Серия «Хэппи-энд (Neo)»

Hazel Hayes

OUT OF LOVE

Перевод с английского В. Сухляевой

Школа перевода Баканова, 2023

Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg.

© Hazel Hayes, 2021

© Перевод. В. Сухляева, 2023

Школа перевода Баканова, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Каждому писателю знаком этот миг, который возникает задолго до того, как вы беретесь за перо: миг зарождения, вдохновения, воображения – называйте как хотите, – волшебный миг оживления разума, прекрасный в своей мимолетности. Его не ухватить – разве удержишь искру, зажигающую пламя? Однако под конец вы всегда его вспоминаете: тот миг, с которого все началось, когда твое творение идеально, когда его совершенство еще не нарушено правилами и ограничениями. Именно этот миг я больше всего люблю в создании чего-то нового: когда то, что будет, – еще только то, что может быть.

– Налить чая?

Этот вопрос я задавала ему сотни раз. Задаю и сейчас – обыденно, словно все у нас по-прежнему. Однако не успевают слова слететь с губ, мелькает мысль: «Ты спрашиваешь его это в последний раз».

Скорее всего, так и есть. Пресловутые «давай останемся друзьями» – чушь собачья. Тео явно не намерен со мной дружить и говорит так, только чтобы облегчить расставание – разумеется, не мне, а самому себе.

Он предложил сделать перерыв в отношениях, но в действительности имел в виду разрыв. Пока я рыдала на диване у мамы в Дублине, он вывез из нашей квартиры большую часть своих вещей. Он разлюбил меня давным-давно, просто не нашел мужества мне честно признаться. И с тех пор наши отношения покатились вниз по пологому склону, как телега – по грунтовой дороге, а я была привязанной к ней тряпичной куклой, которая волочится по пыльной земле следом. Так и вижу, как я подпрыгиваю на камнях с приклеенной улыбкой и пустым взглядом, довольная, что хотя бы веревка меня держит. Картинка настолько мрачно-забавная, что я вынуждена спрятать усмешку.

– Не откажусь, спасибо, – говорит Тео.

«А не пошел бы ты в задницу», – мысленно предлагаю я на его вполне адекватный ответ. Что ж, вечер предстоит интересный.

Наполняя чайник, я краем глаза замечаю, как он наконец оглядывает комнату.

– Симпатично тут. – Он вовсе не пытается разрядить напряжение шуткой. Я сделала перестановку.

За прошедшие с его переезда два месяца я с каждым днем все больше свыкалась с мыслью, что квартира теперь не наша: теперь она моя. Вещи, которые некогда напоминали о нем и утешали, стали чужеродными и нежеланными; именно поэтому мне захотелось убрать их с глаз долой.

Первым делом я сняла со стены фотографии: они висели на нескольких рядах протянутой бечевки, прикрепленные крошечными деревянными прищепками – то была моя первая и единственная попытка стать одной из тех хозяюшек, которые украшают семейное гнездышко своими руками. Складывая снимки в коробку из-под обуви (еще не готовая их выбросить), я отметила, какими мы выглядим самодовольными: обнимаемся, прижимаясь щеками, улыбаемся во все тридцать два. Вот мы на музыкальном фестивале. А вот у ворот Букингемского дворца. На одной из фотографий мы лежим полуобнаженные на пляже, позади простирается Тихий океан. Помню, как Тео обрызгал меня ледяной водой, отчего я весело завизжала, а кожа моментально покрылась мурашками.

Все фотографии были сделаны давно, большинство – в начале отношений, когда Тео снимал меня украдкой в совершенно обыденные мгновения: то я лежу, уютно свернувшись, на диване, то смеюсь с друзьями. Мне нравилось, когда он делал непостановочные фотографии без всякого повода, как та, где я иду по мосту Полпенни в Дублине: валит снег, я оглядываюсь… Прелесть!

Последним снимком был полароид, сделанный всего на второй или третий день отношений, которые продлятся целых пять лет: я сплю в его постели, под его одеялом, открывающим обнаженную спину и одну ногу, а подушка словно залита медом от моей разметавшейся копны медных волос.

Тео забрал этот комплект постельного белья – тот, что с большими зелеными, красными и черными кругами; он годами кочевал с нами из дома в дом. В день отъезда, запихивая свои вещи в пакет, Тео держал его в руках вместе со вторым комплектом и обдумывал, какой из них взять.

Он сказал, что поживет у друга. У Стива. У какого, к черту, Стива, спросила я, будто это имело хоть какое-то значение. Просто перекантуется пару неделек у Стива, сказал он. Соберется с мыслями, сказал, отдохнет, а потом, может, мы вдвоем куда-нибудь съездим, обсудим наши проблемы.

– У Стива только надувной матрас, так что надо взять свое постельное.

Мне показалось странным, что после вроде как внезапной размолвки Тео уже знает, куда уедет жить и как там обстоят дела со спальными местами. И вот, когда он завис перед шкафом, как ребенок, самостоятельно собирающийся в поездку, меня вдруг озарило… Звучит так, будто озарение пришло ко мне и осталось. Но нет. Меня не то чтобы озарило, а скорее облака немного разошлись и на меня упал тонюсенький лучик света. Краткий проблеск ясности, который исчезнет так же внезапно, как и появился, а затем начнет мелькать время от времени, все чаще и чаще, задерживаясь все дольше и дольше, пока наконец облака полностью не рассеются и мой мозг не примет правду: все кончено. Однако облака рассеются еще очень не скоро, и в тот миг первого просветления я сказала: «Ты бросаешь меня, Тео. Забирай оба комплекта к чертям собачьим». Он промолчал. И положил в пакет оба комплекта постельного белья.

Убрав все фотографии в коробку, я встала, уперла руки в бока и некоторое время разглядывала образовавшуюся на стене пустоту. Маленькие деревянные прищепки висели без дела. Впрочем, недолго: на следующий же день я заполнила пространство снимками друзей и родственников, покрыв его воспоминаниями, не связанными с Тео, – теми, которые жили в другом уголке моего сознания, в уголке, куда не больно заглядывать.

Завесив стену новыми фотографиями, я взглянула на оставшуюся пачку и решила продолжить. И прицепила еще кучу к холодильнику. Влезли не все. Тогда я приклеила их к кухонным шкафчикам. Пришлось сперва сбегать в магазин за новым двухсторонним скотчем. Таким образом к концу вечера вся кухня была увешана фотографиями. Закончив, я усмехнулась. Мелькнула мысль, что случайный гость при виде обилия снимков примет меня за маньяка, и я от души расхохоталась. В пустой квартире мой смех прозвучал странно.

Затем я провела своеобразную генеральную уборку: упаковала вещи Тео по коробкам и спрятала все напоминания о нем. Потом купила новое постельное белье (белоснежное, с оранжевой вышивкой по низу), продала кожаный диван, который всегда терпеть не могла, и купила с рук другой, уютный, накинула на него вязаный плед и разложила желтые подушки. На стенах развесила новые картины и начала каждый вечер зажигать ароматические свечи, чтобы поменять запах. Все знакомые, которые с тех пор заглядывали ко мне в гости, отметили, насколько уютнее стала квартирка. И почему только не переделала все раньше?

Я с радостью встретила зиму с ее длинными вечерами, когда так приятно устроиться в новом уютном уголке и читать все те книги, до которых никак не доходили руки. Я сворачиваюсь калачиком на диване с томиком Норы Эфрон, или Джоан Дидион, или какими– нибудь другими брошенками, которые побывали на моем месте, справились и готовы поделиться нажитой мудростью. Иногда я прерываю чтение, чтобы обдумать особенно жизненный отрывок, смакую тишину и гляжу на голые деревья прямо за окном; их тощие черные ветви трепещут на ветру, вслепую разыскивая нечто недосягаемое.

А когда становится зябко, я включаю обогреватель и отмахиваюсь от голоса Тео в голове, предлагающего просто одеться теплее.

Самой тяжкой, но действенной мерой стала смена обрамленных плакатов «Звездных войн» в некогда нашей с Тео совместной спальне. Впервые я увидела их в его квартире, в которой он жил во время нашего знакомства, а после они неизменно украшали стены всех домов, где мы жили. Общая любовь к «Звездным войнам» стала темой нашего самого первого разговора, а в конфетно-букетный период мы частенько уютно устраивались на диванчике у него в квартире и пересматривали оригинальную трилогию целиком.

Снять плакаты со стены было тяжело вовсе не из-за эмоциональной привязанности к ним. Меня приводила в ужас мысль, что отныне я не смогу смотреть «Звездные войны» с прежней радостью. Взять и снять плакаты со стены теперь уже моей спальни словно являлось признанием поражения, пусть и крошечного. Я готова смириться с тем, что не смогу больше спокойно слушать некоторые песни, что придется первое время избегать какие-то места и даже что я больше никогда не увижу некоторых людей из своей жизни, но мысль о том, что теперь мне будет мучительно смотреть «Звездные войны» – что они навсегда связаны с отношениями, которые покатились в тартарары, – вот эта мысль причиняла боль.

И все же я сняла плакаты, а на их место немедленно повесила портреты трех сильных и независимых женщин. Теперь над моей кроватью бок о бок висят Эллен Рипли[1], Сара Коннор и Бригита[2]. С ними мне спится лучше. Кстати, с тех пор я пересмотрела все три части оригинальных «Звездных войн» и рада доложить, что они по-прежнему вызывают во мне детский восторг.

Сегодня Тео приехал, чтобы забрать свое барахло – то, которое не поместилось в пакет в день ухода и которое он не умыкнул из квартиры, когда меня не было дома. Он еще не видел спальню. Я с нетерпением этого жду. Вообще, мне пришлось подавить громкий смех, когда он переступил порог кухни и наткнулся на впечатляющую выставку из фотографий. Я почти видела, как в его голове крутятся шестеренки и появляется подозрение, что у меня совсем поехала крыша. В паре с моим жизнерадостным настроением, вместо, без сомнения, ожидаемого траурного, это наверняка приводит его в сильное замешательство. Я не пытаюсь запутать Тео, а лишь хочу показать, что мне и без него хорошо. Негативные чувства с его стороны – приятный бонус.

