. Очень-очень улыбался.

«Прямо изо всех сил улыбался, гад такой!».

Ревность – тупое чувство. Тем более в наших с ним обстоятельствах. У нас нет никаких отношений. Была сделка. Потом я стала работать на него. Он делал мне ромашку из порядочности и оставлял ночевать из практичности.

«А еще написал ОК».

Так что как ни посмотри – никакого права и никаких предпосылок для ревности быть не может.

«Это не твое дело».

«Знаю».

«Работай».

Работаю. К обеду получается лучше. Я пишу концепцию, нахожу нужный угол, структура складывается. Голова занята текстом. И это спасает. Почти. К вечеру – я весь день просидела в кабинете, даже обед с доставкой заказала, но на этот раз не бургер, а вполне нормальную еду – основная часть концепции готова.

Я встаю. Собираю вещи. Выхожу. Домой совсем не хочется…

«Поеду к маме».

Мама открывает дверь, видит меня, отступает внутрь. Ничего не спрашивает. Просто пускает. Из гостиной выглядывает папа. Чмокаю его в щеку. Он смотрит. По-особенному.

«Рассказала. Ну а с другой стороны как иначе? Они все друг-другу рассказывают».

- Я там… передачу одну…, - тыкает в сторону телевизора.

- Иди-иди, - мама машет на него рукой. Мы на кухне посидим.

На кухне пахнет супом. Мама ставит тарелку и мне. Я не отказываюсь. Ем и молчу. Мама сидит напротив с чаем и тоже молчит. Мы умеем так - молчать, когда надо и говорить, когда надо.

- Леша приходил, - говорю я когда тарелка пустая.

Мама смотрит на меня.

- Когда?

- Вчера. Вечером.

- Зачем.

- Сначала просить прощения, - встаю, несу тарелку в раковину, включаю воду. - А потом… попросил, чтобы я помогла ему...

- С чем?

- Вернуть ту девушку, - тру тарелку изо всех сил. – Ну ту… ты понимаешь.

- Вот как, - говорит она ровным тихим голосом, за которым – настоящая злость. - И что ты ответила?

- Выгнала.

- Правильно.

Я поворачиваюсь

- А еще… он сказал, что хочет участвовать. В жизни ребенка. Что будет помогать.

Мама встает, идет к плите, открывает крышку на кастрюле с супом. Смотрит.

- Ты ему веришь? – спрашивает как будто бы у супа.

- Не знаю, - вытираю руки, иду к столу, сажусь. - Или хочет… или использовал последний аргумент, чтобы меня разжалобить…

- Ох, дочь, - поворачивается ко мне. - А ведь казался нормальным парнем….

- Угу.

- Ты не должна его прощать! – резко кладет крышку обратно на кастрюлю. Раздается громкий дзынь. Мы обе вздрагиваем.

- Да...

- Но..., - заканчивает она за меня. - Тебе нужна будет помощь. А ребенку... ребенку нужен отец.

Я чувствую, как в глазах собираются слезы.

- Ма…

- Ты не обязана его прощать, не обязана возобновлять отношения, не обязана вообще с ним видеться если не хочешь. Но… Дети растут, - мама подходит и садится напротив. - И начинают задавать вопросы. Где папа. Почему папы нет. И ты должна быть готова… ответить.

- Это не значит, что я должна пустить его обратно в свою жизнь! – вскидываюсь.

- Твоя жизнь… она изменится. Уже изменилась. И теперь ты должна думать не только о себе, но и о… нем.

Я смотрю на нее. Мама. Тридцать лет замужем. Думает не только о себе… но и обо мне.

- Я пока… не готова об этом думать. Может быть… позже…

- Дорогая, - она кладет руку на мою ладонь. – Хорошо. Позже. Но ты... подумай. Мы тебе во всем поможем. Но… он тоже должен нести ответственность. Понимаешь?

Опускаю глаза. Она встает. Обходит стол. Обнимает меня сзади - руки на плечах - и стоит так секунду.

- Останешься? - спрашивает она.

Я думаю. Дома пусто. Пахнет пылью. Еды нет. Последний йогурт я съела с утра.

- Останусь, - говорю я.

Ночью я лежу на диване в зале - мама постелила, как всегда, с запасным одеялом - и смотрю в потолок.

«Он должен нести ответственность».

А может быть мама права? Я конечно сильная, умная и все такое. И я все могу сама. И я грозилась, что на пушечный выстрел его не подпущу... Но... почему я должна тащить все одна? Это же не прощение! Это и правда - отвественность.

«Мамы наверное всегда правы в таких вещах...».

Тянусь к телефону. Нахожу заблокированный контакт. Убираю из черного списка. И быстро-быстро – пока не передумала – пишу.

«Помогать будешь. На этом пока все».

Отправляю.

Утром в офисе все как обычно. Лена здоровается. Кофемашина гудит. Кто-то разговаривает по телефону за стеной. Рус у себя в кабинете - я вижу через приоткрытую дверь. Сидит за столом, смотрит в ноутбук. Когда я прохожу мимо - поднимает глаза.

- Доброе утро.

- Доброе, - говорю я.

Все. Я иду в свой кабинет. Сажусь. Открываю ноутбук.

«Все нормально».

«Рабочие отношения. Четко и по делу. Именно так и надо».

Именно так.

В двенадцать у нас планерка. Я прихожу с ноутбуком, сажусь в углу. Рус излагает задачи - коротко, структурированно. Я записываю, задаю вопросы. Он отвечает. Профессионально. Правильно.

Двадцать минут. Расходимся.

Работается нормально. Голова занята концепцией - новый жилой комплекс, история про сообщество, про дом, который больше, чем квадратные метры. Мне нравится эта идея. Я пишу и думаю только про текст. Ну почти.

В час в дверь стучит Лена.

- Маруся, тебе доставка.

Я поднимаю голову. Лена держит букет. Большой - белые хризантемы, зелень, красивая упаковка.

- Мне?

- Тебе. Курьер только что принес.

Я смотрю на букет.

- Спасибо.

Она кладет на стол. Уходит. Пялюсь на цветы. Потом вижу сбоку карточку. Вынимаю.

«Маруся. Спасибо что даешь шанс. А.»

Просто буква. Но я знаю какая. Сижу и смотрю на карточку. Чувствую как внутри поднимается адская усталость. Я написала, что он может мне помогать. А он... Он воспринял как… возможно помириться? Или… просто решил прислать букет?

«Черт».

Кидаю карточку на стол.

«Вазу надо теперь».

Выхожу, иду на нашу кухню. Вроде бы там я что-то такое видела. Нахожу. Наливаю воду. Иду обратно. Дверь моего кабинета так и осталась распахнута. Я делаю еще шаг и вижу, что у моего стола стоит Рус.

Я останавливаюсь. Он не слышит - или делает вид. Смотрю на него. Стоит как всегда прямо, ровно, спокойно. Но как-то… слишком неподвижно что ли. И в этой неподвижности, в том, как он держит руки - сжатые, у бедер - как будто что-то неправильное.

- Рус, - зовут тихо.

Он оборачивается. Смотрит на меня. Его лицо усталое? Или злое? Или разочарованное? Но не успеваю понять. Секунда и выражение меняется на привычно ровное. Смотрит. Потом чуть качает головой.

- Извини, - голос спокойный. - Я думал пообедать вместе... но вспомнил - у меня встреча. Давно назначена.

- Рус…

- Извини, - повторяет он.

И идет - мимо меня, по коридору - в свой кабинет. Дверь закрывается. Я стою в коридоре. Смотрю на его закрытую дверь.

«Встреча».

«Давно назначена».

Я захожу в кабинет. На столе букет. И карточка, которую я не убрала.

«Маруся. Спасибо что даешь шанс. А.»

То есть… Он зашел позвать меня обедать. Увидел букет. Увидел… карточку…

«Твою ж мать!».

Получается… он мог подумать, что я дала Лешке еще один шанс? Или… вообще… что мы помирились? И Лешка поэтому прислал мне цветы…

«Охренеть…».

Так. И что теперь делать? Я ставлю вазу, которую так и держу в руках. Беру букет.

«Выкинуть?».

Вот взять и зайти к нему и прямо при нем выкинуть!

«Чушь какая…».

«У него значит там девушка с темными волосами, а я должна цветы выкидывать?».

Беру букет. Снимаю упаковку. Достаю из ящика ножницы. Подрезаю кончики. Планомерно, аккуратно. Руки почти не дрожат. Уже достижение! Ставлю в вазу. Беру в руки карточку.

«А вот тебя точно можно выкинуть».

- Как. Же. Вы. Мне. Все. Надоели, - шепчу, разрывая бумагу на мелкие кусочки.

А потом сметаю ошметки в урну. Сажусь за стол. Открываю ноутбук.

«Понятно», - слышу вдруг его голос в своей голове. - «Понятно».

«Что тебе понятно, Рус»,- думаю я. -«И что ты делаешь в моей голове?!».

Смотрю в экран. Буквы не складываются в слова. Я закрываю глаза на секунду.

«Слышишь?»- думаю я в сторону живота. -«Твой папа прислал цветы. А дядя Усик похоже взбеленился. Если ты будешь мальчиком – не будь пожалуйста таким тупым как эти двое!».

Вздыхаю.

«Прости».

За окном падает первый желтый лист. Я смотрю как он падает. Потом открываю документ. И пытаюсь работать.

До конца дня я его не вижу. Обедать выхожу одна. Есть не то, чтобы хочется. Но тело надо кормить. Потом сижу у себя. Работаю. Иногда слышу - голос и шаги по коридору. Но каждый раз он проходит мимо моей двери. Быстро, не останавливаясь.

Хризантемы стоят на столе. Белые. Красивые. Просто цветы. Они ни в чем не виноваты. Их срезали, чтобы они кого-нибудь порадовали.

«Вот и пусть стоят – радуют!».

«Маруся. Он расстроился».

Даже если и так - что это значит? Он расстроился, потому что… потому что - что? Потому что я сотрудник и он не хочет сложностей? Потому что ему неприятно, что я как-то общаюсь с отцом моего ребенка? Потому что…

«Ты знаешь почему».

Он думал про нас. И он сказал, что Лешка даже хуже, чем он себе представлял. А теперь у меня стоит букет от этого человека. Человека, который предал, бросил, унизил, сломал мою карьеру. Рус помог, а ты – ты «дала шанс» тому, от кого он тебя защищал.

«Но я же не давала шанса!!».

Я вскакиваю. Хочу взять букет и швырнуть в угол комнаты.

"Успокойся".

Ладно. Делаю глубокий вдох и выдох. А потом быстрым шагом выхожу из кабинета. Пятнадцать шагов. Его голос слышен. Замираю. Нет – один. По телефону разговаривает. Жду. Голос стихает. Поднимаю руку, стучу, открываю дверь и влетаю в кабинет. Поднимает на меня глаза.

- Нам надо поговорить!

- О чем?

- Ты знаешь.

- Да? – приподнимает бровь.

- Да, - отрезаю. А потом закрываю за собой дверь, подхожу к его столу и усаживаюсь в кресло напротив.

- Ну? – на лице появляется ухмылочка. – Говори.

«Ну сейчас я тебе все выскажу Руслан Андреевич!».

- Цветы прислал Алексей, - начинаю я. - На случай если ты не понял.

- Понял.

- Я хочу объяснить…

- Не надо.

- Рус.

- Маруся, - глаза сужаются. - Не надо объяснять. Это твое дело.

- Тогда почему ты стоял у окна со сжатыми кулаками?

Хмурится. Потом откидывается на спинку кресла.

- Я не стоял со сжатыми кулаками.

- Рус. Я видела.

- Это твое дело, - повторяет он буквально по слогам.

- Ты не понимаешь! – вскидываюсь.

«Как же он меня бесит этим своим спокойствием».

- То есть, - продолжаю уже тише, - Мне важно чтобы ты понял. Он отец. Я написала ему, что он может помогать... Это ведь… правильно. Для ребенка правильно.

- А ну тогда, конечно. Раз ты ему написала...

«Издевается или правда понял?».

- Я была у мамы, - начинаю зачем-то объяснять. – Мы поговорили. И я написала. Ночью уже, когда спать ложилась.

- Ночью, - повторяет. И голос уже не просто тихий сдержанный. В голосе холод. Ледяной шторм.

Я сглатываю.

«Не понял».

- Ты поговорила с мамой и решила дать ему шанс, - цедит.

- Я решила дать ему возможность помогать. Это разные вещи!

- Ты дура.

Вот так просто. Раз и все: ты – дура. Чувствую, что как внутри растет не просто злость, а самая настоящая ярость .

- Это ты уже давно сказал, - шиплю. - Помнишь? «Все бабы дуры». Я даже записала, чтобы не забыть.

Он откашливается.

«Проняло, да?».

- Этот человек, - теперь голос усталый, сухой, - тебе изменял, бросил беременную, организовал твое увольнение… я ничего не забыл?

- Да, - бормочу, - он сволочь. Но он отец. Это факт. Я не могу его отменить.

- Никто не отменяет факт, - качает головой. - Но между «он может помогать» и «я по ночам с ним переписываюсь и принимаю цветы в офис» - есть разница.

- Я не переписывалась! И не просила его присылать цветы! – вскидываюсь.

- Но ты их приняла.

- Это просто цветы. Они красивые.

- Маруся, - он наклоняется вперед. Кладет руки на стол. - Ты же умный человек.

- То есть не дура?

Сопит.

