Konečná stanice, Praha, 1971.

Перевод Н. Беляевой.

У окна в конце коридора неподвижно стоял старый человек в пиджаке с квадратными плечами; таких давно уже не носили. Внизу, в просветах сучьев столетних дубов на дамбе виднелась отливающая зеленью поверхность пруда. Но Богдан Павлус смотрел вверх; там, под драматическими тучами, еще наполненными последним вьюжным снегом, медленно и будто бесцельно летала большая стая ворон. Ветер с шорохом гнал по дороге прошлогодние листья, но в беспокойном круженье кричащих птиц угадывалось предвестие весны.

Богдан, испытывая какую-то досаду, уже собрался было уходить, но тут заметил на дороге деда Магиерку. Даже незначительное действие вносит оживление в размеренный ход здешнего времени; да и куда торопиться?

Старичок, видать, уже довольно долго бродил по аллее: он похлопывал руками без варежек, зябко кутался в чиненый-перечиненый ватник. Из-под видавшей виды кожаной фуражки торчали черные наушники: хотя морозы прошли, но Магиерка верил, что так он на старости лет лучше сохранит уши, в которых он из всех органов чувств по некоторым соображениям нуждался более всего. Однако сейчас он сдвинул наушники на виски, и Богдан вскоре понял почему: от городка по дамбе шла легковая машина.

Она замедлила ход, как всегда замедляют его в этих местах воскресные посетители, приближаясь к цели, и в конце аллеи свернула на площадку перед Иерусалимкой. Магиерка топтался на месте и, оборачиваясь поглядывал вслед автомобилю. Гости, наверное, уже скрылись в здании, и дедок медленно вновь двинулся в путь. Вдруг, завидев следующий автомобиль, он ускорил шаг. Ну и скорость! — в его-то годы да при ревматических ногах! Потом он остановился в неуверенности, поднял было руку — машина прошла мимо, увлекая за собой шлейф поднятых листьев. На этот раз она в конце аллеи поворотила в другую сторону, к замку. Магиерка, не двигаясь, глядел вслед автомобилю, пока тот не въехал через ворота на первый замковый двор.

Из-за туч вылезло солнце; еще беззубое, оно скорее притворялось, будто греет. Старые дубы раскинули свои ветки, над самой водой; выбрав себе сук, дед Магиерка уселся на него, подставил лицо солнцу. Хорошее место нашел, отметил про себя Богдан — оттуда виден большой участок шоссе, бегущего от городка.

Магиерка раскачивался на суку; он набил трубку и терпеливо сторожил дорогу. Богдан покачал головой: такой заводной, беспокойный старичок — а какая выдержка.

В противоположном направлении проследовал «газик» пограничников; по-видимому, офицеры едут поразвлечься в городок или же на все воскресенье куда-нибудь еще дальше, в глубь страны.

Ожидание затягивалось, и дедок, должно быть, рассудив, что никого не дождется, глянул по сторонам и закачался на суку, как мальчишка; даже ноги поднял. Потом пошел обратно к дому.

Стая ворон взлетела над белым замком. Богдан Павлус все стоял у окна. Пробыв там еще какое-то время, он, возможно, увидел бы, как подъезжает следующий посетитель. Но Богдан пошел прочь. Что ему до воскресных посетителей или до машин, просто так проходящих мимо? Только… иметь когда-то машину, а потом оказаться без нее — это совсем не то, что никогда ее не иметь.

В коридоре ему встретилась старшая сестра Виргиния. Она вела даму в шляпке, с черной бархоткой на сморщенной шее, со странной каракулевой муфтой на одной руке. Узенькая спина так круто выгибалась сразу же за шеей, что казалась высоко посаженным горбом.

— Наша новая пансионерка, — весело представила ее сестра Богдану. Пани с бархоткой семенила, как испуганная курочка; в ее черной шляпке угадывался иной мир, во взгляде сквозила неуверенность. Виргиния убежала, Богдан с дамой остались на минуту наедине.

— Что такое говорит сестра — ведь я здесь пробуду дня два-три, не больше! Сын привез меня на исследование: здесь как будто превосходный специалист по внутренним болезням — светило в области поджелудочной железы и желчного пузыря…

Виргиния уже возвращалась, по-видимому, комната была в порядке.

— Пока что вы будете жить вместе с одной пани, бывшей бадмейстериной в Марианских Лазнях, вы наверняка найдете с ней общий язык. Переодевайтесь, устраивайтесь…

— Да стоит ли — из-за двух-то дней? Сын мне столько всего напаковал — целый чемодан, к чему, право. Мальчики никогда не знают, что нужно, — невестка разобралась бы, что и как, но они развелись полгода назад… Вам удивительна моя муфта, да? — сказала она, обращаясь к Богдану после минутного замешательства. — У меня дурное кровообращение, легко коченеют руки, так что даже пальцы не разогнешь… — Старая дама говорила больше, чем ей хотелось бы, и было видно, что это ее сердит.

Богдан предпочел ретироваться. Ему уже с утра было не по себе: после довольно длительного перерыва опять появилась слабая, тупо-сладковатая тошнота. Вчера принимал врач; на двух скамейках у дверей медпункта, как обычно, плотно сидели действительные и мнимые больные: различить их было трудно, разве лишь по тому, что вторые громче требовали выражения сочувствия со стороны соседей. Ни за что на свете не согласился бы Богдан сидеть вместе с прочими на белой скамье в первом этаже. Сердцу артиста ближе вера в чудо, чем в строгую и холодную науку: возможно, поэтому он отдает предпочтение душистым отварам трав деда Магиерки, а не химии докторов.

— Перед едой ой, после еды гой: так поначалу ведет себя язва желудка, — рассудительно сказал дед Магиерка, когда Богдан присел к столу, возвышавшемуся посреди делового беспорядка: помещение старичка скорее напоминало универсальную мастерскую, чем комнату в образцовом заведении — но сестры уже давно махнули на Магиерку рукой.

— Доктора ищут только причины больных внутренностей, забывают про расположение души, а в этом-то все и дело. Ежели живот болит у влюбленного — ему хороша цирцея, а случись желудочная колика у бирюка — ему лучше душица, иначе говоря origanum majorana. Ну так как, заварить майорану?

На каждом этаже есть место для малой стряпни пансионеров. Но Магиерка, конечно, презирает плиту, на которой старухи варят кофей; несмотря на запрет, в своем битком набитом дупле он прячет собственного изготовления кипятильник. (Прежний, от которого полетели пробки во всем доме, от подвала до чердака, у него не так давно нашли и изъяли.)

Вода в ковшике мигом закипела; на столе Магиерки внимание Богдана привлек прямоугольный листок бумаги: на нем лежали вырезанные из картона квадратики, кружочки, прямоугольнички.

— Это я так, на всякий случай, расставляю мебель, когда поеду отсюда в новый дом: мои молодые и мне там секцию строят. Койка, шкаф, а вот этот хлевушок — верстак с тисками, будет заместо стола.

— А кружочек — дедушкино кресло?

— Кружочек — это сверлильный станок. Кое-что в домишке наверняка со временем потребует ремонта, а у Гинека, сына то есть, возмести ему господь хоть в моих внучатах, отродясь обе руки были левые.

В дверь постучали. Это не сестра, та вошла бы без стука. Магиерка пошел отворять: пани Софи. Заглянув деду через плечо, нашла глазами Богдана.

— Нам не хватает четвертого для партии, пан Павлус. Майор с паном деканом уже за столом.

Давно бы ему пора привыкнуть, а вот нет, каждый раз его вновь изумляет контраст: тоненькая, щуплая, как червячок, — а голос — будто великан вещает со дна пропасти.

— Не испытываю ни малейшей охоты. В воскресное утро…

— Воскресенье ничем не отличается от других дней. Или вы ждете посетителей?

Богдан опустил глаза. Софи выжидательно опиралась на трость с серебряным набалдашником.

— Люди должны бы идти навстречу друг другу. Вам тоже однажды понадобится пан декан, когда станет худо.

— Ежели дозволите вмешаться, — заговорил Магиерка. — Как-то оно неравномерно получается: пану Павлусу пан патер понадобится всего один раз, а бывают случаи, когда и не успеешь патера разыскать. Вы же требуете пана Павлуса восемь разов в неделю.

— Вы знайте глядите свои болиголовы. — Пани Софи ударила тросточкой в пол. — Воняет тут у вас, как в средневековой аптеке.

— Кто бы мог подумать, что вы столько помните. — Магиерка закачал белой головой.

— Все равно доктор в один прекрасный день выбросит ваши адские зелья на помойку! — Иссушенная кожа пани Софи потемнела под слоем пудры и приобрела оттенок ее сиреневых чулок.

— Вряд ли, — усумнился Магиерка. — Он давеча приходил ко мне, очень вежливо спрашивал, нет ли у меня маленько росянки, еще ее зовут росинка солнечная.

Богдан хмуро смотрел в проем двери: каблучок высокого шнурованного ботинка с тонкой подметкой и уродливо выдающейся косточкой механически постукивал об пол. Рядовые обитатели Иерусалимки ходят в помещении в домашних шлепанцах: попробовала бы какая-нибудь из сестер рекомендовать нечто подобное пани Софи!

— И какой он декан — приходский поп! — выбросил Богдан последний жалкий козырь.

— Душицу возьмите с собой, — подал ему кружку Магиерка. — А то чего ради я с этим возился?

Богдан с неохотой уселся за круглый столик в расширяющейся части коридора. Широкое окно давало много света, два олеандра и побеги традесканции, пышными каскадами ниспадавшие с полочек на стене, делали этот уголок зеленым оазисом посреди холодного сумрака коридоров. Пани Софи, питавшая некоторую склонность к преувеличению, приглашала иногда своих партнеров на пульку в зимний сад.

— Играем два роббера? — спросила она; никто не мог объяснить, почему она и в тепло натопленном коридоре надевала для игры нитяные митенки. А поскольку пани Софи всегда была готова к карточной игре, то эти митенки из давних времен почти никогда не покидали ее рук.

Партнеры быстро вошли в азарт, мир для них перестал существовать, но Богдана игра сегодня не занимала, как все, что он когда-либо делал по принуждению. Ему мешала музыка, лившаяся из висевшего на стене репродуктора, сзади слишком грел радиатор.

— Две на бубнах, — прогудел священник.

Взгляд Богдана блуждал вокруг. Он старался избегать лиц сидевших за столиком: ничего нового они ему не скажут. Он знал, что тяжелые, обвисшие щеки священника напомнят ему бульдога, раздражал также его нервный тик; сосед Богдана по комнате все время подергивал лысой головой, как будто в чем-то сомневался. Потом началось то, чего Богдан нервозно ожидал: в пылу игры священник громко дышал: когда ему шла карта, он кряхтел от волнения.

По правую руку от Богдана вертелась захваченная игрой пани Софи, напротив неподвижно возвышался Майор. В зависимости от хода игры у него поднимались и опускались брови: единственное движение в напряженном кожаном лице.

Священник, пани Софи, Майор — три лица, знакомые до омерзения. В глазах Иерусалимки вместе с Богданом и еще несколькими — представители здешней элиты: если Богдану иной раз хочется сыграть в бридж, он безнадежно обречен сидеть с этими тремя, и ни с кем больше.

— Три на пиках, — объявил священник.

Богдан играл рассеянно, из чувства молчаливого противодействия хоть глазами убегал от карт. У противоположной стены стояла витрина. Раз десять на дню проходит он мимо нее — это такое же невоспринимаемое оформление коридора, как олеандры, или репродукции с картин Брожика[5] на стене. Некая постоянная экспозиция творчества здешних обитателей: смешные фигурки из цветных обрезков, набитые опилками. Зверушки с нарушенными пропорциями. Художественное произведение из сосновых шишек, из коры и лыка, отполированных камешков. Картина голубя из голубиных перьев. Происхождение некоторых творений Богдану было неизвестно: они появились в те времена, когда его еще не было в Иерусалимке. Но добрая половина продукции принадлежала одному усердному создателю: деду Магиерке. Бывали дни, когда Богдан равнодушно взирал на эти наивные свидетельства неодолимости его творческого духа, но иногда они повергали его в ужас.

— Иду, — сказала пани Софи. Тросточка, прислоненная к стулу, соскользнула на пол, будто ее сдуло этим голосом; вежливый Майор живо нагнулся за ней: покойный супруг пани Софи был полковником, то есть в чине на два ранга выше.

Богдан проиграл.

Воскресенье, когда принимают посетителей, невезучий день. Может, конечно, и везучий, но не для всех.

Пани Софи извлекла старую коробку из-под пудры, полную одногеллеровых монеток, разменяла Богдану две монеты по десять геллеров, чтобы он мог заплатить проигрыш. Ни у кого из игроков никогда не было достаточно геллеров, но картонная коробочка с надписью «Coty» служила неисчерпаемым источником этих необычных финансовых средств[6].

Богдан невольно переводил глаза с карт на желтый ящичек на стене. Музыка напоминала Вагнера, но Богдан скорее чувствовал, чем знал, что это не Вагнер. Однако мелодия поражала монументальностью.

— Вы невнимательны, ведь я опять выиграю! — сказала его соперница в игре.

— Пани Софи умножает свой капитал для поездки за рубежи, — поднял брови Майор. Софи в свой семидесятипятилетний юбилей ошеломила Иерусалимку деянием, в истории дома неслыханным: она записалась в туристическую поездку на море.

— По геллеру играя, выиграть у вас столько денег — так это мне будет сто пятьдесят лет: а ставить по десять у вас всех, вместе взятых, не хватит великодушия. Да нет, у меня совсем другой план. — Она постучала пальцем по браслету из золотых пластинок. — А Гедвике я буду посылать оттуда открытки, раз в три дня.

— Какой Гедвике? — принудил себя спросить Богдан.

— Племяннице, что ждет моей смерти, как гиена.

— Но только будьте осторожны с загаром, — авторитетно заговорил Майор, немного в нос. — Первый день не более десяти минут, и сразу же в тень. Когда мы возвращались из Владивостока через Панамский канал, солнце стояло точно в зените, и многим…

— Да ведь лето еще впереди, — загудел священник и недовольно сдвинул шапочку больше к уху: шапочка происходила от старого берета, у которого был обрезан край, и напоминала епископское solideo: хвостик, торчавший вверх, придавал священнику несколько шутовской вид.

По коридору шла молоденькая светская сестра Итка с леечкой в руке, она на минуту остановилась возле четырех игроков.

Музыка кончилась, но диктор уже не объявил ни названия, ни композитора. Богдан старался удержать в памяти главную музыкальную тему, мысленно ее мурлыкая. Теперь он намеренно избегал смотреть на лица партнеров, чтобы не сбиться.

Итка медленно отошла прочь. Священник, перестав играть, уставился на нее, наблюдая, как она на ходу покачивает бедрами. Он легонько подергивал головой, мешки его щек колыхались.

Игра началась снова. Богдан проиграл и положил карты.

— У меня есть серьезная причина прекратить игру, простите.

— Но это безответственно! — услышал он за собой голос Софи. — Taktlos![7]

— Надеюсь, это не из-за того, что ему жаль грошей. Сходите кто-нибудь за сестрой Агеей, — сказал священник. — Так хорошо шла игра, просто радость. — Он застонал, как от боли.

Богдан вошел к себе в комнату. До сих пор он насвистывал мелодию про себя — теперь он мог ее напеть. Поморщился: ах, этот поповский запах старого козла. Он резко распахнул окно, нашел листок бумаги: прежде чем выйти, предпочел зафиксировать главную музыкальную тему на нотных линейках.

В библиотеке один-единственный читатель склонялся над вчерашними газетами: ревизор Фильц. Над роялем висели, по-видимому из чувства пиетета, две картины какого-то дилетанта, писанные маслом, вероятно, память по ком-нибудь из здешних обитателей. На одной из картин была изображена Иерусалимка с искаженной перспективой, на другой — вид на замок через пруд. Замок на картине выглядел гораздо импозантней, чем на самом деле, и имел на одну башню больше. На переднем плане плавали два лебедя в ненатуральную величину: судя по этим лебедям, Богдан заключил, что автор картин уже давно покойник и что лебеди ненадолго его пережили.

Он попытался проиграть мелодию на рояле. Еще и еще раз. Немного изменил ее. А если так? Повторил несколько аккордов, записал на нотной бумаге. Снова и снова проигрывал он эти несколько тактов. Фильц в углу за газетой громко прокашлялся. Богдан играл и играл, пытаясь найти собственный мотив интродукции, но ему казалось, что нечто подобное он уже слышал. Только где? Не похоже ли это на пассаж из «Травиаты»? Он погрузился в работу. Средняя часть вполне надежна, и начало, пожалуй, сойдет: еще бы придумать коду, и получилась бы так называемая характерная композиция.

Он поднял глаза на картину замка с фальшивой башней и погибшими лебедями. Он забыл снять ногу с педали, и последний аккорд звучал нескончаемо долго… Стиснув зубы, Богдан снова и снова играл исходную тему в новой своей обработке. Читатель в углу громко зашелестел газетами.

— Послушайте, читальня для всех, а не только для вас. Ваша трескотня мешает мне читать! Если б вы еще играли что-нибудь приличное!

Богдан обернулся:

— А что, по-вашему, приличное: «Барушкин военный вальс»?

— Вы бы были счастливы, если бы сочинили в жизни что-нибудь такое!

— Можно подумать, вы знаете, что я в жизни сочинял!

— Не знаю и знать не могу, — повысил голос старый Фильц. — Никогда не слышал о таком сочинителе! Я слышал — Сметана[8], я слышал — Францлегар, но Павлус — в жизни не слыхал! — от волнения у него дергался кадык. — Такого композитора даже пожарники из Оупиц не играли! — Он шлепнул желтой ладонью по свернутой газете, тонкая шея его надувалась снизу, напоминая узкий бокал, наполняемый пенящимся пивом.

— Черт бы вас побрал! — Богдан с грохотом захлопнул крышку; в недрах рояля тоненько дрожал дисгармонический аккорд.

Уже в коридоре он расслышал стоны, доносившиеся из-за дверей своей комнаты.

Какое-то удивительное гудение и пыхтение, олений трубный рев без видимой причины. Окно, разумеется, закрыто. Богдан подошел и резко его растворил.

— Что вы все стонете, пан патер?

— Вы не поверите, как от этого легчает. — Священник с усилием надевал обувь; он сидел на постели в вязаной жилетке и шумно дышал, грязный воротничок от сутаны лежал на столе.

— А почему вы, собственно, здесь, а не где-нибудь в богадельне для священнослужителей?

Священник покрутил шапоку на голове, но она так и осталась немножко набекрень.

— Стоит ли носить дрчова в лес и утешать словом божиим других слуг божиих? Профессионалы сами пусть разбираются со своей грешной душой: если я где и нужен, то прежде всего тут.

Сестра Итка с зеленой леечкой танцующей походкой прошла через комнату. С полочки на стене свисали пышные побеги: традесканция была чем-то вроде официально утвержденной типовой зелени Иерусалимки. А резная полочка под цветочным горшком принадлежала резцу мастера на все руки Магиерки: его почетный дар пану патеру. Сестра поднялась на стул.

— Не упадите, сестричка, — сказал священник. На удивление проворно вскочив с постели, он подпер Итку сзади. Он крепко держал ее за бока, и голова его часто подергивалась. Сестра оглянулась на Богдана, — вода полилась через край, — она отвела руку патера.

— Первое условие для того, чтобы проводить религию в жизнь, — это любовь ко всему живому, — процитировал Богдан слова из недавней воскресной проповеди, когда сестрица вышла.

За дверями звучали шаги, приветствия, шумные изъявления сердечности со стороны посещающих, а по временам и растроганный плач посещаемых. Но и воскресенью приходит конец, завтра вновь начнется будний день и таких будет шесть, один за другим.

Богдан опять встал у окна; ему было почти приятно, что за спиной гремит и непроизвольно шумно вздыхает священник. Богдан глядел наверх, в небо. По небу все плыли рваные тучи, в них был далекий мир и вместе с тем предвестие весны.

Нет, не отовсюду можно приехать в Иерусалимку в дни воскресных посещений. Может, и лучше, что Магда живет на противоположной стороне земного шара: кто знает, как бы все могло обернуться. Так или иначе, ясно одно: лучше, чтобы к тебе не приехали посетители из Австралии, нежели из Праги.

Он пошел прочь от окна; молодая пара вела под ручки старушку-пансионерку в платке и мягких туфлях. В авоське компот и несколько апельсинов, на лицах — снисходительно-ласковое выражение; в их одежде был иной мир — тот, что за пределами Иерусалимки. Молодой человек украдкой бросил взгляд на запястье: возможно, у ворот их ждет машина и им предстоит выполнить обширную программу воскресной загородной поездки.

Все ваши ссоры и свары разрешатся в лоне одного Отца Небесного, и очень скоро, говорит обычно дед Магиерка, вникая в какой-нибудь местный конфликт. Кто бы вы ни были в свое время — чиновные особы, фабриканты или их поденщики, — всех повезет из Иерусалимки один и тот же кабриолет: черная коробка с крестом на крышке; так к чему понапрасну заноситься?

Не так-то легко освободиться от чувства принадлежности к своему клану, пока тебя окончательно не унизит мучительная беспомощность старости, и потому, несмотря на все усилия директрисы соблюдать справедливость и равенство, здесь существуют комнаты лучших людей и комнаты тех, у кого даже длительное безделье не смогло сделать мягкой кожу на руках; между этими группами будто висит занавеска, легкая, кисейная, и, однако, сквозь нее одни других видят не очень отчетливо.

Если Магиерке приходит охота пообщаться с милыми его сердцу ближними — а такое случается довольно часто, — он первым делом направляется в комнату Алоиза Йонаша.

Магиерка уже довольно долго сидел на теплом калорифере, держа в руках округлую рамку с натянутой канвой, и разноцветными шерстинками вышивал предварительно намеченный карандашом сюжет: «Отец Отчизны Карл IV[9] у Карловарского источника». На одной из двух кроватей перед ним лежал хозяин комнаты Алоиз Йонаш, а на противоположной — старый Комарек, после второго удара. Глаза у Комарека были открыты, но мирские дела уже вряд ли занимали его ум.

Йонаш ухватился за перекладину над головой, чтобы немного утишить боль в парализованных ногах. Иногда они совсем ему не мешали, будто их и не было, но иной раз, непонятно почему, его просто изводит боль, и Магиерка это понимает: каким-то шестым чувством он ощущает муки Йонаша даже на расстоянии. В такие дни он всегда крутится поблизости, чтобы обеспечить страждущему другу контакты с внешним миром.

— Посетители в будний день, чудное дело, — возвестил дед Магиерка о новом событии за окном.

По перине, укрывающей Йонаша, ползала муха, старик апатично следил за ней. Наконец он попытался согнать ее, но до того вяло, что та едва соизволила чуточку отлететь.

— Мотоцикл с коляской, — сказал Магиерка, покосившись на приятеля.

В наступившей тишине тонко и надтреснуто пробили часы на замковой башне. Кривой указательный палец Йонаша на перине наконец задвигался, задавая такт, и это был хороший признак: старичок готовился вступить в разговор.

— Все они хорошие стервецы: ездят только к тем, у кого есть чем поживиться. Вот к Комареку приедет кто, к примеру? А надо бы — он, по-моему, уже на ладан дышит.

— Обратно, — сказал Магиерка. — Не посетители: мужик опять лезет в коляску. Скорей всего, ошибка: думали небось, что Иерусалимка — корчма.

— Да только у Комарека в шкафу никакого тебе движимого имущества: пальто зимнее в заведении выдали. — Йонаш не позволил прервать нить своего рассуждения. — Если бы у него было какое имущество, то-то бы вокруг него выплясывали родственнички.

Пока он выдавил из себя эти несколько фраз, ромбовидный отпечаток солнца на стене заметно продвинулся.

Из соседней комнаты через стенку доносился стук пишущей машинки, надрывный какой-то и будто с перебоями.

— Как тогда сноха Гетешки: знаешь, что она сказала директрисе? — продолжал Йонаш. — Она сказала ей: «Выдайте мне ее шубку! Во-первых, скоро весна, а зачем весной шуба, а во-вторых, мамаша все равно не может встать с постели!» В точности как я, — добавил он.

Магиерка вдруг завертелся, словно ворот пиджака колол ему шею. Отложив вышивание, он наклонился над койкой Комарека. Поводил рукой перед раскрытыми глазами больного, поправил пластиковый мешочек со льдом на голове: аскетическому, отрешенному лицу старца этот мешочек придавал ореол святости.

— А у Черной Мэри на лбу шишка. И ночью ей снова было видение, — сказал Магиерка. Он закурил цигарку, предложив также Йонашу. — Какое-то видение насчет будущего Иерусалимки. И притом ей будто явился архангел с большими черными крыльями, Черной Мэри.

Йонаш подтянулся на перекладине, стиснул губы и затаил дыхание, но вслух не пожаловался. Муха улетела.

— Что б это могло быть, ангел с черными крыльями? — заставил он себя сказать немного погодя.

— Это мог бы быть архангел Азраил. — Магиерка тотчас поднял от вышивания живые лукавые глаза. Венчик белых, как снег, волос над блестящей лысиной и довольное круглое лицо делали его похожим на святого Петра, каким добродушные художники изображают его у врат царства небесного.

— В таком случае Черная Мэри скоро отправится в путь, — сделал поспешный вывод Йонаш. — Эта бумага мне не нравится. — Он загасил папироску об ночной столик. — Подай мне трубку!

Магиерка подал.

— Тут важно знать, первый раз это или второй, — сказал Магиерка. — Когда старухе Стокласковой — года два назад — черный ангел явился в первый раз, он ей сказал: «Еще нет, еще не время». Но когда явился второй раз, то сказал: «Пора уже». Стокласкова причастилась и соборовалась, отослала племяннице узелок с одежкой и непочатую бутыль вина, чтобы не досталась ее жадюге-зятю, и на следующий день преставилась. По первому-то разу архангел Азраил только примеривается к намечаемым покойникам, а по второму уже берет их на мушку. — Дед Магиерка, отставив руку с пяльцами, с удовольствием рассматривал вышивку.

— Однако же может быть и иначе, — заметил Йонаш через порядочное время. — Где-то я слышал, что черный ангел — это мужской ангел. Чтобы примериться к Черной Мэри, ему нужно было иметь белые крылья. Не из-за Комарека ли он приходил? Ведь являться Комареку — пустое дело, раз он уже… совсем того… — Йонаш провел пальцем по лбу, начертив кружок. — Он мог явиться Черной Мэри вроде как заместительнице Комарека, потому что прекрасно знал, что через пять минут все будет известно даже шоферу автобуса, который ходит в Оупице.

Стук машинки в соседней комнате становился все громче, отдельные редкие удары напоминали злобные выстрелы. Указательный палец Йонаша снова начал задавать такт для нового вопроса.

— Что это Фильц там опять выстукивает?

— Да что ему выстукивать, как не жалобы, — рассудил Магиерка.

По некоторым причинам Магиерка знал обитателей Иерусалимки лучше, чем кто-либо другой. Не ошибался он и на сей раз.

В стекле картины, висевшей на противоположной стене, Фильц увидел собственное лицо. Еще раза два рассеянно ударив по клавишам, он поднялся и подошел к зеркалу над умывальником. Тщательно обследовал свое лицо, изборожденное глубокими, будто окаменевшими морщинами. Особенно лоб: не появился ли на нем характерный серовато-желтый пергаментный оттенок, признак рака? Но лоб покрывали только крупные веснушки, скорее темные пигментные пятна. Фильц успокоился и снова сел за машинку.

— Это видение насчет будущего не дает мне покоя, — произнес в соседней комнате Магиерка. — Этот архангел наложил на Черную Мэри обет молчания. Она, конечно, все выболтает, но не раньше, чем послезавтра.

— Что тебе толку в будущем, — строго нахмурил брови старый Йонаш. — Мне не интересно, что будет: мне интересно, что было! Почему у Черной Мэри на лбу шишка?

— Откуда мне знать? — Пепел от папироски деда Магиерки временами сыпался на постель, но Йонаш не возражал. Автоматическим движением он нервно похлопывал свою перину.

— Как это — откуда? Ты чего ради ходишь на двух ногах? Или это я должен знать, хотя у меня обе ноги отнялись?

— Ну как тебе сказать. Я так думаю, это Шлёсарка ее подкараулила у дверей — и как распахнет дверь, едва голову ей не расшибла.

В наступившей тишине из громкоговорителя, висевшего над входом в замок, донеслись позывные передачи, а затем хриплая и почти неразборчивая информация для тружеников сельского хозяйства.

— А сестре Агее давеча пришлось сесть играть в карты вместо Композитора, потому что он сбежал. От пани Софи, патера и Майора, когда они играли в бридж на деньги, чтобы вам было понятно. — Магиерка употребил множественное число, как если бы включил в круг своих слушателей и Комарека, лежащего без сознания.

Йонаш зашелся в долгом и упорном кашле.

— Монашки умеют играть в карты? — заговорил он, основательно сосредоточившись, после того как его отпустило. — Игра на деньги для монашек — великий грех перед господом богом.

— Ну, раз и пан патер предается игре, то у сестры Агеи есть перед господом богом смягчающее обстоятельство. Аббатисы умеют и не такое, вы бы рты раскрыли! — довольно заерзал Магиерка. — Вот однажды…

Вошла сестра Бернарда, коренастая, в широком чепце урсулинок.

Комареку она положила на темя новый мешочек со льдом.

— Не надо бы вам его обкуривать, мужички.

— Да он об том и не ведает, сестрица. А пока его не стукнуло, он и сам любил подымить, — откликнулся Йонаш. — Вы уже забыли, как в прошлом году он чуть не погорел вместе с постелью?

— Уже три года тому.

Йонаш в изумлении приоткрыл рот: неужто так быстро летит время?

— А что вы на это скажете? — Магиерка торжественно выставил на обозрение Бернарде свою вышивку. Монахиня внимательно рассмотрела узор.

— Но почему вы пса сделали наполовину красным?

— Кончились коричневые нитки. Да что такого? Даже наоборот! — Круглое лицо Магиерки просияло от внезапной догадки, как полная луна, выплывающая из-за туч. — Это у пса зад, ошпаренный от горячей воды! Вот погодите, сестрица: как дошью Карла IV, Отца Отчизны, примусь за Либушу[10] — как она судит свару братьев Хрудоша и Штяглава. Всю ее вышью белым, мулине: по-моему, Либуша была воплощенная чистота и невинность — разумеется, до той поры, пока не взяла себе в мужья Пршемысла-пахаря[11]. Только шапка у нее будет красно-белая.

— А еще, поглядите-ка себе под ноги, пан Магиерка! Кто это за вами будет убирать? В чужой-то комнате! — Пол вокруг деда был весь усеян обрывками пестрых шерстинок: красных, желтых, синих, зеленых.

— Я вас отсюда, пожалуй, прогоню, — сестра стряхнула пепел с постели Йонаша.

— Да стоит ли оно того, сестрица, — оскорбился Магиерка. — Долго ли мне тут еще пребывать? Ведь меня сюда только временно поместили, как в гостиницу. Вот достроят наши домик — и прощай, Иерусалимка!

Сестра, неуверенно глянув на Йонаша, механически поправила подушку безучастному Комареку и вышла. Йонаш подтянулся на перекладине, улегся поудобней. Указательным пальцем продирижировал начало следующего вопроса.

— Так как же грешат аббатисы? Ну говори же, Йозеф!

— А куда торопиться? — Магиерка, наклоняя свою петровскую голову, с удовольствием рассматривал вышитое красное перо на шляпе Отца Отчизны.

— Как-то лежал я в больнице с тройным переломом ноги — это когда у меня под колесами, размокшая от дождя, разъехалась насыпь — лило как из ведра, — и я кувыркнулся вместе с машиной и с вагонетками. Как говорится, сальто мортале. Да к тому же мне еще эту переломанную ногу ошпарило.

— Ты давай к делу. — Йонаш показал неожиданно быструю реакцию.

— Проявите капельку мудрости, старички, — отвечал Магиерка. — Не спешите. Пускай время останавливается в нас потихоньку, пускай наша жизнь все больше и больше напоминает ломоть насущной вечности. Тогда и переход в землю не покажется нам таким неожиданным.

— Так узнаю я что-нибудь о грешницах в сутане? — Йонаш по памяти нащупал костыль, лежавший на полу возле койки и дважды ударил оземь его деревянной ручкой.

— В ту пору в больницах не было еще светских сестер, одни только монашки. Лежу это я с ногой натрое, а тут вдруг скандал в отделении: у одной сестры-монахини во такой триппер! Конечно, перед пациентами никто ни гугу, да разве в такой лазаретной говорильне что скроешь?

— Подай стакан! — захрипел Йонаш, у которого от волнения пересохло в горле. Магиерка исполнил его просьбу.

— И подумайте, от кого она, бедняжечка, это схватила: от пациента со сломанным позвоночником, что лежал в гипсовом корсете от шеи до самых колен. Только этот инструмент для удовлетворения главных жизненных потребностей оставили снаружи и, как видно, тоже зря. Вот как вознаграждается христианское сострадание: сестричка с плачем сказала, что ей его было жалко. В палате лежали всего два парня, один помер, а тот, что в гипсе, остался на ночь один и так, говорит, хныкал и клянчил.

Скрюченный указательный палец Йонаша быстро двигался.

— Не осталось ли там чуток вина? — сипло произнес старик и повелительным жестом указал на шкаф.

Магиерка живо отложил вышивание и трусцой побежал в угол, где стоял шкаф.

— Так-так. — Рассказ Магиерки медленно, но тем вернее проникал Йонашу в самые отдаленные мозговые извилины. — Да что больницы! О них бы я тоже мог порассказать! Я в больницах провел больше чем полжизни. Что касается больниц, вы оба против меня птенцы! — Йонаш невольно перенял манеру речи Магиерки, как если бы Комарек был в сознании.

— Тут речь не о больницах, речь о монашках, — отозвался Магиерка.

Йонаш какое-то время энергично лупил сухой ладонью свою перину.

— Ну именно. В одной моей больнице в привратницкой несли службу монашки цистерцианского ордена. Раз в месяц туда привозили пиво из пивоварни. Возчик всегда устраивал так, чтобы к нам ехать напоследок, к концу маршрута, иной раз и поздно вечером. И сказывали, будто бы бочки давно уже были скачены в подвал, а лошади все стояли у привратницкой, а возчик в кожаном фартуке сидел внутри.

— И все? — спросил Магиерка после довольно продолжительного напрасного ожидания.

— А что ты еще хочешь? Ведь не просто так проводил время возчик с пивоварни в привратницкой!

Магиерка глубоко вздохнул.

— Ты умеешь это, подать, к черту, Алоиз, — он хлопнул себя по колену. — Кто знает, усну ли я сегодня, как вспомню про привратницкую в твоей больнице. Как сидит в ней возчик с пивоварни в кожаном фартуке.

Вина в бутылке оставалось едва на четверть. Магиерка налил в стаканчик, стоявший на полке над раковиной. Была там еще чашка, но в ней плавала Комарекова челюсть.

— Я допью, сколько есть, из бутылки, — сказал Магиерка, и серые его глазки заискрились. Он наклонился над неподвижным Комареком. — Тебе я не наливаю, но мы выпьем за твое здоровье, Комарек. Пусть оно тебе опять послужит, когда выкарабкаешься!

В комнату без стука энергично вошел Староста, статный старик в полной силе. «Мужик чует выпивку через три палаты, — подумал Магиерка, — но только на сей раз ты опоздал, паразит». Староста увидел Магиерку, склоненного под Комареком, и нахмурился. Когда Староста хмурился, а это случалось нередко, у него по неизвестной причине отваливалась челюсть, открывая хищные кривые зубы, как будто он хотел вас укусить.

— Что вы все лезете к нему в комнату? — Он включил Магиерку в число рядовых обитателей дома, заслуживающих назидания. — Человеку после удара нужен прежде всего покой.

— Не оба ли мы тут посетители? — сказал Магиерка.

— Но только я председатель правления, к тому же ухаживаю за Комареком.

Магиерка не удостоил Старосту ответа: когда председатель наклонился над койкой Комарека, Магиерка за его спиной показал ему язык. И прежде чем уйти из гостей с вышивкой под мышкой, не смог удержаться от замечания:

— Оставлять бутылку вина недопитой — варварство, — сказал он Йонашу. — Еще день-другой — и его уже нельзя бы было пить. Если ты не можешь одолеть бутылку один, а приятеля тебе позвать лень, ты хоть положи ее так, чтобы пробка была утоплена в вине. Запомни, старик: пробка обязательно должна быть утоплена! — Закрывая за собой дверь, он еще услышал вопрос Йонаша:

— Ты… а… а почему, собственно, у Черной Мэри на голове шишка?..

«Сожителя» в комнате не было: Магиерку это обрадовало. Он извлек из шкафчика толстую тетрадь, спрятанную под бельем. Удобно устроился за столом и прикусил душистую деревяшку карандаша. Потом написал в верху страницы дату.

Итка подкатила Йонашу тележку с завтраком, а с чашкой кофе присела на постель соседа.

— Будем завтракать, пан Комарек, — сказала она бодрым голосом.

С суровым видом Йонаш приподнялся на локте.

— Вы и не видите, что он мертвый?

От испуга сестра уронила ложку на впалую грудь Комарека. Потрогала его холодную руку.

— Почему ж вы ничего…

Йонаш, казалось, сердился на себя за свою собственную нерасторопность.

— Я звонил ночью, как на пожар, да никто не пришел. Тогда я подтянул его костылем вместе с постелью, вот так… — Йонаш пытался найти под кроватью костыль, побледневшая сестра испуганно его придержала. — Потому что в руках у меня большая сила. И сам оказал ему последнюю христианскую услугу: глаза закрыл, а то он, Комарек, лежал с открытыми глазами, хотя была глубокая ночь. И руки я ему сложил, все как полагается, пусть лежит в гробу красивенько, а не так, будто где-то на меже упал, понабравшись.

— Но он же вчера в себя пришел! Бога ради, пан Йонаш!..

— Что же вы, не знаете, что перед смертью почти все так вдруг — трали-вали? Я бы вам мог порассказать, я провел по больницам больше чем полжизни! Один такой сосед мой, Крачмаржик Йозеф по имени, неделю был в агонии и вдруг встает: где, мол, мой бритвенный прибор, я весь оброс, что твой Исав. Ну я ему говорю: «Приятель, ты как побреешься, на всякий случай напиши также завещание». К утру он был как камень.

Взволнованная Итка подошла к окну, выглянула наружу, будто хотела удостовериться, что их никто не видит.

— Я вечером на танцы ходила и вчера в дежурке на минуточку вздремнула, ну совсем на минуточку, как раз когда вы звонили… Не могли бы вы сказать, что нашли его мертвым перед самым завтраком?

Йонаш уже опять лежал плашмя, удовлетворенно взирая на Иткино смятенье.

— А как же руки, скрещенные на груди? Разве так кто спит? И окоченел он весь: разве так окоченеешь за короткое время?

— Доктор велел мне заходить смотреть на него каждые два часа и, если потребуется, сделать укол. Почему вы опять не позвонили?

— А я от всех этих усилий уснул и проспал до утра! — гордо произнес Йонаш. С минуту оба молча смотрели на восковой лоб покойника, на торчащий в небо нос с прозрачно-синими ноздрями.

— Хорошо еще, патер помазал его наперед, — сказал Йонаш. — А от той поры согрешить… не было у него, у Комарека то есть, уже такой возможности, чтобы согрешить.

— Что же делать, пан Йонаш? — Итка умоляюще сложила руки.

— Что делать, что делать? Я тут безногий. Это я, что ли, дежурил ночью? Я свое в жизни выхлебал — теперь об вас речь, барышня. — Йонаш куражился над безответственным молодым поколением. — Доктора на мякине не проведешь, он сей момент смекнет, что Комарек уже с полночи холодный.

— Но вы же знаете, что я хочу уйти отсюда, и знаете старшую сестру… Ведь характеристика, пан Йонаш…

— Да, вот так у вас теперь всё, у молодых. — Йонаш резко приподнялся на своей дыбе. — Радио на ремешке, юбка еле попу прикрывает, сплошные танцы на уме… Да не ревите, — сжалился он наконец над истерзанной жертвой. — Я вам так сразу не подскажу, что делать, сбегайте к Майору. Он человек с головой, не мне чета. Уж он что-нибудь да придумает, коли речь идет о вас, — он сделал упор на последнем слове. — А если не Майор, то Магиерка: этот найдет лазитку из любой заварухи.

Под крышей Иерусалимки опять поселилось глухое волнение. Смерть давно уже стала частью здешнего жизненного ритма, но все равно она снова и снова поднимает на неподвижной воде рябь, для каждого свою. «Бедняга Комарек, скоро весна, мог бы попользоваться солнышком». — «Счастливый Комарек, отмучился». — «Тип, предрасположенный к апоплексии: меня это не касается, у нас в роду ни у кого удара не было». — «Он был на два года моложе: когда же я?» — «А в воскресенье на обед цыплят дадут: кто-то из персонала съест его порцию?»

Звездный час бабок-богомолок: суровая Шлёсарка, прихрамывая, прошла по всем коридорам, отключая репродукторы, висевшие на стенах; пока в доме покойник — никакой музыки по проводам; Черная Мэри, косясь своим вывернутым левым глазом куда-то в небо, отправилась в часовню. Намотав на руку четки, она все время что-то бормотала, словно тренировалась для предстоящей молитвы. Перекинуть через носилки черное сукно, в головах поставить тяжелые подсвечники с новыми свечками, стряхнуть пыль с искусственных цветов, хранящихся со дня последнего праздника в ризнице. Она в нетерпении выбегала в коридор: когда же ей доставят наконец ее покойника, чтобы она по доброй воле и со всей ответственностью могла нести подле него первую стражу.

Новая смерть наполнила все помещения Иерусалимки; ее смутное эхо достигло и комнат тех, для кого четкие контуры мира давно уже расплылись за опущенной завесой старческого слабоумия, — а на пороге уже было следующее ошеломляющее событие. И если бы это дело не было вызвано именно смертью Комарека, можно было бы сказать, что жизнь в Иерусалимке в тот день завертелась на полные обороты.

Магиерка как раз сшивал два кусочка сукна, вырезанного в форме стоящего на задних лапках зайчика, чтобы потом набить его опилками и презентовать директрисе в знак любви и восхищения. Внезапный шум в палате Йонаша, скорее угаданный, нежели услышанный, заставил его прервать работу и поскорее направить стопы к нише первого этажа, где стояли веники и прочие предметы уборки помещений. Заднюю стенку ниши, вернее, большого стенного шкафа за дверями коридора, образовывала деревянная филенка, за которой находился кабинет директора. Что посещение стенного шкафа было совершенно необходимо для дневника-летописи Магиерки, явствует из записи, сделанной им позднее.

В столовой во время обеда царила знакомая атмосфера подавленности, взгляды невольно обращались к пустому месту за столом, где раньше сидел Комарек. Но взгляды эти неудержимо следовали и дальше, к другому столу: посреди угрюмого молчания Староста энергически втыкал вилку в мясо, как если бы ничего не произошло. Только вот толстая Старостина шея казалась тем, кто сидел с ним за одним столом, темнее чем всегда. Музыка, обычная и незамечаемая приправа общих обедов, сегодня молчала: из репродуктора на стене будто, наоборот, волнами расходилась настойчивая тишина.

Богдан Павлус сидел неподалеку от бывшего места Комарека. Хочешь ты того или нет, но любая смерть в Иерусалимке — частица твоей собственной. И вновь перед его глазами возникла странная картина, повторявшаяся всякий раз, когда в доме смолкала музыка: огромные песочные часы «замедленного действия». Особые часы: отдельные песчинки — символы здешних обитателей. Вместо одной провалившейся сверху добавляется новая, но все вместе они постепенно опускаются, приближаясь к узкому горлу, через которое уже нельзя вернуться назад. Когда настанет мой черед? Те, что близки ко дну — у кого уже нет ни сил, ни воли, — пассивно позволяют подталкивать себя к провалу: как задержаться наверху, где есть еще вольное пространство, свобода действий, надежда на то, что ты не будешь окончательно затянут винтом спуска? Насколько хватит установки, которую Богдан Павлус принял для себя с самого начала: хоть он и живет в Иерусалимке, но его место не здесь. Он лишь сторонний наблюдатель. Вещей, событий, каждодневной суеты, в которой толкутся рядовые обитатели дома.

Над столами нависла глухая тишина; звяканье приборов и старческое пережевывание будто подчеркивали ее; все подсознательно ждали искупительного слова: Ждал его и Богдан: любого слова, пусть даже совсем пустого; в этом доме почти все произносимые слова пустые, ни о чем: старость, которой есть что сказать, вряд ли кончает в Иерусалимке.

— Мне пришло разрешение на поездку, — сказала пани Софи. Это прозвучало как рокот прибоя среди скал, и менее глухим полегчало. — Я себе говорила: если не придет, то это перст судьбы — наказание за мою дерзость. Пришло, теперь уж я спокойна.

— А я бы столько денег за эту мотню ни за что б не стала платить, — наклонилась Шлёсарка к своим сотрапезникам. — Отпуск пролетит, золото уплывет и никогда уже к пани не воротится.

— Какое золото? — навострила уши бродячая бабка Форейтка. Шлёсарка вполголоса объяснила ей что к чему. Бабка оставила свой суп и беспрепятственно прошествовала к столу «лучших людей». — Из этого можно было б понаделать зубов на всю Иерусалимку и еще хватило бы заново позолотить дароносицу. — Она коснулась пальцем запястья Софи. Софи в замешательстве убрала руку.

— Мне бы мешочек ракушек, — пришел ей на помощь Магиерка, сидевший за соседним столом. — Хорошо бы, если бы вы согласились, пани, привезти мешочек ракушек. Я их натыкаю в гипс, аккуратненько одну возле другой, и сделаю из них морскую деву.

— В пятьдесят втором сын брал меня с собой в командировку в Грейфсвальд, но море даже для него было холодное, — осмелела новенькая пани с черной ленточкой на шее: Богдан окрестил ее Бархоткой, и имя быстро прижилось. — Сын — физик-атомщик, он выступал там с лекцией; ему очень аплодировали, — сказала Бархотка уже гораздо тише.

— Море вовсе не такое чудо, чтобы о нем столько распусторекивать, — сказала Шлёсарка. — Наши молодые тоже там были. А дочери сразу делалось плохо от вони, какая исходит от морской рыбы.

— Я только беспокоюсь, как бы мне не дали полку под самым потолком. — Софи искала поддержки у Майора: казалось, разрешение на заграничную поездку лишило ее обычной быстроты реакции.

— Она бы лучше беспокоилась, как вообще дожить до лета, — вполголоса сказала Шлёсарка своим сотрапезникам: однако, когда Шлёсарка говорила тихо, ее было слышно даже в кухне.

— Такие безбожные речи, — шептала Черная Мэри на ухо Бархотке. — Когда в доме покойник…

— Вот-вот, — священник покачал большой лысой головой. — Женщина без бога — как цветок без аромата.

— Но, чтобы утратить аромат, ей необязательно утрачивать и бога, — уточнил Богдан, недружелюбно оглянувшись на Черную Мэри.

— Только никак не могу объяснить, почему сын до сих пор не приехал. — Бархотка подняла испуганные глаза на свою мощную защитницу Шлёсарку. — Ведь уже столько дней… а он говорил, что только на обследование, к врачу…

— Что-то его задержало. Ведь вон он какой — ученый господин, раз даже в Германии выступает, — утешила ее соседка. — А сладкое сегодня никуда не годится. — Враждебным взглядом она хлестнула по пани Софи и отодвинула блюдечко, — Рыбой отдает вроде.

За несколькими столиками, поколебавшись, перестали есть. Кто-то вытянул шею, в просвет между обедающими убедился, что Шлёсарка действительно не доела сладкое.

— Пудинг сделан на старом маргарине, — произнес этот некто, адресуясь в угол, где обедали сестры — Агея с Бернардой.

— Мы его тоже едим, и ничего подобного нам не кажется, — сказала Бернарда, с укором взглянув на стол, за которым сурово возвышалась Шлёсарка. Но на той же линии сидел и Фильц, и тому показалось, что взгляд предназначается ему. Опять они его обсуждают, святые козы. Что он, один-единственный в доме? Он все время наблюдает за ними: уже сколько раз вот так они сидели, голова к голове. Кумушки в рясах. Вы не заигрывайте, в канцелярии есть машинка, бумага, копирка, интересно, что скажут в лесковской прелатуре, с изумлением прочитавши, как ведут себя невесты Христовы на практике…

— Есть пудинг на прогорклом жире — еще колику получишь, — сказал кто-то громко.

— Для чего у нас правление? Не будем же мы есть порченое!

— Правление, ха-ха! Сегодня стало ясно, какое у нас правление!

— Не будем же мы есть порченое, — сказала толстая Лойзка и блаженно засмеялась: но рот у нее был полон пудинга и понять ее было невозможно.

— Конечно, этого нельзя оставить. Этак мы все, пожалуй, тоже живо на тот свет отправимся. Староста ни о чем не заботится.

— Очень даже заботится, да только не об том, чтобы маргарин был свежий. Для старого желудка старый маргарин — это просто преступление!

— Вам бы надо взять это дело в свои руки, Майор. — Богдан наклонился к соседу.

— Почему вы думаете, что именно мне? Разве тут нет более способных? Да вот вы сами?

— Где мне, — покачал головой Богдан. — У меня никогда не было организаторских талантов. Ни надлежащей непримиримости.

— Староста оказался подлецом, он уже утратил доверие, это факт, — сказал священник. Он извлек трубочку с пробкой, высыпал на ладонь пилюльку, долго ее рассматривал, держа перед носом, та ли это, что полагается ему после обеда. Наконец она у него упала и долго катилась по проходу между столами; он следил за ней взглядом. Никто не попытался нагнуться: мир у земли недостижим.

— К чему эти церемонии, — решительно заговорила пани Софи, вновь обретшая свою энергию. — Um Gotteswillen[12], неужели Майор не сможет позаботиться о сотне людей! Сколько у вас было под началом во время службы — тысяча, не меньше? Был бы жив мой муж, он бы вас взял в работу — в два счета сделал бы вас председателем!

— Благодарю за доверие, пани Софи, это поистине честь: ведь между нами был разрыв в два служебных ранга. Но только… даже если я в конечном счете склонюсь к мысли принять эту честь — я имею в виду освободившийся пост — есть еще мнение общего собрания…

— Общее собрание вас выберет, я в этом уверен, — сказал Богдан, испытывая легкое чувство удовольствия. — Приходите после обеда в читальню, я обойду людей.

Три четверти обитателей Иерусалимки разошлись по комнатам. Сладчайший отдых — это сон после плотного обеда, когда истомленный дух переселяется в область живота и голова, освобожденная от распрей, зависти, мучительных воспоминаний и прочих человеческих слабостей, почиет в легком забытьи; такой сон не должен быть нарушаем ничем: ни смертью сотоварища, ни осуждением вымогателя. В свои комнаты убрались потихоньку и те, кто едва мог припомнить, что в Иерусалима вообще имеется какое-то самоуправление.

Предприимчивые же сошлись в читальне для конспиративного совещания.

Майор, печатая шаг, ходил взад и вперед вдоль стены, на которой висел портрет президента. Перспектива занять почетный пост словно оживила в нем угасший воинский дух. Он прочесал рукой коротко остриженные волосы, сразу и не скажешь, то ли больше русые, то ли седые; вообще он выглядел хорошо сохранившимся. Лоб его пересекла озабоченная морщинка.

— Итак, этот пост в интересах консолидации отношений в Иерусалимке, которые я считаю, в полном согласии с вами, неудовлетворительными, я бы принял. Однако дело не столь просто, друзья мои. Например, сам порядок выборов: не забывайте, что у меня здесь есть и противники. Сам бы я, с учетом максимального соблюдения демократических принципов, рекомендовал большинство в две трети голосов. И только в случае, если бы процесс голосования разворачивался неблагоприятно, можно было бы ограничиться простым большинством.

— С тактической точки зрения такое решение представляется мне превосходным, — сказал Богдан.

— Далее, самый акт выборов. Не забывайте, у нас тут высокий процент лежачих. Избирательная комиссия из трех членов посетит их в палатах: свой голос они доверят избирательной урне.

— На кладбище красотища! — с восторгом выкрикнул вдруг женский голос. Только теперь собравшиеся в негодовании обнаружили, что среди них затесался любимчик дома, придурковатая Лойзка. Лойзке было едва за тридцать: она страдала неукротимым аппетитом, а также гормональными нарушениями: приземистое тело расширялось от плеч к несоразмерно широкому тазу. Она стояла в глубине зала в толстых лыжных штанах и напоминала ромб на тонкой палочке, прислоненный к стене.

— Далее, вопрос избирательного права, — продолжал Майор, несколько нахмурясь. — Демократические принципы были движущей силой, так сказать, spiritus movens, уже для нас, зборовских бойцов[13]. В этом плане пусть избирательное право имеют все обитатели Иерусалимки, за исключением лиц, полностью слабоумных.

— И этот человек колебался возглавить наше самоуправление. Да он мог бы управлять всей нашей звездной системой! — прогудела пани Софи священнику в заросшее ухо: он непрестанно подергивал лысой головой, будто хотел выразить недоверие готовящейся смене руководства.

Майор сделал вид, что не слышал, но, продолжая говорить и медленно двигаться, по-военному выпрямил спину.

— Наконец, имеются вопросы персональные, — сказал он и выпил воды из приготовленного стакана. — Если я, в отличие от моего предшественника, буду выполнять свои функции ответственно, я не смогу обойтись без помощника, это понятно каждому. Следовало бы подумать о помощнике мужского пола, желательно из рядов низшего офицерства — я имею в виду, разумеется, офицеров в отставке. В частности, эту должность мог бы занимать бывший прапорщик или даже ротный, но тут, опять же, было бы желательно, чтобы у него был солидный опыт в делах хозяйственного управления.

— Отлично, — откликнулся Богдан, он очень веселился. Бросил пробный шар — насколько далеко можно позволить себе зайти. — Я немедленно наведу справки, сколько среди нас бывших прапорщиков или ротных с хозяйственным уклоном.

— Ротный! — Лойзка простодушно захлопала пухлыми ладонями и с наслаждением стала чесать об стенку хребет.

— Проводите, пожалуйста, Лойзку в ее комнату. — Майор потерял терпение и легонько топнул ногой. Демонстративно выждал, пока разочарованную Лойзку не увели.

— Так мы можем на вас рассчитывать, Майор? — проговорила пани Софи.

Майор торжественно остановился под портретом главы государства.

— Я даю свое согласие. Вы можете начать избирательную кампанию, в которой я сам лично по тактическим соображениям участия не приму.

По дороге из читальни Майор нежно взял пани Софи под локоток.

— Как вы думаете насчет… руководства нашей библиотекой? В вашей полной компетентности для выполнения этих обязанностей я, с вашего позволения, уверен.

— Но я уже давно веду библиотеку!

Майор улыбнулся с чувством превосходства.

— Пока что это было так, партизанщина. Как только у меня будет кабинет и машинка, я уполномочу вас, милостивая государыня, на руководство библиотекой приказом: тем самым мы введем дело в законные рамки.

Импровизированное собрание, несомненно, открыло перед Иерусалимкой новые горизонты; несмотря на это, через четверть часа после того, как последний его участник покинул читальню, сном праведников уснул почти весь дом; один же из его членов спал в часовне даже сном вечным. Одно только существо не помышляло сегодня о послеполуденном сне: Черная Мэри. Она стояла в ногах у покойника, и беспокойные язычки пламени колеблющимся светом озаряли ее взволнованное лицо.

— Комарек! — громко заговорила Черная Мэри. — Бог избрал тебя сегодня для избавления из сей юдоли слез. Душа твоя готовится в путь во тьмы загробные. Но что, если ты уже возносишься в сиянии небесного света, а во тьме блуждаем мы, грешные?

Черная Мэри говорила не спеша, громким и ровным голосом, без выражения и немного в нос; у того, кто случайно услышал бы эту плачуще-напевную молитву в тихой часовне, мороз пошел бы по коже. Ее горящие глаза свидетельствовали о страстном переживании: это был ее покойник. Обеспечивалось сие его переходным состоянием: уже не живой, но и отнюдь еще не полноправный дух. В подлинно загробное существо Комарек превратится, лишь когда над ним вырастет могильный холм с двумя венками из искусственных цветов: один от администрации заведения, другой — от его обитателей.

— Комарек! — взывала Черная Мэри, с руками, судорожно сжатыми; завывающий голос, слегка измененный эхом, отражался от стен пустой часовни.

— Восстань, душа измученного тела! Слышишь меня, Комарек? Ты не умер, это твоя телесная оболочка распадается в прах, который ты есть и в который ты обратишься. Припомни там, на небесных хорах, кто тебя достойно приготовил в далекий путь! Кто тебе гроб украсил, свечками в головах снабдил, кто подле тебя караул христианский отстоял. И скажи там наверху, посреди пения труб ангельских, как поступили и все твои предтечи, что здесь, на земле, недостойная Каниокова Розмари давно уже заслужила надлежащий небесный прием. Варжековой Анне я до самой смерти ее прислуживала в палате, а Гавликовой Индржише — так ей я и ногу в полиэтилен увязывала, и эту гадюку воображалу Скотницову одернула, что, мол, у Гавликовой нога смердит, так я ей говорю, ты вся смердишь через свою испорченную адскую душу! Но против них наибольшая стерва на земле, так это Шлёсарова Анна, что меня дверью по голове убить хотела. — Черная Мэри все повышала голос.

— А теперь пусть душа твоя приготовится в путь через тьмы к свету вечному, куда вскорости последую и я. — Черная Мэри с плачем упала на колени, побелевшими пальцами судорожно крутя и дергая четки; заколебались огоньки свечек, потревоженные ее причитаниями. — Комарек! — зарыдала она, — пусть только все там, в небесных высях, узнают, какая Шлёсарка стерва злолайная!..

Священник вышел из своей комнаты, ритуальным жестом профессионально насадил четырехгранную шапочку на лысую голову; мощным звучным басом возгласил:

— Gratiam tuam quaesumus, Domine[14].

Стали открываться двери комнат, послышалось быстрое шарканье домашних туфель, обитатели дома срочно извлекали из шкафов воскресные пиджаки. Мерный неспешный шаг священника гулко отдавался в коридоре, торжественный псалом наполнял его, достигая самых отдаленных закоулков.

— Mentibus nostris infunde…[15] — Голос патера не дрожал, и даже нервный тик будто оставил его в это утро. На ходу он величественно надевал облачение, выбежавшая Черная Мэри торопливо ему прислуживала. Он шел неспешно, распрямившись, и пел: сейчас это был совсем другой человек; при исполнении служебных обязанностей старый брюзга будто превращался в облеченное властью существо высшего порядка.

Певучий призыв на молитву достиг всех комнат. Несколько звонков зазвенело почти одновременно: прикованные к постели больные требовали, чтобы их незамедлительно везли в часовню. Более нетерпеливые стучали костылями в пол или в стенки — в зависимости от того, откуда ждали обещанной им помощи соседей. Некоторые наскоро запихивали в карман кусок хлеба, оставшийся от вчерашнего. Завтрак будет только после обедни — чтобы те, кто хочет провести последующие дни в чистоте и милости божией, могли принять тело господне, — но голод после целонощного поста хищно заявлял о себе уже с момента пробуждения.

— Как, опять воскресенье? — спросил Йонаш, когда к нему прибыл Магиерка, чтоб доставить его на церковную службу.

— Четверг. Непорочное зачатие Девы Марии.

Скамьи в часовне были все заняты, почти до последнего места; Богдан по скрипучей лестнице поднялся на миниатюрные хоры. Куском фланели он протер клапаны фисгармонии, тихонько проиграл несколько тактов. Снизу доносилось старческое кхеканье, потом кто-то надолго зашелся в приступе астматического кашля. Каменные стены давали сильный резонанс, усугубляли глухую тишину пауз в этой тяжкой борьбе, когда человек мог перевести дыхание: казалось, одна из этих пауз будет последней и настанет конец.

Медицинские сестры катили перед собой кресла с больными. Все не уместились, некоторые тележки стояли в проходе, соединявшем часовню с первым этажом.

Священник вышел из ризницы, сопровождаемый Черной Мэри в белом стихаре. Он бросил взгляд на хоры, и Богдан заиграл «Ecce virgo concipiet»[16] энергично и fortissimo, так что у сидевших внизу мурашки побежали по спине.

По коридору приближался стук ботинок на тоненькой подметке, мерное постукивание тросточки: это шла пани Софи, как всегда, последняя. Она знала, что найдет свое персональное место незанятым: кому придет в голову усесться там! «Уважение к личности, слава богу, существует и в Иерусалимке, иначе жизнь стала бы здесь невыносимой», — подумала она с тихой удовлетворенностью. А реноме богача человек проносит сквозь жизнь, как некий ореол, сохраняющийся еще долго после того, как иссякли питавшие его источники; надо только соблюдать надлежащую дистанцию от этих заурядных простаков и напрасно не опровергать бог весть как возникшую легенду: пани Софи происходит из рода богатых патрициев, в Вене им принадлежали доходные дома.

«Зачем старуха сюда ходит? — размышлял Богдан. — Из набожности — явно нет. Может, служба возмещает ей нехватку светских развлечений, может быть, она приходит сюда со скуки. И потом, по отношению к постоянному партнеру в cercle[17] по бриджу необходимо все-таки соблюдать определенные приличия, свойственные высшим кругам».

Богдан играл. Иногда он ошибался, кривил губы, слыша фальшивый аккорд. Да, ему за семьдесят, руки уже не так послушны, говорил он, но знал, что причина в другом: он никогда не умел хорошо играть.

Он вытягивал шею, чтобы следить за ходом службы. Коротенькая Черная Мэри иногда наступала на свое длинное одеяние, и только чудом в своем рвении не растягивалась у самого алтаря.

К сводчатому потолку часовни поднимался знакомый запах старости, собранной в тесную кучу. Богдан в раздражении повел носом. Пауза — вознесение святых даров, благородный голос патера мощно наполнял зал. И ведь ни разу не закряхтел, не охнул!

Собрание верующих било себя в грудь и нечленораздельно каялось. Богдан сидел за фисгармонией безучастно, сгорбившись: сегодня игра особенно не ладилась. «Ничему я в жизни как следует не научился, — лениво ползла в мозгу мысль, — но какое это имеет значение, ведь большинство из сидящих внизу глухи, как пни». Самоутешение, однако, не подействовало, он чувствовал, что оно не выдерживает критики.

Магда болела за него, пока еще… Она слушала внимательно, когда он проигрывал ей новую пьесу, обычно хвалила. Или она только изображала интерес и одобрение? Ему никогда уже не узнать. Недоброе слово: никогда. Годы идут, и это слово все больше и больше находит применение в самых различных сочетаниях: никогда уже…

Между ними встал Войтех; ничего удивительного, зять всегда отнимает у отца дочь. Человек с техническим, прямолинейным мышлением, пожалуй, он любую человеческую проблему сумел бы свести к системе формул. Сам не без способностей, он признавал только способных людей: здесь и было начало напряженности.

По узенькой лестнице, ведущей на хоры, застучали тяжелые башмаки, надетые на босу ногу, над полом хоров по частям возникла бабка Форейтка с носом крючком. Сверкнула весело Богдану остатками зубов, ободряюще хлопнула его по спине, так что фисгармония издала неопределенный сферический звук. Богдан обиженно дал ей ноту «ля», и Форейтка довольно громко ее протянула. Священник у алтаря беззвучно, одним движением губ, обратился к хорам, резко взмахнул рукой, Богдан заиграл, и Форейтка запела.

— Мати Божья пресвятая, непорочно зачатая, — пела она чистым, чуть дрожащим голосом. «Почти без зубов и полуглухая к тому же, как эта бабка ухитряется петь так чисто?» — подумал Богдан с признательностью.

Сонм верующих внизу постепенно влился — голосами сдавленными, неуверенными, мелодичными и фальшивящими, и все-таки хор, как, впрочем, всегда в церкви, звучал прилично.

— …В небе ясная денница, заступница!..

Но рвение поющих принесло с собой и другие плоды: Богдана совершенно захлестнула волна тяжелого воздуха снизу. Нет спасения от него — в комнате, в столовой, даже во время церковной службы: повсюду печальный, невыветривающийся запах старости. Богдану припомнились давние запахи его жизни: спертый воздух школьных классов, землянки первой войны, полные потных и грязных гимнастерок, — все это были запахи активной жизни, преходящие, проходящие: дурной запах старости — терпкий и неистребимый, будто предвестник посмертного процесса… А что, если и я… Нет, тысячу раз нет, Богдан вдруг разозлился на людей внизу.

Форейтка с честью исполнила свою праздничную миссию, ее уже не было на хорах. Могучий голос священника сотрясал своды, вещая на тему о христианском смирении из Евангелия от Луки…

— …Когда ты будешь позван кем на брак, не садись на первое место, чтобы не случился кто из званных им почетнее тебя…

Тема казалась Богдану мало практически применимой. Слова, слова… Когда священник на смертном одре оглянется на свою жизнь, будет ли его мучить мысль, что все его дело было лишь слова — неизменяемые, стертые, окаменевшие за тысячу лет? Но все равно, для большинства здешних обитателей — священник большой авторитет, в этическом плане даже больший, чем директриса заведения. И он живет в одной комнате с Богданом: пожалуй, это достаточное основание для того, чтобы пойти навстречу своему соседу. Богдан начал покашливать за фисгармонией, подавать знаки, стараясь привлечь к себе внимание проповедника; наконец это ему удалось, тогда он стал зажимать нос, указывая вниз, и сложил руки в возмущенном жесте. Священник принюхался, нахмурил брови, кивнул, что, мол, понял.

— …Но, когда зван будешь, пришедши садись на последнее место, чтобы звавший тебя, подошед, сказал: «Друг! пересядь выше!» Священник рукой успокоил нетерпеливо жестикулирующего Богдана, приподнял четырехугольную шапочку, и его лысая голова засияла под косым солнечным лучом. Внезапно голос его изменился: — Скромность и смирение связаны с чистотой, ибо и то и другое угодно Богу. На святой литургии вы заботитесь о чистоте души, а вот как обстоят дела с телом? Когда Христос прислуживал при омовении ног двенадцати апостолам, он имел в виду не только христианское смирение, но и чистоплотность. Не будьте грязнулями: когда я вас тут нюхаю, у меня живот подводит. — Священник повысил голос. — Помните, исчадия ада, — загремел он с высоты кафедры, — с грязными ногами ни один в царствие небесное не будет допущен!

Внизу на скамьях перестали кашлять. В изумленной тишине раздавалось лишь похрапывание тех, кого сразу же поутру вновь одолевал сон. Кто-то из сидящих некоторое время возмущенно долбил, палкой: Софи поднялась и с гордо поднятой головой пошла через всю часовню к выходу.

— Вас это не касалось, пани Софи, — воззвал ей вослед священник, — Не относите все сразу же к себе! Это должны бы в первую очередь оскорбиться сестры, невесты Христовы. — Он махнул рукавом облачения в сторону последней скамьи, где сидели монахини. — И что, задело это их? Нисколько, сидят себе спокойно, как вороны на пашне!

Стук каблучков Софи затих в коридоре, священник, протянув руку, успокоил волнение своей паствы.

— Тогда будет тебе честь пред сидящими с тобою, — продолжал он голосом, опять утратившим все личное. — Ибо всяк, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. И коль скоро мы с Евангелием от святого Луки попали на свадебный пир, прошу: не запасайте пищу, как хомяки на зиму, вас накормят досыта и летом и зимой! Не прячьте, что не доели, ни в дуплах старых ив, ни на бачках в сортире. Вы не белки, еще ноги поломаете, когда полезете наверх! Если вообще сможете удержать в ваших алчных мозгах, где что лежит.

И словами Евангелия мы сегодня простимся, дорогая паства: «Когда устраиваешь пир, позови нищих, увечных, хромых и слепых, ибо не имеют, чем воздать тебе: но тебе воздастся в воскресении праведных». Deo gratias. Amen![18]

Время завтрака давно прошло, Богдан вдруг спохватился, что, заложив руки за спину, он бездумно стоит на своем излюбленном месте у окна в конце коридора. За окном был обычный день, глухая утренняя пора, когда ничего не происходит: немногочисленные местные жители из домов, разбросанных вокруг замка, давно уехали утренним автобусом, на мотороллерах или на велосипедах в городок, на работу. В этот час местность обволакивает странная неподвижная покинутость пограничного края, через который нет сквозной дороги. Лишь два варианта редкого движения: утром с периферии в центр, к вечеру обратно.

Время словно не трогалось с места, это странное двоякое время старости: часы тянутся бесконечно — а годы несутся стремглав. Богдан пошел прочь; в конце коридора он услышал возбужденные голоса.

— …Но мне разнепременно нужна красненькая краска для одежды святого Вацлава из воска, пани Софи. В воске ведь не растворяется что попало, понимаете? На нем будет красный плащ, колоколом, весь в складках, это лучше всего. Зеленая и синяя есть у меня, да разве святой Вацлав был охотник или почтальон? Подите взглянуть, — дед тащил пани Софи за рукав, — в прозрачном плаще святой Вацлав выглядит как плюнутый, так оно не может остаться!

— Ничего не выйдет, пан Магиерка. — Софи хлопнула деда по руке, и Магиерка отпустил рукав.

— Мне надобна красочка, какой девицы наводят красоту, чтобы вам было понятно, — обратился он к Богдану с объяснением и смутной надеждой на поддержку. — А пани Софи у нас тут единственная красавица из высшего общества. Неужто идти просить губную помаду у сестры Бернарды?

Обиженный дед удалился чуть подпрыгивающей резвой походкой. «У него день состоит из сорока восьми битком набитых делом часов», — подумал Богдан, и зависть снова кольнула его сердце.

— Не думает же он всерьез, что мой грим предназначен для его фокусов-покусов. Как он не чувствует… Ungehörigkeit[19]. И хотелось бы ему помочь, — сказала она, не встретив понимания со стороны Богдана. — Но судите сами: грим из Парижа, я такой уже до конца дней своих не достану…

— Куча денег все одно что куча навоза: чем она больше, тем больше смердит, — дал волю чувствам Магиерка, забежав к Йонашу, чтобы успокоиться после своей неудачной акции.

— На кого это ты ругаешься? — наконец поинтересовался Йонаш.

— А кто у нас тут имеет два доходных дома в Вене?

Указательный палец Йонаша начал угрожать перине.

— Ну, от пани Софи смрад ежели и есть, то такой же, как от всех от нас: бедностью пахнет. Два доходных дома в Вене! Она бы радовалась и развалюхе в Ветрной Льготе. — Старик разделял возмущение Магиерки. — А как бабка, собственно, выглядит? Я что-то ее не припомню.

Магиерка удивился, глаза его беспокойно забегали по худому, пожелтевшему лицу Йонаша. Еду Алоизу привозят в комнату, к обедне лежачих больных доставляют только ко входу в часовню, причем самыми последними, чтобы каталки не мешали проходить другим. После обедни их увозят первыми: так что круглый год Йонаш не встречается с другими обитателями дома. Разве что в рождественский сочельник, когда в столовой сдвигают столы, чтобы высвободить место для кресел на колесиках.

— Ой, я забыл вышивание. — Магиерка выбежал из комнаты и мигом вернулся со своими деревянными пяльцами. На тумбочку Йонаша он положил апельсин, сбереженный со вчерашнего обеда.

— Это что? — сказал Йонаш.

— Мне от него плохо, — соврал Магиерка. — Фрукты для барских желудков, вот как, к примеру, у вдов полковников. — Но гнев Магиерки таял быстро, как облачко, проходил, как детский плач: он уже не сердился на пани Софи. — Никогда от меня так не пахло, дружочек, — сказал он, понюхав свою руку. — А ведь она только хлопнула меня по руке!

Йонаш молчал, лежал отрешенно, выложив руки на одеяло, смотрел на ветки старого клена за окном — на них уже набухли почки. Так лежал он уже пятый год.

— Расскажи лучше, Йозеф, что-нибудь смешное, — сказал он после долгого молчания. — Ну, к примеру, как там было вчера с родственниками покойного Комарека.

— А как там было? Приехали и сразу же к пани директрисе все скопом: мол, от Комарека должны остаться всякие вещи, а где, мол, эти вещи? Но ты знаешь, нашу пани директрису ни один родственник с кондачка не возьмет. Она ему: «Сколько раз вы тут при жизни Комарека у нас бывали, пан Финдейс: что-то я вас не припомню!» А он ей: «Это не имеет никакого значения, зато я теперь здесь и спрашиваю вас про вещи». А она ему: «В каком родстве вы с ним состоите?» Он: «Я муж Комарековой дочери». — «Следовательно, ни в каком», — отвечает наша пани заведующая. «Но я представляю свою жену!» — «Она и сама может себя представлять: вот она стоит рядом с вами! И молчит!» Так они еще какое-то время пикировались, но последнее слово осталось за нашей пани директрисой Петрашовой. «Вот что я вам скажу, уважаемые: прежде чем отправить Комарека сюда, вы его попросту обобрали: дом ему пришлось записать на вас, и все имущество, и что было у него на сберкнижке — тоже, и даже старый велосипед, и в тот день, когда за ним приехала «скорая помощь», вы одели его в старые тряпки, потому что в заведении государство обязано ему выдать одежду. То, в чем он приехал, пришлось тут же бросить в огонь. А теперь, уважаемые, извольте покинуть мой кабинет, меня ждет работа». И так они убрались, несолоно хлебавши. В наследство им досталась только Комарекова вставная челюсть.

В наступившей тишине тонко и надтреснуто пробили замковые часы.

— Да, нечего сказать, веселая история, — отозвался через какое-то время Йонаш, пытаясь ухватить лежащую на тумбочке трубку.

— Такие нам поставляет жизнь, — возразил Магиерка. — Вот скоро будет обед, а после еды все выглядит прекрасно и весело. Знаешь ты историю про шепелявого жениха?

Йонаш знал. Он взял в руки гостинец — апельсин, любовно покачал его на руке и опять положил на тумбочку.

— А откуда ты знаешь про Комарековых родичей, Йозеф? Эти их разговоры, слово в слово?

Магиерка поморгал хитроватыми глазками, зажал в кулаке свой нос, напоминающий картофелину:

— Работка у меня была аккурат недалеко от канцелярии, а уши мне, слава богу, еще служат. А все потому, что ношу наушники…

Внизу раздался резкий удар дверей, мужской голос в коридоре что-то возмущенно выкрикивал, но что именно, понять было нельзя.

— Пожалуй, это Фильц; опять его допек кто-то, — ответил Магиерка на вопросительный взгляд Йонаша. — Подожди маленько, скоро за стенкой опять застучит на машинке.

Это и в самом деле был ревизор Фильц, и, если мы хотим узнать причину его волнения, нам не остается ничего иного, как вернуться в читальню, где проходит заседание правления.

Майор уже какое-то время мерял большими шагами низкую эстраду под портретом главы государства, когда в зал вошла пани Софи. Майор будто невзначай взглянул на часы: это были серебряные карманные часы марки «зенит» с припаянными по бокам ушками, чтоб можно было продеть ремешок и носить на запястье.

— Меня задержал этот олух Магиерка, — извинилась пани Софи.

— Разумеется, дело не в двух-трех минутах, — сказал Майор, тонко улыбаясь неизвестно кому, — речь идет о принципе в связи с нашей деятельностью, за которую я теперь, когда голосование обеспечило мне доверие пленума, полностью отвечаю. Я сказал бы так: какую дисциплину мы наведем здесь, наверху, такую мы сможем потребовать от тех, кто внизу. Мое замечание, пани коллега, не направлено в чей-либо конкретный адрес, оно имеет широкое значение.

Софи с усмешкой бросила взгляд Богдану, вынула из сумочки сигару, миниатюрным ножичком срезала конец. Достала спички, потом, спохватившись, незаметно опустила сигару в сумочку и взамен вынула сигарету.

— А теперь обратимся к делам, которые нам предстоят, — а дела предстоят немалые! — Майор глянул на четвертушку бумаги, исписанную красивым четким почерком, с пунктами, размеченными по линейке цветными карандашами. — Я предлагаю организовать для коллектива тематическую весеннюю вылазку.

— Хорошо бы, — со своего места поднялась Шлёсарка, порозовевшая от волнения; Майору не удалось воспрепятствовать ее избранию в правление. — Как ветеран здравоохранения, я должна заявить, что после длительного зимнего поста тело человека нуждается в некоторых вещах. Я имею в виду солнце, прогулку на природе.

— Мы, солдаты, говорим «на местности», — сдержанно уточнил Майор.

Софи оглянулась на Богдана и радостно встретила его понимающий взгляд.

— Я имею в виду вылазку, сочетающую чтение специальных военных карт с обучением ориентировке на местности, — продолжал Майор. — Если бы подобные мероприятия оправдали себя, можно было бы позднее организовать также курс тренировки на буссоли Безара.

— Я считаю блестящей идею председателя правления! — поднял руку Богдан. — Умение использовать буссоль Безара крайне важно для наших обитателей, прежде всего в случае, если они заблудятся в окрестностях дома, особенно в тумане. — Богдан веселился, хотя при этом его одолевала тоска — родная сестра здешней иронии.

— Я сказал бы, что путь в царствие небесное человек, найдет без специальных военных карт, а в ад прекрасно, попадешь и в тумане, — пробурчал священник и дважды громко икнул.

— Не стоит дискредитировать обсуждение нашего предложения экскурсами в религию, ваше преподобие, — оскорбился Майор. — Мы сами подорвали бы собственный авторитет.

— Да не сходите вы с ума, ведь старики и не разглядят на карте этих блох, — со стоном запротестовал священник, сдвинув на голове свое чудное solideo с антенной.

— Коллега патер имеет в виду, что некоторые здесь страдают глаукомой, — уточнил Богдан.

— Разумеется, они были бы освобождены от обязательного посещения занятий.

— Я бы не слишком упирала на обязательность, Майор. — Пани Софи, не поднимаясь, стукнула тросточкой в пол, пепел от сигареты в длинном мундштуке упал ей на юбку. — Обязательства свои каждый из нас выполнил сверх меры, и теперь мы на заслуженном отдыхе.

В помещение вошел Фильц; громко шаркая шлепанцами, направился к угловому столу, где обычно лежали журналы.

— Простите, коллега, но здесь проходит заседание правления.

Фильц приложил руку к уху. Майор повторил фразу громче.

— Я пришел только газеты почитать. Если вы не будете особенно ругаться или, тем более, играть на рояле, — он искоса поглядел на Богдана, — то вы мне не помешаете.

— Заседание правления является закрытым. С его решениями коллектив будет знакомиться на общих собраниях, которые будут проходить регулярно, раз в месяц, — прокричал Майор, чтобы Фильц его услышал.

— Но это читальня! — Фильц также повысил голос. — Читальня для того и существует, чтобы в ней читали! Я привык в это время читать газеты. Вдобавок, я не очень хорошо слышу, и эти ваши штучки-дрючки меня мало интересуют.

— Вы можете взять газету, в порядке исключения, к себе в комнату. — Богдан попытался прийти на помощь Майору.

— Тем самым мы создали бы весьма нежелательный прецедент, коллега, — приглушенно сказал Богдану Майор. Он взглянул на большие наручные часы. — Я прошу вас перенести чтение газет на один час, пан Фильц, — произнес он холодно.

— Вы все одинаковы! Один наяривает на рояле одну и ту же музыку, которую и музыкой-то назвать нельзя, другой теперь в генералы играет! — Фильц громко захлопнул за собой дверь. — Чучела вы несчастные со всем вашим самоуправлением! Насильничать над людьми во время их заслуженного отдыха! — доносился из коридора, постепенно затихая, его гневный протест. — Наполеон занюханный! Но я этого так…

По мере того как Фильц удалялся, до них доносились лишь отдельные, едва различимые слова:

— …Жаловаться… я пострадал в период оккупации… сам товарищ Тельман…

— Вы занесли инцидент в протокол? — мягко осведомился Майор у Шлёсарки; в его снисходительном спокойствии ощущалась мудрая прозорливость с некоторым оттенком подвижничества. — О нет, друзья мои, наша работа будет не из легких. — Майор тряхнул квадратной, по-военному коротко остриженной головой. — Но даже если мы столкнемся с частичным непониманием, это будет работа облагораживающая, потому что пойдет на благо всем…

Повестка дня наконец была исчерпана, Шлёсарка важно прошествовала с папкой, где лежали густо исписанные листочки подробного протокола, уставшая рука ее сладко ныла.

Богдан опять очнулся у своего окна в конце коридора, он стоял, заложив руки за спину. Тихая радость от только что испытанного краткого веселья как-то быстро испарялась, осталась только одна фраза, и эта фраза разъела радость, как кислота. Он силился выбросить ее из головы; нельзя же суждение желчного старика без всякого музыкального кругозора принимать за чистую монету.

Он смотрел на зеленую поверхность пруда, неподвижную, застойную — и ему почти не верилось, что она может снова ожить и ласкать взгляд.

«…Наяривает на рояле одну и ту же музыку, которую и музыкой-то назвать нельзя…»

Быть может, ее никогда нельзя было назвать музыкой…

А как же «Чешское каприччио», его самая большая удача? Эту композицию даже по радио передавали, и не один раз! Странно, но другая вещь в том же роде, которую он сам ставил выше, не встретила благоприятного отзвука в музыкальном отделе: вариации на заданную тему для камерного оркестра — композиция, которую он скромно назвал «Миниатюры».

Да, еще был один успех — Богдан иронически скривил губы: может, это только из-за названия? Марш «Взвейтесь, соколы!», изданный им за свой счет; говорят, перед девятым слетом в курортном парке в Подебрадах этим маршем раз в неделю открывали концерт в раковине. Жаль, что не пригласили автора: дирижер мог бы представить его, сделав широкий жест, и Богдан поклонился бы аплодирующей публике — как, бывало, кланялся давным-давно, на вершине своей краткой музыкальной карьеры, когда руководил курортным оркестром в Марианских Лазнях!

Воспоминания о самом последнем периоде творческой деятельности несли в себе привкус горечи и стыда — то была область легкой, наилегчайшей музыки, судорожное усилие хоть как-то найти себе применение — и конец: те, от кого все зависело, будто отгородились толстой броней глухоты от фамилии Павлус…

Богдан двинулся по коридору, за дверью его комнаты раздавались шумные вздохи и ослиный крик. За какие грехи судьба посылает ему наказание в лице такого соседа? Он уже потянулся было к ручке двери, но не взялся за нее. Прочь отсюда!

На первом этаже потерянно стояла Бархотка. В одинокой фигурке посреди пустого коридора читалось смятение человека, внезапно вырванного из привычного жизненного ритма. Она протянула к нему руку, чающую поддержки.

— Пани заведующая обещала позвонить к нам домой. Но будто бы никто не подходит к телефону…

Богдан неохотно остановился.

— Возможно, пан доцент… в командировке.

Она стояла посередине коридора, беспомощный комочек горя.

— Посоветуйте мне — вам я доверяю — может быть, мне собраться и поехать домой одной?

Он окинул ее отрешенным взглядом. Пучок реденьких волос, изжелта-седых, черная бархотка вокруг сморщенной шеи. Узкая круглая спина, напоминающая высоко посаженный горб.

— Я не советовал бы вам, пани… Останьтесь здесь, ваш сын обязательно отзовется, раз он обещал…

Богдан вышел за ворота. Откуда-то совсем рядом на него повеяло запахом невидимого волчьего лыка. Столько людей в Иерусалимке нетерпеливо ждут весны. Для Богдана весна — неприятное время года: юность, двинувшаяся в наступление, пора нового роста и любви — все для юных. Выдаются хорошие минуты, когда пребывание в этом доме кажется ему плодотворной подготовкой, простым накоплением материалов и сил для решающего благословенного момента: накапливаемую в течение ряда лет раскаленную творческую магму он внутренним избыточным давлением заставит выплеснуться на поверхность. Богдан сядет за рояль и превратится в нового человека; под его руками неудержимо и стремительно станет расти партитура, и, когда он закончит симфонию, его силы будут исчерпаны все без остатка. Возможно, он назовет ее «Последняя остановка». В этой музыке будет крик протеста против обид и унижений его долгой жизни, триумф аутсайдера, пронизанный печалью, ибо победа пришла слишком поздно. В этой музыке будет тень страха перед близящейся холодной тьмой и смиренная покорность судьбе. Богдану известно содержание этой музыки: он не знает только, как она будет звучать. Но и одно предчувствие ее означает многое: разве в истории нет примеров создания после длительного молчания уникального шедевра, сияющего кристальной чистотой, как драгоценный камень?

Эта вдохновенная внутренняя формулировка собственного замысла вдруг вызвала в Богдане чувство крайней усталости: на мгновение он привалился к стволу старого дуба. Где-то рядом навязчиво источало свой запах волчье лыко, весна снова шла в наступление, как враг.

Он собрался сегодня совершить большую прогулку, ему хотелось идти быстрым шагом, в утомляющем марше можно ни о чем не думать. Но горизонт на западе потемнел, сплошной серый вал быстро надвигался, из него глухо рокотали раскаты первой весенней грозы. Богдан разочарованно пошел назад.

Однако Иерусалимка предлагает ему взамен богатый выбор возможностей: у себя в комнате слушать вздохи и охи священника. Играть в карты с тремя партнерами, один вид которых уже действует ему на нервы. Зайти в библиотеку и взять книгу? Только куда канули времена читательского азарта, волнения, когда ты можешь сопоставить свое и авторское отношение к миру, найти в книгах правду жизни, возведенную в степень качественно более высокой истины художественного образа? Эти образы уже не встречают отклика в памяти, новый опыт, которому нет применения, уже ни к чему; в конце твоего последнего акта трудно проявлять интерес к выдуманным событиям. А книгу, которая учила бы стареть и умирать, никто еще не написал.

Поэтому Богдан скорее всего в бездействии дождется обеда и потом приляжет. Может быть, ему удастся уснуть прежде, чем он начнет воспринимать безжалостный храп священника. Однако воспротивиться и решительно потребовать перевода в другую комнату он не может — ему всегда мешала в конечном счете деликатность, а также недостаток отваги.

Снизу в эту минуту донесся троекратный резкий свист. Магиерка выглянул из окна.

— На зарядку становись! — звучным голосом взывал Майор.

Из здания выбежала запыхавшаяся Лойзка с ломтем намазанного маслом хлеба. Одутловатые ее щеки колыхались, на бегу она придерживала сваливающиеся лыжные штаны. Больше никто не выходил, и Майор послал Лойзку на второй этаж. Вскоре она вернулась.

— Сестра Бернарда говорит, что она не пойдет делать зарядку.

— Дура! — Майор возвел очи горе́.

Дед Магиерка просеменил вниз по ступенькам, но из дому не вышел, а завернул к директорскому кабинету; там слышался стук машинки. Некоторое время дед переминался с ноги на ногу; наконец пани Петрашова подняла голову.

— Была уже почта сегодня? — спросил он. Она кивнула. — Зимой у них доделки затянулись, правда ведь? Штукатурить в мороз — потом весной эту штукатурку аккурат хоть метлой мети. Только дураки могут зимой штукатурить!

Директриса еще раз-другой ударила по клавишам, собралась с силами и дала деду Магиерке выговориться.

— Но теперь уж они дом достроят. Майн хаус — мой касл, как говорят англичанцы. Доштукатурят, подсоединятся к сети — через мою мастерскую, что у меня там будет. И гоп-гоп за мной сюда. Только вот письма из них надо вытягивать клещами, писать он был всегда ленив, сын мой, Гинек…

Директриса поглядывала в окно; на площадке у ворот появились Черная Мэри и два старичка, один с костылем.

— Вы от тренировок освобождены, — в открытое окно доносился голос Майора.

— А я думал, тут чего давать будут, — сказал старичок.

Директриса расправила загнувшийся уголок листа.

— Вам обязательно скоро дадут о себе знать, пан Магиерка… — Она заметила на его лице выражение торжественности, к которой примешивалось некоторое смущение, и уже угадывала, к чему это, и потому выжидала. И в самом деле: дед извлек из ватника диковину, отдаленно напоминающую лисицу, только с хвостом, обращенным вперед, как у атакующего скорпиона.

— Это очень мило с вашей стороны, благодарю.

Магиерка непонятно почему торжественно стянул с головы кожаную фуражку машиниста и, исходя нежностью, взирал, как пани Петрашова ставит фигурку на письменный стол, потом снова надел фуражку. С таинственным видом стал листать замусоленную записную книжку. Мелькнула десятикронная банкнота, яркая этикетка с винной бутылки, наконец, вот она: фотография. На ней был виден фундамент дома и немного выступающая над поверхностью земли стена. За стеной, уперши руки в боки, стояла невестка Отилька, словно атаманша, но стена доходила ей до колен, и потому казалось, будто у нее ампутированы ноги. Чуть в отдалении — сын Гинек с лопатой в руке, маленькие Франтик и Анча на груде кирпича. Летом будет два года, как они прислали ему письмо с этой фотографией.

— В долги молодые влезли, сейчас строить — дорогое удовольствие. Вы себе и представить не можете, как я хотел бы помочь им с этим долгом разделаться, раз они там и для меня помещение строят…

Директриса взглянула на подарок Магиерки.

— Вы человек с умными руками, и голова у вас полна идей. Почему бы вам не заняться чем-нибудь… вроде художественного ремесла? Если в доме у вас будет оборудованная мастерская… ну, вы уж придумаете, что бы такое делать, что нашло бы сбыт…

Магиерка сощурился, озабоченно заморгал, по лицу его расползлась довольная улыбка.

— Руками я кое-что умею делать, это правда, но на искусство голова у меня слаба.

— Вы себя недооцениваете, паи Магиерка. Впрочем, то, что я имею в виду, скорее относится к области сердца.

Она поднялась и вручила ему письмо для пани Софи: их комнаты были рядом.

Йонаш ухватился за перекладину над головой, уперся локтем в кровать и не спеша осмотрел Антонина Перка, нового соседа по комнате. В шкаф, разделенный на две половины, Перк повесил свой парадный костюм, вниз положил чемоданчик с кое-какими мелочами, и его переселение закончилось. Последние дни Перка вновь мучил застарелый ревматизм, и он с облегчением улегся в постель.

— А тебе известно хоть, кто здесь лежал до тебя? — сказал Йонаш.

— Нет, не известно. Меня переселили, потому что мое место хотел занять Подседник, потому что он не выносил Оутрату. Все время передвигаются коробочки.

Йонаш некоторое время сочинял ответ.

— И как ты позволяешь перекидывать себя, будто портянку? С койки на койку?

— Почему будто портянку? — обиделся Перк. — Я оказал услугу Подседнику, потому что он не выносил Оутрату. А другой раз мне кто-нибудь сослужит службу, когда я не смогу больше выносить тебя.

Йонаш уже опять лежал, запрокинув голову, глядя в окно на ветви старого клена. Это было его излюбленное зрелище. Если ветви клонятся в ту сторону, где часовня, то ветер дует с востока. Если же в противоположную, то ветер западный. Для Йонаша в них сосредоточилось движение всего внешнего мира. Прошло уже много лет с тех пор, как он попросил перевернуть ему постель — чтобы лежать ногами к окну: он смотрит, как с приходом весны набухают почки, как осенью опадает лист за листом. В морозы иной раз случается драма: на голую ветку сядет промерзшая ворона и долго там сидит в неподвижности. Может быть, она испытывает неясное чувство единства со всем живым, когда речь идет о жизни и смерти. Может быть, ей кажется, что ближе к зданию немножко теплей.