Я включаю электрический чайник, в то время как Тео рассматривает новое оформление комнаты. Он замечает у дивана красные туфли, которые я там скинула после ночной гулянки и решила не убирать – специально, чтобы он увидел. Так по-детски, сама знаю, зато правда: я хотела, чтобы он их увидел. Хотела, чтобы задумался о том, где я была. Какую ночь провела. Напилась ли. Флиртовала ли с кем-то. Может, даже вернулась домой не одна. Задумался о том, чем занималась в нашей постели. Я хотела, чтобы туфли напомнили ему о том, как я надевала их ради него в комплекте с красным нижним бельем. И теперь мне хочется, чтобы он представил, как я надеваю их для кого-то другого. И чтобы эта воображаемая картинка заставила его страдать.

Так уж вышло, что я ни с кем не спала. В тот вечер – как во многие другие в последнее время – я легла в постель и разрыдалась: отчасти от тоски, отчасти от облегчения, поскольку пережила очередной день. По правде говоря, сама мысль о чужих прикосновениях кажется мне в корне неправильной. Тем не менее я один раз сходила на свидание, но лишь пытаясь таким образом убедить себя, что у меня все в порядке… Иронично, учитывая, что доказала я совсем обратное – ничего у меня не в порядке.

Свидание вышло неожиданным. На прошлой неделе я встречалась с подругой в кафе, где делают тапас. Вдруг за соседним столиком я заметила чрезвычайно привлекательного мужчину, и его красота буквально меня потрясла… К слову, этот «мужчина» на самом деле был мальчишкой, совсем юнцом. По крайней мере в моих глазах: мне тридцать, а он выглядел лет на двадцать с хвостиком. Он ужинал с родителями, поэтому, чтобы не чувствовать себя растлительницей малолеток, я написала свой номер на салфетке и попросила официанта передать ему после моего ухода.

На меня просто-напросто нашла блажь, вызванная приступом тоски. Такие поступки обычно совершаешь с мыслью: «А, будь что будет».

Через час он прислал мне сообщение. Я сохранила его номер, подписав как «Парень из кафешки тапас». Несколько дней мы переписывались. Затем сходили на свидание. Оно обернулось полным провалом.

Ладно, у людей наверняка случаются свидания и похуже. Парень-из-кафешки-тапас вовсе не оказался мерзким или несносным типом. Он был просто никакущим, ни рыба ни мясо: красивый, но пустой сосуд человека, который показал мне, насколько сложно завязать беседу с кем-то, у кого в жизни нет ни амбиций, ни серьезных увлечений.

Мы отправились в коктейль-бар в Шордиче[3] с оттенком ностальгии по восьмидесятым: обои изображают сотни музыкальных кассет, а меню лежат в хлипких видеокассетах. Впрочем, забавный декор не очень-то забавляет, когда твой мир разваливается на части, и я осталась не впечатленной. Тем не менее мы не ушли, заказали коктейли и общались с горем пополам пару коротких, бесконечных часов.

Парень работает моделью (кто бы сомневался), хотя на самом деле «не то чтобы очень увлечен моделингом», просто он был рад подзаработать, поскольку выяснилось, что на пивоварне его приятеля платят не шибко хорошо. Однажды прямо на улице к нему подошла и предложила работу модели привлекательная женщина средних лет.

– Немного похожая на тебя, – сказал он.

Я решила принять это замечание за комплимент.

По прошествии подобающего количества времени я предложила ему закругляться. Официант принес счет на шестьдесят фунтов, однако Парень-из-кафешки-тапас и бровью не повел. Обычно я спокойно оплачиваю половину: я не жду, что мужчина за меня расплатится, но определенно жду, что он не ждет, когда весь счет оплачу я только из-за его смазливой мордашки – а судя по всему, именно на это рассчитывал Парень-из-кафешки-тапас. Более того, коктейли стоили по десять фунтов, и он выпил четыре, а я – всего два. Поэтому мы продолжили болтать, но теперь между нами на столике сидел слон в виде счета.

Наконец напряжение развеял подошедший официант, который наклонился к нам и с виноватым видом сообщил, что бар закрывается. Тогда мой спутник, определенно уже видевший сумму нашего долга, подался вперед и заглянул в счет, затем шумно вдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Многовато!

– Ага, – отозвалась я, подавив желание объяснить ему основы арифметики.

Он продолжал смотреть на счет с озадаченным видом, пока я в конце концов не сдалась и не предложила разделить счет пополам.

Когда мы шли к станции метро, он взял меня за руку. Неожиданно нежный жест для первого свидания. Затем он обнял меня за талию, и я невольно начала хихикать. Все в порядке, заверила я кавалера, просто немного навеселе, после двух-то коктейлей. Сказать по правде, мне было ужасно неловко, а неловкие положения меня ужасно смешат. Понятия не имею почему. Возможно, некий первобытный рефлекс, вроде смеха на американских горках. В общем, мне надоел весь этот спектакль.

Я остановилась и объявила, что лучше возьму такси, затем поблагодарила парня за приятный вечер и пожелала спокойной ночи, явно давая понять, что на этом наши пути расходятся, однако он непостижимым образом умудрился затянуть прощание до прибытия такси, и вот, не успела я опомниться, он уже садится со мной в машину. Раз уж нам в одну сторону, сказал он, почему бы не поехать вместе. Я сразу объяснила водителю, что остановки будет две.

Когда мы припарковались у его дома, Парень-из-кафешки-тапас подался мне навстречу, чтобы обнять. Но я ошиблась. Когда я несколько холодно его приобняла, он меня поцеловал. Из-за недопонимания, его губы немного промазали и ткнулись в уголок моих. Меня всю передернуло от неловкости. Вероятно, даже он почувствовал. Будучи не из робкого десятка, парень заглянул мне в глаза и в самой патетической манере, в лучших традициях мелодрам произнес: «Я способен на большее».

Вот и все. Меня загнали в угол. Пришлось позволить этому дурню меня поцеловать. Я даже вроде как ответила – никто не хочет запомниться кому-либо из-за ужасного поцелуя, – затем все кончилось, он посмотрел на меня томным взглядом и наконец ушел в ночь, исчезнув из моей жизни навсегда.

Кстати, он не предложил мне денег за такси.

Вернувшись домой, я забила его имя в Интернете и нашла фотографии в нижнем белье от «Кельвин Кляйн». Я представила, как просыпаюсь рядом с ним: лучи солнечного света ласкают почти противоестественно идеальное тело, созданное специально для таких моментов. Потом я представила, как он мне улыбается, и содрогнулась.

Через пару дней я ему написала и выложила все начистоту: я ошиблась, полагая, будто готова к новым отношениям. Я умолчала о том, что считаю его красивым, но пустым сосудом; хотя он, вероятно, принял бы мои слова за комплимент.

Тео смотрит на красные туфли, затем на меня, затем быстро отводит взгляд. Невозможно угадать его мысли, но на лице словно застыла маска душевной полумуки. Выглядит он ужасно. Русые волосы, которые он всегда укладывает гелем в художественный беспорядок, теперь уныло падают на лоб пушистыми прядями. Обычная спортивная выправка как будто сдулась, а лицо бледное, с темными мешками под глазами.

Я задаюсь вопросом, не плакал ли он? Не жалеет ли об уходе? В глубине души я надеюсь, что жалеет. Надеюсь, что возвращение в нашу квартиру напомнит ему, как много он потерял, и что при виде меня – такой без особых усилий прекрасной – он поймет, какую ошибку совершил. Мне хочется, чтобы он упал на колени и молил о прощении. Заметьте, я вовсе не хочу все вернуть, – я уже миновала худший период, и воссоединение сведет все мои усилия на нет, – я лишь хочу, чтобы он признал: без меня ему не справиться. Думаю, тогда мне станет лучше.

– Как мама? – спрашивает он. Ясно, значит, мы перешли к светской болтовне.

– Отлично.

– Правда?

– Нет, Тео. Естественно, она расстроена.

– Ох.

Чайник начинает закипать, постепенно нарастающее бульканье добавляет в разговор вполне уместное напряжение.

– Так что, обсудим всех тех женщин, с которыми ты встречаешься? – спрашиваю я.

– Да черт возьми! – восклицает он.

На отрицание не похоже.

– Вроде как одной из главных причин нашего расставания, которые ты перечислил, – продолжаю я, – была крайняя необходимость «сосредоточиться на себе» и «побыть одному», а теперь, говорят, ты делаешь все возможное, чтобы только не остаться одному.

– Как ты узнала? – спрашивает он невозмутимо, и эта невозмутимость задевает. Впрочем, я этого не показываю.

– О, я тебя умоляю! Ты уже несколько недель подкатываешь к каждой женщине в каждом баре по эту сторону Темзы. У нас много общих друзей, Тео. Люди болтают.

Я покривила душой: на самом деле я читаю переписки с его старого мобильника, который он оставил в квартире. Об этом ему лучше не знать.

– Ну, я тосковал. И мне плохо. Они ничего не значат, мне просто нужна отдушина.

– Ты так им и говорил при встрече?

– Иди к черту.

– Нет, серьезно, ты сразу дал им понять, что они ничего не значат, или когда они уже подбирали свои трусики с твоего пола? – интересуюсь я. – О боже! – До меня вдруг доходит. – Ты занимался сексом на надувном матрасе?

– У меня теперь нормальная кровать, – огрызается он, и я невольно резко выдыхаю, словно мне ударили под дых.

– Что ж, – говорю, – наш мальчик совсем вырос, да?

Он сожалеет о своих словах. Вижу по его лицу.

– Слушай, давай не будем начинать?

– Не начинать что, Тео? Ссориться, или расставаться, или вывозить твои вещи? Первое не обязательно, а вот от остальных двух пунктов не отвертеться.

– Ну не я же выдрючиваюсь по всему Интернету!

В этом предложении меня поражают две вещи. Во-первых, да, я резко увеличила как качество, так и количество постов в социальных сетях. Они следовали точно такой же схеме, как и у любой другой недавно брошенной женщины: все начинается с вдохновляющих цитат и фотографий закатов, вскоре следуют снимки домашнего любимца, а затем переходят к кульминации – тусовкам с друзьями и чрезмерно отфильтрованным, нехарактерно сексуальным селфи. В последнее время я часто делаю селфи без всякого повода, поскольку скинула больше стоуна[4] и выгляжу потрясно. Иными словами, я потеряла аппетит из-за стресса и готова на все, чтобы его вернуть. Как говорится, нет худа без добра, верно?