- Мой ребенок, - откидываюсь в кресле, - вырастет. И спросит «а где папа». И я должна буду что-то ему ответить. И я решила… что я могу рассмотреть возможность, в которой Алексей будет иметь право участвовать в его жизни.

- Ты… правда не понимаешь, - рычит, - ты же просто заменяешь злость на великодушие.

- Чего?

- Он тебя обидел. Ты имеешь право злиться. Но он же теперь такой бедненький и несчастненький, да? И тебе стало неудобно. Не то, чтобы захотелось его пожалеть. Но и злиться вроде как уже некрасиво. И ты решила, что будешь вести себя как взрослая и великодушная женщина…

Я молчу.

- А на самом деле, - продолжает он, - ты просто не знаешь, как злиться правильно. Поэтому конвертируешь в великодушие.

- Это называется психоанализ?

- Это называется - я тебя знаю.

- Ты меня не знаешь! – уже почти ору.

- Маруся.

- Что - Маруся! Несколько свиданий сто лет назад и пара недель сейчас. Это не называется «знаю»!

- Ну хорошо, - кивает. – Пусть так. Тогда объясни - зачем ты это делаешь?

- Что - это?

- Идешь к нему. После всего что он сделал.

- Я не иду к нему! - вскакиваю. Мне надо встать, сидеть уже невозможно. - Я написала ему одно сообщение. Что он может помогать. Это взрослое решение. Правильное решение. И то что тебе это не нравится…

- Взрослое решение, - перебивает, - это когда ты сама хочешь. А не когда мама сказала, что ребенку нужен отец, и ты ночью не спишь и пишешь сообщения.

«Он что – разговаривал с моей мамой?».

«Бред!».

- Моя мама ни при чем.

- Маруся, - вздыхает, - я знаю, как это работает.

- Послушай, - я сажусь обратно. – Может быть ты в чем-то и прав. Но… Ты не знаешь... не знаешь каково это - быть беременной одной. Каково это думать - а на что я его буду содержать, а что я скажу ребенку, когда он спросит. Ты не знаешь, - шепчу.

- Нет, - соглашается он. - Не знаю.

- Тогда не говори мне что правильно!

Он смотрит на меня - спокойно, внимательно. Без осуждения. Это хуже осуждения - когда смотрят вот так, как будто видят что-то что ты сама не видишь.

- Хорошо, - говорит он наконец. - Это твое решение.

- Да.

- Окей.

- Ну и отлично, - я опять встаю. Делаю два шага к двери. Потом оборачиваюсь.

- И еще, - произношу максимально ровно, - я хочу забрать свои вещи.

- Вещи?

- Из дома. У тебя остались мои вещи. Я хочу их забрать.

- Без проблем. Василий привезет.

- Там нужно самой... я не помню, что где лежит.

- Можешь приехать в любое время, - берет в руки телефон.

«Вот так просто? И никаких больше разговоров?».

- Сегодня вечером, - выпаливаю.

- Без проблем, - смотрит на экран телефона. - Василий отвезет.

- А ты… ну то есть… ты сегодня домой не поедешь?

«Господи, что я несу?».

Поднимает на меня взгляд. В глазах мелькает удивление? Или раздражение?

- Я занят, - отрезает

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

«Я занят».

- Хорошо, - бросаю я, уже поворачиваясь к двери.

В своем кабинете я сажусь за стол и смотрю за окно.

«Ты дура».

«Это ты уже давно сказал».

Я беру телефон. Пишу Василию - "можете отвезти меня сегодня вечером к Руслану Андреевичу за вещами?"

Ответ приходит через несколько минут: «Конечно. В семь удобно?»

«Удобно».

Кладу телефон. Смотрю на хризантемы.

«Слышишь?»- думаю я. -«Мы едем за вещами. Это правильно. Это надо было сделать давно».

Моргаю.

«Я занят».

Да. Он занят.

- Добрый вечер, Маруся, - говорит Василий, открывая передо мною пассажирскую дверь.

- Добрый! Вы меня долго ждали?

- Нет, что вы, - машет рукой, - только подъехал.

- Спасибо… что согласились… и вообще, - я чувствую, что краснею. Все-таки личные водители, которые открывают передо мною дверь – это что-то совсем из другой жизни.

- Всегда пожалуйста, - улыбается.

Сажусь. Он аккуратно прихлопывает. Идет за руль. Стартуем. Едем. Я смотрю в окно. Василий едет молча - он всегда молчит, это его стиль, я уже привыкла. Молчание в этой машине другое чем где-нибудь еще - не давящее, просто тихое. Рус его этому научил, наверное. Или он всегда такой был.

Шоссе, потом съезд, потом лес. Солнце садится. Деревья - темные, осенние.

- Василий, - говорю я. - Можно спросить кое-что?

- Спрашивайте.

- Вы давно работаете у Руслана Андреевича?

- Двенадцать лет, - говорит он. Спокойно, как будто это обычная цифра.

- Двенадцать, - повторяю я. - Это... долго.

- Долго, - соглашается он.

- И как он? - говорю я. - Ну... как работодатель.

Василий молчит. Я думаю, что он не ответит - это странный вопрос, я понимаю. Но потом он говорит:

- Лучшего не встречал.

- Почему?

Опять молчит. Потом кивает как будто сам себе.

- Когда я к нему пришел, - говорит Василий, - у меня была ситуация. Семейная. Дочка заболела - серьезно. Нужны были деньги на лечение. Я тогда только устроился, третий месяц. Решился - пришел, сказал. Он выслушал. Дал, сколько нужно. Говорит - отдашь, когда сможешь. Я потом отдавал три года. Он ни разу не напомнил. Ни разу не намекнул.

- Дочка сейчас как? - спрашиваю я тихо.

- Хорошо. Замужем. Двое детей. - голос теплеет. - Он на свадьбе был. Просто пришел, сидел тихо. Уехал раньше всех, никого не беспокоил.

Я смотрю в окно. Сосны. Темнота. Фонари редкие.

- Он всегда так? - говорю я. - Помогает людям?

- Когда видит, что нужно, - говорит Василий. - Он не говорит об этом. Просто делает.

Я думаю про крекеры на тарелке утром. Про ромашку. Про «оставайся».

- Василий, а он… счастливый человек? – вылетает вдруг из меня.

Василий кидает взгляд в зеркало заднего вида. Пожимает плечами.

«Нашла, о чем спросить, идиотка».

- Простите, - шепчу.

- Да нет, - пожимает плечами. – Нормальный вопрос. Просто… я не знаю… как на него ответить.

Я вздыхаю.

- Ну…, - продолжает, - он не жалуется. Но иногда я думаю... что он… одинокий очень. Понимаешь? А всякому мужчине… всякому человеку… надо чтоб дома кто-то был.

- Да, - киваю.

- Ну и вот. Чтобы домашнее было. Заботы. А не только дело. А то работает как вол. Без выходных и, как говорится, перерывов на обед.

«Сегодня вот тоже не обедал, наверное»

«А все ты виновата со своими хризантемами.

Морщусь.

- Василий, - говорю я.

- Да?

- А вот вчера…, - запинаюсь…

«Не спрашивай».

«Не могу».

- Вчера же у него был выходной… в офисе его точно не было. И Лена сказала, что он отдыхает.

- Вчера-то? – кивает. – Ну да. Вчера в офис не ездили. Дома он был весь день. С подругой.

Я смотрю в окно.

«Я так и знала».

«Спросила – ну получай».

- Понятно, - говорю я нейтрально. - А часто у него бывают... подруги?

Василий молчит секунду.

- Нечасто, - говорит он. - Вообще-то он не очень любит гостей.

- Но эта приехала, - бурчу себе под нос.

- А? Ну да. Эта приехала, - соглашается он.

Я смотрю на его затылок.

«Подруга».

«Держала его руку двумя руками».

«Приехала».

Дом встречает темнотой. Василий открывает. То ли Рус ключ дал. Но ли у него всегда есть. Да и не мудрено, конечно, двенадцать лет. Включает свет в прихожей. Я захожу. Пахнет - деревом, чуть сосной с улицы, чем-то своим. Знакомо. До неловкости знакомо.

- Я пока подожду? - говорит Василий. - Или помочь чем?

- Пока сама, спасибо.

Поднимаюсь на второй этаж. Моя комната.

«Ага. Твоя. Была».

Дверь закрыта, я открываю. Все как было. Кровать застелена. На подоконнике - книга, которую я не дочитала. На вешалке - кофта. Я стою в дверях. Глаза начинает пощипывать.

«Вот только плакать не надо!».

Решительно вхожу. Чемоданы в шкафу. Одно платье на вешалке. Наш с ним первый выход в свет. Остальное – там, сям по комнате. Шмотки. Косметика в ванной - целый пакет. Зарядка. Книга с подоконника - засовываю, потом дочитаю. В ящике комода - пакет с ромашкой и мятой. Почти полный. Не считая того, что я отнесла на кухню еще в первый свой приезд. Я держу его в руках.

«Мама привозила».

Кладу. Осматриваю комнату. Кажется все. Спускаюсь.

- Я там собрала, - говорю Василию. - Два чемодана. Поможете?

- Конечно, - кивает. - Сейчас принесу.

Я стою в прихожей пока он идет за чемоданами. Смотрю на кухню - дверь открыта, темно. Барный стул. Тот самый. Темная столешница.

«Не смотри».

«Это была просто сделка».

По лестнице спускается Василий.

- Ну что, все? - спрашивает.

- Все.

- Тогда поехали?

Я киваю. Делаю шаг. А потом останавливаюсь.

- Василий, - поднимаю на него глаза. - Я на такси поеду. Только подождать нужно будет минут двадцать, пока приедет.

- Да я отвезу, чего ты? И мне все равно в Москву. За Русланом Андреевичем.

- Это, наверное, глупо. Но мне хочется... просто поехать самой. Вы не обидитесь?

Он молчит секунду. Смотрит на меня. Как-то по-отечески.

- Обижусь, конечно, - вздыхает. - Но на обиженных воду возят. Да?

Я выдавливаю из себя улыбку.

- Ладно, вызывай. И может… чаю пока? Он не был бы против.

- Нет, - слишком поспешно. – Я бы воздухом подышала.

Мы выходим. Я лезу в приложение, заказываю машину. На удивление, поблизости есть вариант. Приедет через пять минут. Я сажусь на лавочку. Василий тихо стоит рядом. Молчим. Ждем. Птицы какие-то щебечут.

- Ты, дочка, не грусти, - говорит вдруг Василий. – Все у тебя будет хорошо.

- Спасибо, - шепчу. – За все. И за помощь. И что… рассказали про него.

- Да вроде ничего такого и не рассказал, - улыбается. – Вы же с ним давно работаете. Наверное, ты и сама все это знала.

- Давно, - киваю.

«И ничего я не знала».

«Ничегошеньки».

У ворот останавливается такси. Василий берет чемоданы. Помогает положить в багажник.

- До свидания, - я протягиваю ему руку.

- А как же, - жмет сильно, но аккуратно. – Я каждый день в офисе бываю. Увидимся.

Сажусь. Он аккуратно закрывает за мною дверь. Машина трогается. Оборачиваюсь. Василий стоит у ворот.

«Хороший мужик».

«И этот – хороший мужик».

А я еду домой. Потому что «он занят». Потому что у него «подруга».

«Какая же ты дура, Маруся».

Такси выезжает из поселка. Сворачивает на шоссе. Я откидываюсь на спинку. Глаза начинают закрываться. Сон. Крепкий, сладкий. Где нет никаких переживаний. Только радость и счастье.

И тут – резкий гудок клаксона, а потом удар!

Меня выбрасывает вперед, я бьюсь обо что-то головой и проваливаюсь уже не в сладкую негу, а в адскую черную дыру…

Темнота. Потом - свет. Белый, равнодушный, больничный. Потом - запах антисептика. Я моргаю. Потолок. Белый. Незнакомый.

- Маруся.

Голос. Низкий. Знакомый. Я поворачиваю голову. Рус сидит рядом - на стуле, близко. Смотрит на меня. Лицо - спокойное, как всегда. Только глаза другие.

- Что случилось, - говорю я. Голос чужой - хриплый, тихий.

- Авария, - говорит он. - Твое такси. В вас врезалась машина. Сзади.

Я лежу и пытаюсь вспомнить. Огни. Дорога. Потом - удар. Резкий, короткий. И все.

- Ты тут как, - говорю я.

- Василий ехал за вами. Видел. Остановился. Позвонил мне. - Он говорит ровно, по-деловому. - Я сказал везти тебя сюда. Это хорошая клиника.

Я смотрю на него. Он сидит на стуле у моей кровати в хорошей клинике, в которую он сказал везти меня. Я кладу руку на живот. Рус смотрит на мою руку.

- Я спросил. Врач сказал - все хорошо, - говорит он тихо.

Что-то внутри отпускает - сразу, резко - и у меня щиплет глаза. Я смаргиваю. Не помогает.

- Маруся, - говорит он.

- Все нормально, - говорю я. - Просто...

Но слезы уже катятся - сами, без спроса. Я не плачу - они просто текут. Рус молчит. Не говорит «не плачь» или «все хорошо» - просто молчит. Потом достает откуда-то салфетку. Кладет рядом на кровать. Я беру. Прикладываю к глазам.

«Все хорошо».

«Врач сказал все хорошо».

Я дышу. Вдох. Выдох. Еще раз.

- Ночь ты проведешь здесь, - говорит Рус. - Врач сказал наблюдение. Стандартно при сотрясении.

- Хорошо, - говорю я.

- Тебе что-нибудь нужно?