— Так знай: здесь перед тобой на постели умер Комарек. А я оказал ему последнюю услугу, как он помирал.

— Как так — ведь ты же не ходишь?

— А вот так. — И глаза Йонаша засветились. Он нащупал на полу свой костыль, левой рукой ухватился за перекладину, наклонился вперед, верхней частью костыля подтянул к себе койку соседа. — Вот так я его к себе притянул, обнаружив, что он уже покойник. В руках у меня большая сила, чтоб ты знал. Руки я ему сложил хорошенько, по-христиански, на груди, чтобы не сунули его в гроб бог знает как скрюченного; будто пьянчужку, свалившегося на меже. — Йонаш пытался наглядно представить перепуганному Перку оказанную им христианскую услугу. — Он еще теплый был, так что можно было. И глаза я ему закрыл, приятель. А потом я опять костылем отпихнул его обратно, вот так, чтобы не лежать мне с покойником почти что в одной постели. Потому что в руках у меня большая сила. А потом я, братец, уснул и проспал до утра, верно, от этих усилий.

Послышался негромкий удар кулачком в дверь, и вошел Магиерка.

Воскресенье — проклятый день. В будни редко, но бывает, что, заваленный работой, Магиерка до конца дня так и не выберется к Йонашу; в воскресенье такого никогда не случается.

— Привет, Алоиз, бог в помощь. Где твоя паспортина? И одевайся.

— С чего бы? — изумился Йонаш через какое-то время.

— Тут за тобой полиция приехала. И с девкой.

— С какой девкой?

— У которой от тебя тот ребенок.

Указательный палец Йонаша негодующе задвигался над периной.

— Знаешь что, Йозеф? Поцелуй меня в…

Магиерка подошел к перекошенной кровати Перка и пододвинул ее к стене.

— Я рад, ты мне аккурат нужен. Правда, что ты на гражданке был формовщик?

— Ну был. А что?

— Посоветоваться нужно. Можешь ты себе представить толстую свечку, на которой выдавлены всякие штучки? Ну там, лягушка-квакушка, либо святой Вацлав на коне, или, скажем, голая баба. Вот такую свечку я бы хотел отлить. Теперь думай: в чем?

— Я был формовщик в литейном цехе. Где ты найдешь формовочный песок в Иерусалимке?

— Думай об этом, Перк, — сказал Магиерка. — Мне нужно что-то такое, что сначала вроде теста, модель свечки этим можно облепить, а потом оно затвердеет, и туда наливается воск. И ты бы не остался в накладе: одну удачную свечку поставим тебе в головах, как помрешь.

— Да не собираюсь я в гроб ложиться, господи, — обозлился Перк. — Что вы все: один мне руки на груди крестом складывает, другой свечку в головах ставит…

— А тебе бы не мешало, Перк, переехав на новое место, дать промочить горло первому гостю, ежели ты душа христианская, — сказал Магиерка.

— Надо иметь с чего, ребята. Бутылку у меня выпил Подседник, который перебрался на мое место, на мою койку. Отпраздновал избавление от Оутраты. Когда ты без ног, у тебя одна судьба: ты лежишь, товарищи вокруг тебя бегают, галдят и пьют из твоей бутылки.

Магиерка понюхал букетик купены в стакане на столе. Такой невзрачный простой зеленый букетик, цветок, укрытый среди стольких листочков — для возвышения души не годится, но какой-то смысл должен в нем быть: вдруг он имеет лечебную силу! Кто знает, почему какая-то из сестер сунула в стакан именно купену? Может, это перст судьбы — не испробовать ли ее действие на Йонаше? Отравиться этой травой невозможно, впрочем, можно сначала дать попить отвару коту пани Александры или самому попробовать.

Открыв окно, он впустил в комнату свежий воздух — пусть пользуются эти двое. В кроне клена за окном гомонили зяблики, монотонно и тоненько попискивал, наверное, поползень.

— Доктор выходит за ворота замка, — сообщил Магиерка о событии во внешнем мире. — Не идет ли он пешком в город на обед? — Магиерка высунулся из окна, будто следя за доктором. На самом же деле намерения доктора его не интересовали. Он смотрел вдаль, аллея старых дубов вела к дамбе, будто проведенная по линейке, только за прудом дорога поворачивала к городку. В той стороне раздался треск мотора, и дед заволновался. Но опять успокоился: это шла не машина, а мотоцикл.

— Франечек приехал к старухе Крапковой, — объявил Магиерка, когда мотоцикл свернул на площадку перед Иерусалимкой. Из кармана он извлек оленя, сшитого из двух кусков бумазеи. С одной стороны олень был коричневый, как полагается, а с другой — голубой, цвета летнего неба: у Магиерки кончился подходящий материал; но не важно, в витрине олень будет стоять коричневым боком к зрителям. В другом кармане у Магиерки был мешочек с песком: концом кофейной ложки он начал набивать фигурку. Чтобы песок попал внутрь рогов, их приходилось делать неестественно большими; олень выглядел причудливо.

— Что толку от этих посетителей? — говорил Йонаш, обращаясь к окну. — Привезут тебе компот или там бутылку, какую я и сам могу купить. Без всяких посетителей.

Солнце наконец передвинулось. Йонашу уже не нужно было маневрировать головой на подушке. «Хватит, — подумал он, — что может быть противней в постели, чем воскресное солнце в лицо?»

По коридору приближались шаги, слышались приветствия, смех. Дед Магиерка на минуту окаменел. Он вопросительно взглянул на Йонаша, в его взгляде сквозила неуверенность; голос в коридоре показался ему знакомым. Но волнение, вызванное приходом гостей, стихло в комнате рядом, но не с той стороны, где Фильц, а с противоположной.

— Само собой. Чего нам тут не хватает? — громко заговорил Магиерка; краска опять возвращалась на его щеки. — Охота была вести с ними беседы. По мне, лучше всего тишина и покой.

— Все у меня есть, и ничего мне не надо! — кричал безногий Йонаш на постели. — Я тебе скажу, приятель, лучше всего никого не ждать, соблюдать свое спокойствие.

— А теперь вылазит из машины целое семейство, два, три, четыре, пять, шесть. Целый автобус, — развеселился Магиерка. — Двое маленьких, братец.

Указательный палец Йонаша угрожающе долбил перину.

— Додумаются же — таскать сюда детей. Детям место на площадке, а не на кладбище. Подай бутылку, Йозеф!

— Пустая она.

— Ну, ладно, скоро будет полная. Завтра пошлю. Нет, завтра нет, только в среду. В среду дают пенсию. Что, разве семьдесят крон мало? На эти деньги можно, говорю тебе, пять бутылок купить! Пошлю придурковатую Лойзку за бутылкой и приглашу тебя, старый разбойник. Будет бутылка и без всяких дурацких посетителей.

Пока он все это говорил долго и неспешно, Магиерка успел набить оленя.

— Поди, Йозеф, скажи там, пусть за стеной так не орут, я спать хочу! — Йонаш с минуту водил рукой по полу вдоль постели, нащупывая костыль, ухватил его, застучал яростно в стенку. — Тихо там, в доме должна быть тишина!

— Вечером кино будет, Алоиз. — Магиерка постарался переменить тему: соседи, честно говоря, никакого шуму не делали. — Специально для нас, «Старики на уборке хмеля».

Йонаш надолго задумался.

— Ну что они не оставят нас в покое? Что мы, мало надрывались на работе? Ну да ладно, пойду. Может, перед этим дадут что-нибудь веселенькое. Иногда перед фильмом бывают смешные вещи.

— Это было еще до войны, — сказал Магиерка.

— Ну что ты говоришь: до войны и кино-то, почитай что, не было.

— Да перед второй войной!

Йонаш помолчал.

— Ладно, черт с ним: пойду сегодня в кино. Кто сегодня дежурит — Бернарда? Если Бернарда, та здоровая, как два мужика. Скажешь Майору, Бернарда с Майором снесут меня в столовую. Для чего у нас председатель, а? Снесут меня в кино, и будет весело. От посетителей же — один пшик.

Магиерка зашил оленя, чтобы песок не сыпался.

— Думай про форму, Перк, в которой мы отольем свечку, — сказал он, уходя.

— А нельзя разве вырезать такой статуй из дерева, и дерево чем-нибудь намазать, чтоб горячий воск не прилипал?

— Однако же я машинист на пенсии, а никакой не мастер искусств, который умеет сделать святого Вацлава на коне так ловко, что хоть сейчас ставь на Вацлавской площади. Бумазейного оленя для витрины в Иерусалимке — пожалуйста, это я могу: но на широкую публику, тут, братец, особое искусство требуется. Если б я поднялся до скорого, так может быть. Но только судьба с каждым крутит по-своему, как ты высоко ни меть. Всю жизнь я мечтал ездить по нормальной колее и возить народ, а не породу или уголь от экскаватора. Возить мужиков на работу, на рыбную ловлю или к девчонкам. Но гляди: начал я на узкоколейке в шестьдесят сантиметров, а кончил на колее в один метр. А эта растреклятая колея сто сорок три с половиной, по какой возят людей на свадьбы и в дальние страны, так и осталась для Магиерки за семью замками.

— А при чем тут отливка свечек? — Перк даже приподнялся на локте.

— А при том, что в этом корень всего: по нормальным рельсам, по которым ездят и художники, ты как бы поднимаешься к высотам таланта. А ежели говорить об искусстве на публику, так мне надо в чем-то тиснуть готовую фигурку и в ту же форму вылить воск. Когда я поселюсь у своих молодых в доме, я, может, и начну с декоративных свечек, потому что, пока оборудуешь мастерскую приличным верстаком, пройдет немало времени, да и деньги на то надобны.

В коридоре, будто сигнал тревоги, загремел звонок: обед.

— Так не забудь, Перк: какая-нибудь масса, что сначала была бы как тесто, а потом застывала. Только не предлагай, пожалуйста, пластилин — с ним я тебя тотчас вытолкаю взашей, не посмотрю, что ты без ног…

Сон после воскресного обеда немногого стоит: посетители сократили время сегодняшней сиесты. Может быть, Богдан случайно столкнулся с Александрой, когда та выходила из дома. Она без колебаний присоединилась к нему.

— Сделайте что-нибудь, или я умру от тоски, — сказала она без предисловия.

— Как вы тут, собственно, очутились? — спросил он немного погодя.

— Да понимаете, дома меня все раздражало. Заниматься хозяйством — не моя стихия… Потом… два раза подряд у меня убежало молоко, представьте себе! Я швырнула кастрюльку в угол и пошла подала заявление.

В замешательстве он окинул взглядом местность.

На развилке остановился дневной автобус, из него вышло несколько человек, кто-то направился к замку, два-три — к Иерусалимке. Автобус стоял с работающим мотором, двери были открыты.

— Куда он идет? — спросила Александра.

— В Ветрную Льготу, три остановки отсюда. Там начинается погранзона.

— Сядем!

— Но…

— Скорей! А то уедет!

Не успел Богдан опомниться, как за ними с шипением закрылись двери; автобус тронулся.

За окнами весна достигла апогея. Солнце уже в полдень скрылось за тучами, но в хмуром свете пышно расцветшие фруктовые деревья выглядели еще торжественней.

Автобус катился — и Богдан испытывал тихое упоение нежданной переменой. «Такое дурачество мне и в голову не пришло бы», — подумал он с чувством тайного стыда. Пчелы трудились вокруг цветов, одна даже влетела через открытое окно в салон. Будь это тогда, он, может, поддавшись вдохновению момента, начал бы называть Александру Меллитой.

— Разве мог бы я тридцать лет назад подумать, что однажды мне доведется так вот ехать с вами?

— А чего вы тогда не подсели? Я в автобусах наездилась — ой-ой-ой!

Откуда в ней этот цинизм? Напрашивается банальный ответ: вы тогда были знаменитость, а я никто. Но он промолчал: сегодня такой ответ был бы не столько банален, сколько бестактен. Странная ситуация: два заинтересованных лица, из которых одному известно их краткое общее прошлое полностью — другому же ничего. На мгновение он закрыл глаза, мучительно стараясь припомнить ее тогдашний облик. Ему казалось, что он видит ее отчетливо: образ несбывшихся надежд любви никогда не тускнеет в памяти. Он заставил себя не оглянуться.

— У вас несколько длинное имя. Нельзя ли мне звать вас Ксандрой?

— Как-то мне это не нравится: похоже на Кассандру. Называйте меня Сандра.

Он благодарно пожал ее худую руку. Его тихую радость омрачила лишь одна легкая тень: дети и старики сходятся быстро, потому что и те и другие близки к общему, всеумиротворящему Неведомому. И все-таки Иерусалима в ту минуту представилась ему более похожей на пансионат, куда иной раз заглядывает интересный, несколько даже экстравагантный гость, чем на дом призрения с монашками и холодными каменными стенами.

Шоссе шло в гору, поднимаясь к зоне пограничных лесов, на дороге все чаще попадались оставленные, распадающиеся строения. «Вещи ветшают, — подумал он про себя, — наверное, это потому, что ветшаем мы сами». Справа от себя он ощущал присутствие Сандры. Он вызвал в себе представление о ее статной фигуре; на авансцене она никогда не кланялась так, как обычно кланяются женщины, но, не сгибая стана, низко склоняла голову; он точно помнит ее уверенную и волнующую походку, когда она после долгой овации наконец уходила за сцену; кто-нибудь из актеров вежливо придерживал ей занавес, и она через плечо с неподражаемым очарованием в последний раз кивала публике. Ах боже, почему тогда он не был более дерзок, зачем не проявил больше настойчивости и меньше излишнего почтения? Что могло бы произойти, если бы… С нынешней точки зрения, скорее всего ничего.

Один раз он послал ей цветы, в ту пору он жил не ахти как, розы стоили кучу денег, но она в тот вечер получила несколько букетов и как раз его прямо на авансцене разорила и разбросала розы в публику, записочка с восторженными словами восхищения улетела куда-то в оркестр. Какой смысл напоминать ей сейчас об этом вечере? Она ничего не вспомнила бы, как не помнила вообще о существовании Богдана. Может быть, она все обратила бы в грубую шутку, а на эти темы лучше не шутить, даже если все это и произошло в допотопную эру.

Автобус наконец дотащился до круга на конечной остановке: через полтора часа он пойдет обратно.

Едва наполовину заселенная деревенька. Массивные двухэтажные строения, дворы, заросшие крапивой и высокими будыльями борщевика; прошлогодними репейными семечками лакомились зяблики. Пройдет неспешно меланхолическая курица — нет собаки, чтоб погонять ее по двору. Среди заржавелых останков сельскохозяйственных машин — тишина запустения, только в каком-то из строений при порывах ветра устрашающе скрипела дверца, ведущая на сеновал, будто ее двигало привидение.

— Чем-то все это похоже на нас, — сказал Богдан. — Обломки. Мир повернут в одном направлении, все пути ведут назад, в страну, впереди ничейная земля.

— Не понимаю, что это за жизненная позиция — жить прошлым. Что ушло, то ушло, и черт с ним, со всем, что я когда накуролесила. Какое-такое ничто передо мной? У меня впереди еще много чего!

Он шел рядом с ней, немного скептически улыбаясь.

— Взгляните туда. — Она протянула руку у самых его глаз. Во дворе покинутой усадьбы он увидел скелет давно сгоревшей машины вермахта, поросший лопухами.

— Не туда, выше!

Над остовом машины возносилась огромная старая яблоня: широко раскинувшиеся ветви, сплошь покрытые цветами, казались принадлежащими другому измерению.

Единственный трактир встретил их прокуренным теплом. Под пожелтевшей бумажкой с надписью: четвертый разряд — они с удивлением обнаружили сидящих Магиерку, Старосту и бабку Форейтку, эта троица, по-видимому, приехала двенадцатичасовым автобусом. У Богдана камень с души свалился: за их столиком оставалось только одно свободное место, и вдобавок оно принадлежало деду Пецине; его Богдан и Сандра заметили только сейчас: он стоя следил за игрой в карты, которая шла за центральным столом небольшого помещения.

— Что за вымирающая деревня, что за ничейная земля? — сказала Сандра. — Десяток местных из верхушки сидят в воскресенье в трактире. А что им остается, если тут нет оперы?

Центром внимания Сандры стали игроки в карты за средним столом, предназначавшимся, по-видимому, для избранных. Чернобородый лесник с собакой, лежащей у его ног, худощавый молодой человек в очках, на вид учитель начальной школы, милиционер в расстегнутом кителе. Четвертого игрока, заведующего местным кооперативом, Богдан знал: раньше тот заведовал магазином в городке. С той поры он заметно раздобрел: когда он поднимал поллитровую кружку ко рту, то казалось, что его темный воскресный костюм вот-вот затрещит на нем по всем швам.

Столик у окна был женский: над малиновой водой и черным кофе за ним в бездействии томились супруги игроков. Следующий карточный стол принадлежал пограничникам: около них торчал совсем маленький мальчик в новых джинсах. Он не понимал их специальных картежных восклицаний, но за игрой следил увлеченно, полуоткрыв рот.

Трактирщик наметанным оком сразу же определил принадлежность Сандры и Богдана; их приход отнюдь не вызвал у него восторга: выручки от обитателей Иерусалимки никакой, только последний столик займут. Вслед за ними пришел и водитель автобуса: буфетчик ножом срезал пену, долил пива и, не говоря ни слова, покровительственно поставил кружку перед шофером.

Форейтка, вытянув свой сиранодебержеракский нос, через плечо с интересом поглядывала на игру парней в военной форме, со знаком собачьей головы в петлицах.

— Да что пограничники, это красавцы-мальчики, — сказала она без предисловия. И, наклонившись к Старосте: — С такими я бы мигом сговорилась.

— Мы тоже, бабуся, — ответил один из пограничников, не отрывая глаз от карт. — Только я не хотел бы выйти на гражданку женатым.

Игроки нимало не обеспокоились, казалось, Форейтку здесь хорошо знают. Зато Сандра радостно заиграла худыми плечами.

— А хороша борода у вас, пан лесничий. — Форейтка ткнула локтем соседа. Она немножко подвинула стул, чтобы лучше видеть центральный стол. — Только в такой бороде заводится всякое насекомое. Моль, к примеру. Но и уховертка тоже может забраться.

Лесник поперхнулся, громко припечатал карту к столу. Недружелюбно глянул на болельщика за своей спиной. Но дедушка Пецина стоял тихо и аккуратно, в игру не вмешиваясь.

— Колтун у него в бороде наверняка есть, — сказала Форейтка, не спуская с лесника заинтересованного взгляда. — Вы помните, мальчики, старого Ауэргана, ну, того, что прошлый год помер? Как он однажды сбрил бороду? И чего только под ней не обнаружилось! Чистая мусорная куча.

— Не сердитесь, дедушка, но мне действует на нервы, когда вы так за мной стоите, — сказал лесник. — Пиво деду! — крикнул он трактирщику. — И подите с ним за свой столик, отец.

Пецина получил у стойки пиво и радостно засеменил к Старостину столу; Форейтка тотчас же к нему приложилась.

— С виду можно подумать, такой лесничий только прогуливается с ружьишком по лесу, однако же и у него есть свои заботы, — тихонько рассуждала Форейтка. Но что тихо для бабки — то слышно и в соседнем доме. — Слыхала я, подцепил он гдей-то одну такую болезнь, — сказала она в моментально наступившей тишине.

— Казан, куш! — крикнул лесник и яростно запустил пятерню в свою бороду. Пес, безвинно схлопотавший пинок, взвизгнул и обиженно перелег подальше.

— Откуда вы знаете? — громко усомнился старичок Пецина.

— Учительница сказывала.

— Которая? Та, наша? — спросил Староста.

— Такую страшилу он бы до себя не допустил! Ведь он мужик в самой силе, это только от бороды он старый кажется. Учительница из Михловиц.

Пецина держал ладонь у уха, наклоняя седую, коротко остриженную голову к бабке.

— А откуда ей знать, молодой учительнице, что у пана лесничего такое дело?

— Небось поглядела! — кричала Форейтка ему в ухо.

Малыш в джинсах слушал, открыв рот. Староста ткнул соседку в бок. Форейтка, проявив понимание, перевела разговор на другое.

— Чтой-то костюм ему маловат, пану Навратилу-то! — сказала она. Вытерев губы, она кивнула в сторону лесникова соседа за столом картежников. — Он его небось шил, чтоб в церкви служить, а не в кооперации. Кооператив — золотое нно, там не красть мудрено!

— Иду! — крикнул пан Навратил и громко закашлялся, так что даже шея у него надулась и потемнела.

Милиционер на минуту оторвался от игры, рассеянно обследовал сначала бороду лесника, потом бросил взгляд на пана Навратила и застегнул верхнюю пуговку своего кителя.

— Это правда, что Навратил испортил дочку Конечного? — обратилась Форейтка с тихим вопросом к местным жителям за соседним столиком.

Сандра с упоением пила пиво. Богдан вдруг почувствовал опасение: а что, если объектом внимания Форейтки станет Сандра? Но он тут же успокоился: Форейтка на хорах ни с того ни с сего в порыве внезапной благосклонности обняла его за плечи; в этом жесте была благодарность за заступничество при недавнем расследовании.

— Который Навратил? — поинтересовался Магиерка.

— А сколько их тут? Небось пан заведующий, — указала она, протянув руку. В углу пограничников кто-то взвизгнул от восторга; отвлекшись от игры, все с интересом посмотрели в направлении женского стола, стоявшего у окна: дебелая дама в нарядном платье покраснела и округлившимися глазами взглянула на своего супруга. Завмаг весь сжался и сделал странное круговое движение головой, словно хотел винтом уйти под стол.

— Сулил он ей будто бы златые горы и свою мегеру обещался выставить, а на ней жениться! — говорила Форейтка на ухо Старосте; она опять с чувством отхлебнула пива из кружки Пецины.

— А ну держись! — вдруг крикнул пан Навратил. — Пиво старой пани, — загудел он, оборотясь в сторону трактирщика, уши его кроваво пылали, в глазах была мольба о помощи. — Ведь все мы когда-нибудь состаримся, а, ребята?.. — сказал он милиционеру с улыбкой, но на лице его выступила испарина.

Трактирщик, довольный, нацедил новую кружку. Лесник, на удивление всем, встал, положив карты, и сам в избытке чувств понес кружку Форейтке на стол, даже руку на плече у нее подержал.

— Скажи, благодарю, мол, — молвила бабка. — Есть еще все-таки на земле люди с пониманием. Когда им самим везет, они и другим подкидывают, и так оно и должно быть промеж людей. — Она одним духом ополовинила кружку, на кончике носа у нее осталась шапочка пены. Немного погодя перед ней появилась новая кружка пива и анонимный двойной ром.

— Дай бог здоровья красавцам-мальчикам! — мигом угадала бабка угощающих.

— Давайте, бабуля, опрокидывайте, — подначивали ее стражи границ. Она отпила половину, остальное пододвинула Пецине.

— Выпей, болезный. Нам, семидесятикронным, надо держаться вместе. Однако с осторожностью, дедуля, чтоб не получилось с тобой, как с паном Навратилом!

— Как это? — благодарно заинтересовался Пецина; остаток рома он запил пивом, розовое лицо его разгладилось, будто по нему прошлись утюгом.

— Говаривают, Навратил, когда поддаст, может и на козу влезть, — кричала Форейтка — из опасения, что от внимания Пецины ускользнет что-нибудь существенное. — Он бы изнасиловал и добермана пана лесничего! Да вот дочка Конечного могла бы порассказать…

Пограничники в своем углу ликовали, Сандра тоже.

— Кто-кто могла бы порассказать? — Пецина сложил ладонь рупором.

— Да Конечного дочка, которой он сделал ребе…

— Ну что ж, друзья, поиграли и будет, на сегодня мы наигрались выше головы. — Пан Навратил бросил карты и встал, воротничок рубашки врезался в его толстую шею. По широкой дуге он обогнул стол с разъяренной супругой, подошел к водителю автобуса.

— Христа ради прошу: встань, скажи уезжаем, жми отсюда во всю…

— Не могу, дружище, у меня расписание…

— Так хотя бы сядь за руль и гуди, пусть эти четыре мумии вылезут отсюда!

Сандра вышла из-за стола, Магиерка тотчас же этим воспользовался и занял ее место.

— Я приехал за донником, но главное, за валерьяной: ближе всего к нам валерьяна растет как раз в Ветрной Льготе, чуть ли не повдоль деревни. Корень хоть и пахнет кошками, но зато от судорог при шалой натуре-то так ничто не помогает. А как мы теперь, помимо пани Софи, имеем еще и паничку Александру, я всего взял малость побольше. — Он указал в угол; там лежал старый вещевой мешок, битком набитый всякими травами.

Богдан нахмурился.

— Не в обиду вам будь сказано, — старик поскреб за ухом, — но я и цирцеи прихватил, что помогает оттянуть кровь от головы, главное влюбленным, и лопух кучерявый — способствует росту волос, когда проглядывает плешь.

Богдан искоса поглядывал, не возвращается ли Сандра. Магиерка попивал пиво, которое принес со своего стола.

— И еще я раздумывал о разном, и знаете, кое-что придумал. Когда вернусь я к нашим молодым в дом, у меня там будет мастерская. Я еще могу кой-чего подремонтировать, изготовить — и не обязательно для дела, это может быть и вещь для утешения сердца. А теперь, пан Павлус, мотайте на ус: что, ежели нам с вами соединиться?..

Богдан не понимал.

— Мои ловкие руки — ваша умная голова, знающая толк в — как это говорится — в искусстве. Вам не приходило на ум, что мы с вами и подработать могли бы? Вы же знаете, мамона лакомая меня не прельщает: просто хорошо бы не обременять молодых, да и долг за домишко помочь им выплатить. И от вас тоже была бы польза: все заработки пополам…

Сандра возвратилась; видя рассеянность Богдана, Магиерка рассудил, что момент для серьезных разговоров о жизни выбран не самый подходящий, и встал, освобождая место даме.

— Обмозгуйте как следует это дело, пан Павлус, я, чай, у вас всегда на глазах…

Взрыв смеха, раздавшийся в углу пограничников, и победоносная физиономия Форейтки вернули Богдана к действительности. Хохочущий трактирщик повернулся к гостям спиной: хватит, повеселился. Во всем нужно знать меру и ориентироваться на твердый доход, а его обеспечивает местная клиентура.

— Что нового в вашем приюте? — Он решил отвлечь внимание от центрального стола окончательно. Вопрос был адресован Старосте.

— В Иерусалимке много нового не бывает. Это все равно что спрашивать, что нового на кладбище, — отвечал Староста. — Вот в аккурат прибавилась у нас актрисочка, так сказать Принцесса Чардаша. — Он оглянулся на стол Богдана.

— А на Лойзку с весной опять, как говорится, бзик нашел, — вмешалась в разговор Форейтка, возбужденная успехом у публики: после второго бокала рома и нескольких кружек пива глаза у нее светились, как у кошки ночью.

— А что вы под этим подразумеваете, бабуля? — Пограничникам было желательно объяснение.

— Вы и сами отлично знаете, плуты зеленые, — погрозила им кулачком Форейтка. — Дед Перк сказывал — он ведь, когда ноги ему служат, часами может сидеть с удочкой на берегу пруда, — Лойзка давеча караулила за дубом у дороги. И все никто не шел, а потом идет наш заведующий Шимандл, ну тот, что кооперативом в городке заведует. Лойзка ему из-за дуба: ку-ку! и вот так показала — грязной ладонью Форейтка дважды хлопнула сверху по сжатой в кулак руке. — Пан Шимандл оглянулся по сторонам и перекинул ее прямо на дамбе через тот сук, что нависает над водой. Даже шляпу при этом не снял.

— Ну, этот Перк часто присочиняет, — заговорил Магиерка таким тоном, будто извинялся перед трактирщиком. — Случись на дороге машина, их бы было видно: я так думаю, он это сделал на тропке, что ведет вниз к воде.

— До чего же эти кооператоры падки на баб. — Форейтка допила пиво и со стуком поставила стакан. — Это все от зазнайства. Когда кому везет, он не знает, как своих глистов угомонить…

— Едем обратно, — встал наконец водитель, за ним поднялись и гости из Иерусалимки. Староста подкатился к пану Навратилу, Богдан, расплачиваясь, поймал краем уха обрывок разговора.

— …Ты рехнулся, мужик, являться ко мне в воскресенье, да еще в трактир?..

— Я уже два раза ездил на вокзал выгружать вагон, — укоризненно прошептал Староста, — машина кооперативная там была, а из артели лесозаготовителей — нет! Кто будет оплачивать за проезд взад-назад, да и за сегодняшний автобус тоже?

— Сидите дома и ждите, когда я вам сообщу, черт, — зашипел пан Навратил, искоса поглядывая на милиционера. — И отойдите от меня!..

Шесть участников загородной прогулки ехали обратно, Староста со своими сел неподалеку от Богдана и Сандры: в этом жесте прочитывалось намерение уничтожить существовавший до сих пор барьер. До первой деревни они ехали в автобусе одни. Упоительное чувство: большой автобус мчался по дороге, будто специально для них. И еще тепло было на сердце от сэкономленной платы за проезд: водитель, влезая в автобус, сделал вид, словно их не заметил.

Автобус спускался в долину, перед ними расстилалась чешская земля. Тучи к вечеру разошлись, солнце косыми лучами озарило волнистые полоски полей, пашни и зеленые всходы, рощицы, синие кружочки далеких прудов. Одинокие деревья в цвету заволновались от теплого вечернего ветра, как белые невесты. Такая знакомая, близкая сердцу картина, мягкие пастельные переходы. На севере у горизонта поднималась драматическая туча, подобная замку, возносящему вверх свои этажи, ее ровное основание внизу порозовело.

Веселое приключение в самом начале — хороший старт, подумалось Богдану; он благодарно пожал руку Сандре. Старт — куда?.. Чепуха, и, уж конечно, не вначале.

Наискосок перед собой он видел некрасивое лицо Форейтки. Он заметил, что и ее — после торжественного возлияния рома, водки и пива — заинтересовала розовая туча на северной стороне. В метаморфозах тучи чувствовалось напряжение, тоска по неизведанному. Дали и перемены, беспокойство и вызов. Все волнение наступающей весны сконцентрировалось в ней; дед Пецина что-то кричал Форейтке, но бабка не воспринимала.

Автобус остановился у поворота к замку. Богдан подал руку Сандре, помогая сойти. В автобус садились последние воскресные посетители Иерусалимки, но Форейтка не трогалась с места.

— Приехали, чегой-то с вами? — дрожащим голоском кричал ей Пецина, качаясь на подножке.

— Ужин свой дарю вам, он все равно простыл, — крикнула Форейтка. Она говорила еще что-то, но ее голос был заглушен грохотом закрываемых дверей. Пятеро оставшихся ошарашенно смотрели вслед уезжающему автобусу.

— Вот теперь ясно, что настала весна, — заговорил Богдан, когда автобус свернул в аллею на дамбе. И разом осекся: ах ты…

Магиерка, стоявший рядом с ним, молчал в замешательстве. Наконец от лица всех высказался Староста:

— Так значит все-таки… — Он обратился к Богдану не без ехидства: — Видите, а вы ее защищали… Вот ведь хитрость, не сразу бежать, а через пару дней!

Гул мотора затихал, стволы старых дубов на мгновение вспыхнули белым, когда водитель дальним светом подстегнул велосипедиста, выехавшего на середину дороги.

Начало дня — самое приятное время вынужденного человеческого общения. На обед и на ужин созывают спешно: брось все и марш в столовую, нетерпеливо гремящий звонок и торопливое шарканье шлепанцев со всех сторон Богдан воспринимает как нечто унизительное: благодеяние, принимаемое по команде. На завтрак же можно прийти раньше или позднее в пределах получаса; иногда он сидит за столиком один, что создает иллюзию аккуратно содержимого пансиона.

Сегодня, неделю спустя, нет прибора там, где сидела Форейтка: подняв голову над тарелкой, Богдан сразу увидел это пустое место. По коридору приближался стук тоненьких каблучков, сейчас от дверей послышится утреннее приветствие Софи, и, если не глядеть, подумаешь, что вошел генерал.

Вслед за старой дамой пришел Перк, полюбовался в окно высоким голубым небом, расположился за столом со всеми удобствами, обе палки повесил на радиатор. Он отлично знал, что костыли были бы удобнее. Но палки куда-нибудь сунешь, усядешься и даже ногу на ногу закинешь, как герой. А с костылями ты калека, будто проба на тебе стоит.

Место Форейтки пустовало. Когда-то, давным-давно — так давно, что уже не похоже на правду, — Богдан практиковал изредка такую вещь: оторвавшись от работы, он вдруг вставал, шел в гараж, заводил свою старую «праговку» и ехал. Ехал куда глаза глядят, сворачивал, где душе угодно — ну хотя бы вслед за манящей тучей на весеннем небе, что выглядела как круто взметнувшая стены крепость. Однако незапланированные романтические поездки не способствовали предпринимательству, даже если речь шла о скромном музыкальном издательстве: Богдан путешествовал, а предприятие медленно шло ко дну. Как почти все, за что он когда-либо брался.

Одной из последних наконец появилась Сандра, уже одетая для прогулки: светлые полотняные брюки, пестрая блуза. Поддерживающий волосы узко сложенный платочек молодил ее.

— Кое-что для вас, ваше преподобие. — Софи наклонилась к священнику, показав на вошедшую взглядом. Сандра у окошка кухни получала завтрак, концы платочка сзади напоминали бант в волосах. — Еще один такой Zuwachs[21], и вы будете чувствовать себя как в пансионе… Соли, пожалуйста.

Богдан оглянулся на соседние столы, Сандра между тем принесла солонку. Она без церемоний уселась со своим завтраком за столик Богдана, заняв место Майора. Богдан в ужасе ждал, когда Софи воспользуется недисциплинированностью Сандры для выпада.

— Сквозняк, — к его облегчению, сказала она, оглянувшись на дверь. — До чего же люди стали невоспитанными: даже дверь за собой закрыть им трудно.

Прежде чем Богдан успел подняться, Сандра пошла и затворила дверь.

— Почему это вы все меня опережаете? — сказала Софи, вместо того, чтобы поблагодарить.

— Какие мелочи, я делаю это из уважения к вашему возрасту, милостивая государыня.

Священник, подергивая головой, поднял на Сандру выпученные и будто все время чем-то недовольные глаза; но теперь в них читалось одобрение.

«Куда пригласить Сандру на утреннюю прогулку? — раздумывал Богдан. — Вариантов негусто, окрестности приюта утром выглядят как вымершие, а Сандра наверняка ждет чего-то, волнующего душу. О! дом с привидениями в окне!.. Одинокое строение, окутанное тайной, — что лучше можно предложить Сандре?»

Он повел ее пустынной дорогой, вот из-за купы деревьев вынырнул серый хмурый дом — Богдан подсознательно уже готовился к подъему внутреннего волнения. Но Сандра и сверхъестественное — вещи несовместные, привидения в ее обществе чувствовали бы себя очень неуютно. Вместо гнетущего страха Богдана сегодня скорее одолевало любопытство, и ему очень хотелось, чтобы они не зря пришли с ней сюда.

— Первое окно справа на втором этаже… — Он внимательно следил за ней. Сандра прикрыла глаза ладонью.

— Там кто-то будто мигает нам фонариком…

Они подошли ближе, и Богдан успокоился: вещи пришли в движение. Сандра с восторгом смотрела в окно: клоун показывал нос, атлет с мощными бицепсами кувыркался на трапеции. И никакого фонарика: это сверкал на солнце кружок, надетый на макушку крутящейся карусели. Сандра схватила Богдана за руку:

— Это, случайно, не… браслет Софи?

Он затаил дыхание. Сомнений не было: вблизи он явственно разглядел браслет. Он решительно шагнул к дверям, собираясь постучать.

— Не надо! — Сандра удержала его. — Безумец не захочет отдать драгоценность и куда-нибудь спрячет ее, а что с него возьмешь?..

Они поспешно возвращались в Иерусалимку. У Богдана камень упал с сердца: разве он не был убежден в невиновности Форейтки? Но лучше никому ничего не говорить: насколько Богдан знал своих сотоварищей, к жилищу сумасшедшего тут же потянулась бы прихрамывающая процессия, и дело кончилось бы тем, что поездка к морю растаяла перед глазами пани Софи, как мираж! Напрасно он подсовывал ей Сандру, как первооткрывательницу браслета: расчувствовавшаяся Софи кинулась на шею Богдану. Только теперь она припомнила: да, она шла туда тогда, гуляя, мимо одинокого дома; таинственные действия за окном так ее напугали, что она побежала не разбирая дороги прочь и, наверное, зацепилась браслетом за ветку шиповника у дороги, а безумец заметил, что она потеряла что-то блестящее…

— Форейтку вы публично и зря обвинили…

Но ему не удалось смягчить сердце Софи.

— Не украла в тот раз, украдет в следующий. Пока приедет инспектор, не сыграть ли нам партию, чтоб отпраздновать событие? — Она извлекла карты, паучьи пальцы в митенках замелькали быстро-быстро, так мастерски она мешала колоду.

Перед домом Богдан предложил Сандре руку, они направились к замку. Другой возможности посетить его не будет: через несколько дней замок наводнит какая-то спортивная организация, с шумной молодежью лучше не сталкиваться.

— Почему? Я себя прекрасно чувствую среди молодых, — сказала Сандра.

Зачем говорить о том, что их скорее разделяет? У Сандры нет опыта родительского общения с молодыми, и она вряд ли поймет, что кто-то невольно распространяет свой собственный горький опыт на все молодое поколение.

Богдан вел Сандру через ряд замковых дворов, постепенно входя в роль эрудированного туземца. Не важно, что кое-какие детали, касающиеся архитектурных стилей, он почерпнул недавно из энциклопедии в библиотеке их заведения. Он вдруг замолчал: что он тут болтает, ведь Сандре все эти вещи наверняка хорошо известны!

— Вы хотите подчеркнуть, что мой стиль — барокко?

Он рассмеялся, — и с удивлением отметил, как давно не слышал собственного громкого смеха.

— Тогда я должен бы принадлежать Ренессансу. Впрочем, его дух сейчас, пожалуй, соответствует моим чувствам.

Сандра пропустила это мимо ушей.

— А почему у них тут сцена?

— Верно, осталась от прошлогоднего спектакля… — Он начал весело рассказывать, что, завершая летнее турне, здесь выступал гастролирующий театр. Давали «Комедию ошибок». Великое событие, пригласили и иерусалимских, но — не очень удачно: половина старичков и старушек заснули. Пожарники из Оупиц решили поприветствовать артистов фейерверком и во время вступительного слова пустили со стороны пруда несколько ракет, но им не повезло: первая же взяла не то направление, пробила крышу и влетела прямо на сцену, будто желая оправдать название пьесы. Дым и вонь были ужасные, начало пришлось задержать, и все равно актеры кашляли и плакали весь первый акт…

Было видно, что Сандра не слушает. Она стояла с отсутствующим видом, глаза были прикованы к сцене. Сцена давно потемнела под натиском непогоды, ступеньки, ведшие к ней, облупились; Сандра стояла, уронив руки, отрешенным взглядом смотрела на загрязненные, никому не нужные подмостки.

— Ах, боже, как-то раз мне надо было играть вместо Лилиан, — сказала она, как будто возвращаясь откуда-то. Она взяла Богдана под руку и повела прочь. — Пэка, такую роль! До чего же ей не повезло, повредила себе именно лицо, когда они с нашим первым любовником на мотоцикле попали в аварию. Директор хотел в последнюю минуту дать эту роль Шайнерке, а мне подсунуть ее трещалку, кто будет доверять оперетте! Вы поверите ли, что я швырнула ему под ноги всего знаменитого Шекспира?

— Верю вам на слово. У меня в этом отношении богатый опыт: ничто так не тягостно человеку, как недооценка…

— Я не понимаю, почему опера должна все время стоять навытяжку перед драмой, — раздраженно перебила его Сандра. — Кто обеспечивает полный сбор? Один раз наш директор вставил в программу «Ричарда III», так на спектакль со всей деревни пришли только староста с семейством, учитель, священник, жандармский вахмистр и три старухи. Покойный супруг одной из них звался Рихард, и она сказала соседкам: «Может, это про него будет?» А вот когда я пела «Роз красное поле, роз целое море…», трактирный зал не мог вместить всю публику, люди стояли снаружи под окнами, а мальчишки сидели на деревьях, как вороны.

Что-то тут у Богдана не сходилось: а как же цветы, расточительно брошенные в зал постоянной сцены, афиши, где имя Сандры было напечатано жирным шрифтом?..

— Был такой период, — сказала она, словно прочитавши его мысли.

— В начале — и после… — Она отпустила его руку, через нижние ворота они вышли за пределы замка; у боковой стены здания тянулись невысокие строительные леса. Сандра шла рядом с Богданом в двух шагах от него и смотрела прямо перед собой. — Ведь у нас были две труппы: одна постоянная, другая гастрольная. Начинать нелегко… и кончать тоже… Присядем на минутку? Тут очень даже мило.

Скамейка под старой липой, вид на замок, в другую сторону — на луга и к лесам. Она надела зеленые очки, одно стекло было с трещиной, но у самого края, где это не мешало. Широко раскинула руки на спинке скамьи, заложила ногу на ногу, закрыла глаза.

Он сидел тут рядом с ней — в низкой круглой шляпе, тщательно выбритый, чувствуя на лице слабый запах одеколона. Незаметно расстегнул верхнюю пуговку, воротничок сдавливал шею. Вместо рубашки с открытым воротом он впервые за много дней вышел в белом воротничке с бабочкой, в комбинированных ботинках — коричневая кожа и парусина. Последние дни он тайком от священника начищает парусиновые детали мелом. С тех пор как приехала Сандра, он перестал брать на прогулки трость.

«Почему я, собственно, это делаю?» — подумалось ему. Когда-то он уже пытался ради нее выглядеть образцово; стараясь не бросаться в глаза, поджидал ее возле заднего входа. Stage door[22], эта надпись наполняла его восторгом, сегодня он обязательно с ней заговорит — но она выходила с каким-нибудь актером, и они безудержно хохотали над чем-то, или ее ждал другой, настоящий — и незнакомая фигура Богдана не привлекала ее взгляда.

И вот теперь она сидит подле него — та же самая Сандра, человек той же души, если не той же внешности… «Я постараюсь отплатить вам…» Чепуха. Душе, может быть, и не прибавляется морщинок пропорционально возрасту, и не обязательно у нее набухают вены, но у женской души иной жизненный график, и тот единственный межевой камень не может не оставить в ней глубокого следа. Душа Сандры была как шампанское — но старое, перележавшее шампанское уже не играет, не имеет аромата и не выстреливает.

— Взгляните. — Богдан взял Сандру за руку и показал глазами. Петляя вокруг здания, как будто в поисках чего-то, к ним приближалась Черная Мэри. Вот она увидела группу молодых каменщиков: реставраторы подновляли там треснувшую кладку древнего, ренессансного крыла замка.

Черная Мэри помчалась к ним, совсем чуть дыша.

— Вы, говорят, нашли под штукатуркой божественную картину… мученичество святой Урсулы! И будто из глаз у нее до сих пор льются слезы!..

Молодой каменщик с высоты лесов окинул взглядом старуху, у которой один глаз смотрел куда-то в сторону; не было сомнений, что она из Иерусалимки.

— Да вот Лойза кое-что нашел — только не божественное и не под штукатуркой…

По настилу подошел другой парень. Липа на ветру зашумела листвой, заглушила слова. Но шутка с Черной Мэри, по-видимому, продолжалась; она моталась под лесами, парни перемигнулись, один из них будто споткнулся об ведерко: струя жидкого цемента вылилась бабке на платье. В возмущении она удалилась, пучком травы пыталась очистить одежду, погрозила напоследок кулаком тем двоим, что-то кричала, но нельзя было понять что.

Богдан смотрел в землю, с минуту было тихо.

— Кто это над ней так пошутил? Перк, скорее всего…

Солнце спряталось, Сандра сняла очки.

— Нам, старым, грозят, как минимум, две беды, даже если все прочие нас минуют: мы глупеем как раз тогда, когда собираемся излучать всю свою жизненную мудрость. И осуждаем мир вокруг себя, потому что он меняется и мы в нем уже не нужны.

— Ни то, ни другое не относится к вам.

— Ну почему же? Но я никогда, как некоторые другие, не предполагала, что мир исчезнет вместе со мной, и это заставляет меня держаться за него как можно дольше.

— Эпоха бежит в своем темпе, и я вместе с ней: но только с определенного возраста я за ней не поспеваю, отстаю все больше и больше. Конь, которого я когда-то держал за узду, скрылся где-то далеко впереди, за горизонтом, мне его уже никогда не догнать, впрочем, его давно поймали другие…

— Вы спрятали мой чемодан, Богдан, и за это я дам вам один простой рецепт от старости. Не держаться упрямо ни за что: за свои взгляды, привычки, потребности; никаких стереотипов. Не принимать, как неизбежное, судьбу, которую еще можно, приложив чуточку усилий, изменить в свою пользу. А при встрече с неприятностями, от которых вы не знаете как избавиться, старайтесь перекладывать их каждый раз на неделю вперед, насколько можно — если можно, на первую неделю после смерти.

— Послушайте, — сказала она без всякой видимой связи, — надо что-то предпринять, чтобы Иерусалимка не повлияла мне на мозги. Что, если организовать постановку? Не пугайтесь, я не имею в виду, что Шлёсарка будет бегать по сцене замкового театра, опираясь на костыль, а Черная Мэри выступит в роли Джульетты. Я думаю о пьесе, записанной на магнитофонную ленту, что-нибудь смешное, — Нестроя, Гольдони или даже Тыла;[23] это можно было бы передавать по нашему радио, когда мы в столовой, а лежачим — в палаты.

— А кто будет играть?

— Только «лучшие люди» — вы, я, Майор, Магиерка, сестра Бернарда, важно только, чтобы голоса различались…

Сандра встала, Богдан повел ее в сторону Иерусалимки.

— Я голодная. Когда я влюбляюсь или что-нибудь меня рассердит, я всегда хочу есть.

Он взглянул на нее в смятении, так шутить ей не стоило бы. Но Сандра без церемоний взяла его под руку и направилась к буфету, открытому здесь недавно в связи с приближением летнего сезона.

— Чем вы меня угостите? Я бы съела сосиски.

Они уселись за один из трех столиков; крикливо пестрый слоистый пластик на фоне фасада в стиле барокко был противен Богдану, но нынешний мир молод и не привык считаться с каменной древностью, — этот новый мир с практичной душой из слоистого пластика.

— И все равно этот каменщик идиот, — сказала Сандра; из потертого сафьянового портсигара она извлекла сигарету. Богдан приглядывался к ней сбоку, в профиль она казалась гораздо моложе. Пара туристов; они осмотрели коллекции старинного фарфора и теперь отдыхают. Столик под ярким зонтиком, за спиной у Сандры возвышался замок. Надоевшее до смерти строение медленно обволакивала торжественная атмосфера; никогда еще Богдан не находил фасад вблизи таким привлекательным.

Ни с того ни с сего он вдруг почувствовал себя во власти иллюзии: там, на стоянке, стоит его «прага-альфа», они допьют кофе и сядут в машину и поедут куда глаза глядят, остановятся, где будет душе угодно… И рассердился на себя за это: если б знать… Надо было экономить; одних бутылок вина сколько вылилось в неблагодарную поповскую глотку! Нет, за углом у замка его не ожидает собственный автомобиль, но, будь у него немного больше денег, он еще сегодня пригласил бы Сандру, они сели бы в автобус и поужинали в городке, в гостинице «Три короны», как независимые, хорошо обеспеченные люди. Да что в городке, он повез бы Сандру в областной центр!

И тут он заметил на своей руке золотой перстень с турмалином. Зачем два кольца, может, хватит одного обручального? Он незаметно снял перстень с турмалином и опустил в карман.

Сандра кончила есть, хлебом вымакала остатки соуса, с наслаждением скинула под столом неудобные туфли — одной ногой об другую; чулки у нее были штопаные-перештопаные.

Богдана больно кольнуло в сердце: город! Они гуляли бы по улицам, джентльмен рядом с дамой, зашли бы на аперитив; он пригласил бы ее на ужин в первоклассный ресторан, город — это не Ветрная Льгота, кто узнал бы там в них обитателей богадельни?.. Какие чудеса позволяет сотворить горстка монет — остаток пенсии уходит на житье в одной комнате со священником; и это называется полное обеспеченье!

Пища вдруг стала тяжелеть у него в желудке; но нет, он не позволит, чтобы его прекрасное настроение было испорчено печальной ситуацией, в которой он все равно не может ничего изменить! Но желудок свело в судороге — это явно уже не связано с психикой. Он скорчился за столом, на лбу выступила испарина — как роса.

— Что с вами, вы совсем белый! — Она шумно, грубовато стала его обхаживать. — Ведь сосиски были свежие, может, выпить чего покрепче; водки, сливовицы?

Она сама принесла ему рюмку от стойки. Дурнота медленно отступала, он вытер лоб платком. Он почти не воспринимал слов Сандры. Ругал себя — так испортить утро; душа мужчины не старится, но тело дряхлеет, и это противоречие нарастает день ото дня… Водка стоит перед ним на столике, господи, во сколько же это обойдется, сто тридцать пять крон останется от пенсии, четыре пятьдесят в день: за четверть часа он исчерпал средства на много дней вперед. Никогда за все годы пребывания здесь не ощущал он бремя безденежья так остро, как сейчас; до сей поры его запросы не были чрезмерны: кружка пива в трактире, иногда чашка черного кофе, порой бутылка вина за партией в бридж — но как теперь выполнить желания Сандры?

Можно ли ей удивляться? Для почитателей было наградой, когда они получали право ее угостить. А наслаждение пищей и питьем — это последние чувственные радости, которые под конец остаются у человека…

Они не спеша возвращались в Иерусалимку. Богдан незаметно ощупывал шов в кармане, нет ли там дырки — то-то было бы весело, потерять золотой перстень с турмалином… Сандра сама предложила ему опереться на ее руку, они шли вместе, как старая супружеская чета на прогулке, бабки на скамье перед домом изумленно замолкли.

На площадке у ворот стояла машина, в окне второго этажа они увидели взволнованную Бархотку.

— Сын за мной приехал! — Она бежала по коридору. — Ах боже, Иржичек, я знала! — На лестнице Бархотка в смятении споткнулась и рухнула головой вперед; сестра Агея, сохранив присутствие духа, отбросила в сторону подносик с чаем и в последнюю минуту поймала ее. — Простите меня, — бормотала, заикаясь, Бархотка, белая как мел, — так долго сын не ехал… Ирка заплатит за чашку и за блюдечко…

Агея без единого слова упрека стала подбирать осколки посуды; подняла и одну потерянную домашнюю туфлю, хотела что-то сказать, но Бархотка уже спускалась с последних ступенек, мелко семеня и крепко держась обеими руками за перила.

Она ворвалась в кабинет, не помня даже, постучалась ли: за столом напротив директрисы сидел незнакомый мужчина. Бархотка стояла, обратившись в соляной столб, в растерянности переводила взгляд с одного на другого.

— Вы… вы приехали с моим Иркой?

Посетитель недоуменно покачал головой.

— Но ведь я из окна видела нашу машину, — сказала она, не понимая. — Ведь там снаружи стоит Иркина машина…

Директриса взглянула на ее ноги, одну в туфле, другую просто в чулке.

— Вы ошиблись, пани, вернитесь к себе к комнату. Вашему сыну я писала, я уверена, что и он напишет…

Агея уже собрала черепки, вытерла вокруг лестницу, Богдан с Сандрой, поднимаясь наверх, обменялись взглядом. Бархотка медленно брела по коридору; в руке она несла туфлю и при ходьбе слегка припадала на необутую ногу. Она шла все медленней, узкая спина резко закруглялась дугой. Вся в черном. Она не почувствовала, что ей смотрят в спину, не обернулась. У своей двери остановилась и стояла, как будто у нее не хватало смелости войти и взглянуть в лицо своей соседке.

— Может, выпьем чего-нибудь? — сказала Сандра. Они уселись под олеандром у ломберного столика. — У вас есть дети?

— Дочь.

— Она навещает вас?

— Она живет в Австралии.

Наступившая тишина требовала каких-то слов, он неохотно выдавил из себя необходимое объяснение.

— Я, наверное, никогда не умел начинать. Этапы жизни чем-то похожи на части композиции, все решает начальный мотив, он задает характер и общий тон, все дальнейшее — это только аппликация, развитие главной темы, и побочная тема уже, как правило, не спасает музыку. Когда я начинаю застегивать пиджак не с той пуговицы, то сначала ничего не замечаю, зато в конце выгляжу комично и весь набекрень… Где-то произошла ошибка, — отцовская любовь к дочерям часто некритична, что-то я упустил, вовремя не распознал; но вечер перед их отъездом в эмиграцию, когда я разом, без малейшей подготовки, был поставлен перед окончательным решением, я не забуду до смерти. По-видимому, я начал застегивать не с той пуговицы многие пиджаки в своей жизни.

Откуда-то с первого этажа донеслась перебранка двух женских голосов. Богдан помолчал.

— Это не она, это все зять, — сказал он неожиданно, но Сандра поняла.

— У молодых с нами никогда не будет ничего общего, — сказала она. — Откуда мы пришли, они не знают — а где окажутся они, этого нам не видать: так зачем все время требовать взаимопонимания? Тут дай бог самой в себе разобраться!

— Дело обстоит сложней. Молодые и старые живут в разном времени, движущемся с разной скоростью и имеющем разную ценность. И мы расплачиваемся за это противоречие. Сколько событий огромной важности вмещалось в какие-нибудь несколько часов нашего детства: тогда один день стоил месяцев нашей сегодняшней жизни. Что остается старым? Только переваривать последние крохи колоссального богатства тогдашнего молодого, роскошно «медлительного» времени…

— Что вы все делите людей на молодых и старых? Разве критерием служат лишь годы, потеря слуха или радикулит? Пока я сохраняю чувство юмора и способность вжиться в иную ситуацию, отличную от моей собственной, я не старая!

— Вам легко вживаться, вас всю жизнь учила этому сцена!..

Иерусалимка обедала. Закончилось хоровое бормотание «Отче наш», совершенное под руководством сестры Виргинии, вилки и ножи звякали о тарелки, из репродуктора лилась веселая и громкая музыка. Люди за столиками переговаривались, некоторые кричали, чтобы их слышали соседи и они сами. Но Сандра была странно тиха. Иногда она сидя выпрямлялась и будто застывала, только рука, лежащая на коленях, беспокойно крутила старинный перстень с жемчужиной, все еще молодые глаза безмолвно и безжалостно наблюдали мир вокруг. Она видела настороженный, осуждающий взгляд Шлёсарки, Софи, счастливую находкой браслета, священника, в сомнении потряхивающего над супом обвислыми щеками. Майор своим резким тенором объяснял кому-то разницу между отстрелкой и перестрелкой, Магиерка настойчиво внушал соседу, что должно все-таки быть такое вещество, которое, затвердев, образовало бы форму. Сандра уже знала, что полочка на стене, снабженная зеркальцем и несущая цветочный горшок, была делом его рук. Ревизор Фильц, сидевший за столиком напротив, увидел в этом зеркальце собственное лицо и, незаметно вытягивая худую шею, сосредоточенно и с опаской разглядывал себя в нем: подбородок, щеки, лоб, главное, лоб. Чуть поодаль был столик молчальников: еще способные воспринимать отдельные действия, они уже не в состоянии соединять их в единое целое. А еще дальше над нетронутой пищей сидела Бархотка — черная ленточка вокруг шеи, реденький пучок белых волос, сухие глаза без блеска, смотревшие в пустоту; в выражении этих глаз сегодня впервые появился будто след безумия.

А за столиком в углу одно место до сих пор пустовало. С приходом весны, объяснил недавно Сандре Староста, Форейтке для жизни необходимо приключение, как рыбе вода. Чепуха, какое там приключение, просто нет ее тут. Сандры здесь тоже недавно не было. В этом, наверное, и заключено отличие: как ни сопротивляйся, поселившись в Иерусалимке, ты каким-то образом теряешь не только свободу, но и дееспособность. А Форейтка вновь обрела и то и другое.

Взгляд Сандры скользнул по ниспадающим побегам традесканции: это цветок Иерусалимки, унифицированная, неприхотливая, бодрящая зелень, в народе ее называют «психами», в каждой комнате есть полочка с традесканцией, и в Сандриной есть, а в столовой три такие полочки, а психам место в психиатричке, вдруг подумалось ей. Она все быстрее крутила на пальце кольцо с жемчужиной, одна за столиком, выпрямившаяся и неподвижная, в чашке перед ней остывал жиденький натуральный кофе: в среду и в воскресенье кофе не ячменный, а настоящий.

Интересно, какое это ощущение — быть в бегах?..

Поезд летел птицей. Через открытое окно в вагон проникал влажный и теплый воздух, дуновение весны лишь изредка перебивал запах дыма и гари. Форейтка блаженно прижмурила глаза. Вряд ли можно придумать что-нибудь более волнующее, чем дорога в неизвестность.

Вчера она по-хорошему простилась со своей внучатой племянницей. Квартира племянницы Густины в городе обычно составляет постоянную, запрограммированную остановку в экспедиции Форейтки: лишь с уходом от Густины бабкино путешествие начинает походить на цепочку неуправляемых случайностей. Только с течением лет визиты Форейтки к племяннице все меньше и меньше напоминают посещение ее дома богом.

— Господи Иисусе, тетушка! — с несчастным видом приветствовала ее вчера под вечер Густина, подняв глаза от стирки.

— Вы уже опять убежали? — меланхолично отозвался Вацлав, Густинин муж.

— Кто это убежал? — оскорбилась Форейтка. — Мне сказали: бабуля, пожалуйста, поезжайте, глотните маленько свежего воздуху.

— А они знают, что они вам это сказали? — поинтересовался Вацлав не без сарказма.

— У меня отпуск, к вашему сведению. Есть же у нас в республике законы. И один из них обеспечивает трудящемуся человеку, равно как и пенсионеру, право на отдых. Наша пани Софи покатит на море, ну а я прикатила к вам.

— А что ты нам привезла, тетушка? — почти в один голос спросили дети.

— Я привезла вам в город хорошо распустившуюся весну и маленько распущенности.

— Вы всегда любили пошутить, — сказал Вацлав, но вид его отнюдь не говорил о ликовании; он потихоньку запер шкаф и ключ положил в карман.

— Что же, покушать мы вам дадим, чай, одним миром мазаны, ну а потом пожелаем вам счастливого отпуска, и бог с вами, — сказала Густина. Она вытерла об фартук добела распаренные руки, вынула из кувшинчика в буфете деньги и куда-то их перепрятала.

— Пойду сперва с дорожки посижу в заведении, — сказала Форейтка, и, как если бы была у себя дома, направилась по галерее прямиком к двери на торце. Малопонятным способом ей перед тем удалось завладеть наполовину полной бутылкой рома. Через какое-то время в том же направлении проследовал парнишка из другой квартиры, отворил незапертую дверь.

— Благословен господь наш Иисус Христос, — проговорила Форейтка, восседавшая на стульчаке с бутылкой в руках. Парень в панике ретировался, неуверенно оглядываясь, бабка кричала ему вслед что-то бодрящее, — так что из квартир, расположенных на галерее, стали выходить хозяйки, — и знаками показывала, что хочет его угостить.

— Где вы будете ночевать? — осведомился Вацлав, когда она, навеселе, возвратилась. Враждебным оком окинул он знакомую бутылку в тетушкиных руках.

— Да где-нибудь у вас тут пересплю, — утешила его Форейтка.

— А мы думали, что… там, где и вчера, — слабо отозвалась Густина. — Ведь вы уже не первый день путешествуете.

— Вчера я, милая девушка, выспалась в вагоне на одной станции, — с охотой рассказывала Форейтка; дети слушали, раскрыв глаза. — В первом классе, на плюше, в ином месте я бы не легла. Лучше всего вагоны, что стоят на крайнем пути на насыпи. Вы влезаете, детки, с той стороны, где насыпь, вас и кошка не увидит. Клопов можно не бояться, раньше первый класс ходуном ходил от клопов, но теперь, как у нас социализм, они редко когда бывают. — Форейтка с удовольствием отхлебнула из присвоенной бутылки. — И аккурат под утро шел по составу железнодорожник, хотел меня, само собой, вышвырнуть; а я ему говорю: «Вы лучше погасите батарейку и ложитесь подле меня, ведь любите вкусненькое, а в темноте все коровы… ну, то есть, в темноте бабы не очень меж собой рознятся, так что мы, уж как-нибудь, договоримся…»

— Детки, ну-ка бегом на галерею, поглядите, закрыли кран: вчера вода целую ночь капала. — Разволновавшаяся Густина прогнала ребят из комнаты.

— Нате вам, тетушка, четвертной, и всего наилучшего, ром можете взять в придачу, — отважился Вацлав. — Железнодорожная станция, где формируют составы, у нас тоже имеется, а покой и комфорт, как в первом классе, мы вам тут все равно не обеспечим…

Это было вчера.

Теперь едет Форейтка в широкий мир неизвестно зачем, и мир полон солнца и привета. Сегодня утром она повторила прием, оправдавший себя в прошлых ее экспедициях: с определенного момента начала считать, который из встречных будет рыжий. Одиннадцатый мужчина оказался великолепным бородачом с бородой цвета моркови. Это был хороший знак.

На доске с расписанием отправления поездов она отсчитала одиннадцатый поезд сверху, чем и было определено направление ее последующего путешествия. Какая роскошь — так свободно обращаться с временем, действовать в соответствии со случайно сложившейся ситуацией или по мгновенному наитию, как птица небесная!

Затем в ход пошла обычная методика передвижения при экономии финансов. (Пассажир следует по составу на один вагон впереди контролера, так, чтобы все время держать его в поле зрения. Затем на остановке он по платформе переходит из первого вагона в хвост поезда и повторяет маневр.) Когда Форейтка начала третий круг, она просто обошла вагон с контролером: пока он доберется до нее от конца состава, пройдет немало времени.

Она высунулась в открытое окно. Ветер рвался к ней под платок, завязанный узелком под подбородком, приятно гулял в волосах. В голубой вышине мчались тучи, над прудом величаво проплывал аист. Пейзаж менялся, все время было на что смотреть. В голове у бабки начали возникать большие, торжественные и неопределенные картины, не зависящие от окружающей местности: именно они больше всего волновали ее в путешествиях — картины нереальных, никогда не виденных миров. Если бы к ней сейчас вдруг подошел контролер и спросил билет, бабуся, скорее всего, обняла бы его и поцеловала: «Да где мне его взять, вот шутник!»

Но понемногу стал заявлять о себе голод. Лучше всего сойти и заморить червячка. Она начала выбирать подходящий для этого дела пейзаж. Какая роскошь, самой решать собственную судьбу! Ни тебе обеда по звонку, ни церковной службы по команде патера, ни нытья Фильца из-за каждого пустяка! На этой станции она не выйдет, пруд среди полей, ничего особенного, около Иерусалимки тоже есть пруд. Лучше лес; еще несколько километров, и поезд приблизится к лесу. Если придется туго, в лесу и спать лучше, чем в чистом-то поле. Косуля и лисица также предпочитают ночевать под елкой, а не в борозде; вдобавок, в лесу бывают всякие там сторожки и в них сено. Однажды она в лесу наткнулась на зайца, спавшего в своем логове; Форейтка огрела его дубинкой и испекла в глине; ведь нож и соль у нее всегда при себе. Форейтка запустила руку в карман юбки: да, он был там, замызганный холщовый мешочек с солью, перевязанный веревочкой. Соль — основа путешествия, сбежать из Иерусалимки без соли была бы невообразимая глупость.

И на этой станции она выходить не будет: перед станционной будкой стоит рябой дежурный. Форейтка не любит рябых мужиков; ничего, республика переживет, если пани Франтишка Форейтова проедет без билета еще одну остановку.

Она действительно сошла на следующей станции и, горя любопытством, направилась в село. Очередь в мясной лавке, ага, ведь сегодня пятница. В нос приятно ударила волна колбасного запаха, бабка приложила грязную ладонь к своему алчущему желудку, стала в очередь. Времени навалом, куда торопиться?

Пятница. Послезавтра воскресенье. Тощая будет в Иерусалимке месса! Черная Мэри скрипит, будто жаба, у Шлёсарки ни на грош музыкального слуха. Дамочки все благородные, даже сигарету просто сунуть в рот кажется им мало изысканным, курят через мундштук: но если бы им привелось запеть: «Ввысь вознеситесь, песни, могуче летите вдаль», вознеслась бы от них, пожалуй, одна мощная срамота. Разве что вот эта новенькая, Принцесса Чардаша, могла бы спеть обедню, если только она не в ссоре с господом богом.

Подходила очередь Форейтки. Что глупо тратить драгоценные деньги на пищу, признал бы и страж порядка в зеленой форме; деньги желательно сберегать для приобретения иного товара: золотистого, зеленоватого, коричневатого, но главное — кристально-огневого.

Бабка вышла из очереди в лавке. В соседнем домишке выпросила краюшку хлеба, удобно расположилась за гумном на ольховой колоде, в один присест уплела краденую колбасу. Блаженное тепло в желудке сменилось временной тяжестью: почти два фунта брненской — это тебе не церковная облатка; но что однажды вошло в мой живот, то не вынюхает и полицейская ищейка.

Перед питейным заведением стояла грузовая машина, трактир встретил ее приветливым предвечерним оживлением. Бабуся уселась за стол, окинула оком посетителей, втянула в себя радостный винный дух, от которого мир делается прекрасным и розовым. Заказать выпивку за свои кровные всегда успеешь, лишь в самой захудалой, богом забытой деревне может статься, что никто не поднесет тебе кружки пива. От крестьян надо держаться подальше, это жадюги; случаются эгоисты и среди работников потребкоопа. Лучше кузнец, неиспорченная гешефтами душа бывает иной раз и у почтмейстера. Но уж лучше всего — шоферы, работающие на дальних линиях: знание большого мира сделало большими и их сердца.

Наметанным глазом Форейтка выбрала себе того, кто ее будет угощать, завела сердечный разговор: видавший виды бродяга в своем ремесле руководствуется принципом послушания. Через полчаса она допила вторую кружку и поднялась из-за стола вместе с двумя водителями грузовой машины. Жизненный опыт давно установил для нее такое правило: никогда не ночевать в селе, где за тобой остался грешок. Для порядка она спросила ребят, куда они едут. Вот удача: и она туда же! (Что бы они ни назвали, место их назначения обязательно совпало бы с угодным Форейтке: в том и заключается прелесть свободного путешествия!)

В трактир вошел человек борцовского типа, из-под плаща виднелся белый, запачканный кровью фартук. Форейтка замерла на месте. Ища взглядом свободное место, он вгляделся в бабкин крючковатый нос и шагнул прямо к ней. Она вылетела из-за стола, метнулась вбок.

— Это она, держи ее! — услышала крик за собой. Лаской скользнула между постройками, гумнами обогнула деревню и помчалась по дороге к лесу. Едут в машинах всякие эгоисты без сердца, никто не остановится ради убогой старушки! Наконец один праведник притормозил, Форейтка подбежала, для верности явственно припадая на одну ногу.

— Куда путь держите, бабушка?

Под платком, завязанным узелком под подбородком, молнией блеснула суеверная заповедь: из экспедиции, едва не закончившейся полным крахом, лучше воротиться. Лето впереди еще длинное.

— В Иерусалимку, — сказала она твердо и вполне искренне. Они быстро обо всем договорились, и бабка Форейтка оценила складной мольберт, рюкзак, рамы с полотном на заднем сиденье. Не юноша, да и машина его бегает по дороге давненько. Старый барин с белой гривой: почему это у господ художников обязательно должна быть прическа, как у вождя папуасов, чтобы им осилить такую мазню, что валяется на заднем сиденье?

Художник на ходу бросил беглый взгляд на попутчицу, такой тип среди старух попадается не часто!

— А как вы посмотрите, бабушка, на то, если я предложу вам прокатиться со мной в областной центр? С вас когда-нибудь писали портреты? Ну вот видите: в придачу вы, может быть, еще эскиз на память получите. Обеспечим вам питание и дорогу домой, в эту вашу Иерусалимку…

— Уж не хотите ли вы меня рисовать без платья, бесовское отродье? Знаю я вас, мужиков!

Художник в страхе заверил ее, что даже платка с головы снимать не придется.

Очень любопытный оборот событий, какой не часто случается в дороге; Форейтка протянула свою сухую и грязную ладошку, они с чувством ударили по рукам.

Первому заезду отдыхающих в замке в этом году предшествует физкультурный курс: Иерусалимка встретила молодежь несколько нелюбезно, с естественной враждебностью старожилов по отношению к пришельцам. Уже с первого взгляда ясно, что мы имеем дело с содружеством людей, заботящихся более о теле, нежели о душе; тело свое они выставляют напоказ с бесстыдством прямо-таки кощунственным. Они ведут себя так, словно это им принадлежит замок, и пруд, и вся окрестность; но ведь пруд — наш, даже если ни один иерусалимский (может быть, за исключением Лойзки) никогда в нем, и в самое жаркое лето, не купался. А уж шуму и гаму от них, и как раз тогда, когда приличные люди отдыхают! И что им, собственно, все смешно, этим молодым? Куда девалась строгая примиренность столетий, отложившихся в замковых стенах! Стародавнее строение уже не смотрится безмолвно в гладь воды, по которой тихо проплывают лишь чирки да уточки-поганки. Поверхность пруда, все еще холодную, взбаламутили молодые атлеты, они с гиком бросаются в глубину вниз головой, и замковая башня раскачивается на волнах как при землетрясении — картина бедствия, постигшего всю округу.

Группа безбожников дефилировала мимо Иерусалимки; девчонка, выглядевшая школьницей, шла по шоссе и кукарекала, как молодой петушок, очень похоже, не отличить. Бабки и дедки, сидевшие на четырех скамейках неподалеку от ворот, затихли. Прозвучало несколько неприязненных замечаний, одежда девиц показалась старушкам недостаточной.

— Дайте отдых вашим молельным молотилкам, зловредные бабы, — сказал Магиерка. — Вас завидки берут, что, когда вам было двадцать, разрешалось едва лодыжку показать. Но я и тогда не хотел бы ее видеть. — Он оглянулся, явно намекая на Черную Мэри.

Два старичка, незаметно переместясь к забору, неотрывно смотрели вслед девушкам. Танцевальная музыка из транзистора затихала вдали, дедки стояли у железного забора и молча глядели.

Солнце скрылось за тучами, подул холодный ветер, скамейки понемногу пустели. Богдан собрался на прогулку. Порывы ветра уже издалека приносили сюда шум мотора; вскоре перед Иерусалимкой остановилась машина. К изумлению Богдана, из нее высадилась Форейтка.

— Полюбуйтесь-ка на это! — Вместо приветствия она сунула ему под нос картон. Эскиз углем, бабушка в платочке сидит на стуле, опирается на палку, пригорбившись, в позе отрешенной покорности судьбе, которую Форейтка никогда бы не приняла. — Вас когда-нибудь так рисовали, пан Павлус?

Богдан похвалил рисунок, сообщил сияющей Форейтке, что нашелся браслет. Бабка с воодушевлением обняла его, громко чмокнула в щеку.

— Ах вы, мой красавчик! А я уж и позабыла про это! Но слава богу: еще не хватало, чтобы меня в Иерусалимке ославили воровкой!

Из автомобиля вышел пожилой мужчина в полотняной куртке и с артистической шевелюрой. Он потянулся, с наигранно небрежным интересом окинул взглядом здание богадельни, замок и пруд, окружающий ландшафт. Его внимание привлекли старички и старушки; замотанные в теплые платки, они исчезали за дверью.

— Ну вот я, слава богу, и воротилась! — доносился из дома звонкий и радостный голос Форейтки. Она крепко пожала руку сестре Виргинии. — Могу себе представить, до чего же пустые обедни были тут без певицы на хорах!..

Богдан пошел к дамбе, но легкое замешательство, изобразившееся на лице художника, заставило его остановиться.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезен?

Художник назвал себя. Бурда — известное имя, он видел его в областной газете, кажется, в связи с каким-то юбилеем Маэстро…

— Пожалуй, вы могли бы помочь мне…

Богдана немного раздражало чуть снисходительное выражение лица этого человека. В конце концов они оба — люди искусства; неужели Маэстро не улавливает, что Богдана нельзя причислить к рядовым обитателям дома?

— С бабушкой меня свел случай. — Художник кивнул на двери здания. — Иногда меня тянет играть вслепую; впрочем, ее рассказ о Иерусалимке был любопытен…

Неспешным шагом художник направился к замку, будто считая само собой разумеющимся, что Богдан пойдет вместе с ним, несмотря на то, что тот явно имел иные намерения. Богдан злился на самого себя. Он шел слева от Маэстро — и они шли тем же путем, как в тот раз, когда он сопровождал Сандру. И все кругом будто несло на себе печать ее присутствия: в замковом дворе он слышал ее голос, слегка измененный эхом, ее глазами видел аркадную галерею…

Встреча с оригинальной старухой навела Бурду на мысль написать цикл картин «Старость»… Голос Маэстро вернул Богдана к действительности.

Сандра. Хочет он того или нет — она начала звучать в нем постоянным глубоким тоном. Там, где до этого простиралась глухая тишина, теперь раздается новый, полнозвучный аккорд — но по соседству с ним он чувствует тень неудовлетворенности. Этой женщине нужно не только внимание, но и волнения — а благие порывы Богдана наталкиваются на препятствие в виде его незначительных возможностей…

Боковая мысль, плодотворная идея:

— А как вы посмотрите, Маэстро, на предложение провести у нас беседу?

Мероприятие несколько иного уровня, нежели те, что до сих пор предлагались обитателям Иерусалимки: вершинами культурной жизни в прошлом году явились выступление фокусника и лекция францисканского монаха с диапозитивами об итальянских культовых сооружениях…

— Встреча с вами была бы для Иерусалимки праздником, вы же сможете заглянуть в души тех, кто вам будет впоследствии позировать. Вам придется преодолевать барьер старческой стеснительности; снискать доверие легче всего в предшествующей дружеской беседе…

Почему бы нет, хорошая идея, Бурда охотно приедет, если получит приглашение администрации…

С самого утра на ниспадающих побегах традесканции в столовой повисло легкое беспокойство: ужин будет часом раньше, а сразу же после него… Высокая честь для Иерусалимки: художник Бурда, один из первых лауреатов после сорок восьмого года! Майор (хорошо, что во главе правления оказался такой способный организатор) уже в первой половине дня велел украсить столовую ноготками и пионами, и Черная Мэри под его руководством срезала их в саду позади хозяйственных построек. С сознанием полной ответственности он лично проследил, чтобы своевременно были заменены замызганные скатерти. К обеду он вышел в отутюженном зеленом кителе: и поскольку это было военное сукно, он позволил себе прикрепить на лацкан воинские награды. Своей шумной активностью Майор скорее повышал и без того высокую температуру Иерусалимки: но было необходимо сделать все, чтобы беседа воспринималась не как заслуга одной личности, а как мероприятие правления, действующего под его, Майора, руководством.

Даже надменная Сандра была сегодня будто немножко иной, словно дух ее витал где-то. Богдан тщетно ломал голову: ведь так ее жизнь кидала, столько ей пришлось всякого испытать — дурного и хорошего, успехов и провалов, — так она и сама говорила, — неужели и ее может выбить из колеи событие в жизни Иерусалимки, хотя и незаурядное, но все же отнюдь не историческое?

Он все снова воскрешал в памяти момент, когда впервые прозвучало имя Бурда: Сандра встрепенулась, спросила, сколько ему примерно лет — и тут же утратила к нему интерес. До сей поры Богдан несколько высокомерно полагал, что может заглянуть в души людей, окружавших его; впрочем, независимому наблюдателю такая способность была совершенно необходима. Только с Сандрой у него это не получалось: душа ее была одета броней легкого цинизма, непрозрачной, как панцирь черепахи, под которую Богдан не мог проникнуть. Неясное предчувствие шевельнулось у него где-то в затылке — так паучок, зацепившийся в волосах, хоть ничего не весит, а все-таки ощущается нами.

Он попытался осторожно завести разговор об ее прежних спутниках: ведь были же в ее жизни какие-то связи, дружеские, любовные отношения… Она скупо упомянула об одном: преуспевающий адвокат, владелец юридической конторы в провинциальном городе…

— Адвокат не вызывает во мне интереса: вы скорее притягивали людей богемы…

— Вам знакомы люди, что все знают лучше всех? Вот это он и есть: интеллектуал районного масштаба par excellence[27]. Деньги, как полагается, вкладывал в картины, его бывший однокашник, пражский историк искусств, давал ему рекомендации: и этого человека он еще просвещал насчет живописи!

— Но талант ведь льнет к таланту: неужели вас не любил актер, скульптор, музыкант, художник?

Было что-то обезоруживающее в том, как Сандра пропускала все это мимо ушей.

— Можно простить разные заскоки у людей с комплексом неполноценности, устойчивый комплекс превосходства — никогда. Когда у него в пятидесятом году отобрали контору, а в объединение не приняли, мы расстались…

Магиерка не успел докончить запись, раздался стук, вошел Богдан. О послеобеденной прогулке с Сандрой не могло быть и речи: закрывшись у себя, она скорбит по случаю утраты Матоуша.

— Вы легки на помине, — приветствовал Богдана дед. — Мне надо с вами посоветоваться: можно подарить эту вещь нашему гостю — или лучше выставить в витрине?

Богдан мельком глянул на художественный продукт: король Карл IV с двухцветным псом у карловарского источника.

— Пожалуй, лучше не дарить этого Маэстро…

— И откуда в вас это разуменье: что хорошо, а что плохо? — Магиерка загрустил.

— Тут не разуменье. Сначала чувство: вещь мне нравится либо не нравится с первого взгляда, причины я нахожу потом.

— Хотел бы я иметь ваше образование, — вздохнул дед.

— Да почти никакого у меня и нет! И уж вы-то мне никак не должны завидовать. Живой ум, как у вас, не нуждается в большом образовании. — Богдан запросто уселся на постель, Магиерка, поплевав на пальцы, пытался оттереть с них чернила.

— А я-то рассчитывал, что, ежели король художнику понравится, я таких понаделаю еще; может, их взяли бы в городе — там, где подарками торгуют. Сколько там под стеклом всякой чепухи! Заработок мне не важен, понимаете ли, но в мастерской должно быть кое-какое оборудование. Есть у тебя сверлильный станок — и ты господин: будь у меня дома верстак и сверлильный станок — я бы отремонтировал полдеревни. Коловорот, конечно, хорошая вещь, но сверлильный станок ни с чем не сравнится.

Богдан потянулся к кружке на столе. Отвар отдавал шалфеем и аиром, но он не задумываясь выпил. Магиерка искоса взглянул на гостя.

— Вы не обмозговали еще то дельце, что мы с вами планировали?..

Богдан не мог припомнить никакого такого дельца.

— Да насчет нашей жизни в семье! Дорого бы не обошлось. В доме мне мастерская обеспечена, и какая разница, будет там стоять одна кровать или две? А против двух мужчин Отилька не пойдет, когда один из них вдобавок из порядочных!

«Почему, собственно, даже на пороге смерти люди держатся за эту, очень неважнецкую жизнь?» — подумалось Богдану.

— По-видимому, мы все живем, опираясь на принцип надежды, — сказал он скорее про себя. — Настоящее нас часто ранит, то, к чему мы стремимся, все время ускользает от нас, и мы постоянно откладываем на будущее достижение своих недостижимых целей. Мы готовимся быть счастливы завтра, но завтра превращается в сегодня, и мы не будем счастливы никогда…

— Пустое копание в себе я не люблю, и плакаться ко мне пусть никто не ходит. Но в доме я хотел бы иметь сверлильный станок, а для него нужен электромотор: и тогда я буду всем все ремонтировать, причем даром — ведь времени у меня будет хоть отбавляй…

По дамбе к городку тряско стучала повозка, похожая на черный ящик с крестом на крышке. Любитель проехаться на дармовщинку совершает свой последний безбилетный рейс, просилось у Магиерки на язык, но он предпочел ничего не говорить. Особой удовлетворенности от этой поездки дедушка Пецина явно не испытал бы: он любил скорость. Он обожал проехаться на автобусе за чистое «награди вас господи», сопровождаемое обезоруживающей улыбкой, а куда — ему было совершенно безразлично. Одряхлевшие лошадки знают лишь дорогу от места кончины усопшего до морга в городке, а с покойником рысью не побежишь.

Тихий, непробивной дедушка Пецина совсем незаметно покинул свое место за столом: единственное, чем он слегка привлек к себе внимание, был способ, избранный им для перехода в мир иной. Пришел автобус из Ветрной Льготы; дед сидел в уголку у окна и смотрел в сторону Иерусалимки. «Прибыли, дед!» Только когда водитель встряхнул его за плечо, дедушка Пецина тихо опрокинулся на сиденье. Прекрасная смерть досталась ему, он скончался во время быстрой езды, возвращаясь с прогулки, с возвышающим душу сознанием бесплатности проезда. Так или иначе, но борозда пустоты, оставленная Пециной в Иерусалимке, была мелкой, и время заполнило ее быстрее, чем ветер в пустыне завевает следы одинокого путника.

Вскоре после того, как под кронами дубов, будто через строй последнего почетного караула, проехала телега с гробом, в том же направлении просеменил дед Магиерка. Остановился, сосредоточенно высматривая что-то в той стороне, где лежал городок. Он прищуривался, открывал рот, чтобы лучше видеть. Но на шоссе, насколько хватало глаз, ничего не происходило. Внимание деда привлекла кора старого дуба: какая-то лазающая птица провертела в нем дыру. Магиерка пальцем пытался определить ее глубину. Потом опять зашагал — в своей кожаной фуражке машиниста, с твердым, некогда лакированным козырьком, и вдруг запнулся: со стороны городка ехал почтальон. Магиерка остановился и стоял как вкопанный: на этот раз в его настороженной позе был страх.

Почтальон приближался, его плащ реял на ветру; кивнув деду, он проехал мимо. Магиерка, обманутый в своих надеждах, обернулся ему вслед, даже вроде несколько раз. Почтальон заколебался, притормозил и слез с велосипеда. Прошел назад несколько шагов, недалеко: дед бежал ему навстречу. С минуту они разговаривали, но почтальон не опустил руку в сумку за письмом; под конец он каким-то почти участливым жестом коснулся рукава Магиерки, сел на велосипед, поехал в направлении Иерусалимки. Магиерка глядел ему вслед, пока тот не свернул к воротам. Тогда он как-то исключительно сложно уселся на траву, сначала опустившись на оба колена. Спиной он прислонился к старому дубу с проклеванной норкой и долго сидел без движения, уставившись неподвижным взглядом на пруд. Потом нашел камешек и бросил его, зеленая гладь ряски сомкнулась над ним, окончательно и бесповоротно.

Богдан отвернулся от окна — случайный молчаливый зритель другой, скрываемой стороны души Магиерки. Почти у каждого здесь есть другое лицо — будто отвернутая сторона Луны, но мало кто из прочих пожелает ее когда-либо видеть. А если и пожелает, то скорее из чувства злорадства или для облегчения собственных страданий: несчастья соседей, даже относящиеся к прошлому, всегда способствуют умалению наших собственных бедствий.

Вот он договорился с Сандрой пойти сегодня на длительную прогулку: но время бежит, а Сандра все не выходит из своей комнаты. Уж не собирается ли она снова мучить его? Как будто за последнее время, начиная с ужина у Маэстро, она не терзала его более чем достаточно. По-видимому, недостатки более живучи в человеке, чем добродетели: свою давнишнюю капризную необязательность, усвоенную еще во времена юности и славы, Сандра привезла в Иерусалимку, хотя давно уже не было ни того, ни другого.

Их тогдашняя поездка в машине, ужин, провожание домой, увенчанное многообещающим поцелуем у входа в дом! Все свои долго тлевшие под спудом и разом вспыхнувшие надежды он возложил тогда на следующее, твердо назначенное свидание: все говорило за то, что в тот вечер будет принято решение. Александра попросту не пришла: то ли забыла, то ли не пожелала — а может быть, все это был лишь минутный каприз? Богдан добился еще одного свидания — он упрекнул ее в несерьезности, говорил холодно, язвительно, оскорбленно. Она широко раскрыла сияющие зеленые глаза и ничего не хотела понять: просто она не могла прийти, ну и что?

Теперь ты ко мне, дорогая, будто бы неприступная Александра, будешь ходить на свидания очень часто: проголодавшись, три раза в день в столовую, потом на белую лавочку перед дверью приемной врача, и на фильмы, давно сошедшие с экранов внутри страны, а может быть, и в часовню — чтобы воспарить духом, но не к собственной славе, а к господу богу.

Чувство утоленного злорадства — малоэффективное средство, чтобы удалить со дна сердца накипь неудовлетворенности; они вместе ходили на прогулки и, когда после ужина смотрели телевизионные передачи, садились за один столик; никого из жителей Иерусалимки не осчастливливала Сандра своим обществом так, как Богдана, и все же она ускользала от него. Как добиться того, о чем он все более страстно мечтал: чтобы она нетерпеливо его искала, прилепилась к нему сердцем? Что, если отбросить свои амбиции, объединить композиторский дар с Сандриным знанием профессии и попытаться вместе с ней создать оперетту? Ах, как далеко от благого намерения до действия! Напрасно он, прежде чем говорить о либретто, пытался придумать хотя бы одну легкую современную мелодию — все было тяжеловесно и несло отпечаток давно преодоленного стиля. Впрочем, и в реакции Сандры начисто отсутствовал пламенный энтузиазм: чего ради прилагать усилия к тому, в чем сама она уже наверняка не выступит…

По коридору навстречу ему шла Бернарда, уже издали он прочел в ее глазах, что она направляется именно к нему. Они остановились, она неуверенно коснулась костяного крестика на груди.

— Бархотка мне что-то не нравится, — сказала она и отвела глаза. Он смотрел ей в лицо, стоя к ней очень близко. Из сестер-монахинь Бернарда была самой младшей, он часто ломал себе голову над вопросом — что заставило эту статную, полную жизни женщину опустить над своими человеческими надеждами черную завесу отречения. Еще один отвернутый лик. В тайны прочих, если постараться, еще можно проникнуть; роковое перепутье Бернарды, на котором она в один прекрасный день выбрала странную, нехоженую дорогу прочь от мира, он не увидит никогда.

— Бархотка превращается в одно тело без души, к пище едва прикасается, чуть не три раза в ночь приходит за снотворным…

Он вглядывался в молодое лицо перед собой: оно старело, постепенно приобретая знакомые суровые, жесткие черты, которые сообщает добровольно исполняемый долг, лишенный волнений, дающих сердцу крылья.

— И мне пришло в голову — что, если нам послать Бархотке письмо, будто бы от сына?..

Богдан мысленно прикусил губу.

— Я уже сама пробовала, но пришлось бросить: ученые господа пишут не так, а кроме того, я бы наделала в письме орфографических ошибок.

— Но Бархотку на мякине не проведешь: сын в Америке, а на конверте штемпель откуда-нибудь из Чехии…

— Раз он эмигрант, он может не хотеть писать ей прямо. Ну, как будто бы он это письмо пересылает через знакомого, чтобы у него не было неприятностей. Шофер машины, что привозит продукты, мог бы бросить письмо в областном центре…

Потом в комнате сестер, за закрытыми дверями создавалось послание, полное успокоительных слов; Бернарда и Богдан пытались припомнить все, что когда-либо слышали о жизни Бархотки и ее сыне-доценте, изобретали максимально правдоподобные обороты речи; им играло на руку то обстоятельство, что номинальный отправитель из предосторожности не выходил за рамки общих фраз и не вдавался в детали. Совместная стилизация стала напоминать увлекательную игру, при которой оба партнера козыряли идеями. В какой-то момент Богдан даже громко засмеялся, Бернарда взглянула на него изумленно и как-то сразу поостыла, Богдан после этого старался не глядеть ей в лицо.

Стрелки часов на замковой башне бежали сегодня быстрей обычного. Богдан бесцельно прошел несколько раз мимо дверей Сандры, потом пошел в читальню, зачем-то заглянул в столовую. «Я веду себя, как гимназист», — подумал он со стыдом, и ему стоило труда подавить в себе юношеское волнение, когда он наконец увидел Сандру.

Они шли предвечерними лугами, у края леса медово пахло подмаренником. Птичьи гнезда переполнялись голодным криком, в зеленых хлебах было обещание близости щедрого лета. Но в ящике столика Бернарды лежало запечатанное письмо с наклеенными марками: как может коротенькое письмецо отбрасывать на душу такую длинную тень?

Самая ликующая пора года — перелом весны и лета… Сколько раз еще? Позавчера дедушка Пецина радовался аромату природы вокруг себя: но мгновенье, короче, чем вздох, — и наступает холодная темнота, которую никогда уже не осветит солнце. Можно ли утешаться тем, что последняя секунда сравняет все амбиции и обиды, одинаково справедливая и одинаково жестокая по отношению к сильным и слабым, к создателю Девятой симфонии и рядовому обитателю Иерусалимки, прозванному Композитор?

— Какой смысл, Сандра, имеют все людские стремления, если мы покидаем и лучшее из созданного нами?

— Не знаю. Может, и никакого.

— Но ведь от этого можно прийти в отчаяние! Все в мире: всякая жизнь, событие, вещь — должно иметь какой-то смысл.

— Все — нет. Какой смысл в том, что сталкиваются поезда? Что молодой человек умирает от рака? Вы только посмотрите на вредных бабок в Иерусалимке: даже человеческая жизнь сама по себе, и то не имеет смысла: смысл в нее вкладывается самим человеком!

— Я ничего другого и не добиваюсь. Разве грех, что человек мечтает найти способ преодолеть свою жалкую ограниченность во времени? Люди всегда жаждали хоть капельки вечности…

— Но только в мире ничто не вечно — разве лишь перемена.

— А зачем вам перемена? От ваших собственных противоречий вас никакая перемена не избавит!

— А мне и не нужно избавляться от самой себя — только от Иерусалимки.

Богдан остановился, разочарованно опустил руки.

— Так вы ни в чем… совсем ни в чем не привязаны к Иерусалимке?..

Он сорвал несколько фиалок, протянул букетик Сандре. Она понюхала их.

— Спасибо. Хотя они и собачьи.

— В Иерусалимке все, видать, такое. Включая меня, — сказал он, сам не понимая, почему говорит таким раздраженным тоном.

— Кто-то у нас опять встал сегодня с левой ноги! Или это очередные происки Софи? Ей бы следовало понять, этой дворянке, что она бьет не по мне, а по вам.

— Вы не вполне справедливы к ней. После аннексии Австрии она отказалась примкнуть к нацистам: со стороны венки это было по тем временам мужественно.

— Не вижу связи…

— Годы протектората, о которых вы никогда не говорили. Меня не очень вдохновляет, что Софи знает про вас гораздо больше, чем я. Только суждение о людях подвергается разрушительному воздействию времени так же, как и память: возможно, все это было иначе.

— Да перестанете ли вы играть в загадки?