Во-вторых, он действительно сказал: «выдрючиваюсь»? Следовало бы сосредоточиться на сути вопроса, но мой мозг завис на этом нелепом слове.

– «Выдрючиваюсь»? – повторяю я и невольно смеюсь. Тео с подозрением на меня косится.

Мне не очень-то удается развеять впечатление, будто у меня не все дома.

– Прости, – говорю я, взяв себя в руки, – я должна отнестись к тебе с большим пониманием. Должна подумать о том, как мои действия на тебя повлияют. Должна проявить к тебе больше уважения.

Он прищуривается.

– Речь ведь не о моих постах, да?

– Да.

– Речь о моих встречах с другими женщинами.

– Именно так.

– Отлично! Когда это уже закончится?!

Иногда мне хочется записать эти перлы на диктофон и потом ему проиграть.

– Ну, я подняла этот вопрос двадцать секунд назад, так что…

– Господи, и что же ты хочешь знать? – с негодованием вопрошает Тео, будто не он ведет себя как полный придурок.

Я расправляю плечи, задираю подбородок и совершенно бесстрастным голосом задаю вопрос, который хотела задать уже несколько месяцев:

– Ты мне изменял?

– Нет, – отвечает он слишком быстро.

– Я тебе не верю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Ты мог признаться. Или промолчать, что тоже было бы признанием.

– Я тебе не изменял.

– Но начал подкатывать к другим через пару дней после того, как меня бросил, – говорю я.

Он не отвечает.

Чайник наконец достигает своего апогея и отключается. Тео идет к спальне.

Занятно одно: я просматривала переписки Тео не для того, чтобы выяснить, изменял ли он мне, а просто хотела узнать, кто написал последнее письмо, которое он мне отправил, поскольку была уверена, что не он.

На третью неделю нашего «перерыва» мы, как и договаривались, встретились за ужином, чтобы обсудить будущее наших отношений. В некоем темном уголке моего сознания таилось понимание, что упомянутого будущего не существует, тем не менее я хотела увидеть Тео. Он не разговаривал со мной с самого ухода, только отправил несколько сообщений, сугубо деловых. В одном спрашивал, можно ли заскочить в квартиру, чтобы «забрать кое-какие вещи». Я тогда гостила у мамы в Ирландии и, стараясь быть цивильной, предложила заехать туда самому. Вернувшись в Лондон, я попросила подругу Майю встретиться со мной в квартире, подсознательно зная, что меня там ждет.

Его половина шкафа пустовала, если не считать вешалок, которые громко задребезжали, когда я открыла дверцу; его ящики для нижнего белья и носков тоже опустели, а в ванной под моей нетронутой полкой с кучей ярких лаков для ногтей, шампуней и кремов для лица на его полке остались только круги в пыли, которые по крайней мере подтверждали, что Тео – не плод моего воображения.

Я представила, как он спешно и бесцеремонно запихивает вещи в чемодан, и – в противовес его лихорадочному бегству – медленно прошлась по каждой комнате, словно пробиралась по болоту, осторожно открывая дверцы и выдвигая ящики в своей болезненной инвентаризации. Майя следовала за мной по пятам. Молча. Порой наши глаза встречались, и мы недоверчиво качали головами.

Время от времени меня накрывала волна ужаса, когда я замечала пропавшие предметы.

– Где утюг? Он его забрал? Проверь тот шкафчик.

Майя послушно проверила.

– Здесь нет.

– Угу. Ладно. Куплю новый.

– Купишь новый, – вторила подруга.

– Да я вообще редко глажу. Наверное, утюг был его.

– Да, ничего страшного, – вновь согласилась она. – Всего лишь какой-то утюг.

Моя голова беспрерывно кивала, как у болванчика.

– Всего лишь утюг.

Просто утюг. Просто вещи. Мне просто разбили сердце. Какое-то сердце.

Я опустилась на кровать и позвонила маме. Сидя рядом, Майя слушала мою часть разговора:

– Привет. Добралась хорошо… Хорошо. Небольшая турбулентность, в целом нормально… Слушай, думаю, он ушел навсегда… Ну, забрал вещи… Нет, не все, но больше, чем «кое-какие»… Одежду и туалетные принадлежности. И еще утюг… Ага, куплю новый… Да, не глажу, я так и сказала… Нет, здесь Майя. Привет тебе от мамы, Майя. Она у меня переночует… Да, всё в порядке. Нет, конечно, нет. Он забрал рубашки…

Почему-то именно рубашки стали последней каплей. Эти рубашки впоследствии служили поводом для шуток среди моих друзей, один из которых даже предложил мне посвятить Тео роман и назвать его «Он забрал рубашки». Название неплохое, но как по мне, оно не отражает всей глубины беды.

У меня из глаз полились слезы, а горло сжал спазм. Я протянула телефон Майе, она его взяла и, поглаживая мою спину, продолжила разговор с моей мамой: повторила уже сказанное мной, добавляя собственные комментарии о Тео. Майя – добрая душа, не способная на ненависть, и хоть любит повозмущаться (обычно о бытовых несправедливостях, вроде людей, которые протискиваются вне очереди или не хотят сортировать мусор для переработки), я никогда не видела ее столь сердитой, как в тот вечер. То была немая, решительная ярость, хотя и гораздо более умеренная, чем та, которая, без сомнения, вскоре поглотит меня. Пока Майя заверяла мою маму, что присмотрит за мной, и, да, обязательно заставит поесть, я подошла к шкафу и поправила вешалки со своей одеждой так, чтобы заполнить пустоту.

Потом подруга заказала пиццу и проследила за тем, чтобы я поела. Затем позвонила мужу Даррену и предупредила, что останется у меня, пожелала спокойной ночи дочери. Майя с Дарреном были нашими друзьями уже многие годы, они видели нас в лучшие времена, прежде чем все начало разваливаться. Их явно расстраивало наше с Тео расставание, и я понимала, что отношения в нашей компании теперь изменятся.

Впрочем, тем и ужасны расставания. Проблема не только в том, что два человека прощаются и уходят в разных направлениях; процесс этот крайне мучительный – вы пытаетесь распутать две тесно переплетенные жизни, как будто проводите операцию по разделению сиамских близнецов: нужно оторвать одного от другого, причинив как можно меньше долгосрочного ущерба.

Майя рассказала Даррену о поступке Тео. На другом конце линии послышалось долгое молчание, прежде чем он наконец сказал:

– Чтоб тебя, Тео.

Больше Даррен ничего не добавил. Ничего и не требовалось.

Наконец Майя уложила меня в постель и улеглась со мной рядом. Я попросила ее что-нибудь мне рассказать, какие-нибудь глупые истории или сказки, вроде «Златовласки». По-детски, знаю, просто мне отчаянно хотелось чего-то незамысловатого и родного. Подруга с радостью удовлетворила мою просьбу, и я заснула под звук ее голоса.

Сейчас расскажу, как я поняла во время ужина с Тео, что все кончено. Он не только забрал с собой все необходимое для новой жизни, но даже меня к ней не подготовил. В Лондон прилетела мама, чтобы поддержать меня после нашей с Тео встречи, поскольку, хоть и не говорила об этом прямо, она тоже предвидела неминуемый конец.

Когда я собиралась в ресторан, она спросила меня, как я отреагирую, если Тео предложит решить наши проблемы, и я ответила, что не стану сразу отказываться: во мне по-прежнему зиждилась надежда на благополучный исход. Однако мысль о возобновлении отношений вызывала глухое беспокойство: вероятно, именно поэтому мама и задала мне этот вопрос. Он заставил меня обдумать оба варианта развития событий, а не предполагать, будто все зависит только от Тео. Я начала в равной степени надеяться и страшиться того, что он официально разорвет наши отношения: мне не хотелось самой принимать решение, и я ужасно боялась, что, получив такую возможность, сделаю неверный выбор. В общем, я была готова смириться с судьбой и все же мучительно размышляла о том, что надеть и что сказать. Я едва не осталась дома. Едва не позвонила Тео, чтобы отменить встречу. И едва не пожалела, что не сделала этого.

Прибыв в ресторан слишком рано, в красивом оранжевом платье и темно-синем пальто – наряде, на котором в конечном счете остановила свой выбор, – я села на лавочку снаружи и принялась ждать. Был теплый октябрьский вечер. У ног лениво кружились осенние листья, а солнечный круг на земле постепенно превращался в полоску по мере того, как солнце скрывалось за зданиями. Воздух остыл, и я глубоко дышала, осознавая каждый вдох.

С уходом Тео усугубилась моя тревожность, и я начала дважды в неделю ходить к психотерапевту, только чтобы справиться с почти ежедневными приступами паники. Однако в тот вечер, помню, мне было на удивление спокойно. Сказать по правде, я предвкушала встречу с Тео: на протяжении нескольких недель вынужденной разлуки перспектива воссоединения с ним хотя бы на пару часов придавала мне сил. Слабая надежда на примирение окрепла, и в ту минуту я решила: если он захочет помириться, я соглашусь. Даже если попросит не спешить, пожить немного порознь, захочет больше свободы, больше времени. Я готова была согласиться на все, о чем бы он ни попросил. Потому что я его любила. И хотела исправить наши отношения.

Он заявился на встречу в спортивном наряде.

Когда я позже рассказывала об этом людям, они не сразу могли переварить информацию. Я повторяла свои слова, и когда потрясение на их лицах сменялось жалостью, меня вновь захлестывало удушающей волной унижения. Описывая произошедшее сейчас, я чувствую себя столь же глупо, как и тогда. Вообще, из всего вечера, а также за недели и месяцы до и после, из всех невообразимо постыдных неурядиц, которые я пережила в жизни, больше всего на свете мне стыдно за то, что я сидела в шикарном ресторане напротив мужчины, которого некогда хотела сделать отцом своих детей, в то время как он разорвал наши отношения, одетый в грязные шорты и кроссовки. По его словам, он пришел прямиком с тренировки и у него не было времени принять душ и переодеться. Я же с нетерпением ждала и готовилась к встрече три недели. Ожидание заполнило собой все это время, каждый день, каждую минуту. Оно давило на меня своей тяжестью. А он даже не потрудился искупаться или надеть гребаные штаны.

Тео объявил, что между нами все кончено, еще до того, как принесли еду: две тарелки какого-то мяса в каком-то соусе. Он в два счета проглотил свою порцию, затем спросил, буду ли я есть, и, получив отрицательный ответ (меня слегка мутило), проглотил и мою.