Я думаю. Мне нужно много чего. Мне нужно чтобы этого дня не было. Мне нужно чтобы все было проще. Мне нужно чтобы он не уходил.

«Но это я не скажу. Ни за что на свете».

- Нет, - говорю я. - Спасибо.

Он смотрит на меня секунду.

- Хорошо. Твои вещи у меня. Василий взял из такси. Позже все заберешь.

- Поняла…

- И я скажу медсестре, - встает, - Что ты пришла в себя.

- Рус.

- Что.

Я смотрю на него. Он стоит у кровати - высокий, темный, в этом белом больничном свете какой-то особенно настоящий.

- Спасибо, - говорю я. - Что приехал.

Он смотрит на меня.

- Тебе нужна была поддержка, - говорит он.

Разворачивается. Уходит. Дверь закрывается. Я лежу и смотрю в потолок.

«Нужна поддержка».

«Я сказал везти тебя сюда».

«Врач сказал все хорошо».

Я кладу обе руки на живот.

«Слышишь?»- думаю я. -«Мы в больнице. Но все хорошо. Врач сказал».

«Дядя Усик спросил про тебя».

Приходит медсестра - молодая, быстрая. Проверяет что-то, задает вопросы, кивает. Говорит, что все хорошо, что доктор придет утром, что можно спать. Уходит. Тишина.

Я оглядываю себя – больничная сорочка. В руке катетер. Трогаю рукой лоб. Он болит. Кажется там большая шишка. Голова чуть-чуть чумная. Но в целом терпимо. Потом оглядываюсь по сторонам. О, телефон. На тумбочке. Протягиваю руку, открываю контакты.

«Маме звонить нельзя, потом расскажу».

Нахожу Катю. Звоню. Она берет после пятого гудка.

- Привет! У тебя срочное что-то? Соньку мыть собираюсь.

- Привет, - молчу несколько секунд, пытаясь сообразить, что ответить.

- Марусь?

- Да в общем-то не срочно, - голос почему-то хриплый и срывается, - Я…

- Эй, - перебивает. – Что случилось?

- Я в больнице, - выдыхаю.

- Господи…, - голос другой сразу. - Малыш?

- Нет-нет. С ним все хорошо. Я просто… в аварию попала. Но я в порядке, малыш в порядке. Ночь правда тут побуду - сказали надо понаблюдать. Ты… прости. Мне просто… надо было с кем-то поговорить. Но все хорошо! Иди Сонечку укладывай, а я…

- Я еду, - опять перебивает.

- Не надо, у тебя дети и…

- Маруся!

- Кать, серьезно. Уже поздно. Как ты уедешь?

- Нормально уеду. Колька справится. Должен же у него хоть иногда быть отцовский вечер, - фыркает.

- Но…

- Не спорь. Адрес скинь. Ща я распоряжения все ему выдам и двинусь.

- Кать.

- Жду адрес, - отрезает она и кладет трубку.

Вздыхаю. И скидываю.

Катя приезжает через сорок минут. Врывается в палату - в халате поверх свитера, с какими-то пакетами и маленьким букетиком цветов.

- Ох, - я закусываю губу. – Ты даже цветы…? А в пакетах?

- Вода, фрукты, кусок пирога. Пекла опять. Колька на них подсел. Но толстеть начал, мама дорогая. Сказала ему, что все – завязываем с мучным.

Я хмыкаю. Ее Колька всегда был тощим и долговязым. Ему потолстеть как раз бы и не мешало.

- Так, - она меня внимательно оглядывает. – Ну выглядишь вроде нормально, только лоб…

- Да я похоже лбом и приложилась, - киваю. – Я не очень помню. Я уснула… а проснулась уже тут. Я от Велехова на такси ехала. Его водитель увидел аварию и… а Велехов меня велел сюда… Я очнулась. А он у кровати сидит…

- Велехов, - прищуривается. – Высокий такой красавчик, в костюме, темные волосы, виски еще седоватые…

- Чего? – таращусь.

- Да я на ресепшне твою фамилию назвала. А он там по фойе как раз… туда-сюда с телефоном. Ну и видимо услышал, как я сказала «Чащина»… Еще подумала, чего этот мужик на меня так пялится… Он?

- Наверное, - шепчу. – Хотя он давно ушел…

- Так, - она откашливается. – Последнее что ты мне рассказывала, как он тебе ромашку сделал. А теперь он тебя в больницу привез. Больница, кстати, топовая.

- Да? – я еще раз оглядываюсь.

Ну да, плата у меня отличная, оборудование в изголовье. Все такое новенькое, чистенькое. Как будто я в дорогом сериале про врачей.

- Я просто без сознания была, когда меня привезли.

- Ох, - Катя прижимает руку ко рту.

- Да не, видимо просто вырубило. Я к тому, что не видела ничего кроме, - обвожу рукой палату.

- Ну так знай, - она улыбается, - Больница что надо. И Велехов твой – что надо. А если это я его внизу видела… то он еще и красавчик, и…

- Кать, - перебиваю, - У него девушка. Другая. Есть.

- Как это? – хлопает ресницами. – Вы же вроде… ты же у него…

Я откидываюсь на подушку. И смотрю в потолок.

- Я видела их… в офисе. Она держала его за руку. Он улыбался ей - по-настоящему, знаешь. Не как он обычно. По-настоящему.

Катя молчит.

- А потом я с его водителем разговаривала. С Василием. Он сказал, что она его подруга. И что он взял выходной, чтобы провести с нею весь день дома, - я сглатываю. - Вот так.

- Поняяяяятно, - тянет Катя. – Хотя… нет, непонятно. Если у него есть кто-то, то почему он хотел, чтобы ты жила у него? Он же не гад?

- Нет! – вскидываюсь. – Вообще не гад. Он… он…, - я замолкаю.

- Поняяяяятно, - опять тянет Катя. – Мать. Ты понимаешь, что сейчас происходит?

- Что?

- Ты ревнуешь, потому что…, - она смотрит на меня. Типа «ну продолжай».

Я отрицательно мотаю головой и поджимаю губы.

- Ну тогда я сама скажу, - вздыхает. – Потому что ты влюбилась. Ох и дура же ты, Маруська. Ох и дура.

«Ох и дура же ты, Маруська. Ох и дура».

Ну почему они меня все так называют? Может и правда я - дура? Замираю. Лоб начинает пульсировать - в такт слову «дура». Или в такт тому, о чем я так старательно запретила себе думать.

- Ерунда, - выдавливаю. Голос хриплый, но я выжимаю из него ровность. - Никакой любви. Просто… устала. Тяжело. Одной. А он был рядом. Как друг. Или… как человек, который оказался в нужном месте в нужный час. Профессиональная солидарность.

Катя смотрит на меня. Не моргает. Поправляет край моего одеяла - медленно, аккуратно.

- Друзей не ревнуют, - тихо.

Пальцы сами сминают простыню. Ткань хрустит. Я разжимаю. Вдыхаю. Выдыхаю.

- Не ревнуют, - повторяет она спокойно, как очевидный факт.

- Может я просто... собственница по натуре.

- Угу. - Катя берет из пакета яблоко. Откусывает. - Помнишь как Антон стал встречаться с Ленкой Тувыкиной.

- Ну.

- А ты Антона считала своим лучшим другом.

- И что?

- Что-что, - вздыхает. - Ты Антона ревновала?

- Нет, но…

- Вот именно, - перебивает.

Я молчу. Катя жует яблоко. Смотрит на меня. В ее взгляде - терпение человека, который знает правильный ответ и ждет, когда собеседник сам до него дойдет.

- Но даже если…, - начинаю я. – То какой смысл? У него есть другая.

- Ты видела их один раз через щель в двери.

- Она держала его за руку!

- Люди держатся за руки, - катя откусывает еще. - Я держала за руку Петьку Морозова когда мы были на экскурсии в седьмом классе. Я была в него влюблена?

- Может и да.

- Нет, - она смотрит на меня. - Я просто боялась потеряться в Третьяковке.

Я фыркаю. Не хочу - само.

- Но.... Василий сказал - подруга. И что она была у него дома. Весь день.

- «Любимая женщина» и «подруга» - это разные слова.

- Люди говорят «подруга», когда не хотят лезть в чужую личную жизнь!

- Или когда это правда подруга.

Я поджимаю губы. Катя доедает яблоко. Кидает огрызок в мусорное ведро - точно в цель.

- Хорошо, - говорит она. - Давай по порядку. Велехов. Плюсы и минусы. Давай, маркетолог, анализируй.

- Зачем.

- Давай-давай. Устроим брейн-шторм. Так это, кажется, у вас называется?

- Угу… Ну хорошо. Минусы. Молчит. Смотрит так, будто сканирует. И сейчас. И раньше… ну когда у нас типа «было»… Никаких цветов, ресторанов. Потрахались и разбежались. И в моменте – хорошо. А потом… потом холод.

- Плюсы?

- Он заботится, поддерживает. Просто делает и отходит. Не ждет спасибо. А еще… Он защищает. С Лешкой тогда. С Борковым. И вообще. И…

- И?

- И… он смотрел на лягушку. Потому что племянник попросил, - смеюсь. - Представляешь? Велехов. Девелопер. Миллиарды. А сидит, пялится на земноводное из Краснодара. И не потому что надо. А потому что хочет.

- Значит, не скучный.

- Я не сказала, что он скучный. Я сказала - холодный.

- Холодный? Ну да. Холодные делают чай, орут на бывших и привозят в клинику, где лечат как в сериалах про богатых и здоровых. Может он не холодный, а просто другой?

Я отворачиваюсь к окну. Там темно. Отражение в стекле: я, бледная, с пластырем на лбу, в больничной сорочке, которая пахнет стиральным порошком. В висках - пульс. Мой. И где-то глубоко внутри - другой. Быстрее. Торопливый. Живой.

«Он другой. Он просто другой».

«Но у него есть девушка».

«А ты - сотрудник. Бывший партнер по сделке. Беременная от другого».

- Неважно, - шепчу. - У него своя жизнь. У меня - моя. Я… справлюсь. Как всегда.

- Ты моя хорошая, - она протягивает руку, кладет на мою, слегка сжимаяет.

- Кать.

- Что.

- Я не знаю, что делать.

- Да, - говорит она. - Но это не сейчас. Сейчас ты отдыхаешь. Голова болит?

- Немного.

- Тогда спи, - она встает. Поправляет мое одеяло - машинально, как детям, наверное, поправляет. - Я посижу еще немного. Потом поеду - дети.

- Езжай сейчас, - говорю я. - Правда. Все хорошо.

Она смотрит на меня. Потом кивает.

- Позвони утром, - говорит она.

- Позвоню.

Она уходит. Дверь закрывается. Я лежу одна в тихой палате. То, что я сама себе запретила трогать, обернула в «сделку», замотала в «профессионализм», запихала в ящик «мне не нужны ни ты, ни твой ребенок», называется «влюбилась».

«Нет».

«Это не «как друг», Маруська».

«Заткнись, Катька».

«Я уже ушла».

Я закрываю глаза. Темнота забирает меня мягко. Без сопротивления.

Просыпаюсь от шагов. Свет в коридоре. Дверь приоткрыта. Входит врач.

- Доброе утро, Маруся. Как спалось? Как себя чувствуете? Голова болит?

- Нормально, - бормочу. Голос сонный. - Голова… меньше.

Она подходит. Смотрит зрачки фонариком. Щупает лоб. Записывает что-то в планшет.

- Сотрясение легкой степени. Тошнота есть? Головокружение?

- Нет.

- Отлично. Сейчас сделаем контрольное УЗИ. И если все чисто - поедете домой. Покой. Никаких стрессов. Никаких компьютеров. Пить, спать, гулять. По крайней мере пару суток. Понятно?

- Понятно.

Через двадцать минут - кабинет УЗИ. Гель, холод на коже. Только теперь не страшно. Интересно. Как будто ждешь письма, которое уже в пути. Врач водит датчиком. Молчит. Потом улыбается. Нажимает кнопку.

- Вот он.

Звук. Быстрый. Четкий. Как птичий стук. Как маленькие ножки по полу. Как метроном, который отсчитывает не секунды, а жизнь.

- Все хорошо, - говорит врач. - Сердце бьется ритмично. Развитие по сроку. Матка в тонусе не приходит. Вы молодец, мамочка. Отдыхайте. Берегите себя.

Я лежу. Слушаю. И внутри - облегчение. Глубокое. Тихое. Слез нет. Только тепло, которое расползается по ребрам.

«Спасибо».

«Господи, спасибо».

Возвращаюсь в палату. Заходит медсестра, говорит, что через час можно будет поехать домой. Документы только оформить и подписать. Киваю. Она выходит.

«Маме наверное надо позвонить? Чтобы вещи привезла…».

Беру телефон. И тут - стук в дверь.

- Можно?

Василий.

- Маруся, доброе утро, - улыбается. - Ну ты как?

- Хорошо, спасибо. А вы?

- Да я-то что, - машет рукой. – Хотя испугался знатно, когда все это увидел. Ну что, собирайся и поедем? Ох, - хлопает себя рукой по лбу, - Я ж сумку в машине оставил.

- Сумку?

- Да там одежда твоя из чемодана. Сейчас принесу.

Он разворачивается и исчезает за дверью.

Пять минут и я уже одеваюсь. Джинсы. Свитер. Кроссовки. Лоб все еще ноет, но голова ясная. Тело ломит, но терпимо. Пальцы сами ищут застежку, шнурки, молнию. Мышечная память. Беру сумку. Выхожу.

- Ну что, поехали? – Василий стоит у двери.