— По версии пани Софи, у вас после войны были трудности с контрактами. Как, впрочем, и у многих других, кто во время оккупации несколько… как бы это выразиться…

— Пособничество нацистам она мне случайно не пришила? Хотя я никому не обязана отдавать отчет о своем прошлом, но пусть эта добрая душа успокоится: во время оккупации меня удостоил своим вниманием один солидный деятель протектората. Разве я виновата, что иной раз ему приходилось появляться в обществе, где присутствовали немецкие военные чины: они у него в печенках сидели, так же как и у меня. И вот однажды он привел меня на один такой официальный приемчик, и получился скандал: пьяный штурмбаннфюрер несколько увлекся и позволил себе лишнее: это меня так взбесило, что я вылила на него свое вино, окатив заодно и его рыцарский крест; даже сейчас отчетливо вижу, как его рожа наливается краской по самые уши. Моему приятелю эта сценка чуть не стоила должности: дай я нацисту по морде, а мне этого до смерти хотелось, — мой благодетель тут же отправился бы в концлагерь. Что этот факт после войны с выгодой для себя использовала моя младшая товарка, вряд ли кого удивит: ну, и Софи этот эпизод в искаженном варианте тоже взяла на вооружение. Только субретка из нее уже не получится, сделай она из меня хоть Еву Браун.

Они шли лесной дорогой. Богдан предложил Сандре руку и легонько сжимал ее локоть — возможно, из благодарности за снятую с сердца тяжесть: когда речь идет о близком существе, тебя угнетают проступки, срок давности которых давно истек. Ах, боже, Сандра минувших лет, он не особенно удивляется тому немецкому офицеру… Они шли лесом под руку, будто тайно влюбленные; только Богдан сомневался: знает ли о своей любви Сандра. Поздно — недоброе слово для бессилия, исполненного тоски. «Никогда ни о чем не жалей!» — внушал ему когда-то в юности дядюшка-циник; тому хорошо было говорить, он вряд ли испытал позднюю вспышку страсти, уже без надежды на торжество любви. Если Богдан напишет свою симфонию — а он не хочет допустить мысли, что он ее не напишет, — одна фраза в ней будет такая: меланхолия, потом крик отчаяния, и снова приглушенное томление любви, и скорбь над неотвратимой непреложностью этого жестокого слова: поздно.

И все же Сандра, идущая справа от него, выглядит помолодевшей. Почему бы и нет? Богдан, художник, исподволь и Майор — к Сандре после стольких лет вернулось эхо ее былых триумфов. «Я всегда предпочитала кружить мужчинам голову, чем пребывать самой в утомительном состоянии любовного помрачения рассудка…» В этом вся Сандра: кружить мужчинам головы она будет до конца своих дней.

— Преемник дедушки Пецины несколько поторопился! — Богдан кивнул в сторону автобуса, остановившегося на повороте дороги к замку: из него вышел единственный пассажир, с фибровым чемоданом в руке, и направился к Иерусалимке, хотя день был неприемный. Его встретили с некоторой растерянностью — в письме был указан более поздний срок приезда. Постель покойника Пецины не успела остыть, а Черная Мэри — снять в часовне траурное убранство.

— Двумя днями раньше или поздней — мы, пенсионеры, особенно за это не держимся, Григерек моя фамилия, — представился он, хотя директриса прекрасно знала, кого она приглашает на освободившееся место. Она взглянула на три ярко начищенные медали на лацкане пиджака. По-видимому, он так с ними и ехал с противоположного конца страны, где был его дом.

— Теперь у нас будет два героя Зборова: ваш боевой товарищ, пан Майор, возглавляет здешнее самоуправление. Как только представится возможность, я постараюсь поместить вас к нему в комнату: у вас наверняка найдется много общих тем для воспоминаний, — приободрила директриса вновь прибывшего. Однако Григерек, судя по всему, особенно в этом не нуждался: он бодро отклонил предложение сестры Бернарды поднести ему чемодан на второй этаж.

— Высоту 295 «Хмурный» мы брали штурмом — ур-раа! — воскликнул он. — А теперь мне женщина будет чемодан носить? Солдату, получившему боевое крещение под Тарнополем?[33]

— Добро пожаловать в Иерусалимку, пан Григерек. Вас, конечно, поставили в известность о том, что в нашем заведении существует самоуправление, во главе которого в результате проведенных выборов нахожусь я. Если у вас возникнут какие-либо трудности, недоразумения либо идеи, направленные на улучшение условий, обращайтесь к нам в правление, лучше всего через мое посредство либо через посредство членов правления, с которыми я вас постепенно познакомлю.

Низенький Григерек поднял подозрительные глазки под густыми бровями.

— Мне сказали, что во главе правления стоит зборовский легионер; так?

Майор заморгал, увидел три медали, кивнул еле заметно. Григерек упер руки в боки.

— С каких это пор бойцы героического Зборова говорят друг другу «пан»? С каких пор братья, закаленные великим сибирским походом, обращаются друг к другу на «вы»?

— Ты прав, товарищ, разумеется… Столько лет промелькнуло… В каком чине ты вышел в отставку?

— Чины — ничто, храброе сердце — все! В русский плен я сдался рядовым сорок второго, на освобожденную родину через шесть лет возвратился сержантом! Зборов, Сызрань, Чита на Байкале! — Он трижды стукнул пальцем себе в грудь, и, хотя он туда не смотрел, его кривой указательный палец точно ударял в центр каждой медали.

— Просто идеальный заместитель председателя правления! — сказал Богдан Майору за обедом. — Наконец-то прибыл человек, которого вы ждали!

Майор отвел глаза перед его ехидным взглядом.

— Пожалуй, нежелательно слишком расширять количественный состав правления, не говоря уже о том, что потребовались бы дополнительные выборы. Я полагаю, что, приумножив трудовые усилия и получив солидную поддержку со стороны вас, членов правления, я справлюсь с председательской нагрузкой без постоянного заместителя-исполнителя…

Острое чувство голода, спозаранку пробуждающееся в некоторых пансионерах, чуть свет погнало особенно нетерпеливых в столовую. Но там они уже застали пани Софи в дорожном костюме, заканчивающую ранний завтрак. Поразительно: так, значит, сегодня… когда-то этот день должен был настать; о нем думали нехотя и тут же забывали. Сегодня он сам напомнил о себе. А ведь речь шла о дате, в жизни Иерусалимки редкостной: не каждый год случается, что кто-то из ее обитателей едет в отпуск как фон-барон, да еще к морю, подумать только!

Завидущее око Черной Мэри само собой повернулось к окну.

— Ох, не везет же вам: столько денег ухлопали, и вот на́те вам — дождь пошел.

Пани Софи не отвечала, внешне спокойно заканчивала завтрак, только нервные руки свидетельствовали о том, что она пребывает в крайней степени дорожной лихорадки.

Капли дождя стойко и неравномерно били в оконные стекла.

— С ума сойти! Столько радости, ожидаючи, и под конец такой конфуз, — проговорила Шлёсарка, и Черная Мэри тотчас весело с ней согласилась.

Надежный путь — на нем сходятся и прежние враги. «Вот зловредные бабы», — подумал Магиерка, но вслух ничего не сказал, ел молча.

— Не волнуйтесь. — Пани Софи в третий раз за короткий промежуток времени взглянула на свои часики. — На море всегда солнце.

— А что как там нынче холод? — Черная Мэри поплотнее закуталась в шерстяной платок.

— Что ж вы в дорогу-то не оделись потеплей? Такие легкие тряпочки! Ведь простудитесь мигом! — обнаглела Шлёсарка.

Пани Софи даже не удосужилась поискать острое словцо для ответа: трепетное ликование в ее душе влекло за собой необыкновенную снисходительность.

Маленькими шажками прибежала Бархотка; оборачиваясь во все стороны, искала, с кем бы поделиться невыносимой тяжестью великого облегчения. Она прошла мимо Богдана, будто не видя его (с того злополучного вечера, когда он после беседы Маэстро держал речь в коридоре, Богдан для нее не существовал, хотя сейчас уже было ясно, что он оказался прав).

— Письмо от Ирки, представьте себе! — бросилась она к Софи. — Что он наделал, несчастный ребенок! Слава богу, хоть жив и здоров…

— Через полчаса уходит мой автобус, а мне все кажется, что я забыла что-то важное. — Пани Софи передала письмо Бархотки Майору, сама в волнении поглядывала на часы. А затем случилось небывалое: Софи всем по очереди подала руку, она не слышала собственных прощальных слов, ей стоило труда сдержать слезы умиления.

— …Только местами Ирка пишет как-то странно, он никогда не писал таким высокопарным слогом. Чего только эта эмиграция не делает с людьми! Ведь все у него тут было! Скоро стал бы профессором… — Бархотка семенила подле Майора, он намекнул ей, что позднее они совместно обсудят ее письмо.

Только директриса, сестры, Богдан и Майор по долгу службы провожали пани Софи до автобуса. Издали эту сцену наблюдало несколько постоянных «сидельцев» перед домом; до некоторых из них едва ли дошло, что они стали свидетелями выдающегося события в истории Иерусалимки.

— До чего ж пронзительный холод, — сказала Черная Мэри, когда шум автобуса постепенно растаял в аллее на дамбе. — Если не потеплеет, надо будет сказать, чтоб затопили, и сразу станет уютно.

— Трястись в поезде три или сколько там дней, больно надо, — сказала Шлёсарка. — Вы только гляньте, как все небо обложило; этот дождь надолго…

Дождь перестал, еще до обеда выглянуло солнце. Воздух был чист и прозрачен, дали, вдруг резко приблизившиеся, манили, в них была смутная тоска, бередящая старые раны.

Фильц безнадежно застрял на мели аргументов; телефонные провода перед окном были, как бусинами, унизаны каплями дождя, одна из них переливалась всеми цветами радуги. Фильц еще раз-другой гневно метнул литеру на бумагу с жалобой, и машинка в изнеможении замолкла. Ревизор согнулся в три погибели и с минуту сидел неподвижно, свесив руки, вперившись в пространство. Наконец он вырвал лист из машинки, скомкал и бросил.

— Вы сегодня что-то желтый, пан ревизор, — сказал дед Магиерка, встретив его в коридоре и озабоченно вглядываясь ему в лицо.

— Последствия заключения. Все это последствия моего длительного пребывания в тюрьме как участника второго сопротивления…

— Со мной когда-то на шахте «Гедвика» ездил кочегаром некий Франта Кацелу. Работяга-парень, но вот имел одно чудное свойство: ужасно завидовал, что у меня новые кожаные сапоги, — резиновых тогда еще не делали. Он был уверен, что, будь у него такие сапоги, ему наверняка досталась бы мясникова дочка Фанча. Поверите ли, пан ревизор, этот парень от одной лишь зависти схватил желтуху! А пока он болел желтухой, мясникову Фанчу сговорил молодой проходчик, мастер по внутренней обкладке труб, и я бы сказал, также хороший специалист по их протяжке…

Полуденное солнце ярко играло на обеденных столах. Ах, как неприятно щурить глаза, ослепленные белизной скатерти.

— Когда солнце так печет, это всегда к дождю. И может он идти несколько дней кряду. Даже неделю может идти! — сказала Черная Мэри, пряча голову в тень.

— А как сразу тихо стало, когда она отвалила, — сказала Шлёсарка и посмотрела на опустевшее место за столом, где сидел Богдан.

— У моря будет солнце, — сказал Майор, добавив себе супу. — Тучи образуются только над континентом. — Я-то поездил по морям, друзья; ведь по пути из Владивостока я обогнул весь земной шар!

Новый пансионер Григерек подарил Майора внимательным взглядом из-под косматых бровей. Только вчера он убрал наконец боевые награды в коробочку с плюшевой подкладкой; на пиджаке от них осталось слегка потертое место.

— Еще подцепит там какую болезнь в воде; мало ли кто там купается! — рассуждала Шлёсарка. — У нас тут все всех знают, а там — что с кого возьмешь, если вернешься весь в парше?

— Она, может, и плавать не умеет, безумная бабка!

— А срамота-то показываться в купальнике, во бесстыжая! Будь я директрисой, я бы ей попросту не разрешила, ведь это пятно на всю Иерусалимку.

— Воистину! В часовне мы молимся: «Мария, всех добродетелей царица!», а старуха, одна нога в могиле, будет там прогуливаться в трусах, как девка!

Нехорошее слово просилось деду Магиерке на язык, но он сдержался. Будь мудрей, чем другие, но не говори им об этом.

— Только привезла бы она мне ракушек, — произнес он вслух. И, наклонившись к Перку: — Подштанники у меня все равно износились. Так что держу в голове такую идею: корабль из глины, паруса из этих самых подштанников, а борта обложить ракушками — ведь это же морское судно.

— Соответствует фактам, — со знанием дела включился в разговор Майор. — Киль корабля обрастает лишаями, и стоит большого труда удалить их, чтобы не снижалась скорость. Когда мы во время нашего кругосветного плавания стали на якорь в Панаме…

Григерек, сидевший через два стола от Майора, громко закашлял, и Майор, глянув в том направлении, почему-то умолк.

— Лучше бы Софи тебе вместо ракушек сразу привезла лишаев, — сказал Перк Магиерке. — Корабль тогда будет в точности как настоящий, а потеря скорости в витрине ему не повредит.

Богдан громко рассмеялся.

— Мой батя говаривал: кто остер на язык — тот ндравом не вышел, — бросил Магиерка. Но Перк сидел за столом неподвижный, нахохлившийся, как василиск, только хитроватые глазки светились беззвучным внутренним смехом.

Вошла директриса с букетом в руке, за ней — Виргиния и Агея. Обедающие в ожидании смолкли; знакомая всем процессия направилась к столу, за которым сидел ревизор Фильц. Администрация дома поздравляет его с сегодняшней круглой датой, желает ему крепкого здоровья, хорошего настроения и многих лет заслуженного и, главное, приятного отдыха… На столе перед ошеломленным Фильцем появилась бутылка вина, коробка виргинских сигар, Агея побежала за вазочкой для букета.

Фильц встал, вытянувшись в струнку, он сильно побледнел, в глазах его явственно отразилась драма великого момента, с каменной серьезностью он глубоко поклонился и даже сам не заметил, как поцеловал руку директрисе.

— Это… это происки, это нож в спину самоуправлению, — проговорил, заикаясь от возмущения, Майор; он искал поддержки у Богдана. — Никто со мной не консультировался по вопросу празднования юбилея Фильца: как теперь будет выглядеть правление в глазах рядовых обитателей Иерусалимки?.. — Он встал и, подойдя к соседу Фильца по комнате, уточнил возраст юбиляра.

— Дорогой наш сотоварищ! — обратился он к Фильцу, на ходу сочиняя речь. — От имени нашего правления я с удовольствием присоединяюсь к ряду поздравляющих по случаю столь радостного события. Семьдесят пять лет — мужественный возраст и… и… радостный. Академик Богомолец знает алтайцев, которые в гористых районах Гималаев живут до ста тридцати лет. Один из них в сто семь лет родил — то есть, я хотел сказать произвел — здорового младенца, по порядку, кажется, тридцать шестого, хотя и от целого ряда жен. И, таким образом, я от имени и по поручению нашего правления желаю вам провести под недреманным оком нашего самоуправления еще долгие годы: залогом того являются хорошие бытовые условия, калорийно насыщенное и разнообразное меню, за которым бдительно следит наше правление через посредство комиссии по вопросам питания… Я хочу подчеркнуть в этот знаменательный для вас день, что правление сделает все, чтобы ваш покой и дальнейшие многие лета протекали к полному удовлетворению всех нас.

— Лучшего подарка, чем эти золотые слова, он, право же, не мог получить, — сказала Сандра бабусе Крапковой; бабуся кивнула и вытерла заплаканные глаза. Чьи-то руки зааплодировали, прочие присоединились: только Григерек, настороженно следивший за речью Майора, воздержался от этого знака одобрения.

Юбиляр вдруг проявил активность, какой не запомнили старожилы! Едва кончился обед, он настоял, чтобы составили вместе три стола. Несмотря на протесты приглашенных им соседей, он откупорил подаренную бутылку, собственноручно наливал всем вокруг, вернул монахинь, уже направившихся к выходу, требовал еще привести Бернарду и сестру Итку, и всех, кого только смогут разыскать.

— Вы же не Христос в Кане Галилейской, пан ревизор, — ужасался Магиерка, видя, как Фильц собирается из одной бутылки напоить пятнадцать человек. Директриса, сознавая безвыходность положения, послала на кухню за вином, и тогда последняя неполная рюмка досталась виновнику торжества. Все пили гамзу, у гостей после обеда закрывались глаза, Фильц в растрепанных чувствах предлагал виргинские сигары из коробки даже старушкам. Для пущей торжественности он застегнул воротничок и сидел во главе стола, прямой, как председатель юбилейной сессии; вытянутой левой рукой он жестом полководца сжимал край стола, солидным движением правой поднимал рюмку.

— Ваше здоровье, сограждане!

— Ваше здоровье! — отвечали сограждане нестройным хором.

Беседа не клеилась; директриса посылала многозначительные взгляды Майору, но его дух, казалось, полностью исчерпал себя в поздравительной речи.

— Во время оккупации вам выпало на долю немало испытаний, пан Фильц, — сказала она, пытаясь спасти праздник. — Вы, наверное, попадали в сложные ситуации, и, может быть, какой-нибудь случай запал вам в душу…

— И не один! — воскликнул Фильц чуть не с возмущением.

— Но может быть, какой-нибудь один, особенно яркий? — помогала директриса ему и себе.

В напряженной тишине Фильц не спеша закурил подаренную виргинскую сигару.

— Панкрац, уважаемые, — сказал он, выдержав длинную паузу. — Кто этого не пережил, вряд ли себе представит. Много тяжелых воспоминаний и впечатлений от этого каземата. Но, пожалуй, самое яркое из всех… Это когда спускали воду, дамы и господа. — В его шепоте звучало потрясение. — Сотни камер одна над одной, в несколько этажей, и все выходят в центральный зал с железными круговыми галереями. Тюрьма как огромный резонирующий шкаф, пища по большей части жидкая, воду спускали днем и ночью, главное ночью. Вау-ууу! — протянул ревизор, очень похоже. — Вау-ууу, один за другим. Особенно ночью — достаточно было кому-то дернуть раз за цепочку, чтобы загудела вся тюрьма. — Фильц с нежностью посмотрел на сигару в своей вытянутой руке, с наслаждением выдохнул дым. — Я думаю, что более всего из длительного заключения мне врезалось в память спускание воды на Панкраце: иногда я слышу его во сне. И наоборот: когда я сейчас спускаю воду, давно уже в мире и безопасности, мне снова чудится, что резонирует вся громада панкрацкой тюрьмы.

— Разумеется, коллега Фильц не хочет этим сказать, что Иерусалимка чем-то напоминает тюрьму, — с улыбкой заметил Майор. Улыбнулись и остальные, Богдан в беспокойстве оглянулся на Сандру: она единственная из всех сидела серьезная, все более отчужденная, как будто задавая себе недоуменный вопрос: что ей, собственно, нужно в этом доме?

— Я отлично понимаю коллегу-юбиляра в этом аспекте, — сказал Майор, и директриса облегченно, но преждевременно вздохнула. — Когда я, например, еду в поезде, и колеса монотонно постукивают на стыках — та-дам, та-дам, та-дам, — мне невольно вспоминается другая поездка. Условный рефлекс особого типа, уважаемые: одно слуховое восприятие вызывает то же самое слуховое восприятие, хотя и в другое время и при других обстоятельствах. Сибирь, друзья! Прославленный поход храброго чехословацкого корпуса, еще долгое время проливавшего кровь, когда вы уже в свободной республике спокойно пользовались плодами мира…

Григерек, задергавшись, привстал со стула.

— Как это так — вы пользовались? Чем это пользовался, к примеру, я?.. И на каких фронтах вы, собственно, воевали?

Майор заморгал.

— Будто ты не знаешь наш поход, братишка. Сегодня здесь, а завтра там…

— Что значит «сегодня здесь, а завтра там»? Зборов, Сызрань, Чита на Байкале — или, может, Казань, Бахмач, Омск? Пани директорша сказывала, что тут есть еще один зборовский. В составе какого батальона ты штурмовал высоту…

— Под Зборовом я не воевал, — сказал Майор и насупился.

— А тогда где же?

— Да так, в разных местах. Под Казанью, например…

— В какой роте какого батальона?

— Это что — допрос? — Майор слегка покраснел. — Твой несколько наглый тон, брат Григерек, вдвойне недопустим в этот праздничный день…

— Может быть, вы нам еще что-нибудь расскажете из вашей жизни, пан Фильц? — глухим голосом заговорила директриса. — Может быть, что-нибудь веселенькое?..

Признается ли он, что некогда любил монахиню Сандру? Магиерка вопросительно взглянул на Фильца. В семьдесят пять лет можно себе позволить…

Но ревизор Фильц тщетно напрягал память, и уже казалось, что сейчас он снова начнет — с дополнительными подробностями — делиться своими акустическими воспоминаниями о панкрацкой тюрьме.

Григерек подозрительно мял свой твердый, резко скошенный подбородок.

— В каком году ты, собственно, вступил в легион? Катастрофа была неотвратима.

— А ведь я тебя вспомнил! — победно выкрикнул Григерек. — Первые транспорты уже были на море! На военный заем для молодой республики ты подписался во Владивостоке, когда твое судно уже разводило пары!

— Это неслыханно! — Майор за столом запахнул полы своего зеленого кителя. Но Григерек в волнении встал, протянутой рукой указал Майору на грудь.

— До последней минуты ты торчал в лагере для военнопленных, в чине австрийского офицера, свято соблюдал присягу государю-императору, когда кайзер давным-давно отправился на тот свет!

— Это низкое оскорбление! — Майор встал, уши его полыхали. — Все наше правление ты оскорбил в моей особе, отмеченной печатью трагедии! Раскол в рядах братьев-легионеров! На инсинуации такого рода есть только один ответ: я подаю в отставку с занимаемого мной поста! — Майор пошел прочь, его чеканный шаг сделал еще более выразительной гробовую тишину.

— Для раскола должно быть по меньшей мере два брата. А ты никогда братом и не был! — кричал ему вслед Григерек, голос его сорвался. — Не был! — Он топнул ножкой, свирепый, пышущий злобой, самый низенький среди присутствующих.

«Ненавидящий грехи ненавидит людей», — Магиерка горестно покачал головой и наклонился к Перку.

— Никогда не верь людям с тонкими губами и ноздрями будто из бумаги! — Он кивнул в сторону Григерека.

Фильц во главе стола уныло свесил руки между колен.

В эту минуту из-за стола встала Сандра.

Сандра кончила читать, подошла к верхнему торцу стола, демонстративно предложила ошарашенному Фильцу руку и повела его к выходу, идя через центр столовой. Юбиляр уносил полученные дары и пустые бутылки, кто-то отворил им дверь, дал пройти, и Фильц поблагодарил, учтиво наклонив голову. Сандра искоса взглянула на Магиерку: он смотрел на нее, приоткрыв рот, рука невольно тянулась почесать за большим обросшим ухом.

В своей комнате Фильц поставил на стол вазочку с букетом, по бокам — пустые бутылки, в центре поместил коробку сигар. Начал ходить по комнате — без цели, туда и сюда. На нёбе он еще ощущал вкус вина, в вазочке пряно пахли свежесрезанные гвоздики. Вдруг Фильц остановился, подбородок его сморщился, как у ребенка, он прильнул лбом к шкафу и расплакался.

В такой позе и застал его сосед. Фильц живо отвернулся, делая вид, будто с интересом смотрит на повозки комедиантов, с дребезжаньем катившие по дороге мимо Иерусалимки, — куда-то на сельский праздник. Он стоял у окна, держась за медную ручку, и глядел вслед фургонам, но все усилия его были напрасны: худые плечи сотрясала мелкая дрожь, по впалым щекам ручейками бежали слезы.

— Что случилось? — недоуменно спросил сосед, чувствуя себя задетым.

Фильц только отрицательно покачал головой; в эту минуту ему хотелось бы побыть одному, но благодеяние в виде одинарных номеров не относится к привилегиям приютов. Молчание соседа содержало в себе вопрос, в нем читалось раздражение, а сегодня был день откровенности.

— Остался старым холостяком, никого у меня нет… Поверите ли, я за сорок лет впервые получил подарок!

— Ну, ничего особенного не произошло, — сосед хмурился, — вина вам досталась самая капля…

— А стихи… Она довела меня от столовой до самой комнаты… Вам этого не понять: артистка с таким именем…

Богдан бесцельно слонялся по дому, почти физически ощущая по правую руку от себя Сандрино отсутствие. И в старости утро тоже оказывается вечера мудренее: думая сейчас о вчерашнем дне, Богдан сам себя не узнавал. Бархотка, Сандра: столько ошибок нагромоздить за один-единственный день! А потом говорят, что молчание золото! И уж венец всему — вечернее словоизвержение. Как завистливый, ревнивый подросток! Но слово, сказанное в ссоре, нельзя отменить, право взять его обратно — иллюзия, это лишь усугубит впечатление от совершенной ошибки. Недоброе слово в старости вдвойне отравляет атмосферу; пока человек работает, вокруг него совершается движение, связанное с трудовой деятельностью, и это очищает воздух; в бесплодном безветрии Иерусалимки накопившийся смрад обид и оскорблений лежит как ядовитый болотный газ в яме… Хорошо еще, что Сандра молода духом: может быть, она откликнется на попытку замять вчерашний инцидент. Только стены дома престарелых не очень располагают к интимным беседам, а вытащить Сандру на раннюю утреннюю прогулку — дело нелегкое: от своей актерской профессии она до сих пор сохранила сдвинутый режим дня.

Куда же идти, чтобы успокоить нервы, как не в комнату, напоминающую мастерскую всех ремесел, где царит трогательный беспорядок?

Магиерка, в одних брюках и рубашке, стоял посреди комнаты и поднимал за спиной руки с зажатой в них палкой. Он смутился, поставил палку в угол, по привычке разгладил подушку, как будто предлагал гостю вместо стула постель.

— Чтобы крестец вынес семь крестов, приходится его маленько распрямлять… Медуница и лапчатка помогают, конечно, от многого, но не во всем. А согнутая спина в конце концов согнет и душу.

Что-то метнулось в комнате. Богдан так испугался, что у него заколотилось сердце: полосатая кошка спрыгнула со шкафа на стол.

— Это что за шутки?..

— Для пани Сандры. — Он в смущении сел, кошка вспрыгнула к нему на колени, дед почесал ее шейку. Во взгляде Магиерки появилось странно элегическое и одновременно чуть виноватое выражение. — Мог ли я подумать, когда смазывал машинным маслом свою старушку «Каролинку», что Магиерке доведется играть на театре, как взаправдашнему актеру!.. Я за ней ездил в Ветрную Льготу, выменял на селедку. Со вчерашнего дня ее зовут Матоуш.

Богдан молчал. Теперь уже и Магиерка!.. Чем объяснить, что для стольких людей Сандра излучает свет? И все меняет цвет, и мир распахивается настежь…

Он закурил предложенную сигарету, Магиерка набил себе трубку. Испытующим оком окинув посетителя, дед сразу установил, что тот пришел не в связи с больным желудком, и успокоился. У благородных трудности посложнее, чем у работяг с грубыми ладонями, но извивы господских душ не относятся к тем вещам, в которых Магиерка специалист, и не в его обыкновении совать нос в чужую жизнь, когда его не просят. Что нужно, он со временем все равно узнает способом более простым и деликатным: для чего бы иначе в кармане у Магиерки лежал ключ от шкафа на первом этаже? (А ключ этот лежит из соображений предосторожности: ежели бы он торчал в двери, которая им запирается, кто-нибудь по рассеянности мог бы повернуть его и унести с собой — а так никому и в голову не придет заказывать новый ключ для какой-то, никому не важной каморки!) Магиерка иногда и сам не поймет, что заставляет его ловкие руки столь часто изготавливать подарки пани директрисе: то ли это дары от чистой склонности, то ли отступное не вполне чистой совести в связи с вышеупомянутым шкафом.

Пол вокруг хозяина комнаты был густо усеян обрезками рогоза, только что нарванного у пруда; комната напоминала ток во время ручной молотьбы. Богдана заинтересовал шарообразный колпак на лампу, отвинченный Магиеркой с потолка, наполовину оплетенный толстыми стеблями, словно бутылка кьянти.

— Летняя шляпа для нашей пани директрисы, — объяснил Магиерка. — Что, разве наша пани Петрашова хуже пани Софи? Разве она не имеет такого же права поехать к морю и оказаться в опасности получить солнечный удар? А трава скоро пожелтеет, так что и не отличить от настоящего лыка! Труднее всего дались мне поля: тулью сплести — плевое дело. А что у нашей пани директрисы голова будет как раз с абажур, я точно приметил, когда она вчера сюда явилась и обругала меня, что у меня тут вечный свинюшник.

Магиерка работал спорыми, отточенными движениями, Богдан с рассеянным любопытством наблюдал. «Чего я здесь, собственно, ищу? — вдруг подумал он. — Просто хочется поговорить? Нет. Скорее всего, здесь есть что-то, чего мне самому не было дано. Уж не гармонии ли?» — подумал он горько. Но щепотку вдохновения иной раз отсюда уносишь, хотя и не того, которое тебе нужно в первую очередь.

— Вы читали, какого успеха опять добилась наша страна? В Голландии! — проговорил Магиерка, не поднимая глаз от работы.

Богдан ждал, что последует дальше.

— Народная музыка из Краслиц. Первая премия, золотой металл выиграли.

Дед долго выбирал стебель подходящей ширины.

— Я вот написал нашим насчет того, как там, мол, поживает Ярабачек. И чтобы музыканты не торопились искать себе дирижера. Потому как я одного знаю… Теперь жду от молодых ответа.

Богдан уже собрался было заговорить, но снова промолчал. Неправда, что только юность строит себе иллюзии: старость, возможно, нуждается в них еще больше. Зачем отнимать их у Магиерки преждевременно?

Дед зажал в губах пучок травы и выглядел как морж с зелеными усами.

— А что ваша дочь?..

Богдан растерянно поднял глаза на белый венчик дедовых волос, пожал плечами.

— Живет, воспитывает сынишку…

В наступившей тишине раздался крик петуха — где-то на заднем дворе — конец у него не получился.

— Пишет она вам?

Сам не свой, Богдан встал и начал медленно прохаживаться по комнате.

— Не слишком часто.

Магиерка доплел донце, край травяной основы предпочел закрепить ниткой, чтобы не распустился.

— Да ведь и ей вертеться приходится будь здоров, как вашего зятя хватил… удар, что ли?

— Инфаркт.

Магиерка пытался приспособить пяльцы, у него уже был вышит ряд содержательных картин и для производства тульи шляпы.

— Кому приходится вертеться, у тех не остается времени на писание писем, — сказал он.

Богдан прервал свое движение у окна. Однородно-серое, низко нависшее небо соединилось с заплаканной землей частыми ниточками дождя.

— Люди к вечеру устают, как лошади, — говорил дед, не разжимая зубов, в которых держал стебель. — Может, они и думают про то, что надо бы написать, да не могут. Просто они так измотаны, что не могут, и все.

Наступила тишина. Магиерка с некоторым беспокойством поглядывал на неподвижную спину Богдана. Между тем сплел кусок тульи.

— У нас тут больше времени для всяких размышлений. А тем, которые там, снаружи, молодым, кто знай успевай поворачиваться, им некогда заниматься нашими мыслями.

Петух на дворе настойчиво кукарекал, но в конце неизменно срывался, фальшивил.

— Когда петух вот так шумит, это к перемене погоды. — Дед кивнул в сторону двора, хотя стоявший к нему спиной Богдан не мог этого видеть. — А поелику хуже уже быть не может, то, скорее всего, погода переменится к лучшему.

— Это еще ничего не значит, если кто-то долго не пишет, — заговорил он немного погодя, будто убеждал себя самого. — Обыкновенно это означает, что просто у того, ей-богу, нет времени… Хм, длинной травы уже нет, а плести тулью из шмотков не годится. — Он переменил тон, и у Богдана отлегло от сердца. — Была бы эта шляпа для кого-нибудь, а то ведь для нашей пани директрисы!.. Знаете что? Сбегаю-ка я за рогозом сейчас.

Они вышли вместе, и сердце Богдана забилось. По коридору своей девичьей походкой шла Сандра. Вечно юный восход дня: как ей удается не стареть? Может быть, оттого, что она видит то, что происходит, в то время как другие — по большей части то, чего ждут впереди, и одно разочарование сменяется у них другим?

— Пожалуй, надо продолжать предварительные репетиции, а то мы и до рождества не добьем «Дочь поджигателя». Сегодня все равно ничего лучшего не придумать. — Она глянула в окно.

— Через пятнадцать минут в клубе, ладно?

Богдан Павлус стоял у окна в конце коридора, уныло сложив руки за спиной. В просветах столетних дубов виднелся зеленый залив пруда, заросший ряской. Как омут.

Богдан стоял неподвижно, совершенно так же, как стаивал тут прежде. Больше всего жгут слезы, которые никогда не прольются.

Когда он учился в начальной школе, они с мамой ездили к дяде в деревню. В лесу, неподалеку от усадьбы, был один омут, окутанный тайной: Богдан был уверен, что об омуте известно только ему одному, и ревниво охранял свое открытие. В зеленой тишине и вечном полумраке, куда никогда не проникало солнце, он мог простоять хоть час: водяного он уже не боялся, блуждающие огни днем не опасны. На холодно-хмурой поверхности плавали желтые и красные листья; маленький Богдан пристально, не мигая, глядел в темную воду и с легкой дрожью представлял себе, что тут творится ночью. Но с тайной глубокой воды посреди пряного запаха грибов и прели у него не связывались образы злых духов или картины ужасов: лишь атмосфера тихой меланхолии — от немых русалок до бедной заколдованной принцессы.

Однажды в конце каникул Богдан, блуждая по «своим» тропинкам, вышел к омуту: к его изумлению, в нем плавала рыбка. Печальная и медлительная маленькая рыбка: куда бы она робко ни повернула, всюду на ее пути вставал берег. Как она сюда попала, откуда? Как это получилось, что вот живет она тут одна-одинешенька, словно в темнице, когда другие рыбы носятся в реках, греются на солнышке, выставив спинку из воды, играют на перекатах под плотиной, а если пожелают, могут отправиться в путешествие вверх по реке, до горного ключика, где начинается река, или же вниз, хоть до самого моря?

Богдан стоял у окна в конце коридора, в просветах между могучими торсами дубов на дамбе виднелся зеленый омут, хмурый, как его мысли.

Люди во внешнем мире, что бы их ни постигло, остаются составной частью жизни, этого биологического роения, представляющего движение мира, в котором рост превалирует над умиранием, а сильный голос юности, всегда идущей в наступление, заглушает воздыхания старых и убогих. Иерусалимка как будто оберегает своих питомцев от уколов и небрежения со стороны тех, кто остался снаружи. Но, странное дело, избавляя их от контактов с внешним злом, она одновременно лишает их контакта со счастьем; регулярно сменяемое постельное белье и обеспеченные две тысячи семьсот калорий ежедневно не возместят того, что некоторым людям нужно для довольства: вместо тщательно стерилизуемого доживания — острая приправа импровизации с неизвестным результатом, вместо серенькой обеспеченности — пестрый риск выигрышей и потерь.

«На что ты жалуешься, — пришло вдруг в голову Богдану, — разве тебе Иерусалимка отказывает в потерях?»

И все-таки есть искра надежды. Сандрин чемодан под кроватью в комнатке Итки. В угаре торопливого бегства она, наверное, совсем забыла об его существовании. Помешает ли ей стыд вернуться за ним? А может, однажды подъедет к Иерусалимке старый автомобиль, из него выйдет только Маэстро, разжалованный ради этого случая в скромного курьера Великой Артистки. Изменилось бы что-нибудь, если бы из машины вышла Сандра и с обезоруживающей самоуверенностью направилась в комнату Итки? Вряд ли — разве что Богдан получил бы шанс бросить ей в лицо свое молчаливо-спокойное ледяное презрение.

Человек, рожденный для непрерывной цепи неудач, должен держаться поближе к земле: падения со значительных высот болезненны, а иногда и смертельны. Ситуация, достойная Дон-Кихота: быть выбитым из седла наглым соперником, которого ты сам, по собственной инициативе, организовал против себя.

Среднего человека утешает, по крайней мере, сознание, что никому на свете не сиротливо так, как великану: но чем утешаться тому, чей рост выше среднего?

Губы Богдана тронула ироническая усмешка, адресованная ему самому, да так и осталась там. Не строй себе иллюзий, это не твой случай… Он постарался сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мужчина не имеет права поддаваться горю.

Постепенно до его сознания вновь стали доходить обычные зрительные образы: старый доктор из замка, подрабатывающий к пенсии обслуживанием пациентов из Иерусалимки, в своей плоской шапочке медленно брел на прогулку в луга. По аллее приближалась машина из пекарни — везла в их дом свежий хлеб.

От Иерусалимки к городку весело вышагивала Форейтка, хлорвиниловая ядовито-зеленая новая сумка через плечо как-то не вязалась с ее общим обликом бродяжки. Остановилась — ее внимание привлекла собака, прыгавшая на ствол одного из дубов на дамбе. Богдан увидел, как Форейтка подошла, сунула руку в отверстие, выдолбленное клювом какой-то птицы, и что-то оттуда извлекла. Развернула бумажку, понюхала содержимое и, по-видимому, осталась довольна, потому что опустила сверток в сумку. Собаку, обманутую в ожиданиях и прыгающую вокруг нее, она отогнала камнем и решительным шагом странника, которому в самом начале пути улыбнулось счастье, направилась к зеленым горизонтам.

Вот еще один человек, способный вырваться из опостылевшего места, когда ему заблагорассудится; только Богдан остается здесь, прикованный к Иерусалимке неспособностью бунтовать против судьбы и против себя самого. Еще одна из его сумасбродных иллюзий — о его будто бы непричастности к этому дому. Чепуха, он ничем не отличается от его рядовых обитателей. С годами старческий ум все более уподобляется интеллекту ребенка — ребенок тоже не любит выделяться. Он хочет выглядеть, говорить, одеваться и действовать как остальные: покровительственная окраска, обеспечивающая безопасность в стае… Богдан напрасно сжимал зубы, мускулы лица дрожали от нарастающего чувства бессилия, и вдруг на глазах его выступили слезы. «Зачем я не маразматический старик с размягченным мозгом, чтобы уж все у меня вызывало идиотическую улыбку, абсолютно все, даже собственная глупость?..»

— …Если так пойдет, Иерусалимка быстро опустеет, как муравейник к зиме, а сейчас ведь только лето! Давеча Принцесса Чардаша, теперь вот опять Форейтка. — Дед Магиерка вскоре доставил свежую информацию в комнату Йонаша. Он нарочно замолчал, давая Йонашу возможность оформить мысли. Ответ последовал нескоро.

— Люди нынче неблагодарные. Сколько их там, снаружи, ждет, всячески покалеченных, когда же наконец возьмут их под крышу Иерусалимки! А те, которые под ней счастливо обретаются, опять из-под нее бегут. Все это вечное людское непостоянство!

— Я сразу понял что к чему, когда бабка стала шарить в шкафчике электрочасов и в старой печке в ванной, которую давным-давно не топят.

— Беспокойся о настоящем, а бог пусть беспокоится о будущем, — сказал Йонаш. — Если уж и пан патер не может растолковать им, дармоедам, то не мне же им внушать, что голода не предвидится? Но на печку Форейтка шла наверняка. Как я мальчишкой ходил наверняка в чудотворную часовню и проволокой вытягивал из-под решетки крейцеры. Один раз там даже был шестак[36].

— Дева Мария не такая дешевка, чтобы исцелять за крейцер, — рассудил Перк, которого ревматизм вновь приковал к койке. — А шестак, наверно, случайно провалился сквозь решетку у кого-то, кто хотел его в часовне разменять. Но теперь ты не можешь ожидать исцеления от девы Марии, раз ты ее в юности обворовывал, вместо того чтобы внести свою лепту.

Указательный палец Йонаша подпрыгивал над одеялом, лицо потемнело от строгой сосредоточенности.

— Хотел бы я знать, куда теперь пойдут Форейткины порции, вот что хотелось бы знать. Принцесса Чардаша дала подписку. Ладно, ее могут сразу же снять с довольствия. Но насчет Форейтки никогда не известно, когда ее с полицией привезут обратно: для нее на кухне всегда должна быть наготове еда. Но вот куда пойдут ее порции сегодня и завтра или, к примеру, послезавтра? Не могут же они посылать ей паек неизвестно куда, разыскивать бабку по всей Чехии, чтобы не сказать, в Польше.

— Как так — Польше? — удивился Магиерка.

— А, тебя тогда тут еще не было, а может, и Перка не было. Бабка убежала в четвертый, не то в пятый раз, у пани Петрашовой лопнуло терпение, и она добилась, чтоб Форейтку перевели в другой дом, на другом конце страны, где-то у северных границ. Само собой, Форейтка и оттуда бегала — гоп, и уже она в Польше. Заграница ей казалась заманчивей. И все ее нам возвращали через границу по этапу, пока это не осточертело уже той пани директрисе и она официально перекинула старуху обратно в Иерусалимку во избежание… как это говорится… международного конфликта.

— Правильно, — согласился Перк. — Если уж экспортировать, так что-нибудь такое, что делает нам честь — куропаток или шлифованное стекло, но экспортировать бродяжек? С точки зрения нашего правительства Иерусалимка для Форейтки безопаснее: навостри бабка лыжи снова через границу, колючая проволока не даст ей уйти в Германию…

По коридору приближались шаги, остановились, Магиерка сунул хронику в ящик. В дверях нерешительно, появился Богдан. Серо-желтое, будто погасшее лицо, измученные глаза без блеска. Магиерка предложил гостю размятую сигаретку, сам стал набивать себе трубку.

— У вас вид, словно у вас живот болит. Маленько душицы найдется у меня тут — не включить ли кипятильник?

— Не включайте, — глухо сказал Богдан. Неуверенно поставил на стол бутылку.

Магиерка опустил очки со лба на нос.

— Боургогне, — прочел он. — Никак, из Франкрайха? — Глазки его засветились, он засеменил к умывальнику за стаканчиками. — Спаситель от бед и утешитель в нищей старости, товарищ наивернейший, единственный напиток, имеющий душу, и вдобавок душу родственную, разве мы оба не повышаемся с возрастом в цене? Это, черт возьми, лучшая душица! — произнес он вслух. — Такую вещь я ставлю выше, чем бедренец с чемерицей, вместе взятые! — Он налил Богдану и себе, без приглашения чокнулся.

Если мы опустились на дно, у нас есть одно важное преимущество: вниз уже некуда идти, значит, все пути ведут наверх, а путь наверх — это надежда. За лучшие времена! — Он гурмански покатал вино на языке, Богдан отпил до половины.

Через открытое окно в комнату вливалась духота, в густом сумраке мелькнула тень летучей мыши.

— Что вы об этом думаете, пан Магиерка, — заговорил Богдан после долгого молчания. — С утра мы репетируем пьесу — а в тот же день к вечеру всему конец… От людей, может, и позволительно сбежать, но от работы?..

Магиерка приложил к уху ладонь раковиной.

— Говорите громче, я что-то глохнуть стал. От моего мира отпадают звуки, но это не важно: тишина наводит человека на мысли, которые тоже тихи. Может быть, это хорошая подготовка к окончательному молчанию. Немножко длительная, правда, потому что я помру не раньше, чем через двадцать лет. А что! Сметана, вон, говорят, был глухой, как пень, а сколько всего насочинял! Мне же лучше, чем ему: для ремонтирования разного барахла уши мне не понадобятся.

Богдан допил вино. Посмотрел на Магиерку неподвижным взглядом.

— Окончательная тишина где-то в темноте перед нами, может, не самое худшее: ужасна тишина, которая остается позади тебя. Оглянусь на свою жизнь — и будто смотрю в пустоту. Тишина и ничто…

«С этим Сметаной я дал маху, черт меня побери. — Магиерка почесал за ухом и снова налил Богдану. — Пусть выпьет, прочистит мозги, вино — лучшее лекарство от мировой скорби».

— Какое там «ничто», вот давеча играли вашу музыку по радио!

Богдан горько усмехнулся, безнадежно махнул рукой.

— И даже не назвали автора. Да и зачем? Когда продают булки, тоже ведь не объявляют, кто их пек.

— Вы хотите сказать, что поэтому пекарь не такой важный человек?

— Да нет, я ему на самом деле завидую! — Богдан повысил голос. — Он же всю жизнь, по крайней мере, кормил людей.

— А вы их кормили музыкой. Курортники или кто в кафе сидел, послушав вашу музыку, возвращались домой, и в ушах у них пела веселая музыка, которую вы для них играли. И они, может быть, стали лучше относиться к своей больной бабушке. Или сделали в тот вечер красивого и умного ребеночка.

— У людей — у каждого свое честолюбие, пан Магиерка. Для меня смысл жизни заключается в том, чтобы оставить после себя что-нибудь путное. Хоть одну вещь, навсегда связанную с моим именем. Вы можете это понять?

— Да ведь еще не поздно, еще столько всего может перемениться!

— Запомните, пан Магиерка: в старости если что меняется, так только к худшему. Ведь я… ведь никто бы не заметил, если бы я и не родился…

«Когда приходит ночь, на покинутых влюбленных нападают мысли, черные, как ночь», — подумал Магиерка и подлил Богдану вина.

— Человек по жизни едет будто по бурному морю в утлом челноке: то вверх, то вниз, но останавливаться нельзя, иначе волны его перевернут.

Богдан не слушал.

— Когда настанет мой час, кто заметит мое исчезновение? Иерусалимка? За обедом не будет музыки по радио, но если черная повозка приедет вовремя, то к ужину кто-нибудь потихоньку, робко его включит, другой, туговатый на ухо, сделает погромче… У вас было когда-нибудь такое чувство — что ты ничего не значишь, ни для кого не дорог?

— Не хочу от вас такое слышать, господи! Только один человек может изобрести лампочку или написать Деву Марию Святогорскую. А миллионы людей, которые ничего не нарисовали, они что, жили напрасно?.. Вдобавок, у вас есть дочка, которая вас любит.

— Непреодолимое расстояние ослабляет не только любовь, но и боль утраты. Если я не могу положить цветы на гроб где-то в далеком далеке, можно прибегнуть к самообману: я этому не верю! И горе, чтобы стать реальным, нуждается в личном контакте — так же, как и любовь.

Магиерка про себя обеспокоенно качал головой: нетронутую еду Композитор подсовывает соседям, а сам натощак, шут тебя дери, напивается, как датчанин.

— Эту карту давайте лучше перевернем, пан Павлус: я больше по части вышивок или слепить что из глины, а в этих возвышенных материях не разбираюсь. И есть у меня к вам предложение: давайте добьем пьесу без Чардаш… без пани Сандры. Вы сказали, она сбежала от работы, и я вам говорю: точно, сбежала! Но мы ей покажем, мы поставим пьесу и без нее! Я доиграю Валенту…

— Но можно ли закончить пьесу без исполнительницы главной роли?

— Я обо всем подумал: пани Софи приедет, не успеете оглянуться, с моря люди возвращаются, полные энтузиазма. Пани Сандра ей предлагала играть бродягу — мы отдадим ей роль Розарки; что, разве во всем спектакле сыщется роль лучше? Раз теперь на нашей куче остался один петух, с Софи пойдет совсем иной разговор… На две трети спектакль готов, а что у Софи голос, как у гренадера, не беда! Ведь действие длится три года, получится, будто Розарка за это время маленько постарела…

— Вы можете понять, что у меня совсем не то настроение, с каким надо играть пьесу?

— А я вот хотел бы сыграть Валенту до конца, мне этот забулдыга-музыкант (Магиерка глянул на своего гостя и на минуту остановился) очень даже нравится… С режиссурой уж мы как-нибудь сами справимся, пусть старуха…

— Как вы о ней говорите?

— Да я даже не досказал… — Магиерка разлил остаток вина, Богдан протянул руку за стопкой, механически ее в себя опрокинул. Тяжело поднялся, ладонью вытер взмокшую шею. Духота не отступала, стены комнаты были усеяны мошкарой, об лампу под потолком с тонким звоном бились ослепленные ночные бабочки. В углу на вешалке висела желтая дамская шляпа с широкими полями и тульей едва ли не на голову малого ребенка.

— Ссохлась, подлая, а стольких трудов мне стоила. С презентами никогда нельзя медлить: если бы я подарил ее сразу, пани директрисе была бы прекрасная шляпа, а мне радость…

Богдан выпучил на него мутные глаза, и Магиерка пришел в замешательство: что такое сегодня творится, опять я что-то брякнул невпопад?..

Девочки из кухни убирали со столов грязную посуду после завтрака, у дверей столовой Богдана поджидала сестра Итка.

— У меня под кроватью все лежит чемодан пани Сандры, я его боюсь.

Богдан нахмурился. День опять начинался худо.

— Иногда вечером, когда я засыпаю, я все думаю, что в нем такое может быть: ей там ни разу ничего не понадобилось. Как начну думать, что у меня под кроватью чужой чемодан, будто привидение, — так потом плохо сплю.

Богдан пришел в замешательство. Старый безгласный чемодан, каких давно уже не выпускают. Часть Сандриной тайны? Когда-нибудь ей все-таки придется за ним… Чепуха. Она не сочла необходимым как-то объяснить Богдану свой поступок — оставить пару строчек, прислать откуда-нибудь хоть открытку со словом привета.

— Раз прошло уже столько времени, а она не приезжает, вряд ли она объявится. Может, отошлем его?

— Куда же?

— А… ну, тому художнику.

Богдан, сжав губы, молчал.

— Так давайте хоть поглядим, что в нем!..

— Но у нас нет на это права.

— Ну, пан Павлус!.. Не говорите, что и вам не хочется посмотреть, что там!

Чемодан с замком серийного производства, каждый второй ключ к нему подходит.

Мужское пальто, брюки, жилетка.

— Но это не Сандрины вещи! — Богдан стоял в недоумении, Итка с волнением выкладывала содержимое чемодана. Будто они напали на след старого тайного греха. Стоптанные мужские шлепанцы, засаленная кепка, изношенный шерстяной джемпер без одной пуговицы и светящийся на локтях.

— Это чемодан пани Сандры! — Итка извлекла фотографию в рамочке — на ней витиеватым почерком была выведена дарственная надпись:

Богдан иронически усмехнулся уголком рта: групповой портрет пивных дядюшек, на тупых лицах — выражение солидного самодовольства, некоторые даже подняли кружки с пивом…

Итка копалась в остатке отслуживших свой век вещей, немного разочарованная, но все еще не теряя надежды на сенсацию. Наконец-то! Что-то ярко блеснуло на самом дне — музыкальный инструмент! Не зная, что это, она протянула его Богдану. Эс-труба — клапаны еще работают, мундштук немного сплющился под весом хлама в набитом до отказа чемодане.

— Попробуйте, играет еще?

— Вы с ума сошли?!

Итка неторопливо укладывала вещи обратно в чемодан, Богдан стоял над ней, опустив руки, со смешанным чувством сурового осуждения и собственной вины; как мог он позволить себе, а также постороннему человеку заглянуть в это отвернутое и, очевидно, скрываемое лицо? Просто любитель или умерший музыкант из оркестра Сандриного театра? Опять кто-то из этих проклятых театральных кругов?.. Ее последняя любовь — или чисто практическая, утилитарная связь двух людей, давно прошедших точку зенита? Но почему она никогда ни словом не обмолвилась именно об этом человеке? Богдан криво усмехнулся — второй уж раз за этот день: о скольких мужчинах в своей жизни Сандра перед ним ни словом не обмолвилась?

Между тем Итку потребовали вниз, прозвучало имя Софи. Богдан выглянул в окно; посреди старушек в платочках стояла загорелая Софи в широкополой шляпе — возвратившаяся из большого мира дщерь иерусалимская: кто-нибудь поднимет же ей чемодан на второй этаж! Чемодан, отягощенный дарами для Иерусалимки! Человек две тысячи километров таскается с этими подарками, а иерусалимским хоть бы хны!

Черная Мэри бежала вниз по ступенькам, держа в руках соломенную шляпу.

— А я ее все время для вас берегла! — Ее правый глаз с бельмом смотрел разочарованно: на голове у Софи восседала новенькая с иголочки соломенная шляпка иностранного происхождения. — Что вы теперь будете делать с двумя сразу? Тут и одну-то носить — идиотство, не то что две!

— Огромное, незабываемое впечатление… — рассказывала Софи восторженной кучке случайных слушателей. На карточный столик в коридоре она выгрузила свои дары: бутылку «плиски», две пачки сигарет и мешочек ракушек для Магиерки.

— Дорогие мои, ведь это только счастливый случай, что я опять среди вас. Еще немножко, и я бы… Такой прибой, какого себе и представить невозможно, если самому не видеть! Обратной волгой мне все время подмывало ноги, беспрерывно, мужчины на берегу сначала смеялись, наверно, думали, что я это изображаю, но я же не какая-нибудь сумасшедшая актрисочка! В конце концов меня вытащил один пловец, когда я уже теряла сознание. Пловец был — чистые мускулы, зубы, как жемчуг…

— Хорошо еще, что рядом были люди, — ужаснулся Перк, неподвижно повисший на своих двух палках. — Страшно додумать до конца, женщина без сознания в одном купальнике, и пловец, с зубами, как у ондатры…

— Впечатлений у меня столько, что, право, не знаю, с какого конца начать, — обратилась Софи к Майору. — Лучше всего организовать беседу, я с удовольствием поделюсь своим богатым опытом с теми, кто у моря не был и теперь уже никогда не будет. Если слушатели не поместятся в читальне, переберемся в столовую.

— Вероятно, вас еще не проинформировали о том, что я подал в отставку с занимаемого мной поста. В силу этого я не обладаю правомочиями для организации подобного мероприятия…

— К чему формальности? Сделайте это для меня по дружбе! Кто еще, кроме вас, способен…

Майор неуверенно повернулся к двум старушкам в платочках, но те молча побрели прочь, каждая в свою комнату.

— Я только переоденусь с дороги и немножко приду в себя. Я хотела бы выступить с рассказом, пока впечатления свежи.

Через час в читальне собралась горсточка друзей Софи. Священника не было: после сердечного приступа доктор до сих пор не позволял ему вставать. Но его представляли Агея с Бернардой. Майору удалось уговорить и двух-трех старичков: они сидели, придурковато улыбаясь, и ничего не понимали.

Вошла Софи, опираясь на тросточку, в нарядном платье; удивилась.

— Вы не пригласили слушателей, Майор?

— Пригласил, пани Софи… Вас удивляет эта картина, хотя массы еще не отреагировали на мое прошение об отставке?.. — Он вышел и через минуту вернулся, ведя протестующую старушку со спицами в руках.

— Иной день я вижу лучше, а иной совсем не вижу, даже в очки. Вот сегодня как раз хороший день. Зима уже на носу, а без шерстяных чулок…

— Лекция не помешает вам вязать, — сказал Майор. Богдан опустил глаза.

Софи, стоя на возвышении, ждала. Никто больше не пришел, и она заговорила. Она красочно живописала ничем не примечательные подробности путешествия в поезде, и прошло довольно много времени, прежде чем она добралась до кульминационного пункта повествования — до встречи с приморским пляжем.

Вяжущая старушка вполголоса считала петли, время от времени обращалась за профессиональным советом к соседке. Богдан прикрыл лицо ладонью, его грустные мысли летели к Сандре.

Какую же роковую ошибку он совершил, что она его покинула? Только ли его ограниченные финансовые возможности толкнули ее в объятия его более состоятельного соперника? Или он слабо пытался видеть вещи ее глазами? Говорят, для человека самый главный звук в родном языке — его собственное имя; и по мере того, как к нему приближается предел всех возможностей, и наималейшая слава прошлого достигает головокружительных высот. Может, он слабо интересовался былыми успехами Сандры? Или Сандрино бегство просто с необходимостью продолжает цепочку постоянных перемен, составляющих суть ее жизни?

По-видимому, Сандра принадлежит к тому типу людей, которым не дано познать ни самих себя, ни свои подлинные потребности: все их действия основываются на предположениях. Они думают, что мечтают о покое, а когда они его, преодолев многие препятствия, достигнут, ничто не действует им на нервы так, как этот самый покой: вперед — за беспокойством, через новые препятствия!

Лицо Сандры перед его глазами уже вставало крупным планом, когда драматически повысившая голос Софи разом разрушила картину.

Два старичка тихо сидели, голова к голове; даже во сне их лица не покидала блаженно-недоуменная улыбка.

— Пожалуй, нам придется здесь прервать доклад, — деликатно заметил Майор. — Слушателям, по-видимому, желательно подготовиться к обеду…

Софи неохотно остановилась, сразу же после обеда она намерена продолжить…

Она вышла вместе с Богданом.

— Кого, вы думаете, я встретила, когда пересаживалась в городе? Пани Калайову! Я и не подозревала, что она сделала ручкой Иерусалимке!

Богдан почувствовал, что побледнел, старался сохранить спокойствие. Доказательство передачи мыслей на расстоянии?

— Как она поживает?

— Похоже, отправлялась за город — судя по тому, как странно она была одета…

— Она живет в городе?

— Где же еще? Нам было что друг другу порассказать…

Коридор был полон народу, непривычно большая группа тех, что не пришли на лекцию, расположилась вокруг карточного стола под олеандром. Стульев не хватало, их вынесли из соседних комнат. Когда приблизился перестук тросточки Софи, наступило молчание, но только на мгновенье.

— …Вот посмотрите, сколько мне тогда могло быть: двадцать четыре? Двадцать шесть?

Стол был завален фотографиями, пожелтевшими, с обломанными уголками, выполненными в коричневых тонах, а еще — в кабинетном формате, наклеенные на плотный картон, с витиевато выведенным наименованием фотоателье.

— …А тут я с пани Гервартовой, у них был большущий доходный дом на Смихове, у самой Влтавы; поверите ли, они прямо в салоне устроили зимний сад…

Снимки переходили из рук в руки. Вот в овальной рамке молоденькая невеста, вся в белом, рядом с усатым супругом, служанки с подружками — только что от парикмахера, и на напряженных лицах написана торжественность момента. Групповой портрет: посредине дедушка, глава рода, с длиннющим кальяном, прислоненным к ковру. Опять юная дама в широкополой шляпе с колибри, под руку с австрийским поручиком в высоком кивере и при сабле.

— …Он потом, бедняжка, погиб на Пьяве[38], я до сих пор храню золотое кольцо, которое он дал мне в залог любви: лучше с голоду умру, чем его продать…

Ошеломленная Софи стояла над ними, держа в руке пачку открыток с видами Болгарии. Необычное сердечное согласие под олеандром, неслыханная в Иерусалимке солидарность…

Перк вернул кому-то фото кокетливой молодой дамы с тонкой талией, затянутой в корсаж: что может быть печальней состарившейся красоты?

— Кто бы мог подумать, глядя на вас, сморщенные бабки, какие вы были когда-то грешницы? Девчонки огонь с молоком, до тех я был ох как охоч. Но старух, которые на старости лет выпендриваются, я люблю, как вшу под рубашкой, на тех я всегда был злой самец! Ко мне, правда, льнули всякие, и молодые и старые, но старухи всегда со мной имели одни неприятности из-за этих моих штучек.

Перк выпрямился на своих палках, как солдат.

— Один раз назначил я, значит, рандеву одной такой, которой грешные лытки не давали покоя — муж ее был в отъезде, и она ко мне мостилась. В лесу, на развилке; мы, само собой, с ребятами за поленницей схоронились. Пришла тетка, да с собачкой. Такса на кривых ножках. — Перк, согнув руки, приложил их к впалой груди. — И надо же такому случиться: эта такса выследила в лесу зверя. То ли лису, то ли барсука. Вырвалась у дамочки из рук — и шасть в нору. Потом лай в норе разом стих, там была схватка не на живот, а на смерть, кто кого. Мадам бегала вокруг норы и квохтала, как наседка, у которой гусенок в пруд бултыхнулся. Плачет, причитает, наконец стала она — в парадном-то туалете — голыми руками нору разрывать, пробиваться к своему питомцу; когда она его вытащила, вся в грязи, он уже околевал. Вот и схлопотала красотка, как мужик у Хлумца:[39] ни тебе рандеву, ни тебе собачки, кобеднишное платье все в крови, да к тому ж и в дырках…

Раздался дружный смех, некогда юные грешницы непонятно почему разом повернули сморщенные лица в платочках к пани Софи. Перк опять осел на своих палках, его острые плечи сотрясались в беззвучном победительном смехе.

Софи шла прочь, слегка припадая на ногу.

На столе меж фотографий юных лет стояла нетронутая бутылка «плиски». И поскольку из окна на нее светило солнце, коньяк в бутылке золотисто искрился.

Дед сунул хронику в шкафчик, выглянул в окно: у ограды, неподалеку от ворот кто-то настойчиво и мерно долбил землю лопатой; Магиерка остолбенел, протер глаза, чувствуя себя Фомой неверным: ревизор Фильц! Дед ощутил легкий зуд волнения где-то в затылке: склочная душа Фильца — и вдруг такие действия? Эту загадку нужно разрешить, причем немедля.

— Закапываете сэкономленные карманные деньги, пан ревизор?

Фильц выпрямился, взялся за больную поясницу. Он презрел вопрос; в глазах его выразилось что-то вроде отчаяния от ощущения исторической торжественности момента.

— Я сажаю дерево. Липа вырастет, раскинет ветви и будет стоять здесь, может, и через сто лет. Чтобы от меня что-то осталось, понимаете?

У ограды лежало небольшое деревце, приготовленное для посадки.

Священник, преодолев первое смущение, вызванное встречей спустя столько лет, представил посетителя Богдану; племянник, главный врач областной поликлиники.

Всего несколько дней назад доктор случайно узнал: что-то вроде инфаркта. Почему дядя не дал знать?

— Если с тобой случилась беда, замкнись в башне и спроси свою совесть, почему Господь послал тебе испытание. Тогда твое страдание перегорит в тебе и погаснет, не перейдя на других. Надеюсь, ты не ждешь, что я на девятом десятке стану отплясывать чардаш? — добавил он в мирском духе. — Еще кому-то портить жизнь? У каждого из нас свои неприятности. Хочешь кофейку?

Доктора в замке главврач не застал, он хотел бы узнать, что, собственно, случилось.

— Вы переутомились? Или что-нибудь вас расстроило?

Священник невольно взглянул на своего соседа, Богдан отвел глаза.

— Да не знаю, как все получилось, — буркнул он нехотя. — Ни с того ни с сего вдруг спазм в сердце, ну и так далее. Да зачем тебе, я уже совсем здоров. Что новенького у тебя?

Нет, так просто дядюшка не отделается… Главврач выудил из портфеля стетоскоп, приготовил бандаж для измерения кровяного давления. Коллега из замка, будем надеяться, простит ему, что он вторгается в его епархию, — впрочем, дядюшке не обязательно исповедоваться своему доктору, что у него был посетитель…

Богдан деликатно удалился, ноги автоматически несли его к окну в конце коридора. Но легкий стыд настиг его и там. Почему великодушие, на которое мы не можем ответить тем же, так трудно переварить? Вместо благодарности зародыш новой неприязни — это было бы чересчур несправедливо… Что с ним, собственно, происходит? Бархотку, может быть, именно он довел до сумасшедшего дома, своего соседа чуть не отправил на тот свет. Ах, Сандра!..

Неподалеку от ограды стояла тоненькая, только что посаженная липка с как будто утомленной листвой. От здания к ней приближался Фильц с лейкой в руке; когда бы ни встретил его Богдан, всегда он вспоминает тогдашний незадавшийся юбилей. Фильц внизу, под окном, полил дерево и, весь истаивая нежностью, с минуту постоял над своим добрым делом. Поддержать пошатнувшееся человеческое достоинство, когда человек уже ничего ниоткуда не ждет… В тот раз Сандра, как всегда, действовала импульсивно; ей и не пришло на ум, что в десять раз полезней слов, как и всяких благих намерений, совсем небольшой поступок.

Фильц уже давно ушел, а Богдан все смотрел в сторону почерневшей решетки на каменном основании: там стояло юное, легко ранимое деревце, нежные листочки слабо трепетали на ветру.

Священник вышел в коридор, нетерпеливым жестом пригласил Богдана обратно в комнату. На столике стояли три чашки кофе. Разговор не клеился, наверное, время ослабило духовные контакты между хозяином и гостем, если они вообще когда-либо существовали. Однако священник старался исподволь похвалить племянника, это, мол, не какой-нибудь заштатный лекарь, а ученый-исследователь, с рядом достижений в области нейрохирургии… Главврач, чуть хмурясь, отклонял дядюшкины авансы и, как только истекло отмеренное приличиями время после последнего глотка, поднялся: он приедет еще поглядеть на выздоравливающего, а на будущее рекомендует разумный образ жизни, а так дядюшка молодцом, включая сердце.

Богдан догнал гостя в коридоре. Доктор едет прямо домой? В таком случае — не прихватит ли он его? И не найдется ли в машине места для багажа, который Богдану нужно довезти до города?

Однодневное отсутствие, почему бы директрисе возражать, за столько лет Богдан ни разу не пользовался отпуском.

Не успел Богдан оглянуться, как машина уже бежала по знакомой дубовой аллее, на конце дамбы свернула к городку, а затем дальше, вниз, в глубь страны…

Дорога нырнула в лес, за ним открылась широкая панорама долины. День клонился к вечеру, и пейзаж напоминал тот прекрасный вид, когда они возвращались из Ветрной Льготы, но только в тот раз подле него в автобусе сидела Сандра. Богдан невольно поднял глаза — не стоит ли в небе, как тогда, озаренная розовым светом вечерняя туча? Он чувствовал себя помолодевшим. Что, разве не ринулся он очертя голову, по внезапному наитию, в случайную авантюру?

Мысленно он начал сам перед собой похваляться: перемена волнует тем больше, чем дольше длилось предшествующее ей состояние неподвижности. Человек не приспособлен к долгому застывшему покою, как паук-крестовик посреди паутины. Не свойственно ему и бросать винтовку в рожь раньше времени — или, лучше, как сказала бы Сандра, нельзя терять надежду даже по дороге на виселицу.

Доктор ехал быстро, и Богдану было приятно, что рядом с ним можно молчать… и думать о Сандре.

Тогда, после ее бегства, он попытался найти выход в творческой работе: глубокие душевные кризисы послужили источником стольких великих музыкальных произведений! Он сидел за роялем над пустым листом нотной бумаги, но… из головы искусство не рождается, а в сердце была пустота. Выгоревший дотла дом, стены стоят, снаружи он выглядит почти целым, — а внутри закопченные обломки, мертвый след черного дыма, остывший пепел… Теперь ему кажется, он понял; творения, что заставляют трепетать сердца, рождались из горя, из скорби, быть может, даже из тоски по утраченной любви — но никогда из безнадежности. Пепел не должен остыть, где-то внизу надо сохранить хоть один тлеющий уголек, который сумеет дать жизнь пламени новой решимости. Он увидит Сандру, поговорит с ней; нет, она не поедет с ним назад в Иерусалимку, но в ней останется жить сознание честной преданности Богдана и одновременно сомнение в правильности сделанного ею выбора. Предчувствие, конечно, не доказательство, но ведь Сандра стремительно катится навстречу катастрофе…

Они приближались к городу, голубоватый свет фонарей предместья был чужой и холодный, и решимость Богдана начала медленно смешиваться со страхом: в какое же безрассудное предприятие он пустился!

— Куда мне вас отвезти?

— Пожалуй… на вокзал. Я сначала сдам чемодан в камеру хранения.

Мигнув красными огоньками, машина исчезла за углом. Богдан остался на тротуаре с чемоданом и внезапно нахлынувшими сомнениями.

Он избавился от багажа. Стрелка часов в здании вокзала, громко щелкнув, передвинулась на одно деление. Сейчас скорее время ужина, нежели посещений, лучше пойти туда завтра утром.

Теперь заявил о себе голод. На его столе в Иерусалима стоит нетронутый прибор; если священник чуть запоздал на ужин, Софи по незнанию могла налить супу и Богдану, как у нее в заводе.

Меню в вокзальной столовой он начал изучать снизу, там бывают дешевые блюда. Незаметно обследовав содержимое бумажника, он поразился. Завтра ему с утра надо поесть, и обратная дорога поездом, потом автобусом тоже будет стоить немало, а как же ночлег? Ужин на тарелке сразу показался невкусным, рискованность необдуманной вылазки предстала перед ним во всей своей грозной очевидности. Там, вдали, за лесами стоит массивное трехэтажное здание, чистая столовая, постеленная постель, — уверенность, порядок, безопасность. Боже ты мой, ведь он не Форейтка, чтобы в крайности податься куда-нибудь в луга и залезть в стог отавы!.. Старый влюбленный козел! Да, священник метнул на него красноречивый взгляд, когда Богдан сегодня перед отъездом вернулся взять пальто и шляпу, и так спешил, что едва не сорвал вешалку со стены.

Уныло, без аппетита доел он свой незатейливый ужин. Бедность не порок: еще в школе он писал на эту тему сочинение по стилистике. Тогда ему не хватало опыта, чтобы написать, что, не будучи пороком, бедность все равно унизительна: имущественное положение, при котором полтинник становится понятием, подлежащим учету, постепенно лишает человека достоинства, принижает в его собственных глазах.

По ночному городу он отправился к обиталищу Маэстро. Адрес он узнал легко, и где бы еще могла жить Сандра, как не у Маэстро? Легкое волнение нарастало, припомнилось, как давным-давно, в студенческое время, он точно так же выглядывал жилища девушек, за которыми ухаживал. Наконец, вот он: хмурый старый многоквартирный дом, кое-где освещенные окна, крыша теряется в темноте. Вот если бы Сандра в эту минуту вышла одна на вечернюю прогулку!

Он осведомился насчет турбазы. Закрыто, кто это будет сейчас искать там ночлега — в середине недели, и сезон уже кончился. Ему объяснили, где найти заведующего, но за дверью одноэтажного домишки не было никаких признаков жизни.

Проблуждав по улицам, он, сам не зная как, опять очутился на вокзале. Вошел в зал ожидания, сел в уголок. Спертый воздух, с примесью едкой паровозной гари, вонь от масляной краски, которой покрашены полы. Несколько пассажиров, две деревенские бабки с торбами, пьяный храп из противоположного угла, пресная лекция из репродуктора на стене.

Стрелка настенных часов громко передвинулась на одно деление. Богдан смотрел на нее не мигая; прошло бесконечно много времени, прежде чем раздался следующий щелчок. Шестьсот раз должна вот так щелкнуть стрелка, и будет только семь часов утра. Он снова осмотрел бумажник, на всякий случай проверил все карманы. Нет, точность расчета не подлежит сомнению: если он пойдет переночевать в гостиницу, ему не хватит денег на обратную дорогу, даже если он откажется от завтрака. Вот куда заводит серьезного человека запоздалое безумство! Если бы юная парочка на противоположной скамейке, приглушенно хихикающая в не слишком прикрытой любовной игре, могла заподозрить, что и этот замшелый старый господин в углу напротив…

Последний карманчик внизу на внутренней стороне пиджака: завернутый в бумажку, давно забытый порошок снотворного. На радостях он проглотил этот дар небес даже без воды.

Громкоговоритель над входом время от времени хрипло объявлял отправление поездов. Пассажиры сменялись, их становилось меньше, юная парочка уже не резвилась на противоположной скамейке. Через зал ожидания прошел скучающий страж порядка, какое-то время спустя — военный патруль. Неужели именно сегодня порошок не подействует? Расстроенный, Богдан враждебно смотрел на часы, их стрелки засыпали на циферблате, потом оригинальным образом исправляли погрешность: когда он взглянул на них вновь, часы показывали на полчаса больше.

Напрасно Богдан кутался в свой тонкий плащ. Он просыпался одеревеневший, продрогший. Все более короткие отрезки сна сменялись то мучительным бодрствованием, то странным забытьем. С каким-то горьким злорадством желал он себе еще больше неудобств: это тебе наказание за любовное умопомешательство на старости лет.

Наконец настало утро. Протекшая ночь длилась по меньшей мере втрое дольше, чем спокойные ночи в Иерусалимке. Невыспавшийся, голодный, небритый, с болью в спине и затекшей шеей (под утро он уснул в неестественной позе), шел он по уже известным ему улицам. Темный подъезд старого дома поглотил его и как бы уменьшил, Богдан шел вверх, и с каждым метром подъема сердце его колотилось сильней. Только ли от того, что трудно подниматься? Их дверь была под самой крышей, дощечка с одним именем: Маэстро. Молот стучал в висках и в горле, пожалуй, его могли услышать и те двое за дверью. Голоса доносились нечетко: возможно, в мастерской имелся холл, отделенный еще одной дверью. Голосов два. У него опустились руки: что же теперь? Во время беседы Маэстро упомянул, что преподает в какой-то народной школе искусств. Игра ва-банк предоставляла пятьдесят процентов шансов на выигрыш и одновременно различные альтернативы. Идеальный вариант: Сандра одна. Другая возможность: дома будет только Маэстро. В этом случае Богдан просто отдаст ему багажную квитанцию: он случайно заехал в город и прихватил с собой чемодан Сандры. Но как же не учел он самую реальную возможность — что они оба окажутся дома?

Он стоял перед дверью, чувствуя в голове полную пустоту. Позвонить? Кто бы ни открыл, ему придется пригласить гостя войти. Но какой может быть разговор с Сандрой в присутствии этого человека? Может, стать на другой стороне улицы и, как мальчишке, караулить, не выйдет ли кто из них? А если они выйдут вместе или не выйдет ни один?

Богдан затаил дыхание: раздался голос Сандры. Очевидно, она вошла в холл. Совсем близко у дверей она гремела чем-то железным, наверно, готовила запоздалый завтрак. Слышался оживленный разговор, один раз она даже чему-то засмеялась — в Иерусалимке он почти никогда не улавливал в ее голосе ноток такой беззаботной раскованности.

Уныние охватило его, сознание неудачи лишало сил. Нескончаемо долго стоял он на месте. За дверями шумел газ, слышалось позвякивание чашек. Потом раздался слабый выхлоп выключаемого газа, щелкнула дверь, голоса за ней стали неразборчивы.

И вся его решимость будто разом угасла. Он механически сунул конверт с багажной квитанцией в дверь квартиры и пошел.

Он шел по улицам, ведшим к вокзалу, уже четвертый раз той же дорогой. Руки — глубоко в карманах, в голове пустота, горькая изжога из сердца медленно перекочевала в желудок. Ну конечно, ведь от волнения он забыл позавтракать! Потом до него дошло, что это не голод: желудок свела мучительная колика. Он остановился, на лбу выступила испарина. Привалился к стене, боль одолела его, и он с трудом дополз до ближайшего подъезда. Все едино, он сел на ступеньки, голову втянул в колени — так легче было переносить боль. Он страстно затосковал по своей постели в Иерусалимке; так тебе и надо, старикам положены только страдания и всяческие неудобства, нечего витать в облаках. Будь он сейчас дома, над ним бы уже хлопотал Магиерка с горячим отваром меума либо медуницы, может, ему бы и полегчало. Боже ты мой, как нищий сидит он тут, на ступеньках чужого дома, в чужом городе; что, если кто-нибудь увидит его?

Самое худшее наконец миновало, колика сменилась ощущением общей дурноты, он уже мог передвигаться, медленно, шаг за шагом…

Ну что ж. Он сядет в поезд, в райцентре пересядет на автобус, вечером будет в Иерусалимке. Возвращение на круги своя, в жизнь без треволнений, без движущих стимулов. Назад на старые рельсы, движение лишь по инерции, ветхий вагон тихо катится по путям, пока не остановится совсем. Времени как раз хватит, чтобы восстановить статус-кво: только трезвая самооценка, исправить уже ничего не дано. Если человек, уже в силу своих природных данных осужденный быть середнячком, всю жизнь стремился попасть выше, чего иного мог он ожидать? Всякое повторение утомительно, но более всего угнетает неумолимый стереотип невезучести. С какой безрассудной радостью ждал он старости, наивно полагая, что, уйдя в сторонку, он окончательно уйдет и от дальнейших поражений. Вторичная ошибка! Невезение в одинокой старости тяжело вдвойне: не с кем разделить горечь неудач, старости уже не знакома подлинная, преданная и действенная дружба. Оскорбленное самолюбие уже не в силах, как в юности, тряхнуть головой над крушением любви и хотя бы из упрямства быстро найти ей замену, чтобы насладиться — пусть ложным — торжеством мести.

Он медленно брел по улицам, наклонившись вперед, как ходят совсем дряхлые старики, — но так легче было переносить тупую, потихоньку расплывающуюся боль.

За следующим поворотом перед ним открылось серое, угрюмое здание вокзала.

Осеннее солнышко пригревало, как в разгаре лета, старухи расположились на скамейках у входа. В воздухе висел кисловатый запах поздних отав, через открытое окно кухни доносилось женское пение. В кроне старого клена у ворот гомонила стая скворцов. Будто по чьей-то команде, они вдруг с шумом взлетели и в крутом вираже пошли над прудом, словно эти внезапные полеты входили в программу тренировок для предстоящей дальней дороги.

— Чтой-то художник к нам глаз не кажет? — произнесла одна из старух.

— А чего бы он тут делал? Чардашку он увез, что б его сюда тянуло?

— Да вот же говорил он на беседе, что будет нас рисовать. Он себе в замке и комнату подыскивал! Поселюсь, мол, в замке, чтобы быть рядом, и буду себе вас писать, — так он говорил.

— Слова словами, а пиво пивом: больно нужны ему старые бабы! Художники — такие шельмецы: пригласят к себе девчонку и сразу ее раздевать…

— А Форейтку он нарисовал!

— Она его небось приворожила, ему и пришлось ее рисовать. Нипочем не поверю, что она не колдунья.

— Вот увидите, приедет он, приедет пан Бурда, — подала голос Черная Мэри. — Он обещал мне… списать с меня… портрет.

Старуха на соседней лавочке высунулась вперед, взглянуть, кто это скрипит, и ткнула в бок соседку:

— Что она говорит?

— Глупость она говорит. Лауреат, да чтобы рисовал старуху с кривым глазом!

— Вас он будет рисовать! — огрызнулась Черная Мэри. — Хромую бабку на костыле!

— Пускай на костыле, да зато в чистоте! А не в свинюшнике таком, что срам посмотреть!

— На кого это срам посмотреть, а, ворона, раскаркалась тут?! Это я-то…

— Перестаньте ругаться, злые бабы, — возмутился Перк. — Ругачка сокращает жизнь. Не дадите человеку спокойно коленки погреть.

— А вот будет он меня рисовать! — Черная Мэри топнула ногой. — Когда он выступал, он все время на меня пялился!

Магиерка, взиравший на эту картину сверху, высунувшись из окна, отступил в глубь комнаты. Иной раз необходимо записать мысль тотчас же, а то отложишь на часок — и уже нет ее.

Вдалеке, со стороны городка, заурчал мотор.

— Едет Мастер! — лукаво проронил внизу Перк. — Только смотрите, бабки, не давайтесь ему рисоваться без одежки, художники ведь шельмецы…

Взгляды всех обратились к дамбе. Машина приближалась, старухи на скамейках замерли, автомобиль уверенно притормозил и въехал в ворота, остановившись прямо на площадке перед зданием, как будто водитель приехал домой. Но это был не автомобиль художника, а синий «седан» с белой полосой. Прежде чем старухи пришли в себя, из машины высадилась Форейтка, неопределенно помахала в знак приветствия всей рукой от локтя и как ни в чем не бывало устремилась к дверям, оба ее провожатых едва за ней поспевали. Очевидцы возвращения блудной дщери обомлели, получше разглядев всю троицу. На Форейтке были тряпки, более грязные, чем когда-либо прежде, в волосах, напоминающих моток ржавой проволоки, комья желтой глины. Стражи порядка измазаны той же глиной, у одного надорван рукав и воротник форменной рубашки, у другого царапины на лице.

— Будто изловили леопарда, что сбежал из цирка под названием «Иерусалимка», — сказал Перк соседке.

Из канцелярии вышла Виргиния. Форейтка сердечно тряхнула ей руку.

— Видите, вот я и опять у вас. Что сегодня вкусненького к обеду? Если бы не голод, вы б меня еще долго не увидели. От таких плюгавок убежать мне еще тьфу. — Она свысока посмотрела на своих покалеченных сопровождающих. — Вы, может, и стойкие товарищи, но в рукавах у вас вместо мускулов жижа, — пофехтовав грязной ручкой перед собой, она пощупала бицепс у прапорщика. — А что у вас здесь, — она дернула за штанину старшину, — мне даже подумать боязно…

О своих путевых впечатлениях Форейтка обычно не рассказывает, как максимум какой-нибудь эпизод, если придется к случаю — козырь против местных лежебок без фантазии. Копия полицейского протокола, составленного на старуху в каком-то отдаленном городе, также не вышла за пределы хранящейся в кабинете директрисы пухлой папки с надписью «Форейтова Франтишка». И все же вскоре после того, как шум, вызванный возвращением Форейтки, немного улегся, Магиерка смог принести своему другу Йонашу в его комнату достаточно подробную информацию.

— Я так думаю, что Форейтка нынче накуролесила на год вперед, а ведь еще не кончилось лето. — Магиерка удобно расположился за столом. — Но на этот раз она поплатилась за то, что нарушила правила игры…

— Как это? — Йонаш медленно поднял на него усталый взгляд.

— Когда загонщики зафлаживают лису, так это не для того, чтобы ее зажарить и съесть, а из охотничьего азарта. А Форейтка, вместо того чтобы радоваться свободе, поддалась великой гордыне.

— Ты что-то такое говоришь… если думаешь, я понимаю, то нет.

— Попервоначалу бабке везло. Завернула раз-другой с дороги в сельский приход и обогатила святую обедню своим пением. За это ее кормили досыта, а одна кухарка даже подарила ей поношенное платье. Потом за плату она пасла корову крестьянину-единоличнику, которого свалил ревматизм. Но пока она ее пасла, она ее все время доила, а молоко частично пила, частично же продавала молодоженам, проводившим свой медовый месяц в палатке неподалеку.

— Молоко пила, потому как есть хотела. При чем тут гордыня?

— Ты дай мне рассказать. Только большой город стал для нее роковым, как и для многих других чистых душ из святой провинции. Кормилась она по буфетам — кусок мяса на тарелке всегда остается от заевшегося горожанина. Но разве кто оставит на столе недопитую водку? Сперва она зарабатывала себе на сучок исполнением непристойных песенок по заведениям сомнительной репутации, как записано в протоколе.

— Желательно бы узнать: что такое непристойная песенка?

— Ну, например: «Спит цыганка средь укропу, а червяк заполз ей в… Прагу путь далек…»

— Где же в том гордыня?

— Ты дай мне досказать. Подошел однажды вагоновожатый на конечной остановке к ящику набрать песку, а из ящика на него как пахнет винным духом — на песке Форейтка спит. Он было пошел кликнуть полицейского, а она ему: «Не надо, это принесет вам несчастье, собаку переедете. Девочку задавите, школьницу, совесть у вас есть школьницу задавить?»

Во время этого рассказа со двора донесся треск мотора, подъехала и остановилась машина, было слышно, как кто-то потянул за ручной тормоз.

Магиерка встал, остановился у кровати Йонаша.

— Перст судьбы, приятель: в сей же момент бабке надо было кончать базар и возвращаться в Иерусалимку. Но именно тогда ее обуяла гордыня. В самом центре города она выписывала кренделя босиком, с башмаками на палке через плечо, иностранцы ее фотографировали, когда она копалась в помойках и урнах. Желание выпить все росло, наконец старуха уселась с протянутой рукой у дверей храма, несмотря на то, что у нас социализм: это уже был просто подарок западным туристам. Но тут уж подоспела и полиция на машине. Подожди иностранцы еще минутку-другую, они смогли бы накрутить кино и про тот бой, как ее запихивали в машину, бедняжка потеряла в нем и платье, что подарила ей кухарка, священника…

Палец Йонаша взволнованно грозил кому-то в окне.

— Ты мне только, Йозеф, скажи, как ты, ей-богу, все знаешь слово в слово?

Магиерка смущенно почесал свою плешь. Но прежде чем он собрался ответить, в коридоре послышалось его имя, произнесенное Иткой.

Дед высунул голову в дверь.

— Гости к вам. Ждут у вашей комнаты.

Он побледнел так, что стал серым. С минуту в остолбенении смотрел на Итку. Повернулся опять к Йонашу, бросился к окну:

— Наши за мной приехали! Господи твоя воля! Алоиз, что теперь?

Он выскочил из комнаты, мелкими шажками побежал по коридору, ноги у него разъезжались. Да, все правда: Гинек, Отилька, детки Франтик и Анча, полный семейный комплект!

— Дети мои!.. — Он поочередно обнял их, Анчу хотел по старому заведению поднять над головой — что такое, девчонку не оторвать от пола! Пухлыми щечками в маму, черт побери, кто бы сказал, что столько может произойти за два года: дитятко, пожалуй, тянет на полцентнера!

— Что бы мне вам… Устали с дороги, чайку или кофею? Или травки заварить — гравилат, какушку? Какушка в основном от поноса, но также отлично прогоняет усталость…

— Не теряйте с нами время, папа, а садитесь в машину, — сказала Отилька. — Еда у нас есть с собой, а кофе попьем где-нибудь по дороге.

Франтик быстро освоился в комнате деда; соломенная шляпа, неудачный дар директрисе, пришлась в самый раз по его кудлатой голове. Он завладел дедовой палкой, Анча где-то подхватила Магиерковы помочи. Палка была мустанг, а помочи уздечка, ребята топали по коридору, как лошади. В разных местах стали открываться двери, Иерусалимка не привычна к детским воплям. Появилась Бернарда.

— Немного тише, дети. Здесь у нас больные.

— Поедемте, папа? — сказал Гинек, украдкой взглянув на жену. — Еда у нас есть с собой, а кофе…

Магиерка беспомощно суетился по комнате, полной разных вещей, в волнении перекладывал их с места на место.

— Да ведь попрощаться надо, как же так, не попрощавшись… Вот только всех обегу, через полчаса тронемся.

— Лучше сразу поедемте, папа, — сказала Отилька. — Мы вам хотели бы кое-что показать дорогой. Жалко терять время, ведь вы своих приятелей снова увидите.

— Это идея! — просиял Магиерка. — Я организую себе поездку в Иерусалимку и со всеми как следует распрощаюсь. Но с двумя нужно сейчас: с Йонашем и с Композитором, я мигом…

Все это больше походило на сон, чем на явь, обычная рассудительность совершенно покинула Магиерку. Он набрал в охапку лекарственных трав, не разобранных, в куче, и поспешил к выходу.

— Два года я Алоиза пользую — он уже пять лет не встает, чтобы вы знали. И как он без моих трав жить будет, страх подумать. Вы не бойтесь, что я последнее отдаю, дома я нарву свежих, там много чего растет…

Через несколько минут он вернулся, семейство уже ожидало в нетерпении.

— Вы только себе представьте, пана Павлуса нет дома. Так я ему хоть травки на столе оставил. Только бы он сумел их различить. А не различит — тоже не беда, тут каждая хороша при больном желудке…

— Одевайтесь, папа, нам ехать далеко…

— А новый дом тебе на пользу, Отилька, ты вон как раздобрела! Зато Гинек стал в два раза тоньше…

— Нам ехать далеко. — Гинек переминался с ноги на ногу. Немного погодя он бросил озабоченный взгляд на Отильку.

Магиерка пожимал руку каждому, кто им встречался, и тут же забывал, что говорит на прощание своим изумленным собратьям. Сам не зная как, он очутился на заднем сидении в машине — с внучатами по бокам. «Спартак» разворачивался, сестра Агея махала ему рукой, и по выражению ее лица Магиерка понял, что произошло недоразумение: Агея-то думает, что молодые забирают дедушку только на прогулку и вечером как миленького доставят обратно в Иерусалимку!

Машина подпрыгивала на дороге, и широкое поле шляпы на голове у Франтика поминутно щекотало Магиерке шею. В испуге дед приложил руку к губам: пани директриса! Ах, шут меня побери, как я мог забыть — именно ее! Неужто Иерусалимка что-то вроде голубятни, и каждый может сниматься и лететь, когда ему заблагорассудится? А как же формальности — ведь он даже не получил карточку, по которой почтальон у них в селе будет носить ему пенсию домой? И в канцелярии ему не выдали остаток денег, ведь он, боже ты мой, даже не зашел в канцелярию!

Такая прорва ошибок за четверть часа перед отъездом домой! За двадцать предыдущих лет жизни он столько не наделал! Дед в отчаянии оглянулся. В заднем стекле уже исчезла серебристая полоска пруда, столетние дубы на дамбе стали совсем крохотными, напоследок сверкнула на солнце крыша Иерусалимки, как красная головка булавки.

Как только он дома немного поосмотрится, сразу же приедет обратно и приведет все дела в порядок. Со всеми спокойно простится, может, и бутылку привезет, разве за это долгое время не стала ему Иерусалимка вторым домом? И, собственно, даже хорошо, что все так получилось: дома он сначала все хорошенько обдумает — куда поставить свою кровать, а куда постель для Композитора, такой человек, который управлял целым курортным оркестром, захочет, наверное, иметь свой шкап, и свой стол с собственным стулом! Еще он обойдет дядьков из духового оркестра, убедит их, чтобы не искали себе дирижера! Пусть лучше наводят глянец, выбивают пыль из пиджаков для поездки в Амстердамстер на европейские соревнования, чтобы Ярабачек не ударил в грязь лицом перед голландской королевой.

Композитора он чудненько поселит у себя; тот не только человек беспомощный, нуждающийся в его, Магиерковой, заботе, но и великодушный: молодым на питание подкинет, впрочем, Магиерка кое-что и сам состряпать умеет, Отильке с ними никаких забот не будет. А крону-другую он еще сумеет заработать, завтра же отправится в кооператив, может, есть там у вас старенький сверлильный станок, кое-какой инструмент для начала я привез…

— Стойте! — крикнул дед, будто пальнул из ружья. Гинек нажал на тормоза, машина взвилась на дыбы. — Где мой чемодан?

Краска снова вернулась на побледневшее лицо Отильки.

— Ты с ума сошел, Гинек, хочешь нас всех поубивать?

— Скорей поворачивай и езжай обратно! Я же в этой суматохе чемодан забыл. Все вещи в нем: паяльник, пяльца, мулине…

Гинек уже собирался повернуть, но Отилька положила руку на руль.

— Нет. Возвращаться дурная примета. Этак мы никуда не успеем. А погода такая хорошая.

— Но у меня в чемодане есть кусок воска размером с детскую голову, я из него свечки делаю! Я и вам одну сделаю, у вас же есть в доме сервант. Толстую свечку, как святой Вацлав едет на коне.

— Ну поезжай, что ты ждешь? — сказала Отилька. Гинек поехал.

— И знаете, какая была со статуем неувязка? — сказал Магиерка; он уже смирился с тем, что и чемодан повезет домой на автобусе. — Когда конь лепился вокруг свечки, получалось, будто он нюхает собственный хвост. Я эту проблему разрешил, развернув его, как говорится, на девяносто градусов, так что теперь он едет вверх, на небеса, где Вацлаву, как святому, и надлежит быть.

— Дед — псих. — Франтик наклонился за спиной у Магиерки к Анче.

— Ты как говоришь о дедушке? — сказал Гинек. Отилька ойкнула, потому что машину дважды тряхнуло на колдобине.

— Смотри на дорогу!

— Куда это мы едем? — забеспокоился Магиерка. — Ведь это не дорога к нам домой! — Волнуясь, он подался вперед, его голова в фуражке машиниста торчала между передними сиденьями.