В тот вечер прозвучало много всего, казалось бы, чрезвычайно важного, но теперь я с трудом вспоминаю, что именно. Некоторые моменты запечатлелись в памяти лучше. Например, как он разрыдался, уткнувшись в салфетку. Это произошло после того, как я рассказала, что утром перед его уходом из дома я сделала тест на беременность и он оказался положительным.

– Я хотела рассказать тебе вечером, когда ты вернулся домой. Но, наверное, на подсознательном уровне догадывалась о твоем намерении меня бросить и не хотела, чтобы ты оставался из-за некоего ложного чувства долга.

– Ага.

Он явно пытался осмыслить информацию.

– Так вот, поэтому я тебе и не сказала. А затем ты вдруг со мной порвал. И ушел. А на следующий день я переделала тест дважды, и оба оказались отрицательными.

– Ясно, – вымолвил он, уставившись в тарелку.

– Скорее всего, первый тест был бракованным, – предположила я.

– Значит, по-твоему, виноват я? – спросил он со слезами на глазах.

– В чем?

– Ты потеряла ребенка из-за того, что я тебя бросил.

– Нет! Я не…

Он всерьез считает, что я обвиняю его в выкидыше? В голове не укладывалось.

– Тео, я не «потеряла ребенка». Повторяю, тест, вероятно, был бракованным или произошла еще какая-то ошибка. Я просто хотела объяснить, почему в тот день вела себя странно. Почему была не в себе, когда ты уходил. Почему не попыталась разобраться в причинах твоего поступка. Мне следовало бороться за нас. Но я была напугана. И измучена. И, думаю, плохо справлялась со стрессом.

Однако Тео меня не слушал. Он отодвинул стул от стола, уронил голову на салфетку и начал плакать навзрыд.

Сперва я почти рефлекторно положила руку ему на плечо и попыталась его утешить. Принялась извиняться за то, что рассказала о тесте и тем самым его обременила. Затем я оглядела ресторан. Посетители косились на нас, и я увидела себя их глазами: милая девушка в милом платье утешает мужика в шортах.

Внезапно внутри что-то щелкнуло. Почти весь вечер я выслушивала жалобы Тео на то, как я испортила ему жизнь. Как ему потрепало нервы мое решение бросить постоянную работу ради писательства. Как его угнетают моя тревожность и депрессия. Как он «несчастен» со мной. Несчастен! Я отчетливо помню это словцо. Весьма хлесткое. Тео, по сути, почти прямо заявлял, что я – причина всех его бед: неудачной карьеры, плохих отношений с матерью, даже его эмоциональная нестабильность как-то связана со мной. Словно до нашей встречи у него не было никаких проблем.

Я просто сидела перед ним, слабая и пришибленная, и поверила ему, даже когда он сказал, что только я сдерживаю его рост. Что будь он один, он мог бы сосредоточиться на себе и на карьере и наконец обрел бы счастье.

И вот я сидела на грани истерики, но держалась из последних сил. Утешала его, когда сама нуждалась в утешении. Принимала на себя вину за его проблемы. Вся эта сцена – наши отношения в миниатюре. И от зрелища того, как он рыдает, уронив голову на колени, у меня внутри что-то щелкнуло.

Я отстранилась, убрала руку, расправила плечи и глубоко, медленно вздохнула.

«Достаточно, – мысленно сказала я себе. – С меня хватит».

Остальной вечер я просидела в оцепенении, пока мы решали нелепые бытовые проблемы расставания. Тео сказал, что свяжется со мной, когда сможет забрать остальные вещи из квартиры, и предложил оплатить свою часть аренды за пару месяцев, пока я не приспособлюсь. И он меня заверил, что ни с кем не встречается и вообще пока даже думать об этом не в состоянии. Признаюсь, его слова меня несколько утешили.

Еще он сказал, что хочет, чтоб мы остались друзьями. Эту фразу я запомнила отчетливо, поскольку, несмотря на обиду и злость, а также совсем свежее решение поставить крест на этих отношениях, я все еще его любила и не хотела потерять навсегда.

Затем он проводил меня до такси. Прямо перед тем, как я села в машину, он взял меня за руки и просил позвонить ему, если мне что-нибудь понадобится.

– Все что угодно, – добавил он.

Мы поцеловались. И я уехала. Вот и все. Мне стало одновременно и легче, и безмерно тяжелее.

Несколько дней спустя мама улетела в Ирландию, а я приступила к прежней жизни, с того места, на котором остановилась. Первым пунктом на повестке был кофе с начальницей Киарой.

Живя в Дублине, я работала на Киару: писала в основном выдуманные отзывы на курорты для журнала под названием «Taisteal», что в переводе с ирландского означает «путешествие». Она позвонила мне в начале года, ни с того ни с сего, и сообщила, что организует свой журнал о здоровье и благополучии здесь, в Лондоне, и хочет выделить мне колонку о психическом здоровье. Я без раздумий бросила свою отстойную-но-стабильную работу, чтобы принять ее предложение, поскольку Киара – невероятная женщина, которая, без сомнения, добьется успеха. И я не прогадала.

Едва дела в журнале пошли в гору, начальница запустила его онлайн-версию, и теперь в дополнение к колонке я еженедельно отвечаю на письма читателей. Я все больше сомневаюсь в своей компетентности давать житейские советы, но людям, похоже, нравится.

Киара всегда назначает встречи в одном из тех винтажных кафе в Мейфэре[5], в которых самый дешевый кофе стоит не меньше восьми фунтов.

Впрочем, счет оплачивает она, так что я не жалуюсь.

Я нашла ее за уличным столиком, закутанную в пальто карамельного цвета и объемный кашемировый шарф. Вся моя одежда была черной – не потому, что я носила траур, а потому, что задумываться о цветовых сочетаниях казалось мне делом слишком утомительным.

– Хорошо выглядишь, – заметила Киара, когда я села.

– Спасибо. Решила попробовать нечто новенькое: не ем, не сплю и думаю только о том, что я бедный писатель, почти разменявший третий десяток, без партнера, без детей и без малейшего представления о том, чем я вообще занимаюсь.

– Что ж, должна сказать, тебе идет.

У Киары столь тонкое чувство юмора, что можно порезаться. Если не понять это при первой встрече, после каждой беседы вы будете чувствовать себя глубоко оскорбленным.

– Кроме того, – продолжала она, – значение отпрысков переоценивают. Как и партнеров, если уж на то пошло.

– Справедливо.

Внезапно брови Киары сошлись на переносице.

– Кстати, хватит называть себя гребаным бедным писателем! Фразочка весьма романтичная, дорогуша, но у тебя есть ежемесячная колонка, еженедельный блог и ненаписанный бестселлер. – Ее лицо просияло. – На который у тебя теперь полно времени, раз уж этот, как его, сделал ноги!

– Тео. Ты ведь помнишь его имя, – укорила я.

– Без разницы. Он идиот, дорогуша. Я всегда говорила.

– Говорила.

– А теперь он свалил и доказал мою правоту! – воскликнула она с фирменной улыбкой, как у чеширского кота.

Появился официант с двумя латте, видимо заказанными до моего прихода. Киара мило улыбнулась парню, а когда он уходил, украдкой оценила его зад.

– Прелесть, – промурлыкала она себе под нос. – Что ж, как продвигается писательство, позволь спросить?

– Лучше не надо.

– Понимаю.

Я задолжала ей несколько статей и ждала крепкого нагоняя. Однако Киара лишь задумчиво покивала и размешала кофе.

– Забудем о работе. Как ты вообще держишься?

– Ну, утром я заварила две чашки чая.

Она вскинула брови, сбитая с толку.

– Тео ушел больше месяца назад, – начала объяснять я, – но сегодня я проснулась, пошла на кухню, налила себе чашку чая, оставила его завариваться, а когда вернулась, обнаружила, что машинально приготовила две чашки чая.

– Ох, – выдохнула Киара, поморщившись.

– Ох, – согласилась я.

– От некоторых привычек трудно избавиться. – С этими словами она достала из до нелепого большой кожаной сумки пачку сигарет. – Кстати…

Она протянула мне пачку. Я покачала головой.

– Не курю.

– Я тоже, – усмехнулась Киара, закуривая. После чего затянулась с видимым удовольствием. – Значит, не шибко хорошо справляешься?

– Не шибко, – вздохнула я. – Порой просто брожу по квартире, как банши, нюхая его старые рождественские свитера и воя на стены.

Киара рассмеялась, отряхивая сигарету.

– Не смешно, – сказала я.

– А вот и смешно. Еще как. – Вдруг ее лицо преобразилось, словно ей в голову пришла блестящая мысль. – Вообще-то…

– Не смей! – резко оборвала я начальницу. – Не смей советовать мне «использовать это», Киара, иначе, видит бог…

Та подняла ладони и с наигранной невинностью сказала:

– И в мыслях не было, дорогуша.

– Вот и славно. – Я сделала глоток кофе.

– Я лишь говорю, – продолжала Киара, и я закатила глаза: она явно не собиралась закрывать тему, – что ты постоянно пишешь – и весьма недурно, позволь заметить, – о том, как справиться со всем дерьмецом, которое подкидывает жизнь. И так уж вышло, что тебе жизнь подкинула весьма щедрую кучу. Как по мне, ты просто обязана сейчас изливать свою кровоточащую душу на всю чертову страницу, вместо того чтобы сидеть тут и плакаться мне в жилетку.

Ну вот, дождалась. Нагоняй подъехал. Разве что в несколько иной обертке. Я глупо захлопала глазами, ошарашенная, а Киара театрально затушила сигарету в пепельнице.

– Как там говорила Нора Эфрон? – спросила она.

– «Жизнь как материал».

– Вот-вот! Я о том же.

– Следует заметить, Нора выразилась малость лаконичнее.

Киара бросила на меня кислый взгляд, и я подавила улыбку.

– В общем, – сказала она, – тебе следует поблагодарить Тео за материал, а его самого послать куда подальше.

Очень здравое предложение. Вполне в духе Киары. После кафе я направилась прямиком домой, убрала весь хлам со стола и принялась за работу. Следующие три недели я только и делала, что писала, прерываясь лишь на еду и сон. И походы к психотерапевту. Та посоветовала мне включить в распорядок физическую активность, и я вновь начала ходить на йогу, которую забросила после расставания. Теперь-то я понимаю, что с уходом Тео из моей жизни ушли и многие хорошие элементы.