- Документы только подпишу, врач просила. И едем.

В машине прохладно. Как-то быстро осень наступила. Только был жаркий август, а теперь уже почти холодно. Василий включает печку. Машина трогается. Я откидываю голову на подголовник. Закрываю глаза.

«Домой».

В голове сначала пусто. Только шум шин. Тепло от печки. Пульс в висках. Потом появляются мысли. О Леше и букете. И как он орал про тест на отцовство. О Русе и как он стоял у окна и сжимал кулаки. А потом сказал «ты дура». О Кате.

«Ты влюбилась».

«Нет».

Просто благодарность. Просто усталость. Просто гормоны. Просто безопасная база, которая вдруг оказалась под рукой.

«А почему тогда щемит, когда он уходит?»

«А почему тогда помню, как пахнет его футболка?»

«А почему тогда…»

Мы едем. Сколько – не знаю. Вроде долго, а вроде и нет. Наконец машина замедляется. Открываю глаза. Сосны. Забор. Ворота. Дом между деревьями. Василий подъезжает к крыльцу, глушит двигатель, поворачивается ко мне.

- Приехали.

Я смотрю на него. Потом на дом. Потом снова на него.

- Но…, - начинаю я, - Почему сюда?

- А куда? - Василий таращится. - Руслан Андреевич сказал к нему.

Я сижу. Не двигаюсь. Руки на коленях. Сумка у ног.

«Зачем он это сделал?»

«Сидеть в машине толку никакого. Ну пойдем выясним».

Я выхожу, поднимаюсь на крыльцо, тянусь рукой к ручке. И тут дверь открывается. А у меня – неожиданно - внутри все начинает плыть. Я хватаюсь за косяк. Пальцы немеют. В дверях стоит Рус. Смотрит на меня, на мою руку.

- Ты…, - начинает.

- Зачем я здесь? - перебиваю.

- За тобой нужен присмотр. - Он забирает у меня сумку. Я даже не помню, как ее подняла.

- Я могу у мамы, - шаг вперед. Ноги ватные.

- Врач - Иван Семенович - мой друг, переводит взгляд куда-то выше моей головы. - Он настаивал. Хотя бы сутки под наблюдением. И я пообещал. Моя помощница - бывшая медсестра. Скоро придет, побудет с тобой. Я вернусь вечером. Завтра, если хочешь, поедешь к маме.

«Надо уехать. Прямо сейчас. Пока… пока я не начала… что? Злиться? Благодарить? Плакать? Делать глупости».

Но внутри - усталость - как будто кто-то выключил рубильник. И живот тихо ноет - стресс, адреналин, удар. «Все хорошо», - сказал врач. Но тело помнит, потому что знает цену каждому синяку.

- Хорошо, - выдыхаю.

Он кивает.

- Помочь дойти?

- Сама, - отрезаю.

Адреналин придает силы. Я чуть встряхиваюсь и иду за ним к лестнице.

Через час стук в дверь. Нина Петровна - маленькая, быстрая, говорит тихо, двигается плавно. А смотрит так будто видела много чужой боли и относится к ней с уважением.

- Вам нужен покой. Я просто побуду в доме. Если что - я на кухне.

- Мне ничего не нужно, - бормочу, - спасибо.

Она выходит. Ложусь обратно в кровать.

«Он притащил меня сюда. Не спросил. Не дал выбрать. Просто решил. Как обычно».

Но зачем?

«Чтобы чувствовать себя спасителем».

Я вздыхаю. Мысли путаются. Странно, еще с утра я чувствовала себя совсем неплохо. Надо, наверное, поспать. Закрываю глаза. Открываю. В дверях стоит Нина Петровна.

- Ой, я вас разбудила? Простите. Просто… три часа уже. И я хотела.

Перевожу взгляд на поднос в ее руках. Тарелка, чашка, корзинка с хлебом.

- Спасибо, - сажусь. Запах еды бьет в нос.

Первая реакция – тошнит. Вторая реакция – я голодная.

- Я вот тут аккуратно поставлю, – она подходит к небольшому столику у окна. - А вы поешьте, вам нужны силы.

Киваю. Она улыбается в ответ и выходит. Тащу себя в ванную. На лбу синяк, под глазами – тоже. Волосы торчат по все стороны.

«Нет, это уже ни в какие ворота».

Стаскиваю шмотки и засовываю себя в душ. После ванны сильно легче. Одеваюсь в пижаму. Чуть было не хихикая от того, что мои чемоданы – с пижамой, косметикой, книжкой и ромашкой – так никуда из этого дома и не уехали. Вернее, уехали, но вернулись.

«Как и ты».

Сажусь к столику. Суп почти совсем остыл, но все равно вкусно. Еда придает силы. Я съедаю весь суп, выпиваю чай. Потом решаю отнести посуду. Нина Петровна на кухне – неистово трет раковину, тихо напевая себе под нос.

- Кхм, - откашливаюсь.

- Ой, - оборачивается, смахивает со щеки волосы рукой в большой желтой резиновой перчатке, - Да зачем же вы. Я бы и сама…

- Мне не сложно, - улыбаюсь, - Да и хотелось встать. Со вчерашнего дня то лежу, то сижу.

- Вам сейчас только так и надо! – строго. – Ну ладно, - мягче, - раз уж принесли…

Она стаскивает перчатки, я прохожу к столу, ставлю поднос.

- Может быть чаю хотите? Кофе я вам не предлагаю…

- А мне и нельзя, - вылетает из меня.

Она прищуривается. Обводит мою фигуру взглядом.

«Неа, ничего еще не видно».

Но, кажется, она догадывается.

«Либо у тебя уже паранойя!».

- Хорошо, - она кладет перчатки. – Тогда точно чай. С враньем. Я сама варила, только Руслан Андреевич его не ест. А мне… обидно!

- Варенье – это прекрасно, - я сажусь за стол, - С удовольствием попробую.

Мы пьем вкусный чай, разговаривая в общем-то ни о чем. Я чуть-чуть о себе. Все только самое спокойное и нормальное. Она чуть-чуть – внуки, грядки, подработка. О Русе молчим обе. Она скорее всего из профессиональной этики – кому понравится если ты даешь работу, а о тебе за спиной сплетничают. Я – из чувства собственной безопасности. Не хочу думать о нем! Сил нет…

Через пол часа, я понимаю, что глаза опять закрываются.

- Иди-иди, - шепчет она, - Сон – самое лучшее лекарство.

Просыпаюсь, когда за окном уже темно. Тянусь, включаю лапу на тумбочке. Беру телефон – о, всего-то полвосьмого.

«Интересно, он уже вернулся?».

«Не интересно! Вообще».

Но проверить надо. Аккуратно встаю и двигаюсь из комнаты.

Рус на кухне.

- Привет!

- Проснулась? – оборачивается. – Ужин готов. Сейчас сядем.

Киваю, прохожу, сажусь на тот же стул, на котором пила чай с Ниной Петровной.

- Он поворачивается к плите, снимает с кастрюли крышку. Пахнет вкусно – специи, зелень.

- Тебе помочь? – подаю голос.

- Нет.

Я опять киваю. Но получается самой себе, потому что он на меня не смотрит. И остаюсь сидеть. Пять минут – и на столе тарелки, вилки, ложки, два варианта блюд.

- Нина Петровна приготовила на выбор, - садится напротив.

- Спасибо ей, - выдавливаю из себя улыбку. – И…, - запинаюсь.

Он приподнимает бровь.

- И тебе… спасибо… за клинику… и…, - замолкаю.

- Не за что, - отрезает. - Ешь, остынет.

Я накладываю себе на тарелку немного курицы и овощей, беру вилку. Кладу кусочек в рот. Жую. Он делает тоже самое. Механически. И мне вдруг кажется, что он делает это по привычке, а не потому что хочет. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Взгляд устремлен в пустоту между нами.

«Он не хочет быть здесь. Или не хочет, чтобы я была здесь».

Горло перехватывает.

Откашливаюсь.

Он поднимает на меня глаза.

Темные, спокойные и… холодные?

Я опускаю ложку. Металл глухо стучит о край.

- Рус... я столько всего тебе хотела сказать…

- Что именно?

- Про…, - я запинаюсь.

«Про Лешу? Про букет? Про твою заботу? Про… влюбилась?».

Тишина становится плотной, как стекло. Как будто я вижу его, но не могу коснуться. Воздух между нами наэлектризован недосказанным. Я чувствую, как ускоряется мое сердце. Пульсирует в висках.

«Успокойся. Тебе нельзя волноваться».

- Просто ты столько всего для меня сделал, - голос немного дрожит.

«Ну и пусть».

- Маруся. Ешь. Не нужно благодарности. Я просто помог. Ничего личного.

Опускаю глаза.

«Ничего личного».

- Прости пожалуйста, - бормочу, - голова болит. Есть не очень хочется, - встаю, стул скрипит ножками по полу. - Я пойду полежу.

- Ложись, - отвечает он. И перевод взгляд в тарелку.

Я ухожу. Не оборачиваюсь.

В комнате темно. Я не включаю свет. Сажусь на край кровати. Обхватываю колени. Лоб гудит. В груди - пусто. Тяжело. Как будто кто-то выкачал весь воздух.

«Он притащил меня сюда, потому что обещал врачу».

И как так могло получиться? Я ехала полчаса и не понимала куда?

«Надо было сразу!»

Не заходить в дом. Не сидеть тут весь день. Сразу сказать Василию, чтобы отвез меня ко мне.

«Че уж теперь-то…».

Но почему он так… совсем-совсем холодно? Ведь он приезжал в больницу. Он первый – кого я увидела, когда открыла глаза. Он же беспокоился.

«Потому что думал, что тебе кобзда. А у тебя легкое сотрясение. Ничего страшного».

То есть… мы вернулись к исходной точке. Лешка. Букет. «Спасибо за шанс». И ты «такая дура».

«Сама виновата».

Если бы не все это… Ведь было же тепло между нами. Да, пусть странное. И пусть у него есть эта девушка, эта подруга… И может Катька права – может она и правда просто подруга… А теперь. Теперь он совсем-совсем закрылся. Я утыкаюсь лбом в колени. Дышу. Вдох. Выдох. Глаза щиплет. Но слез нет. Только тяжесть.

«Может извиниться?».

А смысл? Я уже пыталась – извиниться, объясниться. И что? Я ни в чем перед ним не виновата, в конце концов! Он мне кто? Муж? Любовник?

«Никто».

«Ну вот и ладушки».

Я выдыхаю. С шумом. И чувствую, как на смену злости на себя приходит злость на него. Да, он меня поддержал. Да, в самые сложные минуты он оказывался рядом. Но если бы я к нему не пришла – то ничего этого и не было бы. Жила бы себе спокойно.

«Ну не спокойно, конечно. Но как-то бы жила».

И я не просила у него всего этого. Больницы, ромашки. Чертовых крекеров! Я вскакиваю. Начинаю метаться по комнате собирая вещи.

«Надо уехать! Вот прямо сейчас! Вызвать такси…».

Замираю. Такси? Нет. Нет! Только не такси. Я кладу руку на живот.

«А если… что-нибудь… опять?».

Опускаюсь в кресло. Василий уже, конечно, уехал. Но я же, наверное, могу. Попросить…

«Опять попросить помощи?».

Да. Опять попросить помощи. В последний раз. И я же не просила везти меня сюда! Встаю. И решительным шагом выхожу из комнаты.

Он в гостиной. Сидит в кресле у камина. Ноутбук на коленях. Экран светит, отбрасывая тени на лицо. Усталое. Сосредоточенное. Пальцы лежат на клавиатуре, но не печатают. Просто лежат. Я останавливаюсь в дверях.

- Рус?

Поднимает на меня глаза.

- Я хочу домой, - слышу в своем голосу усталость. - Понимаю, что Василий уже не работает. Но на такси… страшно. Может быть можно позвонить Василию?

Он медленно поднимает руку. Закрывает ноутбук. Ставит на столик. Смотрит на меня. В его глазах - что-то непонятное. Злость? Усталость? Разочарование? Но точно не облегчение.

«Черт».

- Ну раз у тебя такое нестерпимое желание, - тихо, без эмоций. - Я сам тебя отвезу.

Я моргаю.

- Иди собирайся.

Он встает. Подходит к вешалке. Берет ключи. Металл звенит в тишине.

- В конце концов, ты взрослая девочка, - бросает через плечо. - И можешь жить свою жизнь так, как хочешь. Я вздрагиваю.

«Взрослая девочка».

«Жить как хочешь».

Он дает мне выбор? Нет. Он констатирует факт. Хочешь уйти – уходи. Опять. Снова. Типа открывает дверь. И ждет, пока я уйду. Я смотрю на его спину. На ключи в руке. На тень от камина на стене. Внутри что-то обрывается. Не от боли. От пустоты. От того, что он прав. Я могу. Я всегда могу. И всегда ухожу.

- Хорошо, - шепчу.

Разворачиваюсь. Иду наверх.

«Это правильно. Ты все делаешь правильно».

Я захожу в комнату. Беру сумку. Смотрю на кровать. На окно. На сад в темноте. Яблони стоят черными силуэтами.

«Слышишь?»- думаю я в сторону живота. -«Мы едем домой. Наш дом. Там пыль. Но там хорошо и спокойно. И понятно. Все-все понятно».

Внутри тихо. Но я знаю, что он там. И что он меня слышит.

Спускаюсь. Рус стоит у двери. В куртке. Ждет. Не смотрит на меня. Смотрит в пол. Дышит ровно.