— Мы едем в объезд через Лихштейн. Франтик еще не видел руины.

— Франтик хотел видеть руины, папа, — заговорил Гинек.

— Смотри на дорогу и не отвлекайся, — сказала Отилька.

Франтик нашел в кармане английскую булавку и приколол к дедушкиному пиджаку хвост полосатого тигра, висевшего перед задним стеклом; дети чуть не лопались со смеху. Но Магиерка почувствовал за спиной что-то нехорошее.

— Мне все кажется, что из тебя растет обормот, — сказал он. — Сейчас же отколи.

Гинек занервничал. Отилька обернулась и треснула сына.

— Вот видишь; а я собираюсь сделать тебе большого змея. — Магиерка обнял Франтика за плечи. — Может, сделаю ему рыло из пергамента, и тогда змей будет на лету лязгать зубами, будто собирается сожрать принцессу. А вот что сделать Анче, это надо подумать: пожалуй, это будет колыбелька для куклы, вся расписная.

— Детей уже в колыбельках не качают, деда, — захихикала Анча.

— Вместо змея лучше авиамодель, чтоб сама летала, деда, — сказал Франтик.

«Два года в детском возрасте — что десять лет в жизни взрослых, если посмотреть, как меняется человеческая душа», — размышлял Магиерка. По вечерам он качал мальчишку на коленях, а когда Анча начинала ревновать, то и Анчу; тогда его колени еще не предвещали ревматизма. Анча требовала сказку про Золушку, а мальчишка — о злом чародее, и сначала он рассказывал про чародея — иначе вмешалась бы сноха: наследник!

Магиерке все казалось, что сзади у него к пиджаку пришпилен тигровый хвост. Не похоже, что железный род, из которого происходит Магиерка, найдет достойное продолжение в этом избалованном Отилькином сыночке. Отец Магиерки — кузнец — учил сына быть скромным и уважать седины; однажды он получил хорошую кузнецкую затрещину за то, что насмехался над старым Долейшем из пастушьей сторожки, хотя отец Долейша и не жаловал.

Трррр! Чуть языки себе не прикусили.

— Смотри же на дорогу! У меня что, машина краденая?

— Может, это из-за плохой дороги, — осторожно заметил дед.

Наконец они остановились у руин, дети выскочили из машины, с гиком бросились на штурм крепости.

— А наверх нельзя заехать? — спросила Отилька. Между деревьями виднелась полуразрушенная сторожевая башня.

— Это не для моих ног, я вас тут подожду, — сказал Магиерка.

Поднимаясь по склону, Отилька обернулась; она будто только сейчас вспомнила, что с ними едет дедушка.

— Если проголодаетесь, папа, впереди, в корзине, еда! — крикнула она, в низкой поросли ее почти не было видно.

Магиерка остался один. Осеннее солнышко еще пригревало; дед сел на траву, спиной прислонился к дереву. Ах, Гинек, недотепа ты у меня. Ведь знал ты, на что идешь, входя примаком в большую хату. Отилька, счетовод в кооперативе, получает, может, на две сотни больше; но разве ж род Магиерки какой-нибудь из никудышных? Дед Гинека кузнец, отец — машинист на паровозе. Что было б толку от знаменитого ковшового экскаватора, если бы пан Магиерка со своей машинкой не возил породу по двенадцать часов кряду? Кто бы мог подумать, когда священник епитрахилью связал руки Гинеку и плачущей от умиления невесте, что со временем ее крепкий сельский род начнет пожирать железное племя Магиерки, как змея мышь! Гинек мог бы стать вполне приличным продолжателем черного ремесла отца и деда, не удержи его родовое крестьянствование жены насильственно на земле, даже если эта земля — всего лишь приусадебный участок.

Сверху из леса доносился визг детей, громкий и резкий смех Отильки. Странное дело, но человеческое вырождение более всего заметно на этих крикливых.

Дед сидел, закрытыми веками ощущая прикосновение солнца. Нащупал в траве камешек, но не бросил. Вместо зеленого моря ряски перед ним расстилался зеленый луг. Уже не ждать ему на дамбе почтальона…

Внезапно мысли его вернулись к Иерусалиму Как там будут без него? Кто позаботится о бедолаге Йонаше? И об Композиторе, у которого из-за этой несчастной Чардашки убавился не один килограмм весу и прибавилась как минимум одна язва в желудке? Надо было ему на столе хоть записку оставить, пусть, мол, не беспокоится, он за ним скоро приедет! И директриса осиротеет: кто ей когда еще сделает презент?..

Над лужайкой пронеслась тень подозрения: а вдруг пани Петрашова соберет все фигурки со своего стола и сунет их в витрину? Это было бы нехорошо с ее стороны: те вещи делались для нее! Ладно, пусть убирает, но одну должна оставить непременно, красное плюшевое сердце, набитое опилками: подушечка для иголок. Сердце лежало на столе, но она ни разу не воткнула в него ни одной булавки, словно боялась пронзить любовь Магиерки.

Но хуже всего для Иерусалимки будет потеря одного из двух докторов. Потому что в доме для престарелых болезни имеют постоянную прописку. Им и на ум нейдет, что на третий день следовало бы попрощаться: круглый год они занимают не менее трети комнат. Как бы они без трав Магиерки не расползлись еще шире! Ведь за травками к нему кто только не ходил: даже пани Софи, когда бывало невмоготу, наведывалась, разумеется, будто так, мимоходом, и скажет так небрежно! Приходила и сестра Бернарда: нет ли у него случайно пастушьей сумки? Есть, как не быть; он и глазом не моргнет, хотя отлично знает, что это средство при женских неприятностях; конечно, Бернарда ведь у них еще молодая! А однажды за редкостной росянкой пришел и сам пан доктор из замка — шут тебя дери, к кому же они теперь все обратятся, когда его комната осиротела?..

Лужайка перед ним мгновенно потемнела — на солнце наплыла серо-синяя туча. Магиерку под фуражкой защекотал паучок беспокойства: сидит он тут в траве под какими-то развалинами, старого дома уже нет, и нового до сих пор тоже нет…

Наконец сверху донеслись голоса; первым скатился Франтик в надорванной шляпе. У деда защемило сердце: какое неаккуратное поколение! Ведь если бы родители воспитывали в нем уважение к полезным вещам, он не поступил бы так с изделием, стоившим труда честным рукам.

— Жалко, что вы не пошли с нами, папа, раз уж мы выбрались погулять: вы и каземата, где морили голодом, не видели! Мне от этого вида так кушать захотелось! — Отилька запустила руку в корзинку с провиантом; она все еще задыхалась от усилий, которых стоил ей спуск с горы.

Разве Отильке понять, что Магиерка от одного нетерпения не может об еде и подумать! Набивать желудок колбасой и пирогами, когда у тебя начинается, как сказал бы Композитор, новая эра жизни!

— Куда же мы едем теперь? — спросил он, когда они проехали порядочный кусок дороги.

— Мы хотели осмотреть еще одну крепость, но время нас подпирает. — Гинек взглянул на часы.

— Мы очень задержались в Иерусалимке. Все никак не могли оттуда выбраться, — сказала Отилька. — Иерусалима съела у нас столько времени, что теперь нужно ехать прямо в город. — По-видимому, она заметила разочарование Магиерки: а дедушка должен понять, что в деревне ничего путного не достанешь. Дети все рвут, все на них горит, а Гинеку нужно что-нибудь основательное на дождь, ему много приходится мотаться по полям…

В самом деле, стоит ли удивляться молодым: бензин достается не даром, и раз уж они за дедушкой приехали на машине, как за министром… Могли просто прислать открытку: собирайте вещи, дедушка, садитесь в автобус, ваше помещение вас ждет, добро пожаловать! Ведь они исполнены благих намерений, эти молодые: они хотели показать ему Лихштейн и каземат, где морили голодом, и еды для него не жалеют — хотите отбивную, крутое яйцо, яблоко?

День клонился к вечеру, покупки в районном центре, слава богу, сделали, и кофе черный попили у стойки в молочном баре, Отилька съела с кофе три пирожных, а дети вдвоем пять. Они ехали, и местность становилась Магиерке знакома, его волнение возрастало по мере того, как он узнавал родные холмы, развилки дорог, старую деревянную звонницу в соседней деревне. Умиление свело ему горло: родное село.

Они проехали их бывший домишко и даже не взглянули в его сторону. Только Магиерка обернулся: за окнами уже цвела красным цветом герань новых владельцев.

Гинек свернул с шоссе, короткая улица уходила в поля, все дома новые, вместо мостовой просто грязная дорога. Гинек остановил машину у предпоследнего дома, оглянулся на отца и с минуту сидел, сгорбившись, за рулем, как будто ему и выходить не хотелось.

Магиерка выбрался из машины, почувствовал, как щиплет в носу и подкатывается что-то влажное, тихонько сжал кулак — только не выказывать чувств перед детьми. Его новый дом — дом, в котором он скорей всего и завершит свое земное существование.

Из-за дома вылетел Казан, радостно бросился к калитке, увидел Магиерку, яростно залаял.

— Ты что, не узнал меня, дурень?

— Казан у нас издох, папа; уже больше года. Это тоже Казан, только новый. — Овчарка злобно бросалась на забор и замолчала, только когда ее окрикнула Отилька. Пес неприязненно рычал на чужого, заросшего щетиной старика. Франтик придержал его за ошейник.

Магиерка в умилении слонялся вокруг дома. Может быть, он ожидал увидеть еще не оштукатуренный домик, остатки стройматериалов, обычный беспорядок, какой бывает вокруг только что отстроенных и заселенных домов. Но ничего подобного, аккуратный газон, ворота гаража ободраны, как будто их задели крылом машины при въезде — по-видимому, свежеиспеченный водитель Гинек ездит еще не ахти как. На штукатурке под водосточной трубой виднеется темный язык — след затекавшей воды. Все вместе говорит за то, что в домике живут уже порядочно!..

В сенях дед сел, с усилием стал расшнуровывать башмаки: ах, даже тапки забыл!

— Подите, папа, поглядеть, что мы своими руками возвели. Это стоило нервов! Второй раз я бы не хотела выстоять такую трудовую вахту!..

Гинек, опустив натруженные руки, стоял неподвижно.

Магиерка с благоговением переступал ногами в носках — кухня, как некая лаборатория, кафель и белила, в углу урчал холодильник. Обеденный стол на четверых, домашняя одежда на вешалке, обжитое помещение.

— А тут у нас жилая комната…

Мебель Магиерке была известна, «в новом доме будет салон», говорила Отилька, когда они, еще живя в старом, покупали сервант из полированного ореха. Домишко с низким деревянным потолком и малыми оконцами был как-то сердечней, эта же комната обдает холодом, сразу видно, что в ней никто никогда жить не будет. Не делает ее уютней даже Гавличек, прощающийся со своей семьей перед отъездом в изгнание[40], хмуро смотрит он на парадный округлый стол, за которым поместились бы все двенадцать апостолов разом: он дождется гостей, пожалуй, лишь когда будут играть свадьбу Анче. Но за огромный буфет с витриной с раздвижными стеклами, благослови их бог, Магиерка вздохнул облегченно: есть где разгуляться творческой фантазии. Он завтра же примется за работу, для начала хоть зайчика мягкого или свинку из двух спаянных жестянок из-под сгущенки. Если бы он знал, что в витрине будет пусто, как на кладбище в полночь, он прихватил бы с собой из Иерусалимки покойника Матоуша, презренного Принцессой Чардаша. Деревяшку он бы запросто оторвал, чучело грызуна в деревне — пара пустяков и получилось бы, что Матоуш ловит за стеклом мыша, такая сцена заняла бы полвитрины.

— А тут у нас спальня, папа. Прибрать постели мы утром не успели, за вами торопились.

Под сладчайшей Девой Марией с младенцем Иисусом в овале Магиерка увидел куклу в широченном вязаном кринолине — стиль рококо.

— А вот и третья комната — детская. — Отилька открыла дверь из сенец, и голос ее стал жестким. Зато Гинек побледнел.

Магиерка бросил беглый взгляд на кавардак в небольшой комнате — странная смесь из предметов одежды, игрушек и учебников, разбросанных по полу.

— …Вы того, маленько… изменили замысел, а? На планчике, что ты мне прислал, было не так… — Магиерка остановился: в глазах Гинека он уловил какое-то затравленное выражение.

Дед выглянул в окно. Странно: современный дом, почти особняк, а ему в пристройке, где-то сбоку, со двора? Но он не увидел ничего, напоминающего отдельный флигель.

— Пойдемте во двор, папа, все уж поглядите.

Из противоположного конца двора доносились знакомые звуки: поросенок, кролики; в пустом хлеву стойло с кормушкой.

— На корову нам не хватило, но вот вернем ссуду, тогда… неужто приусадебный участок не прокормит корову… А если и нет, то на что же кооператив… — Отилька подошла к деду поближе, подмигнула ему доверительно, понизила голос. — Достаточно в доме одного недотепы.

— А… а… а где буду жить я? — придушенно произнес Магиерка.

Отилька, слегка расставив ноги, заняла крепкую позицию.

— Трудно, папа. — Она развела руками в неестественном, неправдоподобном жесте, в голосе внезапно зазвучала сталь. — Мы не миллионеры, чтобы заместо домишки построить дворец. Это только называется, дом; а где гараж, где хлев? Детям нужно молоко; одним словом, корова — основа хозяйства; чтобы приусадебный участок прокормил ее и нас, он, обратно, должен иметь от нее навоз, так что одно другое дополняет. А за вас мы теперь спокойны: как мы видели, Иерусалимка — солидное заведение, по-моему, из кухни там пахло мясом; если не ошибаюсь, у вас там сегодня была свинина с тмином и чесночком, честное слово…

Магиерка в волнении совсем забыл, что он не обут, носки промокли на грязном дворе, но он не чувствовал холода. Дети, стоящие поодаль, не знали, в чем дело; Франтик ткнул в бок Анчу: их забавный дедушка стоял там в грязи двора, повесив руки, неподвижно, как манекен в витрине, в одних носках.

Оцепенение наконец прошло, Магиерка судорожно, всем телом повернулся к сыну: теперь лицо Гинека было красно, в глазах слезы.

— Но вы еще не видели ванную и кладовку! — Отилька взяла деда под руку, повела обратно в дом. Он механически шел за ней на полшага позади, как в дурном сне, и все-таки полный достоинства; Гинек с поникшей головой замыкал печальное шествие. Кладовка ломилась от пахучей снеди — это еще от пасхальных праздников, когда зарезали поросенка, здоровый был кабан, они дадут деду банку с собой, и еще одну с фаршем, и еще с крупой, а еще горшочек сала…

Смеркалось, до Иерусалимки порядочный конец, лучше не задерживаться, ночью плохо ехать, а Гинек не привык водить машину, когда темно.

Отилька вылезла из своего нарядного платья, в котором ездила на прогулку.

— Ты что, хочешь, чтобы я один с ним ехал?! — зашептал ей на ухо Гинек.

— Ты же его сын!

— Вот именно! Отилька! — Он умоляюще сложил руки.

— Дети еще что-нибудь натворят…

— Возьмем их с собой…

Они выехали, остывший мотор сначала чихал и кашлял. Гинек с силой сжимал в руках руль, хорошо бы услышать сейчас Отилькин приказ: не отвлекайся разговорами! Но Отилька на сидении рядом выуживала из карманчика домашнего платья и хрумкала арахисовые орешки.

Машина неслась через вечерний сумрак, пять человек внутри нее молчали. Даже дети, кажется, почуяли, в чем дело, Франтик и Анча уже не баловались за спиной у деда. Но, может быть, они просто устали от впечатлений длинного дня.

Конус света впереди машины втянул в себя отрешенный взгляд Магиерки. Перед его мысленным взором предстала картина, висевшая на стене в комнате, которой долгие годы суждено оставаться нежилой: Гавличка увозят в изгнание.

— Деда! А ты мне обещал сделать змея, — сказал наконец Франтик.

— Не приставай, — нахмурилась Отилька и на какое-то время даже перестала хрумкать арахис.

Время для Магиерки потеряло свои масштабы: час они едут, два? И мир потерял свой объем, превратился в плоскую меняющуюся белую кулису перед капотом машины: в темноте вокруг нее нет ничего — нет и не будет.

Наконец появилась такая знакомая дамба пруда, именуемого Иерусалим, столетние дубы неподвижно стояли по обеим сторонам дороги, как почетный траурный эскорт на последнем пути.

Машина остановилась у ворот. Они обняли дедушку, в руку всунули сумку с банками продуктов после забоя хряка, клеенчатая сумка уже старая, дырявая, он может ее обратно не присылать.

Он стоял с сумкой в руке перед потемневшим домом: только в двух-трех окнах еще горел огонь. Из кухни падала полоска яркого света, слышалось звяканье: там мыли посуду. За каким-то окном кто-то настойчиво, набравшись терпения, кашлял. Машина развернулась на площадке перед воротами, из опущенного окошечка высунулась полная Отилькина рука, помахала ему на прощанье, окошечко снова поднялось кверху. Магиерка стоял на месте, смотрел вслед машине. Фары автомобиля пересчитали стволы дубов на дамбе, будто кто-то на ходу постучал по планкам забора, и край снова погрузился в темноту. Два красных фонарика сверлили в ней постепенно тускнеющие дырочки.

Только теперь у Магиерки замерзли ноги, обутые в башмаки без носков; он направился к дверям, в сумке у него стучали одна об одну банки с гостинцами.

В своей комнате он не стал зажигать свет, а только снял фуражку и холодные башмаки, на ощупь нашел свою постель и лег одетый.

Долго он так лежал. Слабо светящиеся листья клена перед окном вдруг потемнели: это на кухне кончили работу и погасили огонь.

Где-то во дворе в темноте упорно, с короткими перерывами лаяла собака. Магиерка увидел волкодава, бросающегося на него через забор новой усадьбы: прообраз того, что произошло потом. Что произошло уже давным-давно; однако неведение иногда бывает милосердно, хотя оно всегда безрассудно.

И музыкантов из духового оркестра он не обошел. И не сказал молодым, что Композитор и он сам помогут им из своей пенсии выплатить ссуду за дом.

С минуту Магиерке даже казалось, что он сегодня вообще никуда не ездил, и утром проснется, испытывая облегчение, что ему просто снился страшный сон. Но нет, это не сон, в углу стоит дырявая сумка со свиными продуктами.

Дед лежал одетый, как вернулся из поездки. Все звуки в Иерусалимке затихли, только за стеной слышалось шумное дыхание соседей. Через приоткрытое окно в комнату струился мрак, до краев наполненный тишиной. Где-то вдалеке бог весть по какой причине настойчиво, упорно лаяли собаки. Их лай не нарушал глубокого покоя; но их жалобные одинокие голоса посылали в ночь сигнал собачьей тоски. Может, их прогнали из дому, не пускают на порог. Собаки, которые всю свою жизнь проводят во дворе, которых ни разу не погладила добрая человеческая рука, со временем становятся злыми и гавкают на каждого, кто проходит мимо, а иногда лают и просто так, от тоски, потому что им не хватает чего-то жизненно важного, только они не знают чего.

Сестра Бернарда, как обычно поутру, высоко подняла подушки Йонашу, чтобы ему удобнее было смотреть в окно на мир. И ведь было на что смотреть! С ветвей развесистого клена слетает лист за листом. Желтые, оранжевые, карминно-красные. Дунул ветер, двухцветный листок, танцуя, опускается вниз, потом зацепился и повис вертикально на стволе. Опять будет на что смотреть: сколько он там продержится? По мере того, как листва клена будет редеть, все больше будет открываться меж ветвями небо. Скоро уже снова поплывут вдали тучи, время вспрыгнет на них, как на лошадок, побежит скорей. Тучи, розово озаренные восходящим солнцем, бывает что красивей? В небе начнут совершаться великие и тайные дела, превращения форм и света, весь мир придет в движение, и всемогущие, надменные люди ничего не смогут с этим поделать: ничтожны они перед лицом природы, даже те, которые ходят! И душу Йонаша заливает божественный восторг, и Йонаш на четверть часа забывает, что прикован к постели уже пятый год.

Пестрый кленовый лист, чудно зацепившийся за кору дерева, наконец упал. Йонаш подтянулся на перекладине.

— А что это Магиерка у нас не показывается?

Перк, сидя на койке, вдумчиво перебинтовывал свои ревматические ноги, по комнате разносился едкий запах ихтиоловой мази.

— Откуда мне знать. В обед съест свою еду, а то и нет, и уходит, даже людям толком в глаза не посмотрит. Я тут как-то заходил к нему, мяты попросить, он сам говорит, что она хороша от ревматизма, — нет у него…

Йонаш какое-то время крутился и так и эдак.

— Сегодня у меня явно болят ноги, будто они живые. — Он откинул перину, ущипнул себя за ляжку, глаза у него победоносно засверкали. — Знаешь что? Пойду-ка я на деда поглядеть!

— Не дури, — испугался Перк.

— Пойду, и все тут, а ты меня проводишь.

— Одумайся! Свалишься в коридоре, еще разобьешь черепушку. Я кликну Бернарду, пусть приедет с тележкой.

— Ни в коем разе. Сегодня у меня в ногах большая сила; подай костыли.

Перк помог ему облачиться в длинный полосатый халат. Йонаш сделал полшажка, колени у него подломились, но костыли и Перк удержали его.

— Падал такой красивый красный лист и будто чудом удержался на стволе: знаешь, как вешают на дерево образок; и вот тогда я сразу почуял, что сегодня такой день, когда я пару шагов сделаю!

В коридоре их увидела Агея. Она перекинула руку Йонаша себе через плечо, с другой стороны его поддерживал Перк, и Йонаш скорее парил в воздухе, чем шел, но он победно улыбался и уверенно забарабанил костылем в дверь к Магиерке.

— Ставь воду на кофей, гости пришли! — крикнул он весело.

Магиерка, сидевший за столом, медленно повернул голову. Перед ним лежала раскрытая книга, но было видно, что он не читает. В комнате прибрано, нигде ни следа обычной производственной деятельности. Нет ни обрезков сукна, ни ниток, ни опилок, ни красок. Перк с Йонашем переглянулись.

— Я говорю: если гора не идет к Магомету…

— А тебе получшало, Алоиз… — помолчав, произнес наконец Магиерка бесцветным голосом. Йонаш едва узнал его: глаза будто отступили назад, в темные круговые тени, на ввалившихся щеках разрослась щетина в полсантиметра.

— Я у тебя маленько полежу, надо собраться с силами для обратной дороги. — Перк уложил Йонаша на кровать хозяина. — А я-то думал, ты свечку отливаешь. Она, видать, скоро понадобится.

Магиерка повернул к нему лицо, не отразившее ни малейшего интереса.

— Кому?

— Старосте. Кончается староста, — сказал Йонаш чуть ли не с укоризной. — И зачем ему понадобился этот мамона? Но две свечки, чтоб поставить в головах, ты ему сделай, какие получше, все ж таки еще весной он был у нас председателем правления…

— Ну да, он надорвался, когда разгружал в городке вагон с контрабандой, — поддержал разговор Перк. Взгляд его скользнул к жердочке между двумя полками: вдоль стены там раньше висели дюжины две пузатых карманов с разной сушеной травой. Несколько жалостно сморщенных мешочков висело там до сих пор, но их содержимое, по-видимому, иссякло, не получая пополнения.

За окном стояли четыре банки из-под варенья.

— А все этот нынешний деревенский гонор! — погрозил Йонаш в неопределенном направлении. — Сдается мне, что это дух Комарека явился для справедливого отмщения Старосте за его алчность и прямо на вокзале в городке подставил Старосте ножку.

— Дух никому не может подставить ножку: разве ты споткнешься об дым от цигарки? — нахмурившись, сказал Перк.

— Может не может, а только у Старосты лопнула грыжа, коробка сахару кувыркнулась в лужу, и батюшки мои, люди добрые, вместо сахару — приборы из нержавейки! — Йонаш лежа развел руками. — Железнодорожник покачал головой, милиционер тоже покачал… Ясное дело, в Кооперации из-под прилавка все можно продать, особенно в такой глухомани. Пана Навратила тем временем взяли…

Перк курил уже вторую сигарету: пока Йонаш выдавит из себя фразу, можно раз пять затянуться. Оба украдкой поглядывали на хозяина; тот слегка развернул стул в сторону гостей и утвердительно кивал постаревшей головой, но нельзя было понять, воспринимает он их повествование или нет.

— Само собой, Староста — плут прожженный: откуда, мол, мне было знать, что в коробках не сахар. Но к вечеру ему начало сверлить голову: пана Навратила взяли, значит, взяли и поставщика краденого товара. Где гарантия, что Навратил не продаст Старосту, раз сам по уши завяз? Целую ночь Староста прошатался в полях, да еще с грыжей, к утру вдобавок промок насквозь. Семьдесят ему давно уже стукнуло, а теперь воспаление легких, может, и успеет вовремя: в его годы из такой передряги лучше в чести на погост, чем живым в каталажку…

Магиерка сидел за столом. «Щетина на щеках — как из проволоки, еще неделя — и ее не возьмет никакая бритва», — озабоченно подумал Йонаш. С помощью Перка он принял сидячее положение, что стоило ему большого труда.

Молчание продолжалось, Йонаш недовольно поглядывал на Магиерку.

— Знаешь анекдот про портного?

Магиерка отрицательно покачал головой.

— Приехал, значит, в город новый портной. Приходит к нему клиент, говорит, так, мол, и так, выручай, салопчик и тулупчик моим дамам надобны, сарафанчики, пристали с ножом к горлу — вынь да положь. Понятно, говорит портной, приходите через две недели. Приходит тот, значит, через две недели, — пожалуйте, говорит портной: вот ваши сарафанчики. Это для пани Салопчик, а это — для пани Тулупчик. Как закричит на него клиент: — Ах ты дурак! Ведь мне был нужен салоп для моей Сарочки и тулуп для Фанчика!

За дверью все чаще слышалось шарканье подметок; самые нетерпеливые пансионеры уже направлялись в столовую.

— Может, чаю выпьете? — спросил Магиерка.

Гости отказались.

На замковой башне сипло пробили часы.

— Ну ладно! — бодро провозгласил Йонаш. — Побеседовали мы, посмеялись маленько, пора и подыматься. Перк, подсоби!

— Погоди минуту, — сказал Перк. — Что это ты вначале говорил про гонор деревенский? При чем тут Староста и его непочетная смерть?

— Еще как при чем! Когда я был молодой, людям в деревне на все про все хватало ножа и деревянной ложки. А теперь прикинь: сколько весят приборы из нержавейки? Нет, не будь у нынешней деревни такого гонора, не пришлось бы Черной Мэри готовить погребальные носилки Старосте, а другие люди не томились бы за решеткой…

И тогда Магиерка встал, подошел к окну, открыл внутреннюю раму.

— Нате, возьмите, — и подал каждому гостю по банке. — Наши молодые порося зарезали.

— Не дури, куда мне столько! — ужаснулся Перк. — Сам поешь.

— Неохота мне. У них там мяса — девать некуда, только намекни, завалят. Напишу открытку — и мигом прискачут, с полной машиной мяса…

После обеда Богдан в дверях поравнялся с Магиеркой. Проходя мимо ломберного столика под олеандром, Богдан остановился.

— Хорошо бы кофейку выпить! Не составите мне компанию?

В иное время Магиерка побежал бы за чашками, зажег бы в кухоньке газ и в конечном счете сам сделал кофе, — теперь он равнодушно смотрел на манипуляции Богдана.

На край окрест опустилась тишина, и будто уже сейчас начинало смеркаться. За влажной завесой тумана едва можно было различить монолитную хмурую кулису отдаленного леса. Динамик на стене молчал: во время послеобеденного отдыха музыку отключают из канцелярии во всем здании. Богдан, сидя за столиком, избегал глядеть на витрину: новое среднее стекло имело немного другой оттенок, чем боковые. Олень с надутыми рогами уже не стоял на полке: он исчез загадочным образом, прежде чем витрину успели вновь застеклить. На фигурках осела пыль. После визита Магиерки к сыну в новый дом к ним не прибавилось ни одной.

Они поздоровались со старым доктором из замка; он вышел из комнаты Старосты и уже в коридоре нацепил свою заношенную плоскую шапочку: никогда, даже в лютые морозы, никто не видел доктора в ином головном уборе. Сейчас он что-то втолковывал Агее, которая раньше долгие годы работала в больнице и в их доме отвечала за отделение лежачих. «Замещает по совместительству архангела Азраила, — подумал Богдан, — стоит кому-то собраться на тот свет и около него появляется сестра Агея».

Неспешные шаги доктора затихали в нижнем конце коридора.

Песочные часы. Старая картина вновь вернулась к Богдану с внезапной настойчивостью. Где-то она, моя песчинка? Она давно уже оставила верхний слой, откуда был виден мир и солнце. Песчинка Старосты скоро пройдет сквозь перемычку, и вместе с ней опустятся на миллиметр остальные, в том числе и моя.

— В превратностях человеческих судеб нет никаких гарантий; нет в жизни ничего непреложного: наверняка есть только один момент на грани — и за ним вопросительный знак в кромешной тьме.

Он рассеянно поглядел на Магиерку; казалось, у того даже плечи сузились. Кто бы поверил, что такой будто бы несокрушимый, полный энергии старичок может вот так сразу, одним махом, стать ближе к этой грани на десять лет?..

Магиерка наконец осознал, зачем они, собственно, сидят за ломберным столиком.

— Пес на меня брехал как на чужого. Как на захватчика… — Голос у деда осип. — Свинью уже держат, теперь еще корову хотят… вместо… — Он виновато водил пальцем по краю чашки. — Теперь уж ничего не изменишь, так что теперь можно сказать: ведь я все вел к тому, чтобы наша капелла разучила какое-нибудь ваше сочинение! Королеве голландской подают программу, а там черным по белому: «Сочинил господин Павлус…»

Богдан бережно коснулся руки деда.

— Не корите себя, ведь я никогда не рассчитывал на то, что любовь к музыке принесет мне материальный успех. — Он усмехнулся уголком губ. — Когда-то я служил в земском управлении, может, со временем дослужился бы до заведующего отделением. Однажды вечером мой начальник, государственный советник, увидел меня за роялем в оркестре одного кафе: он был смертельно оскорблен, и это означало конец моей чиновничьей карьеры…

Пейзаж за окном исчез в буром тумане; Иерусалимка плыла в нем, как в безвоздушном пространстве, отрезанная от мира.

— Я иногда завидую тем, кто несокрушимо верит, что истинная, окончательная жизнь настанет после этой, — снова заговорил Богдан после долгого молчания.

— Они, однако, могут, здорово просчитаться, — заставил себя сказать Магиерка.

— Но если после нет уже ничего, они никогда не узнают, что всю жизнь прожили, питаясь иллюзиями. Впрочем, пока мы есть, смерти нет, ибо когда приходит смерть — уже нас нет, так чего же бояться? — Богдан попытался улыбнуться.

Магиерка взглянул на него недоуменно.

— Так учил Эпикур своих учеников.

В тот же вечер по коридорам Иерусалимки проковыляла с табуреткой Черная Мэри (она единственная из всех не доставала до динамиков), один за другим повернула регуляторы. Напрасно она надеялась, что Магиерка изготовит декоративные свечи: Старосте в конце концов пришлось довольствоваться обыкновенными.

Почти одновременно с черной повозкой на следующее утро к воротам подъехала санитарная машина. Незнакомая сестра вывела из машины субтильную даму в черной шляпке, с бархоткой на сморщенной шее. Дама весело и нетерпеливо перебирала ножками, но пошла не к зданию, а потащила сестру на проселочную дорогу, ведущую в луга и к лесу. На помощь пришла Виргиния, им стоило большого труда уговорить Бархотку, что на прогулку к уединенному дому она пойдет, как только вновь поселится в доме.

«Пациент не опасен для окружающих…» — прочла директриса примечание на выписном свидетельстве, выданном психиатрической больницей в областном центре.

Вошла Агея; потупив глаза, положила на стол стопку фотографий: они украшали внутреннюю стенку шкафчика Старосты. Порнографические снимки, некоторые еще начала века — до первой мировой войны, дебелые красотки в высоких ботинках на шнуровке.

В другой руке Агея держала шерстяной вязаный чулок. Только что из городской прачечной привезли белье: в носке чулка две раскисшие кредитки, можно было узнать только одну бумажку в пятьдесят крон.

— Уже второй раз за этот месяц…

Двери за Агеей закрылись.

— Ваш сын отозвался наконец: ведь я вам так и говорила. Он прислал кое-что, чтобы вам лучше жилось.

Бархотка глянула на веер чеков из «Тузекса»[41].

— Что мне с ними делать? У меня все есть. Мне не нужны деньги, мне нужен сын.

— Они ваши. — Директриса вложила чеки в конверт, протянула Бархотке. — Их прислали из Национального банка, вместо поступивших долларов.

— Ну вот, опять хитрят! И когда только перестанут! Ведь меня им все равно не обмануть… Доллары из Америки, когда сын в доме за углом!

— В каком доме?

— Пани директор! — Бархотка умоляюще сложила руки. — И вы тоже!.. — Она наклонилась вперед, осторожно оглянулась на дверь, понизила голос до шепота. — Вы знаете так же хорошо, как и я, где живет Ирка: там… — и она заговорщически показала куда-то в окно; лицо ее лучилось. Совсем другое существо: даже самые глубокие морщины разгладились, на тонких губах застыла какая-то далекая улыбка, помолодевшие глаза словно говорили: «Если бы вы, глупые, знали то, что знаю я…»

— Крайнее окно на втором этаже, мы с ним условились. Пока он работает — ничего. А когда он закончит свою докторскую диссертацию, то выставит на окно ярмарочные фигурки, и это будет знак: мамочка, приходи!..

Окно в конце коридора сегодня подарило надежду, что долгая зима стала наконец отступать: на фоне разорванных туч Богдан увидел большую стаю кружащих ворон. Что это — неискоренимый педантизм — связывать предвестие новой весны именно с этим, и никаким другим зрительным образом? Что в этом такое: в водосточной трубе где-то с фасадной стороны дома гулко бьются струйки талой воды, в низко летящих тучах еще держится снег последних метелей — а вот испытываешь внезапное облегчение: сегодня утром можно перевернуть страницу, подвести черту под длинной чередой полупечалей на фоне постоянной неудовлетворенности. Почему бы его должно беспокоить, что заставкой вверху новой, еще пустой страницы книги жизни служит черная стая ворон?

Та же картина, что в это время в прошлом году. Современный мир за воротами дома неустанно отбрасывает старые добрые формы и придумывает новые; только природа, по счастью, консервативна: может быть, поэтому Богдану в ней хорошо, здесь он чувствует себя своим.

Наконец-то будет положен предел замороженной тишине снаружи, уравновешиваемой замкнутым роением под крышей дома: все неприятней становилось ему встречать на каждом шагу обитателей Иерусалимки, уныло слоняющихся без дела. Еще год назад в то же время он следил за ними с оттенком злорадства: вы с тоской высматриваете солнце и не подозреваете… Выдержать натиск осенних болезней нелегко, но куда беспощадней весна: вместо прелестной лесной феи в цветочном венке Иерусалимку регулярно посещает скелет с косой на плече. В этом году Богдан впервые поймал себя на том, что ждет весны с таким же неотступным упорством, как и остальные: видимо, сказывается все чаще посещающее его чувство усталости, вялость. Но может быть, в этой неуклонной адаптации к поведению большинства выражается подсознательное стремление преодолеть не оправдавшее себя одиночество. Срабатывает инстинктивная реакция страха: посреди толпы человеку не грозит такая опасность, как если бы он надменно стоял с краю или поодаль.

Форейтка тоже заметила стаю ворон, кружащую над прудом. Вольные птицы, им в этом высоком синем проеме неба местность видна далеко окрест, им принадлежит наступающая весна и весь мир. Обеспеченными тылами Иерусалимки не стоит пренебрегать, когда край исчезает под холодной белой пеленой, но сегодня в воздухе запахло сладким предчувствием авантюры!

Форейтка пошла прогуляться по шоссе. Проселки об эту пору непривлекательны: грязь и снежное месиво плохо сочетаются с обувкой, находящейся при последнем издыхании. В полях сейчас не встретишь ни души, а Форейтка любит видеть человеческие лица — за исключением тех, что заполняют пустоту между служебной фуражкой и зеленым мундиром.

Местность потряс удар, проникающий в самые легкие; когда Форейтка подняла голову, по небу на большой высоте двигалась серебристая точка. Густую синеву небесного проема она разрезала пополам белой лентой — по дуге, будто проведенной циркулем. Бабка остановилась и с радостным интересом наблюдала, как тонкая линия постепенно закучерявилась, материализовалась в огромный зовущий палец. И внезапно Форейтка почувствовала, что решение принято: она подвернула слишком длинные рукава ватника, взятого взаймы у Магиерки (все равно дед почти не выходит, не ждет на дамбе почтальона, а лекарственные травы еще не растут) — и решительно зашагала в сторону городка.

К остановке на площади подходил пустой автобус, бабка без колебаний смешалась с кучкой ожидающих. За спиной у пассажиров пролезла в автобус, устроилась с комфортом на заднем сиденье — и поехали. Вот когда человека перестает веселить риск и он начинает тосковать по покою — это и есть признак настоящей старости.

За окнами убегал, подрагивая, отсыревший пейзаж, снегу здесь, под горами, не было и в помине. В автобусе было тепло и душно, шум мотора убаюкивал, а с прошлого года, как ни крути, на узенькой спине Форейтки прибавился еще один крестик; из дремоты ее вырвала только чья-то энергичная рука, легшая ей на плечо. Она взглянула — и помрачнела: знакомая эмалевая бляха с надписью «Контролер», и на женском жакете! С мужчинами еще как-то можно договориться, мужики иногда бывают отзывчивы на острое словцо, но видали вы когда дородную сорокалетнюю контролершу с чувством юмора?

Задень пальцем бочку с дегтем — и скоро весь в нем завязнешь. Конечно, и милицейская машина на площади районного центра уже тут как тут? Нет, денег у нее на билет нету, а на штраф тем более. Она их не ворует.

— А вы, бабуся, откуда к нам, собственно, пожаловали?

Святой Тадеаш, защити, из первой весенней пробежки вернуться с полицией в первый же день, не успело еще солнце зайти? Вот смеху будет тамошним злоязычным бабкам, вроде Шлёсарки! Так плохо начинать новый божий год!

— Дом пенсионеров в Каменном Осеке.

Они как раз туда едут: пусть бабуся садится в машину, дома у нее, конечно, есть деньги, или у нее вычтут из причитающихся ей карманных денег в следующем месяце.

— Как вам не стыдно, насильничать над старым человеком! У вас разве матери никогда не было? Родительницы, производящей детей в муках, воспитательницы сынов народа нашего? Вот вы как показываете силу плеча правосудного, на бедных?

Час спустя синий «седан» остановился перед старинным зданием, заросшим плющом. С бедным человеком жизнь не церемонится, и что он себе сам на этом свете не раздобудет хитростью, небеса ему не пошлют. Главное, не допустить, чтобы ее доставили домой на этой проклятой полосатой машине, которую за километр узнает даже обитатель Иерусалимки с катарактой глаза: выставляют тебя в ней на обозрение, будто в витрине. Эх, жаль, прошли времена, когда людей возили в старом добром, не бросающемся в глаза «зеленом антоне».

Ни с того ни с сего Форейтка на ходу вдруг рухнула, как подрезанная. Волнение в коридоре, возбужденные голоса хозяев дома. Она почувствовала, что ее укладывают на диван в кабинете. Догадки местных: скорей всего больная; истощение от голода, полиция нынче не имеет ни капли жалости… Кто-то закрыл дверь перед носом любопытных.

— Это не наша пансионерка…

— Мы так и думали…

Чей-то голос звонил врачу — его не было, пошел по вызовам.

— Что же с ней делать? Отвезти в больницу?

— Едва ли стоит беспокоиться: по-моему, она симулирует…

«Чтоб тебя разразило: жаль, не могу я тебе сказать пару теплых слов, зеленомундирник…»

Работник охраны общественного порядка начал проявлять нетерпение, у него есть и другие обязанности, чем сидеть тут и ждать у моря погоды.

Наконец прозвучало мудрое слово: когда придет доктор, заведующий даст знать, кто это и что с ней. Пусть бабка отоспится, а там видно будет…

Уголком глаза Форейтка увидела, как зеленая спина двинулась к выходу, слава богу, — ведь это нахальство, вопиющее к небу, требовать свою сатанинскую деньгу с больной старой женщины, лежащей без сознания.

— Ну, бабуся, а теперь кончайте представление! — Инстинктом человека, много повидавшего в жизни, она угадала не менее стреляного партнера. В домах старости они оба профессионалы, а в некоторых положениях просто необходимо слово прямое и чистое, как рейнский золотой. Она открыла глаза, села.

Иерусалимка, ясно. А была ли она там в прошлом году летом?

А то как же! Она там, почитай, уже пять лет. Иной раз, правда, и нет ее, само собой…

Заведующий вышел, но вскоре вернулся. Через минуту в дверь постучали, Форейтка чуть не поперхнулась от неожиданности.

— Принцесса Чардаша! — крикнула она.

Перед ней не дыша стояла Сандра.

— Что-то вас поубавилось, бедняжка, ведь вас едва половинка. — Форейтка ее обсмотрела внимательно. — На какое-то время бывает нужно оставить Иерусалимку, но покинуть ее насовсем — грубая ошибка: в нашем возрасте это добром не кончается.

Заведующий вздохнул с облегчением: человеческие отношения должны строиться на принципе fair play[42].

— …Вы же не думаете, что я теперь здесь живу, — сказала Форейтке Сандра, когда они вдвоем вышли в коридор. — Я приехала на пару дней навестить свою давнишнюю приятельницу, — заговорила она быстро и даже, против своего обыкновения, временами хватала бабку за рукав. — Мы долгие годы тянули с ней лямку под одним директором, и Лилиан…

В бумажной салфетке Сандра держала кусок сладкого пирога от обеда, худые ноги болтались в домашних туфлях — Форейтка помнила их еще по Иерусалимке: потрепанные домашние туфли на неудобных высоких каблуках со свалявшимися розовыми помпонами…

На следующий вечер Форейтка объявилась в Иерусалимке, как будто пришла домой, прогулявшись вокруг пруда.

— Весна еще так не продвинулась, как я думала. Пришел марток, надень семеро порток. Вот я и опять тут как тут! Что у нас вкусненького к обеду?

Едва поев, она забарабанила в дверь к Магиерке.

— Вот, дедушка, возвращаю вам в целости и сохранности ваш макинтош. — Но у нее прямо на лбу было написано, что цель посещения иная, и он вскоре ее узнал.

— Господи боже ты мой! — Дед всплеснул руками, на лице его впервые за долгое время появился отблеск былого интереса.

— Узнай про это Композитор, он бы тут же побежал в часовню и всю ночь играл на органе. Радость-то какая…

— Павлусу — ни-ни! — строго сказал Магиерка. — Это вещь, как говорится, деликатная. Вроде хода в часах: тикает в них помаленьку, и при этом все висит на волоске. Сунешься в механизм неловко — и замолкнет он навсегда. Прояви, бабка, христианское милосердие, держи язык за зубами; тут надо сперва посоветоваться, есть же у нас люди просвещенные, специалисты в области человеческих душ…

Священник отрицательно помахивал щеками; с прошлого года они у него как-то еще больше обвисли. Он громко пыхтел, вздыхал и охал, но выслушал Магиерку до конца.

— Такое дело надо обмозговать. Пока же пусть Форейтка держит язык за зубами.

На следующий день за обедом, прежде чем подавальщицы разнесли суп, в столовой царила необычная тишина. Несмотря на то, что музыка играла, как обычно, обедающие по большей части перешептывались. Черная Мэри с соседкой; от волнения ее глаз все время лез вбок и вверх. Пани Софи с Майором, на губах которого прочно обосновалась отрешенная, чуть горькая усмешка (с той поры, как он не стоит во главе правления, он рассматривает события под несколько ироническим углом и чуточку свысока: во что все может вылиться, если вещи не направляются его мудрой и крепкой рукой, как не в хаос, который позднее станет неуправляемым?). Даже Бернарда с Агеей за столом в углу; широкие чепцы не позволяли им шептать друг другу на ухо, им пришлось придвинуться нос к носу, и они сидели, будто пара голубков.

Вошел Богдан, разговор прекратился, головы отодвинулись.

Скоро вся Иерусалимка была в курсе дела. У Богдана здесь не было врагов, а Сандрину экстравагантность время окутало дымкой снисходительности, даже в сердце пани Софи. Прошлым летом ее лицо опалило балканское солнце; никто из этого дома уже не поедет к морю, ни Композитор, ни Сандра: с высоты собственного бессмертного впечатления люди иногда снисходительнее взирают на счастье, грозящее их ближним.

И не одна она поддалась удивительной волне доброжелательности.

День Света приближается, билось в голове Черной Мэри. Медленно близится день, когда трубы ангельские вострубят райскую музыку и душа Черной Мэри белой голубкой вознесется на небеса, колеблющимся язычком пламени в свете свечей. И вопросит Господь Всемогущий: Дщерь земная, по имени Каниокова Розмари, какие дела христианские оставила ты после себя на земле, что дают тебе рекомендацию на пользование вечными радостями? И она ответит: Проживавших со мною в одном доме я честно, кто в том нуждался, в путь на небеса собирала, козни мерзавки Шлёсаровой Анны я по-христиански несла, как тяжкий крест, любовь Композитора я поддержала, ибо любовь эта по причине солидного возраста жениха уже не может быть любодействованием перед светлым ликом Твоим, Господи Боже…

И даже ревизора Фильца общий энтузиазм Иерусалимки отвлек от беспокойства по поводу злокачественной болезни, которая может его поразить. Ведь пани Сандра в день его семидесятипятилетия продекламировала ему стихи! В тот день он достиг вершин почета, который мир мог ему оказать: если бы Сандра очутилась в опасной ситуации, он пошел бы за ней в огонь! Как бы ему хотелось, чтобы она жила в Иерусалимке еще сто лет, пока его липа разрастется до благородной раскидистости и в жаркие дни будет отбрасывать благодатную тень. Перед глазами Фильца по временам мелькала латунная дощечка, прочно вросшая в кору дерева:

Магиерка интуитивно пришел к выводу, что самое лучшее — устроить совещание тех жильцов, которые более других болеют за Композитора и Чардашку. Недовольное оханье священника можно было истолковать как знак согласия. Майор сначала удостоверился, что не будет присутствовать Григерек и что собрание проводится не по линии самоуправления: в таком мероприятии он не мог бы участвовать из принципа. Пани Софи для верности натянула свои митенки (Магиерка даже заволновался: уж не считает ли она все это дело просто занятной карточной игрой). Впервые в истории Иерусалимки на совет был приглашен и Фильц, который повязал галстук, а также, бог весть почему, надел черные ботинки со шнуровкой (полуботинок у него не было). Позвали и Перка — может, потому, что у него как раз случился ходячий день, хоть от его участия не ожидали особого вклада, кроме пары колкостей. Форейтка присутствовала как главный свидетель, обнаруживший Принцессу Чардаша, однако ее стихией была скорее вольная природа, и в помещении, заполненном народом, причем из «чистой публики», она чувствовала себя не в своей тарелке. Последняя из присутствующих, Черная Мэри, добилась этой чести тем, что неутомимо следовала за Магиеркой по пятам, куда бы он ни направлялся.

Магиерка засек момент, когда Богдан вышел из дому с тростью в руке, из чего следовал вывод, что он отправился на дальнюю прогулку.

Совещание затянулось. Каждый считал своим долгом внести свою лепту в общую сокровищницу идей.

— Мы должны снова заполучить к себе пани Александру! — Фильц в галстуке осмелел. — Ее искусство — украшение нашего дома.

— Мужчины не очень разбираются в украшениях, — с щадящей сдержанностью промолвила пани Софи, — а ее фривольное искусство вряд ли спасет наши души; но пусть эта дама будет здесь. Только… если кто-нибудь из вас отправится к Чардашке просить, чтобы она вернулась, она скорее всего откажется. — В волнении Софи ножичком с филигранью срезала конец сигары и закурила. — Если бы ее не терзал стыд, она сама бы сразу попросила направление в Иерусалимку. Но стыд ее удерживает — ведь действительно срам: такой сначала шик, а потом пшик.

— Если прямо сказать Композитору, то может воспротивиться именно он, — высказался озабоченный Магиерка.

— Не забудьте, что, вдобавок, у нас здесь нет места, — сказал Майор немного в нос, солидно подняв брови. Будь это совещание регулярным заседанием правления под его руководством, прения выглядели бы совсем иначе: конструктивно, с заранее подготовленной повесткой дня. Впрочем, раз население в полном составе, не говоря уж об остатках прежнего правления, до сих пор не удосужилось прийти к нему с повинной, пусть побарахтаются в собственной беспомощности.

— Сандра может вернуться сюда лишь в обмен на кого-нибудь. — Софи не выпускала из рук инициативу.

— На Шлёсарку! — крикнула Черная Мэри, и все посмотрели вниз, откуда исходил голос. Идея понравилась всем.

— Они там рты разинут, когда Шлёсарка устроит представление и в столовой выставит голую попку, — сказала Форейтка. Пани Софи вскрикнула от испуга, но Форейтка с этой минуты стала чувствовать себя в неравном обществе благородных людей намного лучше.

— Правда, речь идет и о добром имени Иерусалимки. Что же, ждать, пока кто-нибудь умрет?

— Не умерли бы тем временем влюбленные! Откладывать такое дело нельзя. А кто у нас на очереди?

— Пожалуй, бабка Гадрбольцова из лежачего отделения.

— На нее я не стал бы полагаться, она нас всех в конечном счете переживет, — проворчал священник. — Будто вы не знаете, что я ее уже четырежды соборовал, и все зря!

Фильц в глубине комнаты уже давно переминался с ноги на ногу, вертел шеей, тяготясь галстуком. Наконец, подняв руку, он попросил слова.

— Что, если представить дело так, будто бы в Каменном Осеке проводится хозяйственная ревизия, и министерство направило туда представителя от Иерусалимки в качестве члена комиссии и одновременно эксперта по финансовым вопросам?

— Но эксперт-то вы, а не пан Павлус!

— Можно было бы представить дело так, будто там перепутали и послали пана Павлуса!.. — Дрожавший поначалу голос Фильца окреп, но предложение, в связи с его сложностью, было единодушно отвергнуто.

— Мы должны свести их и оставить наедине, и чтобы ни один ничего не знал заранее, — взял наконец слово священник, и в голосе его явственно прозвучала интонация сводни.

— Легко сказать, только Каменный Осек не за гумном лежит!

— А ведь у нас есть в запасе экскурсия, что осталась от прошлого года. Каждый год мы куда-то ездили, только в прошлом году — нет. Организуем поездку по святым местам, например, к Святой Троице, а потом завернем к какому-нибудь замку с заездом в Каменный Осек, будто приехали поглядеть на своих собратьев по возрасту.

— Гениальная мысль, пан декан! — Софи раскрыла объятья. — Вы поистине наш духовный пастырь!

Майор прикусил губу. Как такая простая мысль не пришла в голову ему самому, опытнейшему организатору? Единственное, что его оправдывает: он уже не председатель правления…

— Хорошая мысль, — произнес он вслух. — Особенно, если мотивировать посещение Каменного Осека обменом опытом.

Черная Мэри вырвалась вперед.

— А что, если это преподнести как большой сюрприз нашему Композитору? Там же есть часовня? Мы бы приехали в Каменный Осек, а Принцесса Чардаша лежала бы там в часовне в гробу, и свечи бы в головах горели. Мы бы подвели пана Павлуса, и тут бы Сандра встала из гроба и бросилась ему на шею. Вот был бы ему радостный сюрприз!

Перк, сидевший на постели Магиерки, стукнул костылем в пол.

— А что, если бы в гроб легла Черная Мэри, а мы бы на месте забили крышку гвоздями? То-то был бы сюрприз — уже для нее!

— Ну, хватит, это вам не комедия! — Священник заохал, возвел очи горе, шапочку с антенной свирепо надвинул на ухо. — Эта бабка укоротила мне жизнь на несколько лет, даже в Иерусалимке от нее спасу нет, — жаловался он присутствующим, как будто Черной Мэри тут и не было. С минуту он честил ее на все корки: снова он был ее хозяин, а она — его нерадивая экономка.

— Композитор возвращается! — крикнул Магиерка, глядевший в окно. — Тихо! — он приложил палец к губам, и все понизили голос, словно Богдан мог услышать их с той стороны залива.

— Значит, договорились. Но Павлусу ни гугу!

Шофер на площадке около ворот завел мотор, оставшиеся экскурсанты живо стали запихиваться в автобус. Все в праздничной одежде. Софи в черной широкополой шляпе, на руках нитяные перчатки. У священника под воротничком свежевыстиранный фиолетовый пластрон.

Майор, словно забыв на время о своей отставке, взялся за организацию сегодняшней поездки и был в своей стихии. На голове у него красовалось непривычное туристское кепи, через плечо висел кожаный планшет с картами.

— Почетное место рядом с водителем я зарезервировал для вас, пани директор. Но сейчас я в сомнении: учитывая сложный характер трассы движения, не стоит ли мне, как обладателю карт местности, сесть там самому? На дороге может встретиться указатель объезда, и тогда потребуется оперативное вмешательство…

Сегодня судьба оказалась благосклонна к Майору: болезненное воспаление вен вышибло его опасного соперника Григерека из рядов участников экскурсии.

Из здания стремглав вылетела Лойзка, держа в руках два куска хлеба, намазанных маслом. Споткнувшись на бегу, она с минуту балансировала, пытаясь сохранить равновесие.

— Я хочу сидеть впереди!

— Там будет сидеть Майор и руководить всей поездкой.

Но Лойзка не собиралась так просто отказаться от возможности посидеть рядом с шофером, она буквально пожирала его глазами.

— Не понесла ли уж она? — ужасалась вслух бабуся Крапкова. — Почему ее как следует не караулят?..

— Это все равно что караулить бродячую кошку, — кричала туговатая на ухо соседка. — Она выскочит и ждет первого желающего мужика… А мужики желающие случаются: вот последний раз, говорят, был дорожник, ему машина не подвезла щебенку: что же ему, просто так в канаве ждать?

— Я думала, я буду сидеть впереди. — Лойзка уже собиралась зареветь. Она упорно стояла в проходе, пришлось ее силком втаскивать на сиденье.

Наконец Майор окончил третий подсчет путешественников и дал сигнал отправляться. Агея, стоявшая у дверей дома, помахала им рукой, автобус выехал за ворота.

— Теперь от них остался только смрад, — доложил Перк Йонашу, глядя из окна комнаты на втором этаже. — Наконец-то выкатились.

— Закрой окно! Если уж им невмоготу сидеть на месте и охота экскурсировать, могли бы хоть немножко подумать об лежачих и не отравлять им воздух смрадом из автобуса. Но человек человеку нынче что волкодав: никто ни с кем не считается, спокойно отравляет воздух смрадом из автобуса. Всем, включая лежачих.

Улучшение в болезни Йонаша, наступившее прошлой осенью, оказалось временным: с приходом весны его ноги опять прочно парализовало. «Тряска в автобусе причинила бы вам муки», — сказал ему вчера доктор из замка, объявляя окончательное решение — кому можно ехать на экскурсию, а кому нельзя.

— Уже проехали аллею на дамбе, — докладывал Перк, стоя у окна на костылях. Он долго довольствовался палками, от костылей открещивался руками и ногами. Этой весной старшая сестра Виргиния однажды поутру принесла ему новехонькие костыли. «Унесите их сейчас же, я не калека», — кричал он ей вслед. Три дня ругался, угрожал, что отдаст костыли истопнику на растопку. Когда же на четвертый день он впервые пришел с ними в столовую, за весь обед ни на кого глаз не поднял. — Не видать уже автобуса, — доложил он теперь Йонашу.

У Йонаша, как обычно, за спиной высоко взбитые подушки. Он смотрел, как веточки клена за окном окутываются — еще до появления листвы — зелеными кистями цветов. Уже в шестой раз с тех пор, как он здесь лежит.

— Целый день куда-то трюхать в разъезженном автобусе. И вдыхать смрад. Мне хватит того, сколько нашло сюда через окошко. Открой, пусть выветрится. Трястись в автобусе ни за что ни про что кому охота!

Вокруг цветков клена кружили пчелы. Откуда-то доносились быстрые, явственные удары дятла.

Перк дотащился до постели и лег.

— Я читал, что где-то в Персии, что ли, автобус вез экскурсантов и упал в пропасть. Все поразбивались. И шофер тоже.

— Так кончаются экскурсии, — сказал Йонаш после долгой паузы.

Снаружи донесся странный звук, словно парус хлопал на ветру. Но это над прудом поднималась стая диких уток, остановившихся пролетом на север. Звуки, краски и запахи за окном говорили, что новая весна идет полным ходом.

Указательный палец Йонаша вдруг пришел в движение.

— А я знаю случай, когда автобус с туристами от столкновения загорелся. — Йонаш с чувством набил себе трубку. — Кое-кто живьем сгорел. Некоторые, конечно, вылезли, но парочка их там зажарилась до шкварок…

Из громкоговорителя на замковой башне разнеслась веселая музыка, после которой обычно следует передача для работников сельского хозяйства.

— А знаешь что? — Перк приподнялся на локте. — Пойду-ка я разживусь бутылкой.

— Это мысль! — Йонаш хотел прищелкнуть пальцами, но у него не получилось. — Возьми смородиновой. Или лучше черешневой.

— А чего мы будем ужиматься! Гони восемь крон, и я дам, и принесу вино как для порядочных.

Перк шел по коридору подпрыгивающей походкой, какая бывает у людей, у которых отнимаются ноги; нашлепки на костылях приглушенно постукивали о дощатый пол. Радио молчало — утренний перерыв, коридор необычно тих. Он проходил мимо дверей, и за ними тоже была тишина, оставленная отправившимися в путешествие.

Перк начал насвистывать, потом перестал. Сам не зная почему, остановился у витрины, стал рассматривать стократно виденные творения Магиерки. Ведь у этой собаки морда овцы! Как он мог сделать такую дурацкую собаку, этот экскурсант!

— Вина! — крикнул он с порога в кухню. — И никакой балды — вина для чистой публики!

— Как это так — вина? — удивилась повариха. — Обед будет в полдвенадцатого, сегодня галушки с копченостями, чай.

Перк припечатал к стойке две десятки.

— А я говорю, бутылку. Нет у нас с Йонашем крыльев, чтоб самим слетать за бутылкой в городок, мы не ангелы.

— У нас тут тоже не кооператив. На это должно быть разрешение пани Петрашовой, а она уехала на экскурсию.

— А я без бутылки отсюда не выйду. И не говорите мне, что у вас нет. Когда кто помирает, вы ему сбиваете гоголь-моголь с вином, сразу вино находится, хотя оный уже и не разбирает, чего пьет: тогда как мы с Йонашем, черт побери, разберемся…

Пани Петрашова начала набирать номер, подумала, опять положила трубку. Стены Иерусалимки имеют уши, особенно одна, деревянная.

Она вышла из здания, направилась в замок. Нет, она не на прием… Давно овдовевший старый доктор не привык принимать визиты дам в домашних условиях: в замешательстве бегал он по комнате, готовил угощение, только потом ему пришло в голову предложить гостье кресло.

— …Министерство требует в таких случаях моего одобрения. Как вы считаете: должна я дать согласие на брак?..

Доктор в растерянности начал перебирать бумаги на столе.

— Медицинские карты хранятся у вас, в ординаторской — но этот случай я знаю на память. — Он робко заглянул ей в лицо: — Я думаю, вы должны согласиться. Диагноз — вы ведь связаны служебной тайной — однозначен: карцинома желудка.

Предчувствие дурного часто близко к знанию: но жестокость приговора, вынесенного устами специалиста, этим не очень-то смягчается. Последний глоток кофе потерял вкус.

— И как долго…

— Трудно сказать. Я сужу скорее по интуиции: как все идет — полгода. Может быть, месяцем больше, а может, и меньше: обследование в областной больнице показало: метастазы уже и в других органах. Так что постарайтесь ускорить свадьбу…

Иерусалимка теперь жила в лихорадочных приготовлениях к событию, какое бывает не слишком часто: восемь лет прошло с того дня, когда в кухне последний раз готовили свадебное угощение.

— Не кажется ли вам весь этот mariage несколько насильственным? — сказала Софи священнику. — На старости лет…

— Человек все в жизни должен испытать, — повернулся к ним Магиерка. — Кто ленится набраться опыта и ждет, что старость сама по себе принесет ему мудрость, отправляется на тот свет дурак дураком. Но как нам ее теперь называть? Королева Чардаша? Это могло бы не понравиться нашей пани Софи…

Софи махнула рукой, чинно пошла прочь; общаться следует только с ровней себе.

— Венчание в часовне, хорошо; но кто будет играть на органе? — спросила священника директриса, когда приготовления к свадьбе продвинулись еще на одни день.

— Как кто? Павлус! Он же всегда играет!

— Жених на своей собственной свадьбе?

Священник стукнул себя по лбу. Вот глупая башка, с каждым днем служит ему все хуже.

В городке есть регент-пенсионер! Он поедет к нему завтра же…

— А как насчет музыки? — взял слово Магиерка. — Наш Композитор, которым гордились бы дома ветеранов в половине Чехии, и чтобы у него свадьба да без музыки? Будь наша деревня немного поближе, мне только щелкнуть пальцами, и Ярабачек — тут как тут!

Сандра в своей прежней комнате готовила свадебный туалет — то самое черное, строгое платье, в котором она прошлой весной очаровала Маэстро.

— Я похудела. — Она повернулась перед своим большим походным зеркалом: в чемоданчике с гримом оно когда-то составляло неотделимую часть ее личной экипировки. — Может, есть у нас в доме бывшая швея?

Бабуся Крапкова сидела на постели, сложив руки на коленях, и с удовольствием следила за Сандриными приготовлениями к великому событию.

— Вы не знаете, как мне полегчало, — осмелилась она наконец сказать. — Все-таки порядок в этих делах перед Господом Богом должен быть…

— В каких делах? — захихикала Сандра с булавками в зубах. — С теми делами, что вы имеете в виду, я перед господом-богом давно покончила.

— Жалко мне опять вас лишаться, едва вы ко мне вернулись.

— Пусть не торопятся подселять к вам новую соседку. Если Композитор, не дай боже, будет ночью вести себя шумно, я к вам мигом вернусь!

Бабуся едва успела всплеснуть руками над этой дерзостью: что Бог соединил, то человек да не разлучает. Сандра поспешно вышла с платьем в руке; бабуся глядела ей вслед: да, уже не прежняя молодая походка…

Только язык у нее не стареет.

Jeden stříbrný, Praha, 1974.

Перевод Н. Аросевой.

Вокруг костра, обложенного камнями, на семи чурбаках сидело семеро. Начиналась ночь. Фиолетовое небо, сквозившее меж ветвей елей, потемнело, спустилось к самой земле, напоенной дождем. Дождь перестал; только время от времени тяжелые капли скатывались с веток, глухо шлепались в хвою, устилавшую землю. От мхов в похолодавший воздух поднимались испарения.

Самый высокий из семерых, седой, кожа да кости, Ондрей Чепурко, поднялся — как бы в три приема — и подбросил в костер охапку еловых веток. Казалось, огонь задохся — языки пламени сникли, не находя достаточно воздуха, мокрая хвоя тоненько пищала, плакала, серно-желтый дым повалил вверх. И вдруг в какую-то минуту загудело в огненной клети, и пламя взвилось до нижних веток старых елей, и ветки, обожженные прежними кострами, закачались, словно под ветром.

— Гержак, подкинь байку, — сказал Лацо Татар.

Трубка, элегантно подстриженные усики и благородные черты лица делали Гержака похожим на разорившегося графа.

— Да вы уже все знаете.

— Ладно, валяй.

— О пропавшем поляке?

— Ну хоть о нем.

Гержак, в засаленной охотничьей шляпе на голове, плотнее запахнул ватник.

— Получаем это мы наряд — опять работенка на среднем Менгушевском: кто-то видел, камни летят с горы, и человек с ними. Черт бы побрал туристов-одиночек, поляки это обожают. К месту пришли, уже темно — октябрь на дворе. Кричу, сигналю фонарем, стреляю из сигнального пистолета — ничего: только птаху какую-то спугнули, крикнула на скале. Ну, думаем, покойник.

— И кто заставляет этих господ гоняться по горам ни за что ни про что! — Ондрей Чепурко подбросил в костер полено, вырвался сноп искр. — Небось кто за пропитанием лезет, ни в жисть не упадет. Падал хоть один контрабандист?

— И еще сколько их падало, дед! — ответил маленький Матей Кисс, натягивая на голову пропаленную армейскую плащ-палатку, из тех, что продавали как списанные.

— Кой черт, не перебивайте!

Гержак подчеркнуто ждал, когда все замолчат.

— Дальше, — коротко бросил бригадир Лацо Татар.

— Ночь у костра — мало радости: одеял нет, температура минусовая, из камней матраса не смастеришь. С расстройства кричим, светом моргаем, по инструкции, шесть раз в минуту. Ничем-ничего, только очень далеко где-то, вверх от Лучивной, поезд пыхтит. Утром, только птицы проснулись, беремся за работу — хоть согреться малость. Четверо обвязались канатом, лезем по осыпи вверх под скалы. Тут Янко — в бинокль: «Вижу мешок!» Слава богу, на сей раз недолго возились. Но что это? Вдруг смрад такой, будто по башке стукнуло. Подходим, смотрим, глаза на лоб: остатки трупа, и не разберешь, кто. «Как это он со вчерашнего так успел?» — пошутил Ферко-носильщик. Ремни на рюкзаке порваны, в нем разбитая бутыль, последние следы спирта развеял давно ветер-поляк. Вот и все, господа: намедни трубку искал, а нашел потерянные очки.

— Нечего нас липовым чайком угощать. Давай про баб, — сказал Лацо Татар и проветрил голову, приподняв шляпу с широкими полями; в зареве костра блеснул совершенно голый череп — будто начищенный котелок.

— Кто занимается контрабандой спирта, тому всегда от спирта опасность, — заговорил дородный тракторист Хацар. — Особливо, когда метель или мрозна[46] погода. Потому как человек — такой сосуд, что еще хуже бьется, чем бутыль со спиртом.

Старый Ондрей Чепурко уже довольно долго беззвучно шевелил губами — все знали, это у него в голове формируется мысль. С кончика носа у него свисала, сверкая алмазом, капля.

— А как же турист? Ты про туриста не досказал!

— Турист, коли он свалился со стометровой скалы, а после самостоятельно ушел восвояси — это я называю характер. Кабы еще снег — я раз съехал с лавиной на пятьсот метров, с Сатаны, словно ведьма на помеле; но летом, по камням?

— Верно, гниет теперь где-нибудь этот турист, — заметил Матей Кисс; в плащ-палатке, натянутой на голову, он смахивал на бедуина-недомерка.

— Ясное дело, обследовали мы стену во все стороны, нашли только обрывок куртки на остром камне. Где падал, там и сям пятно крови, ну а самого — нигде.

Хацар беспокойно заерзал на сосновом обрубке. Это заметил Габор Браконьер.

— А ты б пожевал чего на сон грядущий, правда?

— А ты нет? — возразил Хацар.

Габор Браконьер встал, подтянул стеганые суконные штаны, все в глине. Отошел — одежда его слилась с темнотой леса, только круглую, почти без шеи, голову освещали отблески костра. Казалось — удаляется во тьму одна призрачная рыжая голова без тела.

В костре порой стреляло, как из ружья. Смолистые поленья с треском выбрасывали искры, будто раскаленные гильзы.

— Ты сказал, про баб будешь, — заметил Лацо Татар.

— Я не говорил, что буду про баб. Это ты сказал.

— Ладно, не кобенься, — с легкой угрозой сказал Лацо.

Вернулся Габор Браконьер, неся две рогатины из толстой проволоки и кролика, насаженного на прут от железобетонной арматуры. Кролика он положил на восьмой — гостевой — чурбачок (к бригаде захаживает в гости то лесник, то сам инженер Бородач). Вынул из кармана головку чесноку, из другого кусок запачканного сала. Охотничьим ножом Габор кое-как счистил с сала волокна табака и крошки, разрезал на тонкие ломтики, натолкал их в дырки, прорезанные в мясе. Потом обильно натер кролика чесноком.

Хацар с недоверием следил за его действиями.

— Готованьем[47] лучше б заняться Гержаку…

— Не может он враз рассказывать и стряпать. Или стряпать, или рассказывать. А то и другое враз он не может, — задетый, возразил Габор.

Вбив обе рогатины поленом в землю, он положил на них вертел с кроликом и стал медленно поворачивать. Капли жира шипели на углях, огонь в этих местах окрашивался красным.

Гержак сидел, сложив на коленях красные руки, и слегка раскачивался вперед-назад. Можно было надеяться, что он наконец начнет.

— Да что бабы… Довольно их лазало по горам. Больше — мадьярки, да еще немки. Но особенно графиня одна из Будапешта, как звать, не важно. Она всегда за два дня звонила к нам в контору, чтоб, значит, Гержак-бачи[48] никуда не подряжался — со мной, дескать, она себя чувствует в безопасности. Приезжали они из Будапешта на «даймлере». Старика своего, сердечника, оставит, бывало, в Гранд-отеле за коньяком — и прямым ходом в горы. Полчаса лезем вверх, темп приличный, она — ничего. Потом замедляет шаг и разговоры заводит. И такие, господа, разговоры, что уши горят, в глотке пересыхает, а под волосьями вроде мурашки ползают. Бывало, даже я ей говорил: передохнем малость, милостивая пани, эдак идти невозможно. Раз как-то идем, вдруг она как охнет, эта самая графиня, звать ее Этелька Гуттманн-Эстергази. Ногу, дескать, подвернула, и чтоб я ее понес. Ну, рукой за шею обвилась, стерва, как кобра, — а пахло от нее, честно скажу, получше, чем от этого кролика. Нет, плохо с ней было идти. — Гержак тряхнул головой, — Не то, чтоб тяжелая. Весила она, пожалуй, не больше волчицы, питалась-то больше порошками, чем галушками, бес ее знает, откуда в ней выносливость бралась: когда надо, бегала по горам что твоя ласка…

— Прибавь-ка перцу, черт, — оборвал рассказчика Лацо Татар. — Подумаешь, за шею — неужто хоть в штаны-то тебе руку не запустила? Кому рассказываешь, герлаховским аббатисам, что ли, про праздник тела господня?

— Перестань, — сказал взвинченный Кисс.

Он встал, отошел от костра, поправил на себе одежду и вернулся на место.

После дождя в лесу поднимались испарения, но пламя костра не подпускало к себе стену тумана. От семерых мужчин падали на эту стену гротескно увеличенные тени — будто семеро лесных великанов уселись в кружок под горой Рагулей…

— Раз зимой пошел я в горы с чешской супружеской парой: не застигнет ли метель? — продолжал увлекшийся Гержак. — На крутизне баба-истеричка затряслась, никак не повернет на лыжах. А ветрище! — дышать невозможно. Уговариваю ее, то так, то этак, наконец как рявкну диким туром, — села на задницу, губы синие, слезы градом, лучше, говорит, помереть мне тут. Влепил я ей пару затрещин — так словно отрезало. Выпучила на меня свои прекрасные глазки-миндалинки и пошагала как часы. Потом вечером мы с ее стариком две бутылки вылакали. «Пан Гержак, друг любезный, — обнимает меня, — как бы вы были нужны мне иногда в Праге»…

Лацо Татар опустил голову с выражением человека, примирившегося с судьбой, уперся локтями в колени, лбом в ладони.

Учителя до той поры вроде бы и не было у костра. Теперь он подбросил в огонь хворосту, вытащил пачку сигарет, спичкой чиркнул. Старый Чепурко возмущенно покачал головой:

— Служил бы ты у нашего князя, в минуту бы вылетел!

— Ну, чтоб вылететь в минуту, нет нужды у князя служить.

— Постой, не перебивай. Раз я своими глазами видел — загонщиком был и костер во время охоты поддерживал. Егерь у костра прикурил от спички, не от уголька. Спичку зажег, понятно? Ну, и моментально выгнал его князь, а ведь егерь был, каких поискать! — Чепурко как-то торжественно даже выпрямился, застегнул у горла рваное, некогда дорогое мохнатое пальто. И с той же торжественностью поднял, словно к присяге, руку, на которой не хватало двух пальцев.

— «Кто не бережлив в малом, для себя, не будет беречь и вверенное ему добро». Так сказал тогда князь тому егерю, слово в слово. А вообще-то справедливый он был хозяин, старый Гогенлоэ. Приезжал иногда в свой здешний замок из Мекленбурга; а уж раз в году обязательно катался по всей деревне. Ребятишки и мужики за коляской бегут, кричат «да здравствует пан князь», пан князь им дружески так ручкой делает, а камардин монетки разбрасывает. Спроси-ка под Муранем: до сих пор вся Яворина его добром поминает.

— Про графиню, — сухим тоном прервал старика Лацо Татар.

Гержак не спускал глаз с кролика. Габор поворачивал его теперь очень осторожно, чтоб жир разливался по мясу: ни капли не падало в огонь.

— Графиня, стерва, страсть любила пугаться и все требовала страшных рассказов. — Гержак, подкатив свой чурбан поближе к костру, протянул к огню ноги в промоченных башмаках. — Раз застала нас ночь на Коловом. Меня с Этелькой Гуттманн-Эстергази. С самого полудня ясно было, что этого не миновать: тащилась как улитка. Прибавьте шагу, милостивая, не то заночуем, говорю. «Mit jelent az — заночуем?» — спрашивает. Что, мол, означает? А означает это провести ночь у костра или в лучшем случае в хижине в Яворовой долине. И ваш пан супруг, возможно, свихнется от тревоги. А она: забота о моем муже в ваши обязанности не входит, а глаза у нее горят, как у рыси перед прыжком. Ну, ночь у костра — не для ее нежной заднюшки: ясно, довел я ее уже затемно до Яворовой. А как же костер, Гержак-ур?[49] — говорит. Что ж, костер, так костер, коли такое ваше желание. Разложил я костер, самому Яношику[50] под стать. Голодные мы, как волки в феврале, я съел остатки провизии, она проглотила кусочек ветчины и пирамидон — теперь, говорит, рассказывайте про самое страшное, что в вашей жизни было. Рассказываю; таращит она свои бедовые глаза на костер, и — давайте еще да еще. А туман пал, костер в этом тумане будто горшок вырезал, и мы — на дне этого горшка. Встаю хворосту подбросить, а сзади меня тень поднялась, как от медведя. Этелька вскрикнула, всеми жилочками трусит, я бы сказал, просто животный страх на нее напал. А я уж и не знаю, чего бы ей еще наврать. Вижу, над нами кедр, искривленный весь. Ну и говорю: знаете ли вы, мадам, что на этом самом кедре повесился когда-то молодой охотник от несчастной любви? И с той поры иногда является здесь его дух. Причем всякий раз, когда придут сюда влюбленные. А она: «Ну, стало быть, сегодня он не явится, ему сегодня здесь делать нечего». И немного погодя: «Оружие у вас есть?» — «Конечно есть», — говорю, и показываю ракетницу. «А что, — говорит, — будет, если в призрак выстрелить?» — «Кто же станет в призрак стрелять, коли он уже раз повесился?» — отвечаю. И ведь неглупая была баба, на четырех языках болтала, а что на кедрах не вешаются — не знала. Повеситься можешь на ольхе, на грабе, в крайнем случае на сосне, а на кедре никогда. Кедр, он, со своими ветвями, что во все стороны, как флаги, развеваются, — самое красивое дерево, и как-то не подходит к нему смерть. Кедр переживет любую непогоду в горах, самый сильный мороз и бурю, кедр и войну переживет: он вечен. И тот, кто хоть раз прошел по долине, а потом вверх в горы, где стелется по земле карликовая сосна да высятся одинокие кедры, — тот уж никогда не повесится. В этой тишине, с того места, где кедры растут, открывается такой вид — горы и синие тени леса на скалах — и нет на свете ничего прекраснее. Но графиня этого не знала.

— Ближе к делу, черт, — нетерпеливо перебил его Лацо.

— Какое же тут дело… Потом за хижиной где-то в лесу, сразу две совы заухали, с двух сторон, Этелька со страху ко мне кинулась, как в воду бросилась, ну и готово дело. Прямо там же, у костра; верно, икнулось в эту минуту графу Гуттманн-Эстергази в его Гранд-отеле, за картишками с коньячишком.

— О господи! — взвыл Матей Кисс и встал.

Глубоко дыша, он обошел вокруг своего чурбана и снова сел с таким видом, будто ненавидит Гержака.

— А что с ней потом стало? — подал голос Учитель, чей синий берет всегда ровной чертой пересекал лоб над самыми бровями.

— Правда, где она сейчас? — подхватил толстяк Хацар.

Гержак пожал плечами:

— С тех пор как у нас Словацкое государство[51], словно отрезало: больше не появлялась.

— Откуда ты знаешь, может, она теперь с твоим преемником шуры-муры разводит? Ты для нее уже староват стал… На пенсию пора! — торжествующе изрек Матей Кисс.

Гержак покачал головой, его красивые волнистые волосы эффектно блеснули серебром на висках.

— Две недели назад встретил я Белая, проводника из Смоковца, поспрошал про нее. Нет, даже и по телефону не звонила. Евреечка — может не по нраву ей вся эта германская сволочь, что к нам понаперла; у них ведь на лбу не написано, кто гестаповец, а кто нет. Но только расчудесно она трусила, змея этакая: а больше всего боялась духов удавленников.

Туман сгустился, плотной стеной окружил костер. Семеро человек были словно отрезаны от всего мира ржавой пеленой: круг света от костра — а дальше ничего нет. Где-то далеко в лесу хрустнула ветка. Олень? И огня не боится?

— Рассказывай еще, — сказал Габор Браконьер, подбросив в огонь охапку зеленой хвои.

Но сквозь гул пламени явственно расслышались шаги. Семеро мужчин замерли.

— Повесившийся охотник, — шепнул Лацо Татар, сорвал с головы шляпу и быстро обвел товарищей прищуренными глазами.

Улыбка застыла на губах Матея Кисса.

Шаги приближались, временами затихая на островках нерастаявшего снега. И вот из пелены тумана светлым пятном выступило худое лицо. Хацар, приоткрыв рот, указал на него слабым жестом. Пришедший остановился на грани света и тьмы.

— Кто таков? — спросил Лацо Татар.

— Мне сказали в лесной конторе, что я найду вас здесь.

— На ночь глядя?

— Я медленно шел.

— То-то подкрались как привидение… А что вам надо-то?

«У привидения, пожалуй, ветки под ногами не хрустнут», — подумал Гержак, но промолчал.

— Работу ищу. Мне сказали, вам, может, помощник нужен.

— Да помощник-то нужен… — начал было Ондрей Чепурко, но Лацо Татар строго глянул на него — я, мол, здесь бригадир и начальник, а ты не забегай вперед, когда разговор серьезный. Затем он окинул пришедшего испытующим взором: кепка, рюкзак за плечами… Под конец посмотрел ему на руки.

— Ты когда-нибудь лопату-то держал в руках? Лес валил?

— Лес? Нет, но, думаю, сумею.

Совершенно лысый череп бригадира как магнитом притягивал внимание ночного гостя. Лацо заметил это и надел шляпу.

— Откуда ты?

— В Братиславе работал.

— Чудно ты как-то по-словацки говоришь.

— Отец был чех. Я… В общем, в марте прошлого года велели мне выехать…

— Сволочи, — не выдержал Хацар. — Значит, в Чехию отправить хотели, немцам в пасть?

Человек отвел глаза.

— Раньше кем был? — осведомился Лацо.

— Служащим.

Лацо нахмурился.

Человек, одетый по-городскому, разглядывал одеяние бригадира. Края резиновых сапог Лацо из франтовства отвернул, так что они образовали манжеты, когда-то белые. Шею его обвивал пестрый платок, засунутый в вырез свитера из толстой овечьей шерсти. Только бесформенная, заплесневелая шляпа так же гармонировала с остальным нарядом, как дворец с соломенной крышей.

— Отчего же ты именно сюда? К черту на кулички? — буркнул Татар.

— Я горы люблю.

— Да что ж мы, братцы… Присели бы, говорю, с дороги-то, — произнес Ондрей Чепурко с некоторой робостью.

Господи, во времена князя Гогенлоэ служащий, чиновник был важной персоной! Ну и времена пошли: мужики рассиживаются у костра, а чиновник стоит перед ними чуть ли не навытяжку! Не ожидая одобрения Лацо, Чепурко встал, заскорузлой ладонью смел сор с восьмого чурбака.

— Помощник нам нужен, — с колебанием в голосе протянул Лацо Татар, когда человек в галстуке уселся. — Да только не всякий. Нам мужчина нужен.

— Работы я не боюсь. И филонить не в моих правилах.

— Только сами мы тебя принять не можем. Это дело инженера Бородача. Он внизу живет, при лесной конторе. Вдруг какое препятствие. Может, ты из тюрьмы сбежал.

Незнакомец вздрогнул. Пронзительно посмотрел на Лацо — и плечи его нерешительно опустились.

— Можно мне тебя… — Он показал глазами в сторону и встал.

Лацо обежал взглядом круг товарищей и тоже поднялся. Городской человек поджидал его: они вместе отошли от костра в сторону барака.

— Кажется, вы тут славные ребята, — начал пришелец.

Лацо остановился, как бы спрашивая, что дальше.

— И если нам вместе работать, лучше пускай все будет ясно. Верю — если я вам не подойду, вы дадите мне уйти, словно я и не приходил к вам.

Лацо отступил на полшага и в отсвете костра внимательно оглядел пришельца, с головы до туристских шнурованных башмаков.

— А ты ведь прямиком из Чехии. Так?

Худой человек испустил долгий вздох.

— Неделю назад границу перешел…

— Почему целый год мешкал? Другие перебежали сразу, как только вас Гитлер заглотал.

Человек нерешительно оглянулся на костер — отблески огня заиграли на его исхудавшем лице, создавая впечатление, будто он покраснел.

— Меня только недавно выпустили. Из Панкраца, — вполголоса ответил он.

— Что это — Панкрац?

— Гестаповская тюрьма в Праге.

— А, черт. За что попал?

— Знаешь, как сейчас в Чехии… — Незнакомец откашлялся. — Пустил переночевать парня, мы с ним в школе учились. А за ним охотились. Потом-то выяснилось, что я действительно ничего не знал.

Лацо Татар через шляпу почесал затылок, не сводя пристального взгляда со смутно различимого в темноте лица пришельца.

— Если Бородач тебя примет, работай с нами.

— А ты думаешь…

— Наверное. Бородачу тоже пришлось мотать из Братиславы… Мешок пока брось вон в барак.

Он даже не проводил новичка до барака, широким шагом вернулся к костру.

Вскоре подошел туда же и новичок, и встретила его уже совсем другая атмосфера.

— Здорово ты, поди, проголодался, — приподнялся с чурбана Габор Браконьер. — Потерпи малость, скоро готово.

И он стал быстрее поворачивать вертел.

Жар костра будто смягчил напряжение. Братиславский чиновник — это было бы не то. А так — другое дело.

— Еще немного, и кролик прожарится как следует, — пообещал Габор. — Ты только подожди! — Он положил руку на плечо негаданному гостю, словно опасался, что тот уйдет. — На-ка, покрути пока! — Габор передал вертел Учителю, а сам скрылся в тумане, в котором, отражая пламя костра, тускло поблескивало окошко барака.

— Знать бы, как тебя кличут, — намекнул Хацар.

— Мартином. А вас как?

— Моя фамилия Кисс. Матеем зови.

— Это — если его примут, — укоризненно остановил их Лацо Татар. — Все равно всех семерых он сразу не запомнит.

— Он уже принят! — вскричал старый Ондрей. — Люди нам нужны как соль! А этот нам подходит. Меня окрестили Ондреем, Чепурко.

Скрипнула дверь барака, вернулся Габор Браконьер с буханкой хлеба под мышкой. Он стянул кролика с вертела, разделал, безошибочно вонзая нож точно в те места, где кости соединяются в суставах. Отделив ножку, подал Мартину на куске хлеба.

— Угощайся, — промолвил он, вытаскивая из кармана плоскую фляжку. — Ешь, сколько влезет.

Все смотрели, с каким аппетитом Мартин ест. Ондрей Чепурко даже жевал вместе с ним пустым ртом.

— Небось в кутузке такого не едал, а? С чесночком! — сказал Кисс.

— Нет.

— А семья у тебя какая-нибудь есть? — спросил Гержак.

Мартин пристально посмотрел на него, перестав жевать.

— Нету, — ответил.

— Это хорошо, — шутливо сказал Гержак. — А то, если жена в Праге — ты бы с воскресенья-то дай бог к четвергу на работу поспевал!

— Как это можно, к четвергу! — с упреком сказал Ондрей.

Это развеселило Лацо Татара; насмешливо показав на старика рукой, он улыбнулся впервые за весь вечер. Кисс посмотрел на Чепурко, постучал пальцем себя по лбу и сострадательно сложил ладони.

— Хватит подбрасывать. — Лацо задержал руку Хацара, собиравшегося положить полено в огонь.

— Переночевать мне где найдется? — спросил Мартин, покончив с едой.

— Барак на десятерых: три койки не заняты. Только одеял мало, — ответил Учитель, и его круглые очки, похожие на те, что носили в прошлом веке, сверкнули желтым отблеском. — Сегодня дадим тебе, а завтра в конторе получи на себя. И сапоги, если своих нет. Без сапог ты тут пропащий человек. Бывает, дожди льют восемь суток в неделю.

— Расскажи, как там в протекторате, — попросил Гержак. — Про Прагу чего-нибудь. Немчура свирепствует? А то мы тут неделями газет не получаем. А и получаем, так о Праге мало пишут.

— Много норвежских судов ушло в Англию. Немцам в Норвегии почти ни одного не досталось. Да вы это и так знаете, — сказал Мартин.

— Ты о бабах давай. Какие в Праге девки, — потребовал Лацо, засовывая выбившийся конец платка в вырез свитера.

Мартин недоуменно перевел взгляд с одного на другого. Он устал с дороги, наелся, от костра шло тепло — ему казалось, он уснет сидя.

— Что он может знать про баб, когда за решеткой сидел! — сжалился над ним Хацар. — У него вон глаза слипаются, пускай выспится.

Все согласились с этим, встали. Чепурко зачерпнул полное ведро воды из бочки у барака, стал заливать огонь; костер яростно зашипел, столбом повалил желтый вонючий дым.

— Запомни на будущее, — Ондрей отвел Мартина в сторонку, будто сообщал какую-то тайну. — Ночью может ветер подняться — и вот тебе беда. Чтоб ты знал, я тут единственный, кто с рожденья в лесу работает. — Он понизил голос. — По происхождению княжеский лесоруб в поместье нашего пана Герберта Рудольфа Гогенлоэ.

— Тебе он не кажется каким-то странным? — спросил Гержака Лацо Татар перед тем, как войти в барак.

Гержак достал пачку сигарет. Лацо, не ожидая приглашения, взял одну — последнюю перед сном.

— Всяк таков, каков он есть. Может, и мы ему кажемся странными.

— Только нам ведь не все равно, кто у нас в бригаде. И о бабах говорить не хотел.

— Может, заговорит и о бабах, как выспится.

Тут Гержак толкнул Лацо локтем, указывая на подходивших Мартина с Ондреем.

А потом Мартин лежал навзничь на койке. Под головой — жесткая подушка, набитая сеном. Сено издавало сильный, терпкий запах, оно пахло горным солнцем и сосновой смолой. «Усну в десять секунд», — с облегчением подумал он.

Темнота вокруг все еще была полна звуков: сухое шуршание сена в тюфяках; скрип двухъярусных деревянных коек; покашливание засыпающих. Временами где-то за головой Мартина тихонько брякала цепь: в крошечном стойле помещалась лошадь по кличке Каштан, об этом успел сообщить ему Ондрей Чепурко.

Кто-то захрапел: Мартин пришел в ужас. Еще студентом, в общежитии, он сменил из-за этого трех товарищей по комнате, да и тогда его угнетало присутствие другого человека. Сегодня-то заснет, а что будет завтра, и послезавтра, и дальше?

Он лежал на спине, под закрытыми веками мелькали желтые и красные языки пламени. Всего несколько дней назад — разноголосица автомобильных гудков, скрежет трамваев, надушенные женщины и немецкий смех, неоновые огни, толпа… Словно вчера все это — и вот сегодня за головой брякает цепью лошадь.

Мартин провалился в тишину, заряженную отсутствием звуков, необходимых, чтобы городской житель чувствовал себя нормально. А тут лошадь за стеной. Сквозь щели в досках проникает запах лошади. Я чуть ли не в стойле.

Снаружи где-то, совсем близко, жалобно вскрикнула птица. Сыч? Козодой? Откуда знать человеку из города.

В следующее мгновение он уже спал.

Из-за поворота дороги вынырнула тесовая крыша, потом открылись два окна в узкой торцовой стене бревенчатого дома лесника. До вечера еще далеко — но по пятам Мартина с гор в долину валился синий мрак. Поднялся ветер, напоенный пресным запахом талого снега. Высосал из канавы кучку прошлогодних листьев, погнал по дороге — большой крутящийся волчок.

На западе густела тяжелая туча. Где-то за гребнями гор забормотал гром: первая весенняя гроза.

Дом стоял тихий, на травке перед входом попискивали гусята, желтые, как одуванчики. Не обращая внимания на злобное шипение гусыни-матери, погнавшейся за ним с вытянутой шеей, Мартин постучал в приоткрытую дверь. В доме что-то треснуло. Мартин вошел и громко поздоровался, но ответа не получил. Дверь в комнату тоже стояла полуоткрытой; Мартин нерешительно заглянул.

Его поразил мольберт: стоял посреди комнаты, накрытый парадной скатертью с бахромой. Мартин обвел взглядом стены: увешаны картинами в самодельных рамках. Охотник целится в кабана с клыками, как у мамонта. Старая дама в кружевах оцепенело сидит на стуле. Та же дама в профиль — с высоким, слишком молодым бюстом, в волосах испанский гребень. Кобальтово-синяя лиса на слишком коротких ногах нерешительно сует лапу в капкан.

За спиной неслышно открылась дверь из соседней комнаты.

— Кто вы?

Мартин быстро обернулся; в двери — старушка, старается держаться прямо, из глаза, затянутого бельмом, выкатилась слеза. Мартин узнал даму в кружевах и с кастильским гребнем.

— Я за чемоданом.

— За каким чемоданом?

— Вчера вы разрешили оставить его здесь на время. На тот случай, если не договорюсь насчет работы там, в горах.

Старушка, моргая, недоверчиво смотрела на него снизу вверх.

— Какой-то вы нынче другой.

Мартин оглядел себя — он был уже в рабочем костюме.

— Может, потому, что вчера я не побрился с дороги.

Она с сомнением разглядывала его склеротическим взглядом.

— Я еще говорил вам, что знаком с Аран… с Альжбетой, — помог ей вспомнить Мартин.

— Со свояченицей Штево? Она приезжала к нам три года назад на пасху. Всего-то один раз.

Старушка, в своем сомнении, постучала в пол сосновой палкой.