Через пару дней после встречи в кафе Киара мне написала, спрашивала, как дела. Я не ответила, полностью погруженная в работу. Отвечала я только Майе и маме, которые почти ежедневно интересовались моим состоянием и неизменно получали в ответ лишь эмодзи с поднятым большим пальцем.

К концу первой недели радиомолчания Киара вновь мне написала.

«Просто хочу удостовериться, что ты не включила режим Плат[6] по полной».

Час спустя она спросила, какой у меня тип духовки, и я наконец сообщила ей, что во всю пишу и скоро пришлю ей кое-какой материал. На следующий день я отправила начальнице первую из множества откровенных, честных статей о том, как жить с разбитым сердцем.

Я не вдавалась в подробности расставания и сосредоточилась в основном на собственных чувствах, чего прежде не делала. Я написала бесчисленное множество статей о психическом здоровье, но никогда – о собственном психическом здоровье. Едва первая запись была опубликована, я запаниковала. Меня охватил тошнотворный ужас, который возникает после пьяного сообщения бывшему или после ночи с тем, с кем спать не следовало. О чем я только думала?! Больше всего меня пугает беззащитность, и вот я выворачиваю душу наизнанку перед всем Интернетом! Жестоким, полным ненависти, жутким Интернетом!

Однако произошло чудо. Вместо нападок и насмешек я получила сотни комментариев, электронных и даже бумажных писем от людей, которые в той или иной степени переживали то же самое, что и я; людей, которые окунулись в пучины скорби, достигли дна, а затем выплыли наружу. Они писали, что нашли утешение в моих словах, что благодаря мне они почувствовали себя менее одинокими. Но правда в том, что они оказали мне ту же услугу. Не сосчитать, сколько коробок с салфетками я истратила, читая их послания, полные надежды и поддержки. С каждым новым постом количество комментариев увеличивалось, и с каждой неделей мое маленькое сообщество все больше росло.

Киара, разумеется, за меня порадовалась, предложила помощь с адаптацией статей в книгу и даже пообещала найти издателя.

– Я же говорила, что ты напишешь бестселлер, – сказала она при следующей встрече в кафе. Потом чокнулась со мной чашкой с кофе и добавила: – Боль хорошо продается.

Верно, хоть и попахивает мазохизмом. Люди хотят видеть отражение своей печали, поскольку оно вызывает чувство общности с другими, а общность – идеальный бальзам на душу. Ирония в том, что обычно мы наиболее разобщены с остальным миром, когда скорбим: либо из-за утраты того, кого считали самым близким человеком, либо из-за того, что отдалились от людей в попытке защитить себя от большей боли или защитить остальных от нашей «разбитости». Порой мы разрываем связь с самими собой, наши тела становятся полем битвы в молчаливой гражданской войне. С нее-то вернуться сложнее всего: именно эту проблему я в последнее время прорабатывала со своим психотерапевтом. Возвращение к себе самой, к своему телу – это как вернуться домой, вот только дом мне совершенно не знаком.

В тот день в кафе я почувствовала себя счастливой. Более того – я почувствовала себя довольной. Внутри, волнами расползаясь наружу, нарастало ошеломляющее ощущение целостности, наполненности и радости. Казалось, разбитое сердце вновь срастается воедино, жила за жилой: ощущение одновременно странное, болезненное и глубоко удовлетворяющее. То была целительная боль.

Затем наступил день рождения Тео. Минуло больше месяца с нашего ужина, и я почувствовала, что готова вновь с ним встретиться. Мне не терпелось уладить последние вопросы. Я решила протянуть ему оливковую ветвь перемирия и написала поздравление с днем рождения.

Он не ответил.

Несколько дней спустя я написала повторно и поинтересовалась, все ли у него в порядке.

Вновь тишина.

Через сутки без единой весточки от него я отправила ему электронное письмо. Мол, я смирилась с расставанием и не хочу ничего исправлять, но после пяти лет совместной жизни мне жалко полностью обрывать связь. Я также напомнила ему, как он уверял меня в том, что хочет остаться друзьями, и теперь его молчание меня ранит и сбивает с толку. Наконец я попросила его хотя бы прийти и забрать свои вещи.

Два дня спустя мне пришло письмо столь странное, что его трудно описать, не цитируя напрямую. Достаточно сказать, что оно походило на шаблонный официальный ответ на жалобу на сломанный холодильник, а не на искреннее послание бывшей любимой.

У таких писем четкий «почти человеческий» тон с фальшивым сочувствием и корпоративным безразличием между строк: настоящая «зловещая долина»[7] речевого стиля. Оно начиналось с нарочито официального приветствия и фразы в духе: «благодарю за терпение в эти трудные времена» и заканчивалось строкой: «Надеюсь, что эта переписка не послужила поводом для возникновения дальнейшего беспокойства».

Новое мини-озарение. Еще один лучик, пробившийся через облака. На этот раз я осознала два факта. Во-первых, он солгал о том, что хочет остаться друзьями, и продолжал лгать из трусости: не хватало мужества прямо признаться, что он больше не хочет меня видеть. И во-вторых, письмо написал не он.

Среди вещей, оставленных Тео в квартире, был его смартфон. Он не так давно обновил мобильный и оставил старый в ящике своего – теперь моего – стола. Я неделями боролась с желанием включить его и разузнать, что же он пишет обо мне друзьям – без сомнения, поступок, грубым образом нарушающий право на личную жизнь и не предвещающий ничего хорошего. Но в четыре часа утра в день получения письма право Тео на частную жизнь внезапно показалось мне не столь существенным. Мне было крайне необходимо понять, кто его написал. Поэтому я зарядила старый телефон, включила и ввела пароль – в конце концов, между нами не было никаких секретов.

Я обнаружила переписку с двумя коллегами женского пола, Лесли и Викторией, в которой он отправил им мое письмо и попросил набросать ответ. Пожалуй, здесь стоит упомянуть, что я раньше работала в той же компании вместе с Тео – он в бухгалтерии, а я в отделе пресс-релизов, – так что я нередко встречалась с этими женщинами на конференциях, рождественских вечеринках и прочих мероприятиях подобного толка. Мы не были особенно дружны, но я знала их достаточно хорошо, чтобы теперь ужаснуться. Не говоря уже о том, что я не так давно услышала о заигрываниях Тео с Лесли.

В переписке было много всякого интересного; одна часть произвела на меня особое впечатление. Та, в которой Виктория предложила Тео избегать фразы: «Я начал новую главу в своей жизни».

«Можно подумать, что ты уже встречаешься с другой», – объяснила она.

«О, в самом деле, Вики? – ответил он. – А как ей намекнуть, что я встречаюсь с другИМИ?!»

Затем он написал «ЛОЛ». Именно капсом. Несколько раз.

«Я начал новые главы?» – предложила Виктория.

За этим полился целый поток «ЛОЛ».

После они долго обсуждали, какая я чокнутая стерва. Тео говорил, что я постоянно ему написываю, веду себя как помешанная и что он «с ужасом ждет», когда я без предупреждения завалюсь к нему на работу. Для протокола: у меня и в мыслях не было ничего подобного, хотя я немного позлорадствовала от того, что он нервничает. Тео хотел отправить ответ как можно скорее, чтобы от меня «отвязаться». Затем они посмеялись над моим письмом, и это меня полностью раздавило.

Внезапно перед мысленным взором замелькали лица всех его бывших: женщин, с которыми я сталкивалась на вечеринках, свадьбах и студенческих встречах. Всех их он называл чокнутыми стервами. Он не поддерживал связи ни с одной из них и вычеркивал из своей жизни сразу после расставания. Он сам мне в этом признался, шутил со мной по этому поводу точно так же, как теперь шутит обо мне с другими женщинами. Я разозлилась. Не на него, а на себя саму. Ведь знала же, на что он способен. Просто наивно и надменно полагала, будто со мной-то он так не поступит. Мы все думаем, что с нами все иначе, не так ли?

Когда я открыла его переписки, первый диалог был с Дарреном. Отлистав к дате расставания, я нашла стандартные слова утешения о том, что это к лучшему для нас обоих; Даррен предлагал встретиться и поболтать за кружечкой пива. Однако Тео, похоже, не принял его предложение, а вскоре начал переписываться со старым однокурсником по имени Айзек.

Всего через четыре дня с начала того, что Тео тогда назвал «перерывом» в наших отношениях, он уже рассказывал Айзеку о женщинах, за которыми приударял. Писал, что «вчера вечером вернулся в тот клуб и взял номер еще одной девушки». Рассказал о женщине, с которой познакомился в Интернете и с которой собирался на свидание (как выяснилось, он пригласил ее на завтрак в свой день рождения). Больше всего его привлекала девушка по имени Натали, с ней он встретился на вечеринке у друга.

Мы с Айзеком никогда особенно не ладили – парня в жизни интересовал лишь секс, – поэтому я удивилась, когда он предложил Тео притормозить и осмыслить происходящее. Он также отметил, что и Натали совсем недавно рассталась с партнером и, возможно, хочет какое-то время побыть одна, о чем следовало бы подумать и Тео. Я давно не виделась с Айзеком и, очевидно, за прошедшее время он успел повзрослеть и набраться ума. Вот только Тео к нему не прислушался. Он заявил, что недоступность Натали лишь распаляет его интерес, а затем принялся в подробностях описывать, что «хотел бы с ней сделать».

Глядя на экран сквозь пелену слез и держа телефон трясущимися руками, я продолжила читать переписки. Я не гордилась собой, но и вины не чувствовала. Возможно, следовало бы устыдиться – в конце концов, то были его личные сообщения, – но у меня не оставалось сил на такие переживания.

Далее последовал размытый монтаж переписок с прочими друзьями – некоторые похабнее других, – а также сообщений самим женщинам. Всякий раз Тео начинал с одного и того же комментария о том, как ему понравилась их встреча, затем добавлял остроту, основанную на их предыдущем разговоре (индивидуальный подход, как мило), и заканчивал приглашением в кафе, в бар или на пробежку в зависимости от интересов девушки. Так взвешенно, так расчетливо, что я похолодела. Один диалог довольно быстро перешел в довольно развратную стадию, включающую фотографии с обеих сторон. Я поспешила ее закрыть, тем не менее успела увидеть слишком многое.

К пяти утра я была в полном раздрае.