- Готова?

- Да.

Мы выходим. Дверь закрывается. Щелчок замка. Я иду первая, тянусь к ручке, открываю, забираюсь на пассажирское виденье. Пристегиваюсь. Ремни прижимают к сиденью. Он заводит двигатель. Фары режут темноту. Свет ложится на асфальт длинными полосами.

Едем. Молчим. Тишина. Музыку он не включает. А я и не прошу.

Я закрываю глаза.

«Все правильно. Все логично. Все по плану».

Только... больно. Как будто кто-то тянет за невидимую нить, которую я даже не замечала. Пока она не натянулась до предела. Как будто я уезжаю от чего-то нужного, теряю что-то важное. Что-то, что так и не успело начаться.

Машина сворачивает на шоссе.

Я открываю глаза. Смотрю в окно. На свое отражение в стекле. Бледное. С синяками. С глазами, в которых - усталость и странная, тихая пустота.

«Мы справимся», - думаю я. Не знаю, кому. Ему? Себе? Точке внутри?

Отражение не отвечает.

Машина останавливается у подъезда. Я расстегиваю ремень. Тянусь к ручке. Он открывает свою дверь.

- Я сама дойду, - бросаю через плечо

- Нет.

- Рус!

- Нет, - повторяет он. Просто. Как факт.

Выходим. Он идет рядом - не берет под руку, просто идет. Подъезд, лифт, четвертый этаж. Я достаю ключи. Руки почти не дрожат. Дверь открывается. Я нажимаю выключатель. Кактус на подоконнике. Пыль. Мой диван. Мои стены. Мой дом.

- Все, - говорю я. - Я пришла. Уходи.

Рус стоит у порога. Осматривает квартиру - быстро, одним взглядом. В глазах узнавание. Да, он был тут. Два года назад. Перед тем как я написала, что больше не могу с ним встречаться.

- Хорошо, - говорит он.

Разворачивается к двери.

- Вот и прекрасно! - не выдерживаю я.

Останавливается.

- Просто прекрасно! Отлично! – несет меня, - Ты такой суперский. Такой молодец. Даже не знаю, как и благодарить.

Он не поворачивается.

- Зачем ты так, - тихо, еле слышно.

- Как - так?

Оборачивается. Смотрит на меня.

- Маруся.

- Что - Маруся?! - почти кричу. - У меня все нормально. Да! Ты как обычно оказался незаменимым! Привез, увез. Позаботился!

- Маруся.

- Можешь уходить! Да!

Мы смотрим друг на друга. Тишина становится такой, что я слышу, как стучит сердце. Чувствую, как пульсируют виски. А еще гудит голова и дрожат руки.

«Врач говорил никаких стрессов».

«Ну да».

- Маруся, - прочищает горло. – Что происходит?

- Зачем ты привез меня к себе? - говорю я тише. Но это не спокойствие - это усилие. - Я могла бы… Сама. Не так уж мне и плохо. Но ты велел чтобы меня отвезли к тебе.

- За тобой нужен был присмотр.

- Да блин, Рус! Поехала бы к маме - она бы присмотрела.

- Врач настаивал на медицинском наблюдении, - бубнит.

- Нина Петровна - это медицинское наблюдение? - фыркаю. - А знаешь, что я поняла?

Молчит.

- Я вдруг поняла зачем все это было. Ты просто так решил и… и сделал. Как всегда. Не спросил. Не предложил. Просто Василий привез - и все.

Рус смотрит на меня. На его лице нет злости, есть… как будто растерянность?

- Ты хотела, чтобы я спросил?

- Я хотела, чтобы ты со мной разговаривал! - ору уже во все горло. - Не молчал за столом! Не говорил «ничего личного»! Не смотрел сквозь меня - как будто меня нет! Ты привез меня - и вел себя как будто я мебель, которую надо поставить в угол и не трогать!

- Я…

- Ты сказал «ничего личного», Рус, - шепчу. - Ничего. Личного. Но… но я не понимаю… Ты был в больнице – сидел у моей кровати. А потом Катя видела тебя в фойе. Ты не уехал – ты был там, даже после того, как сказал, что тебе пора…. А потом ты повез меня к себе… и может быть не из-за слов врача? Может быть, потому что ты беспокоился?

Он молчит.

- Ты…, - запинаюсь, а потом продолжаю, в конце концов какая уже разница. - Ты злишься из-за букета. Алексей прислал цветы, ты увидел карточку, решил, что я - что мы - что я снова выбрала его. Но ты промолчал! Ты просто закрылся и молчишь. Ты всегда молчишь! А еще говоришь что это я - дура! А ты тогда кто?!

- Ты дала ему шанс и приняла цветы! – его голос тоже срывается.

- Я их в вазу поставила! Они красивые!

- Маруся!

- Что - Маруся! Я не вернулась к нему! Я написала, что он может участвовать в жизни ребенка - это не «я простила», это не «я выбрала его», это ребенок должен знать отца! Но ты решил все сам. В своей голове. Не спросил. Закрылся. И потом… потом «ничего личного»?

Он набирает в грудь воздуха. Но потом просто с шумом выдыхает. И все. На лице опять спокойствие.

«Ну как так-то? Непрошибаемый…».

- Ну вот опять, - говорю уже тихо, устало. - Ты молчишь - и давишь. Присутствуешь - и давишь. И я не могу понять, что ты думаешь и чего хочешь. А потом вдруг ррраз и все - стена.

- Ты хочешь, чтобы я объяснял каждый свой шаг.?

- Я хочу, чтобы ты говорил, Рус. Говорил о том, что тебя… беспокоит. О том, что у тебя внутри. Говорил то, что… настоящее!

- Настоящее, - повторяет он тихо.

- Да.

Молчание.

Долгое.

Я стою посреди своей квартиры и чувствую, что неимоверно устала. По-настоящему - не от разговора, от всего. От последних недель. От качелей, которые бесконечно вверх-вниз. Сначала Лешка. Потом… потом вот это все. Непонятное. И да – очень-очень болючее.

- Знаешь что, - опираюсь на стоящий рядом стол. - Не надо. Не надо ничего объяснять. Это, наверное, мои проблемы. Наверное, я виновата, что не понимаю. Но просто… я устала... я очень устала. Устала не понимать. Устала угадывать. Устала ждать что ты что-нибудь скажешь.

Рус смотрит на меня. Глаза темнеют.

- Ты устала от меня, - говорит он.

Пожимаю плечами.

- Понял.

Разворачивается. Идет к двери.

- Рус, - говорю я.

Останавливается. Не оборачивается. Я молчу секунду.

- Ничего, - говорю я. - Иди.

Дверь открывается. Закрывается. Тишина.

«Он ушел? Я сказала, что устала - и он ушел».

Я смотрю на дверь.

«Ушел».

«Совсем».

Я иду к двери. Закрыть замок. Просто закрыть на замок. И все. За дверью - шаги. Я замираю. Шаги останавливаются. Потом - стук. Один раз. Тихий. Я стою с рукой на ручке.

«Не открывай».

Открываю.

Рус стоит на площадке, руки в карманах, смотрит на меня.

- Я хочу сказать… Еще кое что.

- Рус, ты…

- Ты меня бросила, - перебивает.

- Два года назад, - говорит очень тихо и спокойно, как будто констатирует погоду за окном. - Просто ушла. Написала, что не можешь встречаться. Все.

- Рус, я…

- Никакого объяснения. Никакого разговора. Просто - все, до свидания.

- Но ты… ты и не просил объяснений.

- Потому что не видел в этом никакого смысла, - пожимает плечами. - У тебя уже появился этот… Алексей. Он тебя встречал - я видел из окна. Один раз, потом второй. А потом ты… просто ушла. Совсем. Уволилась. И ушла… написала мне сообщение и все. Я решил - значит так. Значит ты выбрала.

- Значит так, - повторяю я. - И ты просто - принял.

- Да.

- Молча.

- Да.

- И два года - молчал.

- Да, Маруся, - голос становится резче. – А что я должен был делать? Требовать от тебя объяснений? Ты не считаешь, что это глупо? Мы взрослые люди.

Опускаю глаза.

- А потом… потом ты пришла с планом. И я согласился.

- И ты согласился, потому что…, - поднимаю взгляд, - потому что это я?

- А ты думаешь, что мне реально нужна была эта сделка?

Я сглатываю. Молчу. Смотрю на него. Он смотрит на меня.

- Войдешь? - говорю я наконец.

Он стоит у окна. Я - сижу на диване. Ноги уже совсем не держат.

- Ты сказала, что ты не понимаешь. Что я могу только молчать и давить. Но… ты… тогда, два года назад, ты была… важной.

- Важной? – шепчу. - Но, - я прижимаю руку к губам. - Но мы с тобой ведь просто… Мы никуда не ходили. Вместе. Ты никогда не звонил. Просто так – не по делу. Никогда не писал. Да, мы встречались, но ведь… мне казалось, что для тебя это был просто секс. И ничего больше.

- Ты хотела больше?

- Я, - тру лоб, больно – забыла, что там синяк, - Мне кажется, что я тогда вообще не понимала что хочу. А еще. Я всегда думала, что если мужчина хочет чего-то серьезного - он как-то это показывает.

- Я показывал.

- Как?

Опускает глаза. Молчит.

- Вот именно, - вздыхаю. - Ты молчал. Ты всегда молчишь. И я решила - значит между нами только секс. Который, как говорится, не повод для знакомства.

- Марусь.

- Прости. Идиотская шутка. Но в целом отражает суть. А когда появился Леша - с цветами, со звонками, с «хочу тебя видеть»…

- Я был к тебе привязан, - перебивает.

- Привязан.

- Да.

- Это не то слово, которое хочется услышать.

- Возможно, - кивает. - Возможно я был излишне осторожен. Возможно я… хотел сохранить тебя только для себя. Это странно. Но мне хватало того, чтобы было между нами. Просто встречи. Просто… ты.

- Просто… я?

- Я много о тебе думал. Много и часто. Но потом все закончилось. И я даже пытался понять – может быть в том, что ты ушла есть и моя вина. Решил – нет. А теперь вижу – да.

- Какие же мы идиоты, - шепчу. – Если бы я тогда… если бы ты тогда… А теперь. Теперь уже поздно.

- Поздно?

- Я видела тебя с ней.

- С кем? – хмурится.

- В переговорной. Я шла на кухню - дверь была приоткрыта. Темные волосы. Она держала тебя за руку - вот так, - я показываю - двумя руками. - И ты улыбался ей. Очень-очень улыбался.

Рус молчит. Смотрит на меня.

- Так что я знаю, что ты теперь не один. Что у тебя есть она. А я – не знаю кто я. Почему я. Из жалости? В память о прошлом?

- Маруся, - говорит он.

- Не надо.

- Я должен объяснить. Да. Эта девушка очень дорога для меня.

«Вот и все».

Вот и ответ на все вопросы. На «почему он такой холодный» и «почему ничего личного» и «почему взрослая девочка живи как хочешь». Потому что у него есть она. Очень дорогой человек.

- Понятно, - говорю я. Голос ровный. Я сама удивляюсь.

- Маруся.

- Все понятно, Рус. Правда, - откашливаюсь. - Я рада что ты мне объяснил. Про два года, про то что думал обо мне. Это важно. Честно. Но теперь у тебя есть она. Дорогой человек. И это - правильно. Ты заслуживаешь…

- Ты не понимаешь, - перебивает.

- Я все понимаю, - встаю с дивана, иду к двери, открываю. - Спокойной ночи, Рус.

Он стоит посреди моей квартиры.

- Маруся.

- Рус, - чувствую, как начинают дрожать губы. - Пожалуйста.

Он идет к двери. Потом останавливается.

- Ты неправильно поняла, - говорит он тихо.

«Что я неправильно поняла? Что он ее любит?».

Он был привязан. Два года назад. Может даже думал обо мне. Может даже жалел, что я ушла. Но сейчас - есть она. И все что между нами - все это его «оставайся» и ромашка и крекеры и - это просто он такой. Порядочный. Помогает тем, кто рядом. Не потому что я. Просто - я оказалась рядом.

- Иди уже, - выдавливаю из себя.

Он не выходит. Стоит у открытой двери. Смотрит на меня.

- Рус.

- Нет.

- Что - нет?

- Нет, - повторяет он. - Не сегодня.

Закрывает дверь. Сам. Изнутри. И поворачивается ко мне. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В квартире тихо. Кактус. Пыль. Мои стены. И он - посреди всего этого - стоит и смотрит.

- Рус, - говорю я. - Я попросила тебя уйти.

- Знаю.

- Тогда почему...

- Потому что ты сказала, что нужно разговаривать. О настоящем. О важном. О том, что внутри. А теперь сама же и не даешь мне сказать. И я не уйду пока не объясню.

Я смотрю на него. Сердце стучит.

«О настоящем».

- Хорошо, - говорю я наконец. - Объясняй.

Он смотрит на меня. Потом на свои руки. Потом снова на меня.

- Ее зовут Оля, - говорит он. - Ольга Никишина. Она дочка моего друга детства. Мы выросли в одном дворе в Краснодаре, учились в одном классе. Потом я уехал в Москву, но связь не потерялась.

«Дочка друга детства – как романтично».

- А месяц назад, - продолжает, - Оля приехала, пришла ко мне и рассказала, что Костя болен. Очень-очень серьезно болен. Онкология. Он скрывал. А она… она решилась и приехала просить помощи…

«Боже. Как стыдно за то, что я только что подумала».

- Рус…, - я прижимаю руку к сердцу.