Одна картина висела криво. Мартин подошел поправить — и в тот же миг дом содрогнулся от страшного треска: молния ударила совсем рядом; картина упала у него из-под рук. Старушка вскрикнула, дважды перекрестилась. Гром, захлебываясь, раскатился над самой крышей, грохот его, отражаясь от крутых склонов гор, длился нескончаемым эхом.

— Что вы наделали!

— Я… я даже не дотронулся. Как ударило…

Старуха в ужасе прижимала к провалившимся губам желтую ладонь.

— Это предвещает смерть… — глухо выговорила она.

— Чью смерть?

— Того, кто на картине. Всегда — того, кто на картине.

Мартин осмотрел дырку от выпавшего гвоздя, в смущении поднял картину с полу, прислонил к стене.

— А кто это?

— Штево знает. Какой-то странник. — Она украдкой глянула на мешок Мартина, лежавший на стуле. — Какой-то странник с мешком.

В сенях послышался стук деревянных подметок: вошла молодая женщина, толстая черная коса обвивала ее голову. Она внимательно оглядела гостя.

Мартин назвал себя.

— А я про вас уже слышала. Вчера, когда вы заходили, я в городе была.

— Я знакомый вашей сестры Аранки.

— Мою сестру зовут Альжбетой.

— Ей это имя не нравится. Она называет себя Аранкой.

За окном еще больше стемнело. Долину придавил какой-то гнет — быть может, так казалось потому, что ветер, раскачивавший ели за домом, внезапно стих.

— Он сбросил картину, — сказала старушка таким тоном, словно была одна с Юликой, и показала на голую стену.

Мартин, встретив взгляд Юлики, покачал головой. Она молча подошла к стене, сняла деревянный башмак и забила им выпавший гвоздь; повесила картину. Мартин отметил, что нога у нее красивая, тонкая для деревенской женщины.

— Хотите молока?

Он кивнул. Юлика вышла, за ней проковыляла и старуха. Суковатая палка ее стучала по кирпичному полу сеней.

Мартин поддался искушению разглядеть другие картины. Традиционные лани под березками — а луна вырезана из золотой фольги и наклеена на холст. Последняя картина казалась только что оконченной: олень с огромными ветвистыми рогами пьет из бушующего моря.

Юлика вернулась, обошла мольберт, поставила на стол кружку молока, положила нож и буханку хлеба. Гром прогремел уже дальше, склоны гор перекидывали отголоски, словно гневно перекликались друг с другом.

— Начало апреля, и уже такая гроза.

Юлика только теперь как следует разглядела гостя. Грозовой сумрак углубил тени усталости на его изжелта-сером лице — у Мартина был вид человека, перенесшего тяжелую болезнь. Юлика опять вышла, принесла на тарелке масло.

— Значит, это Альжбета в Праге дала вам наш адрес?

— Она часто о вас рассказывала, — ответил он, но прозвучало это не слишком убедительно.

— И вы… с ней…

Мартин отвел глаза.

— Только — как же вы сюда-то добрались? Ведь граница больше года как…

— Я уже больше года живу в Братиславе, — перебил он ее.

— Стало быть, с тех пор вы не видели сестру?

Мартин молча принялся за еду. Юлика подсела к столу, наблюдая, с каким аппетитом он ест.

— А вы похожи, — сказал он вдруг, перестав жевать и пристально заглядывая ей в глаза.

Юлика отрицательно покачала головой.

— Альжбета красивее. На масленицу парни больше всего увивались вокруг нее. Два раза ее выбирали королевой красоты. А как она танцевала!

— И до сих пор танцует… — глухо пробормотал он.

— Что вы хотите сказать?

— В театре. Вроде театра.

— А я-то и не знала… Она ничего не писала об этом. Да и всего-то раз только написала два слова родителям, даже адрес свой забыла указать. Правда, я и сама давно дома не бывала… Почему вы уехали из Братиславы?

— Захотелось на свежий воздух.

В окна забарабанил дождь, ели на картине стали почти не видны, только большая золотая луна из фольги сияла в потемневшей комнате.

— Но вы же там где-то служите?

— Я нашел работу здесь, на Рагуле.

Юлика удивленно подняла брови:

— Так скоро?

— Вчера ваша мама мне посоветовала.

— Мать Штево, — поправила Юлика. — Значит, у татаровцев? — все еще удивленно уточнила она. — И думаете, такая работа — для вас?

— Почему бы нет?

Она коснулась взглядом его изможденного лица и словно уловила в его глазах признаки изнеможения.

— Плохо нынче с людьми обращаются, ах боже! — сказала тоном человека, имеющего об этом представление, и озабоченно выглянула в окно, через которое видны были горы, срезанные плоскостью низких туч. — В феврале страшный ураган прошел, люди говорят, двадцать лет такого не бывало, — прибавила она, несколько смешавшись. — А то, что не тронул ураган, доконал мартовский гололед. Теперь бригада Татара строит там шоссе к поваленному лесу. Вернее, какое там шоссе — просто дорогу для грузовиков. Здесь, в горах, мало дорог. Вообще такая глухомань — прямо медвежий угол… Да что я говорю, вам, поди, татаровцы все уже рассказали.

Где-то на ближнем склоне предостерегающе прокричала красношейка. Юлика прислушалась к ее высокому голосу. Очень далеко что-то бухнуло — коротко, не отдаваясь в тучах.

— Это не гром. Видно, опять татаровцы не хотели ждать подрывника… Еще молока выпьете? — Юлика опять так же обошла мольберт, в дверях обернулась. По лбу ее пробежала тень. — Вы Альжбету как-нибудь… обидели?

— Нет, — не сразу ответил он.

В каком-то замешательстве он встал, подошел к окну, наискось исполосованному следами дождевых капель. «Дезидер Горегронский, 1940» — значилась подпись на картине с оленем, пьющим из моря. На всех картинах обе буквы «о» в подписи были сплошь закрашены — как если бы художник небрежно подписывался кистью.

Юлика поставила на стол фаянсовый расписной кувшин с молоком. На ногах у нее были теперь нарядные туфли. Она заметила, как усмехнулся Мартин, глядя на картину.

— Так Штево подписывает свои картины…

— Вас он никогда не писал?

— Никогда.

Разговор увяз.

Наконец, справившись со смущением, Юлика заговорила:

— Вы жили в Праге, стало быть, знаете свет… Как по-вашему, это хорошие картины?

— Откровенно или вежливо?

Она нерешительно пожала плечами.

— Если б по этим картинам было видно, что их писали просто для собственного удовольствия, — все было бы в порядке.

Щелкнула дверная ручка, оба оглянулись: на пороге стоял лесник.

— Этот пан… знакомый нашей Альжбеты. Привет от нее привез, — сказала Юлика.

Лесник словно не заметил протянутой руки Мартина. С плаща его стекала вода, из-под плаща видны были ноги в одних шерстяных носках. Мрачный, он прошел в смежную комнату, оставив дверь открытой. Мартин посмотрел на Юлику: слыхал лесник его отзыв или нет?

— Кто опять хозяйничал на моем столе?! — раздался из смежной комнаты грозный голос. — Маменька! Сколько раз повторять, что на моем столе ничего трогать нельзя! — Вероятно, мать прошла в ту комнату из кухни. — Ничего не трогать, не перекладывать, сто раз вам повторять, что ли? Будто не знаете, у меня тут служебные бумаги!

— Ничего я не трогала. Так только, немножко… пыль стерла…

Через открытую дверь глядело на Мартина со стены непримиримое лицо Андрея Глинки[52].

— Лес теперь — наша валюта! А вы знаете, что в немецком посольстве в Братиславе есть даже атташе по лесу?

Юлика коснулась Мартина робким взглядом, на лбу ее углубилась морщинка.

— Нынче, маменька, не те времена! — выкрикивал лесник, — Секретные служебные инструкции! Это не ваше бабье дело, вы, бабы, знайте свою плиту и не суйте нос в дела, которые вас не касаются и которые вы даже понимать-то не можете! Бабе до науки — все равно что курице до истребителя или козявке до галактики! — Он все повышал голос. — Я запрещаю в мое отсутствие прикасаться к моему столу!.. Так — а теперь, что там за человек? — Лесник показался в дверях.

— Он из Братиславы приехал. А раньше хорошо знал нашу Альжбету. Работу здесь сыскал, — ответила Юлика, подавая мужу домашние туфли.

Лесник покосился на руки Мартина.

— Что ж вы в Братиславе-то работы не искали?

— Кажется, это мое дело.

— Раз вы ищите работу на моем участке, значит, это и мое дело.

— Инженеру Бородачу нужны люди, — нахмурившись, вставила Юлика.

— Эта работа не для вас. С такими руками-то.

— Я никакой работы не боюсь.

Лесник подошел к мольберту, откинул скатерть, недоверчиво посмотрел на незаконченный холст, потом на Юлику и снова завесил картину.

— Альжбета осталась в Праге, Штево. Навсегда, — сказала Юлика.

— А нельзя ли в другом лесничестве? Может, устроитесь где-нибудь еще? Или туннель у Маргецан. Там принимают всех без разбора. Стройка государственная, премии так и сыпятся. На восток дорога-то.

— Да мне бы хотелось где поспокойнее. Впрочем, я уже договорился в лесной конторе.

— Так бы сразу и сказали.

— Штево, он говорит, Альжбета стала танцовщицей в каком-то театре…

Лесник подошел к окну, открыл его, глянул на небо.

— Дождь перестает.

— Еще молока? — предложила Юлика.

— Благодарю. Пойду я.

— Под дождь? Подождите, пока перестанет.

— Спасибо за угощение.

— Счастливо, — сказал лесник.

Юлика вышла с Мартином.

— Досадно, что ваш муж меня слышал, — вполголоса проговорил тот, словно они с Юликой союзники. Он подал ей руку, Юлика слабо пожала ее. И оба разом оглянулись: в дверях стоял хозяин дома.

— Так что счастливо, — буркнул он, глядя на ноги Юлики в нарядных туфлях. — Куш, Казан! — крикнул он на дворового пса, так и рвавшегося с цепи.

Мартин шел, весенний ветер рябил лужи, по их поверхности быстро проплывали отражения взлохмаченных туч. Высокий лесистый гребень вдали замыкал горизонт, поднимаясь на восток к Рагуле. Под самой ее вершиной светились сквозь облака колонны известняковых скал, разделенные черными жерлами высоких пещер. От придорожной канавы поднимался медовый запах белокопытника.

Долина постепенно сужалась, к дороге приблизилась горная речушка, мутная, бурливая; с обновленной после грозы силой вода тащила камни, откладывая их в тихих заводях. Лес дышал резкими запахами ранней горной весны.

В окнах потемнело — на первом пути со скрежетом остановился паровоз. Бабенки в платочках кудахтали вокруг стола над утренней похлебкой, их пышные юбки закрывали ножки стульев. Какой-то человек в углу, уткнувшись в согнутую руку, досыпал после утомительного ночного путешествия. Репродуктор на перроне хрипел что-то насчет того, чтобы какой-то машинист куда-то явился.

— Тоже поезда ждете? — Толстяк поднял от рюмки рому огромную круглую усатую физиономию.

— Автобуса! — гаркнул Лацо Татар, чтобы перекричать скрежет паровоза — тот в эту минуту тронулся, шумно отфыркивая пар в самые окна буфета. На подножке стоял сцепщик со свистком в зубах.

— Выпьем? — предложил толстяк; буйная синеватая щетина доходила у него до самых глаз.

— Ладно, выпьем, — согласился Лацо Татар, сердито оглядываясь на проклятый паровоз, который свистел так, что глаза закрывались. Лацо Татар единственный во всем станционном буфете был в шляпе, что отнюдь не производило впечатления на официанта, стоявшего с отсутствующим видом.

— Пан главный! — Толстяк ткнул в воздух два пальца с трауром под ногтями. — Далеко едете? — спросил он Татара.

У толстяка было смуглое лоснящееся лицо — видно, какой-нибудь цыган подмешал тут своей крови.

— Да не очень далеко, — отвечал Лацо, уставившись на дверь: вошла деревенская, кровь с молоком, девушка.

Лацо моментально подвинул стул, приготовляя ей место рядом с собой, стул зацепился за ножку стола, тогда Лацо поднял его за спинку как перышко. Однако девица села за свободный столик.

Дверь на пружинах распахнулась от толчка ногой. Видно, своеобразный жест двумя пальцами толстяка имел совершенно определенный смысл: бледный официант поставил на стол подносик с двумя большими рюмками рому.

— Чокнемся? — спросил толстяк.

— Ладно, — сказал Лацо и оглянулся на девушку.

— Kedves egészségedre![53] — произнес толстяк, чокнулся, опрокинул в рот содержимое рюмки и накрыл голову ладонью правой руки.

— Ваше здоровье, — сказал Лацо.

Репродуктор прохрипел предупреждение: по третьему пути пройдет скорый.

— По торговым делам? — спросил толстяк.

— Нет, — сказал Лацо и подозвал официанта, кивнув на облитый подносик.

Почти в ту же минуту официант поставил перед ним еще две большие рюмки рому. Лацо, уцепив официанта за лацкан пиджака, шепнул ему что-то на ухо. Невыспавшийся официант принес ром и одинокой девице. Та стала недоуменно отказываться, а официанту было все равно: он безучастно показал глазами на стол Лацо. Тот поднял рюмку и поощрительно улыбнулся девушке. Она отрицательно замотала головой, плечи ее чуть-чуть сжались; она отпила малиновой воды.

— А ну ее, эту телку, — сказал толстяк. — Чокнулись?

— Отчего же, — сказал Лацо. — Чокнулись.

— Kedves egészségedre! — сказал толстяк и залпом осушил рюмку. Поставил ее на стол и снова возложил руку себе на макушку.

Спящий в углу, запрокинув голову, громко захрапел. Официант, проходя мимо, тряхнул его за плечо, но будить не стал.

— А если не по торговым делам, то — как? — спросил толстяк. — В своем роде ведь все — коммерция.

— Ездил в районную комендатуру по набору пополнения, — подчеркнуто точно ответил Лацо.

Толстяк кивнул с понимающим видом.

— А такое видал? — Он положил на стол патентованный карандаш.

— Такое я тысячу раз видал, — небрежно глянул на карандаш Лацо. — Ну, здорово я им врезал. Господам военным.

— Такого ты ни разу видеть не мог. Выпьем?

— Отчего же. Выпьем. Я им говорю: чтоб мне, да на военные сборы? Это сейчас-то? Я занят на строительстве важного государственного объекта. Так что хоть на голову становитесь!

— Kedves egészségedre!

— Твое здоровье, приятель. Осторожней, рядовой запаса, говорит старший лейтенант. После последних сборов вас таскали к прокурору, ведь и по сей день не закончилось то дельце насчет пропавшего оружия, так что осторожней. Это вы осторожней, пан старший лейтенант, говорю: это меня-то к прокурору за то, что у вас бардак на складе оружия? — Лацо уставился на толстяка, который опять положил ладонь на свои курчавые волосы, словно только сейчас заметил этот обряд.

В буфет вошли два дежурных гардиста[54], револьверы в кобурах. Важно прошествовали между столиками.

— На страж![55] — выкрикнул толстяк, взбросив к плечу ладонь.

— На страж, — удивленно пробормотали в ответ гардисты. От дверей они подозрительно оглядели Лацо с соседом, вышли.

Репродуктор объявил о прибытии поезда, бабенки в бесчисленных юбках суетливо засобирались.

— Не твой поезд? — обеспокоился Лацо.

— Мой, но на это насрать. Такого карандаша ты видеть не мог.

— Баба в купальнике. Ну и что?

Толстяк с заговорщическим видом привлек Лацо к себе. Наклонил карандаш, купальник красотки спустился до пояса.

— Вот это да! — Лацо проглотил слюну. — Дай-ка! — Он взял карандаш, а на красавице уже совсем ничего нет. — Христе боже, друг!

Лацо, с шумом отодвинув стул, воззрился на девушку за свободным столиком.

— Из Америки, от братана. Он на той фабрике работает, где это делают. Мировая новинка. Такого карандаша, может, во всей Европе нет. А в Словакии и подавно. Брат прислал всего пять штук. Две остались.

— Так что, говорю, пан старший лейтенант, это вы осторожней. Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна на двух вальцах так и свистят вниз, как молния, а внизу куча песку, чтоб не разбились вдребезину. Один канат вместо четырех пар лошадей, так что осторожней, пан старший лейтенант.

— Не ори так, приятель, выпьем лучше. Я тебя люблю. А моя старуха глупая кляча. Тощая дура, кляча, ее на живодерню, и то из милости. Пан главный!

— Дай. — Лацо вырвал карандаш из рук толстяка, отошел к окнам на противоположной стороне буфета, где было светлее. И долго торчал там, между двумя занятыми столиками, в своей засаленной шляпе, восхищенно переворачивая карандаш и не обращая никакого внимания на то, что толкает при этом сидящих за столиками.

— Я их так отделал, господ военных, что моргать не поспевали! — крикнул он толстяку через весь зал. — На сборы, это сейчас-то, а поваленный лес короед сожрет!

Шумно протопав к столику девушки, он опустился на стул рядом с ней. Стал уговаривать ее выпить рому, она отнекивалась, тогда он обхватил ее своей огромной ручищей за плечи и показал, как легко теряет купальник красотка на карандаше.

— Пан главный, счет! — пискнула девица.

— Брось ты эту курву. — Толстяк, взяв Лацо за руку, увел его от девушки — ему не понравилось, что тот насильно заставлял ее пить, причем облил ей блузку. — Выпьем лучше! — он поцеловал Лацо в обе щеки.

— Больше не буду, — сказал Лацо. — Мой автобус уходит.

— Твой автобус уходит? — обиделся толстяк. — А мой поезд не ушел? Не выпьешь со мной — по шее получишь! — И он замахнулся, его горло, стиснутое пропотелым воротничком, потемнело от прилива крови.

— Господа просили счет? — Официант мигом очутился перед ними. Из кухонной двери пахнуло подгоревшей подливкой.

— Пополам, — сказал Лацо. — Козел он, этот старший лейтенант! Три вшивых звездочки, а воображает, будто кого…

— Нет! — крикнул толстяк. — Я тебя пригласил, верно?

— Пополам, — стоял на своем Лацо.

— Пятьдесят три семьдесят. — Официант поставил на стол последние две рюмки рому и положил листок со счетом. Толстяк рылся в своем замызганном бумажнике. Лацо выложил на стол три десятикроновых бумажки.

— Пятьдесят три семьдесят, — безучастно повторил официант и зевнул, не разжимая челюстей.

Толстяк все копался в бумажнике, вращая своими огромными глазами с коричневатым белком. Нашел монету в пять крон, величественным жестом сунул ее обратно.

— Тогда давай карандаш, — сказал Лацо и выложил еще две десятки.

— Карандаш стоит сорок крон, и потом я сказал — пополам, дружище. Такой карандаш — вещь в Европе еще неизвестная.

— Не бери на пушку резервиста! Я военного прокурора чуть до инфаркта не довел, и все-таки ничего он не мог доказать. Вон стоит мой автобус.

— Сорок крон, — сказал толстяк. — Черт возьми, не люблю торговаться: пригласил я тебя на рюмку или нет? Такого карандаша еще не видывали в нашем христианском государстве.

— Тогда так отдай.

— У меня только два осталось, не отдам.

— Мне этот карандаш позарез нужен, пойми, друг! Должен я его заполучить, хотя бы убить тебя пришлось. Три десятки за карандаш — во как хватит. И еще неизвестно, долго ли эта девка вообще будет раздеваться. А тогда что? Только и останется, что просто писать им. — Он положил шестую десятку на облитый подносик. — Видишь автобус? — Он повернул упрямую голову толстяка к окну. — Этот автобус не вечно там будет стоять! А я работаю на объекте государственной важности…

Тут Лацо изумленно смолк: на той стороне площади он увидел «татру» Бородача. Около машины стоял сам инженер, разговаривая с Мартином. «Откуда здесь взялся Мартин?» — шевельнулась мысль в затуманенном мозгу Лацо.

— Чего это у них друг с дружкой? — вслух произнес он.

Бородач отпер машину, Мартин сел рядом с ним. «Татра» укатила, разбрызгивая лужи.

— Ну и барин затесался в нашу компанию, — пробормотал себе под нос Лацо.

Толстяка это не интересовало.

— Здорово ты меня обвел, резервист! Таскал бы уж лучше свои бревна с Груня лошадьми… Таких дураков, как я, только ленивый не облапошит…

Он поднялся с обиженным видом.

Деревенской девушки уже не было за столиком, но рюмка рому стояла нетронутая. Толстяк устремился к ней, кинул себе в глотку оставленную порцию, на Лацо он больше не оглядывался. Выходя на перрон, так двинул плечом в дверь, что в зале все дрогнуло.

Инженер Бородач вошел в комнату, коротко обнял Иоланку за плечи:

— До свиданья, милая. До вечера.

Иоланка выщипывала пинцетом брови перед высоким трюмо.

— Куда ты?

— На Рагулю.

— А я думала — в Братиславу.

— Со штативом и нивелиром-то? Это платье тебе к лицу, Иоланка.

— Чего-то мне хочется. А чего — не пойму.

Инженер, не зная, что на это сказать, выглянул в окно. Оно все было заполнено одним цветом: слитным зеленым цветом леса.

— Хочешь, поедем со мной?

— Господи, куда? На Рагулю?

Он промолчал.

— А я поняла, чего мне хочется: малюсенький такой бутербродик с маслом и черной икоркой. И один-единственный бокальчик шампанского.

— Не съездить ли нам в субботу в Братиславу?

— Прекрасно. В воскресенье с утра наведем красоту и отправимся в «Карлтон» кофе пить, словно какой-нибудь дяденька из Середа, приехавший покутить в, столицу… И потом четыреста километров трястись обратно… чтоб к семи утра на работу… В лес.

— Нелегко тебе, милая, — вздохнул Бородач. — Да и мне тоже. Но я не виноват, так уж получилось.

— Я ведь тебя не упрекаю. Просто сказала, что хочется чего-то… Могу же я чего-то хотеть. Точно так же, как и не хотеть. Скажем, вечно слушать визг циркулярной пилы. Или, когда пила не орет, слушать эту тишину. И видеть Адольфека. На каждом шагу попадается мне Адольфек.

— Он не виноват, что любит тебя.

— И я не виновата, что меня все раздражает!

— Не так громко, милая. Нынче ведь не знаешь, кто может… — Он кивнул головой в ту сторону, откуда, через коридор, из конторы доносился треск арифмометра. — В конце мая отвезу тебя к маме. Поживешь в Братиславе недельки две. А на сегодня даю тебе совет: посмотри-ка в зеркало, как тебе идет это платье! Какая у тебя в нем фигура!

— Фигура у меня и без платья.

— Нет, право, оно превосходно.

— Благодарю. Только скажи еще, кого мне им ослеплять? Адольфека?

— Ты нравишься не ему одному, но, например, еще и мне. Ну, пока, дорогая. Постараюсь вернуться пораньше.

Выйдя на опушку, Мартин остановился. Дом лесника стоял тихий, словно вымерший. Будка Казана казалась пустой.

Скрипнула дверь, из сеней донеслась перебранка двух голосов. Потом, ковыляя, вышла из дому мать Ткача с узлом в руке, под мышкой — деревянный валек, пест. Она еще крикнула что-то в дверь и захлопнула ее за собой. Побрела за дом к речке, туда, где, выше по течению, была глубокая заводь.

Клочком травы Мартин вытер запылившиеся ботинки и неторопливо двинулся к дому, за спиной старухи.

Юлика широко открыла глаза, удивленно подняла руку к горлу. Обеспокоенно оглянулась в сторону речки — старуха на берегу развязывала узел.

— Как?.. Вы?.. Но разве Штево не приходил к вам?

— К сожалению, приходил.

— Почему — к сожалению?

— Потому что лишил меня повода прийти сюда.

— А вы все-таки пришли.

— У меня есть другой повод.

Юлика поколебалась.

— Входите же… Ничего, если мы в кухне посидим?

— Отчего же? А то еще опять раскритикую картины…

Через раскрытую дверь он увидел на стене комнаты новое полотно: святой Алоисий с белоснежной лилией в руке, лицом похожий на Ткача. Юлика не расслышала последних слов Мартина — она тревожно глядела в окна. У заводи мелькал валек в руках старухи.

— Будто нельзя было оставить до понедельника эту мелочь — нет, непременно в воскресенье понадобилось стирать… И знает ведь, что я бы завтра… — Лицо Юлики все еще было красно после ссоры. — Ах, да что это я вам говорю-то, простите…

Она села так, чтоб видеть в окно и берег речки, и дорожку из леса.

В наступившей тишине громко тикал на столе будильник.

— Ваш муж в лесу?

— А может, в трактире.

— С собакой-то?

— Он иногда берет с собой Казана. Никогда не знаешь, куда он на самом деле отправился.

Юлика зажгла спиртовку, набрала воды из ведра. На стене у окна висела мандолина с двумя лентами. Стекло тихонько задребезжало — над лесом пролетел самолет. Юлика села, проводила его взглядом, пока он не скрылся за горой. Осталась после него сиротливая тишина.

— А муж у вас жутко ревнивый, правда?

Юлика не ответила.

— А, собственно, что вам Альжбета…

— О вашей семейной жизни — ничего.

На берегу росла кучка разноцветного белья. Из леса донесся резкий птичий крик: сойка извещала о какой-то опасности.

— Почему вы в воскресенье не ездите в город? — спросила Юлика.

— А что там хорошего?

— Ну, там есть кино, и вообще… Мне бы ваши возможности — все время ездила бы. В мире ведь столько интересного… А мужчины могут почти все, что задумают…

— Например?

— Например, хотелось бы мне увидеть огромный орган. В одном польском городе есть огромный орган, я читала. И когда на нем играют, апостолы выходят к тайной вечере, ангелы поднимают иерихонские трубы и ясно так трубят, а под конец Иисус Христос возносится на небо. И со всех сторон — разноцветные огни, и орган играет… Вот это я хотела бы увидеть. Чашечку кофе? Или чаю?

— Чаю.

— А в Индии есть такой храм, с башнями на каждом углу, его построил царь из великой любви к жене. Четыре башни до неба, такая великая любовь… Или сесть в самолет, пролететь над нашим краем, увидеть под собой Минчол, и Рагулю, и наш дом, и лететь, лететь — туда, где стоит тот храм, полный драгоценностей, построенный из великой любви к женщине…

Юлика встала, убрала мужнин носок, натянутый на штопальный гриб.

Будильник громко тикал в тишине, казалось, навечно застоявшейся в этом уединенном жилище. Руки Юлики, сложенные на коленях, выразили беспокойство.

— Можно вас спросить?

Мартин насторожился.

— Вам ведь пришлось уехать из Братиславы?

— Оказывается, ребята на Рагуле трепачи… Это они вам сказали?

— Это и Штево мог принести из лесной конторы. Что же вы такого натворили?

— Неважно, — Мартин нахмурился. — А ваш муж… кроме живописи… еще и на мандолине играет?

— Потому что странно это, когда чиновник вдруг идет работать в лес, — упрямо продолжала свою мысль Юлика. — Нет, Штево не играет, — спохватилась она.

— Время странное, и многое странно, — сказал Мартин.

Вода закипела, Юлика залила заварку, плеснула в чай рому. На стул, с которого она встала, вспрыгнула кошка. Мартин протянул к ней руку, кошка фыркнула, цапнула его лапкой.

— Странно, — сказала Юлика, ставя перед ним чашку. — Наша Бетка со всеми ласкова…

— Видно, чует подозрительного человека.

Юлика попыталась улыбнуться — улыбка не получилась.

— Кто же у вас играет на мандолине?

— Зачем вам знать. Вас сюда прислали?

— Никто меня никуда не присылал. Я сам приехал.

— А Альжбету оставили в Праге, хотя там и немцы…

— Зачем вы снова о ней, — сказал он бесцветным голосом.

Она пододвинула к нему блюдечко с сахаром.

— Мне кажется, вы ее обидели.

— С какой стати?

— Не знаю. Мужчинам верить нельзя. Притворяются — и выходит один обман.

— Вы обманулись в своем муже?

— Почему? — быстро возразила она; спиртовка еще горела, Юлика подошла, погасила. — Ведь Штево… вот он картины пишет, он всегда был не такой, как другие. Например — вдруг неожиданно возвращается с обхода, только чтоб повидать меня, на минутку. И опять уходит. И ни разу не забыл, когда мои именины. Кто другой помнил бы? И к рождеству мне на платье купил, и… и подарил мне стихи. — Она слегка покраснела.

— Какие стихи?

— Это давно, мы еще не были женаты. Подождите, — без всякой логики закончила она и пошла в комнату.

Вернулась с потрепанной книжкой.

«Жена лесника»[59]. Мартин подавил усмешку, стал читать со случайно открытой страницы.

— Я почти все наизусть знаю, — сказала Юлика, когда он отложил поэму.

Кошка на полу мяукнула, выгнула спину дугой.

— И вы вообразили, будто я, как распутный Артуш Виллани, явился разрушить вашу счастливую любовь?

— Как вы можете… такие слова! Я замужем, к чему мне… А это, — она показала в окно, — мать Штево. Не понимаю, почему вы улыбаетесь. Зачем вы, собственно, пришли-то?

Мартин отпил остывающего чая.

— Сам не знаю. Быть может, люди — как камертон, настроены на определенную частоту волн. Встретишься с иным человеком — и он начинает резонировать, потому что у него та же частота, что и у вас. Пускай даже у него совсем другие заботы и интересы. Не может человек быть вечно один, вечно глух. Не звучать никогда…

— Вас там, на Рагуле, человек восемь, или сколько…

— У них другие частоты. Хотя они и славные ребята.

Старая Ткачиха на берегу выпрямилась, положила руку на одеревеневшую поясницу. Юлика смотрела на нее и не видела.

— У меня — муж, и он меня любит, — сказала она, как бы отражая натиск.

— И вы с ним страшно одиноки. И чтоб не быть такой одинокой и глухой, вы иногда играете на мандолине.

Юлика встала, порозовев; унесла пустую чашку, со звоном уронила блюдце в таз для мытья посуды.

— Как вы могли пойти за него?

— Я думаю, это мое дело, — резко парировала она. — Он подарил мне стихи… Один его приятель отговаривал меня. А я все-таки за него пошла! Назло!

— Так я и думал.

— Господи, что вы за человек! — Руки ее замерли. — И что это я всякий раз говорю то, чего не хотела…

— Тогда он еще не пил?

Лицо Юлики выразило смятение.

— Скажите — это Альжбета его оговорила?..

— Ни единым словом.

— Откуда же вы знаете…

— Это видно по его глазам. И есть в нем неуверенность. Во всех — какая-то неуверенность… Пьют-то ведь еще и потому, что хотят испытать чувство уверенности: а оттого, что пьют, рождается новая неуверенность. Пьяницы живут в порочном кругу…

Юлика не знала, как ей отнестись к такому гостю. Он пристально наблюдал ее.

— А то, бывает, вдруг сорвется в город и привезет мне, скажем, красивую кашемировую шаль. Мне, понимаете, не матери.

— Понимаю.

— Что вы так на меня смотрите?

— Я бы сказал — вы как Аранка, только наоборот. Будто вы ее негатив.

— Да не называйте вы ее Аранкой, мне неприятно.

— Альжбета для меня — слишком возвышенно. Это имя королев или святых[60]. А она была далеко не святая. Перед кем это заносились ваши родители, что дали ей такое имя? Перед соседями?

— Опять вы хотите ссориться. Что за самоуверенность… И нечего усмехаться! Может, вы и впрямь как тот Артуш Виллани:

Юлика оборвала: старуха складывала выполосканное белье.

— Ваш муж пошел в Глинковскую гарду по убеждению?

Лоб Юлики прорезала морщинка.

— Нынче почти все — глинковцы… А теперь, право, пора вам уходить, — торопливо проговорила она. — А то мать насплетничает Штево… Выходите задами, вниз по речке, потом обратно по дороге. Если случайно встретите его, — как будто вы тут не были. Так лучше. Прощайте.

На дороге к Рагуле на Мартина выскочил Казан. За деревьями свистнули — из лесу вышел Ткач.

— Откуда путь держим? — Лесник заговорил беспечным тоном, но в глазах его было подозрение.

— Из города, — сказал Мартин.

Вытащив пачку сигарет, он предложил леснику.

— Хорошо позабавились?

— Ну, девчонки, сами понимаете… И кино там, и вообще…

Казан кружил вокруг них, сдержанно взлаивал на Мартина.

— Куш, Казан! — прикрикнул на собаку Ткач. — Что же это вы — из города, да кружным путем?

— В автобусе задремал. Проехал поворот к лесной конторе, — ответил Мартин, а в глазах его гнездилась насмешка.

Они даже сигареты не выкурили до конца, — разговаривать было не о чем. Лесник два раза оглянулся, уходя, но Мартин удалялся размеренным шагом. Белка перебежала ему дорогу, он не обратил внимания.

— Я этого новенького встретил, Мартина, — сказал Ткач, повесив в сенях ружье на вешалку из рогов серны.

— А ты говорил — в пивную пойдешь, — отозвалась Юлика.

— Я тебе кофейку вскипячу, с дороги-то, — высунулась из кухни старуха.

— Что ему тут было надо? — Ткач ногой подвинул к ларю в сенях скамеечку для снимания обуви, зацепился носком за низ ларя, чтоб легче стянуть промокшие сапоги.

— Уж не сказал ли он, что у нас был? — насторожилась Юлика.

— Сказал — из города идет. — Ткач заглянул в кухню, понюхал, обежал взглядом стол, посуду в тазу. — Значит, никто не заходил по дороге?

— Не нравится мне этот человек, — сказала старуха, бросая в кружку три куска сахару. — Если перед ним картинки со стены падают — что-то тут неладно. Не для того ты картинки рисуешь, чтоб они падали со стенки, когда на них чужой глянет.

— Значит, все-таки был он тут! — Ткач с торжествующим видом прислонился к притолоке и, не спуская с жены прищуренных глаз, не глядя, сунул ноги в домашние туфли, которые принесла Юлика.

— Как же не был! — удивилась старая. — Сам ведь знаешь, когда еще та гроза была! Когда перед ним портрет странника свалился!

Ткач, не удовлетворившись этим, прошел в комнату, недоверчиво откинул скатерть, прикрывавшую мольберт.

— Ручонки-то, как у принцессы! — произнес он в пространство. — Ему такое же место на Рагуле, как барменше в угольных копях!

— Он чиновником был, — бросила Юлика из сеней.

— Чиновник: нешто это гарантия? Вон доктор Карпати тоже был чиновник. Директор, шишка — а теперь за решеткой сидит. Я тоже чиновник: мало ли у меня разных бумаг? Однако, чтоб быть порядочным чиновником, нужно иметь не только тут, — Ткач шлепнул себя по лбу, — но и тут! — И он поднес к Юлике свой красный кулачище.

Приковыляла старуха с кружкой. Кофе был только с огня, но Ткач залпом выпил половину.

— А теперь — тихо!

Он наклонил свою большую, грубо сработанную голову, погрузился в созерцание начатой картины: человек, похожий на него самого, одолевает в схватке огромного волка, вставшего на дыбы.

— Абсолютная тишина! Посуду не мыть! Маменька, сидите себе в кухне, сложив руки. Вам работать незачем, на то есть Юлика. Юлика, модранского![62]

По комнате распространился густой запах скипидара. Юлика принесла бутылку.

— Я сказал — модранского. В большой бутыли, в погребе.

— Пойди найди ее в темноте. Опять ты куда-то фонарик задевал.

Ткач снял со стены керосиновую лампу, зажег, подал Юлике.

Он подступал к мольберту и отступал от него, водил кистью в воздухе, не касаясь холста — примеривался.

— В конце концов должен Бородач провести к нам электричество! — проговорил он громко и сердито, хотя в комнате никого не было. — И радио, связь с миром. Живешь тут как на забытом посту… Как скот бессловесный! Немцы в Голландии побеждают, вон уже за Бельгию взялись, а мы тут почти ничего и не знаем!

— И что из всего этого выйдет? — Юлика сложила руки на животе — она услышала монолог мужа, возвращаясь из погреба.

Ткач залпом допил кофе.

— Почему только полбутылки? Черт подери, ведь бутыль-то полная!

— Полбутылки ты еще утром выпил.

— Ну, теперь чтоб тихо! Требую полной тишины!

Он собственноручно запер дверь за Юликой; завел граммофон на столике.

захрипела, подрагивая, пластинка, собака во дворе залилась лаем.

— Электричество и телефон! — проговорил Ткач очень громко, чтобы заглушить и граммофон, и лай. — Черт возьми, может ведь поступить ко мне срочное сообщение!

Проклятый этот Мартин с его насмешливым взглядом…

Казан не был поклонником музыки, он лаял страдальчески, не переставая. Ткач отошел от мольберта, запрокинул голову — затылок побагровел. Пренебрегая стопкой, он потянул модранское прямо из горлышка.

— Куш, Казан! — взревел Ткач и отшвырнул кисть.

Как этот тип пожимал руку Юлике! Так долго руки не жмут…

— Юлика!

Она появилась в дверях, черная коса уложена вокруг головы. Ткач за руку повел ее в угол, она не понимала. Заставил сесть на застеленную кровать, снял с нее туфли. Какая узенькая нога, хоть принцессе впору… Ухватив ее за ступни, поднял, ей ноги на постель.

— Не дури, у меня тесто перестоится…

— Жена ты мне или нет!

— Образумься, ведь маменька…

— А мне плевать. — Он развязал ей фартук, начал расстегивать блузку.

— Неужели не можешь…

— Воскресенье у нас или что?

Он перевернул пластинку на граммофоне. Дикими глазами глянул на картину: охотник в зеленом полон сил, победитель — над природой, над всеми, над целым миром…

рыдала, подрагивая, пластинка.

— Не знаешь ты, что такое искусство, не понимаешь, что оно дает человеку — и чего от него требует…

надсаживался опереточный певец с романтической дрожью в голосе. Старуха в кухне гремела посудой, из ее неподвижного глаза то и дело выкатывалась слеза.

По долине бежала-шумела горная речка, тащила за собой влажную дымку первого предвечернего холодка.

Мартин еще издали услышал тишину вокруг барака. Взялся за скобу — дверь не заперта. Вошел — полумрак, пахнет табаком, лошадиным пометом, пропотевшей одеждой. На койках беспорядок, свойственный мужчинам, — и ни души. Каштан в своем стойле скосил в его сторону глаз, пожевал пустыми челюстями.

В пятидесяти шагах от барака, у кострища, Мартин увидел Ондрея Чепурко. Словно сидит там старик со вчерашнего вечера, но костер погашен. Ондрей свежевал кролика.

— А где остальные?

— Учитель поехал на воскресенье домой. Остальные ушли в Орешанку. Это три часа ходу лесом, они успевают за два с половиной. А вот обратный путь занимает, случается, и двенадцать часов.

— А ты?

— Должен же кто-то дома остаться. Из-за Каштана. Было раз — ушли мы все на воскресенье, оставили Каштана одного, так дурень ведро опрокинул и полутора суток без воды пробыл. А жажда у такого мерина похлеще, чем у самого Лацо Татара. Потому как и весь он больше нашего шефа.

Старик говорил, будто хотел утешить Мартина, даже за локоть его застенчиво подержал.

— Вот увидишь, в другой раз и тебя с собой возьмут…

За сетью облаков солнце клонилось к Минчолу.

— Значит, они каждый раз оставляют тебя лошадь сторожить?

— Да мне ведь не трудно. Лошадей я сызмальства люблю. А они — меня. Ни разу так не бывало, чтоб кусачий конь меня укусил. Как служил я лесорубом в поместье, так однажды пару коней для нашего князя спас — да и для себя тоже.

— Это как же?

— Спас я их от мобилизации на фронт, еще при венгерской власти. Стянул потуже цепочки вокруг бабок, и через два дня, на комиссии, кони хромали, как старые калеки. А еще два дня прошло — заплясали, что тебе балерины. И знаешь, до каких лет дожили? Один конь — до тридцати, другой до двадцати восьми! А все оттого, что по-человечески за ними ухаживали…

Чепурко подвесил кролика за передние лапы на две скобы, вбитые в ствол ели. Кора на этом месте была содрана — видно, не один уже кролик распрощался тут со своей шкуркой.

— Завтра на обед, — ухмыльнулся Ондрей.

— Это на восьмерых-то?

Ондрей потянул его за рукав и молча, с каким-то торжеством, повел к пригорку за бараком. Замаскированная кустами, открылась дверца, а за ней — тайник: на почерневшем льду, усеянном хвоинками, лежали рядышком два кролика, заяц и окорок серны.

— Значит, у вас ружье есть? — спросил Мартин.

— Еще чего — задал бы нам жару Ткач!

Рукой, на которой не хватало двух пальцев, Чепурко показал в угол: там лежала связка тонкой проволоки.

— Не нравится мне это — силками серн ловить, — сказал Мартин.

— Нравится — не нравится… Мы тут не в прешпуркском[63] Гранд-отеле, а мясца-то хочется. Сам ты не облизывался по вечерам? Вот и нынче вкусно покушаешь. Если ребята подоспеют к ужину, Гержак зажарит зайца на чабреце и тимьяне. Когда Гержак за стряпню берется — тут у него не грех поучиться даже кухарке бановецкого священника[64]. Яна Гержака заяц на мяте, шалфее, чабреце и тимьяне — да тут облизнулся бы и сам наш пан президент Тисо.

Солнце просунуло косые полосы света сквозь кроны деревьев.

— А что, лесник Ткач давно на здешнем участке? — переменил тему Мартин.

— Откуда мне знать? Годков пять-шесть. А дом лесника стоит тут с незапамятных времен. Прежний-то, Беднаров, сгорел, после уж каменный поставили.

— Дом Беднара, скала Беднарка… Кто он был-то?

— Плохо он кончил — потому как изменил властям.

Мартин вопросительно наклонил голову.

— Разбойники тут в лесах когда-то хозяйничали; на дорогах в долине возы останавливали, а только награбленные серебряные монеты тоже бедным раздавали, точно как Яношик: мстили венгерским господам за то, что притесняют они словацкий люд. Вот раз остановили они коляску какого-то графа, тот выхватил пистолет, да в перестрелке и сам погиб, и кучер тоже. Лошади понесли, поймали их уже где-то у Поланского имения, а в коляске-то мертвый граф. Ну, это уже показалось жупану[65] чересчур: послал он на Рагулю целую роту солдат, перебить всех разбойников поголовно. А в ту пору Беднар уже их руку держал.

— Господский-то лесник — и держал руку разбойников?

— Ну да. Была у него красавица дочка, дороже для него всего на свете. И как-то, пока он верно служил господам на охоте, надругался над ней молодой граф со своими пьяными приятелями, так что она умом тронулась, да вскоре богу душу и отдала. Вот и Пошел старый Беднар в разбойники, может, подвернется случай отомстить. Только кто-то донес на него, и подступили к нему жандармы: носишь ты-де подлым разбойникам горелку, мы все знаем! Давай-ка, мешок на спину, и марш — на сей раз принесешь им еще и закуску! Это, чтоб тебе понятно было, Мартин, хотели, значит, жандармы намекнуть, мол, угостят они разбойников свинцовыми галушками. И не думай, говорят ему жандармы, не воображай, что будешь водить нас за нос по горам: если через три часа не увидим мы бандитское логово, отправишься на виселицу! А приведешь к ним — обещает тебе пан князь, несмотря на измену твою, сохранить тебе из милости жизнь.

Пошел Беднар-бачи. Шел по долине Рагульки, все вдоль речки, потом вверх по склону, по просеке — место это называют «Ветряная» — и дальше, выше, где-то по тем местам, где мы с тобой сейчас. Только не было тогда здесь ни широкой дороги, ни этого сруба, что я сработал. Все дальше вел Беднар тех, кто нес смерть, к вершине, тем лесом, где теперь страшный бурелом. Все дальше, все выше к утесам, к вершине Рагули. Там Беднар вдруг рванулся в сторону, да и прыгнул с той скалы в сто метров высотой. Сам понимаешь, разбойников тогда вовсе и не было на Рагуле — ушли на другую сторону Минчола…

Единственным неизуродованным пальцем правой руки — большим — дед Ондрей набил фарфоровую трубочку, потом показал ею куда-то в лес, даже поправился немного точности ради. Как будто не закрывал тот лес скалы у вершины Рагули.

— С той поры и зовется та скала Беднаркой. И будет так зваться веки вечные.

Воскресенье… Что делать с остатком свободного дня в лесной глуши, в этом, как выразилась Юлика, медвежьем углу?

Мартин пошел в направлении, какое наметил Ондрей Чепурко своей трубочкой.

В том месте, куда дотянули дорогу, торчал, перекосившись, трактор: редкость на стройке с восемью рабочими. Но лес — великая ценность: немцы дали машину лесной конторе после того, как этот тягач послужил им в войне с Польшей. Трактор вонял маслом и мазутом — чужеродное чудовище, нарушающее гармонию пустынного уголка природы.

Все больше попадалось погибших деревьев. Удивительная прихоть урагана: в густой чаще тридцатиметровых елей вдруг — одна переломлена посередине, как спичка. Вывороченные стволы с огромной земляной нашлепкой на корнях. Стволы, согнутые у верхушки или у самого комля, давно выплакавшие беззвучные смолистые слезы…

Тропинка терялась в хаосе поваленного леса. Мартин перелезал через поверженные деревья, продирался сквозь переплетение ветвей. И вот впереди блеснули белые скалы под вершиной Рагули — их уже нечему стало закрывать: на целый километр впереди полег мертвый лес. Одиночные сосны, вознесшие к небу пышные кроны, только подчеркивали его поражение. Лесной запах был здесь сильнее, чем запах живого леса, густой, резкий — так пахнут кладбища…

Медный диск солнца медленно катился по склону Минчола, все время точно по склону, казалось, он никогда не закатится. Мартин сел на поваленное дерево. Между колоннами скал зияли черные жерла почти неприступных пещер. Которая из них — Беднарова скала? Она одна представлялась Мартину нужной: для него она была единственной.

Что-то зашуршало в прошлогодних листьях. На краю торфянистой лужи Мартин разглядел ужа. Уж неподвижно лежал на крошечном пляжике из гумуса, приподняв плоскую головку. Поверхность лужи молниеносно взрябилась — на ее противоположной стороне раздался тоненький предсмертный писк землеройки. Борьба была недолгой. Челюсти ужа раздвинулись неправдоподобно — казалось, его давит рвота судорожными толчками… Но то был всего лишь маленький эпизод в жизни природы, где равно есть место и любовной игре, и насилию; только насилие в природе вызывается чистыми побуждениями; до жестокости его возвел царь творения.

Солнце наконец прожгло лесистый гребень: теперь от него остался только кроваво-красный серпик, убывающий с поразительной быстротой. Мартин все сидел, сгорбившись, на сломанном стволе. Тишина врывалась ему в уши — и будто в самое сердце, глухая тишина; словно даже птицы избегали этого кладбища, напоенного бесполезным запахом смолы и тления.

Беднарова скала мягко белела вдали, она безмолвно высилась там от века. Мартин долго смотрел на нее, упорно, не моргая; такая у него была игра в детстве. В глазах начали мелькать искорки — и теперь он ждал, что они, как в детстве, перенесут его в какой-то нереальный мир. И верно: сквозь концентрические темные круги он увидел, как сорвалось с Беднарки человеческое тело… Оно падало медленно, ударилось о выступ скалы, отскочило дугой, набрало скорость. Вот. Конец. Мертвый уже не подлежит ни закону, ни беззаконию. Хорошая возможность сказать свое последнее слово любой превосходящей силе…

Когда Мартин вернулся, все были уже дома. Пахли они дымом, но не тем, который поднимается от горящих дров; в их запавших глазах засела усталость после бессонной ночи. С оттенком угрызения совести они спросили Мартина, где он был.

— Так, побродил по окрестностям. До самых пещер под Рагулей дошел. Жалко, фонаря не прихватил.

Лацо Татар резким движением сдвинул со лба шляпу.

— Что ты там делал?

Заметив, как удивило Мартина его поведение, он вернул шляпу на прежнее место.

— А что делать в пещерах? Когда я был мальчишкой, мы часто лазили во всякие дыры. Даже по веревке спускались. Один раз залезли в пещеру, а начался ливень. Вода потоком хлынула через вход, да с такой силой, будто из пожарной кишки. Несколько часов тряслись мы там от страха и холода, мокрые насквозь, пока вода не пошла на убыль; могло затопить, как мышей.

Лацо с беспокойством обвел глазами товарищей: те смотрели как-то рассеянно, только Гержак упорно следил за усилиями жука, перебирающегося через дорогу.

— Где Учитель? — спросил Мартин, когда молчание затянулось.

— Он, когда домой уезжает, возвращается в понедельник утром.

— Так что же, Гержак, есть у тебя мята и тимьян для кролика? Развести огонь-то? — заговорил Ондрей.

— А ну тебя с твоей стряпней, — Гержак, зевнув во весь рот, отпихнул ногой пустую консервную банку, та отлетела к кострищу. — Черт вас не возьмет, коли порубаете хлеба с салом. Тем более мы пиво принесли.

Бескрайними лесами под Рагулей уже довольно долго разносилось, приближаясь, тарахтенье мотора, похожее на звук пасхальной трещотки. Временами тарахтенье стихало — значит, машина, взбираясь по серпантину, заворачивает за крутой склон; зато потом оно раздавалось тем громче. Татаровцы с разных сторон потянулись к бараку. Субботний полдень, кто же еще может приехать по этой каменистой дороге, как не бухгалтер с зарплатой?

Но прежде самой «татры», испещренной пятнами грунтовки, явилось облако серо-синей вони. За рулем, как и ожидалось, сидел бухгалтер. Из окна машины торчали какие-то палки — при ближайшем рассмотрении оказалось, это ножки мольберта. Из противоположной от шофера дверцы вылез лесник Ткач. Небрежно ответив на приветы, он нахмурился, сосредоточиваясь, стал подбирать сюжет. Сюжет нашелся довольно быстро. Ткач поставил мольберт с чистым холстом недалеко от барака — так, чтобы в поле зрения попало и кострище, окруженное восемью чурбаками.

— Пан лесник! — Дед Чепурко, расписавшись в получении зарплаты, подобрался к Ткачу. — Дом этот построил главное я, да вы знаете. Может быть… — Он потянул себя за указательный палец, так что в суставе хрустнуло. — Может, вы… это… и меня пририсуете?

Ткач, сидевший на трехногом складном стуле, вытянул правую руку на уровне глаз. В руке он держал палочку.

— Знаешь, что я сейчас делаю? Я сейчас визирую. Скажем, меряю палочкой стену сруба и, как говорится, переношу на холст. Это называется визировать.

На Ондрея пахнуло спиртным духом.

— Стало быть, если я, к примеру, встану перед бараком, вы и меня палочкой-то смерите? Встать мне туда?

— Рабочий день не кончился, Чепурко. Еще два часа. Таким манером мы дорогу к бурелому не построим. Если будем строить дорогу к бурелому таким манером, все короед сожрет. Ты не смотри, что я искусством занимаюсь: что касается лично меня, то я сегодня выходной — за ночную работу.

— Стало быть, вас уже и ночами по лесу гоняют? — удивился Ондрей.

— Ночное учение наших отрядов, — мрачно ответствовал Ткач. — А все через эту нелегальную большевистскую сволочь. Можно было ждать — поубавят прыти-то, коли теперь уж и Франция пала, и на Англию немец замахнулся. А они — нет, по-прежнему тайно бунтуют, антихристы.

Старый Ондрей неохотно поплелся работать, по дороге озабоченно оглядываясь на лесника.

Два часа спустя, когда Лацо Татар свистком возвестил конец смены, картина у Ткача была почти готова: сруб, озаренный пляшущим пламенем костра, сбоку у входа — «татра» (ее Ткач изобразил прежде всего, потому что бухгалтеру пора было уезжать), а на заднем плане рослый олень с ветвистыми рогами.

Бутылка, стоявшая на неровной земле у ног Ткача, то и дело падала, и всякий раз он терпеливо ставил ее на то же самое место.

Ондрей Чепурко приблизился к художнику, комкая в руках шляпчонку.

— Я-то думал, перед бараком буду я как строитель… А там теперь машина…

— Нельзя перегружать картину, приятель, — возразил Ткач, раскрасневшийся от творческих усилий. — У живописи свои художественные законы. Излишек вредит — к художественному творчеству это относится вдвойне. На, глотни. — Он подал Ондрею бутылку.

— А все-таки почему не могу там стоять я, когда стоит там бессловесная животина? — И Ондрей тыльной стороной грязной ладони вытер мокрые губы.

— Все в меру, приятель. Как бы тебе объяснить… Гляди хорошенько: с одной стороны, так сказать, машина, с другой — олень, посередке барак. Внизу костер, наверху деревья и синее небо. Это называется — соразмерность. Сам чувствуешь: человеку тут уже нет места, разве что убрать оленя, но тогда нарушится настроение, которое создает уголок дикой природы, куда редко ступает нога человека. Потому и человека нету.

Лесник сделал изрядный глоток. Оттого, что он часто наклонялся к бутылке, одна ножка складного стула все глубже и глубже уходила в землю: лесник сидел уже совсем перекосившись.

— И все-таки человек на картине есть, понимаешь? Ну-ка, догадайся?

Ондрей стоял опечаленный, не обнаруживая никакой охоты рассуждать о законах творчества.

— Костер! — Лесник выкрикнул это громче, чем хотел. — Огонь-то догорает; его не мог развести олень, значит, его развел человек. Человек, царь природы, присутствует на этой картине как бы между строк. — Ткач потянулся за бутылкой и чуть не опрокинулся вместе со стулом. Встал, ругаясь, переставил стул чуть в сторону.

Сверху подходили татаровцы, последним шел тракторист Хацар. Сквозь дырки, нарочно выстриженные им в красной, плотно облегающей голову шапочке, торчали пряди волос, отчего голова его немножко смахивала на ежика с реденькими иглами. Все окружили Ткача с Ондреем, молча разглядывая картину. Бутылка снова опрокинулась; низенький Кисс поставил ее на прежнее место.

— А почему это у кабана — рога? — спросил он.

Ткач только зыркнул на него покрасневшим глазом, не счел достойным ответа.

— Это не кабан, это олень, — сказал Гержак, хотя и ему коренастое тело на коротких ногах напоминало скорее дикую свинью. — Только почему он красный как мак?

— Сам ты мак, заткнись! — Лесник в ярости отшвырнул кисть. — Ты вон иностранцев по горам водил, мог бы понимать, что художник видит не как все!

— Вы видите оленя кирпично-красным? — осторожно осведомился Лацо Татар.

Ткач поднял было бутылку — хлебнуть еще, но снова поставил ее на мох; бутылка тотчас повалилась. Кисс, присев на корточки, долго устанавливал ее, погрозил ей пальцем.

— В своем, как бы сказать, поэтическом зрении я вижу его красным, а вы не будьте ослами, поймите. Как лесник, я вижу оленя коричневым, ясно дело. А как художнику он вдруг представляется мне красным, и я поскорей пишу его таким, пока оно не ушло…

— Инженер Бородач порой тоже все видит красным, тогда ему лучше не попадаться на глаза, — заметил Кисс.

— Господи, это же совсем другое! — Ткач прикрыл глаза ладонью и некоторое время пребывал в неподвижности. — Инженер Бородач просто инженер, а я… — Он в отчаянии обвел взглядом эти небритые, ничего не понимающие и неумолимые лица.

— Но зарплату-то вы получаете как лесник? — вежливо заметил Хацар.

У Ткача потемнел затылок, он отпил из бутылки.

— А нельзя ли пририсовать кого-нибудь из нас у двери? Место там еще есть, хотите, встану тут. — Старый Ондрей ткнул пальцем в холст, лесник шлепнул его по руке:

— Ты что, смазать хочешь!

— Нет, все-таки это скорее кабан. — Учитель отступил на шаг, склонил голову к плечу и прищурился, оценивая картину. — А это у вас что — не… автопортрет? — Он показал на изображение «татры».

— А не нарисовать ли вам еще Каштана? — оживился Кисс. — Места достаточно! Вот тут, между костром и машиной. А мы бы подержали животину, чтоб, не двигалась, пока вы ее будете визировать. Даже метром можете смерить, у нас тут целых два складных. Каштана — синим! — радостно закончил он.

— О господи! — Лесник встал. — Ну, с меня хватит! — Он пнул ногою стул. — Идиоты несчастные! — рявкнул он вдруг так, что глаза у него закрылись. — Грабари засранные, да что вы себе думаете, с кем разговариваете?! Есть же у человека право пожить немного другой жизнью, отдохнуть от служебной каторги! Инструкции, приказы, древесину для починки мостов на восток, кругом ты в ответе — а вам бы только поиздеваться над тем, кто над вами же охранную руку держит… Восемь лбов, и ни один не вступил в Глинковскую гарду, я-то мог бы вам показать, где раки зимуют, до смерти бы не очухались, большевистская банда!

Лесник, шатаясь, отошел в сторонку, прислонился плечом к дереву; он тяжело дышал и, казалось, сейчас расплачется.

Ребята побрели к бараку. Гержак занялся стряпней. Кисс заглянул в свой конверт с зарплатой.

— Что это? Вроде нынче отвалили больше обычного, а?

Все высыпали деньги из конвертов на стол, стали изучать приложенные счета.

— Смотрю как баран на новые ворота, — сказал Хацар. — А это что за рубрика? Непонятно…

— Это премия, — глянул ему через плечо Мартин.

— Какая премия? С каких пор? И за что?

— Так ведь вкалывали-то вы как дьяволы. — Мартин улыбался, в глазах его светилась радость.

Один лишь Гержак подметил, как у него порозовели скулы.

— Твое дело, Мартин? — озадаченно спросил он.

Мартин отрицательно покачал головой.

— Главное, что выгорело. Бородач — правильный парень.

— Н-ну, господа! — Гержак только руками развел, и была в этом жесте восхищенная признательность.

Только Лацо Татар как-то непривычно растерялся.

— А тебе сколько перепало? — Он вытащил счет из Мартинова конверта, опешил. — Как — ничего?

— Да ведь я здесь без году неделя, — сказал Мартин без всякой горечи. — Может, в следующую выплату…

Все как-то не знали, куда девать руки. Первым опомнился Учитель: подошел к своему шкафчику и вынул бутылку персиковой водки, принесенной из дому.

— Обмоем-ка это дело… Ура Мартину!

Четыре пары рук подхватили Мартина, ребята с шумом вынесли его из барака и с размаху брякнули на большой пень, служивший столом для любых надобностей.

— Что, брат, непростое это дело, когда тебя в компанию принимают! — утешил Ондрей Мартина, потиравшего спину.

«Да, неплохо все-таки, когда заведется в бригаде пан, умеющий разговаривать с начальством, — подумал Лацо Татар. — Впрочем, какой же Мартин пан? Просто на язык востер…»

После обеда, отшваркавшись, Лацо повесил на гвоздь ремень и стал основательно, сосредоточенно править бритву. Это послужило как бы сигналом для прочих: ребята вытаскивали из фибровых чемоданчиков чистое белье, украдкой поглядывая на Мартина. Лацо брился; подпирая языком щеки, невольно строил разнообразные гримасы. Затем он надел чистую рубашку, повязал яркий галстук, причем его верхний, широкий конец оказался намного короче узкого. В узел галстука он воткнул затейливую булавку, натянул вычищенные, огромных размеров штиблеты, богато изузоренные дырчатым орнаментом. Далее он снял с гвоздя свой праздничный черный костюм и, выйдя из барака, палкой выбил из него пыль. В нагрудный карман пиджака, кроме чудесного карандаша, засунул дамский платочек с кружевами — видимо, реликвию какой-то любви.

Все, как могли, навели на себя лоск, кроме старого Ондрея. Тот останется при Каштане: после обеда он «придавит ухо», заверил товарищей старый Ондрей и улыбнулся без всякой горечи, обнажив два единственных передних зуба.

— Ну, а ты? — обернулся Лацо к Мартину. — Есть у тебя что получше надеть?

— Зачем? Вы куда-то собрались?

— Давай одевайся. Да поживее.

Бригада облегченно вздохнула.

Они двинулись в путь. Шли лесом по склону Рагули, все время на восток. В темных костюмах — словно к воскресной обедне. Вместо засаленных кепок — шляпы. На Киссе были брюки в полоску, в кармане черного жилета — часы на цепочке. Лацо шагал в новых желто-оранжевых штиблетах. Мартину даже показалось, что от него пахнет одеколоном. Однако, несмотря на весь парад, Шляпу он оставил ту же, какую носил всегда. Мартин только теперь понял, что эту шляпу просто немыслимо отделить от него — как немыслимо отделить от человека руку, цвет глаз или доброе сердце.

Раз как-то маленький Кисс спросил Татара: «Скажи, ты носишь шляпу потому, что у тебя плешь, или плешь у тебя оттого, что ты носишь шляпу?» Лацо даже спит в ней; в обеденный перерыв надвинет ее слегка на глаза и растянется где-нибудь на полянке. Он, может, даже ночью не снимает это невообразимо засаленное фетровое изделие с широким, продавленным донышком. Кто давно знает Лацо, может засвидетельствовать: сначала на ленте шляпы нарастала зубчатая сальная каемка. Потом темные места стали преобладать, слились воедино, так что цвет ленты снова стал ровным, только другим. Татаровская шляпа уже и воду не пропускает в самый сильный ливень, как хорошая каска. Когда Лацо моет в речке ноги, вещь эта, разумеется, красуется у него на голове; товарищи его убеждены, что он не снимает шляпы даже когда спит с женщиной. Кисс уверяет, что эта шляпа бронебойная. И, может, она — даже нечто большее, нечто вроде пояса Яношика[66]; пока она на голове Лацо — он неуязвим.

Однажды Лацо жестоко побился с единственным достойным его соперником, молодым бачей[67] с Поляны, Юраем Питоняком. Ребята хорошо помнят, как эти двое катались по полу в трактире, у Лацо каким-то образом наполовину сползли штаны, но шляпа держалась на голове, даже когда по тревоге, поднятой трактирщицей, примчались с топорами пожарники-добровольцы. (Татаровцы из спортивной этики отказались вмешиваться в битву.) Матей Кисс убежден, что в минуту настоящей опасности Лацо уложит противника своей шляпой, как камнем.

затянул громким голосом Гержак, подчиняя песню ритму шагов.

подхватили все хором.

орали татаровцы, причем Габор Браконьер — упорно на полтона ниже прочих.

Давно они обогнули Рагулю, немало пересекли тропинок, без колебаний сворачивая на нужную, из чего Мартин понял, что дорогу они знают уже на память и не собьются даже ночью. Перед ним открывались все новые и новые виды, цепи гор на горизонте, и чем дальше были горы, тем они казались синее. Новый, незнакомый край. Наконец тропинка повела под гору. Яркий блеск ударил по глазам — далеко внизу отразилось в речке солнце. Еще немного — и выглянули из-за деревьев две соломенные крыши и одна черепичная.

— Орешанка, — сказал Кисс.

Дорога, прорытая в крутом косогоре, неуклонно спускалась. Темные брюки татаровцев стали серыми от пыли. Навстречу вышли первые домики. Плетни, штакетники, за ними — огороды: фасоль, картошка. На кольях сушатся глиняные горшки и кувшины. Мартин ощутил запах коровьего помета, жареной муки и терпкий, резкий аромат гераней. На дороге, залитой солнцем, мотался совершенно беззубый дед с расстегнутой ширинкой; дед радостно засеменил им навстречу, видно, принял за попов, ненароком забредших в деревню. Разглядев, кто это, старик ошеломленно ощерился и молча пропустил их мимо.

Горная деревня втягивала татаровцев. Ребятишки глазели на них, прервав на минуту игру в шарики. Босоногая девчушка со свечкой до подбородка, зато в красивом платьице из тафты — подарок американских родственников, — застыла в пыли, разинув рот. Две бабки на завалинке перекрестились при виде этой черной процессии, одна плюнула им вслед, выкрикнула что-то по адресу Лацо. Мартин с трудом понял ее слова — кажется, «безбожник» и «беспутный», но он не был уверен — он еще многое не понимал в местном наречии.

Из проулков между домами выглядывали девушки. На лужайке девчонки пасли коз; узнав Лацо Татара, они пошептались, затем с визгом бросились врассыпную, полукокетливо спрятались за плетнями. В деревню вступал Яношик со своими молодцами…

Деревня была больше, чем казалось на первый взгляд; она делилась на две части. В нижней, более богатой, находилась резиденция старосты и нотария[68], как пояснил Мартину Кисс — он не признавал нового звания «комиссар». Есть там даже каменное здание трактира. Однако Лацо свернул на крошечную площадь, так сказать, центр верхней части Орешанки. Площадь эту замыкало длинное деревянное строение с мансардами, над входом полукругом была выжжена надпись «Гостиница». К удивлению Мартина, возле строения стояла черная «прага» с районным номером. В стороне, у ручья, работал какой-то старик; наклонившись вперед, словно переломившись в бедрах, он скреб щеткой древнее деревянное седло. Собака во дворе позади дома яростно лаяла, рвалась с цепи.

— Татаровцы докладывают: явились! — закричал Лацо еще в дверях. — Наливай, корчмарка!

— Где это вы так долго шатались? Скоро шесть, — откуда-то, видимо, из кухни, ответил приятный женский альт и вслед затем в распивочную вошла Эстер Лебовичова, вся в черном. Вошла и молча стала разливать пиво по кружкам.

— Зарплату поздно привезли, Эстер, — сказал Гержак, удобно усаживаясь за дубовый стол в углу.

— Могли бы привезти ее прямо сюда — удобнее и им, и вам, и мне, — пошутила хозяйка заведения.

В распивочной сидел над пустой кружкой единственный посетитель: Адольфек с лесопилки. Приехал, видно, послеобеденным автобусом. Казалось, он рассматривает щит на стене, обрамленный березовыми ветками; вырезанные на щите и раскрашенные ливерные и прочие колбасы, копченые окорока, пироги и сигары составляли буквы: «Кушайте на здоровье». Но Адольфек, недвижный, как статуя, смотрел не на это произведение искусства: он просто таращился в пространство.

— От чумы тут у вас, что ли, все вымерло? — спросил Лацо.

Вдоль одной из стен распивочной вела наверх длинная деревянная лестница. Теперь на ее площадке показался человек с неистребимыми красноватыми ямочками на щеках. Подозрительно оглядев вновь прибывших, он явно успокоился: незнакомые. Бросив на прощанье несколько слов Эстер, он пожал ей руку, протянув свою над стойкой, и вышел.

— Розита! Ружа! — крикнула Эстер и зевнула. У нее были прекрасные ровные зубы, как на рекламе, и легкая тень усиков над верхней губой.

Сначала ничего не происходило, только слышно было, как отъехала «прага». Потом на лестничной площадке появилась бледная девица в сборчатой юбке зеленого бархата, в новых туфлях с необычайно толстой пробковой подошвой на босу ногу. Она медленно спускалась, ставя ступни носками широко врозь, и каждая ступенька под ее шагами скрипела по-своему. В ушах девицы покачивались длинные хрупкие гроздья стеклянных шариков.

— Здорово, парнишки, — сказала она.

— Целую ручки, здоровьечка тебе, Розита, — отозвался Гержак и дружески шлепнул ее по заду.

— Эй-эй, ты что? — Она высокомерно глянула на него через плечо. — Привет, Лацо! — широко улыбнулась она Татару.

Коленями, ни слова не говоря, она расширила для себя место на скамье между Лацо и Мартином, села. Мартин заметил прелестный старинный крестик на цепочке в вырезе ее блузки; крестик наверняка был золотой. Потом его внимание привлекла картина маслом на противоположной стороне: за длинным столом пируют семеро оцепенелых мужчин, во главе стола сидит, некто в шляпе. Мартин встал, подошел прочитать подпись художника. Догадка его не обманула: «Дезидер Горегронский». Обе буквы «о» заполнены краской, словно автор небрежно подписывался кистью. Большого сходства пирующих с оригиналами не было, но Мартин понял, что картина — почетный дар трактирщице.

Эстер носила на стол пиво, предварительно, не спрашивая, опрокинув в каждую кружку по большой рюмке житной. Покончив с этим, она принялась разливать пиво в следующие, чистые кружки. Знала, что делает: Лацо, Габор и Хацар первую кружку вытянули единым духом. У Учителя и Гержака осталось чуть-чуть на дне.

— Кого это вы привели? — Розита наконец-то одарила вниманием своего соседа слева; подтянула ему распустившийся узел галстука.

— Это Мартин, наш новый товарищ, — сказал Лацо. — А это — Розита.

— Ничего, сойдет, — откровенно оценила Розита Мартина. — Сейчас видно, что новенький — не пропах еще огнем, золой и жареными кроликами. И водкой, — добавила она, ощупывая через рукав его мускулы.

— Откуда у тебя этот крестик между двух разбойников? — пошутил Матей Кисс.

— От эстергомского архиепископа, забегал вчера вечерком на кружку пива, — отрезала Розита.

Несмотря на бодрый тон, она устремила вдаль немного усталый взор. Орешанка означала в ее судьбе окончательный проигрыш. Вместо того чтоб из районного центра перебраться в главный город жупы, а затем и в Братиславу, очутилась Розита в деревушке у подножия гор, где бабки-знахарки в грозу зажигают сретенские свечи… Вместо шикарного отеля «Карлтон» и богатых господ из Будапешта, на худой конец чешских офицеров — мужики, навек провонявшие по́том каждодневного труда, тела, изуродованные тасканьем камней с картофельных полей (бог ведает, откуда эти камни берутся, словно сама земля родит их год за годом, да побольше, чем картофелин). Да что мужики, у них хоть сердце доброе — но жить в одной деревне с их мегерами, изувеченными непосильной работой — тяжкий удел; в большом городе Розита была бы избавлена от этого. А здесь предел успеха — какой-нибудь районный главарь Глинковской гарды, эдакий дядя, что оставил мундир дома, и страху у него полны штаны, как бы не застукала его здесь какая «людацкая» шишка, что в общем вполне может случиться. Иисусе Христе!

Однако, у всякой медали — две стороны: не будь Орешанка затеряна в глуши, вряд ли осталась бы хозяйкой заведения Эстер Лебовичова — а она бывает подчас великодушной, и вообще с ней всегда можно договориться по-умному.

— Ну, Яношики, наше вашим! — И Розита опрокинула в себя большую рюмку тминной, заказанной для нее Татаром.

Сквозь муслиновую блузку просвечивали у нее бретельки комбинации — не матерчатые, а металлические: тоненькие желтые цепочки, совсем будто золотые.

В распивочную шумно ворвалась полнокровная женщина с набитой битком продуктовой сумкой.

— Где ты так долго, Ружа? — спросила ее Эстер.

— У мясника народу невпроворот. Для наших ребят! — Она вывалила на стойку содержимое сумки и ладонью пришлепнула счет. — Господь с вами, мальчики, здорово! Я-то знаю, чего им после захочется. После этого каждый мужик волка сожрать готов! Но лучше — кровяной колбаски с луком, правда? — Ее громкий, сердечный голос заполнил всю распивочную; Ружа смахивала на запыхавшуюся, заботливую мамашу многочисленного семейства. — А еще — идет сюда Юрай Питоняк! — прокричала она. — Видела я — спускается от леса!

Эстер проверяла счет, над ее сросшимися бровями обозначилась строгая морщинка.

— Ахад, штаим, шева, эсер…[69] — бормотала она.

Затем аккуратно наколола счет на один из проволочных стерженьков, вставленных в деревянный настил стойки.

— Эстер — владелица трактира? — спросил Мартин.

— Как ни странно — до сих пор, — ответил Учитель. — Она почти не выходит из дому, а несколько местных гардистов волей-неволей делают вид, будто ее и нету. Выгодно для обеих сторон.

— Такая молодая — и уже владелица?

— Она не так молода. Трактир унаследовала от отца — еще при республике. Старый Лебович был живодер, как и все ему подобные. — Учитель оглянулся на кухонную дверь, не возвращается ли трактирщица. — А Эстер была бледненькая, забитая девочка, слова поперек боялась молвить отцу. Мыла стаканы за стойкой, в праздник вместе с матерью пекла бархес[70], на танцульки даже не заглядывала. Это уж только нынешняя жизнь, как на вулкане, превратила ее в волчицу.

Эстер вернулась, Учитель замолчал. Адольфек очнулся от летаргии, подошел к угловому столу и свечкой встал перед Лацо.

— Закажи пиво нуждающемуся. Ибо кто просит — обрящет, кто стучится — тому отверзется. Правда, строитель, у меня-то ничего нету. — Он вывернул наизнанку карманы.

— Пива для Адольфека! — крикнул Лацо, обнимая Розиту за шею. — Да кувырни ему в кружку мерзавчика! Лацо Татар платит!

Адольфек поклонился, как на официальном приеме. Вернулся на свое место, весело уставился на панно «Кушайте на здоровье!».

В трактир вошел Юрай Питоняк. Постоял в дверях, щуря глаза — на дворе еще ярко светило солнце, а в распивочной уже смеркалось. Кисс глаз не оторвет от Питоняка: маленькая черная шляпа с узором из металлических кружочков, рубашка расшита красной нитью, поверх суконных штанов — двойной ширины пояс, усеянный бляхами. Не бача-пастух — разбойник из фильма! Только обувь его разрушала представление о Яношике: у Питоняка на ногах были новые «дипломатки» на пуговичках, Он кивнул шляпой в знак приветствия татаровцам и опустился за соседний стол.

Адольфек подсел к новому гостю.

— У лисиц норы, у птах небесных гнезда, а сыну человеческому негде голову приклонить. Закажи пиво бездомному, Юрай!

— Пива Адольфеку! — сказал Юрай Питоняк, вглядываясь, однако, в крестик на груди Розиты.

Эстер Лебовичова поставила перед Адольфеком сразу две кружки пива.

— Почему нет музыки? — спросил Лацо Татар. — Где Шимен? Пускай играет!

— Шимен во дворе дрова пилит. Напилит — сыграет, — сказала Розита.

Тень от высокого косогора переползла на окно трактира. В распивочной и до этого было темновато — надымили сигаретами, Гержак — трубкой. Но теперь словно разом, мгновенно, наступил вечер, и с ним — совершенно другое настроение. У солнечного дня свои законы, днем можно поесть, попить после дальней дороги, но вечер принадлежит мужчинам, которые неделю или две жили на краю света, где подружкой была им разве что сова на дереве.

Юрай Питоняк опрокинул в себя стопку житной, подтянул широкие расшитые рукава и сразу стал как бы шире в груди.

— Розита, — бросил он в сторону углового стола.

Розита встала, пересела к нему — не рядом с Адольфеком, а с другой стороны столика. Юрай что-то тихо сказал ей. Она слегка вздохнула, словно заранее ожидала неприятностей. Оглянулась на Лацо:

— Но Лацо раньше пришел…

— Зато я раньше сказал.

Длинные подвески из стеклянных шариков растерянно закачались.

— Может, Ружу позову…

— Я звал не Ружу, а тебя. Если б я хотел Ружу, то и позвал бы: Ружа! А я позвал тебя.

Розита слегка наклонилась посмотреть на Адольфека. Словно могла ожидать от него совета. Но дух Адольфека был далеко и в данную минуту утопал в блаженстве: Адольфек поочередно отпивал из обеих дареных кружек.

— Как Лацо, — разрешила наконец Розита внутреннюю борьбу.

Она вернулась на прежнее место рядом с Лацо Татаром. Хотела спросить его на ухо, но пришлось выговорить громко: в распивочной уже галдели вовсю. Всего-то девять мужиков, и далеко еще не ночь, а уже столько крику!

— Нет, — сказал Лацо.

Юрай Питоняк это услышал. Услышал и встал, кивнул Татару. Поднялся и Лацо. Оба стояли теперь лицом к лицу посреди распивочной, на свободном от столиков месте.

— Можно бы подраться, — без намека на волнение сказал Юрай. — Но тогда твоя карточка будет разбита до неузнаваемости.

— Да и твоя не уцелеет, — отозвался Лацо.

В знак согласия Юрай печально кивнул. Они были одного роста, только шляпы — разной высоты. Низенькая шляпчонка Юрая тесно облегала голову — донышко богатырской шляпы Лацо дерзко поднималось к потолку.

— Какая нам выгода, если у обоих вывески будут вдребезги, — молвил Юрай. Лацо согласно кивнул. — Сделаем иначе: топором владеешь? — Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Кто ж не владеет, — сказал Лацо.

Юрай взял его за рукав и повел во двор — так ходят с хорошим другом. Поднялась и вся бригада Лацо, и Розита с Ружей. Один Адольфек остался в распивочной, погруженный в счастливые мечтания, да Эстер.

— Что опять за глупости, — пробормотала Эстер, не претендуя на ответ, и аккуратно подравняла карточки — счета, насаженные на стерженьки; на карточках уже выросли внушительные столбики цифр.

Во дворе, засыпанном опилками и пахнущем дровяным духом, работник Шимен Сидро пилил на козлах поленья. Собака, всем на удивление, поджала хвост и скрылась в будке.

— Освободи-ка нам козлы, — сказал Юрай. — Придется тебе освободить их для нас ненадолго.

Шимен Сидро недоуменно потянул себя за прядку волос возле уха. Непосвященный назвал бы эту прядку баками, но тот, кто хоть немного разбирается в деле, тотчас уловил бы разницу между щегольскими баками и тысячелетиями лелеемыми, от праотцев перенятыми, закрученными в спираль пейсами. Быть может, именно из-за них-то и служит здесь Шимен Сидро работником и хранит в своей каморке обоюдоострый кошерный нож. Немногие из соотчичей покойного Лебовича сохранили крепкие нервы в эти опасные времена; впрочем, слухи, доходящие из больших городов — не говоря уж о германском рейхе — и впрямь зловещи. Редко у кого остались охота и мужество выставлять на вид свои, отличные от прочих, религиозные обычаи; но как быть, если кто-нибудь, откуда-нибудь издалека приедет в трактир Лебовича специально покушать шабесовую курицу? Проклял бы Моше Лебович недостойную дочь, если б она, до сих пор не подвергшаяся гонению, поддалась страху перед презренными гоями и изменила древним обрядам во славу Адоная Неизреченного…

Шимен Сидро уступил место у козел Юраю Питоняку; тот выбрал из груды дров небольшое полено толщиной в руку и положил на козлы.

— Хочешь первым? — спросил он Татара.

— Все равно, — ответил тот. — Это совершенно безразлично.

Он размахнулся и одним взмахом топора перерубил полено. Юрай подвинул обрубок и разрубил его уверенным ударом, в дюйме от разножки козел. Пошел, отыскал полено на полпальца потолще.

— Вот это да, — сказала Ружа и с восхищением оглянулась на Розиту: в голосе ее звучала грустная зависть. Она вытащила из кармана передника кусок пирога и с горя запустила в него зубы. Везет же некоторым…

— Этот не разрубит, — сказал Кисс, слегка пригнувшись.

— Разрубит, — возразил Габор Браконьер. — Сумел же он одержать верх даже над господами военными.

— Да, но — языком… — озабоченно отозвался Кисс.

Сверкнул топор, козлы дрогнули — два неравных обрубка свалились в опилки.

— Ура! — заорал Габор.

Юрай Питоняк невозмутимо поднял более длинный из обрубков, медленно и старательно уложил на козлы. Взмах — отрубленный конец кругляка отскочил далеко — Хацар едва успел уклониться.

Ружа дожевывала пирог, скрестив на груди полные руки. Она уже примирилась с мыслью, что вряд ли когда-нибудь будут так вот единоборствовать из-за нее: в ней одержал верх спортивный интерес.

Юрай, как вызвавший на поединок, выбрал еще кругляк. По кучке зрителей прокатился ропот: толщиной в ногу! Розита стояла бледная, золотые цепочки ее комбинации просвечивали сквозь ткань блузки. В зеленых глазах разгоралось взволнованное торжество.

Лацо поплевал на ладони, плотнее надвинул шляпу. «Вот этого не надо было делать», — мгновенно подумал Мартин, сам не зная, почему. Не надо было Лацо думать о шляпе — это его отвлечет… Некоторое время Лацо, неподвижный, смотрел на полено. Потом широко, за голову, размахнулся, всю силу вложил в удар. Кисс ойкнул от испуга. Юрай не спеша поднял оба обрубка — их еще соединяла полоска дерева в сантиметр толщиной. Юрай разломил ее о колено, более длинный обрубок долго равнял на козлах, пока не уложил прочно. Затем посмотрел в лицо всем мужчинам, одному за другим, обойдя взглядом женщин. Воцарилась такая тишина, что слышен стал легкий свист в бронхах Габора. Розита откусила кончик ногтя. Ружа, прочно упершись ногами в землю, застыла с недожеванным куском за щекой. Мгновение — Юрай подпрыгнул, увеличивая силу удара весом своего тела — даже земля под ногами дрогнула. Ружа вскрикнула в восторге: кругляк развалился надвое!

Юрай, молча, не выражая никакого торжества, отряхнул руки, вернул топор Шимену и кивнул Розите. Та пошла за ним безвольно, как лунатик, споткнулась на пороге. На Лацо и не оглянулась.

Остальные вернулись к своему столу.

— Эстер, вина! — крикнул Кисс. — Бутылку на всех! На мою карточку!

— Раз как-то заявилась Этелька Гуттманн-Эстергази зимой на лыжах, мол, кататься. Ясно дело, с первых же шагов свалилась, наверно, говорит, у меня с коленом что-то. Но трудно осматривать колено в штанах — штаны-то надо… — Гержак по неизвестной причине умолк на середине фразы и больше не продолжал.

— А как ты тогда, Лацо, дал в морду тому венгерскому задавале, — заговорил Габор. — Помнишь, Лацо, на ярмарке-то, в Клчеве? Ох, братцы, и врезал же он ему! Тот, может, неделю очухаться не мог…

Ружа подсела к Лацо, попыталась обвить его шею красной своей рукой.

— Поди прочь, — отчетливо и спокойно произнес Лацо.

Ружа поднялась, пересела на другое место.

— Можно, выпью? — спросила она у Мартина.

— Отчего же? Рюмку себе принеси.

Лацо долгим взглядом приклеился к лестнице. К той лестнице, по которой уже довольно много времени тому назад поднялись Юрай с Розитой.

— Почему нет музыки? — бросил он в сторону стойки, за которой Эстер возилась с бутылью вина. На полке за ее спиной стояли бутылки причудливых форм. На одной Мартин разобрал надпись «Барак палинка», на другой — «Словиньяк». Ружа, взглядом спросив хозяйку, вышла во двор. Звон пилы стих. Вскоре появился Шимен со скрипкой в руке. Подойдя к столу татаровцев, он вопросительно склонил голову.

— Играй, — сказал Лацо, одним глотком осушив рюмку.

— Что за деревня — Орешанка? — обратился Мартин к Учителю. — Там, на нижнем конце, есть и богатые хозяева?

Шимен заиграл. Скрипка у него повизгивала, пальцы двигались туго — старик ведь долго пилил дрова.

— …на корсажике красна! — сильным голосом подхватил Гержак, за ним Габор с Киссом.

Эстер все носила на стол — пиво, водку, вино.

— Подай и Адольфеку, — сказал ей Кисс. — За мой счет!

Эстер поставила перед Адольфеком бокал модранского.

Габор Браконьер фальшивил во все горло, внимательным глазом поглядывая на молчаливого Лацо. Песню звучным своим альтом подхватила Ружа. Шимен Сидро — опилки в курчавых волосах — старательно наигрывал.

— Чудо, что ты его тогда начисто не укокошил, того парня-то, на ярмарке в Клчеве! — кричал Кисс через стол Татару. — Да, брат, для такого удара сила требуется, да какая! Шимен, играй! — повернулся он к музыканту, хотя тот все время усердно наяривал фортиссимо — точно так же, как перед этим пилил дрова…

Кисс вдруг пришлепнул к столу три десятки.

— Тридцать крон тому, кто нашего шефа до слез растрогает!

Уже почти неразличимы стали в полумраке лица. Эстер влезла на стул, подкачала бензину в лампу, зажгла. Яркий белый свет высветил все углы.

— Оказывается, здешний нотарий со старостой, то есть комиссар-то — либералы, — сказал Мартин Учителю, обводя взглядом распивочную. — Нравятся мне такие, которым нипочем новые порядки… Или они и сами иногда?..

Хацар закрыл ладонью рот зевнувшей Руже.

— Спой-ка мне другую песенку, только наверху, — сказал он ей.

Оба встали, рядышком пошли вверх по лестнице. Хацар обнимал толстую талию раскрасневшейся от пения Ружи, причем с каждой ступенькой, пройденной вверх, рука его сползала все ниже и ниже.

завел Габор Браконьер, конечно, полутоном ниже, зато с лирической дрожью в голосе, как если бы он принял на свой счет великодушное воззвание Кисса.

— …его милая на саблю слезы льет свои… — Гержак прервал свой рев, чтоб опрокинуть стопку житной.

С лестницы спускался Юрай Питоняк в своих «дипломатках»; большие пальцы рук засунул за пояс, усаженный бляхами. Каждая ступенька скрипела под ним на собственный лад. «Хорошо, что Шимен играет, а остальные, в том числе и Лацо, поют. Это хорошо», — подумал Мартин.

Юрай занял свое прежнее место рядом с Адольфеком.

— Хозяйка! — крикнул он. — С голоду мне, что ли, помереть?

Эстер подошла, предложила на выбор: сосиски, сало, колбасы, копченый окорок…

Сверху неторопливо спускалась Розита со своим золотым крестиком в вырезе. На ходу она сосредоточенно разглядывала свои ногти, покрытые потрескавшимся лаком. Другого выхода из верхних комнатушек не было. Розита сразу прошла в кухню, начала было помогать хозяйке, но скоро стала в дверях, долго с каким-то сожалением смотрела на хмурого Татара. Подошла, села рядом с ним.

— Покажи мне еще разок карандашик, — попросила.

Лацо не ответил.

Шимен Сидро кончил играть; на подбородке его алело пятно — так крепко прижимал старик к себе скрипку.

— Что я могла поделать? — тихо сказала Розита.

— Проваливай, — отозвался Лацо.

Пальцами с красными ногтями она судорожно уперлась в колени и поднялась.

Мартин доедал ветчину с горчицей.

— Неужели посадят сюда какого-нибудь национального управляющего?[71] — наклонился он к Учителю. — Жалко — не тот будет трактир…

Лацо встал из-за стола — широкий в груди, узкий в талии. Двинулся к стойке, на ходу задел за стол, слегка расплескал содержимое бокалов. Не обратив на это внимания, подошел к стойке, оперся на нее локтями.

— Пойдем со мной, Эстер.

Она в крайнем изумлении поглядела ему в глаза.

— Ты с ума сошел.

— Я не шучу, Эстер. Это очень серьезно.

— Есть ведь Ружа, — мягко сказала трактирщица.

— Плевал я на Ружу.

— Что тебе налить, Татар? — спросила Эстер Лебовичова. — И знаешь, — она, не ожидая ответа, сняла с полки бутылку «Словиньяка», — выпей за мой счет.

— Ты пойдешь со мной, — сказал Лацо сквозь зубы. — Даже если для этого мне все тут придется расколошматить…

— А какая тебе от этого выгода? — деловито возразила Эстер. — Явится полиция, заставит заплатить, да с лихвой! А может, припомнят и все прочее, что еще за тобой числится…

Учитель первым понял, о чем речь. Толкнул локтем Мартина, указывая на новую забаву.

— Я с тобой веду такой серьезный разговор, Эстер, какой в жизни не вел, — сказал Лацо, всем туловищем навалившись на стойку. — Ты должна бы знать — Лацо Татар не бросает слов на ветер, это тебе следовало бы знать, Эстер. Сообрази-ка: нас восемь мужиков. Семеро из нас приходят сюда через воскресенье — восьмой остается Каштана поить. — Он щелкнул пальцем по карточкам на стерженьках. — А внизу ведь есть другой трактир. И курвы найдутся, не сомневайся.

— Да, но я-то не курва, — сказала Эстер.

— Знаю. Именно потому, что знаю, и должна ты пойти со мной.

— Выпей еще коньяку, — сказала Эстер и сама налила. — Пойми: я ведь здесь хозяйка…

На дворе протяжно, неутомимо выла собака, но ее почти не было слышно, так галдели гости. С лестницы тяжелым шагом спустился Хацар, его праздничный черный пиджак был застегнут не на ту пуговицу. Эстер Лебовичова отыскала его карточку и приписала на нее крестик. Розита за столом обнимала Мартина, нового человека. Человека из самой Праги, — в сущности, никто здесь не может с ним равняться… Ни Лацо, ни Юрай Питоняк, от которого разит овечьим сыром. И даже во всем районе, куда входит эта паршивая деревушка, никто не может равняться с пражанином. Розита норовила сесть Мартину на колени.

— Я придумал канатную дорогу с Груня, бревна так и скатываются, только свист стоит. А глянь-ка, что у меня есть!

Эстер раза два перевернула карандашик, засмеялась, открыв красивые, чуть выступающие зубы.

— Ничего себе свинство, — сказала с одобрением.

— Вина! — крикнул от стола Кисс. — Хочешь, чтоб мы сдохли от жажды?

Эстер задумалась, глядя в пространство. Пока заведение вел дед Шлойме, по субботам двери запирались на ключ. Даже ставни в распивочной закрывали наглухо. А теперь суббота — главный торговый день…

Она вернулась мыслями к Татару. Шабес — а тут вдобавок это…

— Разве ты не знаешь, что в Словакии действуют нюрнбергские законы?[72] — во внезапном озарении выбросила она последний козырь.

— Подавись ты ими. За кого ты меня принимаешь?

Эстер понесла к столу заказанное Киссом вино. Вернулась; деловитым, оценивающим взглядом смерила Лацо, словно до той поры и не знала его как следует. Лицо — сплошные сухожилия, цвета слегка поджаренного кофе с тем особым металлическим блеском, как у всех, кто живет под открытым небом. Галстук распустился, в узелке — эмалевый значок спортклуба «Метеор», на голове — знаменитая шляпа…

— От второй комнаты, — она подала ему ключ. — Я скоро приду.

Лацо вернулся к столу, не торопясь, до дна, выпил свой бокал. Жестом вельможи прихлопнул свою шляпу и медленно стал подниматься по лестнице, стараясь, чтоб ступени скрипели погромче.

Эстер Лебовичова отнесла на столы еду.

— Побудь тут за меня, Ружа, — сказала она и перепелочкой взбежала по лестнице — тоненькая, вся в черном.

— Ура Лацо Татару! — взревел Габор Браконьер. — Ружа, вина! И — бокал Юраю!

— Пять-один в пользу Лацо! Слава победителям, честь побежденным! — крикнул Учитель, взбросив над головой руки.

Кисс встал, с удовольствием налил Юраю — не садясь, чтоб показать свое превосходство, — причем половину вина пролил мимо. Кто-то вошел, не закрыв за собой двери, в распивочную ворвалась струя вечерней прохлады.

— У нас принято закрывать за собой! — крикнула из-за стойки Ружа, быстро освоившаяся с ролью хозяйки.

Вошедший — изможденный человечек с испуганными глазами — не расслышал ее; он прямо подошел к столу татаровцев, оглядел одного за другим. Они узнали в нем Яна Дереша с нижнего конца, по прозвищу Строитель.

— Вашего старшого нету?

— Он в эту минуту как раз очень занят, — сказал Гержак, злорадно глянув на Юрая Питоняка. — Но он придет.