И позвонила Майе. Ответив на звонок, она услышала хрипы, вырывающиеся из моего горла.

– Так, – начала она. – Ты задыхаешься?

– Нет, – удалось выдавить мне.

– Ранена?

– Нет.

– Вызвать «Скорую»?

– Нет.

– Полицию?

– Нет.

– У тебя нервный срыв из-за недавнего расставания?

– Да.

– Что ж, слушаю. Можешь говорить, когда будешь готова.

Да благословит Господь эту святую женщину!

Едва восстановив нечто напоминающее нормальное дыхание, я рассказала ей о своей находке. Она молча слушала и наконец ответила:

– Ясно. Что ж, он настоящий подонок.

Майя никогда не употребляла столь грубых слов.

– Знаю, ты сейчас подавлена и вполне по делу: увиденное одновременно мерзко и душераздирающе. Думаю, совершенно ясно, что тебе лучше без этого социопатического урода. Кроме того, как бы между прочим, у него явно не все в порядке. Он творит дичь, потому что не в силах справиться с эмоциями. Ты оклемаешься. А он – нет.

И как ей всегда удается так метко подбирать нужные слова?

– А еще у него дурацкая прическа. Банальная.

– Справедливо, – отозвалась я.

– И у него все родственники расисты.

Темнокожая Майя уже давно страдала от нападок крайне консервативной семьи Тео, и не она одна.

– Поразительно, что он рядовой мудак, – заметила я, – а не расист, гомофоб и женоненавистник.

– Пожалуй, – согласилась подруга. – Его мамаша всегда цеплялась за него мертвой хваткой. Радуйся, что избавилась от нее.

– О, даже не напоминай о его гребаной матери, Майя.

Мы посмеялись, но смех казался чужеродным. В груди глухо ныло.

– У меня не получилось, – выдавила я наконец.

– Что?

– Не сложились отношения.

– Не говори глупости, – отрезала Майя. – Отношения не могут не сложиться. Ты же после американских горок не говоришь, что не получилось покататься только потому, что поездка закончилась. Все заканчивается. Это вовсе не значит, что не стоило начинать.

– Не уверена, что стоило, Майя. Что мне дали эти отношения?

– То, в чем ты нуждалась. А потом в один прекрасный день тебе понадобилось нечто другое.

– Я даже не знаю, когда тот день наступил.

– Полагаю, довольно давно, милая, – печально произнесла Майя.

– Мы вообще когда-нибудь были счастливы? Я не драматизирую, я правда не помню.

– Вы были счастливы, – заверила меня Майя. – Да вы были на чертовом седьмом небе! Я своими собственными глазами видела. И то, что сейчас все паршиво, вовсе не отменяет всего хорошего в прошлом. Оно было. Боль – просто неизбежная часть жизни.

– Иногда мне кажется, что у меня ее больше положенного.

– Да, тебе не сказать что очень везет, но проблемы есть у всех. Наверняка и меня в будущем ждет куча дерьма. Даже если мы с Дарреном не разведемся, один из нас заболеет и умрет. Это просто вопрос времени.

– Сегодня твои утешающие речи не очень-то утешают.

Майя рассмеялась.

– Я к тому веду, что единственный способ не чувствовать боли – никогда никого не любить.

– Звучит заманчиво.

В шесть утра Майе пришлось вставать и идти готовить завтрак для малышки, и я рассыпалась в извинениях за то, что осложнила ее день. Разумеется, она заверила меня, что ничего страшного нет, тем не менее, повесив трубку, я заказала ей букет цветов в качестве извинения. Затем пошла в магазин за коробками, поскольку поняла, что настало время собрать вещи Тео.

Я позвонила по видеосвязи маме, и мы общались часов восемь. Она занималась своими делами – убирала, разговаривала по телефону и готовила ужин, – в то время как я сортировала наши коллекции пластинок и дивиди, запихивала вещи Тео в пакеты, складывала книги в коробки и выставляла все рамки с нашими фотографиями у стены. Я прошерстила нашу «Коробку памяти» – оставшийся от пятилетних отношений мусор, который я собирала с самого начала. В ней лежали сотни фотографий, почтовых открыток и использованных билетов, но худшая часть – поздравительные открытки, подписанные его почерком, с заверениями в вечной любви и верности, а также с глупыми шутками, понятными только нам одним. Мама советовала это все разорвать, но у меня рука не поднялась. Тогда мне стало себя жаль… Нечестно! Почему я одна все это разгребаю? А ему можно просто съехать и начать жизнь с чистого листа? Ему не придется разбирать все эти вещи, как мне сейчас, или даже на них смотреть! Я все больше погружалась в пучину скорби, когда в моем восхитительно темном сознании родилась блестящая мысль.

Я достала ящик, набитый его документами – банковскими выписками, налоговыми отчетами, письмами, касающимися акций, там даже было его свидетельство о рождении, – и высыпала все в огромную коробку. Сверху этих бумажек, которые однажды ему обязательно понадобятся, я скинула содержимое нашей «Коробки памяти» и кучу забавных мягких игрушек, которые мы привозили из зоопарков со всего мира. Для верности я добавила туда его коллекцию имперских штурмовиков из «Звездных войн». Затем подняла ящик, хорошенько его потрясла, поставила обратно на пол и запечатала. Вот так, подумала я, если он захочет достать нечто важное для себя, ему придется сперва разгрести нечто важное для меня. Получившееся я назвала «Коробкой рока». Майя предложила еще обсыпать всю одежду Тео блестками, но я сочла это излишним.

Я официально перешла от печали к злости – гораздо более продуктивной стадии принятия.

Я не ответила на письмо, которое Тео не писал, и не подняла тему сообщений, не предназначенных для моих глаз. Всю следующую неделю я писала, занималась йогой, встречалась с друзьями и украшала квартиру. Затем, почувствовав себя готовой, я ему позвонила и сообщила, что упаковала его вещи и была бы признательна, если бы он приехал и забрал их как можно скорее. Казалось, мой деловой тон сбил его с толку. Вот и хорошо. Однако больше всего мне понравилось его предложение заехать за вещами на такси: Тео был искренне озадачен, когда я сказала, что он прожил со мной довольно долго и за это время успел накопить гору скарба, поэтому придется нанять фургон. Бедолага испустил долгий, излишне громкий вздох, давая понять, насколько ему это неудобно. Я представила, как он стоит с телефоном в одной руке, потирая лоб другой, недовольно морщась, и в тот миг испытала радость оттого, что избавилась от него и его дурацкой, вечно напряженной физиономии.

Теперь он стоит в коридоре и оглядывает спальню, оценивая новое оформление и количество коробок, громоздившихся от пола до потолка.

– Как много…

– Я предупреждала, – кричу я с кухни.

Когда я лезу в шкафчик за кружками, он вновь подает голос:

– Спасибо, что все упаковала.

Он поворачивается ко мне с щенячьим взглядом, полным вины, и на миг вновь становится моим прежним родным Тео.

– Пожалуйста, – отвечаю.

Он заходит в спальню, когда я отвлекаюсь на чашку – заливаю чайный пакетик кипятком. Затем я поднимаю голову, смотрю на то место, где он стоял, и вспоминаю вечер его ухода. Перед тем, как он пересек порог, я кинулась ему на шею, и мы стояли там, обнимаясь, казалось, одновременно слишком долго и недостаточно долго. Я попыталась, прямо на том самом месте, запечатлеть в памяти ощущения от прикосновения к нему: вес рук, их точное давление на моем теле, глубину впадины на его груди, где покоилась моя голова, как моя правая тазовая косточка прижималась к его левой, и как мои лопатки сложились, когда он притянул меня ближе. Наконец он отступил. Я, однако, не двинулась с места. Он меня поцеловал. Сказал, что любит. А затем ушел.

Образовалась тишина. Больше, чем тишина: вакуум. Из комнаты будто высосали весь воздух, и я стояла в пустоте столь плотной, что, казалось, от давления вот-вот лопнет череп. Дверь подалась вперед, затем вернулась на место; я едва не упала, поворачиваясь к кухне и делая шаг на словно бесплотный пол. Не успела я проверить, на месте ли он, как меня скрутила судорога; пришлось ухватиться за дверной косяк. Я согнулась в приступе тошноты, однако меня не вырвало. Весь день до этого я ничего не ела. Затем я опустилась на пол и легла лицом вниз, прижавшись щекой к прохладному паркету; откуда-то издалека раздался свист.

Не знаю, сколько я так пролежала. Внезапно я вспомнила тест на беременность, который сделала тем утром: вспомнила, как в крошечном квадратике постепенно появился синий крестик. Я прокручивала воспоминание в голове раз за разом и наконец отбросила в сторону. «Не могу сейчас об этом думать. Подумаю об этом завтра», – пронеслась мысль. Но то не мои слова. Они принадлежат Скарлетт О'Хара. И вот уже я слышу ее голос, и мне вновь двенадцать лет, я лежу в маминой постели и смотрю «Унесенные ветром». Я тогда отходила от особенно жуткого пищевого отравления. Меня лихорадило два дня. Когда мама решила, что я полностью оправилась, она дала мне яблочный сок, но он вернулся по пищеводу обратно – теплый и вязкий. С тех пор я не пью яблочный сок.

«Нужно что-нибудь съесть. Нужно позвонить маме. Что я ей скажу? И откуда этот дурацкий свист?»

Он исходил от меня. Я втягивала воздух через, казалось, крошечное отверстие в горле, и мои долгие, затрудненные вдохи производили звук, похожий на скрежет ногтей по стеклу. Вероятно, я потеряла бы сознание, если бы желудок не заурчал так громко, что напугал меня. Я велела себе подняться с пола. Вслух велела. Затем встала, вцепившись в дверной косяк, и в конце концов добралась до кухни, пошатываясь, как ничего не соображающий младенец. Мне удалось проглотить кусок остывшего тоста, затем я доползла до кровати, рухнула лицом вниз и завыла. Никогда прежде я так не плакала. Из груди вырывались гортанные, животные рыдания, и я их не сдерживала.

Наутро я отправилась в офис на совещание редакции. Мне пришлось отлучиться несколько раз в туалет, чтобы опорожнить желудок, затем я возвращалась к работе. На следующий день я подстриглась и сходила на почту и в банк. Я отдавала себе отчет в том, что у меня шоковое состояние. Но решила переделать как можно больше дел, пока могу. Мне словно всадили нож в спину и в любой момент могли вытащить, и тогда начнет хлестать кровь, вынуждая меня заняться раной. Ну а пока я продолжала заниматься делами – с ножом в спине и прочим.