- Да. Так бывает. Болезнь никого не щадит. Но был шанс..., - он трясет головой. – То есть… Был – плохое слово. В общем, нужна была операция. И либо ждать пока дойдет очередь... Но времени не было. Либо платить. Большие деньги. Реально большие…

- И ты помог.

- Ну да, - он говорит это просто, без пафоса. Как факт. - И мы успели. Операция прошла успешно. Он в больнице еще, долго будет... но ему лучше. И возможно… не точно, конечно. Тут ничего нельзя сказать точно… но возможно он проживет еще много-много лет.

«И Василий... дочка. И друг детства... Ох».

- А в тот день… Оля прилетала на сутки… навестить отца. Зашла ко мне. Мы поговорили. Потом поехали в больницу. Потом ко мне. Она оставалась ночевать. А на следующий день улетела… Вот и все, - пожимает плечами. - Это все что было.

- Я… Рус… ты прости меня. Просто… она держала тебя за руку. И я подумала…, - замираю.

- Наверное, держала. Ты знаешь, - улыбается, - она всегда так делает. Если что-то важное, она берет меня за руку. Я приезжал на крестины. Ей года еще не было. Она и тогда… схватила меня за палец.

- То есть ты… то есть вы…

- Нет.

«Нет. Она просто подруга».

«Господи, Катя, как ты была права!».

Я чувствую, как начинает щипать глаза.

- Рус, - шепчу. - Я ведь думала… что ты с нею…

Он качает головой.

- А еще…, - продолжаю, - ну тогда – два года назад… и сейчас… вот сегодня, когда орала на тебя… Я ведь думала, что тебе просто… просто все равно.

- Мне никогда не было все равно, Маруся.

- Я не знала, - шепчу.

- Да. Ты не знала, - прижимает кулак ко лбу, - Ты просто ничего не знала… Теперь я это понимаю. Я думал - ты видишь. Что я рядом. Что я - здесь. Думал этого достаточно…

- Недостаточно, - вырывается из меня.

- Знаю. Теперь знаю.

Я смотрю на него. Мы так и стоим в прихожей. В моей маленькой скромной прихожей. Я – прислонившись к стене, он – просто напротив. Высокий, прямой, серьезный.

- Пойдем? - я киваю в сторону комнаты. - Пойдем присядем. А то ноги совсем не держат.

Он кивает. Я делаю шаг и меня чуть качает в сторону. Он ловит меня под локоть и бережно ведет к дивану. Я сажусь, потом ложусь и поджимаю коленки. Мое бедное несчастное тело очень-очень устало. Но внутри – тихо и спокойно.

«Просто подруга».

«Ему никогда не было все равно».

Рус садится прямо на пол, облокачиваясь на диван. Смотрит – долго-долго. Как будто хочет что-то прочитать на моем лице.

- Ты чего? – спрашиваю.

- Мне никто не нужен, Маруся, - говорит он вдруг. И отворачивается, вперивая взгляд в стену напротив. Я вздрагиваю.

«Никто не нужен??».

Внутренний покой сменяется острой болью. Я закрываю глаза.

- Ты думала, - продолжает он, - что она… Оля… что между нами что-то есть. Нет. У меня никого нет. И мне никто не нужен.

«Боже, какой же он идиот!!!».

- Рус! – я сползаю на пол – к нему – и заглядываю прямо в его глаза. – Ты вообще понял, что ты сейчас сказал?!

Моргает.

- Тебе никто не нужен? Вообще никто-никто?

Его взгляд застывает.

- А я?

Щурится. В глазах – удивление, потом понимание, потом боль. Да. Самая настоящая боль.

- Господи, - шепчу я уже вслух, - ну какой же ты идиот! Какие же вы, мужики, идиоты…

Он вздыхает. А я… я беру его лицо в ладони. И целую. Тихо, аккуратно, едва. Как вопрос. А он – он на секунду замирает, а потом отвечает. И кажется, что вопросов больше не остается.

Мы целуемся. Нежно, бережно. Но он вдруг отстраняется. Чуть-чуть, на расстояние дыхания. Смотрит на меня.

- Рус?

- Тебе нужно лечь.

- Я…

- У тебя сотрясение, - голос ровный. Но глаза – глаза горят. - Я очень хочу. Хочу тебя. Но… не сегодня.

Я смотрю на него.

«Он очень хочет».

«Но не сегодня».

- Заботишься…, - озвучиваю я очевидный факт.

- Да, - хмыкает.

- По-велеховски, - хмыкаю в ответ.

- Типа того.

Я смотрю на него, и думаю, что мне нужно привыкнуть. Просто привыкнуть. К тому что он говорит не словами. А так – останавливается, когда мог не останавливаться.

- Хорошо, - говорю я.

Он помогает мне подняться с пола. И ведет в спальню. Я ложусь, он рядом. Ложится на спину, смотрит в потолок. Плечо к плечу. Тихо. Я тоже смотрю в потолок. Думаю.

«Скажи».

«Не надо».

«Скажи».

«Я боюсь».

«Именно поэтому - скажи».

- Рус, - говорю я.

- Что.

- Я хочу сказать тебе кое-что…, - запинаюсь. - Только… я боюсь это говорить. Я теперь, наверное, долго еще буду бояться таких вещей. Просто… последний раз когда говорила - получилось плохо.

Он молчит. Слушает.

- Но я… мне кажется, что я должна… или нет… не должна – я хочу, боюсь и хочу…поэтому скажу.

Чуть поворачивает голову, ловит мой взгляд. Я закрываю глаза.

- Мне кажется, - решаюсь я, - что я влюбилась… А еще я думаю, что это случилось не сейчас. А тогда – давно. Просто я не понимала. Не знала. И вычеркнула нас как что-то нереальное. Променяла на то, что казалось реальным.

Он вздрагивает. Я открываю глаза, смотрю на него.

- А потом… потом я пришла к тебе. И дело ведь не только в том, что ты мог помочь. Что у тебя есть рычаги. А просто… когда мне потребовалась помощь. По-настоящему… Настоящая помощь – я пришла к тебе, - я сглатываю.

Он молчит. Смотрит в потолок.

- И если…, - продолжаю, - если ты сейчас скажешь что-нибудь типа «принято» или еще что-то в твоем духе… я… я, наверное, умру прямо здесь.

Я перевожу взгляд в потолок. Сердце бьется где-то в горле.

«Ну вот… теперь я сказала, наверное, все что могла».

«Почему же он молчит?».

Я уже хочу отодвинуться. Встать. Убежать. Куда только? Это же моя квартира… Но тут он берет мою руку. Тянет. И прижимает к своему сердцу.

Держит.

Молчит.

Я смотрю на наши руки. Потом на него. Он смотрит в потолок. Но держит.

Я медленно выдыхаю. С всхлипом. А он – он поворачивается ко мне, притягивает к себе и обнимает. Крепко-крепко. Двумя руками.

Я открываю глаза. Светло. Моя спальня. Прикрываю глаза.

Я осторожно поворачиваю голову. Он не спит. Лежит на спине, смотрит в потолок. Глаза открыты. Думает.

- Доброе утро, - шепчу.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня.

- Доброе.

- Мы так и уснули, в одежде, - улыбаюсь.

- Да я… я не спал.

- Почему?

Он переводит глаза опять на потолок.

- Я думал… много думал…, - замолкает.

Я лежу, жду.

- То что ты вчера сказала... Ты не думай… Я тебя услышал...

Я морщусь, непроизвольно.

«Я тебя услышал».

«Как же неприятно звучит».

Но прикусываю губу, понимая, что сейчас нужно обойтись без комментариев. А гримасу он и не увидел, вот и хорошо.

- Понимаешь…, - продолжает, - я не умею… наверное, никогда не умел говорить о чувствах. У меня хорошая семья. Родители. Мы всегда жили дружно. Но… говорить вот об этом всем… говорить «я тебя люблю»… никто никогда. Не знаю почему. Может быть и не нужно было. Потому что итак все понимали, что мы друг для друга значим.

- Рус… я…

- Подожди, - останавливает. – Я хочу… хочу договорить. Когда ты ушла. Два года назад. Мне тебя очень не хватало. А когда… ты пришла снова - с планом, со сделкой - я согласился не потому, что мне нужна была сделка… Просто я хотел тебя рядом.

Я смотрю на него.

«Хотел тебя рядом».

- А потом… потом опять этот твой Алексей. И ты – ты как будто изменилась. И я не понимал – почему так, что происходит. И только потом… когда он сказал – я наконец-то понял. Что ты просто… ты теперь не одна. И я хочу сказать… я лежал полночи и думал… и да – я уверен, абсолютно, точно, полностью уверен - ты мне нужна… очень нужна.

Я чувствую, как в уголках глаз собираются слезы.

- Ты и… он. Оба нужны. Я хочу… хочу быть рядом. Хочу быть с вами.

«Ты мне нужна».

«Ты и он».

«Оба нужны».

По щекам начинают катиться слезы.

«Ну что ты плачешь-то, дурочка?».

«Потому что!».

Он поворачивается ко мне, протягивает руку, проводит по щеке, смахивая слезы.

- Рус… я…

Он прикладывает палец к моим губам.

- Я все понимаю, - тихо, шепотом. – Тебе не надо волноваться. Все хорошо. Правда?

Я киваю.

- Ну вот и славно, - улыбается. – Только давай… давай сейчас умоемся и поедем ко мне?

- А?

- Ну… просто там места побольше… и воздух.

- И Нина Петровна, - фыркаю.

- Именно, - смеется. – И Нина Петровна. Хотя мы можем обойтись и без нее.

- Рус!

- Я не настаиваю, - поднимает руки в защитном жесте. – Просто предлагаю. Честно слово!

- Ладно, ладно, - примирительно вздыхаю. – Только… можно…, - я смотрю на кактус. – Можно я его с собой возьму?

- Кого?

- Кактус. Он тут один скучает.

Фыркает. Потом кивает.

- Вот и хорошо, - улыбаюсь. – Мы рады.

День проходит тихо. Я сижу в гостиной с книгой. Ноут не открываю – врач запретил, да и голова начинает болеть если я в него пялюсь. Рус работает у себя - слышу иногда телефонные разговоры, короткие, деловые. Нина Петровна шуршит по дому – готовит обед, наводит чистоту.

В два садимся за стол. Нина Петровна с нами.

После обеда ухожу к себе. Хочется прилечь. Ложусь и… засыпаю. Просыпаюсь уже вечером. Спускаюсь в гостиную. Рус сидит в кресле с ноутбуком.

- Отдохнула?

- Ага, так сладко поспала.

- Ну и отлично. Закончу пару дел и сообразим ужин.

Киваю. Беру книгу. Мы молчим. Но это хорошее молчание. Не натянутое, не холодное. Просто - двое людей в одном пространстве. Каждый занят своим делом. В окно светит закатное солнце - низкое, золотое. Яблони отбрасывают длинные тени на траву. Хорошо.

Ужин он готовит сам. Я сижу на барном стуле и наблюдаю. Он режет, помешивает, пробует - молча, сосредоточенно. Иногда достает что-то из шкафа. Иногда смотрит на меня - быстро, как будто проверяет что я здесь.

- Могу помочь?

- Нет.

- Могу хотя бы...

- Нет, Маруся.

Я замолкаю. Смотрю как он готовит.

«Он готовит мне ужин».

«Просто готовит ужин».

«А я сижу и смотрю».

Наверное, в этом нет ничего такого, просто обычный вечер – кухня, ужин, мужчина, который режет лук и хмурится… просто потому что лук. Нормальный вечер. Но у меня щиплет глаза - не от лука.

«Не вздумай».

«Уже не вздумываю».

Ужин готов в восемь. Мы садимся. Едим. Он рассказывает про объект в Подмосковье, я спрашиваю, он отвечает. Мы обсуждаем концепцию - по делу, профессионально. Я говорю, что придумала новый угол. Он слушает. Кивает. Говорит - хорошо, завтра посмотрим. Я думаю - завтра. Он сказал завтра. Значит завтра я тоже здесь.

- Рус.

- Что.

- Ничего, - улыбаюсь в тарелку. - Спасибо за ужин.

Он смотрит на меня секунду.

- Ешь.

После ужина мы убираем вместе - молча, он споласкивает, я ставлю в посудомойку, посуда звенит тихо. Потом он вытирает руки, вешает полотенце. Выключает свет над плитой.

- Пойдем, - говорит он.

Мы идем к лестнице. Я иду рядом и думаю - а теперь как? Наверное, сейчас он скажет «спокойной ночи» - и я пойду в свою комнату. И это нормально. Это правильно. Мы поднимаемся. На площадке - два коридора. Налево - моя комната. Направо - его. Я останавливаюсь. Он останавливается рядом. Я смотрю налево.

«Наверное в свою».

«Наверное так правильно».

«Наверное он сейчас скажет...»

Он берет мою руку. Молча. Просто берет - как вчера ночью - и делает шаг направо. Я иду за ним. Его спальня - я никогда здесь не была - простая и строгая, как он сам. Он не включает яркий свет - только торшер у кровати. Мягко. Тепло. Смотрит на меня. Я смотрю на него.

- Ты хорошо себя чувствуешь? - спрашивает он.

- Да.

- Голова?

- Рус.

- Что.

- Хватит спрашивать про голову.

- Хорошо, - кивает. А потом подходит, берет мое лицо в ладони - осторожно, как что-то важное. Смотрит.

- Маруся.

- Что.

- Ты вчера сказала.

- Сказала.

- Я слышал.

- Знаю.