— Я подожду. — Дереш сел на лавку у стены, на месте как бы нейтральном между татаровцами, Юраем с Адольфеком и третьим столиком, который заняли недавно пришедшие в трактир картежники.

— Чем могу служить? — спросила с набитым ртом Ружа — успела уже перехватить кое-чего на кухне.

Дереш отрицательно махнул тощей рукой.

— Поднеси-ка ему, — подтолкнул Кисс Гержака. — А то он как щепка, по нему даже Костлявая косой не попадет…

В ушах Мартина все сливалось — разговоры, наяривание скрипки, смех, завывание собаки во дворе…

пилил Шимен, заново наканифолив смычок.

Перед глазами Мартина вдруг почему-то мелькнула овальная эмалированная дощечка с цифрой «3»; потом он увидел расшатанный стул, таз и фаянсовый кувшин с водой. А сам он лежал навзничь на кровати, в голове шумело, над самым его подбородком покачивались длинные висюльки из стеклянных жемчужин.

— Что ты за человек, барин или баран, как остальные? Пьешь, не засмеешься, слова не промолвишь…

— У тебя такие же глаза, как у… Неужели у двух разных женщин могут быть одинаковые глаза?..

— Как у кого? Уж не у жены ли твоей? Послушай, я рассержусь. Многое могу снести, только не это. Право, рассержусь!

— …вернулся через полгода, о ней ни слуху ни духу, — слышал Мартин собственный голос; в ямочке на шее у Розиты сидела крупная веснушка, она так и притягивала его. — Товарищи ничего не знали, скорее притворялись, что не знают…

— Ну и ладно. Мы сюда пришли не для того, чтоб болтать о какой-то там бабе. Тебя Мартином кличут? Так вот что, Мартин: мы сюда пришли не для этого!

— …а я — бездомный, мое место в общежитии заняли… Товарищи сказали: она, верно, в Словакию уехала, у нее там сестра…

— Да ну ее. Хорошо сделал, что бросил.

— …я, может, ради нее сюда пришел, а не… Но теперь все мне видится иначе…

— Не думай больше о ней. Не для того мы здесь. Слушай, что скажу: ты не такой, как те ребята, Мартин. И я тоже не такая, не думай. Я здесь не останусь. Вечно слушать, как по горам овцы блеют… Ты теперь не думай о ней. — Розита повернула к себе его голову. — Думай обо мне, слышишь?

Золотой крестик ударил его по подбородку, от мягкого, приятно пахнущего тепла перехватило дыхание. Когда он очнулся, то увидел себя уже снова в распивочной, за столом. И Лацо сидел тут же. Зато отсутствовал Юрай Питоняк. Эстер Лебовичова, в очках, с вертикальной морщинкой на лбу, сосредоточенно подсчитывала цифры на заполненных карточках, переписывала общий итог на чистые. Покончив с этим, сняла очки.

— Да мне позарез нужны деньги, можешь ты понимать, что это такое — дом строить?! — дергая Татара за рукав, тщился Дереш перекричать горланивших ребят. Но Лацо таращился в одну точку и, казалось, до него ничего не доходит.

хрипло орали мужики. А Шимен все играл, закрыв глаза, и его низкий лоб усеяли капельки пота. Казалось, он теряет последние силы и сейчас свалится с ног.

— Как в долг брать, так знал Дереша! А теперь подавай! Верни мне деньги, коли ты не свинья!

Лацо словно мгновенно проснулся.

— Верну, неужто не верну! Лацо Татар еще никому не оставался должен. Но только вот что. — Он нажал на плечо хлипкого Дереша, заставил сесть рядом с собой. — Жена у тебя старая кляча, смотреть стыдно, какое тебе от нее удовольствие? Разве что схлопочешь от нее пару оплеух… Знаешь что? — уже кричал Лацо прямо в лицо Дерешу. — Половину долга я отдам тебе, а вторую — трактирщице. А ты эти деньги отработаешь в постели! С Ружей, прямо сейчас! Пускай и у тебя раз в жизни праздник будет!

— Ура шефу! — рявкнул Габор, на шее у него вздулась синяя жила. — Ура Строителю!

— Де-реш, Де-реш! — начали скандировать все хором.

Подхватили беднягу на руки, толкаясь, понесли через зал. Лацо по дороге шлепнул сотенную бумажку на стойку перед Эстер, вторую сунул в карман перепуганному Дерешу. Хацар сцапал визжащую Ружу, взвалил ее на плечо и потопал вверх по лестнице так легко, словно перину нес. Гержак, Габор и Кисс взялись за Дереша; тщетно хватался он за перила, кричал что-то — в общем гвалте невозможно было расслышать. Его втолкнули в комнатушку, Гержак вытащил ключ из двери с внутренней стороны и запер снаружи.

— Сто крон: любви за это полагается по меньшей мере до завтрашнего обеда! Постучишь после, Ружа!

На ступеньках валялась одна туфля Ружи; Кисс поднял ее, аккуратно поставил на стойку.

— Нечего все монеты в домишко всаживать! — принялся он убеждать Гержака — они уже снова сидели за столом, и Кисс, обхватив приятеля за шею, наваливался на него, а Гержак закрывал ухо ладонью, чтобы не оглохнуть. — В кои-то веки можно монетки и в добрую бабенку всадить!

Тут Кисс опустил на стол порожний бокал и изумленно воззрился на него, не понимая, отчего бокал распался надвое. Эстер подошла взглянуть, что там такое, поскорее выбросила осколки в мусорное ведро — как бы гости не порезались. В карточку Кисса хладнокровно вписала стоимость бокала.

Гости все чаще выбегали на двор, всегда кто-нибудь пребывал за пределами распивочной, штаны застегивали в дверях.

— Отдохни, Шимен, — сжалился Учитель. — Налейте ему пива, Эстер. — Он пошел к стойке, жесткий, негнущийся. — И подсчитайте, сколько с меня. Пойду на боковую.

— Стыдно вам так рано расплачиваться. Пьете, как монашка, брали бы пример с шефа! — Эстер показала рукой на Лацо, но тот уже, откинувшись, полулежал за столом, глаза у него остекленели, вытянутые ноги разъехались. — Сколько болтали по всему краю о его подвигах!

Последние слова Эстер проговорила как бы про себя, покачав черноволосой головой. Потом надела очки, сняла со стерженька карточку Учителя, тихонько забормотала на еврейском языке.

В какую-то минуту прояснения Мартин услышал за дверью незнакомый женский голос, которому отвечал успокаивающий баритон Гержака. В трактир ворвалась тощая женщина в платке, обвела взглядом мужчин и прямиком устремилась к стойке.

— Где Янек?

— Я ему не сторож, — ответила Эстер.

— Пил он или нет, говорите честно! — Женщина погрозила Эстер костлявой рукой.

— Честно говорю: ни капли.

Дерешка, в опорках на босу ногу, решительно подошла к угловому столу.

— Вернули вы ему деньги?! — Она тряхнула Лацо за плечо, но тот по-прежнему пребывал в оцепенении.

— Деньги он получил и ушел, — сказал Кисс. — Поди, он уже дома, пани. Нешто будет Янко тратиться на выпивку, тем более, когда дом строит! Поверите ли, мы хотели его угостить, так он даже не притронулся! Можете вы этому поверить!

— Отоприте! — раздался в это время сверху пронзительный голос Ружи.

— Отоприте сейчас же, проклятые! — И Дереш забарабанил в запертую дверь.

Дерешка повернулась в ту сторону, челюсть у нее отвисла.

— Пресвятая дева… — еле пролепетала она.

— Да откройте же, черти, мне домой надо! — ломился в дверь Дереш.

Кисс бросился на лестницу — поздно: Дерешка догнала его, и оба, рядом, словно состязаясь, брали по две ступеньки сразу. Гержак, уперев локти в стол, обреченно спрятал лицо в ладонях.

Наверху раздались крики, хорошо понятные плещущие звуки, визг Ружи. Треск — словно кувшин разбился. Створка двери, отлетев, стукнулась о стену, только гул пошел.

— Он невинный! — послышался рыцарственный возглас Кисса, причем последний слог как-то странно оборвался.

— Съел, — озабоченно вымолвил Гержак и махнул товарищам.

Но раньше всех наверху оказалась Эстер Лебовичова.

— Потише, пани, я не позволю превращать мое заведение в бордель! Вон! Оба!

Дерешка волокла с лестницы совершенно дезориентированного супруга, перемежая пинки оплеухами сзади, что казалось Киссу особенно неспортивным.

— Потаскун! — замирал уже на улице крик Дерешки. — Тут всю душу выматываешь, дети месяцами куска сахару не видят, а ты с девками развлекаться! Только о себе думаешь, подлец!

— А вы тоже, ребята, могли бы быть поумней, — неожиданно мягко заметила Эстер.

Перепуганный Шимен Сидро допил дареное пиво, взялся за скрипку.

— Не играй больше, — сказал Учитель. — А то я не засну.

Перед зеркалом с рекламой «Словиньяка» Ружа поправляла прическу. По тому, как двигались у нее хрящи за ушами, можно было догадаться, что она что-то жует.

— Ты совсем не такой… Ведь ты служащий, интеллигент… Давай уедем вместе в Братиславу? — вкрадчиво шептала Розита Мартину на ухо, крепко вцепившись в его плечо обеими руками, как утопающий.

Разговор за столом замирал. Адольфек уже спал, растянувшись на лавке. Мартин сообразил, что Эстер оставит его до утра, а завтра, быть может, еще нацедит ему пару пива на счет бригады.

У всех уже головы клонились долу. Один лишь несокрушимый толстяк Хацар заинтересованно следил за тем, как Ружа, изогнувшись и подняв руки, поправляет прическу. Хацар начал гладить себя обеими ладонями по ляжкам, распиравшим ткань брюк — от колен вверх и обратно. Вот он облизал пересохшие губы и крикнул:

— Ружа, сковронек![73]

И показал глазами на лестницу; «жаворонок» Ружа взглядом выразила согласие.

Лацо Татар сидел все в той же позе: глаза открыты, вытянутые ноги разъехались, сам оцепенелый, как колода, — и шляпа на голове. В измученном мозгу Мартина мелькнула нелогическая ассоциация с народным выражением «напиться под образ»: ибо прямо над головой Лацо висело произведение лесника Ткача, изображающее пир семерых князей.

Кирка Кисса выбила искру. Он ударил чуть дальше — кирка наткнулась на камень, прикрытый тонким слоем земли. И в третий раз — у Кисса в запястье даже мурашки забегали.

— Скала тут, шеф, прямо как наковальня. Хорошенькое дело — беги теперь вниз за подрывником да назад — вся рубашка пропотеет…

Он прихлопнул назойливую муху, отливающую металлическим блеском.

С запада, со стороны Минчола, надвигалась темень, хотя утро только что перешло в день. Душно, как в парнике; Лацо Татар с мрачным видом приподнял шляпу, проветрил лысую голову. Кисс оживился: этот жест предвещал действие. Раз как-то, на ярмарке в Клчеве, Лацо на минутку снял шляпу — и после этого чуть не полчаса отхаживали того венгра, который «позволил себе».

— За подрывником?.. — вымолвил Лацо. — Его раньше завтрашнего не застанешь. А сюда явиться он соблаговолит разве что послезавтра. Между тем завтра утром привезут щебень, и грузовик здесь не пройдет. И придется нам самим возить щебень в гору. Не в том дело, что Каштан не вывезет вагонетки: Каштан-то вывезет. А в том дело, что мы будем возить щебень в гору как болваны.

Кисс запрокинул голову: небо, видневшееся в просветах между деревьями, было темно-серым, даже в синеву отдавало.

— И ты хочешь взорвать сам, — сказал он, переводя на Лацо восхищенный взор. — Насколько я тебя знаю, именно таков твой замысел.

— Угадал. Вон как мухи кусаются: знатная будет гроза, еще до полудня.

Самовольный взрыв. А Бородач настрого запретил прикасаться к взрывчатке без подрывника.

В недвижном воздухе повисло легкое волнение: предстояло совершить знатное дело на грани законности, вернее, несколько даже за этой гранью. Ситуация, подходящая к Лацо, как валашка[74] к Яношику.

— Ну, взялись, — оживленно скомандовал Лацо. — Бур, кувалды, скребок! Веселей! Ондрей, Габор! — гаркнул он во всю глотку.

Ондрей сел прямо на землю, расставив ноги, обеими руками стал поворачивать бур. Кисс с Габором вбивали его кувалдами. Эхо ударов по стали отдавалось до самого Минчола.

— Проклятый пот, — Габор вытер ладонью мокрую шею.

— Давай сюда, — Лацо отобрал у него кувалду.

Тяжелая штука. Лацо вкладывал в удары много сил, и все же шпур углублялся медленно. Били по очереди. Только старого Чепурко Лацо оставлял дольше прочих держать бур.

Тучи на западе сгустились досиня; приостановившись передохнуть, татаровцы услышали далекое ворчание грома.

— Так я и думал, — сказал Лацо. — В точности так.

Наконец отверстие достигло нужной глубины. Лацо основательно прочистил его скребком, чтоб взрывчатка легла вплотную к скальному грунту. Затем прикрепил патрон с запальником, тщательно засыпал шнур, обложил ветками.

— Взорвем, когда гроза будет прямо над нами. Грохот взрыва потеряется в громе, как слезинка в ливне.

— Хорошо бы так подгадать, чтоб треснуло одновременно с громом, — заметил Габор Браконьер.

— Ну и ляпнул, — тоном превосходства возразил Лацо. — Глупей не придумаешь. Скажем, молния ударит в двух километрах от нас. А от нас до лесной конторы — еще девять километров. Если мы услышим оба удара одновременно, то там второй услышат через десять секунд после первого. Никогда, понял?! Никогда не рассчитать так, чтоб там услыхали два грома как один: не можем мы знать, далеко ли от нас ударила молния.

Габор просто онемел от такой высшей математики. Его небритое лицо выразило преклонение: вот это шеф! Кто с ним сравнится? Юрай Питоняк одним ударом перерубает толстое полено — но до таких расчетов не додумается и Юрай Питоняк.

Молнии уже плясали у них над головой, а дождь все не собирался.

— Чего канителиться, рвем!

Лацо Татар поджег шнур. Все убрались в безопасное место, один Лацо не спеша и как-то даже небрежно отошел за дерево шагах в двадцати.

Бикфордов шнур тихонько шипел и тоненько порскал, облачко дыма бежало вдоль него, пока не скрылось в отверстии. Над верхушками елей ломко переваливался гром — и вдруг прекратился разом, будто отрезало. Зато напряжение в наступившей тишине взбухло пузырем; маленький Кисс от волнения громко пукнул.

Ондрей притаился в своем убежище, у него легонько цепенела на затылке кожа. Вся затея была незаконна, а в крови старого батрака князя Гогенлоэ сидела давняя покорность приказам.

— Так я и думал, что дернет в самую тишину! — И Лацо Татар раздраженно сплюнул.

Трах! Камни, комья земли с глухим стуком окропили деревья, Лацо молниеносно спрятал голову. Облако пыли цеплялось за нижние ветки; едкая вонь царапала слизистую. Близко от Лацо упал — только теперь — отдельный, высоко взброшенный камень, за ним тихо опускались сорванные листья.

— Не впустую дернуло, — сказал Кисс.

— Для этого дела и тебя хватит, — сухо бросил Лацо. — Вылезай, дед, ты цел и невредим! — крикнул он Ондрею, который все не решался выглянуть из-за толстой сосны.

Сошлись к месту взрыва.

— Славная работа. Теперь сюда Хацара с трактором, и готово дело. Без всякого подрывника, — потер ладони Лацо; его зеленые глаза сияли, как у мальчишки, выигравшего в шарики.

— Обмыть бы это дело, шеф, — заметил Кисс.

— Как пошабашим, — отозвался Лацо. — Хорошо бы и ужин поинтересней. Любопытно мне, как себя покажет Гержак.

Разошлись по своим местам. На горе, в лесу, короткими яростными наездами взревывал трактор, как бык, бросающийся на красную мулету. Проработали неполный час — уловили какие-то странные, незнакомые звуки. Они доносились снизу — деревянный скрип, визг железа о камень… Ясно: конная упряжка. Рехнулся, что ли, Бородач — свозить лес по неготовой дороге?

Из-за поворота медленно выдвинулась пара лошадей, тащивших коляску.

— Герберт Рудольф Гогенлоэ, — прошептал Кисс.

Ондрея Чепурко словно шилом кольнуло: бросился вперед, но, пробежав шагов пять, остановился. В растерянности он беззвучно шевелил губами, не слыша даже смеха за спиной.

— Беги, дед, гляди, медяки разбрасывать будет!

— А между прочим, мог бы — ведь это наш бухгалтер, — сказал Мартин.

Коляска прогромыхала к бараку.

— Машина у нас в ремонте, — объяснил бухгалтер, затягивая тормоз; для верности под колеса подложили камни. — Тащите-ка вот это! — Он показал ящик на заднем сиденье; на ящике был выведен краской череп с костями и надпись «Динамит». — Инженер все твердил, что у вас уже мало взрывчатки. И я бы сказал теперь — он прав.

Татаровцы переглянулись.

— Оставьте ящик здесь, пан бухгалтер, мы его после отнесем на склад.

— Э, нет, — возразил тот. — Я за эти игрушки отвечаю. Я должен сам видеть, что их положили куда следует.

Габор с Хацаром отнесли ящик к дверце с надписью «Посторонним вход строго воспрещен». Лацо отпер дверцу, затем — висячий замок на крышке люка. Ящик опустили в погреб и вернулись к бараку.

— Да, чуть не забыл. — Бухгалтер вынул из кармана конвертик. — Это тебе посылает Бородач.

Лацо, по видимости без спешки, извлек из конвертика пленку. Товарищи столпились вокруг в нетерпеливом ожидании.

— А где же снимки-то? — спросил Лацо.

Мартину не понравилось выражение легкого ехидства на лице бухгалтера. Лацо развернул пленку.

— Давай против света, тогда увидим, — посоветовал Кисс. — А так ничего не разберешь.

Лацо с недоумением вертел в руках пленку, прозрачную, как родниковая вода. Только последний кадрик был черным-черен.

— Когда снимаешь, рекомендуется после каждого кадра переводить рычажок, — сказал бухгалтер.

— Шеф! — выдохнул Кисс и зажал рот ладонью; на лице его остались одни глаза, выражающие отчаяние.

— А я-то где же? — спросил Ондрей Чепурко. — Где снимок, на котором я? — Он ухватил Лацо за рукав, возбужденно затоптался на месте. — Где я перед срубом стою, а ты меня отдельно снимаешь… Я же нарочно праздничный пиджак надел, синий такой, в Кежмароке купил… Лацо!

Ондрей все повышал голос, заглядывал в лицо Татару, расстроенный, теребил его за рукав.

— Неужто, черт, тебе в магазине не сказали, что надо поворачивать этот рычажок? — возмущенно накинулся на Лацо Гержак, словно он пострадал больше всех. — И что только у тебя в башке, под заплесневелой шляпой!

У Лацо ходуном ходили желваки под скулами. Мартин с тревогой наблюдал, как все бледнее и бледнее становится его лицо. Не повернув головы, шеф обвел всех рассеянным взглядом и вдруг молча двинулся в барак. Он возвратился с багровой физиономией мстителя, держа в вытянутой руке фотоаппарат; рука дрожала, и все, онемев, не отрывали глаз от этой огромной руки, готовой в священном гневе на неотвратимую трагедию. Размахнувшись, Лацо хватил аппаратом о камень, что-то отскочило. Лацо всем своим весом наступил на обломки, растоптал, наподдал носком сапога, какие-то детальки отлетели к самому кострищу.

— Ну и все, — просипел Татар.

Ондрей стоял поодаль, опустив руки, и слегка покачивал головой — непрестанно повторяющееся движение разочарования: вот еще один шанс упущен… Сколько еще может ему встретиться?

— Человеческая жизнь что лесенка в курятнике: короткая да обосранная, — заключил он скорее про себя.

— Тебе-то чего жаловаться в твои семьдесят, — утешил его Кисс.

Глубоко вздохнул и бухгалтер и, словно переворачивая страницу за этим эпизодом, раскрыл руку: на ладони его лежал ключик от склада взрывчатки.

— Что, если я оставлю его у себя?

— Это почему же? — спросил Лацо.

— Так лучше. Прошлый раз, как была гроза, слышали мы какой-то странный гром, совсем на гром не похожий. И такой же грохнул сегодня — я в это время уже был по дороге к вам, недалеко отсюда, такова ирония судьбы. — Он подбросил ключ на ладони. — Так будет лучше. Еще убьет кого такой гром, кто с ним обращаться не умеет. И вот вам чепе.

Лацо рывком сунул руки в карманы. До чего скверный нынче день! Надо бы дождя. Нехорошо, когда гроза сухая.

— Это, знаете, будет мне обидно. Очень обидно мне будет. Все-таки я тут старшо́й! Стараешься, чтоб работа продвигалась, на части разрываешься — думаете, для собственного удовольствия? А, черт! — весь красный вскричал Лацо.

Во мху блеснула на солнце какая-то деталька растоптанного фотоаппарата. Бухгалтер переступил с ноги на ногу, глянул на ключ, на Лацо — и протянул ему ключ.

— В последний раз, Татар. Мы друг друга поняли.

— В таком случае свари бухгалтеру кофейку, — сказал Учитель Гержаку вполголоса. — Он нам ключ вернул, порядочный человек. А я пока заменю тебя на трелевке.

Он ушел с Хацаром наверх, к трактору; но, отойдя довольно далеко, они снова услышали, как Лацо кричит, да и бухгалтер повысил голос.

— Опять сегодня встал с левой ноги. До тех пор будет кобениться, пока Бородача на нас не накличет. Вот тогда уж и Лацо язык прикусит.

Сухая гроза давно уплыла по гребням гор куда-то на восток. Рабочий день кончился; в такую пору татаровцы смывают с себя пыль и пот дневного труда. По дороге к ручью Мартин встретил Габора — тот нес на руках маленького теленка серны. Детеныш трясся, как в лихорадке, из пораненной ножки у него текла кровь.

— Ну, знаешь, это свинство! — вспыхнул Мартин.

— А я виноват, что он так дергался? Рвался, как полоумный. Лежал бы спокойно, и ничего бы с ним не случилось.

Габор отвел глаза, нахмурился. Брюки и полы куртки у него были в крови. Отойдя шагов на двадцать, он обернулся:

— А жареным мясцом не брезгуешь! Даровым-то! Жаркое из косули на тимьяне и чабреце да сливовицей запить!

Габор Браконьер уходил в глубокой обиде, подрыгивая ногой, что делало его немножко похожим на петрушку. Во мху за ним алели капли крови. Напоследок он еще повернул свою рыжую, почти без шеи, голову, крикнул в том направлении, в каком скрылся из виду Мартин:

— Монах преподобный!

Казалось, Габор подмигивает — от волнения у него задергалось веко.

В углу барака, у ржавой плиты, Гержак экономными движениями опытного повара готовил ужин. В кастрюльке шипели и брызгали на раскаленную плиту бифштексы из дичинки: в честь удачного взрыва. На Гержаке был невероятно грязный женский фартук. Он повязывал его всякий раз, когда стряпал что-нибудь особенное — хотя вряд ли что могло еще испортить его рабочие штаны. Никто не знал, откуда взялся в бараке женский фартук, не знал этого и сам Гержак.

Поодаль от барака старый Ондрей закапывал свежие потроха и голову. Из мелкой ямы неподвижно глядели в небо прекрасные глаза теленка. Солнце выглянуло из-за туч. Ондрей лопатой бросал землю; комья земли уже закрыли один глаз теленка, второй еще стеклянно смотрел прямо на вечернее солнце. На большом чурбане перед бараком, служившем столом для всех надобностей, лежал окровавленный охотничий нож.

Вернулся Мартин с полотенцем через плечо.

— Позволь, — сказал он Гержаку и начал жарить яичницу с края плиты.

— В чем дело? — осведомился Лацо, но и без всякого ответа все сразу понял. — Эта дичь с ледника, это не тот теленок…

Мартин промолчал.

— Проклятая духота, — сказал Хацар, пошел открыл окно.

— Ты детей учил, — заговорил наконец Мартин, обращаясь к Учителю. — Быть может, внушал им любить зверье. Скажи теперь, черт возьми, что ты об этом думаешь?

Учитель точил бритвенное лезвие на стакане, забытый на голове синий берет прямой чертой пересекал его лоб над самыми бровями.

— Вот поживешь здесь подольше, — нехотя отозвался он, — может, будешь смотреть на вещи несколько иначе, не так, как с Вацлавской площади[75]. Так уж повелось в природе: кролика пожирает куница, серну задирает рысь или волк. Поживешь так вот неделями, месяцами в лесу — его законы как бы начнут распространяться и на тебя. Мы берем только то, что нужно, чтоб не голодать.

— Если б дичь стреляли, я ни звука не сказал бы.

— А огнестрельное оружие держать запрещено, — вставил Кисс, и было не совсем ясно, не подшучивает ли он над Мартином. — Сам знаешь, полиция нынче прямо землю носом роет, не припрятано ли у кого ружьишко…

— А до города четыре часа езды, это если поспеешь к автобусу. Кто позволит себе потерять целый день ради куска мяса? — Гержак вытер руки фартуком. — Как желаете мясо — на вине или с чесноком? — спросил он всех. — Выбор полный, тем более что вина-то у нас и нету.

Ужинали молча; Мартин куском хлеба вытер сковородку из-под яичницы. Кисс, расправляясь со своей порцией мяса, внимательно наблюдал за ним.

— Это все гроза, — примирительно пробормотал он с набитым ртом. — Мухи кусаются как собаки. Гроза без дождя вообще не дело. Такого и быть не должно: люди от этого дуреют. Вот в Италии, когда сильный ветер, люди даже на убийство идут, и, говорят, это для суда смягчающее обстоятельство. Конечно, если убили-то во время сильного ветра.

Мартин запил свой ужин пивом. Как и остальные, он пил прямо из горлышка: привык уже не искать глазами кружку.

По одному побрели к кострищу. Габор плюнул на чурбан перед бараком, попытался клочком мха затереть следы крови.

Огонь костра уже поднялся высоко. Кисс выудил из кармана бутылку; котелок с кипящей житной неторопливо пошел вкруговую. Вместе с темнотой пало молчание; Лацо Татар хмурился как черт.

— Давай о чем-нибудь, Ондрей, — вымолвил наконец Учитель.

Чепурко засиял:

— Да вы уж, поди, все знаете…

— Ничего, не стесняйся.

Ондрей с важным видом посмотрел на свою левую руку, на которой не хватало двух пальцев.

— Может, про пана князя, как он молодой был?

Никто не возразил, и Ондрей — переняв этот прием от Габора, — повел рассказ в драматическом настоящем времени.

— Раз молодого пана князя берет его батюшка Гогенлоэ Теодор Рихард вечером на охоту, а лейб-егерь Хольцкнехт, стало быть, гонит серну ему под выстрел…

— Мартин, — перебил старика Лацо и хлебнул из котелка. — Ты в тот раз, в лесной конторе, разговаривал с бухгалтером о христианских профсоюзах? О том, кто в них вступил, а кто нет?

— И не думал. С чего ты взял?

— Просто так. Ну и ладно.

— Рассказывать, что ли? — немножко обиженно спросил Ондрей.

— Конечно, дед, — успокоил его Учитель.

— Вдруг слышит молодой пан князь серну, да совсем не с той стороны, с которой, значит, ждет. Чего-то там шуршит в чаще. Бац! Ваша светлость! — кричит Хольцкнехт. — Не стреляйте, господи, это я, Хольцкнехт!..

— Про графиню, — лаконично потребовал Лацо.

Гержак нерешительно оглянулся на старика. Немного смущенно погладил свои седые, тщательно подстриженные усики, указательным пальцем сдвинул со лба охотничью шляпу.

— Как Этелька Гуттманн-Эстергази приезжала в Татры свой день рождения праздновать — это я уже рассказывал?

— Рассказывал, но все равно теперь по-другому расскажешь. Так что валяй, — сказал Кисс:

— А все же, Лацо, не следовало тебе так резко на бухгалтера накидываться, — проговорил Учитель, словно и не слышал предыдущих разговоров.

— Мне тоже не понравилось, — подхватил Хацар. — Бухгалтер человек порядочный. И насчет этих людацких профсоюзов он ничего такого не хотел сказать. Ясно, гардисты жмут на Бородача, чтоб его люди тоже вступали… И вообще, он мог бы, бухгалтер-то, если б хотел, многое считать не так. Кабы хотел, мог бы выплачивать нам не как за корчевку вручную. Он-то прекрасно знает, что мы корчуем трактором, а засчитывает вроде мы вручную…

— Да не в одной корчевке дело, — воспользовался случаем и Ондрей: Лацо так грубо перебил его, а он ведь еще не кончил рассказ про князя и егеря! — Вообще нехорошо зря сердить людей, тем более у нас рыльце в пуху из-за этих незаявленных…

Дед в ужасе осекся, сжался, побледнел весь, руку в отчаянии прижал к груди — прямо-таки библейским жестом раскаяния.

Пять секунд оглушенного молчания были как катастрофа. Все поглядели на Лацо и тотчас перевели взгляд на Мартина.

— Подумаешь, какое дело, припрятали пару ружей, — проговорил тот среди тяжелой, как глыба, тишины.

Напряжение нарастало стремительно, как огонек, бегущий по бикфордову шнуру к заряду динамита. Никто еще не видел Лацо таким багровым; челюсти его ходили, как камнедробилка.

— Что ты мелешь? — выдавил он из себя, но голос был не его. — Какие ружья, где ты слышал такую чушь?

— Не делайте из меня дурака, мы ведь, кажется, товарищи, так? За кого вы меня принимаете? — сказал Мартин.

— Я хочу знать, кто тебе накуковал! — крикнул Лацо. — Это не шутки, понял?!

Он переломил о колено ветку, обе половинки швырнул в огонь; из огня вырвался сноп искр.

— Никто мне ничего не накуковал, только ведь я и сам соображаю. Тут и школьник догадался бы.

Внезапно Лацо совершил небывалый поступок: стащил с головы шляпу и шмякнул ею о землю. Затем поднялся и пошел к бараку, его шишковатый, совершенно голый череп отсвечивал красным в зареве костра. Все в каком-то оцепенении уставились на татаровскую шляпу: произошло, нечто из ряда вон выходящее. Что-то переменилось, и переменилось не к добру. Теперь в бригаде все пойдет не так, как прежде.

Первым поднялся Ондрей. Поднял шляпу, отряхнул ее о колено и пошел за Лацо:

— Шеф, погоди! Постой же!

— Возьми веревку и ступай повесься, — процедил Лацо. — Не то я тебя сам убью.

Гержак, вместо повествования об Этельке, заливал костер. Вышло как-то так, что с одной стороны костра оказалось пять человек, а напротив — один Мартин. От кострища валил отвратительный смрад, ибо не могут ужиться вода с огнем.

— Ладно, возьму это на себя. — Учитель отвел Мартина в сторону. — Согласен с этим Лацо или нет — его дело.

Учитель и Мартин медленно пошли вверх, к вершине Рагули. В просветах между древесных крон мигали звезды, но стволы заливала тихая и теплая тьма.

— Беру на себя ответственность за всю бригаду, ничего не поделаешь. Пускай это звучит как учительское назидание, но люди должны жить друг с другом на принципе доверия. Все мы пришли сюда из разных мест — и пришли, быть может, главным образом потому, что там, откуда мы явились, перестало существовать доверие между людьми. Здесь, на горе, мы были до сих пор все за одного и наоборот. Ребята могут иной раз напиться, как сапожники, но при чужом даже спьяну никто словечком не проболтается. При чужом, Мартин.

Где-то близко тоненько пискнула со сна пеночка. Ночной лес тихонько шумел под холодным ветерком, тянущим с гор в долины.

— Так слушай же. Когда Гитлер проглотил остаток Чехии, и возникло Словацкое государство, не все словаки возликовали, как наивно воображает большинство чехов. Даже из людацкой партии кое-кто не знал, что им делать с таким «счастьем». В ту пору Лацо Татар отбывал переподготовку в армии. Вероятно, он почувствовал — и не он один, — что защита, обещанная нам Гитлером, — штука чертовски подозрительная; впрячься в одну повозку с этим подонком может только полное дерьмо или идиот. Как бы там ни было, но вскоре после того, как Лацо вернулся из армии, в его казарме обнаружили пропажу нескольких винтовок; и ручного пулемета недосчитались — отчаянная дерзость даже в те неустоявшиеся времена. Начали следствие; подозреваемых было, вероятно, несколько, но одному Лацо посадили на шею прокурора. А доказать ничего не смогли. Тисо же очень скоро смекнул, сколько словаков недовольно его политикой, и для верности издал приказ сдать все оружие, принадлежащее частным лицам. Однако — можешь ли ты себе представить, чтоб Лацо, именно Лацо сдал оружие?! Это для него все равно что отдать душу.

— А зачем оно ему?

Учитель остановился; вокруг — ночная тишина.

— Думаешь, эти сволочные порядки установлены навек? И потом: пока у Лацо… то есть пока у нас есть это оружие, Лацо — Яношик. Отними его — и будет он всего лишь лесоруб или землекоп с душой поденщика.

Они дошли до того места, где начинался бурелом. У самой земли держался, густой грибной запах. Ущербная луна проплывала в разрывах туч, далеко над развороченным кладбищем леса смутно белели известняковые скалы Рагули.

— Теперь ты, по крайней мере, знаешь все, и я думаю — так лучше. Во всяком случае, я не мог бы жить рядом с тобой и при этом что-то скрывать. Потому что я думаю — ты мужчина, а не крыса.

Мартин прислонился спиной к стволу ели, сломанной на середине. Вытащил пачку сигарет, дал прикурить Учителю, сам закурил.

— Ты коммунист, правда?

— Разве это важно? — помолчав, отвечал Учитель. — Ты прекрасно знаешь, что коммунистическая партия ушла в подполье.

Мартин кивнул.

— Не понимаю только, с чего это Лацо так рассвирепел.

— Такой уж сегодня день, все наперекосяк, — сказал Учитель. — Когда налетает гроза без дождя, так что духота после нее ничуть не меньше, все идет наперекосяк.

Орешанские тетки с верхнего конца, из домишек, что неподалеку от трактира, выходили на свои крылечки, собирались в кучки, стояли, шушукались. Жадно прислушивались к тому, что творится в трактире, — кто-то оставил дверь открытой. Тетки по видимости и шагу не сделали, а все же приблизились. Крики в трактире не похожи на субботние, и Шименовой скрипочки не слыхать — а это уже существенно. Да еще машина перед трактиром! Случается, что и в Орешанку заедет какая-нибудь машина, только ставят ее тогда где-нибудь за углом, понезаметнее, вроде заехали так, на минутку. А сегодня черная «прага» стоит открыто, самоуверенно, прямо перед входом в трактир. Шофер и три пассажира вошли внутрь; один из троих — в форме гардиста.

— …Отца моего оставьте в покое, — говорила Эстер Лебовичова слегка дрожащим от волнения голосом. — Все толкуете о христианской любви к ближним, а ведь это значит, что и о мертвых худого нельзя говорить!

— Никто не собирается быть несправедливым к вашему отцу, — возразил более высокий и плотный из приезжих; на рукаве мундира он носил голубую повязку с красным двойным крестом в белом круге[76]. — Однако местным гражданам не так-то легко забыть кое-какие факты. Как он относился к людям, к своим же односельчанам, а, пани Эстер?

«Мы с тобой коз не пасли, чтоб я была для тебя просто Эстер!» — хотелось крикнуть трактирщице, но она молча, энергично принялась мыть пивные кружки, смутно надеясь, что нежеланные гости поймут неуместность своего присутствия здесь в рабочее время и уйдут.

— Чего там ходить вокруг да около, — вмешался другой приезжий, невысокий, желтолицый человек в гражданском. — В Орешанке любой ребенок подтвердит, как здесь шкуру с людей драли. Сколько народу ограбили здесь за три десятка лет, правда, пан нотарий? — обратился он к третьему посетителю.

Однако нотарий, заместитель орешанского комиссара, потупившись, только печально кивнул — еле заметно, почти про себя.

— Сколько здешних людей проклинало его, — продолжал желтолицый. — Прямо вздохнули, когда его… того… на тот свет проводили.

— Еще б им руки не потирать, когда чуть не каждый был у отца в долгу! — Эстер швырнула кружку. — Не думали же добрые мои односельчане, что отец долговую книгу с собой в могилу унес!

— Вот мы и подошли к сути дела, пани Лебовичова, — сказал высокий гардист. — Ваш покойный отец наживался на бедствиях сограждан. Свидетели под протокол показали в районе, что Моше Лебович тайно скупал по селам павших общинных овец и делал из них сосиски! — Гардист торжествующе выпрямился.

— И продавал народу задорого. — Желтолицый показал на Эстер. — А потом, когда народ блевал от этих сосисок, он ему задорого водку продавал, чтоб полегчало.

Орешанский нотарий поднял на Эстер грустные глаза и опять опустил их.

— Еще кружку, — сказал шофер, сидевший за угловым столом и не принимавший никакого участия в происходящем; он встал и сам отнес пустую кружку к стойке.

— Есть и еще факты, пани Лебовичова. Следующий факт — репутация деревни Орешанка, в которую ваше заведение вносит львиную долю. Да, львиную долю! — с оттенком возмущения продолжал гардист. — Мы — верующие христиане, пани трактирщица. Наши районные функционеры давно уже указывают на то…

— Ах так, районные функционеры! — перебила его Эстер. — А когда у районных функционеров разыграется набожное желание, тогда и орешанский трактир хорош, потому как подальше от глаз, не так ли? — Эстер вдруг разъярилась. — Репутация Орешанки, Gott der Gerechte![77] — Она заломила руки над головой, голос ее приобрел глубину. — Бедствия сограждан! Да посмотрите вы на них и на себя, вы только гляньте на ваших сообщников у кормила вашего распрекрасного государства, как они прибавляют в весе! О бедноте печетесь — то-то и толстеете от одного сочувствия к ней, распиваете там у себя в районе настоящий кофе, ветчиной обжираетесь, вон вам уже и мундиры тесны!

— Поосторожней насчет сильных выражений, гражданка! — повысил голос подвергшийся нападению. — Настоящий кофе… Вы с этим поосторожней!

— Если хотите знать, портной Шолтес уже два раза расставлял форменные штаны вашему комиссару! — выбросила Эстер последний козырь.

Тут она заметила кумушек, напиравших к трактиру, быстро подошла, захлопнула дверь у них перед носом.

Молчаливый орешанский нотарий винтообразным движением вытянул шею из тесного воротничка, пошаркал подошвой, нащупывая сучок в половице.

— Мы ведь тоже люди, пани Лебовичова. — Человек из района заговорил, к удивлению, метко. — Мы не губим никого, мы хотим только справедливости и добра. Один бог, одна нация, одна партия! Вы еще молоды, вам позволят по-прежнему тут работать, только, согласно параграфу сто тринадцатому министерства экономики, вы не можете впредь руководить предприятием, поскольку вы и ваш отец неарийского происхождения. Естественно, должна измениться и вся структура предприятия, впрочем, новый управляющий наведет тут-порядок, он-то сумеет…

— Конечно, сумею. — Желтолицый выступил на полшага вперед, — Уж я-то вычищу эти авгиевы конюшни, да железной метлой! Железной метлой, пани Лебовичова!

Эстер уперлась руками в тонкую свою талию, сузила глаза.

— Это вы-то будете что-то там чистить?! — Она вложила в свои слова величайшую дозу презрения. — Уж не думаешь ли ты, что я тебя не знаю? Не помню, как ты нанялся к Гривняку голоштанным батраком, спал в хлеву, пока он не вышвырнул тебя, потому что ты и лошадь-то вычистить не умел, даже навоз из-под коровы толком выгрести не мог! И ты собираешься тут что-то чистить! Да ведь ты и на то неспособен…

— Ну, хватит! — рассердился гардист. — Мы лица официальные, так что прошу без оскорблений, хотя бы пан брат уже не… хотя печень не позволяет ему нести активную службу…

— И гнусный вертеп я тут не потерплю! — Желтолицый помахал кулаком в такт своим словам.

— Это что же вы называете вертепом? — Эстер отказали нервы. — Мы тяжким трудом поставили трактир, вот этими самыми руками, а вы только и сумеете, вашими-то руками, ограбить меня да погубить дело! Господи ваш гойский боже, по-вашему, пойдет кто-нибудь веселиться к полицейскому? Совсем рассудка лишились!

Орешанский нотарий поднял было успокаивающе руку, да тут же и опустил.

За окнами, заслоняя свет, промелькнуло несколько фигур, и в распивочную вступил Лацо Татар.

— Семеро жаждущих явились — наливай, корчмарка! — крикнул Лацо с порога. — Девки, пудритесь, сегодня вам задаст жару сам Ондрей! — И он так хлопнул Чепурко по сутулой спине, что тот подскочил.

Только теперь Лацо заметил четырех незнакомцев, опешил на мгновение при виде гардистского мундира и от того, что эти незнакомцы даже не сели. Однако тут же, во главе своей бригады, он двинулся к угловому столу. Шофер, сидевший там, встал.

— Вы получите постановление районных властей. С первого числа предприятие передается в другие руки, — холодно произнес гардист и, уходя, внимательно оглядел арийских посетителей.

Дверь захлопнулась. Эстер, сразу обессилев, неверным шагом подошла — не к стойке, а к угловому столу — и опустилась на скамью рядом с татаровцами.

— Слыхали, ребята? Может, вы сегодня в последний раз здесь… Но я им!.. Хотя бы пришлось поджечь дом! — выдавила она сквозь зубы; подергала столешницу, но стол был тяжелый, и Эстер лишь бессильно, дернулась сама. — Знать бы только, кто на меня донес! Своей рукой зарублю и собакам брошу! — Она вдруг всхлипнула и ударилась лбом об свои руки, брошенные на стол.

Лацо, побледнев, обнял ее за плечи. Но Эстер вырвалась, метнулась к двери.

— Бордель разрушаете, порядок наводите! — пронзительно закричала она вслед отъезжающей машине, — А что такое весь ваш новый христианский порядок, как не сплошной бордель!

На столе осталось мокрое пятно от ее слез.

С лестницы медленно спускалась Розита, за ней перепуганная Ружа. Обе слышали все через приоткрытую дверь первой комнатушки. Они спускались, и каждая ступенька скрипела на свой лад под их ногами.

— Кто мог на тебя донести? — хрипло спросил Лацо.

Эстер стояла в дверях, бессильно прислонившись к притолоке, и слезы скатывались с ее лица и впитывались в ткань черной блузки.

— Откуда я знаю? — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Они-то прекрасно знают, да не скажут, мерзавцы. Одно сказали — не орешанский.

Лацо оторвал от нее темный взгляд; взгляд этот медленно обошел распивочную, задержался на изображении семерых пирующих, затем прошелся по лицам сидящих за столом и остановился на Мартине. Все невольно тоже посмотрели на него; вдруг осознали, что смотрят на него, и поскорей отвели глаза.

Над угловатым столом повисла оглушающая тишина.

— Ружа, хоть ты налей нам пива, — сказал наконец Гержак. — Сдохнем ведь от жажды.

Хацар, в своем праздничном костюме, поднялся, привел Эстер к столу. Как-то так получилось, что сегодня ее место было не за стойкой, а за их столом.

— Аризатора на наш трактир! — Кисс несколько театрально всплеснул руками, с сожалением уставился на панно «Кушайте на здоровье». — Кто, как не я, может понять, что это значит!

И он положил руку на плечо Эстер.

Ведь и сам-то он… На повестки Кисс не реагировал, напоминания насчет уплаты налогов выбрасывал одно за другим, властям оставалось только отправиться к нему, в некое селение под Татрами, где он тогда стоял. Около кружившейся карусели, под музыку и хлопанье выстрелов в тире, остановилась такая же вот машина — на ней ему доставили приговор, означающий конец вольной жизни. «Замени-ка меня ненадолго», — сказал Кисс своему помощнику в полосатой майке, пошел в трактир, пробрался сквозь толпу танцующих и, не садясь, у стойки, опрокинул семь стопок подряд. Вернулся деревянной походкой, помощника отправил в трактир, а сам перевел скорости: карусель, на которой все места до единого были заняты, закружилась в обратном направлении. Кисс замаскировал коробку с рубильником и некоторое время издали любовался делом своих рук; когда первый пассажир начал блевать, Кисс двинулся прочь, поднялся по горячему от солнца склону к лесу. Там он лег на мох, устремил взор на Высокие Татры и вскоре уснул…

— Где Шимен? Почему не играет? — услышал Кисс голос Лацо.

— Правильно, пускай играет, — повернулся Кисс к заплаканной Эстер. — Что-нибудь грустное… Три десятки тому, кто выжмет слезу из шефа! — вскричал он и тотчас смекнул, что на сей раз идея не очень удачная.

Утром татаровцы, невыспавшиеся, с больной головой, заросшие щетиной, собрались восвояси. Мартин чувствовал обессиливающую усталость во всем теле, от подбородка до колен; в голове словно образовалась полость, наполненная непрестанным монотонным звуком.

Лацо отвел Розиту в сторону.

— Стряпать умеешь? — Ее длинные, сложные подвески в ушах закачались недоуменно, посверкивая, как бриллиантовые. — А то шла бы к нам на Рагулю стряпухой, если тебя отсюда…

— У вас Гержак готовит.

— Да как скверно! — вмешался Кисс, успокаивающе подмигнув Гержаку. — Скверно и мало, ты только взгляни на нас. — Он втянул живот и сунул за ремень брюк недопитую поллитровку.

— Жечь[78] правильная, — подошел Хацар; полнокровная физиономия и черный суконный пиджак, распираемый мощными телесами, делали его похожим на попа, слишком быстро разжиревшего в богатом приходе. — Опять заживем как люди. Будет кому зашить-постирать… Прокормишься при нас, да еще как! И весело у нас… Розита! — Он сложил руки в страстной мольбе. — И Ружу с собой возьми!

Он невольно растопырил пальцы на обеих руках, любовно взвешивая в воображении пышные прелести Ружи.

— Ага, стирать вам, — сказала Розита. — Может, и с мылом попросите… — Она скрестила руки на груди, склонила к плечу темно-рыжую голову. — Да вы что, ребята, белены объелись? Восемь мужиков в лесу, среди лисиц и волков… У вас вон даже кобыла есть. Может, мне и за кобылой ухаживать? Нет, я всегда говорила — обхохочешься с вами…

— Смотри, не просчитайся, — обиделся Лацо. — Подумаешь, нежная дама! Воображаешь, тебя министры в Братиславе ждут не дождутся? Чего ж ты давно не забралась на колени к министру-то, а? — И он дважды толкнул ее в локоть.

Розита взяла Лацо под руку, отвела в угол.

— С тобой-то я бы пошла, — сказала, понизив голос. — Если поручишься, что мне не придется готовить, штопать и стирать на всех грязных мужиков. И деньги — по крайней мере, столько же, как здесь. С тобой — пойду. Но чтоб ко мне в постель лезло восемь мужиков — ну, нет. Ты и сам должен признать, не такое у меня сложение. Возьмите Ружу. Эта вам и лошадь скребницей вычистит. И детишек с ней можете наделать. Восемь мальчиков.

А потом татаровская бригада двинулась вверх по деревне.

Сверкали на солнце обливные горшки и кувшины, повешенные на плетни сушиться. Над крышами плавно и быстро пролетали парами дикие голуби. Орешанские старухи — еще в праздничных одеждах, только что вернувшиеся из церкви в нижнем конце, — крестились и отплевывались. Двое мальчишек перестали драться из-за волчка, так и застыли в траве на четвереньках, разинув рты. Девчушки в первом расцвете, казалось, так и вырастали за плетнями, в огородах: шептались, сдвинув головы, сдавленно хихикали, ожидая невероятных приключений.

Лацо Татар даже сегодня не изменил обычному ритуалу. Отойдя немного от околицы Орешанки, еще в виду последних домишек, он свернул к речке. В то время как остальные сняли с себя только рубашки с брюками и мылись в исподнем, Лацо разделся донага. Выйдя на середину речки, он укрепился там на сильных ногах, весь в черной шерсти, как зверь; зачерпывая воду руками, огромными, как лопаты, он обливался, не снимая шляпы, фыркал, плевался, брызгал во все стороны. Девчушки за плетнями визжали, и спасались бегством, и возвращались, подходили поближе. Матери выскакивали из лачуг, в солнечном воздухе раздавались звонкие затрещины и брань по адресу беспутных мерзавцев в речке; какая-то мамаша безжалостно, за косу, волокла домой визжащую дочь. Старухи, подняв над головой молитвенники с четками, грозили безбожному хулигану, призывая на его голову гнев небес и полиции. А Лацо Татар, загорелый, в мокрой шляпе, вышел из воды; от густой поросли на его груди поднимался пар; Лацо размахивал руками, приседал. И вдруг, голый, бросился бегом к деревне; попрятавшиеся кто куда девчонки заверещали, какая-то бабка выбежала навстречу, угрожая косой. Все это Лацо оставлял без внимания: ему надо было обсохнуть, а полотенца он в Орешанку не носил.

Татаровцы шли по лесу, мокрые рубашки высыхали на них, в усталых головах, несмотря на холодное купанье, гудела пустота, все нутро настоятельно требовало: огурчика бы солененького, пивка бы — и спать.

От жажды Лацо начал обирать малину на одной из просек. Остальные ушли далеко вперед, один Мартин дожидался бригадира.

— Жалко мне Эстер. Заполночь подошел я к стойке за пивом, Шимен играл вовсю, Эстер стала наливать мне — и вдруг у нее слезы градом, прямо в кружку…

Лацо только взглянул на Мартина и ничего не сказал.

Прошли немного дальше. Синяя гряда гор на юге, затуманенная полуденным маревом, приобрела сероватую окраску, дальние гребни и вовсе слились с обесцветившимся небом.

— Твоя идея насчет Розиты мне в общем нравится, — начал Мартин. — Только почему ты хочешь, чтоб нас обшивала-обстирывала шлюха?

Лацо на ходу молча поедал малину.

— Все бабы шлюхи, — изрек он наконец.

— Ну, это ты уж слишком.

Опять замолчали. Дорога вошла в лес, словно в туннель. Здесь был приятный холодок.

— Думаешь, этот аризатор, этот бывший полицейский, выгонит девок? Тогда ведь скучно как-то будет в трактире…

— Откуда мне знать, выгонит или нет? Может, оставит, стукачками сделает, — сказал Лацо, бросив в рот последнюю пригоршню ягод.

Теперь уже Мартин взглянул на него, но Лацо жевал, глядя вперед.

— Нет, идея завести у нас женщину вовсе не плоха, — очень нескоро заговорил снова Мартин. — Только со шлюхой неладно будет. Неужели не знаешь поблизости какой-нибудь приличной женщины? Например, не взять ли нам твою Зузку?

Лацо словно кольнуло. Он даже остановился посреди дороги.

— Откуда ты про нее знаешь? — Он потемнел лицом, глаза беспокойно ощупывали Мартина. — Кто тебе сказал?

— Никто мне ничего не говорил. Кисс как-то обмолвился.

— Рожу ему раскровеню. Вот трепло! Чего путается не в свои дела?

— Не понимаю, что тут такого. У каждого может быть девушка. А про тебя всем известно, что ты изрядный боров. И что бабы к тебе так и льнут.

— Льнуть-то льнут. Как мухи на клейкую бумагу. Да только, коли хочешь муху освободить — обязательно крылышки ей оборвешь.

— Что и случилось с твоей Зузкой?

Лацо сбил палкой фиолетовую головку репейника.

— Заладил — Зузка да Зузка. Дура она. И отстань от меня.

— А я так полагаю — девчонка, должно быть, первый сорт. С дурой ты не стал бы вожжаться. Наверное, была девчонка что надо.

— Была. Прямо кошка какая-то. Груди — два камня из горной речки, гвозди такими забивать.

— Тогда не понимаю, почему ты ей отставку дал.

— И незачем тебе понимать.

— Ты прав. Какое мне дело до того, что ты ее бросил.

Дорога все время шла в гору, жара усиливалась. В ноздри шибануло сильным запахом поганок.

— Дура она была, — проговорил Лацо, отшвырнув камешек носком своих шикарных штиблет. — Не в ту сторону сочувствие показывала.

— Я, правда, не понимаю, а впрочем, и не интересуюсь, — отозвался Мартин, снимая пиджак.

Дорога все поднималась, солнце, словно не двигаясь с места, жгло им спины. С осатанелым жужжанием, едва не задев по лицу, пронесся шмель, похожий на крошечный, потерявший управление самолет; Лацо досадливо отмахнулся от него.

— А что это за манера — с гардистом нянчиться…

Мартин остановился; поглядел в лицо Татару без всякого интереса. От жары засучил брюки до колен. Зевнул во весь рот.

Пошли дальше, все в гору, липкий зной дрожал над вырубкой, сгущаясь, как их молчание.

— А пропади оно все пропадом! — взорвался вдруг Лацо. — Разве это дело? Зузка с матерью в хижине лесорубов, вдруг вваливается турист с рюкзаком, какой-то городской балбес с золотыми очками на носу — дурно ему, вишь, по дороге сделалось, не солнечный ли удар. Видали, какая красная девица, черти б его лечили… Ко всему прочему выясняется, что докторишко-то — крупная шишка Глинковской гарды в самом Прешпурке! И что бы ты думал, делают эти две идиотки, вместо того чтоб гнать его в три шеи, турка этакого? В постельку, слышь, кладут, компресс с мокрым творогом на грудку, творог, мол, весь жар вытянет. Да оставайтесь ночевать, вельможный пан, куда вам с таким жаром в дальний-то путь! Так что ты думаешь — убрался он хоть на другой-то день? А чего ему спешить, когда тут в лачуге грудастая девка. После братиславских шлюх неплохо освежиться честным мясцом, от которого не табаком разит, а молоком, солнцем да хвоей пахнет, кобель гардистский! А я тем временем уже полдня карабкаюсь по горам, девчонку свою повидать. Вваливаюсь в дом — в Зузкиной кровати мужик! И Зузка ему в эту самую кровать молоко с ромом тащит, да еще извиняется, мол, нет в доме ничего получше.

Лацо приостановился, выкатил на Мартина зеленые глаза, руки в боки упер, словно вызывая на драку.

— Так я и выпроводил его в одном исподнем, не успел очки подобрать!

Мартин расстегнул рубашку, вытер потную шею.

— А Зузка? — спросил он.

— Ясное дело, измолотил я ее, как солому. По сей день не простила.

— Может, она права. Может, она и не лазила к нему в постель.

— Лазила, не лазила… Предателям, которые Словакию Гитлеру продали, нечего носить молоко с ромом в собственную кровать. Да я бы после этого и лечь-то в нее побрезговал.

Дальше шли молча. На дороге валялась медянка. Мартин задел ее ногой — змея не шевельнулась.

Лацо, обернувшись, подождал его. Испытующе смерил взглядом.

— Слушай, а зачем ты спрашивал про гардиста-то про этого?

— Что я спрашивал? Я ведь говорил, мне вовсе и не интересно.

— А зачем вытянул из меня? Про Зузку с гардистом?

— Ничего я из тебя не вытягивал. Сам ты рассказал.

Прошли через лес. На лбу у Лацо прорезалась морщина, да так и осталась. Вышли на вырубку. В виски Мартина словно свинца налили.

— А не придавить ли нам на часок ухо?

— Можно, — сказал Лацо, а морщинка на его лбу не исчезла. — Времени у нас до чертиков.

Повалились в тень под кустом лесной малины. Мартин временами взглядывал на поблекшее от зноя небо: по нему плыло одинокое облачко. Справа раздался могучий храп; минутой позже спал уже и Мартин мертвым сном.

Разбудила его мгновенная и резкая боль, словно оса ужалила. Тронул голень — на пальцах осталось немного крови. Его встревожило знакомое шуршанье — в кустах, извиваясь, скрылась змея.

— Лацо! — тряхнул он спящего. — Кажется, меня уж укусил, гадина. Верно, я его придавил, когда во сне повернулся.

Лацо сел, сонно моргая; похлопал ладонями по выжженной траве вокруг себя. За кустом зашуршали прошлогодние листья. Вдруг он вскочил, кинулся туда — слышно было, как он топает ногой, тихо ругаясь. Вернулся, неся змею с размозженной головой.

— Какой уж, парень, гадюка это! — сказал он и только теперь разом побледнел.

Мартин непонимающе смотрел на него снизу вверх.

— Гадюка тебя ужалила, черт! — Лацо затряс его за плечо, торопливо похлопал по карманам, вытащил складной нож. — Скорей, спички!

Ничего не понимая, Мартин подал ему коробок, Лацо поджег пучок желтой травы.

— Сдурел ты, хочешь лесной пожар устроить, в такую сушь!..

Но Лацо, подержав над огнем нож, старательно затоптал пламя. Опустился на колено около Мартина.

— Возьми чего-нибудь в зубы, чтоб не орать. Платок, например. Резал я так вот ногу одному, тот так ревел, что тебе бык.

Лацо надрезал ранку, брызнула кровь. Лацо стал ее отсасывать. Он выплевывал ее во все стороны и снова и снова сосал кровь из раны, ругаясь между делом:

— Черт тебя дернул портки засучивать, мог бы и потерпеть… Подумаешь, жара… Теперь перетянуть бы чем…

Мартин вытащил носовой платок.

— Этим разве что кошку перевяжешь…

Лацо вытащил из брюк свою праздничную рубашку, оторвал весь подол.

— Да ты заправский доктор, — сказал Мартин.

— Разбираюсь малость, — ответил Лацо, туго стягивая ногу Мартина ниже раны.

— Зачем еще и снизу?

— Положись на меня. На Минчоле змея ужалила Феро Заяца, я перевязал его первый класс. Только умер наш Феро Заяц: слишком долог путь в долину, один врач в отпуску, другой отмечал в Братиславе автономию Словакии. Когда мы наконец вперли Феро в больницу, было уже поздно… Так, а теперь садись мне на спину.

Мартин смущенно отстранился.

— Да хватайся же за шею, и пошли!

— Брось дурить — идти я, что ли, не могу? Могу даже очень хорошо.

— Ты что, идиот?! — вскипел Лацо. — Ходьбой накачаешь яд прямо в сердце… Хватай, говорю, меня за шею и заткнись!

Двинулись. Солнце нещадно пекло с полуденного неба, с Лацо вскоре пот полил ручьями.

— Я тяжелый! — сказал Мартин. — Не можешь ты тащить меня до самой Рагули!

— Молчи, — просипел Лацо. — Дотуда час, не больше…

— За час ты душу выплюнешь! Лучше я обопрусь на тебя и запрыгаю на одной ноге…

— Заткнись. Умней не придумал, так заткнись.

Мартин с тоской высматривал подъемы; когда дорога шла под уклон, ему становилось легче — заодно с Лацо. Каждые десять минут Лацо спускал его наземь, ослаблял повязку и стягивал немного повыше. Рубашка на нем была уже мокрая, хоть выжми; на брюках — большие пятна от пота.

— И надо тебе было, черт возьми, засучивать штаны! — сипел Лацо, и пот заливал ему глаза.

— Это на вырубке-то! Не говорил я тебе, что это — змеиная вырубка?

— Не говорил. Мне это Кисс говорил.

— Значит, знал и все же засучил. Идиот.

До барака оставалось метров пятьсот. Лацо начал шататься под Мартином, дыхание его стало коротким и хриплым. Он опустил Мартина на траву; тот удивился — даже теперь, когда Лацо только перемещал повязку, на лице его непрестанно выступали новые и новые капли пота.

— Эге-гей! — заорал Лацо, сложив ладони рупором. — Эге-ге-гееей! Габор! Хацар!

Он снова поднял Мартина, двинулся вперед. Первым прибежал Учитель, за ним остальные.

— Ондрей, Гержак, скорей к бараку, делайте носилки… да живо! — крикнул Лацо. — Не то подохнет он у нас, как Феро Заяц на Минчоле!

Он шел следом за теми, кто нес теперь Мартина, и шатался как пьяный, и не мог разогнуть спину, словно ее все еще давил тяжелый груз. Дойдя до барака, повалился в мох ничком и замер без движения.

Мартин глазам своим не поверил: в руках Ондрея только сверкнул топор — и носилки почти готовы! Две жерди, поперечные распорки, вместо брезента — куски коры прибиты гвоздиками. Кисс бросил на носилки два одеяла.

— Выведите Каштана. — Лацо сел, прислонился спиной к дереву. — А ты, Кисс, воды мне принеси. Жарко. Кто ездит верхом? — не переставая говорить, Лацо то брызгал на себя водой, то пил прямо из ведра. — Впрочем, ерунда: сам доеду. Вы его пока несите вниз, я поскачу к Бородачу, «скорую» вызову. Так мы время сэкономим, где-нибудь по дороге встретимся.

На спину лошади вместо седла накинули сложенную пополам попону.

— А ты не жри столько мяса, — сказал Лацо Мартину. — Да еще такого, что силками изловили… Таскай потом на себе семьдесят кило!

— Семьдесят пять, — поправил Мартин.

— Н-но! — крикнул Лацо Каштану.

Все смотрели ему вслед, пока он рысью не скрылся за поворотом; потом двинулись в путь, уложив Мартина на носилки.

Издали дом лесной конторы казался вымершим. Привязав Каштана к изгороди, Лацо развернул попону и набросил ему на потную спину. В стороне, на газоне, загорала в купальнике пани Бородачова. Она лежала на животе, упершись локтями в землю, а подбородком на руки, и читала. Время от времени почесывала ногу ногой, подняв их пятками вверх. Лацо подошел к ней.

— Дома пан инженер?

Она, прищурившись, смерила его взглядом от шляпы до желтых, с дырчатым узором, штиблет. Ветерок перевернул страницы в книжке.

— Ну вот, из-за вас я потеряла страницу. Муж болен, — сказала она.

— Проклятье, — Лацо вытер пятерней мокрое лицо. — Надо, чтоб инженер сейчас же поехал на Рагулю.

Она заметила, что рубашка у него насквозь мокрая. Он стоял перед ней, широко расставив ноги, бронзовотелый, в шляпе, и громко дышал. Увидела лошадь за изгородью — Каштан весь блестел от пота. В ноздри Бородачовой шибануло едким, острым запахом: мужского и конского пота.

— Ну и пахнет от этой лошади.

— Еще бы.

— Что это вы такой мокрый?

— Попробуйте галопом от самой Рагули, да без седла… Одним духом домчался. И мне нужна машина.

Она встала, поправила бретельки лифчика.

— А что случилось?

— Змея одного парня ужалила, — сказал Лацо, запуская глаза ей за лифчик. — Почти три часа прошло. Пока «скорая» туда доберется да пока до больницы довезут, может быть поздно.

Она подняла брови, глаза ее расширились. Наконец-то хоть что-то волнующее! Хоть небольшое событие посреди невыносимой скуки. Она пошла по газону впереди Лацо — ногти на босых ногах покрыты лаком… Лацо следовал за ней и смотрел, как у нее при ходьбе двигаются бока. Она вдруг круто обернулась, он чуть не налетел на нее.

— Но у мужа жар! Бухгалтер уехал, и все служащие разъехались на воскресенье. И на лесопилке никого нет. Что будем делать? Лучше я вызову «скорую».

— А вы сами не можете поехать? — Лацо просто не в состоянии был оторвать взгляд от ее груди.

Она это знала: он стоял совсем близко, от него пахло потом и древесным углем. Она же смотрела ему в лицо; он облизал языком верхнюю губу. Сам мокрый как мышь, а губы пересохли. Огромные руки висят вдоль тела и легонько вздрагивают.

— У меня нет шоферских прав, — ответила Бородачова. — И я боюсь по горной дороге…

«Сразу же запишусь в школу шоферов», — мелькнуло у нее в голове, — хоть так вырвусь из этой пустыни…»

Рубашка Лацо расстегнута до пояса и видна буйная черная поросль на груди. «Прямо зверь», — подумала Бородачова. Она не хотела этого, но чувствовала, как напрягается ее грудь. Словно растет… Женщина сжала голые плечи, круто повернулась и быстро пошла в дом, бросив:

— Подождите здесь.

Через открытое окно Лацо слышал разговор между нею и мужем. Она говорила: тридцать восемь и девять, что за глупости, еще воспаление легких схватишь! Я просто не пущу тебя!

Звякнул рычажок устаревшего телефонного аппарата.

— Что такое, телефон молчит! Господи, с каких пор нас отключают по воскресеньям?

Но инженер Бородач, бледный до желтизны, небритый, с лихорадочно блестевшими глазами, уже выходил из комнаты, не обращая внимания на протесты жены.

— Попытайся еще. Дозвонишься — скажи, пускай шлют доктора на Рагулю, да не забыли бы сыворотку.

Лацо Татар распахнул перед ним двери гаража. Потом смотрел, как «татра» выезжает на дорогу. Мотор еще не разогрелся, стрелял; за машиной тянулся густой синий хвост, медленно расплываясь в сторону леса.

Лацо в нерешительности побрел к дому. Бородачова вышла к нему, по-прежнему в купальнике. Могла накинуть легкое платье, но осталась в купальнике. Закурила, и ему предложила сигарету. Спичек у него не оказалось, но прикурить она ему не дала — протянула коробок.

— Спасибо, — хрипло сказал он, не сводя глаз с ее груди.

— Не за что, — ответила она. — Мой муж рехнулся.

Он шагнул вперед. Дважды разжал пальцы опущенных рук, словно их сводила судорога. От него разило потом и запахом сгоревшего дерева; это заглушало запах сигарет.

— Ну, вам пора, — глуховато выговорила она.

Его взгляд бесстыдно скользнул вниз: бока, загорелые ляжки, узенькая полоска светлой кожи под самой кромкой трусиков, ноги, красный лак на ногтях. Он повернулся и пошел прочь. Она смотрела ему вслед: он подошел к ручью, положил в траву сигарету, и, опустившись на колени, напился. Потом отвязал лошадь, разбежался, пал ей на спину лицом вниз, словно прыгал через планку. Оглянулся на женщину; та передернула плечами и вошла в дом.

Поставила кофейник на электроплитку. Видела в окно: Татар едет шагом, беспрестанно оглядываясь. Чашка выпала у нее из рук, разбилась о плиты пола. Бородачова уставилась на осколки у своих ног; потом снова посмотрела в окно. Тот все еще едет шагом, в зубах сигарета. Поводья в правой руке, левой уперся в круп лошади: все время оглядывается.

Наконец скрылся за поворотом. На полу валяются осколки чашки. Бородачова отошла, навзничь легла на кушетку. Крепко зажмурилась: абсолютная тишина. На столике дымится кофе, но ей расхотелось. Она лежала, раскинув руки, слушала тишину, знала — еще немного, и в ушах у нее зазвенит непрерывно, тоненько. Глубокая тишина, какая может оглушить человека только в таком вот безнадежном лесном безлюдье.

Серая плоскость туч, протянувшихся от горизонта до горизонта, срезала вершины Минчола и Рагули. Из туч сыпал мелкий, частый, упорный дождик, вроде измороси. Чепуховый дождик, а лицо и одежду мочит, как настоящий ливень. Такой осклизлый день, когда тебе все противно, в том числе работа. Черенок лопаты мокрый; тяжелый прорезиненный плащ защищает от воды снаружи, зато потеешь под ним, как ломовая лошадь. В такой день самое лучшее — запить обед огненной водой, забраться на койку, и чтоб приснилось что-нибудь хорошенькое: ярмарка, где все карусели — твои, девчонки или олень с развесистыми рогами будто вышел из лесу как некое видение, и прямо тебе под выстрел.

Грузовик вывалил щебень, а стал разворачиваться — забуксовал на глине. Казалось уже, придется звать на помощь Хацара с трактором; но все-таки наконец, промокнув насквозь, ребята его вытолкали.

Лацо глянул в расплакавшееся небо.

— Все, шабаш, — сказал он. — Мы не черные рабы.

Инструменты бросили где попало. Кто здесь, на краю света, утянет кирку или вилы для щебня? Кое-кто забился в кабину грузовика, остальные влезли в кузов.

— Ннооо! — крикнул Лацо.

Грузовик, дребезжа и подскакивая, покатился вниз по готовому участку дороги. По мере продвижения работ расстояние от барака изрядно увеличилось.

— Есть хочешь? — спросил Лацо шофера, когда подъехали к бараку. — Если немножко подождешь, будет что на зуб положить, дай только Гержаку фартук подвязать.

— Угодно ли господам зайца а-ля Эстергази на мадере? — осведомился Гержак.

— На какой мадере? — не понял шофер.

— То-то и есть, — ответил Гержак. — Графиня Гуттманн-Эстергази порой толковала про что-то такое на мадере, но тут как назло разразился Мюнхен, и я уже не успел ее расспросить.

— Про это, может, знает одна орешанская баба, про мадеру-то, — сказал шофер. — Которая десять лет у попа служила. У которой мужа колесника арестовали.

— Какого колесника арестовали? — насторожился Лацо.

— Да из Орешанки колесника. Позавчера забрали, и с ним еще Фазулю-протестанта, что возле мельницы. Неужто не слыхали?

— Ничего мы не слыхали! — всплеснул руками старый Чепурко. — А ведь приезжал вчера грузовик, две бочки мазута для трактора привозил… Ничего-то нам не говорят! — Он поднял укоризненный взор почему-то не на шофера, а на Лацо.

Уселись вокруг стола. В плите загудело пламя.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо бросил шоферу Лацо.

— Приехала позавчера в Орешанку машина. Сперва думали — господа к девкам прикатили. А машина-то не к трактиру подъехала, у мельницы остановилась. Мельничиха перепугалась — не хотят ли мельницу для немцев отобрать? Нынче все такие пуганые, мало ли что может случиться. А они — нет, в соседний дом, и прямиком к Фазуле-адвентисту: показывайте ваш сарай! Вы вместо воскресенья господня субботы празднуете, как жиды, кроме того, вы ведь крестьянин, а в прошлом году урожай был на славу! Ну, обшарили закрома, говорят, вилами в овес тыкали — где, мол, оружие, которое у вас колесник-коммунист спрятал? «Вот как бог свят, не знаю я, о чем вы!» — «Ничего, будет у вас время вспомнить», — говорят они Фазуле. Напрасно Фазулиха причитала, на коленки бухалась, мол, адрес они перепутали — увезли ее мужа. И еще одного — Дереша-колесника, он, говорят, орал в трактире, что Сталин этого так не оставит — это еще когда Тисо продал Словакию Гитлеру.

— Которого Дереша? Уж не Дереша ли Строителя? Того, что дом строит?

— Того самого.

Лацо вытащил пачку сигарет. Он уже и спичку приготовил, да вдруг словно забыл зачем: вынул сигарету изо рта, заложил за ухо.

— А перед тем как уехать, — продолжал шофер, — еще Фазулиху допрашивали: жена Дереша ваша двоюродная сестра, так как вы думаете, может ли обыкновенный ремесленник новый дом строить? Откуда денег-то взял? «Да ведь они до сей поры все в одной горнице ютились, детей у них что маковых зерен», — отвечает Фазулиха. Всю жизнь ремень затягивали, кофе патокой подслащивали, чего ж им теперь малость не подняться, при собственном-то государстве?

— Стало быть, Дереш Строитель… — проговорил Гержак, — он стоял у плиты, переворачивая заячье жаркое в шипящем жиру. — Пускай нам спасибо скажет, что хоть с Ружей побаловаться успел. Кабы не мы — зашили бы беднягу, и радости бы никакой не видел…

— Ну, а что ж Дереш, в чем его обвиняют-то? — спросил помрачневший Лацо.

— А никто ничего не знает, только догадки строят, — ответил шофер. — Вроде он большевик, коли тогда такие слова кричал. А как в прошлом году пришли его агитировать в людацкую партию, он, говорят, собаку хотел спустить.

— А насчет оружия?

— Люди считают, для такого дела он слишком большой олух. Говорят по деревне — не иначе, кто-то донес на этих двух.

— Точно как в Кошиарисках, на каолиновом было, — заметил Габор Браконьер. — Поступил туда новый бухгалтер, а через две-три недели арестовывают директора, бухгалтера и еще кого-то. И до сей поры никто не знает за что.

— Только на другой день туда опять приехали, да вместе с бухгалтером. — Учитель взял сигарету из пачки Лацо, лежавшей на столе, и шоферу предложил. — И, говорят, бухгалтер-то вел себя отнюдь не как арестованный. Водил их по заводу, всякие документы показывал. Перед носом директорской жены какой-то бумажкой размахивал: знали вы, что ваш муж поддерживает связь с Западом? А он, как на грех, был филателист.

— Кто он был? — не понял Ондрей.

— Марки собирал. Давно, еще при чешской власти, когда он здесь работу найти не мог, поехал в Америку, но нашел работу еще по дороге, во Франции. Однако тосковал он там и через несколько лет вернулся домой. И тот француз, который вместе с ним работал, время от времени присылал ему марки.

— А бухгалтер что?

— Как уезжали гардисты, бухгалтер захватил с собой чемодан. Как же это: выходит, уложил чемоданчик еще до того, как его арестовывать явились?

— Да, в Кошиарисках всем ясно, бухгалтер стукач был. Появился вдруг, неизвестно откуда. И никто в том краю его не знал, — сказал Лацо, глядя на пустой стул у стола.

Шофер заметил этот взгляд.

— А что ваш ужаленный? — спросил он.

— Все еще в больнице, — ответил Кисс. — Все-таки добрых пару часиков пробежало, пока мы его довезли, еще самая малость — и ау. Что на тот свет не отправился — за это пускай Лацо Татару спасибо скажет.

Ели молча, запивая пивом наскоро изжаренного зайца. Шофер встал, указательным пальцем дотронулся до засаленного берета. В другое время ему так и дали бы уйти, но сегодня его будто что-то сблизило с бригадой. Вышли из барака, поджидая, когда он тронется в путь. Мотор не успел остыть, завелся сразу. Кисс сбегал в барак, вынес бутылку, подал шоферу в окошко кабины, тот изрядно хлебнул на дорожку — и поехал.

Мелкий дождик сеялся непрестанно. Татаровцы один за другим забрались на койки.

— Ох, и спаться будет в такую погодку! — порадовался Ондрей, свистя щербатым ртом. — Лучше всего дрыхнешь, когда по крыше ливень стучит…

— Никакого ливня нет, — возразил Кисс. — Дождик совсем мелкий.

— Ничего, все равно хорошо вздремнем, — пробормотал старик, накрываясь одеялом.

Койки поскрипывали, шуршала солома в тюфяках — татаровцы устраивались поудобнее.

— Открой окно, Габор, — сказал Лацо. — Да не это, то, в долину. Чтоб слышать, если кого черти принесут. Чтоб не застукали нас, как сусликов в норе.

На полке громко тикал будильник. По крыше из просмоленной фанеры слабенько шелестел дождик.

— Слышь, Лацо! — сказал Гержак.

Лацо лежал навзничь, разбросав ноги.

— Чего?

— Помнишь, у Лебовички, когда пришел Дереш Строитель… Еще когда мы его с Ружей стравили… Разговаривал с ним Мартин или нет?

— Разве упомнишь, сколько времени прошло. Дело-то весной было.

У Ондрея хрипело в бронхах, и в наступившей тишине это был единственный звук, потому что тиканье будильника давно никто не воспринимал.

— Ясно, разговаривал он с ним, — подал голос Хацар с койки напротив. — Сидел-то ведь рядом. А я сидел рядом с Мартином. Он спросил Дереша, во что нынче может обойтись новый деревянный дом.

В полной тишине стало слышно, как Лацо на мгновенье затаил дыхание.

— Он и с Фазулей говорил, когда Фазуля зашел в трактир телячьей колбасы купить, — заметил Габор.

— Чепуха. Фазули там тогда не было, — возразил Учитель.

— С Фазулей он не говорил, — Кисс на своей верхней койке перевернулся на бок. — Фазуля приходил не в ту, а в следующую субботу.

— А Мартин с ним разговаривал? — спросил Хацар.

— Конечно, разговаривал. Спрашивал еще про адвентистов — что они, против соединения церкви и государства? А Фазуля сказал, что адвентисты против алкоголя и табака. А Мартин на это, что вообще-то адвентисты — американская религия.

По крыше тихонько шелестел дождик, словно сотни колибри топотали там своими лапками. За стеной в стойле изредка брякала цепь — Каштан отгонял мух.

— И вы думаете, что Мартин… — Голос у Кисса вдруг охрип, пришлось откашляться.

Все долго молчали.

— Ничего мы не думаем, — вымолвил наконец Лацо, употребив множественное число.

— Арестовали-то этих двух в аккурат, когда Мартин в больнице, — сказал Гержак и лежа попробовал пальцем заткнуть дырку от выпавшего сучка в койке над собой.

— Что за глупость? — Учитель приподнялся на локте. — Зачем его-то припутываешь? Что у Мартина общего с этим делом?

— Надеемся, ничего. Я-то был бы рад, если б он не имел с этим ничего общего. Только вспомнил я сейчас, как тогда, в первый раз, ему понравился трактир. Он еще наклонился к тебе и сказал: отличное местечко. Жаль, если аризуют… И глядь — это самое и случилось.

— Послушайте, перестаньте разводить панику! — рассердился Учитель. — Вот так и начинается, когда кому-то что-то пришивают без единого доказательства! Так, может, и до тюрьмы людей доводят, понятно? Стоит двум кумушкам выдумать бог весть что — и готово!

В озадаченном молчании все ждали, что скажет шеф. Сейчас было очень важно, что скажет Татар. Он мог одним словом перечеркнуть весь разговор, и всем стало бы легче. Но Лацо по-прежнему лежал на спине, раскинув ноги, и молчал. Только дыхание его стало как будто глубже.

— Ничего я не выдумал, — после долгой паузы заговорил Гержак, и чувствовалось, что ему неприятно. — Я передал только то, что слышал собственными ушами.

— Ну и что? Что ему трактира жалко — это мог бы сказать любой из нас. И был бы прав.

— Конечно! — присоединился Кисс к Учителю. — Никто не поверит, чтоб Мартин…

— А почему Мартин упорно не хотел рассказывать, что он в тюрьме сидел? — с, обычной неторопливостью задал вопрос Хацар. — Мы все рассказали, что у кого за душой в прошлом, только о нем до сих пор ничего не знаем. К чему такие таемнощи?[79]

— Факт. Человек с белыми руками появляется откуда ни возьмись и хочет работать в лесу, — сказал Габор Браконьер.

— Я тоже в свое время пришел с белыми руками. И даже в белом воротничке, — заметил Учитель.

— Но ты заранее договорился насчет работы. А почему он ни о чем не договаривался?

— Или договаривался, а притворился, будто нет? Может, он давно обо всем договорился с Бородачом? — предположил Гержак.

— Тпрууу! Бородач — наш человек, — возмутился Ондрей. — А то стал бы он нам пиво возить! Мог ведь сказать, отвяжитесь вы от меня с вашим пивом, пускай грузовики вам возят. А он что делает? Слова не скажет, берет ящик пива в свой автомобиль, недавно обивку порвал, гвоздик торчал из ящика…

— А с другой стороны — чего это он повез Мартина в больницу, хотя у самого температура? — пошатнулся в своих убеждениях Кисс. — Мигом из постели вылез и повез. С такой температурой!

— Да как у тебя язык-то повернулся! Он бы кого угодно повез, не только Мартина. Насколько я знаю пана инженера Бородача, он и тебя бы повез! Хоть цыгана! — Ондрей повысил голос в справедливом негодовании.

— Я не цыган, — обиделся Кисс.

— Этого никто не говорит. Это я просто к примеру. Сказал только, будь ты хоть цыганом, он и тебя бы повез.

— Да не цыган я, черт! — крикнул Кисс, сел на своей койке, свесив ноги.

— Это я знаю, — стал его успокаивать Ондрей. — Но ты только представь, что ты цыган, просто для примеру…

— Никакой я не цыган, Иисусе Христе! — Кисс спрыгнул на пол. — Старый козел! Это твоя мать, может, цыганкой была!

— Не была, хам! Она была порядочная женщина, а вовсе не какая-нибудь, понятно?! — Ондрей тоже встал, замахал руками, на горле его, состоящем, казалось, из одних жил, острый кадык заходил ходуном. — Как была молодая, несла раз корзинку клубники для князя Гогенлоэ Теодора Рихарда, и князь Гогенлоэ так ее уважал, что пробыла она у него в гостях до утра!

— Ну, теперь пошло. — Учитель махнул Киссу.

— Не будь ты такой старый и глупый, я б тебя двинул! — кричал побледневший Кисс. — А моя мама не уважаемая была? Может, такая она была, как те, что в стогу ночуют? У нас две горницы было, осел подзаборный! Две горницы и камора!

— Да ведь и вас-то было как мышей, одиннадцать душ! — орал Ондрей.

— А, дьявол! — взревел Лацо так, что у него свалилась с головы шляпа. — Я вам обоим пасть заткну! Раз и навсегда!

Ондрей Чепурко, шлепая по дощатому полу большими босыми ступнями, трясущейся рукой набил фарфоровую трубочку.

— Этакий козел! — бормотал он, старательно раскуривая ее. — Ты еще соплями подпирался, а я уже валил лес под Муранем!

Кисс вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

— Когда я для землемеров этот… тригометр ставил, тебя батька еще в мошонке носил! — крикнул ему вслед Ондрей, и тотчас в закрытую дверь снаружи стукнулась шишка, брошенная с огромной силой.

Но когда Габор, не вставая с койки, выглянул в окно, то увидел: Кисс с ожесточенным видом мочится на корни тонкой ели, и дождик поливает его лысину, просвечивающую сквозь поредевшие волосы.

— Ладно, ложись, брось дурака валять, а то я тебя дооправды[80] стукну. — И Хацар пошарил рукой по своей койке.

Вернулся успокоившийся Кисс, молча взобрался на свою верхнюю койку.

На полке тикал будильник. Каштан в стойле побрякивал цепью. Из угла уже донесся чей-то храп.

— Слышь, а на что, собственно, Дереш дом-то строил? — тихо спросил Габор своего соседа Гержака. — Откуда лес-то взял, когда нынче каждый кубик стерегут в оба? Дом строить — это, поди, влетает в копеечку…

— Да ведь они ради дома все ломили как лошади. Ты только на его старуху погляди — говорят, на пятнадцать кило похудела. И детишки у него прямо бздинки, я сам видел — а таскали камни для фундамента, глыбины кило по двадцать…

Долго стояла тишина, изредка нарушаемая скрипом коек, шорохом тюфяков.

— Слышь, Лацо, — Габор перегнулся через край верхней койки. — Спишь? — спросил вполголоса.

Лацо молчал с закрытыми глазами.

— А не перенести ли нам оружие в другое место?..

Слышно было — двое или трое затаили дыхание.

Лацо не отвечал. Габор снова свесил голову, посмотрел — шеф неподвижно лежит на спине, но глаза его открыты.

Барак постепенно окутывали тревожные сумерки.

Учитель, лежавший на нижней койке, глубоко вздохнул и сел. Потер лицо ладонями, уперев локти в колени.

— Ну вот, отлично выспались в рабочее время. Идите вы все в болото!

Он встал, вышел за перегородку и разжег спиртовку; поставил на огонь воду.

Одно из трех окон просторного помещения было открыто, и в это окно неумолимо вторгалась музыка. Всякий раз, как кончалась пластинка, у Мартина оживала надежда: может, последняя? Но в репродукторе сейчас же раздавался знакомый усердный шорох, щелчок, шуршанье бумаги, порой даже тяжелое дыхание. Скрипнет игла по очередной пластинке, секунда предваряющего шипения — и надежда проваливается куда-то, и всякий раз глубже.

Репродуктор висел на дальнем фасаде, за сквером, и звук доходил с опозданием; из других репродукторов, расположенных еще дальше в городе и где-то у самого вокзала, еще надсаживался оптимистический тенор, тогда как на фасаде больницы он смолк уже две секунды тому назад.

Мартин встал, захлопнул окно. Вошла сестра в одежде монахинь-урсулинок, сложила на тележку грязную после обеда посуду.

— Что делаешь, задохнемся! — сказал Мартину больной с койки в углу.

Сестра вышла, толкая тележку.

Мартин с досадой открыл окно. Вокруг фонтана в скверике перед больницей верещали детишки. У чугунной ограды, под окнами, торчали больные в полосатом белье; один ухватился за решетку, как обезьяна в клетке. Кто-то, презрев запрет, вышел за ограду и, усевшись в сквере на лавочке, залитой солнцем, подставил жарким лучам свое землисто-серое лицо.

— «Жизнь за бога, свободу и нацию», — вслух прочитал Мартин лозунг, выведенный синей краской на торцовой стене облупленного жилого дома напротив. — Свободу-то мы отдали, а как же. Только — за нацию ли… — обратился он к соседу по койке.

— Зачем ты так… — примирительным тоном возразил толстяк, сосед Мартина справа; синеватая буйная щетина доходила ему чуть ли не до глаз, темная кожа на лице лоснилась — видно, подпортил ему родословную какой-нибудь цыган.

Но сосед слева понял Мартина.

— Отчего не побаловать нас в воскресенье. Пять ломтиков кнедлика с укропом, сто граммов мяса и двенадцать кило музыки.

Позывные из Пятой симфонии Бетховена — пауза — фанфара. Сводка германского главнокомандования: соединения люфтваффе снова совершили вчера массированный налет на британские промышленные центры, железнодорожные узлы и пункты стратегического значения, причинив особо чувствительный урон…

Фанфара, пауза, фанфара — и гремящий марш.

Вошла сестра-монахиня с лекарствами на подносе.

— Господи, сестричка, ведь это сумасшедший дом какой-то! — взмолился Мартин. — Нельзя ли прекратить эту музыку?

— Репродуктор на соседнем доме.

— Так сорвите его!

Монахиня покачала головой:

— Распоряжение городского комиссара. А если тревога? И — вас что, не интересуют сообщения с фронта?

— Но музыка! С ума сойдешь! С шести утра! Неужели вам нравится?

— Мне все равно. Я не слышу — некогда, — ответила монахиня, наклоняясь к Мартину поставить градусник, отчего закачался костяной крестик у нее на цепочке. — Воскресенье — придется потерпеть.

— Этак я попаду в нервное отделение, сестра Тереза!

— А в нервном точно так же слышно. Они ведь тоже имеют право на праздничное развлечение, — усмехнулась она одними глазами.

— Да что ты против музыки вякаешь, — подал голос больной с койки у двери.

— Все вы чего-то требуете, и каждый — свое, — сказала сестра. — До вас лежал тут один, бредил после наркоза, но в бреду-то люди и высказывают то, что думают: так он все хотел снять со стены распятие. Мол, мы не в экваториальной Африке, чтоб ему на идолов смотреть.

Репродуктор немилосердно изрыгал фортиссимо звуки духового оркестра.

— Не понимаю, — проворчал Мартин. — Так портить воскресенье людям…

— Так или другим манером — все равно, — вполголоса проговорил сосед слева. — Сколько орали, что мы завоевали свободу для народа, христианское равенство перед богом — а как оно, это равенство, выглядит? Опять одни кня́зи, другие в гря́зи, как и при прежней республике, а простой человек спину на них гни… Даже по воскресеньям.

— На кого же это ты спину гнешь, когда ты самостоятельный предприниматель?

— Ну, предприниматель. Но где же твое христианское достоинство, где оно? Зовет меня к себе один такой, — сосед слева жестом обозначил повязку на рукаве с двойным крестом, — мерку ему снять для охотничьих сапог. Такой не потрудится самолично к мастеру, нет, пускай мастер потрудится к барину! Ну, потрудился я, пришел в воскресенье утром, а барин еще в постели, да не один! Подождите немного в соседней комнате, говорит, я сейчас. И слушай — дверь настежь, и он с этой бабой делает все чуть ли не при мне, уж стонала она под ним, как мартовская кошка на крыше!

— Эх, а мне ни разу не повезло повидать такое! — с завистью сказал Мартин.

— Послушай, да веришь ли ты в бога? — Сосед слева сел на своей койке и замер в ожидании ответа.

— Верю, нет ли — не важно; а ты, видно, не читаешь «Словака». А то бы знал, что наконец-то, после тысячелетнего угнетения, дожили мы до христианской свободы.

— А баба та визжала под ним, как ребенок, когда его порют по голой! Заниматься такими делами при рабочем человеке… Не веришь, глянь! — Сапожник встал, показал Мартину свои ладони.

— Брось ты это, еще впутаешься в историю, — посоветовал сапожнику больной с койки в углу. — Нынче не поймешь, кто честно говорит, а кто так, для провокации. Ну и времечко пошло, никому веры нет…

— Ясно, такие разговоры ни к чему, приятель, — поддержал его толстяк, сосед Мартина по правую руку.

Мартин окинул его удивленным взглядом: толстячок-то после вчерашнего вдруг стал осторожненьким! На его тумбочке бог весть откуда даже появился нечитаный экземпляр журнала тркавских иезуитов «Посол божественного сердца Иисусова»…

А вчера было вот что: сестра вдруг вызвала толстяка в коридор, хотя это не были часы, отведенные для посещений. В коридоре стоял незнакомый человек; он показал толстяку какое-то удостоверение и начал задавать ему очень неприятные вопросы.

— Я тяжелобольной, оставьте меня в покое!

— Я справлялся у врача; тот заверил меня, что цирроз печени не помешает вам давать показания.

— Как я могу вылечиться при таких волнениях? Когда ко мне в больницу из полиции приходят!

— Скажите спасибо, что я в штатском. Где вы были в субботу три недели назад, между шестнадцатью и двадцатью часами?

— Пан поручик, бог свидетель, я честный человек…

— Тем легче вам рассказать, где вы были и что делали.

— Я порядочный гражданин нашей освобожденной словацкой республики, которая под руководством справедливой Глинковской словацкой людовой…

— Я спрашиваю: где вы были?

Толстяк посмотрел ему прямо в лицо своими большими глазами — их темная радужная оболочка, казалось, окрашивала даже белки.

— Где я мог быть? В этом самом городе, где теперь лечусь от тяжкого заболевания.

— Не изменяет ли вам память? По-моему, вы были в Липтовском Святом Микулаше. Угощали там полтрактира, а потом удалились, не заплатив.

— Пан капитан, есть у вас совесть? Это с моей-то комплекцией? Неужели не видите, что я на краю инфаркта?

— Были вы в Микулаше или нет?

— Нет, ей-богу, меня сейчас удар хватит. Ведь вы разговариваете со старым добряком! Сколько денег уплатил я за других, из одной только любви к людям! Спросите моего соседа по койке, как я однажды заплатил за его начальника, строителя из лесного ведомства, да еще подарил ему особый карандаш, уникальный, так сказать, вещь разнообразного назначения! Вот спросите-ка соседа об этом строителе, Татар его фамилия!

— Где вы работаете?

— Был коммивояжером… работал с мылом, духами и резиновыми изделиями для мужчин…

— А сейчас чем зарабатываете?

— Ну… время от времени… продолжаю ту же коммерцию…

— Точнее, вы перекупщик. Между прочим: вы не еврей?

— Как бог свят!

— Но среди ваших предков были цыгане.

— Да мой отец был управляющим у графа Палффи, упокой господи его душу!

— Признаете ли вы, что в ту субботу, в Микулаше, наев и напив на пятьсот крон с лишним, вы скрылись?

— Пан инспектор! — Толстяк умоляюще сложил руки. — Istenem, istenem![81] У меня уже приступ печени! Мой сосед подтвердит, что тот день я провел в городе, где и ныне нахожусь на излечении…

Он бросился в палату, вытащил Мартина из постели.