Третий день стал поворотным. Я прямо почувствовала, что теряю самообладание. Люди постоянно описывают, как разбиваются сердца, а вот интересно, многие ли чувствовали, как разбивается мозг. Весьма странное ощущение.

Я собрала сумку и взяла такси до аэропорта, где подошла к стойке регистрации и попросила билет на ближайший рейс в Дублин. На мне были очки и головной платок – само воплощение заезженного клише.

К концу полета я пребывала на грани. Я знала, что долго не протяну, поэтому часовое ожидание на паспортном контроле было тем еще гребаным весельем. Когда я вышла в зону встречающих и увидела маму, мне потребовалось напрячь все истощившиеся запасы сил, чтобы не рухнуть в ее объятия и не расклеиться окончательно. Когда она подошла, я выставила перед собой руку и посмотрела на нее взглядом, который, как я надеялась, говорил: «Я тебя ужасно люблю, но, прошу, пока никаких нежностей». Она взяла мою сумку и в полном молчании повела меня к машине.

В Дублине я пробыла неделю: сутками валялась на диване, в то время как мама сидела в соседнем кресле. Мы без конца обсуждали наше с Тео расставание и будущее. Я отказывалась просто ждать и неустанно строила домыслы о каждом отдельном аспекте расставания: почему он ушел, вернется ли, встречается ли он с кем-то, сможем ли мы остаться друзьями. Мама поддакивала мне и плакала вместе со мной, но, самое главное, именно благодаря ей я не позвонила Тео.

Я не могла есть. Меня мучил голод, однако сам процесс проглатывания пищи вызывал рвотные позывы. Мама кормила меня крошечными порциями: кусочками колбасы на розовой пластиковой тарелке моей маленькой племянницы, бутербродами, разрезанными на четыре части – мы договорились, что она съест одну половину, если я съем другую. Я вновь стала ребенком. Она даже клала мне в чай сахар, от которого я отказалась много лет назад, лишь бы впихнуть в мой организм необходимые калории.

Телефонные звонки сделаны. Члены семьи уведомлены. Соболезнования принесены. Расставание – как смерть без похорон.

На ночь я принимала снотворное, которое еще прошлой зимой прописали маме после удаления почки. Помню тот вечер, когда она мне позвонила, чтобы сообщить о болезни. Я стояла в отделе замороженных продуктов супермаркета с пакетом гороха в одной руке и телефоном в другой. Она долго тараторила о больницах, позитивном мышлении и своих переживаниях о том, будет ли она в состоянии приготовить рождественский ужин, но я услышала лишь «опухоль» и «злокачественная».

– Речь о слове на букву «Р»? – спросила я.

– А? – не поняла она.

– Знак зодиака еще такой есть, – уточнила я.

– А-а, – протянула он. – Да, милая. Речь об этом.

После разговора я еще долго стояла в проходе, пока рука не онемела. Затем положила пачку замороженного горошка обратно в морозилку, поставила корзину с продуктами на пол и вместо них взяла на ужин бутылку вина.

Операция прошла успешно, тем не менее по здоровью мамы она ударила сильнее, чем мы ожидали. Вскоре мама вышла на пенсию, передав своей младшей сестре управление бизнесом по дизайну интерьеров, который она открыла после ухода моего отца. Она не планировала бросать дела так рано (ей было всего пятьдесят восемь, а из-за череды неудачных романов она часто шутила, что выйдет замуж за свою фирму), однако проблемы со здоровьем ее основательно подкосили.

Мои сестра с братом были с ней во время операции, но вскоре им пришлось вернуться к семьям и работе, а поскольку писать можно где угодно, я решила поехать домой на месяцок и поухаживать за мамой. Таким образом я заранее расплатилась с ней за ту поддержку, которую она оказывала теперь мне.

Вероятно, не следовало принимать таблетки – хотя бы потому, что у них истек срок годности, – но сон все никак не шел, а я изнывала от усталости. Стоило закрыть глаза, как на меня обрушивался шквал воспоминаний, которые хлестали череп изнутри. Они заявлялись без приглашения – хорошие и плохие, важные и обыденные, – и среди обломков я различала кусочки жизни, которая у меня могла быть. Если бы я поступила иначе. Если бы только иначе выразилась. Я проигрывала в голове каждый сценарий, каждое «вот если бы» сотни раз, и так и не нашла идеальный вариант. Его просто-напросто не существовало. Каждое утро, находясь где-то между сном и явью, когда расплывчатые воспоминания о произошедшем становились четче, я вновь принималась оплакивать утраченное.

Одной ночью меня охватили эмоции столь мощные, что они вылились в настоящую физическую боль. Я лежала в постели, прижав руки к груди в некой безотчетной попытке схватить собственное сердце и удержать – я была уверена, что оно буквально разрывается на части. Разум казался таким же разбитым. От него отлетали кусочки, и я переживала, вернутся ли они когда-нибудь. Мое тело словно действовало само по себе, ладони непроизвольно сжимались в кулаки, ступни елозили по простыни… Каждый клочок был напряжен, беспокоен и не способен расслабиться.

Где-то посреди ночи боль накрыла меня с головой. Но хотя больше всего я хотела провалиться в забытье, мне было невыносимо думать, что проснусь я в том же месте и с теми же чувствами.

Именно тогда я вспомнила о таблетках в маминой комнате. Я начала думать о том, чтобы взять их тайком, вернуться в спальню и проглотить все до единой. Я прокручивала эту картинку в голове вновь и вновь. И вдруг вспомнила, что уже испытывала подобное желание. Давным-давно я совсем отчаялась, тем не менее сумела обрести счастье. Не помню, как именно я отошла от края пропасти; по крайней мере я знала, что справилась, и в тот миг только это имело значение.

И я принялась молиться. Нет, не Богу – в Бога я не верю. Я молилась единственному, на кого точно могу положиться: самой себе. Я умоляла себя перетерпеть хотя бы одну ночь. Я обещала себе, что буду хорошей, буду сильной и никогда больше не допущу ничего подобного. Только бы пережить ночь.

Наконец меня сморил сон. А на утро лихорадка спала.

В последующие дни я размышляла о скорби: ничто и никто не может вас к ней подготовить. Пока вы сами не испытаете ее на себе, не поймете полностью. От скорби не спрячешься. Ее нужно только пережить. Она обрушится на вас мощными волнами, которые будут швырять вас о скалы. Она пропитает всю ткань вашей жизни, окрасит все ваши занятия; какое-то время каждое мгновение, хорошее иль плохое, будет наполнено печалью. Даже приятные моменты, достижения и успехи запятнает осознание того, что кого-то или чего-то не хватает. И в первый раз улыбнувшись или засмеявшись, вы удивитесь, ибо радость покажется вам чем-то чужеродным.

Я также заметила, что похожу на наркомана, который мучается от ломки. Насколько любовь – это химические реакции, тяга и зависимость, и насколько акт любви – просто привычка?

В конце концов любовь к человеку превращается в мышечную память. Вы этого даже не замечаете. Однажды вы осознаете, что уже не живете одной жизнью, а просто сосуществуете. Дорога, по которой вы когда-то шли рука об руку, теперь разделилась на две тропинки, и они извиваются, петляют друг вокруг друга, иногда пересекаются для беседы с сухим изложением событий, ничего личного. Вы спрашиваете, во сколько партнер вернется с работы, что хочет на ужин, помнит ли о дне рождения такого-то или такого-то. Вам рассказывают о своем дне без шуток или занимательных историй, просто перечисляют события в хронологическом порядке. Вы готовите на двоих, покупаете туалетную бумагу на двоих, бронируете билеты на поезд, подписываете открытки и отвечаете на приглашения – всё на двоих и за двоих.

Впрочем, ничего плохого в этом нет. Напротив, в этом есть нечто прекрасное: ваш разум и организм так ловко приспосабливаются к присутствию другого человека, что смешение двух жизней, двух историй, двух наборов мыслей и убеждений происходит непринужденно. Кто-то способен войти в вашу жизнь так надолго и таким специфическим образом, что его отсутствие создает вполне реальное ощущение, будто исчезла частичка вас самих. Чудесно на самом деле. Вот только одной этой связи недостаточно.

Хотелось бы мне сказать, что произошло нечто конкретное, из-за чего мы перестали функционировать как пара, однако дело было скорее в медленно подкрадывающемся пренебрежении. В итоге осталась лишь привычка, и я осознала, что утерянное мной было утеряно давным-давно.

Я выныриваю из мыслей, когда меня зовет Тео, и иду за ним в спальню. Он спрашивает, что именно ему забрать; он не ожидал, что я сниму со стен постеры или отдам ему нашу коллекцию пластинок. Я говорю правду: мне не нужно ничего напоминающего о нем, мне слишком тяжело каждый день смотреть на эти вещи, и я хочу от всего избавиться. Горло сжимает спазм, и на последних словах мой голос дребезжит. Вероятно, Тео это замечает, поэтому не спорит и молча начинает относить коробки к лифту.

Внезапно мне становится его жаль. В его действиях нет злого умысла, он просто понятия не имеет, как следует поступать. Поэтому я предлагаю ему помощь. Стоя рядом с ним в лифте, я вижу, как он ловит свое отражение в зеркале и весь словно сдувается.

– Выгляжу паршиво, – говорит он, прислоняясь лбом к зеркалу и закрывая глаза.

– Да, ты не в лучшей форме.

– Мне нужна новая работа. Нужно все начать заново. Нужна новая жизнь. – Он молчит пару мгновений, затем с малость безумной усмешкой добавляет: – Полагаю, теперь мне нужна и новая девушка.

Это самая странная, самая значительная фраза, которую он когда-либо говорил. Я знаю, что ничего из перечисленного им не заполнит пустоту в его душе, но также знаю, что ему необходимо понять это самому.

Поставив в фургон последнюю коробку, мы прощаемся навсегда. Когда он меня обнимает, меня подводит выдержка и я начинаю плакать.

– Я хочу тебя поблагодарить, – всхлипываю ему в ухо.

– За что?

Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Когда мы встретились, я была совсем потеряна. Ужасно не уверена в себе. В своих силах. А затем появился ты. И благодаря тебе я почувствовала себя сильной, особенной и достойной любви.