- Я хочу ответить… но… я как будто не умею словами…

- Понимаю.

- Но я хочу, чтобы ты знала.

- Я..., - замираю на секунду, а потом киваю, - теперь я знаю.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом целует.

Это - медленно. Внимательно. Как будто времени много и торопиться некуда. Его руки - осторожные, спрашивающие. Он не спешит. А я думаю - вот так он говорит: не словами, а вот этим - медленно и внимательно, останавливаясь когда нужно и продолжая когда я отвечаю.

Это такой язык, и я обязательно его выучу.

Потом - тихо. Темнота за окном, редкие звезды. Его кровать - широкая, теплая, пахнет им. Я лежу у него на плече. Он молчит.

- Рус.

- Что.

- Скажи что-нибудь.

- Ты мне нужна, - говорит он тихо. - Ты и то, что внутри тебя. Оба.

Я лежу и смотрю в темноту.

«Слышишь?»- думаю я. -«Дядя Усик сказал что мы ему нужны. Оба. Это - его «люблю». Другими словами - но это оно».

«Запомни».

Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к тому как бьется его сердце. И как в ответ стучит мое. Ровно, тихо, убаюкивающе. И я тихо-тихо проваливаюсь в сон.

В его кровати.

Дома.

Она спит – у меня, в моем доме, в моей кровати, а я лежу рядом и слушаю как она дышит. И думаю – первый раз в моей постели. Почему так? Мы вроде же встречались - и я ни разу не привез ее к себе, ни разу не остался у нее на ночь, и мы никуда не ходили вместе... вообще никуда.

«Вот именно – вроде же…».

Поэтому и встречались на работе или у нее, да и то всего несколько раз. И сюда – сюда никогда.

И я считал, что так правильно. Что если не впускать человека в свое пространство - потом не будет пусто.

Умный. Был.

Она ушла осенью. И как-то разом, одним махом: уволилась и буквально через пару дней прислала сообщение, что все. Между нами - все. Просто сообщение - без звонка, без разговора.

Хотя я, честно, был уже готов. Потому что видел их… за неделю до увольнения. Просто стоял у окна в офисе и увидел: она выходила из подъезда, в серой куртке, сумка через плечо. А он ждал на ступеньках: высокий, молодой, модный какой-то весь – одет во что-то вроде балахона, кроссовки яркие, татуха по шее вверх, стрижка – выбритый затылок, а сверху хвост… Я даже хмыкнул, помнится. Она вышла, он подошел, что-то сказал, и она расхохоталась… и лицо такое стало… счастливое. А потом она потянулась и поцеловала...

Я отошел от окна. Вернулся к столу. И просто продолжил работу.

«А что было делать?».

Поэтому когда пришло сообщение - уже был готов: выбрала его? Ну ок, ее право.

Только стало - как-то... Черт, трудно описать. Хотя… это именно те слова и есть: мне стало «как-то», просто «как-то». Жил, работал, принимал решения, подписывал договоры, строил объекты. Все шло как и раньше.

Но - «как-то».

Я не звонил, не писал, не задавал вопросов. Зачем? Она все решила и поставила точку. Если бы она хотела – она бы… сама… Ведь люди, которые хотят объяснить - объясняют. Она не объяснила.

Значит - незачем.

Я принял, жил дальше. Только так и не завел себе больше никого. Как будто просто не встретил. И не понимал тогда почему.

Сейчас понимаю.

А через два года – ее имя на экране телефона. И сердце… сердце бумкнуло. Я еще подумал – что за херня? Мне сорок один год, я взрослый мужик, а оно бумкает как в семнадцать.

Взял трубку, назначил встречу, положил трубку. А оно – оно опять бумкает. Я даже рассмеялся, помню, в голос: «ты что Велехов, вспомнил старшие классы школы? Когда Ленка Чудинова тебе портфелем по голове стучала, а ты радовался как идиот…».

А на следующий день она пришла, начала что-то про сделку, про «отработаю», а я сидел и думал: что-то случилось. Вот сразу же понял: держится прямо, говорит правильно, но глаза - другие. Как будто у нее что-то сломалось внутри.

И, конечно, согласился. Хотелось понять – что случилось. Хотелось… помочь?

Вру. Хотел ее. Просто она пришла. И все.

«Если она будет рядом – все будет как тогда…».

Ага… Щас.

Ничего не было «как тогда». Ни пока она была здесь, в этом доме, ни когда мы поехали в отель. Я же знал что будет одна кровать. Знал и представлял… как это будет. А она – она тихо легла на край кровати: закрытая и какая-то хрупкая, маленькая.

Я лежал рядом и думал - раньше она была другой. Горячей. Смеялась легко, говорила быстро, спорила - до последнего, до победы. Я скучал по этому. Именно по этому - по тому как она спорит и смеется. Но она изменилась.

«Как птица, которая налетела на стекло: живая, но что-то внутри сломалось».

Ночью я проснулся - ее не было рядом. Повернул голову – вижу: ушла на кушетку, лежит там - свернулась в комочек, ноги подтянуты, без одеяла, холодно.

Я встал, подошел, взял на руки - она легкая, удивительно легкая - отнес на кровать. Накрыл.

Она спросила - зачем ты согласился? Зачем все это?

Я стоял в темноте.

- Думал будет весело, - сказал я.

- И?

- Скучно.

«Ляпнул, блять».

Ведь было не скучно, а… просто… по-другому. Потому что она не та. Та моя Маруся которую я помнил - веселая, острая, горячая - куда-то делась. Осталась другая. Маленькая и несчастная. И я не знал, что делать с этой другой. Как ее расшевелить? Как сделать так, чтобы ей стало как раньше – легко и весело. Как убрать эту тяжесть? Из нее. Из себя.

Ушел из номера. Ходил по коридору. Курил во дворе - давно не курил, а тут закурил. Думал - и правда, зачем я согласился?

«Это была плохая идея, потому что ей плохо рядом со мной».

С этой мыслью и жил весь следующий день, вечер. С этой мыслью и сидел ночью на кухне, лакируя ее стаканом виски. И тут она пришла – глаза опущены, плечи тоже. И во мне что-то треснуло – полезла злость, ревность, все то, что я носил в себе эти два года. Вопрос вырвался сам: «почему ушла». А ответ… ответ оказался неожиданным «ты не держал».

«То есть она хотела, чтобы я ее удержал?».

Встал, подошел, взял за подбородок, заглянул в эти серые глазищи. И провалился туда, как раньше. И не удержался – губы сами потянулись - медленно, осторожно - потому что два года не целовал ее и забыл, как это... а прикоснулся и вспомнил сразу.

Она ответила. И все что было потом - на столе, на барном стуле - это был не план и не месть. Это было - просто она. Наконец она. После двух лет.

Хорошо было. Лучше, чем помнил.

Но вот только когда все закончилось я вдруг понял – это все лишнее, ненужное. Не мне – ей. Посмотрел на нее и понял как-то сразу, что она не со мной, что она – не вся со мной. И подумал – ну да, девочка просто мстит своему Алексею. Всей этой ситуацией мстит и сексом со мной мстит. Ну что же, так значит так.

И я сказал - поздравляю, ты свою часть сделки выполнила.

Больно сказал. Знаю. Скинул на нее свою боль – мудак. Но тогда – тогда подумал, что так и надо, что так правильно. Все правильно сделал.

«Мудак».

Но потом был этот благотворительный вечер и этот Алексей. И я вдруг понял – нет, дело не в том, что я – орудие мести, которое она использует чтобы вернуть его. Дело в том, что он – конченный, а я и правда могу помочь. Мне тогда захотелось взять и раздавить его прямо тут, как клопа, как таракана. И кажется, он это понял, свалил… но потом вернулся и вывалил это все.

«Беременна».

Меня как током прошибло. Хотелось уже не просто раздавить его, а уничтожить – полностью, окончательно, бесповоротно, чтобы не мокрое место, а пустое… пустое место… как будто его и не было никогда. А ее – ее схватить в охапку и закрыть собой от всего этого гребанного мира, где живут и прекрасно себя чувствуют вот такие вот Алексеи. А она – она, конечно, тут же выпустила колючки. Но я подумал – это нормально, это Маруся, она по-другому не умеет.

А потом… потом я увидел этот ебучий букет и эту ебучую карточку!

«Она к нему решила вернуться? К этому уроду?!».

Удивительно, но я тогда не подумал «она опять уходит к нему», я подумал «как это вообще возможно?!».

Он – хуже таракана, он – пустое место, а она дает ему шанс? И когда она пришла и что-то лепетала про «отца ребенка», про то что «он имеет право», про то что «мама сказала» - я смотрел на нее и думал: и вот с этой женщиной я хотел… эту женщину я решил рядом…

А потом позвонил Василий.

- Авария. Ее такси. Я видел. Она без сознания.

- В какую больницу везут?

- В городскую.

- Нет. Вези к Семенычу. Я звоню ему.

Семенычу я позвонил пока шел к машине. Он взял трубку после первого гудка.

- Беременная, - сказал я. - Небольшой срок. Авария. Едут к тебе.

- Понял, - сказал он. – Приму сам.

Все что было - умные мысли, страхи, анализ, разбор полетов - исчезло. Осталось одно. Она.

Ехал и думал только - пусть будет хорошо. Пусть оба будут хорошо. Оба - я понял это тогда в машине. Что думаю про обоих. Что мне не все равно. Совсем не все равно.

Семеныч вышел когда я приехал.

- Как она.

- Смотрим.

Я кивнул и сел на стул – прямо там, в коридоре.

Ходил. Садился. Ходил снова. Семеныч вышел через двадцать минут.

- Все хорошо. Оба.

Я выдохнул. Впервые за весь вечер - по-настоящему выдохнул. Потом пошел к ней в палату – когда уже можно было. Просто сидел и смотрел. Даже не думал ни о чем особенно. Кроме одного – «они в порядке».

Когда ее выписали – сказал везти ко мне. Но когда она приехала – внутри все сжалось. Подумал - зачем, зачем я это сделал? Зачем мне все это? Чтобы она отлежалась, а потом опять рассказала про то что «он – отец».

«Оказалось, что я – идиот».

Она очень доходчиво и очень честно – впервые за всю нашу историю – показала мне какой я идиот. Точно, четко, по пунктам – «ты, Велехов, тупая скотина, которая ничего не понимает в женщинах и в отношениях!».

Не такими словами, конечно, но смысл был именно такой. И я психанул, ушел, но потом – пять шагов до лифта, семь этажей вниз – я понял, что она права. Что это не только она – дура. Нет, она вообще не дура. Что это я – дурак.

Нажал кнопку лифта – семь этажей вверх – и пока поднимался думал: я проебал – почти совсем – лучшее что было в моей жизни, потому что нихрена, вот вообще ни хрена не понимал.

«Не понимал и не умел».

Сорок один год, бизнес, бабки, репутация – а про женщин и отношения остался где-то в пятом классе. Или даже в детском саду.

«Блестящее открытие – поздравляю!».

И я вернулся и наконец-то открыл рот, и наконец-то сказал – человеческим языком, человеческими словами – все что думал тогда и сейчас. Криво, коряво, как придурок – но сказал. А она – она поняла. Вот даже мое тупое мычание про «мне никто не нужен» поняла.

«Девочка моя. Прекрасная, умная, сильная, чудесная, нежная. Моя».

- Вот так и надо ей сказать, - шепчу сам себе. – Надо так научиться. Это не мой язык - слова, объяснения, все вслух. Но для нее - выучу. И буду говорить. Медленно, с паузами, неловко. Но буду.

Поворачиваю голову.Она спит – спокойно дышит, даже как будто чуть улыбается во сне.

Аккуратно протягиваю руку, убираю со щеки волосы, потом поворачиваюсь на бок, закрываю глаза.

«Я сделаю все чтобы ты была счастлива».

Чтобы мы все были счастливы.

Катя звонит в субботу.

- Я к тебе еду, - говорит она. - Колька сидит с детьми.

- Кать…

- Маруся. Ты пропала. Пишешь «все хорошо» и молчишь.

- Кать… я не дома…

- А где?

Я смотрю на Руса. Он сидит напротив с кофе и делает вид что читает. Не читает.

- Ну… я у Руса… и сюда долго ехать… Мы за городом, - мямлю.

- Мы, - повторяет Катя. И я слышу в ее голосе не только удивление, но и как будто радость. – Ну и отлично, что мы. Я готова познакомиться!

- Но…

- Адрес, Маруся.

Вздыхаю. Скидываю.

Приезжает через полтора часа. Выходит из такси, смотрит на дом. Потом на Руса который стоит чуть сзади. Молчит секунду. Потом смотрит на меня с таким видом что я немедленно хочу провалиться под землю.

- Ну и отлично, - повторяет она то, что сказала по телефону. И теперь эти слова звучат окончательно и бесповоротно, без сомнения.

- Катька…

- Я же говорила, - делает большие глаза. – Здравствуйте, - это уже Русу. - Я Катя.

- Руслан, - говорит он.

- Знаю, - говорит Катя. - Наслышана.

На его лице появляется легкое смущение, сменяющееся любопытством

- Хорошее? - спрашивает он.

- В основном, - говорит Катя. – Я пирог привезла. Можно на кухню?

На кухне Катя разворачивает пирог - душистый, еще теплый. Потом поднимает глаза на Руса.

- Хороший дом.

- Спасибо, - говорит Рус.

- Маруся говорила про сад, - Катя смотрит в окно. - Яблони.

- Да.

- Она любит яблоки. Кислые особенно. С детства.