— Спаси меня, приятель! — успел он быстро шепнуть Мартину — за полуоткрытой дверью слушал тот человек.

— Ваше имя? — спросил Мартина полицейский; Мартин ответил. — Где работаете?

— На Рагуле.

— Кем?

— Рабочим.

Допрашивающий посмотрел ему в лицо, потом на руки.

— А до этого?

— Рабочим.

— Где вы были в субботу три недели назад между шестнадцатью и двадцатью часами?

— Со мной, в здешнем ресторане «Магура», ведь я же вам говорил, — зачастил толстяк прежде, чем допрашивающий успел ему помешать.

— Я не вас спрашиваю! — досадливо оборвал его полицейский.

В вытаращенных глазах толстяка Мартин разглядел как бы умоляюще сложенные руки. Больничное белье в голубую полоску сближает людей. Цирроз печени, кто знает, долго ли еще этому человеку жить… А к допрашивающим Мартин никогда не питал симпатии.

— Он весь вечер провел со мной, — сказал он.

— Вы уверены? Есть при вас документ, удостоверяющий вашу личность?

Мартин опешил.

— Ну… Может, не надо сейчас?

— Надо.

Мартин нерешительным шагом вернулся в палату за своей рабочей книжкой; полицейский сравнил ее данные с тем, что он уже записал в свой блокнот.

— Почему вы сказали, что и раньше были рабочим, когда на самом деле вы были служащим? И даже в Праге! Да ведь вы там и родились!

Мартин молчал.

— Ваш отец был чех?

— Мать была словачка.

— Как вы вообще здесь оказались? И когда?

— Когда Словакия стала независимой, мне захотелось вернуться на родину матери.

— Но отметки о работе у вас только с нынешней весны.

— Я потерял прежнюю книжку.

На лице допрашивающего мелькнуло сомнение.

— Придется вам дать показания под протокол. — Он вернул книжку — Мартину. — И предупреждаю: остерегайтесь давать ложные показания. — Он повел взглядом в сторону толстяка. — А вы не воображайте, что отделались! — уходя, крикнул он тому.

— Никогда я этого не забуду, приятель, — оставшись наедине с Мартином, толстяк так крепко сжал ему руку, что тот чуть не вскрикнул. — Спас ты меня, никогда я этого не забуду!

— Тебя-то я, может, и спас, — задумчиво отозвался Мартин.

выводил за окном героический баритон, возвращая Мартина к реальности сегодняшнего воскресенья.

Постучавшись, вошла молодая женщина. Мартин так и онемел: Юлика Ткачова! Смущенно огляделась, направилась к койке Мартина.

— Проходила мимо — у приятельницы была… Ну и вспомнила, что вы тут… — торопливо проговорила она и села на самый краешек стула.

— Вы не думайте, я к родителям ездила, — добавила она, как бы оправдываясь.

— Да я ничего и не думаю, — ответил Мартин.

На Юлике была блузка цвета свежевыпавшего снега — так отбелило ее летнее горное солнце на берегах Рагульки. И синяя саржевая юбка. Она обхватила руками колени, в том месте, к которому устремился взгляд Мартина.

— Два дня у наших побыла, теперь возвращаюсь. — Юлика убрала руки с голых коленей, неуверенно откинула левую на спинку стула, но это выглядело как-то нарочито; тогда она опустила левую руку на колени, правой начала обмахиваться плетеной сумочкой.

Репродуктор за окном орал песню, которая призывала «едиными рядами христиан словацкую республику крепить».

Юлика вытащила нарядный кружевной платочек, вытерла шею.

— Жарко до чего, — сказала.

— Ну, что новенького у ваших? — спросил Мартин.

Она смерила его подозрительным взглядом. Мартин успел утратить краски здорового человека — опять он выглядел почти так, как тогда, когда впервые появился в доме лесника.

— Вы говорите «что у ваших», а сами думаете об Альжбете. Не писала ли. Права я?

— Ничуть… — В первый раз Мартину захотелось, чтоб радиопенье стало еще громче: он чувствовал, как прислушиваются к их разговору соседи.

— Писала; один только раз, пару строк. Она уже не в театре. — Юлика, машинально поворачивая на пальце обручальное кольцо, казалось, не замечала вопроса в глазах Мартина. — Да что Альжбета… Вечно хотела чего-то не такого, как девчонки в нашей деревне. Гордость семьи… Она еще ребенком в фильме играла. Снимали как-то у нас этот… фольклор, она и понравилась режиссеру, он ее Елизаветой Английской звал — что, мол, поделывает наша маленькая плясунья, наша принцессочка?

Юлика все быстрее вертела кольцо на пальце.

— В фильме она танцевала «Мельница, мельница», а еще он поручил ей выносить из деревни чучело Смерти!

Мартин улегся поудобнее.

— А вы что играли в этом фильме?

— А я с другими девочками бежала с горы, вроде хотим пристать к процессии. И потом я-то шла в самом хвосте. Впереди шла Альжбета и несла Смерть.

Юлика перестала вертеть кольцо, огляделась по сторонам.

— Вы не поверите, до чего я рада посидеть… как только я приехала к нашим, молодые люди, с которыми я когда-то танцевала, сразу меня узнали, — одним духом выговорила она. — А я и забыла, что у нас как раз престольный праздник. Едва услышали, что я приехала, сразу явились, потащили на танцы… Гурьбой прибежали, с огромным букетом, анютины глазки, астры, розы, бархатцы — ох, видели бы вы…

В палату входили посетители, и с каждым вошедшим Мартину становилось немного свободнее.

— Где же она теперь, если не в кабаре?

— Не знаю, — Юлика слегка опечалилась. — А может, и нигде! — вырвалось у нее. — Нет, вы не бойтесь, Альжбета не пропадет. — Это Юлика сказала уже с холодком. — Когда ей было шесть лет, мама повезла ее к тетке в Лученец. На какой-то станции мама вышла купить лимонаду, а Альжбете наказала сидеть и никуда не двигаться. Мама возвращается в вагон — а Альжбеты нигде нет! Бегает мама по вагону, в ужасе ищет ребенка, а поезд уже трогается… Мама в панике весь поезд обегала, нет девчонки! На первой же остановке ока — в полицию, а когда, совершенно убитая, вернулась обратным поездом домой — Альжбета спокойно кормит кроликов морковкой… Ее, оказывается, какие-то незнакомые на машине подвезли. Альжбета не любила лученецкую тетку… Да по дороге успела еще где-то раздобыть морковки для кроликов!

Ее руки на коленях стали как мертвые.

— До чего странно после долгого отсутствия в родной дом приезжать, — сказала она после значительной паузы. — Почти вся знакомая молодежь уже переженилась, и занесло их бог весть куда… — Она оборвала. Потом быстро спросила: — Слыхали, что в Орешанке случилось?

— Слыхал. В больнице, знаете, обо всем языки чешут, где что пи случись.

— Не иначе, кто-то донес на них. — Юлика отвела глаза секундой раньше, чем Мартин. — Страшно подумать — теперь никогда не знаешь, кто может на тебя донести…

— Вам-то чего бояться? Ведь ваш муж…

Между ними пролегло мгновение тишины.

— А ваши товарищи с Рагули… навещают вас?

— Им далеко. Слишком много времени потеряют.

Юлика невольно оглянулась на других посетителей. Платочком осушила пот на верхней губе.

— Душно здесь, правда? Не хотите выйти в коридор? Там прохладно, — с облегчением сказал Мартин.

— А вам можно ходить?

— Да мне уже через несколько дней — домой… то есть на Рагулю.

Он встал, набросил на плечи больничный халат. Юлика, смущаясь, вынула из сумки бутылку вина и кусок копченого окорока.

— Что же вы не отдали вашей… приятельнице?

— А ее уже здесь нету, — покраснела Юлика. — Увезли ее позавчера…

Они вышли из палаты и направились к белой скамейке. Юлика вдруг остановилась, кровь разом прилила ей к горлу: по коридору навстречу им шел инженер Бородач. Юлика занервничала, стала прощаться — мол, на автобус пора! — слишком подробно объяснила Бородачу, каким образом она здесь очутилась. Бородач старался не замечать ее замешательства.

— Я на машине, если подождете немного, довезу вас до дому.

— Нет, нет, спасибо, я обещала еще зайти к подруге, нам надо поговорить…

И она ушла, ни разу не оглянулась. В ярких лучах солнца, падавших в окна коридора, мгновенно высвечивались и снова уходили в тень ее красивые загорелые икры. Мартин вдруг почувствовал недовольство — если б не Бородач, успел бы извиниться перед Юликой… За что, собственно?

— Вам уже лучше? — спросил инженер.

— Почему вы… Ведь на работе вы говорите мне «ты», как и всем…

— Мы не на работе. Да я и там обращался бы к вам на «вы», только не хочу лишний раз подчеркивать ваше отличие от других. Впрочем, в нашей профессии манера «тыкать» рабочих — какой-то глупый пережиток времен произвола высших…

— А разве мы не вернулись… к произволу?

Бородач пристально посмотрел ему в глаза, не ответил. Стал расспрашивать, как проходит леченье — от врача он знал, что случай был тяжелым: Мартину вспрыснули сыворотку не за пять минут, а буквально за минуту до конца…

— Если бы не вы, быть бы мне покойником, — сказал Мартин.

— Чепуха. Кто вам действительно спас жизнь, так это Лацо Татар. Вот человек!

Он помолчал.

— Это вы ради меня в город приехали? — спросил Мартин.

— Отвозил жену к поезду — едет погостить к родителям. Лесное уединение не для нее…

Нервный тик задергал ему веко.

— Славно вас тут музыкой потчуют…

— Одно из доказательств бессилия людей против инструкций, которые якобы в их же интересах…

— Мы живем в сложное время, — Бородач коснулся лица Мартина беспокойным взглядом. — Этот водопад музыки — всего лишь иная форма словесной инфляции, которую мы наблюдаем вокруг. Вероятно, этим хотят отчасти заглушить нечистую совесть… Не может быть, чтобы они не испытывали угрызений совести — те, кто приказывает так громко играть…

— Сомневаюсь, чтоб они допускали в себе что-то похожее на совесть, — возразил Мартин. — Тем более что нам гарантирована договором защита на ближайшие четверть века… А тот, кто дал нам такую гарантию, исповедует принцип: если политика того требует — дозволено лгать, изменять, даже убивать.

Мартин пристально следил за светлым косоугольником на противоположной стене: он то загорался, то погасал, когда летние облака набегали на солнце.

— Почему, собственно, вас сюда отправили — ведь это как бы отчасти в ссылку?.. — спросил он.

Бородач нахмурился, поколебался.

— Такова жизнь… Бывает лучше, бывает хуже, — уклончиво ответил он.

Но вопрос в глазах Мартина требовал объяснения.

— Мотивировка была несколько туманной, по крайней мере для меня, — не слишком охотно проговорил наконец Бородач. — У меня, оказывается, отсутствует «перспективная способность подчинить концепцию моей работы интересам будущего Словакии»… Но та концепция, которую хотели мне навязать, означает — сводить леса Словакии для вермахта. И потом: если служащий министерства отказывается, пусть только символически, вступить в Глинковскую гарду — что иного может он ожидать? Да это еще чудо, что меня всего лишь отправили на низовую работу, к волкам и лисицам; не похлопочи обо мне мой бывший однокашник, а ныне высокопоставленное лицо (о заступничестве которого я, кстати, понятия не имел), — быть может, отлавливал бы я теперь этих самых лисиц и волков в роли лесника…

— Но, кажется, устав гарды определяет ее как «внеполитическую национальную организацию»?

— Так ведь и старая «Родобрана» называлась только национальной. Чистая случайность, что она брала пример с некоего движения, чей символ — связка ликторских прутьев…[82]

Мартин внимательно посмотрел в лицо своего собеседника.

— Я восхищаюсь тем, как вы сумели переварить свое… разжалование.

— А кто знает, что такое — разжалование в наши дни?.. И потом: к собственному счастью, вероятно, я нахожусь в плену устаревшего воззрения, что жизнь — нечто совсем другое, чем борьба за успех и политические дрязги. И я не чувствую себя призванным участвовать в создании такого рода мира на ближайшее тысячелетие… — Бородач вынул из портфеля грубо вырезанный в дереве барельеф головы Христа. — Работа деда Калинчака из Пасек: и ничего не захотел принять в уплату, говорит, — оно еще и не готово…

— Но это подлинное искусство! — восхитился Мартин. — Вы верующий? — спросил он, помолчав.

— Не так, как вы думаете.

Мартин разглядывал резьбу со всех сторон: она была обожжена на огне.

— Вам нравится, правда? — сказал Бородач. — Все равно я ничего вам не принес, так что оставьте эту вещь себе.

— Нет, нет! Да и где мне ее держать на Рагуле? И потом, вы ведь коллекционируете такие вещи.

— Коллекционеры в известном смысле обкрадывают ближних; искусство должно быть всеобщим достоянием.

Бородач смотрел, как благоговейно руки Мартина оглаживают барельеф; не так уж долго были они без работы, а уже снова сделались похожими на руки горожанина.

Мартин вспомнил вчерашний неприятный визит, стал рассеянным.

— Кажется, я вас утомил, — сказал Бородач.

— Ну что вы! Поверите ли — впервые с самого утра я перестал обращать внимание на музыку!

— Пойду, — поднялся инженер. — Поскорей возвращайтесь на работу. И в другой раз не спите на вырубках под Рагулей. Вырубка на солнцепеке, выжженная, как трут, — вы, городские, ни черта не понимаете в природе, но Лацо Татар мог бы быть умнее…

Мартин проводил его до пружинящих дверей в конце коридора. Когда возвращался, издали заметил — на скамейке что-то чернеет: голова Христа в терновом венце. Мартин открыл окно, чтоб окликнуть Бородача, но окна коридора выходили на задний двор.

Из репродукторов, рассеянных по всему городу, зазвучали позывные из Пятой симфонии: сводка германского главного командования…

Тротуар, раскаленный предполуденным солнцем, иногда будто прогибался под ногами Мартина.

Он поймал себя на том, что стоит перед рекламным щитом «Посетите Словацкий рай!». Стоит и разглядывает сплетение разноцветных линий, обозначающих дороги, словно собирается предпринять путешествие. Грабушице, Спишская Новая Весь, Клашториско — названия этих мест ничего ему не говорили.

Потом его проглотил рынок, кричащий красками: красный прибой помидоров, фиолетовые баклажаны, желтая фасоль… Назойливые зазывания баб за прилавками, мелкие ссоры, шутки торговок — все это образовало некий слитный звуковой фон, в который он и не вслушивался. Мартин не понимал, отчего ему так неприятны пестрые краски рынка; ярко освещенные пятна полотняных зонтов били прямо по глазам.

Навстречу шел беловолосый человек, судя по чертам лица — еврей. Мартин невольно уступил ему дорогу, но старый господин шел, ничего не замечая, с поднятой головой, его отсутствующий взгляд, исполненный странного величия, казалось, пренебрегал окружающей его суетой. «Наверное, врач», — подумал Мартин. Обернулся, посмотрел ему вслед — солнечные лучи, просвечивая сквозь слегка раздутые ветерком белые волосы, образовали как бы нимб над его головой; и тут Мартина осенила уверенность: врач, которому только что запретили врачевать…

Меж рыночных палаток поднялся ветер, высоко вздул флаг на мачте — на голубом поле белый круг с двойным красным крестом. Мартин повернулся спиной к пыли, поднятой ветром; теперь ему стало видно вдали белое здание больницы. С чувством освобождения Мартин купил зеленый перец, страшно жгучий. Несколько недель без зелени! Из какого-то протеста съел перец целиком.

Зашел в пивнушку; дверь с улицы в единственное помещение стояла настежь. Трактирщик нацедил ему жиденького мутного пива; пустой левый рукав трактирщика был засунут в карман пиджака. Через дверной проем виднелся кусок дощатого забора с белой полустершейся надписью: «Где вы, коммунисты?!» Надпись была небрежно замазана дегтем. Стоя меж двух каких-то цыган, Мартин в два глотка осушил кружку, но жжение в горле не прошло.

Он пошел дальше, рассеянно разглядывая товары в витринах и тотчас забывая о том, что видел. На доске у входа в старый дом прочитал: «Почтовое отделение». Прошел мимо, остановился. Нерешительно глянул на стену с облупившейся штукатуркой; вынул бумажник, пересчитал содержимое. Вернулся к почте, вошел, купил в окошке бланк денежного перевода. Тысячу крон. Фамилия получателя: Хедвика Данькова. Пражский адрес. Отправитель… Он огляделся по сторонам. У конторки бабка в платке с трудом выводит текст телеграммы, казенные загустевшие чернила не сходят с пера. У окошка какой-то человек ведет сложные переговоры насчет разрешения отправить письмо в Соединенные Штаты.

Мартин выглянул в окно: на противоположном тротуаре стоит полицейский. Вот его скучающее лицо слегка оживилось: у входа в кондитерскую собирался расположиться нищий. Блюститель порядка решительно качнулся на ногах, готовый пересечь улицу, но нищий убрался. Полицейский разочарованно зевнул.

В графе «Отправитель» Мартин написал: «Ян Грнчар, Грабушице».

— Разрешение, — сказала стареющая барышня за окном.

— Какое разрешение?

— Нельзя же посылать деньги в протекторат без разрешения!

— А где его получить?

— В Словацком Национальном банке. Только на нем нужно еще поставить печать германского уполномоченного при районной управе.

Мартин опять глянул в окно: полицейского уже не было.

Ян Грнчар, Грабушице… Мартин разорвал бланк, обрывки скатал шариком. Вышел с почты, сунул руки в карманы и, полный какой-то внезапной тревоги, отправился на автобусную станцию.

Часом позже автобус высадил его на перекрестке. По дороге с Рагули катил порожний грузовик; в последнюю минуту шофер узнал Мартина, резко затормозил, грузовик проехался юзом.

— Привет выздоравливающим! — высунулся шофер из кабины. — Через два часа я опять поеду наверх! — крикнул он. — Придави ухо часика на два, тогда отвезу! Все равно раньше попадешь, чем пешком!

Мартин кивнул.

— Если меня тут не окажется, значит, пошел пешком напрямик. Привет!

Мартин, не торопясь, двинулся вдоль долины; уже отсюда было слышно звенящее завывание циркулярной милы. Потом за деревьями мелькнула крыша лесной конторы. На лужайке по ту сторону ручья Мартин углядел белую шапочку; перешел ручей по камням: шампиньон, как булочка, серо-розовые чешуйки — совсем молодой гриб! А чуть подальше — другой, третий… Мартин очистил грибы ножиком — преподнесет пани Бородачовой в лучшем виде. Насколько Мартин успел узнать ее по рассказам, от простых грибов она, пожалуй, нос бы отворотила, — но такие изысканные грибы? Хотел спрятать их в карман, — карман уже оттопыривала голова Христа. Тогда он сделал узелок из носового платка. Узелок был полон.

В кустах на опушке леса что-то зашуршало. По звуку судя, что-то большое; серна? Мартин осторожно обошел кусты, увидел: на трухлявом пне сидит Адольфек. Сгорбившись, опустив между колен недвижные руки, уставился в одну точку, небритое лицо заплакано. Под ногой Мартина хрустнула ветка. Адольфек вытаращил на него покрасневшие глаза, вскочил и бросился в лес. Мартин, ничего не понимая, подошел к тому месту, где сидел дурачок. Там в землю был воткнут крестик из двух веток, связанных травинкой, перед ним плоский холмик из земли и листьев, на холмике белыми камешками неумело выложено изображение сердца. В головах могилки в землю была вдавлена модная красная лайковая перчатка.

Мартин зашел в лес, огляделся, но Адольфека уже не было видно за деревьями; только в той стороне, куда он скрылся, резко закричала сойка. Мартин вернулся и, перейдя через ручей, выбрался на дорогу.

В лесной конторе он отдал бухгалтеру справку о выписке из больницы. Увидел в окно Адольфека — тот быстро влез на сеновал и теперь тщетно пытался подтянуть к себе приставную лестницу.

— Опять у Адольфека сегодня спущено затемнение, — сказал бухгалтер.

— Инженер дома? — спросил Мартин.

— Он у себя… — не сразу ответил бухгалтер. — А вам зачем? — Казалось, он хотел что-то прибавить, да удержался; бесцельно взял ручку, переложил на другое место; перевел речь на другое. — Вы бы там поторапливались на вашей верхотуре. Если даже сейчас начать вывозить лес, так и то поздно. В сентябре нам обещали новый трактор; а теперь говорят — раньше января не получим…

Выйдя в коридор, Мартин остановился в нерешительности. Во всем доме тишина: он вдруг услышал ее. Какая-то особая тишина; визг циркулярки подчеркивал ее, как никогда раньше.

Мартин постучался в кабинет Бородача. За дверью ничто даже не шелохнулось. Он постучал еще, погромче. Циркулярка взвыла и умолкла.

Мартин открыл дверь. Бородач, сгорбившись, сидел за столом и ничего не делал. Только когда Мартин подошел ближе, он медленно повернул к нему посеревшее лицо, не выразившее никакого удивления.

— Вы забыли… Вы забыли в больнице Иисуса Христа, — пробормотал Мартин.

— Да ведь я его вам подарил, — после долгой паузы, как бы с трудом вспомнив, ответил Бородач.

Голос у него был хриплый, как у человека, который долго молчал. Он выдвинул ящик стола, убрал туда какое-то письмо, перед тем лежавшее на столе.

— А я вам немного шампиньонов принес, — неуверенно выговорил Мартин.

Он-то хотел сказать «может, сгодятся вашей супруге», да почему-то не решился.

Инженер замер в удивлении.

— Спасибо, но я…

Он с силой задвинул ящик, глаза его мгновенно увлажнились, он порывисто встал, отвернувшись, отошел к окну.

Мартина охватило гнетущее предчувствие; узелок вдруг показался неудобным, он положил его на угол стола.

— Ну, пойду я. До свидания.

— Счастливо, — с усилием произнес Бородач, ухватившись за оконный шпингалет; на Мартина даже не оглянулся.

Мартин неторопливо двинулся вверх по долине. Временами оборачивался, но строения лесной конторы и лесопилки стояли, как всегда — красные крыши среди леса, — ничего по ним не прочитаешь. Раз ему показалось, что в слуховом окне мелькнула фигура Адольфека, который будто стоял на коленях; но он сразу спрятался. Взвыла циркулярка, позвенела вхолостую, умолкла. Потом ее визг сменился глухим бормотанием пилорамы — этот звук скорее успокаивал.

До Рагули идти три часа, соображал Мартин. И все в гору, по жаре. Через час-полтора проедет грузовик… Мартин отыскал удобное местечко, откуда виден был большой отрезок дороги. Ничто не указывало на то, чтобы место это облюбовали змеи. Впрочем, спать все равно нельзя — пропустит грузовик, а шофер может его и не заметить. А уж к шорохам в траве он впредь будет повнимательнее.

Зажав в зубах кисленькую травинку, Мартин растянулся на спине, разбросав руки. Здесь росли мятлица и буйный подмаренник; его чудесный медовый аромат смешивался с влажным, пронзительным запахом грибов. По небу шли облака. Мартин следил, как легко проскальзывают они сквозь сплетение сосновых вершин, непоколебимо плывут своей дорогой. Потом облака остановились, а деревья стали на них наскакивать. Это было забавно: узловатые сосны и земля вместе с Мартином — все поплыло на запад, неизменно на запад.

Высоко в небе концентрическими кругами парил ястреб; Мартин долго следил за ним, когда же он наконец взмахнет крыльями? Но ястреб скрылся за лесом, ни разу не шевельнув крылом — и все же в полете его было что-то беспокойное. И летящие облака — тоже изгнанники… Вчера, быть может, они тянулись над Прагой…

Мартин закрыл глаза; но покой беспечного безделья не снисходил на него.

Там, внизу, опять завизжала циркулярка. Мартин, недовольный, встал, пошел дальше.

Через четверть часа достиг перекрестка: вправо, круто в гору, от главной дороги отходила зарастающая тропа. Мартин поколебался, посмотрел вокруг, глянул на часы. Выплюнул травинку и двинулся по этой тропе.

Наконец подъем позади, усталость сковывала ноги, но Мартин решил, что отдохнет только на скале над домом лесника. Не все же силы отняло трехнедельное лечение в больнице…

Далеко внизу, под скалистым, уступом, можно было разглядеть тесовую крышу. Тропинка крутым зигзагом спускалась отсюда к дому, наверное, по ней-то и ходит Ткач в лесную контору. Но Мартин пошел в противоположном направлении, чтоб выйти к дому Ткача по долине, со стороны дороги, против течения Рагульки; речка наполовину пересохла за долгие месяцы без дождя, Мартин перебрался через нее, перепрыгивая с камня на камень, и пошел вдоль берега. За следующим поворотом забелела торцовая стена дома. Мартин остановился, надел пиджак, который все время нес на руке. Теперь он шел гораздо медленнее. Временами невольно ускорял шаг, но, словно спохватившись, сейчас же снова замедлял его. Следуя дорожке, обогнул дом: на стуле в открытой двери сидела мать Ткача. Мартин нахмурился: на лужайке перед домом стоял за мольбертом сам хозяин — писал.

— Го-го, наш специалист по змеям! — крикнул Ткач, когда Мартин подошел шагов на тридцать. — Я бы тоже не отказался от такого отпуска!

— Что ж, дайте змее себя ужалить, — парировал Мартин.

Лесник отошел к речке, где между камней охлаждались две бутылки пива. Откупорил одну, напился из горлышка.

— Что же это вы — на Рагулю по этой дороге? Или опять заснули в автобусе?

— Если вы взглянете на карту, увидите, что от остановки возле вашего дома до Рагули — на километр ближе.

— Сидите, сидите, матушка, — сказал лесник, хотя старуха и без того сидела неподвижно, словно манекен. — Если двинетесь, изменится освещение, а освещение — это все. Без нужного освещения не выйдет хорошей картины, и, наоборот, картина без нужного освещения ничего не стоит.

Мартин подошел к мольберту. Почти весь холст занимало изображение старой женщины. Но если мать Ткача сидела в кашемировой шали, то на портрете на ней красовалась широкополая черная шляпа.

— Вы хотите, чтоб ваша матушка носила шляпу, как городские женщины?

Ткач удивленно поморгал.

— В том-то и дело, — на удивление мирно ответил он, — времена переменились. Одна из целей новой эпохи — устранить социальную несправедливость прежней республики. Вот мы и подошли к сути дела. Может, я еще не очень умею, я вовсе не считаю себя художником, но — когда я пишу, то думаю головой. А большинство этих мазил, что называют себя художниками, рисуют, как рука по холсту идет. Бездумно, как бессловесная скотина. Я не таков! — Лесник взмахнул кистью.

Мартину показалось, что в окне мелькнула тень Юлики. Покосился на Ткача. Тот пристально следил за ним.

— Попросту говоря, я пишу, наперед глубоко продумав сюжет, — продолжал лесник. — Сначала, так сказать, продумываю все до самых корней. А я, черт возьми, умею доходить до корней! — Он повысил голос и невольно глянул на окна.

Затем энергичными мазками он начал выводить на холсте дверной проем, обрамляющий портрет.

— Сидите, матушка! — крикнул он опять и допил бутылку.

Дверной проем начал выступать на холсте рельефной рамкой.

Теперь Мартин был уверен: в среднем окне чуть заметно колыхнулась занавеска.

Лесник пошел к речке за второй бутылкой пива, по дороге пристально всматриваясь в среднее окно. Но тут с заднего дворика донеслось оживленное кудахтанье: вероятно, Юлика вышла подсыпать курам зерна.

Ткач снова энергично взялся за кисть. Мартин докуривал вторую сигарету, собираясь уходить.

— Что вы делаете?! — вдруг удивленно воскликнул он: на коленях у старухи — на холсте — появились оленьи рога.

— А чего ей сидеть просто так? Пускай держит что-нибудь! Она ведь мать лесника, — Ткач пробормотал это почти нечленораздельно; он держал в зубах маленькую кисть для тонкой отделки. — Если б эта картина висела ка какой-нибудь выставке, что, впрочем, ерунда, потому что я еще не умею писать как следует… Маменька, сидите, солнце в глаза, ну и что такого, теперь как раз то, что нужно! Так если б, допустим, эту картину повесили в выставочном зале, на раме ее была бы прибита латунная дощечка: «Мать лесника». Почему же ей в таком разе и не держать на коленях оленьи рога? — Последние слова Ткач уже выкрикнул, затылок его побагровел.

Он бросил обе кисти в расписную кружку у ног, отдуваясь, вытер ладонью потный лоб.

— Нравится? — с оттенком угрозы спросил он.

Мартин вращательным движением каблука старательно загасил окурок в траве.

— По-моему, вам следует побольше ходить в лес. Для вдохновения.

Лесник выкатил глаза. Челюсти его задвигались, блеснул на солнце пузырек слюны между губ. Но слов он не находил.

— Пока, — сказал Мартин и двинулся прочь.

Проходя мимо дома, поздоровался со старухой — та не ответила. Сидела, застыв, как кукла, только беззвучно сама с собой разговаривала. Ткач все еще стоял, слегка расставив руки, как бы в оцепенении, и смотрел в спину Мартину. Когда тот скрылся за косогором, лесник словно очнулся, пошел к речке, крикнув:

— Сидите, маменька, не шевелитесь!

Однако, тут же отбросив мысль о пиве, он обогнул дом, остановился за углом и осторожно выглянул — как мальчишка, играющий в прятки. Затем в три прыжка перебежал за сарай. Задышал глубоко: на заднем дворике, спиной к нему, стояла Юлика. Она стояла, опустив руки, совершенно неподвижная, и смотрела вслед уходящему Мартину. Фигура его все уменьшалась, удаляясь по дороге в гору. Вот он обернулся, помахал рукой. Юлика подняла руку, тоже помахала — замедленным движением разочарованности. Мартин уходил все дальше. Неровности дороги срезали ему ноги по колено, потом скрыли по пояс, вот уже только плечи видны да голова; он обернулся в последний раз и исчез. Рука Юлики бессильно упала.

Ткач в те же три прыжка выбежал из-за сарая к дому. Зачем-то, проходя вдоль торцовой стены, он все прикладывал широкую ладонь к теплой от солнца штукатурке. Про пиво совсем забыл, вернулся к мольберту.

— Можете встать, маменька, — прохрипел он, и лицо его пылало, как медная сковорода. — Портрет готов.

Складным ножом Гержак отрезал три ломтя сала, аккуратно уложил их на куске хлеба, накрыв тонкими кружочками лука. После чего удобно прислонился спиной к дереву, согнув ногу в колене.

— Должен сказать, Бородачка мне всегда немножко напоминала эту стервь Этельку Гуттманн-Эстергази; это да.

— Только графиня никогда бы не бросила своего графа, — с негодованием возразил Ондрей Чепурко. — Точно какая-то шлендра…

— Если женщина ушла от мужа, это еще не значит, что она шлендра. Откуда мы знаем, что там между ними было, — отозвался Учитель, запивая пивом, прямо из бутылки, ломти фиолетового кольраби.

— Как только позвонил ему тесть, мол, не вернулась ли Иоланка под Рагулю, коли уже два дня не приходит домой ночевать — Бородач вскочил в машину и на всех парах рванул в Братиславу…

— Откуда ты это знаешь? — спросил Учитель взволнованного Кисса.

— От шофера грузовика. Бородач пулей вылетел на него из-за поворота, едва об его капот не расплющился. Гнал как сумасшедший. Еще пуще, чем тогда с Мартином в больницу.

Все невольно глянули на Мартина, который не принимал участия в разговоре; он казался им непривычно озадаченным.

— Чего толку было гнать, когда в те поры дамочка-то уже давно в Будапеште находилась, — сказал Хацар.

На прядку волос, вылезшую сквозь дырку в его шапочке, спустился с ветки паук; Хацар, как ни странно, почувствовал это и точным щелчком, не глядя, сбил.

— Ну, в Будапеште она не останется. Шофер говорил, она в Америку нацелилась. То-то разгуляется там, уж янки ей скучать не дадут! — Гержак любовно нарезал куски хлеба и сала. Кружочки лука все время падали в мох, но Гержак, вместо того, чтобы просто сунуть их в рот, всякий раз терпеливо укладывал на хлеб с салом. — Знавал я такого зажравшегося американца. Как подымались на Ломницкий пик — потел да ругался, все-то у него «пиг» да «годдэм»[83], зато вечером от него весь бар ходуном ходил. А уж наши словачки — как раз в его вкусе! Говорит: эти восточные дикарки о’кей, кровь еще не испорчена бензином, как дашь сотню километров в шевроле — ноги у них сами собой раздвигаются, юй-у!..

— Это к Иоланке не относится. На это Бородачке начхать! — неожиданно изрек Лацо.

— Почему не относится? — возразил Кисс. — Дамочка кровь с молоком, что ей тут, в лесу, с красными ногтями-то, что могло ее тут радовать, может, сова лесная или гундосый Адольфек? А там ее мужики завертят ой-ой, я и представить боюсь!

Кисс покачал кудрявой головой и причмокнул.

— Чего им ее вертеть? — возмущенно встал Лацо. — Не хотелось ей жить с человеком, которого из братиславских господ сошвырнули на край света, вот и все. А теперь будьте любезны дожевать, пора на работу.

— А Кисс-то между прочим прав. — Гержак подобрал с земли последний упавший кружок лука и, поскольку хлеб уже весь был съеден, широким жестом отбросил его прочь. — Говорят, за ней американец приезжал, с которым она зналась еще до того, как за Бородача вышла.

— Вы прямо деревенские кумушки, пора бы уж и перестать, — сказал Учитель, уходя к рабочему месту.

Мартин с Киссом и Ондреем разбрасывали щебень по готовому участку, там, где утром землю утрамбовал Каштан, запряженный в тяжелый каток. Старый Чепурко трудился степенно и размеренно, как машина. Поддев полные вилы щебня, который навалил вдоль дороги грузовик, Ондрей широким взмахом разбрасывал его спокойно, ловко, так, что новая порция точно, без промежутков ложилась за предыдущей.

— Говорят, Фазулиха уезжает из Орешанки. — Через полчаса дед выпрямил одеревеневшую спину и оперся на вилы. Похлопал по карманам искривленными пальцами, раскурил свою фарфоровую трубочку, которая с рассвета до ночи торчала у него во рту; старик вынимал ее только на ночь.

— Что ты мне-то рассказываешь, — прервал работу и Кисс, — когда ты эту новость от меня же и услышал?

— Не тебе рассказываю, а Мартину, — возразил Ондрей. — Он в больнице был и многого не знает.

— О Фазуле-адвентисте он знает, — заявил Кисс, словно Мартина тут и не было. — Но вот чего Мартин не знает, так это то, что хуже дело у Дерешки, которая после Строителя осталась.

— Что значит после? — спросил Мартин. — Овдовела, что ли?

— Нет, но как бы и овдовела. Может, даже хуже, — быстро ответил Кисс, чтобы Ондрей не успел перехватить его информацию. — Мужа ее в концлагерь упекли — так мясник Эгри боится теперь ей даже кусок мяса продать.

— В какой концлагерь? — опешил Мартин.

— В Илавский.

— Ты главного не сказал, — Чепурко укоризненно ткнул в сторону Кисса мундштуком трубки. — Что от всего этого у нее в ноге жила воспалилась! Рассказываешь, так рассказывай как следует или уж дай мне рассказать!

— Это факт, — согласился Кисс. — В ноге у нее воспалилась жила. Четверо ребятишек на шее, работать не может, а больничных не получает.

— Ничего, соседи позаботятся, а то какие же это соседи, — предположил Ондрей.

— Соседям скоро надоест столько ртов подкармливать.

— А Дереш тоже мог бы поосторожнее с оружием-то…

— Уж не поверил ли ты, что такой лопух с оружием дело имел?! — вскипел Кисс.

Мартин пошел к брошенным вилам. Оглянулся — но те двое уже принялись за работу, похожие на косарей в поле, — неторопливо, размеренно и внимательно делали они свое дело. В кармане Мартин нащупал бумажный шарик — бланк неотосланного денежного перевода; выбросил подальше. Взялся за вилы. Разбросал несколько порций щебня; встревожился, подумал — незаметно поднял смятую бумажку. Те двое ничего не видели.

Солнце уже скатилось до седловины под Минчолом, когда снизу, из долины, донеслось старательное, словно бы сердитое тарахтенье «татры». Лацо собирался как раз подбросить полено в огонь, но теперь обвел взглядом товарищей и положил полено на место. Полями шляпы кивнул Габору; Браконьер стащил с вертела насаженный кусок свежей дичинки. Понес мясо — сначала по тропинке к бараку, потом дальше, по готовому участку дороги, в сторону Рагули. Он шел обычной своей расхлябанной походкой, одно плечо чуть повыше другого. Вскоре он вернулся, неся половину колбасы. С невинным видом разрезал на восемь порций, насадил эти толстые кольца на вертел так, чтобы между ними оставались промежутки.

Колбаса как раз зажарилась дочерна, приняв форму морских звезд, когда машина подъехала к бараку. Лацо поднялся и неторопливо пошел навстречу приезжим. Из машины вылез Бородач, он едва ответил на приветствие. Из другой дверцы подрывник вытащил коробку с запальниками и несколько кругов бикфордова шнура. Лацо зашел в барак и вышел с ключами от склада; инженер прогуливался по готовой дороге вперед и назад, не поднимая глаза от земли, словно искал что-то. При виде Лацо он прервал свою прогулку и двинулся к костру. Издали увидел вертел с колбасой; не дойдя до костра, вернулся на дорогу, прошелся по ней вверх. Лацо за ним. Инженер остановился, и тут Лацо охватила ярость на Габора: на мелком песке, нанесенном на дорогу, он, точно так же, как и Бородач, увидел каплю крови, натекшую из оттаявшего мяса. Лацо плотнее надвинул шляпу. Проклятый Габор: старый браконьер, и вдруг такой промах!

Инженер сделал несколько шагов: второе красное пятнышко. Их взгляды встретились; только в глазах Бородача не было ни следа приязни.

— Ну-с, теперь я жду достойного объяснения: скажите, что у кого-то носом шла кровь!

Лацо молчал.

Подошли остальные; Габор с подозрительным рвением помогал подрывнику убирать коробки в склад. В Бородаче будто разом проснулись забытые инстинкты лесного человека. Не спрашивая больше ни о чем, он, опустив голову, со свирепым видом охотничьего пса, прошел по дороге и остановился точно там, где надо было свернуть к их тайному леднику. Раздвинул куст бузины: протоптанная тропинка. Татаровцы смотрели, ошеломленные. Бородач подозвал их холодным и неторопливым жестом.

— Извольте следовать за мной, господа! — В таком обращении заключался зловещий намек на дальнейшее. — Прошу открыть!

Ондрей Чепурко стоял как свеча, руки чуть ли не по швам — в одной он держал свою трубочку. Может, точно такую позу принимал он, когда сам Герберт Рудольф Гогенлоэ, катаясь по лесу в коляске, приказывал ему убрать с дороги только что поваленное дерево.

Из тайника, набитого почерневшим снегом, пахнуло холодом. Инженер нагнулся: два зайца, изрядный окорок, недавно опытной рукой разделанная туша косули. Связка тонкой проволоки, круг проволоки потолще — укреплять силки.

— Я старался по возможности улучшить ваш быт, на многое закрыл глаза в вашу пользу, — заговорил Бородач, когда все гуськом вернулись следом за ним к бараку. За его последним словом зияло отсутствие обращения «друзья», столь обычного прежде; они уже не были друзьями. Никому не пришло в голову предложить Бородачу, как прежде, чашку кофе, пригласить в барак или к костру… — И я полагал, что мы с вами сотрудники. Однако сотрудничество предполагает обоюдное доверие. Вы же все это время оставляли меня в дураках. Ладно, приму это к сведению. Мы можем работать рядом и по-другому. Кто из вас ловит дичь таким свинским образом?

Все молчали. Смотрели в стороны.

— Несмотря на все, я считаю вас мужчинами. Ну, как?

В глубокой тишине откуда-то из большой дали долетел жалобный крик красношейки. Тяжелее всего был для татаровцев не допрос: самым тяжелым было то, что меньше всего на свете они хотели обидеть именно Бородача. Но как убедить его в этом сейчас?

— Я бы подумал на Габора. Но я могу ведь и ошибиться, — продолжал инженер.

Лацо Татар беспомощно сжал и снова разжал кулаки. Чепурко все стоял, вытянувшись в струнку, только беззвучно шептал что-то пересохшими губами, и не сводил с Габора своих честных испуганных глаз.

— Ну как, найдется среди вас хоть один, в ком жива хотя бы честь браконьера, или мне думать, что все вы засранцы? За исключением Мартина. Эта косуля поймана, по крайней мере, неделю назад; Мартин тогда лежал в больнице.

Красношейка закричала немного ближе.

— Силки ставил я, — хрипло выговорил наконец Габор.

Гержак и Хацар шумно перевели дыхание. Учитель расстегнул ворот рубашки.

— Сто крон штрафу, — сказал инженер. — Вычту из следующей получки. Если подобный случай повторится, подам на тебя в суд, — добавил он устало и вдруг показался всем таким сникшим и словно обессиленным.

Бородач сел в машину, завел мотор, резко дал задний ход, чтоб развернуться. Поехал; подрывник, сидевший рядом с ним, сочувственно приложил к козырьку два пальца. Инженер уехал, не попрощавшись.

Синяя вонь от мотора недвижно висела над дорогой.

— Что-то такое с давлением, видно, дождь будет, — после затянувшегося молчания вымолвил Учитель; его берет, как всегда, ровно сидел над бровями.

Никто еще не тронулся с места.

— Огонь погаснет, — спохватился Хацар.

Медленно пошли к костру.

— Ну и накухарил, — сказал Кисс Габору: на забытом вертеле корежилось восемь совершенно обугленных комочков колбасы.

Габор, ни слова не говоря, смахнул сгоревший ужин в огонь. Ушел в барак, но вместо второй половины колбасы вынес бутылку житной.

— Может, запьем это дело?

— Здорово подкосила Бородача его старуха, — сказал Гержак, отпил из горлышка и передал соседу.

— Вот теперь спокойно можно взяться и за дичь, — откликнулся Кисс. — Блюда из косули за сто крон я еще не едал. Любопытно, может, оно вкуснее, так-то?

— Таких вещей браконьер просто не имеет права допускать, — сказал Лацо, мрачный, как дьявол.

— Чего допускать? — не понял Ондрей, готовый выйти за товарища на правый бой.

— Капли крови на дороге. Их и слепой бы увидел. А Бородач не слепой; даже с высшим лесным образованием.

— Раз как-то мы по кровяным следам женщину спасли. — Гержак набил свою благородную трубку, подаренную ему каким-то английским лордом. — На Ждярских Вилах полезла за эдельвейсом, да поскользнулась на траве. Вы понятия не имеете, до чего сволочная вещь мокрая трава. Покатилась девка, как мяч, бац головой, и все дело. Но как-то сумела она впереться в такую узкую расщелину, что заставь меня там закатившийся дукат искать — четверть часа вползал бы. Если б не следы крови, которые у того места вдруг обрывались, так бы и кончалась она там, не приходя в сознание; кому бы пришло на ум искать ее в такой щели?

— Это разница, — возразил Хацар, сделав изрядный глоток из бутылки. — Там кровь этой кобеты[84] на пользу была, а нам кровь косули во вред.

— Слов-то у вас теперь, что у белки блох, — сказал Габор. — Во вред, вишь… а жрать косулю с зайчатиной жрали, это вам небось на пользу было! И субботы ждать не надо, и за одно спасибо, с доставкой к самой пасти! А вы отсчитайте-ка назад, — да знаете ли вы, соображаете ли, черти косые, насколько разов меньше с Ружей играли бы? Не говоря про Розиту? — Габор беспорядочно размахивал руками, словно петрушка.

— Кто же это болтает как белка? Ничего мы не болтаем! Это у Лацо много слов, и слова его самые несправедливые! — разгорячился Ондрей; когда он говорил, мундштук трубочки стукался об его последние два зуба.

— Зря калории тратите, — сказал Учитель. — После драки кулаками не машут.

— А все-таки не нравится мне все это, — сказал Лацо; он рассеянно смотрел на огонь, в зрачках его отражалось пляшущее пламя. — Когда Бородач приехал, — что было сначала? Кровь на земле увидел или сперва к костру подошел?

С минуту длилось молчание.

— Ты был уже у машины, а мы только шли к ней. — Кисс перевернул опорожненную кружку и слизнул две последние капли.

Габор поднял бутылку житной и налил в кружку.

— Сперва он подошел к костру, посмотреть, что мы жарим, а уж после увидел кровь на песке, — тоном провозвестника заявил Лацо.

— Ну и что? — Ондрей, как всегда, не понял.

— Похоже — он сообщение получил. Вроде наверняка приехал.

Кисс вытянулся на своем чурбаке, сделался будто немного выше.

— Ведь куст-то, у которого тропка к леднику, с дороги и не заметен вовсе. А Бородач — прямехонько туда…

— Будто сообщение ему было… — выдохнул Ондрей, да так и остался с открытым ртом.

— Все это домыслы, — сказал Учитель, покосившись на молчаливого Мартина. — Кому какой интерес. У бородача жена сбежала, а это, брат, здорово бьет. Может, ему небольшая разрядка требовалась. Не пойти ли нам на боковую?

— Но мы… неедлищмы![85] — разочарованно протянул Хацар.

— Кто тебе мешает? — бросил ему Габор.

Он все еще переживал несправедливость; споря мысленно с обидчиком, невольно поводил руками.

Лацо наконец поднял взор от земли. Учитель с беспокойством следил, как этот взор перебрался через камни, окружавшие кострище, нашел грубый башмак Мартина, всполз выше по его штанине, на секунду задержался на дырке в полотняной куртке, пропаленной угольком, и в конце концов утвердился на двухдневной щетине Мартина.

— Когда ты в последний раз говорил с Бородачом?

— Когда он ко мне в больницу заезжал. А что?

— Да так…

— Ты воды Каштану принес? — спросил Учитель Ондрея. — А то заглянул я в стойло, и вроде ведро-то у лошади пустое…

— Это было бы удивительно, если б я забыл воды ему принести. Но лучше схожу проверю. — Долговязый Ондрей, поднимаясь с места, распрямился словно в три приема.

Из леса донесся звук, похожий на слабый скрип дерева. Но это проснулась к ночи сова.

— Почему ты спросил меня про Бородача? — Мартин так и замер на своем чурбаке.

— Имею же я право спросить, — ответил Лацо. — Интересно мне. Может же это быть мне интересно? Или нет?

Красные отблески огня играли на лице Мартина.

— Уж не думаете ли вы, что я… — У него вдруг пропал голос, взгляд, перебегавший по лицам, выдавал, как глубоко Мартин поражен.

— Ничего мы не думаем, — угрюмо ответил Учитель и начал оттирать грязь с ботинка клочком травы.

— А может, и думаем. — Лацо почему-то снял шляпу и снова надел, непривычно сдвинув ее на затылок. — Так вот, для ясности: думать-то мы имеем право, верно? Мысли — они ведь не мясо, чтоб их по карточкам выдавать, как в Чехии.

— Не говори за всех, Лацо, — нахмурился Учитель.

— Послушайте, я… Я не позволю! — встал Мартин, — Это уже в третий раз… По какому праву вы считаете меня стукачом?! — Он кричал, никогда еще не видели его в таком волнении.

— Должен сказать, так нельзя. — Учитель заговорил назидательным тоном, как в школе. — У вас нет никаких доказательств. Если мы начнем подозревать друг друга, у нас не работа получится, а ад.

— Мы не подозреваем друг друга. — Лацо встал, охлопывая себя обеими руками.

Поднялся и Учитель, поленом стал прибивать огонь.

— Мартин ничего подобного сделать не мог.

— Доказать-то мы ничего не можем, тут ты прав.

С этими словами Лацо вынул двадцать крон, отдал Габору. Учитель присоединил к ним и свою долю.

— Не валяй дурака, этак я лишнее заработаю. — Габор вернул Учителю десятку.

— У меня нет при себе, отдам в бараке, — сказал Гержак.

— Я тоже, — подхватил Кисс.

Мартин вынул бумажник.

— От тебя не возьму, — заявил Габор.

— Почему? Что это значит? Да что вы все от меня хотите? — густо покраснев, Мартин обратился уже ко всем, стоявшим полукругом вокруг костра; на шее у него пульсировала артерия.

— Ты с самого начала не желал в этом участвовать, — Габор скривил губы, — так за что же тебе платить! Тем более ты в больнице лежал, так что и не ел этой косули…

На подножье Рагули пали густые сумерки. Как бывает в лесу: разом, словно одеялом накрыли. Татаровцы готовились ко сну; еще докуривали перед дверью сигареты или трубки — у них был твердый уговор не курить в доме на ночь.

Со стороны остывающего кострища послышались шаги, нисколько никого не встревожившие, — татаровцы прекрасно знали, кто может почтить их посещением в такой час. Раньше самого Ткача подбежала его собака, обнюхала всех по очереди, как старых знакомых.

— Хорошенькую вы мне кашу заварили, нечего сказать! — вместо привета с ходу начал лесник. — Черти б вас драли! — Он с размаху воткнул в землю свою трость с поперечиной, на которой можно было сидеть. — Габора своего лучше спрячьте, пока я не разорвал его пополам вот этими руками!

Не выдержав пристального взгляда Мартина, он отвел глаза.

— Что так, пан лесник? — Габор вышел из барака, невинно склонив к плечу рыжую голову.

— Всегда я говорил, кончится это когда-нибудь провалом! Делай людям добро, сам на бобах останешься, так мне и надо! Давно в этом проклятом мире альтруистам места нет, да, впрочем, ты и не знаешь, что это такое! — накинулся Ткач на Габора. — Альтруист — он не только человеколюб, он прежде всего болван! — Тут Ткач шлепнул себя по груди. — Неужели, проклятые мужики, не знаете — то, что при республике называлось обыкновенным браконьерством, нынче квалифицируется как обворовывание Словацкого государства? Правда, не знаете, как подобное преступление, так сказать, квалифицируется по нынешней юрисдикции?

— Хотите кофе, пан лесник? — спросил Кисс.

— Я хочу покоя, черт ли принес на мой участок пана Ладислава Татара с его шайкой! Не могли хоть спрятать получше ваш треклятый ледник, ветками забросать? Как я теперь выгляжу в глазах Бородача?

Лесник вошел в барак — в кухоньке уже шипела спиртовка. Кисс смолол кофе, всыпал в чашку две ложечки с верхом, снял с полки бутылку рому.

Лацо глянул на часы и со снисходительным видом уцепился рукой за потолочную балку.

— Значит, Бородач заезжал к вам ругаться? Отсюда он выехал два часа назад. Что ж вы, бегом, что ли, в гору-то бежали, за один час успели от дома до нас?

Лесник хлестнул его строгим взглядом.

— А я его по дороге встретил, у серпантина, — ответил он с чувством превосходства. — Он так на тормоза нажал, что камни из-под колес полетели; я сразу понял, дело дрянь.

Кисс налил в чашку кипятку — на три четверти, остальное долил ромом.

— Видели бы вы, какой нос он мне натянул! Не нос, а целый паяльник! Мол, за что только государство мне деньги платит, когда у меня на участке такие безобразия! Отчитывал, как первоклассного болвана! А теперь, положа руку на сердце, скажите честно, только руку на сердце — разве он не прав? Ох, треклятая моя доброта!

Ткач отхлебнул горячего кофе, ложечка в чашке мешала ему, но он ее не убрал.

Лацо все еще стоял над ним, снисходительно склонившись, пальцами слегка барабанил по потолочине.

— А вот что вы об этом думаете, пан лесник: Бородач к нам целые месяцы ездит, и ни с того ни с сего… Это как — осенило его вдруг, или кто-то настучал?

Лесник сделал большой глоток. Скользнув взглядом по Мартину, задумчиво уставился в широкое лицо Татара.

— Пан инженер тертый калач, не думайте, что если он много лет сидел в министерстве, то уж и забыл, как отличить лисицу от хорька. Вполне могло ему что-нибудь показаться подозрительным. Что именно — не знаю, это уж вам лучше знать. Но нельзя и того исключить, что кто-то донес. Коли уж вы сейчас, как говорится, навели меня на эту мысль, то, пожалуй, можно подумать, что это правдоподобнее всего…

С нижнего конца Орешанки доносились звуки духовых инструментов. Помыкивал геликон, дребезжали литавры, и пронзительно, чем выше, тем фальшивее, пела труба. Когда ленивый ветер слегка менял направление, духовую музыку сменяли искусственные, не согретые человеческим несовершенством звуки ярмарочного оркестриона. И, наконец, к ласковому синему небу поднималась еще третья, временами чуть ли не камерная мелодия; она исходила из маленького садика за трактиром, который Эстер Лебовичова, в давнем каком-то приливе поэтического настроения, назвала «садом радости». Садик окружала высокая, густая живая изгородь из кустов боярышника (в жаркие летние дни Розита голышом принимала здесь иногда солнечные ванны). В середине «сада радости», у столика, одну сгнившую ножку которого заменили новой, желтой деревяшкой, сидела теперь в кресле-качалке Эстер Лебовичова, вся в черном. Целая неделя будней требовала от нее несентиментальных торговых трудов, прежний шабес со строгим запретом что-либо делать невозвратимо канул в прошлое. Зато новый шабес, сиречь вторая половина воскресенья, полностью принадлежал Эстер. Воскресную сиесту между полуднем и четырьмя часами она превратила в незыблемый ритуал и ничему не позволяла нарушать его — даже знаменитой орешанской ярмарке.

Возвышенную и вместе с тем отчасти элегическую атмосферу заслуженного отдыха создавал работник Шимен Сидро: в белой праздничной рубашке и черных брюках стоял он посреди клумбы розовых роз и почти непрерывно играл на скрипке, до того, что на низком лбу его жемчужинками переливались капли пота. Эстер раскачивалась в плетеной качалке, отталкиваясь ногой от столика; иной раз, для разнообразия, она отталкивалась от поднятого колена своего шефа, сидевшего на траве. Временами Эстер удавалось качаться в такт музыке, что весьма ее забавляло.

— Сколько раз надо напоминать нашему Куличку?.. — Эстер многозначительно покосилась на свои золотые часики.

Новый управляющий трактиром, с некоторых пор откликающийся на новое прозвище «Куличок», вскочил с места, с которого он до той минуты с удовольствием любовался Эстер.

— А может, она принесет?.. — неуверенно, с оттенком надежды он посмотрел на Розиту, которая сидела в сторонке на низеньком стуле с подпиленными ножками (дед Эстер, Шлойме Лебович, почти совсем переставший двигаться перед смертью, клал на этот стульчик свои отекшие ноги) и сосредоточенно занималась маникюром. Но Эстер, мягко повышая с каждым слогом голос, пропела:

— Ку-ли-чок?..

Куличок больше и рта не раскрывал; по видимости ленивым, и все же поспешным шагом он двинулся во двор, а оттуда к задней двери в трактир.

— Три чашки! — крикнула ему вдогонку Эстер.

Шимен, обливаясь потом, упорно пилил струны смычком. От усердия у него с правого бока выбилась рубашка из брюк, открыв полоску белого, не загорелого тела.

— Отдохни малость, — разрешила Эстер.

Шимен с облегчением опустил руки со скрипкой и смычком, однако остался на прежнем месте среди роз — как ломовая лошадь, отдыхающая стоя.

В наступившей тишине ветер донес с нижнего конца деревни раскачивающиеся звуки: знакомый старинный вальс, своеобразно измененный местными музыкантами. Видно, орешанские бабки пустились в пляс.

Розита машинально поправляла без конца соскальзывающую бретельку — золотую цепочку, поддерживавшую ее красную комбинацию: платья на ней в такую жару не было. Отложив пилочку, она вытянула руку, полюбовалась своими ногтями. Откупорила флакончик с красным лаком, стала покрывать ногти.

Национальный управляющий приближался осторожными шажками, неся поднос с тремя чашками.

— До смерти не научишься подавать как следует, а еще хочешь трактирщиком зваться, — сдвинула брови Эстер: из одной чашки выплеснулось на блюдечко кофе. — Принеси другую!

— Я ее себе возьму, — сказал Куличок.

Эстер повела глазами, и управляющий отнес чашку кофе Розите. На сей раз та не стала поправлять непослушную бретельку, напротив, незаметным движением плеча спустила ее еще пониже. Управляющий стоял перед ней, пожирая глазами кружева красной комбинации, облегавшей груди; нерешительно поставил чашку с блюдцем на траву. Отошел, и Розита удовлетворенно усмехнулась: этот замухрышка, что подал мне кофе прямо к ногам, — и есть мой шеф, аризатор Йозеф Колесняк!

— Где сахар? — спросила Эстер, перестав качаться.

Управляющий беспомощно свесил руки.

— О господи, твой гойский боже! — всплеснула руками Эстер. — Да выйдет ли из тебя когда толк или так и останешься нескладехой? О чем, собственно, думает твой котелок с ушами?

— О тебе, киска. — Управляющий прибег к обезоруживающей обороне. — Поскорей бы вечер!

Эстер все же немного смягчилась; снова закачалась — это ободряло.

— Вечером у меня будут другие дела, дурачок. Выдумал же — вечер! — Она постучала себя пальцем по лбу. — Да еще в день ярмарки! Вон уже сейчас у нижней забегаловки три автобуса стоят! Сахар!

Куличок с несчастным видом двинулся было за сахаром, но на сей раз Розита сжалилась над ним: поднялась, не глядя, сунула босые ноги в домашние туфли с большими розовыми помпонами.

— Сидите, пан управляющий, — сказала она и пошла, помахивая на ходу растопыренными пальцами, чтоб лак высох.

Она чувствовала пониже поясницы благодарный взгляд шефа, и уж постаралась, чтоб колыхание этого места при ходьбе возбудило в нем напрасное восхищение.

— А ты играй, что смотришь, — прикрикнула Эстер на Шимена, так и торчавшего среди роз. Старик приложил скрипку к подбородку и заиграл серенаду Тоселли.

Со дворика, залитого солнцем, Розита вошла в распивочную. Там царил полумрак — слишком малы были окна, — и она сперва ничего не могла разглядеть. За стойкой Ружа обоюдоострым кошерным ножом отрезала от длинной колбасы толстые ломти и жевала их без хлеба. То, что вместе с трактиром, со столь дорогим ее сердцу панно «Кушайте на здоровье» Куличку без всякого труда достался еще и этот старинный нож, казалось Руже особенно несправедливым. Нож этот окутывала некая неприкосновенная тайна совсем другого мира, с которым не очень-то согласовывались новые христианские порядки. Быть может, именно поэтому Ружа полагала, что чем больше съест она аризованной колбасы, тем полнее исправит эту несправедливость. Уничтожая колбасу, Ружа одновременно цедила пиво в три кружки: для бачи Юрая Питоняка, для Мартина с Рагули — и для себя. В углу, правда, сидел еще над пустой кружкой Адольфек с лесопилки, но у него наверняка денег нет, а никто из остальных посетителей ему пива не заказывал; притом Ружа считала, что трех кружек, которые она за спиной управляющего, но на его счет, уже подсунула Адольфеку, вполне достаточно.

— Отнеси сахар в сад, Куличок забыл, — сказала ей Розита. — Да оставайся там, я тут побуду. Выпей там мой кофе — я себе другой сделаю! — крикнула она ей вслед.

Глаза Розиты уже привыкли к полутьме. Три молчаливых посетителя сидели за разными столиками. Но самым одиноким показался ей Мартин. Розита разнесла кружки, наполненные Ружей; третью поставила перед Адольфеком. Села на скамью рядом с Мартином, который писал что-то плохо гнущимися пальцами; Розита разглядела — бланк денежного перевода. Когда она подсела, Мартин сложил бланк и спрятал в карман.

— Чего это ты один? — спросила девушка.

Мартин медленно поднял тяжелые веки.

— А я и не заметил, как наши ушли, — сказал он.

Но он заметил. Первым ушел Кисс, остальные выбирались по одному, вроде по малой нужде — и больше не возвращались. А ведь сюда, в Орешанку, заявились все вместе! Правда, его они не позвали; но с того раза, как они впервые взяли его с собой, подобные формальности были отброшены. «Был бы с нами Учитель, — мелькнуло в больной голове Мартина, — может, все было бы иначе». Но Учитель опять уехал на воскресенье домой, а старый Ондрей, как обычно, остался при Каштане.

Розита уже кое о чем догадывалась: когда мужчины выпьют, многое можно понять по их намекам, тут и прислушиваться-то не надо. Мартин же — хотя его руки успели огрубеть, как у остальных — все-таки не такой, как все. Розита украдкой глянула на свои красные ногти, хороши ли.

— Могу я для тебя что-нибудь сделать? — спросила она, посмотрев на почерневшую лестницу, ведшую к верхним комнатушкам. — А то позову Ружу, пусть пока за стойкой побудет.

— Мне, пожалуй, лучше на воздух. — Мартин стал искать по карманам деньги, не мог вспомнить, куда он их сунул.

— Брось, — махнула рукой Розита. — Из-за нескольких даровых кружек Куличок не обеднеет; все равно он в этом не разбирается.

В трактир начали входить первые посетители, настроенные по-ярмарочному, уже подвыпившие в нижнем трактире.

Мартин вышел, невольно прикрыв ладонями ослепленные глаза. Поймал себя на том, что двинулся не вверх по деревне, к лесу, а вниз, к площади; он все еще сильно щурился. Всю волю сосредоточил на том, чтобы держаться прямо, шагать уверенно; но все равно ему казалось, будто наступает он жестко, как бы деревянными ногами.

Навстречу ему шла пронзительная музыка. Оркестрион у тира, граммофон у карусели — металлический рупор на мачте будто нарочно усиливал одни лишь изъяны заигранных пластинок. У палатки с закусками Мартин деревянными щипцами вытащил из бочки соленый огурчик. Продавец, получая деньги, протянул ему жестяную кружку на цепочке — с рассолом, но Мартин отказался. Нащупал в кармане бланк перевода.

Удивился, увидев около карусели Кисса. Двинулся было к нему, да раздумал и остановился на полдороге. Кисс был занят разговором и Мартина не видел.

— Да сходи, выпей пивка, жарища-то какая, а я пока за тебя поработаю! — уговаривал Кисс мускулистого детину в бело-голубой майке. — Ничего не бойся, ты и кроны не потеряешь, Кисс-бачи в жизни никого и на грош не обжулил!

Детина в майке отрывал билетики из книжечки, запрокидывая голову — иначе он ничего не видел, потому что слишком низко на глаза надвинул бумажный козырек от солнца с надписью «X Всесокольский слет», — и ничего не отвечал.

— Да войди же ты в положение бывшего коллеги по профессии! — хватал его Кисс за волосатое предплечье с вытатуированной русалкой. — Видишь ведь, я не жулик, вот, черным по белому написано!

Кисс вытащил из заднего кармана брюк пропотевший бумажник, а из него — многократно сложенный, еле держащийся на сгибах, документ: разрешение заниматься частным предпринимательством.

— Бумажку-то эту я им не отдал, приятель, сказал — потерял, мол, идите вы в задницу или убейте меня, нету и все. Когда-нибудь она мне еще пригодится, заруби это себе на носу, приятель, еще как пригодится-то!

У качелей двое мальчишек страстно заспорили по важному техническому вопросу.

— А вот и перевернутся! — кричал один, в новых шнурованных ботинках, видимо, сберегавшихся для торжественного обновления на сегодняшней ярмарке.

— Не могут они перевернуться, там шпиндель! Дерьмо качели, если на них полного оборота не сделаешь! — еще громче кричал другой, в американском стетсоне; шляпа с завернутыми полями была ему велика и сползала на уши.

— А спорим, перевернутся! — кричал мальчишка в новых ботинках, от надсады у него посинело тоненькое горло.

— Да это допотопная развалина, лопух ты! — Второй начал уже поталкивать своего оппонента, и заморская шляпа съехала ему на самые глаза.

— Это что же, по-вашему, развалина, а, паршивцы?! — распалился вдруг Кисс. — Ну-ка, подержи! — Он снял пиджак, кинул его карусельщику, выволок из лодки качелей парнишку, который уже заплатил, и сам вскочил на его место. Раскачался мощными приседаниями. Посетители ярмарки смекнули — здесь что-то происходит, столпились вокруг. Кисс яростно работал ногами, взлетал все выше и выше, мелочь сыпалась у него из карманов и звякала о доски, мальчишки кидались подбирать. Последнее энергичное усилие — зрители затаили дыхание: лодка застыла в кульминационной точке. Кисс, крепко вцепившийся в тросы, повис вниз головой, как летучая мышь; из жилетного кармана выскользнул последний полтинник, звякнул в тормозную колодку. Казалось, лодка расположилась там навек — но вот она медленно, по сантиметру, перевесилась на другую сторону. У зрителей вырвался одобрительный крик, со всех сторон затрещали стихийные аплодисменты. Кисс профессиональными движениями колен очень быстро погасил раскачивание лодки и выскочил.

— Ну что, шут гороховый, дерьмо качели или нет? — Мановением руки Кисс великодушно отверг мелочь, собранную ребятишками в стетсоновскую шляпу.

— Ты пойми, друг, ведь я скоро год как расстался с ремеслом. — Кисс забрал свой пиджак у детины в майке, любовно обнимая взглядом пеструю суету вокруг качелей, оживленную мешаниной из трех видов ярмарочной музыки. — Видишь сам, я специалист, не какое-нибудь бревно вроде, к примеру, Петера Крикавы, который спокойно смотрел, как дюжина поденщиков-цыган уселась на одну сторону цепной карусели, чтоб веселей было дурачиться! О том, что существует такая штука, как центробежная сила, осел Крикава узнал только, когда у него отбирали лицензию. А цыгане услышали об этой силе уже только в больнице: карусель так ловко опрокинулась, что все они свалились в ресторанный садик, прямо людям к пиву, на столы и скамейки, накрепко врытые в землю; а один плюхнулся прямо в Горнад, чуть не утоп. Такой массовой доставки поломанных костей и ребер с тех пор не видала больница в Попраде!

Тут Кисс перевел дух, готовясь к последнему натиску.

— Знай же, приятель, что с тобой честный человек говорит! Знай! — Он вынул пятидесятикронную бумажку. — На́ тебе полсотни, и давай мне всю книжечку. А теперь дуй в пивную, да можешь не торопиться: пока сто человек на карусели покатаются, много воды утечет. И не думай, что стану брать с них по целой кроне, словно какой-нибудь мошенник цыган: Матей Кисс, когда он своим делом занят, в жизни ничего подобного себе не позволит… А ну-ка, слезай с качелей! — Кисс бросился к мальчишке, который вознамерился покачаться на даровщинку, вытащил его за шиворот из лодки, хлопнул билетной книжечкой по ладони. — Гони полтинник, или проваливай!

Детина в майке двинулся в пивную — бумажный козырек на самых глазах, очертания вытатуированной русалки терялись в черной шерсти на предплечье. Девчушки с огромными бантами из американской тафты, с липкими от сладостей руками и рожицами, лизали розовую сахарную вату. Мальчишки у тира восхищались искусной стрельбой солдат словацкой армии, приехавших на побывку. Деревенские нотабли и важные гости из других мест незаметно, задами, пробирались к трактиру, по-прежнему, несмотря на существование аризатора, слывущему как заведение Эстер Лебовичовой. А разгорячившийся Кисс-бачи звучным голосом зазывал желающих покататься на цепной карусели и без перерыва ставил две единственные пластинки с чешскими песенками «Белая акация, как мне горько жить» и «Сыграй на балалайке», поднимал тормозную колоду под качелями и беспощадно отгонял пронырливых мальчишек.

Мартин догнал детину в майке, когда тот уже поднимался по пяти каменным ступеням в пивную.

— Вам ведь границы нипочем, правда? Вы ведь и в Моравии бываете со своей каруселью?

— А в чем дело? — смерил его детина взглядом. Мартин отвел его в сторону.

— Не могли бы вы сделать доброе дело? Отошлите эти деньги из первой же моравской деревни за пределами Словакии!

Владелец карусели непонимающе уставился на пачку сотенных бумажек.

— Да вы под газом, завтра, поди, пожалеете…

— Я знаю, что делаю, — возразил Мартин.

— Слушайте, приятель — а вы не боитесь, я ведь могу и не отправить денежки-то?

— Адресат — старая, одинокая и больная женщина: ее единственного сына убили немцы. Не поверю, чтоб вы смогли обокрасть ее. В нужде люди должны помогать друг другу…

— Но это — бланк словацкой почты.

— Я даю вам его только для адреса. Заполните там другой, протекторатный, а фамилию отправителя укажите какую угодно.

Владелец карусели, качая головой, сунул деньги в карман.

— Спасибо вам!

Мартин отошел. Оглянулся — из пивной вышла женщина. Споткнулась на нижней ступеньке, словно ноги ее не держат. Мартин вспыхнул: Юлика. Пробравшись через толпу, догнал ее, взял за локоть. Юлика вытаращила на него заплаканные глаза; вырвала руку, бросилась прочь. Но она знала — Мартин не даст ей уйти; отбежав немного, замедлила шаг, вытерла лицо платочком. Левая щека у нее все еще была красная, и Мартину показалось, что он различает на ней след мужской пятерни.

— Ткач в пивной? — сочувственно спросил он.

— Уйду я от него! — У нее снова брызнули слезы. — А вы уходите! — Она всхлипнула. Ио Мартин крепко держал ее за руку.

— Хуже всего, что никуда вы от него не уйдете.

Под глазом у Юлики выступил синяк. Она порылась в сумочке:

— Зеркальце где-то потеряла…

Испытывая странную смесь сочувствия и злорадства, Мартин свернул к последней в ряду палатке, купил ей большое пряничное сердце. На нем была надпись: «С любовью», и в сахарной рамке — зеркальце. Юлика ужаснулась.

— Вы хоть не смотрите на меня! — взмолилась она с несчастным видом.

— А не пойти ли нам потанцевать? — Он кивнул головой в сторону танцплощадки под открытым небом, украшенной зелеными ветками. — В вашем положении так и хочется сделать что-нибудь назло, вы ведь сами это чувствуете?

— Вы с ума сошли! — Юлика старательно запудривала синяк.

— Что же вы теперь будете делать?

— Домой поеду. А вы уходите, уходите, еще увидит нас кто-нибудь, донесет Штево… Вы его не знаете!

— Да нет, пожалуй, немного знаю. Я подожду вас внизу, у остановки.

Автобус был почти пустой. По дороге от перекрестка в долине до Орешанки никто не высаживался и не входил: так поздно на ярмарку никто не собирался, а с другой стороны, кто же прежде времени уедет с ярмарки? Напрасно упрашивала Юлика Мартина сесть отдельно — он спокойно подсел к ней на заднее сиденье.

— Отчего вы не вернетесь к родителям? Что вас удерживает у этого человека?

— Он нехороший человек, — вместо ответа сказала Юлика. — Сейчас там, в пивной, обнимается с пьяным Габором, а давно ли донес на него Бородачу…

— Как это — донес?..

— Да так! Нажаловался, что Габор занимается браконьерством для всех вас и что добычу вы прячете в леднике… Он уже давно про это знает.

Мартин тихонько свистнул.

— Значит, это он… А вы и впрямь считаете, что он хотел подвести именно Габора? — спросил он, подумав.

Юлика не отвечала, смотрела вперед. На коленях оцепенело держала пряничное сердце «С любовью». На Юлике было нарядное пестрое платье искусственного шелка, выходные туфли на полувысоком каблуке — в таких удобно танцевать. Сквозь слой пудры под глазом у нее проступал синяк с фиолетово-красной каймой.

Высадившись на остановке, они пошли по долине вдоль речки Рагульки. Навстречу им двигалась какая-то компания, Юлика занервничала.

— Да это туристы, видно, с Минчола возвращаются, — успокоил ее Мартин.

Компания состояла из двух молодых пар. Обе девушки были в вельветовых шортах. Один из молодых людей нес два рюкзака: у его девушки, из-под накинутого на плечи полотенца, виднелась докрасна сожженная солнцем кожа. У другой девицы, загорелой дочерна, была великолепная фигура; грудь ее прикрывал только сложенный узенькой полоской пестрый платочек. Мартин заглянул ей в лицо, да так и замер.

— Успеем мы на автобус? — спросил парень с двумя рюкзаками.

— Отошел десять минут назад, — ответил Мартин, не отрывая глаз от смуглянки.

Четверо путешественников озадаченно переглянулись.

— Ну, с меня хватит, — сказала смуглая красавица, отошла на берег речки и повалилась навзничь на траву, раскинув руки и ноги. Мартин, уходя, все оглядывался на нее.

— Знакомая? — спросила Юлика.

— Нет. Просто похожа…

Теперь, выйдя из автобуса на свежий воздух, он снова почувствовал тяжесть в голове — и одновременно ослабление сдерживающих центров. В траве лежит девчонка, какое красивое тело… Мартин остановился, нервно закурил сигарету.

— Знаю — на Альжбету похожа, — сказала Юлика.

Он долго молчал, шагая рядом с ней.

— Две сестры, — выговорил наконец. — У обеих одни и те же возможности. Как же могли вы так исковеркать свою жизнь?

— А кто знает, может, она свою еще хуже исковеркала?

По ее тону Мартин понял, что задел ее. Но остановиться он не мог.

— Вряд ли. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь осмелился ее колотить.

— А кто сказал, что Штево меня бьет? И вам-то что за дело? Занимайтесь лучше теми двумя девками, что у орешанской еврейки живут…

— Опять Ткач натрепался, ясно. Он все выбалтывает, а если чего не знает — сам выдумывает.

— Про тех двух девок он не выдумал. Какие они? Говорите же, вы ведь хорошо их знаете. С ними лучше, чем с Альжбетой?

— Как вы можете сравнивать с ними родную сестру?

— Потому что знаю ее! — вырвалось у Юлики.

— Не надо о таких вещах.

— А я хочу знать. Как было с ней?

— Девки-то что… — Мартин ощущал усталость во всем теле, от лодыжек до мозжечка. — Ружа, возможно, была бы хорошей матерью. А Розита… Розита достойна лучшего, чем Орешанка.

— Меня не интересуют орешанские шлюхи. Меня интересует Альжбета.

— Не надо о ней, — настойчиво повторил он.

— Она моя сестра, имею же я право знать… Вы с ней много любились?

Мартин посмотрел на Юлику со стороны. Глаза ее горели, левая щека опять потемнела. Он оглянулся — смуглой незнакомки в траве уже не видно. И вдруг он обозлился.

— Много ли мы любились? Много! Каждый день, — мстительно проговорил он. — А то и по два раза в день. — Он с торжеством поглядывал на строгий профиль Юлики. — Раз как-то ждем мы с ней трамвая, ко мне ехать. Трамвая нет как нет. Возьми такси, говорит. Возьми же наконец такси! Не могла совладать с собой, вся так и горела, еще в такси хотела на колени ко мне сесть…

— Дура, — процедила Юлика сквозь зубы.

— Что вы говорите?

— Взбалмошная, испорченная женщина! — уже выкрикнула Юлика.

— А вы ее всегда защищали!

Мартин не хотел больше раздражать Юлику, но не мог с собой справиться, разговор доставлял ему злое удовлетворение. Голова болела — слишком много выпил вчера.

— Еще ребенком… — Юлика не могла найти нужные слова, она и сама теперь дышала учащенно. — Один раз мама ее высекла, нашла на сене, раздетую, с мальчишкой на два года старше, а ей было двенадцать, да разве двенадцатилетняя девчонка может себе позволить раздеться? Мама ее выпорола так, что она, паршивка, чуть сознания не потеряла…

Мартин принял снисходительный вид.

— А это уже называется ревность, — съязвил он.

Юлика пропустила колкость мимо ушей.

— Вечно она задирала нос, и в школе одни пятерки, хоть вовсе не занималась… Учитель так и таял, ах, наша Альжбетинька, декламирует лучше всех, танцует лучше всех, даже через козлы никто не прыгал лучше этой комедиантки…

Юлика споткнулась на ровной дороге, Мартин подхватил ее, взял под руку.

— А что, если вам не возвращаться домой? — совершенно другим, мягким тоном сказал он.

— Нельзя.

— Не понимаю почему.

— Он мой муж, — упрямо сказала Юлика.

Мартин остановился, взял ее за обе руки.

— Да ведь жалко вас! Похоронить себя здесь на всю жизнь…

— Это мое дело. Отпустите.

— Ах, так! — обозлился он. — Ну и бегите домой, ждите покорно своего художника! А еще лучше — первым же автобусом возвращайтесь в Орешанку, еще застанете его пьяного в кабаке! Прощения попросите за то, что он вас ударил, может, он вам и вторую щеку разукрасит…

Юлика силилась вырваться, но он крепко держал ее повыше локтей. Она принялась колотить его кулаками в грудь, глаза ее стали дикими. Губы кривила гримаса отвращения, слезы хлынули градом.

— Подите прочь, от вас еще орешанской девкой пахнет! — полуистерично всхлипнула она — и вдруг бросилась ему на шею. — Почему вы все время думаете об Альжбете, почему не можете ее забыть? — рыдая, она потащила его под деревья. — Хочу, чтоб вы ее забыли! — Она потянула его на себя. — Хочу, чтоб было так, будто никогда ее не было!..

Он задыхался под ее поцелуями, в глазах у него потемнело. Сделал слабую попытку сопротивляться — увидел как наяву ту смуглянку с полоской пестрой ткани на груди, раскинувшуюся в траве…

— Теперь уже все равно… — услышал он шепот Юлики.

Он ласкал ее бурно, отчаянно, безнадежно, чуть ли не прямо на дороге; без труда довел себя до судороги, но наслаждение ушло слишком быстро, не дав ощущения счастья, и выступила из-под него странная, не поддающаяся определению тоска.

— Мартин, милый…

— Что теперь будет, Юлика? — сказал он, когда уже снова сидел возле нее, прислонясь спиной к дереву. — Я хочу сказать, что будет с тобой? Осложнила ты себе жизнь…

— А, все равно, — вяло возразила она; лежа на траве и закинув руки под голову, она широко раскрытыми глазами смотрела в небо.

— Не знаю, может, уйду от него, может, останусь — не важно; я знаю, теперь будет все не так, как прежде, но теперь это не имеет уже никакого значения…

В утробе трактора раздался зловещий грохот. Хацар заглушил мотор, снова нажал на стартер — словно пустил в ход камнедробилку.

— Брось! — крикнул Гержак. — А то еще взорвется, сволочь!

Хацар растерянно обошел вокруг умолкшей машины.

— Разбираешься ты в этом? — озабоченно спросил Гержак. — Чтоб снова заработал?

— Да я всегда только водил. — Хацар виновато развел руками. — А тут что-нибудь… поважнего[86]. Шестерни полетели. Или с коробкой скоростей что…

— Вручную корчевать — господи!

— Хорошо еще, Каштан есть.

— Факт, — съязвил Гержак. — Одна лошадь или сотня лошадиных сил — какая разница. Только два нолика… Перечеркни их — и сидишь в дерьме, а это самое и случилось. Премия теперь тю-тю.

Хацар печально смотрел на раму трактора: часть длинного частокола меловых черточек перечеркнута толстой линией с цифрой «100». Дня через два-три могли бы «обмыть» двухсотый пень…

Снизу донесся свисток Лацо. Обеденный перерыв.

Медленно, как провинившиеся, поплелись к бараку. Хацар оглянулся с несчастным видом. Трактор стоял там, где пройдет будущая дорога, стоял, как всегда, на темном фоне леса, еще видно было, как дрожит над ним нагретый воздух. Особая премия за досрочное окончание работ… Даже если Лацо даст им в помощь Габора, а то и Мартина, пока трактор починят — это все равно, что плевать в реку: воды не прибавится.

— Желательно пару яичек на сковородку, с грибками? Скажем, десятка три? — спросил Гержак.

— Да у меня и аппетит пропал. — Лацо был раздосадован дурной вестью. — После обеда кинешь попону на Каштана, поедешь в контору, сообщишь, — обратился он к Киссу, но тут же спохватился. — Отставить! Ты вряд ли когда сидел на кобыле, разве что на той, на которой детишек на карусели катают. Может, ты, Габор?

— Я на лошади как дома. Мы на лошадей приманивали медведей. Бывало, доедешь на ней до места, а там уж и забьешь.

— Нет, тебе нельзя, — рассудил Лацо. — Как увидит тебя Бородач, вся желчь у него поднимется. А ну, тише! — Он повернулся ухом к ветру: далеко внизу, с серпантина, послышался шум мотора.

— Явил нам милость господь, — сказал Ондрей. — Не надо никуда ехать.

— И отлично! — обрадовался Кисс. — Если это пятитонка, может и трактор отбуксировать.

— Если он поедет. Если чего не заклинило, — усомнился Ондрей. — А то заклинило, и упрется, как осел.

— Чего ему упираться? — возразил Хацар. — С горы-то он и без мотора, одним собственным весом пойдет.

— Непохоже на пятитонку, — сказал Лацо, когда все молча прислушались. — И вообще это не грузовик.

— Но и не «татра».

Замерли, вслушиваясь; звук мотора был незнаком. За долгие месяцы на Рагуле они научились безошибочно различать по звуку машины, ездившие сюда: грузовую «прагу», «татру-72», тем более малолитражку Бородача.

А это был совершенно новый звук, они его никогда не слышали. Будь это раньше, незнакомый мотор пробудил бы разве что любопытство, надежду рассеяться, отвлечься от однообразной работы. Но в последнее время любопытство преобразовалось в чувство какой-то неуверенности, а ощущение вольной воли, вдали от света, в лесах Рагули, постепенно, незаметно сменялось состоянием осажденных. Стан средневекового воинства, барак — вроде крепости. Кто это приближается к позициям? Нейтральный или враг?

Предпоследний зигзаг дороги — в этом месте шум мотора будто окончательно стихает, но вслед за тем, уже намного громче, выносится из-за крутого откоса.

К бараку подъехала зеленая машина, остановилась. Из нее вышли двое. Татаровцы переглянулись, а потом все разом невольно посмотрели на Мартина, именно на него, даже Учитель. Заметили, как Мартин побледнел.

— На страж, ребята! — не дойдя шагов десять, поздоровался младший из приехавших, тот, который вел машину.

Приехавшие подходили с нейтральным выражением лиц.

Татаровцы ждали, переговариваясь взглядами. Оба приехавших явно были издалека — местных татаровцы узнавали инстинктивно. А этих двух еще никто не видел. Тот, что постарше, с непокрытой головой и усиками, вынул какое-то удостоверение.

— Районный отдел государственной полиции. Вы старшой, если судить по шляпе, так ведь? — обратился он к Лацо.

Тот невольно тронул шляпу: откуда, черт, они знают?..

Полицейские двинулись дальше — неторопливым шагом обошли вокруг барака. Лацо выжидательно брел за ними, остальные — в пяти шагах позади. Кисс толкнул локтем Гержака, вопросительно глянул ему в лицо; Гержак ответил пожатием плеч.

— Ну, как дела? Работа подвигается?

— В ноябре надо начать вывозить лес, не то дрянь дело.

Полицейский с усиками пытался закурить, но спички все время гасли на легком ветерке. Ондрей заслонил огонек своей шапкой, полицейский предложил ему сигарету. Ондрей поблагодарил, сунул сигарету за ухо.

— Вообще-то мы приехали проверить склад взрывчатки. Все ли в порядке. Выполняются ли инструкции и прочее, — сказал тот, что вел машину. Из-под полей небольшой зеленоватой шляпы глаза его блуждали, изучая окрестности барака.

Татару явно стало легче.

— Эти игрушки у нас под замком. А ключ я ношу при себе, вот здесь, на заднице. — Он хлопнул себя по карману брюк.

— А тут, значит, живет ваш Каштан, — заглянули приезжие в стойло.

Ондрей переглянулся с Габором: откуда, дьявол, знают они кличку лошади?

— Славная кобылка, — похвалил Каштана тот, кто вел машину.

— Это, прошу прощенья, мерин, — заметил Ондрей.

— Мерин, кобыла — для работы безразлично, — улыбнулся полицейский с усиками; брови у него были поставлены косо, образуя как бы крышу домика, что придавало его глазам несколько утомленное выражение.

Его младший спутник глубоко засунул руку в кучу сена в углу стойла.

— Вкусно, а? Охотно верю! — сказал он Каштану.

В какой-то момент оба случайно одновременно оглянулись на Мартина. Тот напрасно боролся с собой: обессиливающий сладковатый спазм сжимал ему желудок.

Вышли из стойла; старший, с усиками, не спеша подошел к ларю с инструментами, открыл крышку. Взял в руку лопату, приподнял кирку, положил все на место, закрыл ларь. Все это он проделал медленно и вроде бы между прочим — так вел бы себя человек, который, скажем, кого-то долго ждет, изнывая от скуки.

— Живете-то как? Надеюсь, условия у вас человеческие?

Оба посетителя вошли в барак, стали осматривать кухоньку.

— Кто же вам готовит? Может, этакий вспомогательный персонал в юбке — нет? Чтоб недалеко было ходить…

— Знают все до точки, — шепнул Габор Хацару. — Может, даже то знают, сколько раз ты с Ружей играл.

— Пищу нам готовит вот он, Гержак, и стряпает он лучше всяких в юбках, — сказал Ондрей, вызвав досадливый взгляд Лацо.

Вошли в жилое помещение. При виде обычного для мужчин беспорядка утвердительно кивнули головой. Младший заглянул под койки. Приподнял одеяло, под ним валялся скомканный комбинезон. Полицейский снял свою шляпу с узенькими полями, ладонью вытер лоб.

— Душно тут у вас.

— Так всегда в полдень, тогда солнце прямо на крышу падает, — сказал Кисс. — Если открыть окно, всякой нечисти набьется. Вчера у меня в постели два скорпиона разгуливали, тьфу!

Гержак положил руку ему на локоть. Кисс замолчал.

Вышли на лужайку перед бараком. Младший полицейский приметил протоптанную тропинку, пошел по ней. Тропинка привела к отхожему месту; полицейский постоял в нерешительности, посмотрел, хотел было вернуться, но все-таки дошел до нужника, заглянул внутрь. Скоро вернулся.

— Так где же у вас эти штучки, которые делают «бум-бум»? — Человек с усиками посмотрел на Лацо утомленным взглядом из-под бровей домиком.

Лацо затаил дыхание. Повел обоих к складу, отпер калиточку в ограде из колючей проволоки. Полицейский попробовал висячий замок на дверце погреба, убедился, что петли крепко держат. На том и кончилась проверка.

Все снова собрались на лужайке перед бараком. Только Мартина не было.

— Можно попросить у вас воды? Нет, не для нас — в радиатор. Не так-то легко далась ему эта горка, — кивнул младший на автомобиль.

Ондрей зачерпнул из ведра в сенцах, но Хацар отобрал у него ковшик: куда старому за машиной ухаживать, ему и коляска князя казалась чудом техники!

— А воды-то у вас в радиаторе почти по горловину! — сказал он.

— Значит, колодца у вас нет? — как бы между прочим осведомился младший из полицейских.

— А на что нам? Вон речка-то!

— Славная штука колодец. Даже пересохший. В одном орешанском дворе хозяин в нем пиво держал. Это я про Дереша.

Лацо чуть вздрогнул, полицейский с усиками это заметил.

— А хозяйка-то удивлялась, чего это ее старик вдруг остепенился, в трактир не ходит, — дополнил он коллегу.

Хацар опустил капот. Лацо вынес из барака бумагу.

— Вот здесь записан приход и расход динамита, — подал он бумагу старшему из полицейских.

Тот повертел ее в руках, прочитал без всякого интереса и вернул Лацо.

— Я это к тому, что вы приехали взрывчатку проверять, — сказал Лацо.

— Все в порядке, — махнул рукой полицейский с усиками. — А в остальном нет ли у вас каких-нибудь затруднений, недостатка, жалоб? — спросил он уже другим тоном. — Вы ведь тут как на забытом посту, должны рассчитывать только на свои силы, хотя строительство дороги — дело спешное. В нынешние времена лес — наше золото. Часто ли приезжает к вам начальник?

— Есть затруднение: трактор сломался, — брякнул Хацар прежде, чем Лацо успел ответить.

— Вы об этом доложили? — поднял брови тот, кто вел машину.

— А он только сегодня забарахлил.

— Мы как раз собирались послать в контору, а тут вашу машину услышали. Думали, кто-нибудь оттуда, — объяснил Лацо.

— Собирались послать? — оживился полицейский с усиками. — У вас есть мотоцикл?

— Откуда? На Каштане собирались скакать.

— Кто работает на тракторе? — спросил полицейский помоложе неожиданно официальным тоном.

— Я, — выступил Хацар.

— Фамилия?

— Хацар.

Полицейский вынул блокнот и ручку. Хацар озадаченно смотрел, как записывают его фамилию.

— Да я-то не виноват. — Испуганный тракторист провел ладонями по обеим небритым щекам.

— Никто этого и не говорит. Не беспокойтесь — это не школьный кондуит, где учитель ставит колы… Но уж коли зашла об этом речь: вы-то сами что думаете? Какая может быть причина поломки?

— У нас тут еще записи произведенных взрывов. — Лацо сунул в руки старшего полицейского другую бумажку.

— Дайте же рассказать товарищу: он водит трактор, ему лучше и знать, — оборвал Татара младший полицейский.

Старший заметил гриб, пошел сорвать.

— Ни черта не понимаю, — начал Хацар, чуть ли не благодарный за человеческий тон, каким опять заговорили приезжие; он дал даже свой ножик полицейскому очистить гриб. — Может, коленчатый вал полетел или еще кой дьявол… А может, двигатель… Я бы вам показал, как он гремит, да не хочется заводить, еще угроблю вконец…

— Кто, кроме вас, имел доступ к трактору?

— Да все!

— Но кто-то помогал вам в работе?

— Гержак. Он был при том, как машина стала. Скажи сам, был ты или нет?

Полицейский в шляпе опять вытащил блокнот и занес в него фамилию Гержака.

— Вы сказали — сломался коленчатый вал?

— Да это я так просто говорю. — Хацар повысил голос. — Вон Гержак свидетель: не то вал, не то подшипники. Машина, она не стакан, не прозрачная.

— Так что же на самом деле?

— О, раны Христовы, да я же не всеведущий! Грохотало так, словно подшипники полетели.

— Значит, точнее говоря — машина отказала, и вы в этом уверены.

— Дерьма старого я уверен! — Хацар весь побагровел, замахал руками. — Только и знаю, что ухайдакалось, язви твою…

— Не надо сильных выражений, приятель, аккуратней. Мы не на прогулке, мы при исполнении. — Старший полицейский грустно осматривал гриб.

— Вы прибыли динамит проверять, так и не расспрашивайте меня про трактор, з тего чловек зглупил бы![87]

Полицейские переглянулись, младший сощурил глаза и что-то еще записал в блокнот.

— А ножичек-то польский! — Старший прочитал клеймо на черенке ножа, возвращая его Хацару. — Вы поляк?

— Возвращенец с Волыни.

— Ясно. Почему уехали оттуда?

Хацар обвел товарищей быстрым, упрямым взглядом.

— Почему, почему: перестало там нравиться. Это уж мое дело.

— Конечно. Но мы спрашиваем вас именно об этом.

Хацар увидел скорпиона в песке, поскорей раздавил его ногой.

— А я вообще не люблю долго на одном месте торчать. Волынь отошла к русским, я и уехал, — произнес он с некоторой неуверенностью в тоне.

— Значит, уже после того, как поляки проиграли войну. Вы служили в польской армии? — вытянув руку, словно был дальнозорок, старший полицейский любовно со всех сторон осматривал гриб.

— Нет. Чехов не заставляли.

— Стало быть, вы чех?

— Да, но волынский, черт возьми! — Хацар опять стал наливаться кровью. — Целый год уже работаю для Словакии, значит, здешний я!

Старший с усиками нашел еще грибок.

— Подведем-ка итоги: поломка трактора означает задержку всего строительства, так? — обратился он к Хацару, словно тот был бригадиром.

— А как же. — Хацар самодовольно подтянул штаны. — Понимаете вы, что это такое — корчевать вручную? Это я еще не говорю об укатывании щебня! — Хацар быстро вживался в роль старшого. — Мы ведь эту сволочь вместо катка пускали. Выходило даже лучше, чем у Каштана с катком. К тому же и лошадиных яблок не оставляет…

— Гусеничный трактор — дорогая машина; насколько я знаю, он не предназначен для укатывания щебня. Не могла ли поломка произойти из-за неправильного применения машины?

Хацар огляделся по сторонам.

— Ну, я уж, факт, не знаю, может, я в сумасшедшем доме? Когда трактор выдергивает пни и рвется как жеребец на привязи, это ему ничего, а как гуляет по ровной дорожке, будто барышня по променаду — тут-то и угробится?

Полицейские двинулись к своему автомобилю.

— Вы скажете Бородачу? Чтоб нам не трюхаться туда на Каштане? — спросил их Лацо.

— Будьте уверены, приятель, — усмехнулся старший — усмехнулся в первый раз за все время, зато многозначительно.

Перед тем, как сесть в машину, он еще отвел в сторону Хацара, спросил, понизив голос:

— Значит, поляки разрешили вам перебраться в Словакию? Или, точнее — немецкие оккупационные власти?

— А я никому не докладывался, что еду в Словакию.

Полицейские сели в машину; тот, что с усиками, опустил стекло, выглянул:

— Старайтесь, ребята, чтоб нам поскорее извлечь выгоду из злополучного бурелома!

— Ну, брат, натрепал ты под завязку! — сказал Лацо Хацару, когда машина скрылась из виду. — То по целым неделям пасть не раскрываешь, а как приехали фараоны вынюхивать, треплешь языком, будто премию тебе за это дадут. Какое им дело до трактора? А теперь вот записали тебя. И Гержака.

Хацар развел руками; у него опять начали краснеть уши. Злое слово рвалось с языка, но он только сковырнул носком сапога мухомор у дороги и вслед отошедшему Лацо сделал жест, означающий предложение поцеловать его в…

Наконец все было готово к буксировке трактора. Гержак в женском фартучке вышел из барака, обе руки в муке. Шофер вел ревущий грузовик на первой скорости, натягивая трос.

— Можно? — высунувшись из кабины, крикнул он назад.

— Валяй! — ответил Хацар: сквозь семь дырок в его шапочке торчали волосы.

Грузовик дернул, пошел быстрее; двинулся на тросе и трактор.

Татаровцы вздохнули. Паскудное дело — корчевать пни вручную. И потом: когда ты прокладываешь дорогу в лесу с помощью кирки да лопаты — ты просто землекоп. А когда у тебя тяжелый гусеничный трактор, — это уже строительство.

— Не сожрите мои кнедлики, дьяволы! Я их сорок штук навалял, сорок — моих! — орал Хацар; лязг гусениц заглушал его голос, для верности он поднял четыре пальца.

Возвращаясь из Орешанки, татаровцы нарвали полмешка поздних слив, и сегодня ранним утром Гержак замесил огромную кучу теста; однако приготовить к вечеру три сотни кнедликов — с этим не справился бы даже шеф-повар братиславского «Карлтона».

— Дивлюсь я, как он еще о жратве думать может. — Ондрей хлопнул изуродованной рукой по районной газете.

Газету оставил им шофер грузовика, и сообщения в ней были тревожными.

Татаровцы почти не разговаривали за работой. Сложенная газета торчала из кармана Лацо, притягивая их молчаливое любопытство. В минуты передышки они по очереди брали газету, хотя уже чуть ли не наизусть запомнили грозное сообщение. В полдень газета торчала из кармана Учителя, затем — Гержака. И только уже под самый вечер Ондрей Чепурко подложил ее в свои ботинки, промокшие на мокрой траве после сильного ливня, прошедшего во второй половине дня.

Вечером Гержак отсчитал и отложил в сторону сорок кнедликов со сливами — для Хацара. Остальные бросил в котел с кипящей водой (в этом же котле иногда кипятили белье). Но разговор не завязывался даже теперь. Наконец Кисс подошел к Лацо:

— Не идут у меня из головы эти ищейки. Чего им от нас было надо?..

Лацо чистил свои парадные штиблеты и молчал.

— Кнедлики со сливами… Не можете вы от меня требовать, чтоб я их ел, — проговорил Габор и вышел на воздух.

Это было всем понятно: душа браконьера, охотника на медведей… Можно ли ожидать, чтоб кнедликами питались волки или рыси?

Из нового, гораздо дальше расположенного ледника Габор вынес кусок мяса. Напрасно его уговаривали, что делать новый тайник бессмысленно: если Бородач захочет, приведет собаку, а собака все равно и новый учует. В том-то и дело, братики, возражал Габор, что Бородач не приведет собаку. Разве кто-нибудь опять настучит. А если поступит донос, что еще останется делать старику, как не явиться сюда и устроить нам родео?

От груды кнедликов на столе поднимался пар, как в бане. Учителю, чтоб видеть свою тарелку, пришлось снять запотевшие очки. Габор, обойдя стол, показал Мартину кусок сырого мяса:

— Не олененок, не заяц и не кролик. Это свиной окорок, который мы купили у Эстер Лебовичовой…

— Почему… Мне-то что за дело? — побледнел Мартин.

— Один раз тебе до этого было дело. Не хочется мне опять угощаться мясом за сто крон.

— Это неправда! — стукнул Мартин по столу. — Не я на вас донес!

— А кто?

— Лесник Ткач! — Мартин готов был проглотить эти слова в тот самый миг, как они у него вырвались — да поздно.

Гержак, свистнув, откинулся на спинку стула. Все перестали есть. Лацо снял шляпу и положил ее на стол. Этого не случалось с самой весны.

— Ого! Откуда ты знаешь? И чего так долго оставлял это про себя?

Мартин, единственный из всех, принялся за ужин; но видно было, что он заставляет себя есть. Промолчал.

— Так знаешь что? Скажи это прямо в глаза Ткачу, когда он придет.

Лацо говорил медленно; без шляпы это был как бы совсем не он.

Все расслышали, как у Мартина слабенько звякнула ложка о тарелку.

— Ну как, — холодно спросил Лацо, — скажешь это ему в глаза?

«Вот теперь что-то решится», — подумал Ондрей, и мороз пробежал у него по телу. И тогда опять все будет хорошо для всех них — или уж раз и навсегда непоправимо плохо…

Лацо сидел за столом, неподвижный как статуя, белел в полутьме его лысый череп. Он сидел во главе стола: повелитель и судья.

— Так как же — да или нет?

— Нет, — сказал Мартин. — Я не могу этого доказать.

Учитель сгорбился, от Кисса вдруг остались одни глаза — глаза обманувшегося в чем-то человека.

Но сильнее всего удар обрушился, казалось, на старого Чепурко: он сжал руки, вся кровь ушла из его тонких губ.

Лацо медленно нахлобучил шляпу на самые уши.

— В другой раз изволь держать язык на привязи. Изволь прикусить язык, понятно? — Он все повышал голос. — Обвинять кого-нибудь — дело серьезное, а такое обвинение, которое нельзя доказать, — точно такое же свинство, как и ложное обвинение!

Лишь теперь к Ондрею вернулся дар речи.

— Сваливать вину на другого, Мартин… — Он мелко затряс головой, за этим бесконечно повторяемым движением отрицания постепенно вырастало священное негодование. — Знаешь, что я скажу? — Голос старика дрогнул. — Тогда, на вырубке — ведь это змея змею ужалила! Какой мы были бригадой, пока не появился ты на Рагуле! — Ондрей откинулся на спинку стула и ладонью, жесткой, как рог, три раза провел по столешнице. — А еще снимались с ним на одну пленку!

Глаза старика жаловались товарищам.

Мартин, серый лицом, как скалы на Рагуле, встал из-за стола и молча вышел вон.

Пар, поднимавшийся над миской с кнедликами, становился все слабее и реже. Тишина за столом длилась целую вечность.

— А вы не думаете, что иной раз можно что-то знать, хотя и нет возможности доказать это? — заговорил наконец Учитель.

— А как он тогда, в самом начале, ругал меня за серну, об этом ты забыл? — сказал Габор. — И как Ткач, наоборот, сразу пришел, чтоб обругать нас, зачем мы не спрятали ледник получше — об этом ты тоже не помнишь?..

— А как Мартин выхлопотал у Бородача премии для нас, потому что мы и заслужили ее за срочную работу? — возразил Учитель. — И ты-то не помнишь ли, что мы тогда премию получили, а Мартин — нет?

— В этом, может, как раз и есть хитрость, что он сначала не брал премии, — не сдавался Габор.

Недоеденные Мартином кнедлики подернулись тонким слоем остывшей подливки.

— И что это Хацар запропал, — немного погодя проговорил Учитель.

Лацо вместо ответа попытался съесть остывший кнедлик, да положил обратно.

— Может, его оставили в мастерской — помогать, чтоб скорей дело шло, — предположил Гержак.

— Да он ни черта в моторе не смыслит.

— Если ему показать, что да как — почему бы ему и не смыслить?

Все еще сидели за столом, почти уже не различая лиц друг друга. Никто не зажигал огня, никто не ел, и все молчали. В этой тишине далеко где-то, протяжно, жалобно свистел поезд — видно, напрасно ждал разрешения въехать на станцию.

— Завтра будет дождь, — сказал Гержак.

— А я-то так радовался кнедликам, — вздохнул Ондрей и стал набивать трубку.

Когда утром проснулись, койка Хацара была пуста.

— Ты оказался прав, Гержак. Оставили его там чинить трактор, — сказал Кисс.

— Мало им того, что нам заместо трактора вкалывать, так еще и за мужика?! — разозлился Лацо.

— Да что он, пентюх, сам, что ли, не понимает? — Габор, склонив к плечу рыжую голову, зевнул, как лев. Но его возмущению не хватало убедительности. Строительство лесной дороги никогда не занимало первое место среди интересов Габора — не то что сам лес.

Работали, как в любой другой день, а между тем день-то был не такой, как все.

— Что теперь будет с ихними семьями? — вдруг без всякого введения заговорил Кисс. — Чем кормиться-то станут?

— Теперь у них наверняка отберут имущество, — высказал опасение Ондрей.

— А я все думаю — каково их ребятишкам в школе. — Учитель выпрямился, оперся на кирку. — Случилась у меня в классе в прошлом году тоже такая вот «государственная измена». Отец — коммунист, в тюрьме, директор опозорил девчонку при всем классе, проревела все уроки. Что ж, должен же какой-нибудь гвоздик последним быть — гроб заколотить. — Учитель криво усмехнулся; его синий берет сидел прямо над бровями. — «Стано́витесь в один ряд с антигосударственными элементами, с жидо-большевиками?!» — кричал мне директор на педсовете — тот самый директор, который до Мюнхена был лояльнейшим пропагандистом единения чехов и словаков. «Анежка — не антигосударственный элемент, пан директор. У нее рахит». — «Отец заразил ее ядом заклятых врагов нашего национального словацкого общества! А искривление костей, раз уж вы столь неуместно об этом заговорили, как бы символизирует натуру всех этих закоренелых безбожников!»

— А что дальше? — спросил Кисс.

— Дальше — Анежка осталась в школе. Но угадай, кто в ней не остался?..

Вечером сидели у костра, пустующий чурбачок Хацара был словно дырка от выпавшего зуба в здоровой челюсти, все, и не глядя, видели эту брешь.

Утром прикатил Бородач. Вынес из машины нивелир, установил, выровнял. Татаровцы не знали, что и подумать: Бородач приехал без Адольфека, никого не попросил помогать, даже нивелировочной рейки не привез. Долго возился, выравнивая давно выровненный прибор; Лацо Татар подошел к нему медленным шагом.

— Хацар в госбезопасности, — сказал ему Бородач, все свое внимание сосредоточив на нивелире.

— За что?!

— Не саботаж ли. Забрали прямо из мастерской, только приволокли трактор.

Лацо окаменел.

— Кому такая глупость в голову взбрела?

Инженер оторвался от прибора, показал глазами на дорогу, Лацо пошел за ним. Немного отойдя, Бородач оглянулся и заговорил тихо, словно даже здесь кто-нибудь мог их подслушать.

— Мне намекнули, что это могла быть месть. За тот штраф, что я влепил Габору.

— Да где вы подхватили такую чепуху?

— Приезжали сегодня утром. Проверяли национальность Хацара. «А вы в самом деле не знаете, какую пташку на работе держали?» — говорят. И говорят в прошедшем времени — мне это не нравится. Оказывается, отец Хацара после поражения Польши записался в немцы, а сыночек, чтобы избежать службы в вермахте, махнул в Словакию. Я спросил их, когда можно рассчитывать на возвращение Хацара на работу; дали сначала уклончивый ответ, потом уточнили: придется уж как-нибудь достраивать дорогу без него… Да поймите же вы, ради бога, говорю им, тысячи кубометров древесины под угрозой гибели, людей в этом медвежьем углу мало, все норовят карьеру делать, в города лезут, что такое восемь человек для горной дороги, каждый на вес золота, а вы забираете вдобавок тракториста, у нас в конторе — единственный гусеничный трактор! «А вы отдаете себе отчет в том, что Германия ведет войну? — Они мне на это. — Уклонение от службы в германской армии равняется дезертирству. Если этот парень получит всего лишь концлагерь — можете считать, что ему посчастливилось…»

Лацо стоял, будто прирос к месту, только опущенные руки его беспомощно дважды дернулись.

Потом Бородач завел свою малолитражку; ничего больше не сказал. Но прежде, чем уехать, помахал ребятам, и его печальное лицо вдруг выразило чувство содружества, свойственного людям, которые оказались на одном корабле в заминированных водах…

Лацо дал сигнал прервать работу, созвал всех к погасшему костру.

— Ну вот что — с нас хватит. Так дальше работать нельзя. Когда-нибудь надо внести ясность, и ясность будет внесена! Габор! Кто знал про Хацара? Кому ты рассказывал, как ты с ним повстречался?

Габор с волнением взъерошил свою рыжую гриву.

— Учителю, Ондрею… — он перечислял, загибая пальцы и всем телом поворачиваясь к названным. — Да, еще Мартину! Это когда мы как-то к девкам шли. Он меня спросил, отчего это у Хацара такой странный выговор.

— Ондрей месяцами отсюда не двигается. За Учителя я ручаюсь, — сказал Лацо иссушенным голосом.

Все сидели вокруг остывшего кострища. Огонь не горел, и круг смахивал на трибунал. Будто судят того, по чьей вине остался не занятым один чурбачок.

— Вспомни все, что ты рассказал Мартину, — потребовал Лацо, и оттого, что он так говорил в присутствии самого Мартина, у старого Ондрея будто онемела макушка.

— Я ему рассказывал… рассказал, как шел как-то вечером по Магуре. — Габор, сосредотачиваясь, морщил низкий лоб. — Налегке шел, с одним дробовиком. У самой границы дело было. Иду это просто так, даже охотиться не собирался. Вдруг неподалеку что-то шевельнулось, я и бацнул на всякий случай, и слышу — мужик заорал. У меня — ни кровинки в лице, так я и сказал Мартину. Скажи, Мартин, говорил я тебе или не говорил, что у меня ни кровинки в лице не осталось?

Мартин словно не слышал. Он смотрел не на Габора, он пристально уставился на пустой чурбачок, на котором обычно сидел Хацар.

— А место было вовсе не подходящее, чтоб там человеку оказаться. Зверь мог себе устроить берлогу в такой чаще, а человек никогда. Все-таки я своим ремеслом добрых четверть века занимаюсь, первого оленя своей рукой добыл, когда мне четырнадцать стукнуло, это я, вместо того чтоб сидеть на уроке закона божьего, по следам оленя шел. Я вам хоть вслепую, хоть ночью, нюхом найду место, где бы мог оказаться человек, а в том месте мог торчать разве тот, кто с луны свалился. Кто не знал, что уже перешел границу, да повалился куда попало в мох и заснул…

— Что ты ему дальше рассказывал? — перебил Габора Лацо. — Что ты еще рассказал Мартину?

Все смотрели кто куда — в землю, на струйку золы, поднятую ветром, на ползущую жужелицу, и только один Габор смотрел прямо в лицо Мартину.

— Дальше я ему рассказал, что в парня этого угодила дробь и что он орал. Часть дроби попала в деревья, в орешник, но кое-что попало и в парня: парень, который орал там, и был Хацар.

— Что ты еще говорил Мартину? — сказал Лацо.

— Я ему говорил, что… Ясное дело, я ему говорил. В тот раз, как мы в Орешанку шли, и Мартин меня спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор.

— Но что ты ему сказал, о черт! — Лацо начал терять терпение.

— Я то ему сказал, что сейчас же спросил Хацара, какие места у него пострадали. То есть не Хацара, а того парня под кустами. Я тогда еще и понятия не имел, что это наш Хацар.

Лацо только глубоко вздохнул и задержал дыхание; но на сей раз ничего не сказал.

— Осмотрел я его всего и тут константировал, что у него не задет ни один жизненно важный орган. А я пуще всего боялся, как бы у него не был задет какой-нибудь жизненный орган: недаром я четверть века занимаюсь своим ремеслом. Это чтоб, к примеру, бабы не захотели больше с ним дело иметь. Но, к счастью, такой беды не случилось. Я константировал, что больше всего дроби у него в заднице, как, слава богу, лежал он задницей кверху. Несколько дробинок в ляжках, немного в спине и только две в шее сзади. Ну, отвел я его к себе домой и всю дробь выковырял ножом. Всю, кроме тех двух в шее, эти я не трогал, как бы артерию не перерезать. Тогда он был совсем не такой толстый, скорей наоборот. А это большая разница, братцы, выковыривать дробь из сала или промежду артериями. Они в нем по сей день сидят.

— О чем тебя спрашивал Мартин, — выдавил Лацо сквозь зубы.

— Он спросил, с чего это у Хацара такой странный выговор? Это когда мы в Орешанку шли, к Лебовичихе.

— А ты что?

До сих пор Габор все время смотрел исключительно на Мартина, как бы проверяя по его лицу точность своих показаний; но теперь он перевел твердый взгляд на Лацо.

— Я сказал: это потому, что Хацар волынский чех и за эти годы многое перезабыл. Когда я всадил ему дробь в задницу, это он как раз возвращался на родную родину. Только Чехию тем временем Гитлер слопал, вот Хацар и сказал себе: не полезу же я немчуре в пасть, дьяволам кровожадным, еще нахлобучат мне на башку каску да пошлют убивать французских парней, и все только по той причине, что мой папаша ума рехнулся и, чтоб не потерять хату с полем, к немцам пристал, чтоб ему за это на том поле собачьи говяшки выросли! Вот и ушел Хацар от своего папаши, да по дороге в Словакию завернул, где и был встречен стрельбой в задницу…

— Довольно, — сказал Лацо. — Только вот еще: вспомни хорошенько, Габор, не говорил ли ты об этом кому-нибудь еще? Может, в Орешанке, когда пьяный был? Может, лютеранину Фазуле или Дерешу, которых потом забрали и засадили?

— Никогда и никому! — торжественно выпрямился Габор. — Есть вещи, которые касаются только нашей бригады, и об этих вещах не говорят, хотя бы я и был такой пьяный, что себя не помнил. На том могу поклясться.

Лацо откашлялся.

— Хочешь что-нибудь на это сказать, Мартин?

— Мне нечего сказать.

Кисс весь сжался.

— Да, стукачей у нас еще не водилось, — с трудом выговорил он, лоб у него стал серым.

Мартин вскочил, схватил Кисса за горло.

— Возьми свои слова обратно! — закричал он, тряся Кисса, который был на голову ниже его ростом. — Сейчас же возьми их обратно!

Гержак оторвал Мартина от Кисса. Тот поправил ворот.

— Чего мне брать обратно? Я никого не называл. Сказал только, что никогда у нас в бригаде не было стукачей, и это правда. Или я не прав, ребята? — Кисс патетическим жестом обвел полукруг товарищей.

— Но это страшно несправедливо, — вдруг ослабев, проговорил Мартин. — Да вы что, не понимаете, что я не выдавал Хацара? Каким же надо быть для этого дерьмом!

— Случается и дерьмо среди людей. И порой его долго не распознаешь.

— Нам, видишь ли, к сожалению, кажется, что Хацара выдал ты, — сказал Гержак. — Потому что Хацар, он как кремень, — никому бы не выколотить из него такого признания.

— Да когда, господи, когда я мог его выдать? — снова вскипел Мартин.

— Этого я не знаю, — сказал Лацо. — Может, когда ты в больнице лежал. Слушай хорошенько: взяли мы тебя с собой в Орешанку — и вскоре аризуют Лебовичиху. Знакомишься ты с Дерешем — и вскоре его забирают вместе с Фазулей-лютеранином. Возвращаешься из больницы — и вскоре является Бородач и находит наш тайник. Тот самый Бородач, который навещал тебя в больнице. Хотел ты все на Ткача свалить, а когда надо было сказать ему про это в глаза — ты на попятный. Теперь Хацар. От Габора ты слышал, как было с ним дело, и вот теперь Хацара передают немецким властям; может, у него теперь до смерти будет собачья жизнь, а то и вовсе он с ней расстанется. И откуда нас знают фараоны, которых мы и видом не видали, откуда они нас по фамилиям знают? И про Каштана знают, и про наши субботы у Лебовичихи, и про мою проклятую шляпу! Скажи сам!

Лацо, самозваный судья, сидел мрачный, с яростью во взоре.

— Только доказать мы ничего не можем. Если б могли доказать — я б тебе не сходя с места морду разбил, да так, чтоб ты век не мог больше слова выговорить! — Лацо внезапно поднялся. — Но могу я тебе кое-что посоветовать: собирай-ка ты свои манатки и чеши отсюда. Проваливай, откуда пришел. Пусть мы ничего не можем доказать, все равно: мы тебе больше не доверяем. Мы не хотим больше работать с тобой. Это я тебе говорю за всех. Или, может, кто другого мнения? — Он обвел глазами полукруг.

Все молчали. Ондрей с выражением крайней потерянности что-то беззвучно шептал. Гержак холодно и прямо смотрел в лицо Мартину. Кисс вычищал щепочкой грязь из-под ногтей, чего раньше никогда не делал. Габор возбужденно следил за Мартином с выражением охотника, под выстрел которого приближается хитрый медведь.

А у Мартина был измученный вид, словно он до смерти устал.

— Я не согласен, — промолвил Учитель. — Все это могут быть просто совпадения. Насчет Хацара могли узнать от него самого при допросе. Если б было доказано хоть одно из того, о чем говорил Лацо, я бы поверил и остальному. Я в людях немного разбираюсь и не верю толком ни одному из обвинений, Лацо.

— Разбираешься в людях! — Лацо сорвал с головы шляпу и шмякнул ею о камни. — Может, и разбираешься, да только в сопливых ребятишках. А Мартин, черт возьми, не сопляк!

Все разбрелись по рабочим местам. Мартин впереди, в одиночестве, окапывал пни; завтра Ондрей оттащит их с помощью Каштана.

— Послушай-ка, — Кисс незаметно подошел к Гержаку, — а не были ли эти ищейки из самой госбезопасности? Сказали — контроль взрывчатки, а ведь толком на склад и не посмотрели!

Гержак воткнул лопату в землю, набил свою трубку.

— Тут другое дело, — сказал он, после чего долго раскуривал трубку. — Судя по тому, что они столько знали про нас, должны они были прежде заезжать к Бородачу. Почему же Бородач ни словом не упомянул, что они к нему заезжали?

Кисс разбросал несколько лопат песку.

— А если он с ними стакнулся? И только так, разыгрывает перед нами доброго дядю? Вроде тянет за одну веревку с нами, а на самом-то деле держится за ту же, что и фараоны?

— Не говори так! — возмутился Ондрей. — Бородач хороший пан!

— Да ты перед любым паном в струнку тянешься, — оборвал его Кисс. — Все тебе твой граф чудится, который раз в год разбрасывал из коляски медяки, прогнал с работы егеря из-за одной спички, а всем девкам оставил на память по графскому ублюдку!

Ондрей готовил возмущенную отповедь, но думал он слишком медленно, и тогда заговорил Гержак:

— Да, но Бородача спихнули с высокого места — думаешь, стал бы он еще тянуть с ними за одну веревку? Соображаешь — отправить заместителя министра в лес к волкам, да это все равно, как когда Коменского[88] в изгнание отправили! Чтоб он здесь строил паршивую дорогу? Какого черта, такой человек в состоянии хоть автостраду строить!

— А ты не очень-то насчет паршивой дороги. — Ондрей, разобидевшись, отшвырнул носком сапога засохшее «яблоко», оставленное Каштаном. — А что древесина сгибнет — это тебе ничего? Да ты понимаешь, какую мы тут спасаем государственную ценность?

— Но могло ведь быть и так, что Бородача хотели спихнуть еще ниже, а то и вовсе за решетку засадить, и он спасается таким образом, — предположил Кисс.

— А не угодно ли господам малость поработать? — крикнул им издали Лацо.

Не проработав и часа, Кисс приблизился к Габору.

— Слушай… память у тебя, как у лисы. Не помнишь, о чем мы, собственно, при Мартине говорили?

— Обо всем, — ответил Габор. — Кляпа себе никто в рот не вставлял.

— Да хватит вам дурака-то валять, — досадливо вмешался Учитель. — Уж не воображаете ли вы, что мы такие важные? Что у госбезопасности только и забот, что о восьмерых землекопах, где-то на краю света?

В молчании, последовавшем за этими словами, постепенно нарастало возмущение.

— Ладно, пускай землекопы, — заговорил наконец Кисс. — Но какие? Вот ты, к примеру, какой ты землекоп? Ты — опасный для Словацкого государства учитель!

— Ну, это известно тайной полиции и без Мартина, — возразил тот.

Гержак сделал несколько ударов киркой.

— Или к примеру: водил я иностранных туристов? Водил. Были среди них с Запада? Были. Один раз француз был, потом двое из англичан, которых теперь Гитлер бомбит днем и ночью. Получал я письма оттуда? Получал. Землекоп — а состоит в переписке с неприятелем.

— Стоп, стоп! — Кисс, вроде ненароком, встал на плоский камень и сразу стал повыше. — Владелец увеселительного аттракциона, если он сам его ведет, содержит и управляет им, и лицензию имеет и раньше налоги платил, — это, в сущности, директор предприятия. Карусель, господа, — тоже ответственность! Вроде поезда: надо уметь приводить ее в движение, и останавливать, и пассажиры есть, некоторые даже блюют, как в поезде. Так что насчет землекопов осторожнее! — Кисс застегнул рубашку под горлом. — Однако здесь дело еще и в другом, и именно в этом все дело: я перестал платить налоги, только когда образовалось Словацкое государство!

— И чего вы тут перед старым человеком расхвастались, молокососы! — У Ондрея Чепурко даже дух перехватило от возмущения. — По-вашему, значит, лесоруб на княжеской службе — никто? Кто же еще подозрительней для словацкой республики, если не лесоруб, состоявший на княжеской службе на той самой Яворине, которую словацкой армии пришлось снова отвоевывать у поляка? Так что давайте по справедливости!

— Если по справедливости, то должны вы признать, что самый подозрительный из нас — Лацо, — сказал Кисс. — Как встретит гардиста, так глаза его под шляпой прямо кровью наливаются, точно как у той Бастервильской собачищи, и оттого он из нас самый заметный. Не говоря о том, что было у него уже дельце с прокурором насчет пропавшего оружия!

Некоторое время он деревянной трамбовкой вбивал камни в щебень. Но вот он прекратил работу, задумался.

— Если так взять на круг, то самое безупречное алиби только у Габора как у честного браконьера, который никогда и не был ничем другим.

Постепенно смеркалось. Где-то далеко протяжно и жалобно прокричала красношейка.

— Знать бы хоть, действительно ли Мартин тогда оружие-то…

— Тссс! — прошипел Кисс, предостерегающе кивнув на дорогу; но Мартин окапывал пни далеко впереди, глухие удары его кирки едва доносились сюда.

— С другой стороны, если б Мартин нашел оружие, он бы нам все-таки сказал, — как бы убеждая самого себя, проговорил Ондрей. — Пришел бы и сказал: представляете, ребята, гуляю я под скалой Беднаркой, залез там в одну пещеру, и что бы вы думали — целый арсенал!

— Эх ты, умник! — хлопнул себя по лбу Габор. — Если он правда шпик, станет он нам про это докладывать!

— Если полицейские приезжали разнюхивать насчет оружия, зачем они тогда лазили в стойло и в клозет, под койками смотрели, почему не пошли сразу к Беднарке? — хитро поморгал Учитель.

— А может, это они для отвода глаз! Может, сбить нас хотели! Или через нас хотят утопить Бородача. Или подозревают про оружие, да не знают, где оно. В том-то все и дело, что ничего мы не знаем наверняка, — сказал Гержак. — Когда я иностранных туристов водил, ясное дело, перепадали мне иной раз то доллары, то фунты. И как-то угощал я своих коллег по профессии, выпили мы, конечно, и я заплатил за них — фунтом. А в той таверне сидел тогда Гаренчар, который нынче районный начальник гардистов, да я же его тогда и угощал, за этот самый английский фунт! Докажи теперь, откуда у меня эта банкнота, докажи, что не плата за разведку! Кому-нибудь я теперь прекрасно могу казаться агентом того самого Альбиона, который Гитлер нынче днем и ночью долбает! Да скажи же и ты что-нибудь, дьявол тебя побери, не немой! — накинулся Гержак на Лацо.

Лацо сидел на пне; теперь он поднял озабоченное лицо, на котором прежде всего бросалось в глаза выражение усталости.

— Я хочу знать, говорил ли кто-нибудь из вас Мартину про оружие. Вот это я хочу знать.

Сначала все молчали.

— Да что мы, рехнулись? — промолвил потом Габор.

Ондрей краем глаза глянул на Учителя.

— Я же сказал вам про оружие, хотя мог бы и не говорить. Такие вещи недолго скрывают от товарищей. А ведь Мартин был нам товарищ, — добавил Лацо.

Все переглянулись.

— Я ему об оружии рассказал, — вымолвил Учитель. — Сложилось такое положение, что лучше было сказать, чем умолчать.

Ондрей поднял руку, как бы прося слова.

— Учитель правду говорит. Это я тогда проболтался. Лацо сам знает, вот Учитель уж лучше все и объяснил.

Старик виновато втянул голову в плечи.

Ко всеобщему удивлению, Лацо и бровью не повел. Сказал только:

— Надо перенести оружие в другое место.

— Какой в этом смысл, если Мартин все равно знает? — нахмурился Учитель.

— Полицейским нужны доказательства. Пока ружьишки не попали к ним в руки — их словно бы и нет. Все равно как с пропавшими без вести: пока не найдут труп, мертвым не считают.

— А как ты хочешь перенести, чтоб Мартин не знал? — спросил Гержак. — На это понадобится по меньшей мере целый день и два-три человека. Да и новый тайник не сразу найдешь.

— Проклятые винтовки, — сказал Кисс. — На черта они нам сдались. Давайте закопаем их в землю, пускай сгниют.

— Я от них не откажусь, — глухо молвил Лацо. — Они — мои.

— А ты говорил — наши, — заметил Габор.

— Ну хорошо, наши. Но это я украл их с военного склада, рискуя свободой, меня из-за них трепал прокурор, и малого недоставало, чтоб я сел. Как же вы не понимаете, что у меня обязательство перед этим оружием? И потом: пока ты вооружен, ты — мужчина; без оружия ты — овца.

— Но теперь это оружие осложняет нам жизнь! — заявил Кисс. — Я лично ничего про него не знаю. Для меня никогда никакого оружия не было, и точка.

— Не выйдет. Уж коли ты о чем-нибудь знаешь, то знаешь, и не можешь вдруг перестать знать. Ты уж с этим связан, и отделаться нельзя. — Лацо говорил терпеливо и неумолимо.

— Но мне твои ружья с пулеметом ни к чему, черт! — повысил голос Кисс. — Пускай себе лежат в пещере хоть сто лет! И что мне до того, овца я или мужчина: просто я хочу подработать деньжонок на тот случай, когда все обернется, и это дьявольское государство полетит к чертям. И чтоб мог я опять завести увеселительный аттракцион и странствовать по свету, свободный, как та кукушка. Не хочу я попадать в беду из-за треклятых пугачей.

— Не ори. — Габор предостерегающе глянул в ту сторону, откуда доносились глухие удары кирки. — К твоему сведению, ружьишко — вещь нужная. Уж я-то знаю.

Из-за деревьев, окруживших прогалинку, разом выскочил бледный полумесяц.

— Не скажешь ли нам, шеф, — Учитель хитро поморгал под своими очками, — в кого ты собираешься палить из этих винтовок?

Лацо поднял к нему на удивление спокойное лицо, отогнул кверху поля шляпы, чтоб лучше видеть глаза Учителя.

— Пока не знаю. Знаю только, что вокруг все больше и больше разводится свинства. Свинства от гардистов и свинства от немцев. Думаю, эти винтовки — не единственные, попрятанные по всей Словакии. И никакому свинству до неба не дорасти. Когда-нибудь перехлестнет через край, и тогда заговорят эти винтовки, хочет того Кисс или нет. Только тогда он захочет, в этом я уверен.

— Но у нас теперь новое учение о христианском национальном сообществе, — провоцировал Учитель Татара. — Строится будущее Словакии на тысячу лет, плечом к плечу с тысячелетним рейхом. Очищают тело нации от болячек, чтобы цвела она, счастливая и здоровая. — Учитель прихлопнул у себя на рукаве муху, хотя она вовсе его не беспокоила. — Откуда тебе знать, может, то, что сегодня тебе кажется плохим, и есть самое лучшее для будущего?

— Кто не курва, тот это точно распознает. Все хорошо или плохо только для настоящего; а кто молотит языком про будущее, только прикрывает этим какую-нибудь пакость. Я от своих винтовок не откажусь, пойми ты наконец, черт!

В той стороне, где высился Минчол, в тишине пролаяла лисица.

— Все это хорошо, но что нам делать с Мартином? — вздохнул Гержак.

— А может, попросить Бородача убрать его? На тот случай если он сам не уберется? — Ондрею удалось наконец сформулировать мысль, которая созревала в нем в течение всего разговора.

— Попал пальцем в небо. Да один только угробленный трактор заменить, и то добрых двадцать парней понадобится… Хацара загребли, а ты хочешь, чтоб Бородач еще одного уволил, когда мы не сможем даже толком объяснить за что! — развел руками Кисс.

Лисица в дальнем лесу завыла — точно как собака на луну.

Лацо встал. Тысячекратно мятая шляпа сама собой надвинулась ему на брови: опять это был разбойник, каким его все знали.

— С Мартином надо что-то делать, — угрюмо проговорил он и посмотрел наверх; месяц начал окрашиваться в кровавый цвет.

За елями внизу, еще довольно далеко, поблескивало зеленое око небольшого пруда перед первыми домишками Орешанки. Только теперь, после трехчасовой ходьбы, почти у цели, Мартину явилась мысль: зачем, собственно, я сюда иду? Инерция привычки?

Над лесом парил в воздухе хищник. Каким-то образом его полет подчеркивал тишину, объявшую край. Орел? Сокол или ястреб? Габор бы сразу распознал…

Мартин сел на пень у дороги — отдохнуть.

Мы больше не хотим работать с тобой. Хотя мы ничего не можем доказать, мы тебе уже не доверяем. Лацо говорит мало, но то, что он скажет, звучит почему-то непререкаемо.

Над долиной неподвижно висели прозрачные испарения. Над первым орешанским домиком прямо вверх поднималась струйка дыма. Расплывалась только на большой высоте. У Мартина было хорошее зрение: три еле заметных голубых пятнышка там, вдалеке — это глиняные кружки, сохнущие на кольях плетня. Солнце немного переместилось по безоблачному небу, заиграли на воде золотистые блестки, вроде солнечных зайчиков, которые мальчишки пускают в глаза; Мартин чуть-чуть отвернул голову.

Молчание у костра. Вместо баек про графиню Гуттманн-Эстергази — тишина, тяжелая, как каменная глыба.

С земли наискось вверх полетела паутинка бабьего лета; Мартин хотел поймать ее — не дотянулся. Ласточки и стайки воробьев унесли с собой летнее оживление; остался умиротворяющий покой, словно природа немного обессилела. Покой или покорность судьбе?

Блики на пруду погасли, солнце теперь ослепительно зажгло окно домика с алой геранью в горшочке. На тропках, протоптанных скотиной, словно выведенных по линейке, тут и там белели козы. Тишина была пропитана запахами леса, увядающей травы и горных ручьев.

Собирай свои манатки и чеши отсюда. Но — куда? Привыкаешь ведь к месту, срастаешься с ним. Не со всяким; но есть места, с которыми срастаешься до боли в сердце…

Что-то мелькнуло за деревьями: женское платье. Уединение нарушено; Мартин поднялся, пошел. Судя по фигуре, женщина была молода; она шла, склонив голову, пересекла его дорогу. Удивился: Розита! В руке она держала гриб.

— Привет, Яношик! — Розита подняла подбритые брови, глянула на дорожку за его спиной. — А где же все?

— Не знаю. — Мартин сказал правду. — Может, придут позднее.

Ярко-красный свежий лак на ногтях, в руке пахучий гриб и горящая сигарета. Как-то все это не согласовывалось. И ведь по субботним вечерам и по воскресеньям в трактире Лебовичовой самый разгар…

— Как это ты оказалась в лесу? — спросил Мартин.

— А ты еще не знаешь, что нашей хозяйки уже нет?

Мартин так и прирос к месту.

— Да; вдруг что-то нашло на нее, собрала она два чемодана… С меня, говорит, хватит. Дура я, что ли, ждать, как овца, мясника с топором? Нет мне никакого интереса отправляться в гетто или в концлагерь. Ты, Ружа, веди пока дело вроде для Куличка; как вернусь через годик-другой, хочу найти свое заведение в таком же порядке, в каком его оставляю. Ну, девочки, да хранит вас тут ваш гойский господь бог! Поздно вечером приехала машина, Эстер уложила в нее свои чемоданчики и была такова.

Мартин несколько пришел в себя.

— У Лебовичихи нюх всегда был поострее, чем у ее единоверцев, которые бродят как привидения да ждут, что будет, — сказала Розита. — Куличок, видно, поднял тревогу, потому что нынче утром к нам заявился какой-то в штатском — ну, да ведь я узнаю сыщика с первого взгляда, хоть бы и в темноте! Так и вышло: тип этот все разнюхивает, что да как, с кем она водила знакомство, куда могла смыться… Кстати, если ваши явятся сегодня в полном составе, им, может, негде будет ночевать, — добавила она. — Ножик у тебя есть?

Он подал ей старый скаутский складной нож.

— Что за мужчина без ножа, правда? — улыбнулась Розита. — Порядочный ножичек, чего только не разрежет!

Розита разрезала гриб, он оказался червивым. Она далеко отбросила его не женским, мальчишеским замахом.

— Почему негде будет ночевать? — спросил Мартин.

— А в комнате расположился тот, который про Лебовичиху вынюхивает; может, и на ночь останется. — Поставив ногу на пень, Розита листом лопуха стерла грязь с пробковой подошвы; закачался на цепочке золотой старинный крестик. — Гривенник у тебя найдется? — Она высоко задрала юбку, монеткой подцепила чулок, укрепила в пряжке. Дунула дымом прямо в лицо Мартину. — Посидим немножко?

Мартин заколебался.

— Лучше вечером, — сказал он.

— За нами ведь уже не следит Эстер! — Розита взяла Мартина под руку. — Вечером! Почему всегда — после Лацо? Могу я хоть разик…

Где-то далеко, слабо, прогремел взрыв. Видно, бабахнули где-то в карьерах. Эхо перекатывалось со склона на склон. Хищная птица в небе встревожилась, изменила направление, скрылась за лесом.

— Лацо, может, и не придет, — сказал Мартин.

Странный грохот. Ведь по субботам в карьерах не ведут взрывные работы. И словацкая армия давно отвоевала у Польши свои северные Кисуцы с Явориной…

Розита села, потушила окурок о ствол дерева. Легла прямо на дорожке, заросшей травой, руки закинула за голову. Мартин поколебался, но все-таки сел рядом. Она неторопливым жестом сунула ему руку под рубашку, расстегнутую на груди.

— Слушай, как-то не годится. В лесу, за деньги…

— Никаких денег! — возразила Розита, не выпуская из зубов травинку. — Может, ты мне с самого начала понравился. Может, ты был лучше всех.

— Почему это — был?

— А я, может, уеду отсюда, — не сразу ответила Розита. — Разонравилось мне тут. Может, лучше убраться отсюда, понимаешь? — Она покосилась на него краем глаза. — Теперь меня тут все раздражает. Коровьи лепешки на дороге, вонючие бабы, кукареку петухов в четыре утра, прожорливая Ружа… И бог знает почему-то еще эти, в черных мундирах, в сапогах. Пока была здесь Эстер, еще куда ни шло; а Куличок — дубина, всего три дня командует, и уже мне опротивел. Нет, уехать, да сразу — понимаешь?

Розита помолчала.

— Я ведь еще не так стара. Скажи-ка: я тебе кажусь старой?

Она расстегнула три пуговички своей блузки, блеснула на солнце золотенькая бретелька. Вцепившись в густую черную поросль на груди Мартина, она неумолимо тянула его на себя.

— Вот умора! — вдруг рассмеялась она. — Обычно бывает наоборот, не привыкла я, чтоб партнеры ломались… Может, это в последний раз, — добавила она тихо, совсем другим тоном и отпустила его.

Коснулась его виска — но так, чтоб это не было похоже на ласку. Провела пальцами по его губам — ее пальцы пахли грибом и сигаретой. Мартин вдруг увидел, что у нее красивые глаза.

— Глаза у тебя, как у благородного зверя, — сказал он. — Такие естественные и равнодушные, отдельные от души. Красивые — как бы сами по себе. Не такие, какие бывают у женщин, когда они говорят о любви.

— А кто тут говорит о любви? — Она рывком притянула его на себя.

Потом они вместе прошли часть дороги. Розита, казалось Мартину, становилась все беспокойнее.

— Ты еще пойдешь к нам? Я думала, не пойдешь. Раз ваши не пришли. — Она помолчала. — Я-то мечтала, когда-нибудь выйдет так, словно у нас с тобой свиданье в лесу…

— Я пить хочу, как верблюд. И есть тоже.

— Я не пойду с тобой. Это может не понравиться Куличку. Приду позднее, вроде мы и не виделись.

Она смотрела, как он уходит, стояла неподвижно, опустив руки, и не отрываясь смотрела ему в спину. Потом вынула из кармана в юбке сигарету, не глядя стала прикуривать, не замечая, что ломает спичку за спичкой.

В трактире, как всегда, было темновато. Сначала Мартин разглядел лишь неясные силуэты немногих посетителей. Юрай Питоняк сидел на своем обычном месте, положив рядом с пивной кружкой свою черную, усаженную бляхами, шляпу. На нем была праздничная, с красной вышивкой, рубашка, суконные расшитые штаны с двойной ширины поясом, на ногах — «дипломатки». За угловым столом сидел над пустой кружкой Адольфек, уставившись в пространство. С той поры как от Бородача ушла жена, Адольфек по видимости ничем не отличался от других людей. Только никто больше не слышал, чтоб он бывал веселым. Изменился и его внешний облик: он перестал бриться, на щеках выросла реденькая, венчиком, бородка, под носом выбилась подковка усов.

Шимен Сидро, на лавке у стены, сосредоточенно латал свою куртку, склонив к плечу курчавую голову. Колечко пейса торчало у его виска. Со двора доносились размеренные звенящие удары топора: управляющий заведением колол сосновые поленья.

— Наступлю на выю твою и стану немного выше, — внезапно промолвил Адольфек, не смущаясь отсутствием слушателей. — Но если наступить на выю десятерым — достигну ли неба? Кто возвысился, будет унижен, рек господь. Угости пивом нуждающегося, — тем же тоном продолжал он, сохраняя неподвижность, и только по направлению его взгляда Мартин понял, что воззвание адресовано Питоняку.

Ружа решила зажечь лампу. Проходя мимо Мартина, сердечно шлепнула его по спине в знак приветствия. Взобралась на стул, на цыпочки поднялась, на ее толстых красных икрах заиграли мышцы. Зажгла горелку, все на секунду прищурились, ослепленные светом.

— Где же ты нынче оставил татаровцев? — кинула Ружа Мартину.

Слезла со стула, у стойки ножом срезала пену с одной кружки на другую, кружку долила — для Адольфека.

— Не знаю, почему их до сих пор нет, — ответил Мартин. — Пожалуй, еще придут.

Удары топора смолкли. В распивочную вошел Куличок, управляющий. Его рассеянный взгляд обежал посетителей, остановился на Шимене.

— Это что за порядки?! — Куличок подбоченился. — Пан работник тут шьет себе, когда хозяин с дровами бьется! Ты что, не мог сразу выйти? Чтоб мне этого больше не было! Марш к дровам!

Шимен поднял на него свои красивые, темно-меланхолические семитские глаза — казалось, он не совсем всерьез принимает нового шефа. Он не спеша пошел в свою каморку со входом со двора, положил на место куртку и лишь после этого отправился к колоде, в которую был воткнут колун. А управляющий стал бесцельно слоняться по распивочной, глухо, про себя, бормоча ругательства — досадовал, зачем взялся дрова колоть, ведь посетители наверняка смекнули, что это инерция после верховного владычества Эстер.

Керосиновая лампа вдруг громко фукнула и погасла. Секунды три длилось ошеломленное молчание.

— Кто-то помрет, — в полном мраке произнес Куличок.

Он стал на ощупь шарить в ящике, нашел наконец спички, с их помощью — свечу.

— Руженка, что же ты не накачала лампу как следует?

— А там было довольно, — возразила Ружа, влезая на стул; вскоре зажегся свет.

А тишина все длилась. Только во дворе застучал колун в руках Шимена.

— Алчность охватила мир. Жажда крови и продажная глупость. Брат уже не знает брата, и лихоимцы ползают во мраке, вымаливая благосклонность царей. Но что это за цари, если они только притесняют подданных и за Иудины сребреники скупают души?

— Пиво Адольфеку, — сказал Мартин, а беспокойство, гнездящееся у него где-то в темени, не проходило.

Со двора доносились равномерные глухие удары колуна. Мартин, сам не зная зачем, стал их считать. Насчитал двадцать семь; после этого они прекратились.

— Я думал, Шимен будет играть, — произнес он негромко, только чтоб нарушить это долгое, как после разгрома на Белой Горе[89], молчание.

— Если он управился с работой, которую я ему поручил, пускай играет, — рассудил управляющий; он открыл окно во двор, крикнул отдыхающему работнику. — Если ты все переделал, иди сюда, играть будешь!

На дворе валялось еще несколько толстых поленьев, но Шимен довольно охотно всадил колун в колоду и вошел внутрь.

Явилась Розита, танцующей походкой пересекла распивочную, на Мартина и не оглянулась.

— А, Розита, много ли грибков нам принесла? — встретил ее управляющий.

— Все червивые оказались. Я их выбросила.

— Стало быть, зря ходила? — разочарованно протянул Куличок и украдкой глянул на ее красивые ноги.

Розита не ответила. Ушла в кухню, подняла крышку кастрюльки на плите — кипит ли вода.

Шимен вынес скрипчонку, стал громко настраивать. Затем отошел на свое, уже немножко вытоптанное местечко под панно «Кушайте на здоровье», твердо уперся ногами в пол и заиграл:

Розита с чашкой кофе подсела к Юраю Питоняку. Перед этим, в кухне, управляющий сделал ей выговор. Розита свою вину признала и, чтоб искупить опоздание, теперь без долгих церемоний обняла Питоняка за шею.

— Кто верный твой, а кто — Иуда?! — выкрикнул Адольфек, с возмущенным видом хлебнув дареного пива. На его спутанных усах осела белоснежная пена, он ее не вытер.

Шимен пилил струны свеженаканифоленным смычком, музыка, забивая уши, заполнила трактир до последнего уголка.

Юрай Питоняк встал, поправил свой широкий пояс с бляхами; вместе с Розитой стал подниматься по лестнице. Каждая ступенька под их ногами скрипела по-своему.

В верхнем коридоре навстречу им попался человек; человек этот медленно спустился в ярко освещенную распивочную. Мартин с любопытством поднял на него глаза — и сердце у него остановилось: тот самый, который тогда, в больнице, допрашивал толстяка, соседа Мартина по койке… В один миг зудящая слабость охватила ноги — если б Мартин не сидел, они бы подкосились…

«Прочь отсюда! — мелькнуло в голове. — Во двор, перемахнуть через забор и сломя голову — в лес, подальше от Рагули…» Но сладковатая судорога в низу живота парализовала его. Он знал эту судорогу — она появлялась у него всегда, когда он смотрел в глубокую пропасть. А пропасть, раскрывшаяся перед ним в эту минуту, казалась бездонной; нет, этот человек явился сюда не только разыскивать скрывшуюся Эстер…

Подошел автобус, принял несколько пассажиров.

— До поворота к лесопилке, — ответил наконец Адольфек — шофер уже в третий раз спрашивал его, до какого места ему ехать.

— Вам бы надо двенадцатичасовым, — сказал шофер. — Мы сворачиваем раньше, на Клчаву.

Адольфек похлопал себя по карманам, в которых не было ни гроша. Остекленевшими глазами посмотрел поверх головы шофера куда-то в пустоту.

— Мы даром возить не можем, — сказал шофер.

Мартин встал со своего места, заплатил за Адольфека.

На остановке у перекрестка, где автобус сворачивал на Клчаву, Мартин вытащил Адольфека за руку. Шофер, сворачивая с асфальта на пыльный проселок, махнул. Мартину в знак привета.

Мартин и Адольфек пошли рядом, отнюдь не тяготясь молчанием. Ветер дул им в спину. Позади шуршали опадающие листья, обгоняли их, ложились на новый асфальт — немцы отремонтировали в Словакии много дорог на восток. Долина была пустынна; грузовики по воскресеньям не ездят, туристский сезон кончился. Придорожные кюветы были полны упавших, подсохших красных ягод рябины.

Мартин застегнулся до горла: ветер слегка холодил ему спину. Но была у него и другая причина зябнуть…

Временами ему удавалось не думать об этом. Мелькнула даже мысль — может, ничего этого и не было… Но потом он сообразил, что вчера вечером не был пьян: ясно и четко помнил он все подробности. Как тот человек вальяжно оперся локтями на стойку и завел разговор с Ружей — мол, как она думает, хороша ли будет погода погулять в лесу? «А вы подите гляньте на лестницу в погреб, где пан управляющий пиво качает, — ответила Ружа. — Если ступеньки сухие, погода будет хорошая. Когда они подпотевают, жди дождя», — объяснила она еще и поставила на стойку рюмку ликера. Грань рюмки нестерпимо сверкала, отражая свет керосиновой лампы. Сейчас Мартин как бы снова увидел это мерцающее, преломленное сверкание: доказательство, что все было на самом деле.

Шли уже около часу. Усталость сковывала ноги Мартина — усталость физическая и душевная. В комнатушке, где обычно ночевали татаровцы, он в эту ночь почти не сомкнул глаз. Странное ощущение — знать, что за тонкой перегородкой спит тот человек с таким миролюбивым видом запоздалого туриста — маленькое колесико машины, распоряжающейся свободой и даже жизнью людей…

Ветер намел к придорожному распятию небольшой сугроб опавших листьев.

— Посидим немного, — предложил Мартин.

Адольфек не сказал ни да, ни нет; просто сел рядом на цоколь креста, ладони положил на колени. Он был в одном своем тонком, потрепанном фрачишке, но как будто не ощущал холода. Под воротником у него странным образом зацепился окурок сигареты — как видно, с молчаливого согласия Куличка, не желающего сразу отменять прежние традиции, Адольфек переночевал прямо на скамье в распивочной. Но утром, когда Мартин уходил из трактира, Адольфек уже снова сидел за столом, неподвижный, с отсутствующей печальной душой.

А тот человек в штатском, который тогда в больнице допрашивал толстого соседа Мартина…

— С того-то все и началось…

Мартин даже испугался, выговорив это вслух. Но Адольфек, по-прежнему не снимая рук с колен, смотрел на верхушку рябины и молчал.

— С тех пор и начала затягиваться сеть…

Почему же его не забрали раньше, как того же Хацара?

Молчаливое соседство Адольфека как-то успокаивало Мартина.

— Странное дело, приятель. — Мартин снова заговорил вслух, проверяя безучастность Адольфека. — Неудача, случается, выбивает из равновесия; только катастрофа как бы снова возвращает к нему.

Но Адольфек не слышал; недвижимый, он смотрел, как ветром сбрасывает ягоды рябины — то одну, то сразу три… Красные шарики, гонимые ветром, подскочив раза два, покойно укладывались на землю.

Издали донесся шум мотора, из-за косогора вывернулся грузовик, накренившийся на повороте. Десятка два черных мундиров, в пять рядов…

Они распевали во все горло, ветер срывал слова с их губ; в однообразно румяных лицах — упоение быстрой ездой, объединяющее сознание силы, самонадеянная уверенность людей, перед которыми открыт весь мир.

Адольфек, просияв, смотрел на ровные ряды фуражек, пока грузовик не скрылся за поворотом. Мартин сбоку наблюдал за обросшим лицом сумасшедшего.

— Приговор — всегда в своем роде освобождение, понимаешь? Конец неизвестности. После него — уже только переходный отрезок жизни на ничейной полосе…

Мартин быстро приспособился к такому одностороннему диалогу: возможность говорить вслух приносила облегчение.

— Только жизнь-то — не завтра, жизнь — она сейчас. Еще ничего не происходит, дружище. Я могу, к примеру, напиться до немоты. Заказать, чтоб мне сыграли «Сизый сокол, улетай…». Или любиться с Розитой. Скажи, Адольфек, почему же мы ничего этого не делаем?..

Но в глазах Адольфека по-прежнему лежала пустота невосприятия. «Это хорошо», — подумал Мартин. Сидеть рядом с воспринимающим человеком и молчать — вот что было бы скверно. Адольфек вдруг опустился на колени, начал собирать в шапку сморщенные ягоды рябины.

— Жизнь — не завтра, и все же ты уже по уши в том, что будет. Словно тебя уже нет. Смотрел ты когда-нибудь на звезду? Светит синим, или желтым светом, или зеленоватым, все вроде в порядке, а ты даже не знаешь, что она, может, давно угасла…

По пустынной дороге бежала собака. Неопределенной породы, бродячая; куда хватал взгляд — ни единой человеческой души.

Собака остановилась, в нерешительности приподняв переднюю лапу, потом двинулись прямиком к Адольфеку. Взгляд сумасшедшего будто разом вернулся к действительности; обеими руками Адольфек обхватил пса вокруг лохматой шеи, притянул его голову к себе между колен. Пес благодарно бил хвостом о тощие свои бока.

— Этот человек сказал мне: один раз немцы уже арестовывали вас. Потом вы бежали через границу, тем самым подтвердив, что не так уж невиновны, как вы теперь утверждаете… «Бывали вы когда-нибудь влюблены? — спросил я. — Понимаете вы, что такое тоска по девушке, такая безумная, что напрочь лишает вас рассудка?»

Мартин глянул на Адольфека — тот шарил у себя в карманах; нашел кусок засохшего хлеба.

После того злополучного допроса в больнице они, видимо, доложили вышестоящей немецкой полиции о появлении подозрительной личности. А там уже все завертелось быстро: информация из пражского гестапо…

Окаменевший кусок хлеба хрустел у собаки в зубах. Адольфек не сводил с нее глаз, пока хлеб не был проглочен. Пес подождал, не дадут ли еще, потом обежал вокруг распятия, вопросительно посмотрел на обоих путников и побежал дальше по дороге — неторопливой, размеренной трусцой, словно была у него какая-то определенная цель.

— Истинно говорю вам: узрю ее, но не нынче; гляну на нее, но не близко, — заговорил вдруг Адольфек пророческим тоном.

Мартин пропустил эти слова мимо ушей.

— Да вы ведь все знаете, сказал я ему. Вы копаетесь в личных делах людей, ничто для вас не свято, ни любовь, ни боль. Хозяйничаете в человеческой душе, как в завоеванной крепости — все разбить, перевернуть, не оставить камня на камне… а собственно, по какому праву?.. — Глаза Мартина словно искали прибежища; он схватил Адольфека за рукав. — Но я не хочу! — Его голос стал сиплым. — Я все перечеркнул и начал сызнова, я — рабочий, и работаю честно…

Адольфек повернул к нему лицо, но взгляд его был где-то далеко. Мартин сгорбился, опустил руки между колен.

Не будем зря терять время, сказал вчера тот человек. Я мог бы арестовать вас на месте; и наши люди мигом передадут вас пражскому гестапо. Сами можете сообразить, что это для вас будет означать, — он движением руки вокруг горла намекнул на петлю. Но мы великодушны, мы предлагаем вам иную возможность: искупить свои грехи перед нашим союзником здесь, в Словакии. Дело в том, что ваше теперешнее окружение составляют не только дезертиры вроде Хацара, но и другие весьма интересные люди: Бородач, коммунист-учитель и этот Лацо Татар, который должен кое-что знать о пропавшем оружии…

Хорошо, я бежал из протектората, но ведь здесь-то действуют свои, словацкие законы!

— Не прикидывайтесь наивным, приятель: с каких это пор гестапо уважает законы захваченной страны?.. — вслух проговорил Мартин и спохватился, испуганно оглянулся на Адольфека.

Тот выкладывал из ягод рябины знак креста на цоколе распятия. Мартин наблюдал за ним с растущим беспокойством. Из кармана Адольфека торчал кончик красной женской перчатки.

— Пойдем?

Остаток пути до развилки Мартин уже ничего не говорил.

— А здесь мы разойдемся. Доберешься один до дому?

Маленькое, словно съежившееся лицо Адольфека бороздили глубокие морщины. Мартин посмотрел в это лицо, и вдруг ему захотелось на прощанье пожать руку безумного. Но Адольфек судорожно стискивал в кулаке горсть ягод, и Мартин просто подержал его за запястье.

Потом он пустился вверх по долине, знакомой белой дорогой вдоль речки. Рагулька шумела и плескалась на камнях, волоча за собой устоявшуюся сырость и осенний запах тления. Поднялся вихрь, закружил опавшие листья, свернул их воронками, они пьяно шатались на своих вершинах, похожие на замедляющие вращение волчки. Когда он в первый раз проходил здесь, со стороны Рагули тоже неслись низкие тучи. Только тогда из-под лепешек последнего нестаявшего снега в канавах вылезали лесные левкои, и в воздухе стояло сладкое предощущение весны.

На этой дороге и начался круг; сегодня он замыкается на ней же. Петля — тоже круг…

За знакомым поворотом, именно там, где и ожидал Мартин, выглянула тесовая крыша. Его немало успокоило, что все пока на своем месте.

Дом лесника стоял тихий. Хорошо, что его не встречает противный лай Казана; Мартину всегда неприятна была любая форма настороженности, и все это время пес был его недругом. Впрочем, если б Казан и рвался сейчас на своей цепи, — какая важность! Мартин кивнул бы Ткачу или его жене в знак привета, может, остановился бы на пару слов. Из Орешанки на Рагулю всяк волен выбрать и этот окольный путь, тут уж его дело.

Из дому вышла Юлика посмотреть, высохло ли белье. Словно не было у нее другой заботы, кроме как целыми днями высматривать Мартина.

Мартин свернул к опушке, там было сыро и холодно.

— Войди в дом, — сказала Юлика. — Штево в трактире.

— А его мамаша?

— Хворает. Лежит в каморке, не встает.

Вошли; Юлика немедленно повисла у него на шее.

— Как долго тебя не было, Мартин! У меня все из рук валилось, спать не могла…

В полутьме у нее жаждуще блестели глаза. По спине Мартина пробежал холодок: как много потеряло для него значение со вчерашнего дня!

Танцует в каком-то баре… Совершенно не важно, какой она была на самом деле, ушедшая любовь. Важен ее неполный образ, сложенный из случайных, быть может обманчивых, мелочей, какими мы сохранили их в памяти.

Мартин слышал взволнованное дыхание Юлики.

— Я даже молилась, слышишь, на коленки становилась в сарае и молилась святому Антонию, чтоб Штево с собакой не было дома, когда ты придешь. Буду в городе — поставлю святому свечку…

Мартин молчал. Небольшая отсрочка неминуемого исполнения приговора отнимает даже способность наслаждаться счастьем.

— А что… что, если мне уйти от Штево? Ведь я до сих пор и не знала, что такое жизнь, Мартин! Быть может, я только сейчас родилась, все теперь вижу будто из другого мира, к тому, к прежнему, рвутся все нити, откуда-то вдруг во мне такая снисходительность ко всему, к малеванью пьяного мужа, к старой Ткачихе…

Он сидел рядом на кровати, его руки были глухи.

— Что с тобой, Мартин? Ты много пил?

— Наверное, я просто устал, Юлика.

Она притянула его к себе, а он ощущал ее близкое, горячее тело будто издалека — и она уловила эту отсутствующую пассивность. Приподнялась над ним.

— От тебя разит спиртным. Опять был у этих девок?

И вдруг кинулась лицом в подушки.

— Уходи, беги к ним, ты мне мерзок, слышишь?! — Юлика, всхлипнув, затрясла его. — Порядочная женщина не для тебя, для тебя — шлюхи! — Она в ужасе закрыла себе рот рукой. — Мартин, милый, я… Прости меня, я уже не знаю, что говорю!

Она уткнулась ему в ладонь, плача, целовала его руку, гладила висок механическим, повторяющимся движением.

Розита, конечно, не по грибы ходила в лес. Скорей всего этот человек расспрашивал ее и о нем, о Мартине, быть может, обязал молчать. Почему она ему не сказала? Впрочем, не все ведь герои — можно ли ее упрекать? И в конце концов, что такое — отсрочка на несколько дней?..

— Я не доносчик, Юлика.

Она вытаращила на него заплаканные глаза:

— О чем ты?

— Наши ребята думают, что я выдал Хацара. И Габора — за браконьерство. А может, и тех двух из Орешанки.

— Господи, Мартин… Как мог ты напиться до такой степени…

Она вытерла слезы, на щеке остался влажный след.

— Это неправда, Юлика. Никого из татаровцев. Ни одного человека нет на моей совести!

— Что ты говоришь, Мартин. Какие вещи ты мне говоришь. Ты сам не знаешь, что говоришь.

— Знаю, Юлика. И хочу, чтоб ты это знала.

— Ничего я не хочу знать. Хочу, чтоб ты был со мной. Больше мне ничего не нужно.

— Когда я вышел из тюрьмы, у товарищей не хватило духу сказать мне правду — что Аранка наплевала на меня, сделалась… Сказали, что она, возможно, уехала к сестре в Словакию. Вот я и двинулся сюда, и пошел со мной Вацлав, мой лучший друг…

— Не говори ты все время о ней!

— Но я ведь сделал это ради нее.

— И хорошо сделал! — воскликнула Юлика. — А то бы я никогда тебя не узнала!.. — Она судорожно гладила его руку, ее черные волосы сливались с темнотой, и только в обезумевших глазах сверкали слезы.

— Это было около самой границы… Вацлав не мог дольше врать, и он сказал мне, что Аранка вовсе не уезжала в Словакию и кем она стала. Я ударил его кулаком в лицо. Вацлав повернулся и пошел от меня прочь. Я отошел немного, обернулся, вижу — он уходит… И я не позвал его, не пошел за ним… Минут через пятнадцать в той стороне прозвучало несколько выстрелов — Вацлав напоролся на немецкий патруль, при нем было оружие… Я тогда хотел получить все — и вот у меня ничего не осталось… После Вацлава осталась старая мать, он был ее единственным кормильцем… — Мартин смотрел на Юлику глазами, в которых уже не было никаких сил. — Моя мама всегда говорила: за дурной поступок воздается еще на земле…

— У тебя есть я, Мартин. Ведь у тебя есть я! Уедем вместе. Уедем отсюда…

— Быть может, где-то вне нас существует некая справедливость, которую не обойдешь.

— Что ты, Мартин. Как странно ты говоришь. Столько негодяев живет, все у них есть, власть, деньги, и никогда их не постигает возмездие.

— Но я хочу, чтоб у меня все было чисто, Юлика. Бывают положения, когда человеку необходимо, чтоб все было чисто. А к исповеди пойти я не могу…

Юлика села, растерянно пошарила вокруг себя по постели, словно слепая.

— Я хочу любить тебя, Мартин, — сказала она в отчаянии. — Сейчас, сию минуту…

Где-то на ели за домом стучал дятел.

— О чем ты думаешь, Мартин? Ты ведь должен меня любить. Я никому больше не хочу принадлежать. Ты для меня все.

— Оставайся у Штево, Юлика. Он твой муж.

— Да что с тобой стряслось, дева Мария!

Горячей рукой она прижала его ладонь к своей груди, но ладонь не проснулась. И Юлика поняла, что сегодня они не будут любиться, и все ее накопившееся желание прорвалось страшным, униженным, безутешным рыданием. Она даже не чувствовала, как гладит ее по голове его отсутствующая рука.

— Ну, успокойся, Юлика. Я теперь должен идти на Рагулю, но скоро вернусь. Послезавтра, а то и завтра вечером. Может, уже завтра. Если Ткача не будет дома, мы с тобой встретимся у омута за домом, и опять будем любить друг друга. Непременно, Юлика.

Он оставил ее, всхлипывающую, отчаявшуюся. Пошел по дороге вдоль речки. В конце долины свернул налево, вверх по склону горы. Наступила темнота, но дорогу он знал отлично. Низко над землей недвижно висел тяжелый запах сухих грибов и гниющих корней.

Мартин шел по дороге, по которой ходил столько раз. По ней когда-то прошел лесник Беднар, давний предшественник Ткача. Все время в гору, потом через вырубку, которую называют Ветряной. Небо на востоке, над противоположной цепью гор, начало бледнеть: скоро взойдет луна.

Ноги машинально несли Мартина все время вверх. Усталости он не ощущал — только душа все теряла и теряла силы.

Наконец вдали за деревьями блеснуло красное зарево. Он подошел ближе: пять человеческих фигур сидят кружком у костра. Почему же только пятеро? «Ах да, — вспомнил Мартин, — Учитель уехал домой, вернется сегодня последним автобусом. А Хацар…»

Мартин стоял, издали глядя на костер. Желтые языки огня иногда взвивались высоко, достигая обожженных веток. Ветки шевелятся от жара, покачиваются, будто под ветром; но в лесу не шелохнется ни один листик. Мартин слышал голоса товарищей, но слов отсюда нельзя было разобрать. Три чурбачка стояли незанятые.

Мартин двинулся было к костру, но, сделав несколько шагов, повернулся и пошел к бараку. Он даже и не очень осторожно шагал — знал, его все равно не услышат из-за треска и гудения огня.

Сел на свою койку, сложил руки на коленях. В окно виднелся кусочек высокого звездного неба. Ненадолго по ногам Мартина разлилась тупая радость: путь окончен. Но потом он сгорбился, он съеживался все больше и больше — опять она вернулась, эта нематериальная тяжесть, села на шею, надавила на плечи, и сердце от этого так сжалось…

А у костра Кисс, потирая свои маленькие руки, говорил:

— Хорошо, что мы не пошли в Орешанку. По крайней мере, это дело с плеч долой.

— Теперь пускай приезжают ищейки, пускай вынюхивают! Хотел бы я посмотреть, как они станут карабкаться от одной пещеры к другой, а нигде ничего! — Ехидные глаза Габора вспыхнули красным отблеском.

Так и эдак обсуждали сделанное, впервые после долгого времени облегченно вздохнув. Один Ондрей время от времени украдкой поглядывал на барак. Под носом у него сверкала бриллиантом капелька.

— Может, все-таки не надо было так с Мартином-то, — заговорил он немного погодя. — Не затравили бы мы его, как волки ослабевшую овцу… Нейдет у меня из головы эта мысль!

— Кто это кого травил? — вскипел Лацо. — Валяй, дед, ступай помолись со святошами… Затравили! Услыхал Мартин правду о себе, ну и смотался. Видно, очень хорошо знал почему!

— А вещи тут оставил? — Ондрей на удивление быстро нашел возражение. — Все его вещички тут, чемодан под койкой.

— Может, завтра за ними явится. — Гержак покосился на свою трубку, которая плохо тянула.

— А заявление об уходе? Он бы должен заявить об этом Бородачу! — вставил Кисс.

— А где написано, что он завтра не заявит? — буркнул Лацо.

Опять стало тихо, только огонь гудел. Порой раздавался треск, проваливалось прогоревшее полено. Никому не хотелось смотреть на незанятый чурбачок Мартина — но он был там. Не заняты были еще два, но украдкой все посматривали именно на Мартинов.

По каменистой дороге зазвенели шаги. Лацо глянул на часы: знали — это возвращается Учитель. Только рановато что-то… Уже издали блеснули его очки, отражая пламя. Учитель не стал даже заходить в барак, свернул с дорожки напрямик к костру. Остановился перед полукругом товарищей — в коротком зимнем пальто, которое впервые взял сегодня из дому, в свежевыглаженных брюках, чисто выбритый — весь облик его нес с собой атмосферу лучших условий жизни там, внизу. Только синий его берет, как всегда прямо, сидел над бровями.

— Я был прав, а не вы! — даже не поздоровавшись, воскликнул он. — По дороге заходил я к Ткачу, разговаривал с Юликой… — Он с трудом переводил дух, и только сейчас татаровцы заметили, что на висках у него блестит пот. Учитель сел на свой чурбачок, расстегнул ворот рубашки освежиться. — Застал ее совершенно вне себя, и знаете, что она сказала? Это Ткач донес на нас инженеру. Вы обвиняете Мартина, а он ни в чем не виноват — это она мне выкрикнула с плачем…

— Как же это, собственного мужа выдала? — глухо проговорил Лацо.

— Говорит — ей уже все равно, — волнуясь, продолжал Учитель. — Может, вы догадаетесь, как там у них обстоят дела. — Он кивнул на сиротливый чурбачок Мартина. — И поймете наконец, почему тогда Мартин не мог сказать правды в глаза леснику!..

Все так и оцепенели, только в костре потрескивало среди растерянной тишины. Пять пар глаз приковывала к себе струйка пота на виске Учителя — так спешил он с этим известием, в гору, по ночному лесу.

— И еще я кое-что узнал. — Голос Учителя чуточку дрожал, и все же это был голос судьи. — Надеюсь, все вы настоящие мужчины, у нас ведь никогда не выносили сора из избы. И если кто вынесет его теперь, это может стоить места одному сравнительно порядочному человеку. По дороге домой ехал я вместе с этим человеком, он теперь служит в полиции. Но каким бы он ни был — мы с ним учились в школе и вместе воровали орехи у богатых крестьян. Ему известно дело Хацара; что его отец на Волыни заявил себя немцем, это Хацар сам выболтал на допросе. Для опытных работников госбезопасности вовсе не проблема запутать его — сами знаете, какой он порох.

Учитель с беспокойством обвел взглядом товарищей, но сразу успокоился: всегда ведь чувствуешь, когда тебе верят.

Татаровцы уже не смотрели в усталое лицо Учителя; они разглядывали раскаленные угли, свои заляпанные ботинки. Габор носком сапога приподнял один из камней, окаймлявших кострище; открылась колония белых муравьиных личинок, Габор опустил камень на место.

— Стыдно мне до слез, ребята, — заговорил наконец дед Ондрей. — Ведь я его тогда Иудой обозвал! То-то меня по ночам совесть грызла. Грызла она меня, как голодная крыса кость грызет, а я все-таки рта не раскрывал… Так бы и надавал себе теперь…

Кисс удивленно показал на барак — окно в нем осветилось желтым светом тусклой керосиновой лампы.

— Да ведь это может быть только… — Кисс встал, быстро пошел к бараку.

Он вернулся вместе с Мартином. Ондрей пошел им навстречу, но Лацо остался сидеть; остальные от растерянности тоже. По лицу Кисса они поняли, что он уже все рассказал Мартину. Это хорошо: избавил их от главной тяжести.

— Подсаживайся к нам, садись на свой чурбачок, — говорил на ходу Ондрей; он положил руку Мартину на плечо и не снимал ее, пока они не приблизились к костру.

— Есть хочешь? — спросил Гержак, как ни в чем не бывало.

Он уже собрался снять с вертела кусок обжаренной колбасы, но Мартин не был голоден.

Тишина была полна чувства облегчения и необходимости сказать что-то очень важное; все посмотрели на Лацо.

Тот обошел вокруг костра и протянул Мартину свою ручищу.

— Прости, что мы тебя подозревали. Меня в особенности прости: ведь это я сказал, что мы не хотим больше с тобой… Выбрось это из головы — все опять будет по-прежнему.

Все по очереди пожали руку Мартину. Гержак вынул трубку изо рта:

— Я жалею, что поверил, будто ты способен на предательство.

Мартин на миг поднял к нему измученное бледное лицо.

Позже он оказался в бараке наедине с Ондреем. Старик долго копался в своем изрядно потертом мешке, наконец вытащил замурзанный красный носовой платок, завязанный в несколько узелков.

— Вот это возьми от меня на память. — Ондрей подал Мартину десятикронную монету времен Австро-Венгрии. — Мне подарил ее князь Гогенлоэ за верную службу, когда князь Герберт Рудольф праздновал свое пятидесятилетие.

В окне было видно, как товарищи заливают из ведра костер. Лацо хлопал себя по карманам в поисках последней перед сном сигареты, и в этих движениях было чувство облегчения.

— Не могу я ее взять, Ондрей. — У Мартина перехватило горло.

— Ты должен ее принять. Серебряная! — Старик торжественно выпрямился, голос его слегка дрожал от почтительности. — Четверть века берег я ее для сына, к его свадьбе. А он женился где-то далеко, об отце и не вспомнил… Уже пятнадцать лет не знаю, где он, что с ним… Ты должен ее принять, долго ли я еще протяну — и разве ты не годишься мне в сыновья?

Мартин опустил в карман тяжелую монету, молча, крепко стиснув зубы, обнял старика. Почувствовал под руками его костлявые, старчески выступающие лопатки — и вдруг так ясно понял, до чего одинок на свете старый Ондрей.

Целый день через Рагулю переваливались тучи, но к вечеру они спустились ниже, и вдруг из-за них вынырнула соседняя гора Минчол, подобная плоской декорации, озаренная голубоватым светом восходящей луны. Тяжелые тучи лежали низко, и мир под ними был туманным, заплаканным; а здесь, в горах, зачиналась холодная, ясная ночь. У того, кто спустился бы через старый лес от барака к опушке большой вырубки, по названию Ветряная, захватило бы дух: он оказался бы на берегу бескрайнего, неподвижно взволнованного моря, над сизой поверхностью которого черными островами выступали вершины далекого горного хребта.

Татаровцы, как всегда, сошлись у костра. Габор принес мясо косули, на осиротелом Хацаровом чурбачке разрезал его охотничьим ножом на семь порций. Лучшую из них незаметно подсунул Мартину: хотя сегодня весь день никто и словом не обмолвился о недавних событиях, товарищи все еще чувствовали себя как бы должниками Мартина.

Кисс читал вслух газету, принесенную вчера Учителем. Если заметка попадалась неинтересная, Лацо перебивал чтеца и требовал перейти к другой. Временами он поглядывал на Мартина, чьи мысли, казалось, витали где-то очень далеко: словно вернулся в бригаду совсем другой человек.

— Отчего ты такой молчаливый, Мартин, это из-за нас? — спросил Кисс.

Мартин словно проснулся. Робко скользнул взглядом по лицам товарищей, будто готовился к чему-то, да все не решался.

— Я, ребята, попал в такое положение…

— Да мы знаем, — сказал Гержак, уминая пальцем табак в трубке. — И про Ткачову жену знаем. Вчера ведь все выяснили. Забудь ты про это.

— Может, все не совсем так, как вы думаете…

— Ничего мы не думаем, — перебил его старый Ондрей. — Думали, конечно, да несправедливы они были, наши думки. Нам еще и теперь стыдно, что мы тебя собакой посчитали…

— Но ведь я… Что вы, в сущности, обо мне знаете? О моем прошлом…

— А нам на это начхать. Ты ведь тоже не спрашивал, сколько я за свою жизнь серн уложил, да кабы одних серн… — сказал Габор.

— Нам важно, что сейчас. А сейчас мы уверены, что ты настоящий парень. И что мы были дураки. Это все проклятое дурацкое время, — добавил Гержак.

Какие-то слова рвались у Мартина с языка. Рвались — и вместе с тем отказывались сорваться. Слова решающие — о том, что ему приставили нож к горлу: или предать их всех, или… И это именно теперь, когда все они снова считают его настоящим парнем!

— Вы мне так верите…

— Ясно верим. И вот, Мартин, тебе окончательное доказательство: оружие наше мы перепрятали. Перенесли его на северный склон Минчола, — сказал Учитель.

Все обернулись к Лацо. Тот молчал, бровью не повел, не глянул на Учителя даже краем глаза.

Мартин побледнел еще сильнее.

— Зачем вы мне это говорите, товарищи, ведь я…

— Мясо уже готово, смотри подгорит. — Габор толкнул Мартина локтем. — Кисс, нарежь хлеба!

Ко всеобщему удивлению, Мартин отдал Габору свой вертел:

— Сегодня не буду ужинать. Что-то спать хочется — пойду лягу. Спокойной ночи вам всем.

Он уходил по травянистой, тысячекратно протоптанной дорожке к бараку на прогалине, и все смотрели ему вслед.

Войдя в дом, Мартин сел на свою койку, сложил на коленях руки — точно как вчера после возвращения.

«…Жалею, что поверил, будто ты способен на предательство…»

Скоро под каким-нибудь предлогом его вызовут в госбезопасность; главное, что им нужно узнать, — где оружие Лацо. А Мартин это знает. Долго ли сумеет он водить их за нос?

Ущербный месяц висел над елями; широкая полоса света, проникавшая в окно, падала на стол с грязной посудой и на койку Мартина. А тот сидел, не зная, на что решиться, сидел без мыслей, по пояс затопленный холодным светом.

«…Боже вас упаси как-нибудь невзначай открыться во всем татаровцам. Не считайте нас идиотами: татаровцы скорее всего посоветуют вам сообщать нам ложные сведения, а то и вовсе попытаются спрятать вас в каком-нибудь безопасном месте — мы все учитываем. А вы учтите, что в таком случае можете твердо рассчитывать на одно: на немедленное возвращение в Прагу…»

Кто на его, Мартина, месте сказал бы: нет уж, лучше отправьте меня к палачам в пражское гестапо! Кто не наобещал бы чего угодно — чего все равно не исполнит — только бы выиграть время, оставить себе хоть искорку надежды?

Мартин тяжело поднялся; будто тяжесть его утроилась. Нащупал в кармане серебряную монету с профилем австрийского императора. Отыскал в Ондреевом мешке замурзанный красный платок; завязал в него монету в несколько узлов — так, как она была завязана, быть может, в течение четверти века — и положил в мешок старика. Потом из нагрудного кармана вынул все деньги. У окна, при свете месяца, написал на клочке бумаги адрес старой женщины в Праге и прибавил: «Отошлите каким-нибудь образом…» Деньги с запиской оставил на столе.

Вытащил из своего чемодана резную голову Христа. «Подарки не передаривают», — пришло ему в голову. Но ведь это будет не подарок, а наследство. Положил голову Христа под одеяло Учителю; насколько Мартин его знает, Учитель не придаст этой вещи религиозный смысл. Рассеянным взглядом обвел комнату, где прожита часть жизни, и вышел.

В полусотне шагов, справа, высоко взвилось пламя: кто-то подбросил полено, фейерверк искр пыхнул во все стороны.

Мартин, не двигаясь, смотрел туда: ему были видны все. Лацо в своей заплесневелой шляпе, голова Габора, лишенная шеи, вдвойне огненная в зареве костра. Коротышка Кисс отчаянно жестикулирует — видно, накинулся на Ондрея, потому что старик встал с обиженным видом и снова сел как бы в три приема. Очки Учителя отсверкивают желтым светом, лоб над самыми бровями прямой чертой перерезает берет. А Гержак сидит, щегольски перебросив ногу на ногу, серебряные графские виски под зеленой шляпой, трубка в зубах…

Мартин все стоит и стоит, будто страстно ждет чего-то. Но он знает — ждать глупо. И знает: даже если кто-нибудь встанет, пойдет в его сторону, — он скроется в лесу. Наконец он отвернулся и пошел к дороге на Рагулю.

— Я так думаю, теперь все будет ладно, — говорил у костра Кисс. — Только б еще Хацара нам вернули… Трактор, поди, уже разобрали, должны же убедиться, что никакого саботажа не было. А что его папаша в немцы записался — так Хацару-то какое дело? Мужик взрослый, имел право решать по-своему!

— Про папашу он трепанул потому, что не считал это таким уж важным. Но чтобы Хацар хоть словечко вякнул насчет ружьишек — насколько я его знаю, он скорей даст себя на куски разрезать!

Мартин шагал, как механизм, к темени Рагули. Выбрался из леса; в буреломе уже наметилась трасса дороги. Он шел, и бледный свет обливал ему спину. Впереди смутно белели известняковые скалы Рагули. Он остановился, пристально вглядываясь в ту сторону. В абсолютной ночной тиши услышал лишь глухие удары собственного сердца. Слышал он их где-то в горле: равномерное, здоровое биение живого сердца.

А там, внизу, у костра, говорил Лацо:

— Что до пугачей, то я за Хацара голову дам на отсечение. Но на всякий случай запомните все: никогда никакого оружия не было. И ты, Учитель, просто порисоваться хотел, когда про оружие-то говорил. — Лацо всем телом повернулся к Учителю. — Просто похвастал перед Мартином, мы все подтвердим, что ты хвастун. Они теперь ничего не найдут, а без доказательств у них — осечка…

Ондрей долго готовился, прежде чем выпалить:

— Но Учитель не хвастун!

— Знаешь что, дед? Ты помалкивай, рот на замок! — вскинулся Лацо. — Если они прикатят, скажешь: меня не спрашивайте, я уж одной ногой в могиле, не знаю ничего. Когда вам будет столько лет, пан комиссар, может, под себя будете сикать, на страж!

Учитель все это время медленно поворачивал над огнем вертел со своей порцией мяса; жир с шипением падал на угли.

— Да ладно вам, все уже позади.

— Правильно. — Лацо положил на хлеб аппетитно пахнущий кусок мяса. — Подбросьте-ка что-нибудь веселенькое!

Татаровцы переглянулись — кому начинать.

— Про графиню, — потребовал Лацо.

Все облегченно вздохнули. Про графиню… В этой теме отчасти содержалась уверенность, что возвращаются старые добрые времена, когда не было никаких тревог и бесконечных волнений. Опять они становятся прежней бригадой, хотя пока и нет с ними бедняги Хацара.

— Как Этелька Гуттманн-Эстергази меня на бал-маскарад пригласила, это я уже рассказывал?

— Давай, говори, — быстро отозвался Кисс; он накинул на голову одеяло и стал похож на бедуина-недомерка.

Месяц уже высоко стоял в небе; вершина Рагули высилась перед Мартином крепостной стеной. Голубовато-молочные стояли колонны скал, между ними залегли глубокие черные тени.

«…И бежать за границу тоже выбросьте из головы, у гестапо везде свои люди, понятно? Будьте уверены — уж оно-то вас достанет хоть на краю Европы…»

Может, он меня просто запугивал, не такая уж я важная персона. Но жить изгоем… Вечно в побеге, без документов, нынче здесь, завтра там… И как долго? Для кого другого это, возможно, и была бы попытка найти выход. Но для того, чтоб постоянно жить на нелегальном положении, надо родиться. И от чувства вины за гибель Вацлава не убежишь, хоть переселись на край света…

У костра Гержак начал рассказ.

— Я все отнекивался, мол, балы в Гранд-отеле не для рабочего люда, графиня даже разозлилась: «Вы, Гержак-ур, видите рабочий люд разве что с вершины Герлаха! Хочу, чтоб вы там были, и баста». — «Да у меня и маски-то нет». — Я ей на это. «Ну, приходите в костюме проводника в горах, с канатом через плечо. Только горные ботинки дома оставьте». И сама приносит мне маску. «То-то смеху будет, если не узнаете меня!..»

Месяц медленно вонзал в тучу белое острие своего рога. Мартин поднимался к вершине по безлесному склону; становилось все светлее. Справа от себя он чувствовал обрыв — чем дальше, тем круче.

Когда ты что-то знаешь, то ты уже с этим связан и отделаться невозможно. Где гарантия — как поведет себя тот или иной человек в крайней ситуации?.. Из тех, кто послабее, в госбезопасности умеют выколачивать все… И в конце концов все равно передадут в гестапо…

Одна из этих скал носит имя Беднарка…

— …А сама она нарядилась вилой, — продолжал Гержак. — Вроде бы вся, до лодыжек, закутана в зеленый газ. Но вот ведь что: под газом-то стерва голая была! Подхожу к ней: «Ах, пани баронесса…» — «Как вы меня узнали?» — она. «По тому, что с вами невозможно танцевать. Да если б даже и не это, то — по родинке под вашей левой грудью…»

— Брось ты про это, — сказал Кисс и встал, пристыженный.

— Давай дальше, — буркнул Лацо…

…Склон тут был более пологим; еще несколько шагов — и Мартин вышел к обрыву. Предать товарищей — это ведь непоправимо. От этого уже нет возврата — ни к ним, ни к себе самому. Какая в том логика: не потерять себя, но потерять жизнь? Да что вообще еще логично в этом мире, где столько ценностей обрело противоположный смысл? Мартин глубоко вздохнул, чтоб успокоиться.

— …А графиня-то сговорилась с подружкой, и они обменялись костюмами. Подхожу это опять к виле — нигде никакой родинки. Пробую рукой, может, она ее как-то там замаскировала — а она бац меня по левой щеке, аж искры из глаз. А в углу во все горло хохочет кошка в черных чулках по пояс, в шляпке с перышком. «Здорово это у вас получилось, пани баронесса», — отдаю ей должное. А она: «Сожалею, — говорит, — но я — Петр Пан». — «Какой там пан, коли вы женского пола, черт возьми!» Глянул ей на зубы — нет, не Этелька; та как-то покусала меня, еще товарищи смеялись: ты, брат, видно, с белкой переспал!..

…Мартин стоял на самом краю обрыва. Глубоко под ним простиралось сизо-белое, застывшее величавое море. Еще глубже лежал мир, придавленный тучами. Мир был где-то там, и нельзя было о нем не знать.

Черная пропасть прямо у ног была бездонна. И все же здесь, над ней, впервые не появилась у Мартина знакомая сладкая судорога в низу живота. «Что-то изменилось, все уже не так, как прежде, — подумал он. — Быть может, на меня уже не распространяются законы здешнего мира…»

Он чувствовал себя ужасающе одиноким. И это чувство одиночества перешло в безмерную усталость, не было никакой жалости к себе, только возрастающая тяжесть давила ему плечи, от нее слабели ноги, где-то в области темени расползался ледяной холод, оглушал грохот сердца.

Мар-тин!..

Что это — зовут товарищи там, у костра, или то — зов с другого берега?..

Он стоял на самом обрыве; темнота под ногами не имела ни дна, ни края, она стала бесконечной, как тьма вечности. Мартин стоял, а тело как бы уже не повиновалось его воле: сумеет ли сделать еще один, последний шаг?

Мар-тин!..

Просто обман чувств. Еще только один-единственный шаг, и… Господи, неужто не сумею?!

Молочный свет обливал его, и постепенно свет этот приобретал значение голубоватого, холодящего страха. Мартин затрясся, как в лихорадке, пожалуй, ноги не унесут его; попятился. Дикий, тошнотворный ужас объял его, поглотил, и стоял там Мартин, не способный ни двинуться, ни решиться, ни на что не способный… Да имею ли я право? Чего больше в моем намерении — героизма или обыкновенной трусости? Бежать от собственной совести, от долга мужчины — до конца нести ответственность… Чего больше в моем намерении?.. Лесник Беднар… Но романтика тогдашнего мира уже не подходит для нынешнего…

Холодный пот на лбу, царапающая горькая сушь в горле. Повернулся из последних сил, отошел на несколько шагов от этого черного провала и, рухнув в росистую траву меж валунов, глубоко задышал открытым ртом, как человек, выбившийся из сил.

— …Наконец углядел одну, — продолжал у костра Гержак. — Та же фигура, движения, походка. Декольте до пояса — ну, точно Этелька. «Я вас узнал, пани графиня!» Слышь, братцы: голос такой, будто генерал засмеялся. С меня хватит: вытаскиваю ей грудь из декольте — а родинки-то и нет! Тут кто-то энергично руку мне на плечо, оборачиваюсь — маска. «Я — доктор Эстергази. Назовитесь, будьте любезны!» — «Какой ты Эстергази, у графа брюхо что бочка!» Но уже метрдотель с официантами меня выводят. Так и подтвердилось, что я был прав: барские маскарады — не для татранских горцев! Но этот бал совсем как нынешние времена: стоишь дурак дураком, не знаешь, кто правду божью говорит, а кто тебя за нос водит, кто честный парень, а кто жулик…

Обернулись, как по команде: на тропке от барака стоял Мартин.

— Что? Не спится? — спросил Габор.

— Так подсаживайся к нам, — Кисс показал глазами на Мартинов чурбачок. — Это мне известно. Порой заранее радуешься, только и мечтаешь придавить ухо — а потом, как назло, никак не уснешь.

Мартин сел, не промолвив ни слова. При свете догорающего костра татаровцы поглядывали на него с некоторым удивлением: что это с парнем делается, будто постарел на десяток лет! Предложили мяса — отказался.

— Давай еще про графиню, — кивнул Лацо Гержаку.

— Нет. Сначала про Мартина, — сказал Мартин; все изумленно воззрились на него.

Мартин выпрямил сгорбленную спину, положил руки на колени и начал говорить.

На рассвете в окошко барака постучал взмыленный Хацар: он должен немедленно удирать, как можно дальше, почти наверняка еще сегодня приедут его разыскивать; он сбежал, когда его перевозили…

Хандра не стали подробно расспрашивать, только Лацо глянул на койку Мартина.

— Возьмешь его с собой, — коротко сказал он. — Над ним тоже крыша горит, как и над тобой… Есть тебе куда идти?

Хацар кивнул:

— Бородач дал адресок…

— Не забудьте, ребята, под Минчолом у нас спрятано оружие. Думаю, недолго ему оставаться без дела…

То были последние слова Лацо перед тем, как те двое отправились в путь.

— Будь уверен, когда пробьет час, мы вытащим его оттуда вместе с вами, — ответил Хацар.

— Будь уверен, — сказал и Мартин и крепко пожал руку Татара.