Я смотрю на нее.

- Катька.

- Что – Катька? Это просто информация. Ножи у вас где?

Рус достает нож, потом ставит чайник.

Мы втроем сидим на кухне. Едим пирог. Катя расспрашивает про дом - практично, конкретно, как умеет только она. Рус отвечает. Коротко, но отвечает. Катя кивает. Я сижу и думаю что они странно похожи - оба говорят мало, оба по делу, оба смотрят в суть.

- Маруся говорит, что вы смотрели на лягушку, - говорит Катя вдруг.

Рус таращится.

- По видеосвязи, - уточняет Катя. - Племянник нашел.

- Да, - говорит он.

- Хорошая лягушка?

Рус пожимает плечами

- Обычная, - говорит он. - Зеленая.

- Ну и правильно, - говорит Катя. - Самые лучшие лягушки - обычные зеленые.

Я смотрю на нее. Потом на него. Он смотрит на Катю с легкой улыбкой, она улыбается в ответ.

- Еще пирога? - спрашивает Катя.

Через час Катя уезжает – дом, дети, заботы. Я выхожу проводить до такси. Она обнимает меня у ворот.

- Хороший мужик, - говорит она тихо

- Ты уже говорила.

- А такое не жаль и повторить, - отстраняется, смотрит на меня. - А вообще как?

- Хорошо.

- Честно?

- Честно, Кать. Хорошо.

Она смотрит на меня секунду. Кивает.

- Тогда ладно, - говорит она.

Еще раз прижимает меня к себе, потом садится в такси и уезжает. Я возвращаюсь в дом.

- Она всегда такая? - спрашивает Рус, когда я захожу на кухню.

- Всегда.

- Хорошо, - говорит он.

Маме я звоню сама. В субботу утром. Рус еще спит, а я тихонько встаю, одеваюсь, выхожу на кухню, ставлю чайник. Смотрю на сад в окно.

«Надо позвонить».

Набираю.

- Маруся, - берет сразу. – Я уж собиралась сама звонить – сколько дней от тебя ни слуху, ни духу. У тебя все в порядке?

- Мам. Мне нужно тебе кое-что сказать. Только не пугайся.

- Что случилось?

Голос конечно же сразу испуганный. И зачем люди говорят «только не пугайся» - так же еще страшнее становится!

- Со мной все хорошо! Честно. Только… я попала в аварию. Ехала на такси и в нас врезалась другая машина. Но все хорошо! Правда! Только легкое сотрясение, меня привезли в больницу, посмотрели. Малыш в порядке.

Молчит, дышит. Вроде не плачет?

- Мам?

- Я тут, - говорит она тихо-тихо, но слез в голосе не слышно - Почему же ты сразу не позвонила?

- Не хотела волновать. И правда - все обошлось.

- Маруся, - а вот теперь уже всхлипывает. - Дочь в больнице - а я не знала…

Горло перехватывает.

- Прости, - говорю я.

- Я сейчас же к тебе приеду! Малины привезу… и поесть. У тебя же, наверное, ничего нет поесть?

- Ма… да я не дома… я за городом. У Руслана - ну, того самого Велехова. Его водитель видел аварию, остановился. Рус велел везти в хорошую клинику. Потом забрал оттуда. Врач сказал несколько дней покой - здесь лучше, воздух, места больше. Я не одна, мам.

Молчит. И я понимаю, что она… как будто обрабатывает информацию. Я почти слышу как она думает.

- Таааак, - тянет. - А этот твой Велехов - он там? С тобой?

- Да.

- Ну что же…, - откашливается. - Адрес скинь.

Я слышу шаги за спиной. Рус заходит на кухню.

- Мам.

- Маруся, - голос не терпит возражений. - Ты была в больнице. Я не знала. Сейчас ты где-то за городом у незнакомого мне человека.

- Ну мам, зачем? И ехать далеко!

- Я хочу сама увидеть… убедиться… что с тобой правда все хорошо.

Я скашиваю глаза на Руса. Смотрит. Потом кивает.

- Он не против, - говорит Рус в полголоса.

Я вздыхаю.

- Сейчас скину адрес.

Они приезжают после обеда. Мама выходит первой - быстро, как всегда. Папа выходит следом. Молчит. Смотрит на дом. Потом на Руса. Потом на меня. Кивает.

Мама в три шага подлетает ко мне. И устраивает пристальный осмотр – с ног до головы. Я сглатываю. Ну выгляжу я уже и правда неплохо, хотя синяк на луб еще остался. Пожелтел, но есть.

Она смотрит. Молчит секунду.

- Все хорошо, - говорю я.

- Вижу, - говорит она тихо. А потом делает еще шаг и обнимает.

Мы стоим так несколько секунд - и мама отпускает, поворачивается к Русу. Он стоит спокойно. Выдерживает взгляд.

- Здравствуйте, - говорит он.

- Здравствуйте, - говорит мама. Смотрит еще секунду. - Заходим?

На кухне мама сразу достает что-то из сумки - привезла еды конечно. Рус говорит не надо. Мама говорит надо. Он кивает, поворачивается, достает из шкафа тарелки. Мама деловито раскладывает.

Папа стоит чуть сзади, потом делает несколько шагов, садится на стул, смотрит на Руса.

- Это вы ее… в больницу?

- Водитель. Он увидел аварию – ехал следом. Позвонил мне.

- И ты… вы… приехал?

- Да.

Папа молчит. Смотрит.

- Строитель? - спрашивает наконец.

- Девелопер.

- Это строитель, - говорит папа.

- В некотором роде.

- Дом сам строил?

- Да.

- Хорошо строил, - говорит папа, и это звучит не как комплимент, а как честная оценка.

Они замолкают. Двое которые умеют молчать - молчат нормально. Я смотрю на них и думаю что это странно и хорошо одновременно.

Мама наконец пристраивает всю еду на тарелках – котлеты, пюре, соленые огурчики – свои собственные, булочки с корицей. Смотрит на все это, как будто проверяет еще раз раскладку и качество. Потом удовлетворенно кивает и садится рядом с папой.

Смотрит на Руса. Долго. Он выдерживает - не отводит взгляд.

- Маруся... вам же все рассказала? Про все свои… обстоятельства?

- Да.

- И?

- И – все хорошо, - говорит он просто.

Мама смотрит на него.

- Ну тогда… давайте поедим? Только чайник бы еще…

Рус отворачивается, идет к чайнику, а я вижу как мама чуть кивает сама себе. Тихо. Почти незаметно.

После обеда они сразу начинают собираться домой. Мама суетится со своими судочками. А папа… папа встает. Идет к Русу. Протягивает руку. Рус протягивает в ответ. Пожимают. Папа молчит. Рус молчит. Потом папа кивает - один раз, коротко.

Когда мама все укладывает, мы выходим. Я провожаю их до машины, Рус остается на крыльце – дает нам время и возможность перекинуться парой слов.

- Мам, - говорю я.

- Тихо, - говорит она. - Дай обниму.

Я киваю, она сжимает меня – крепко-крепко. Стоим так немного. Потом отстраняется. Смотрит на меня.

- Ты хорошо выглядишь, - говорит она тихо.

- Синяк еще остался.

- Я не про синяк, - чуть улыбается. - Глаза живые. Давно не видела такие.

- Ма, - чувствую, что краснею.

- Как будто он хороший человек, - кивает.

Папа чуть кашляет сзади, я оборачиваюсь, он тоже кивает. Типа – «да, хороший». Я киваю в ответ. Они идут к машине, садятся. Папа заводит мотор, мама машет мне из окна. Я поднимаю руку в ответ. Смотрю как уезжают, потом поворачиваюсь, иду к крыльцу, встаю рядом с Русом. Он молчит.

- Рус?

- Что.

- Мама сказала «хороший человек».

- Да?

- Да. Это много значит. У нее.

- Понял, - говорит он.

Мы идем обратно. В дом. Тепло. Тихо.

«Слышишь?»- думаю я. -«Бабушка сказала хороший человек. И сказал, что глаза живые. Дедушка пожал руку. И тетя Катя приезжала с пирогом и сказала - ну и отлично. А дядя Усик стоял и выдерживал все это с совершенно невозмутимым видом».

«Он справился».

«Мы все справились».

«Кажется - у нас получается».

Декабрь. Я стою у окна и смотрю на сад. Яблони голые - ноябрь обобрал последние листья. Снег лежит на ветках тонко, аккуратно, как будто кто-то специально его туда присыпал. Скамейка у забора белая.

Красиво.

Живот мешает стоять у подоконника - я уже не могу вплотную, приходится чуть отступать. Пять месяцев. Заметно - не скроешь, не спрячешь, вот он, всем виден. Я кладу руку.

«Слышишь?»- думаю я. -«Смотри как красиво. Снег. Яблони. Это наш сад».

«Наш».

Снизу - звук. Рус пришел - я слышу как он снимает куртку в прихожей, ставит сумку. Потом шаги. Лестница.

- Ты что не внизу, - говорит он с порога.

- Смотрю на сад.

Он подходит. Встает рядом. Смотрит. Молчим.

- Красиво, - говорю я.

- Да.

Он смотрит в окно. Я смотрю на него. Профиль. Темные волосы - чуть отросли. Виски светлее чем летом - или мне кажется. Серьезный как всегда.

- Рус.

- Что.

- Ничего. Просто.

Он скашивает глаза. и улыбается. Тепло, ласково. Да – он так умеет. Теперь я это знаю.

- Идем вниз, - говорит он. - Холодно у окна.

- Не холодно.

- Маруся.

- Иду, иду.

Детская на втором этаже рядом с нашей спальней. Я захожу каждый день - просто посмотреть. Желтые стены - теплые, солнечные. Белая кроватка. Игрушки. Вещички в шкафу и комоде. Полка с книгами которые я уже купила - рано еще, но купила.

Когда только начали ее готовить, он сразу ткнул пальцем в коллаж из желтых цветов. Спросил: «какой именно?». Я подняла на него глаза: «почему желтый». Он пожал плечами – «ты говорила, что любишь желтый, разве нет?».

Алексей пишет раз в две-три недели. Коротко - как ты, как малыш. Я отвечаю – тоже коротко, исключительно по делу, ничего лишнего и ничего личного. Хотя я, конечно, в курсе – спасибо соц.сетям – что Лиана к нему так и не вернулась. Хуже того, она еще и растрезвонила по секрету всему свету что он "тот еще мудак". Я еще подумала тогда – вот как мстить надо было: написать все как есть, рассказать всю историю «от и до» на своей странице – и не пришлось бы ничего вот этого выдумывать.

Но с другой стороны, тогда бы я не пришла Руслану…

Рус конечно знает, что Алексей пишет, и что я отвечаю. Но больше не возражает. Хотя, если честно, я пока вообще не понимаю как дальше с этим всем быть. Потому что мне хочется, чтобы именно Рус… был… папа.

Но пока я не готова это с ними обоими обсуждать. Да, все еще не готова. Может быть глупо и инфантильно, но я, как оказалось, и не была особенно взрослой во всех этих муже-женских вопросах. Умная и сильная Маруся Чащина оказалась очень глупой девчонкой. Дурой.

Ну что же делать. Так значит так.

Катя приезжает в субботу. С Соней - Соня уже ходит уверенно, топает по дому серьезно и деловито. Находит кота, который недавно стал жить с нами.

Это конечно еще одна странная история. Кот просто однажды появился на пороге, да так и остался. Рус сказал, что кот просто сам пришел. Я ответила, что коты просто так не приходят.

Сейчас кот сидит у камина. Соня садится рядом. Они смотрят друг на друга с одинаково серьезными лицами.

- Как его зовут? - спрашивает Катя.

Я смотрю на Руса. Он смотрит на кота.

- Никак, - говорит он.

- Надо назвать, - говорит Катя.

- Пусть Маруся называет.

Я думаю.

- Дипломат, - говорю я.

Все смотрят на меня.

- Потому что молчит и наблюдает, - объясняю я.

Рус смотрит на меня секунду.

- Хорошо, - говорит он.

Катя фыркает. Соня гладит кота. Кот - Дипломат - закрывает глаза.

Вечером Катя собирается домой. Мы стоим у ворот. Темно, холодно, изо рта пар.

- Ты как? - говорит Катя тихо.

- Хорошо, - говорю я.

- Честно?

- Честно, Кать. Хорошо, - я думаю. - Хорошо это слабо сказано. Но другого слова нет.

Она смотрит на меня.

- Есть слово, - говорит она. - Просто ты его боишься вслух говорить.

Я молчу.

- Счастлива, - говорит она. - Вот слово.

Я смотрю на нее.

«Счастлива».

- Езжай, - говорю я. - Сонька извелась уже в детском кресле. Она смеется. Садится в машину. Уезжает.

Дома тепло и огонь в камине. Дипломат у огня. Рус на диване - читает что-то. Я сажусь рядом. Он поднимает руку - я подвигаюсь ближе, он кладет руку мне на плечо.

Молчим. Я смотрю на огонь. Думаю про желтую детскую. Про кота который сам пришел. Про маму с папой, которые приезжают к нам каждый выходные. Про ромашку которая всегда в шкафу над плитой.

Про «ты мне нужна. Ты и то что внутри тебя».

- Рус, - говорю я.

- Что.

- Я думала все будет по-другому. В смысле - жизнь. Я планировала совсем другое.

- И?

Я смотрю на огонь.

- Получилось лучше, - говорю я. - Мне очень хорошо с тобой.

- Я рад. Очень.

И рука чуть крепче на плече.

Это его ответ.

Я знаю.

Конец