– Ох, ангел. – Его глаза наполняются слезами, он поднимает ладонь и кладет на мою щеку. – Ты такая и без меня. Всегда такой была.

Он вновь прижимает меня к себе, и мы плачем друг другу в шею, не обращая внимания ни на окружающий мир, ни на прохожих, занятых своими хлопотами.

– Знаешь, ведь я правда тебя любила.

Думаю, именно использование прошедшего времени задевает его больше всего. Я чувствую, как он вздрагивает в моих объятиях, и понимаю, что на этом все – точка поставлена, между нами все кончено. Затем он вытирает щеки, смотрит на меня в последний раз и уезжает.

Когда я вхожу в лифт, моя ладонь взлетает к щеке и находит место, которого всего несколько мгновений назад касался Тео.

Поймав свое отражение в зеркале, я замечаю намек на улыбку. Лицо, смотрящее на меня в ответ, кажется печальным, но полным решимости и, может статься, даже надежды.

Вернувшись в квартиру, я закрываю за собой дверь и на этот раз не позволяю себе расклеиться. Я иду на кухню, чтобы вылить нетронутый чай, и вдруг вижу прямо там, на столешнице: я заварила лишь одну чашку.

В то утро я проснулась, встала под душ, и меня вырвало.

Меня не тошнило. Ничто не предвещало беды. Я стояла под душем и спокойно намыливала голову шампунем, а в следующее мгновение уже непроизвольно и довольно обильно опорожняла желудок. Думаю, на этом бы все и кончилось, но вид вчерашней лазаньи, смешанной с пенистой водой, закружившейся в сливе, вызвал новый приступ тошноты.

Позже я села на край кровати, завернутая в полотенце. Меня не трясло, и не было никаких признаков недомогания. Я заглянула в календарь – у меня задержка на три дня.

Опа.

Нужно с кем-нибудь обсудить проблему. Только с кем? Мама сразу бы села на ближайший самолет в Лондон, а я пока была к этому не готова. Майя сидела дома со своей шестимесячной дочкой Кайлой, поэтому обсуждать с ней мои варианты, пожалуй, неправильно. А Тео уехал на свадьбу в Девон и теперь, вероятно, страдал от сильного похмелья, поскольку от него ничего не было слышно почти сутки. Кроме того, обсуждать с ним возможную беременность пока не хотелось.

Я глубоко, основательно вдохнула.

«Да мало ли, из-за чего все это», – успокаивала я себя. Тем не менее…

Одевшись, я сунула в задний карман джинсов десятку и направилась в аптеку. Ближайшая была закрыта – в спешке я запамятовала, что она не работает по воскресеньям, – поэтому я прошла еще минут пятнадцать, пока не наткнулась на другую. Большую часть пути я размышляла о том, сколько сейчас стоит тест на беременность и хватит ли мне десяти фунтов. К счастью, хватило.

Я подошла к кассирше с той же наигранной невозмутимостью, как у всех, кто когда-либо покупал тест на беременность, презервативы или смазку. Любопытно, что, дожив до тридцати, я все еще испытываю неловкость. Похожее чувство возникает у меня при прохождении паспортного контроля на американской границе: прошлый раз, когда меня спросили о причине моего визита в Штаты, я ляпнула: «Просто кайфануть». Пограничник взглянул на меня сурово, тем не менее махнул рукой, пропуская. Полагаю, если кто-то действительно намерен поймать наркотический кайф, они не объявляют об этом по прибытии.

Я слегка растерялась от разнообразия тестов на беременность. Наконец выбрала обычный, без всяких наворотов – чтобы все было как можно проще, – и когда я положила бело-голубую коробочку на прилавок, кассирша слегка мне улыбнулась. Я криво улыбнулась в ответ, затем отвернула голову в сторону, чтобы избежать продолжения. Наконец она протянула мне чек и все же добавила: «Удачи». Я сделала вид, что не услышала.

У аптеки на скамейке сидели и ели мороженое женщина с девочкой. На последней было белое хлопчатобумажное платьице, на голове торчал хвостик из пушистых светлых кудряшек, а короткие ножки свисали с края скамейки. Она была настолько поглощена лакомством, что не замечала постоянных попыток матери поймать шматки подтаявшего мороженого, капающие ей на колени. Я сочла малышку очаровательной.

Однако в этом-то и проблема… Дети природой запрограммированы вызывать симпатию. В буквальном смысле. Круглые глазки, носики-пуговки, пухлые щечки и огромные головы – все это просто эволюционная уловка сделать их милыми, что, в свою очередь, вызывает в людях желание о них заботиться. Чем милее они нам кажутся, тем больше мы хотим их защитить, что особенно верно для женщин детородного возраста: после менопаузы мы становимся менее восприимчивы к этой биологической дребедени.

Так вот, инстинктивная любовь к ребенку встроена в нашу нейронную сеть. Вдобавок ко всему, настройкой по умолчанию является желание завести собственного отпрыска. Я вполне осознаю, что цель моего существования на земле – произвести на свет ребенка, что я запрограммирована на продолжение рода, что, в сущности, я просто инкубатор на ножках со встроенной молочной фермой. Не сочтите меня легкомысленной, вообще-то меня это восхищает. Женщина способна создать внутри себя цельного человека, с собственными мыслями, страхами и крошечными ноготочками. У меня есть способность создавать жизнь, и с юных лет мое тело готовилось к этому событию: грудь, бедра, ежемесячные гормональные скачки – все это лишь часть Великого Замысла. С большой буквы «В». И с большой буквы «З».

Не могу с уверенностью сказать, что не хочу детей, просто не могу сказать, что точно их хочу. По-моему, единственной веской причиной их заводить является отчаянное желание стать родителем в мыслях, в теле и в душе. На данный момент больше всего я мечтаю написать книгу. Хотя прекрасно осознаю, что меня никогда не будут восхвалять за нее так же, как за рождение ребенка.

Я стараюсь не озвучивать свое мнение о потомстве, особенно перед другими женщинами. Фраза «Не хочу детей» пробуждает в собеседницах весь спектр эмоций, от замешательства до возмущения, и обычно вызывает проповедь о прелестях материнства. Мне глубоко противно предположение, что я когда-либо «одумаюсь» или – еще хуже – что моя бездетность означает, будто я не могу испытывать какие-то определенные эмоции. Однажды меня обвинили – на минуточку, тоже женщина – в неспособности к сопереживанию из-за того, что у меня нет детей. Очевидно, у этой конкретной мадам чертовски странное представление о психике, тем не менее обидно, что из-за отсутствия детей меня считают какой-то неполноценной.

И позвольте внести ясность: мой организм жаждет материнства. Я брала на руки своих новорожденных племянниц, любовалась их крошечными личиками – и еще не сросшимися черепными коробками – и испытывала страстное желание завести собственного малыша. Желание более жгучее, чем любое другое, рожденное сотнями тысяч лет эволюции, и оно усиливается по мере сужения окна возможности. Хуже того, успешное сопротивление этой тяге не приносит чувства гордости или достижения, которые возникают, например, если побороть желание изменить партнеру. Как раз наоборот, в наказание вы получаете чувство вины и провала. А потом они подкрепляются всеми этими дамами, которые заявляют, будто ты не в состоянии испытывать эмоции, не выносив ребенка.

Вернувшись из аптеки, я подношу ключ к замку и вдруг понимаю, что не помню ни единого шага из обратной дороги домой. Я захожу, направляюсь прямиком в ванную, дважды читаю инструкцию на коробке, затем в точности ей следую: разрываю упаковку, снимаю белый колпачок, мочусь на полоску и снова надеваю колпачок (стараясь не держать тест вверх ногами). Теперь я на пункте номер пять: «Подождите девяносто секунд».

Устанавливаю таймер на телефоне, закрываю глаза и пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Мысли возвращаются ко дню ровно неделю назад.

Я поливала растения на балконе, когда Тео вернулся с утренней пробежки. Он вновь начал заниматься спортом после похорон бабушки (довольно стандартная реакция на напоминание о смерти), однако в последнее время стал ходить в спортзал несколько раз в день, тренируясь до одержимости. Он даже купил блендер и начал готовить коктейли – занятие, которое мы некогда высмеивали.

Я смотрела, как вода стекает на группку цветастых горшочков с увядающими растениями.

– Они засохли, – сказал Тео, стоя в дверях и попивая какую-то комковатую зеленую бурду, которую только что приготовил.

– Не совсем, – возразила я.

– Все равно, по сути, им крышка.

– Тео, мои цветы не засохли.

– Цветы?! – фыркнул он, затем перегнулся через мое плечо и прищурился, словно вглядываясь внимательно. В горшках явно цветами и не пахло (в прямом и переносном смыслах), из земли торчали сухие стебли с хрустящими коричневыми листьями, которые крошились от одного прикосновения.

– Их просто нужно полить, – проговорила я. – А теперь, будь добр, отвали.

Я игриво пихнула его локтем под ребра, едва не выбив стакан из рук, затем расхохоталась, когда он попытался его поймать и плеснул коктейль себе в лицо. Возникло мгновение неопределенности, на несколько секунд, как когда падает ребенок и вы ждете, разрыдается ли. Наконец Тео тоже засмеялся.

– Так тебе и надо, – сказала я и вернулась в дом, чтобы закончить собирать вещи для поездки в Ирландию. Вытираясь, Тео велел мне поторопиться.

Несколько часов спустя мы ехали по трассе М50 к Дублину в машине моей мамы. Солнце висело на небе как раскаленная добела сковорода, от капотов машин неуклонно поднимался жар. Весьма нехарактерный для сентября солнцепек, да еще в выходной, поэтому мы застряли в пробке, окруженные нетерпеливыми водителями, которые направлялись на уже, вероятно, переполненные пляжи. Из окон высовывались локти, и когда мы проезжали мимо, до нас доносились обрывки песен из радиоприемников.

Раньше мама никогда не забирала меня из аэропорта, но изменила заведенный порядок теперь, когда я переехала за границу. Она даже паркуется так, чтобы встретить меня в зоне прибытия. Иногда, особенно перед Рождеством, мы задерживаемся там ненадолго и наблюдаем за тем, как воссоединяются другие семьи. Пожалуй, самое нециничное занятие из всех, которыми я когда-либо занималась.

Я без умолку трещала на переднем сиденье, Тео сидел на заднем, уткнувшись в телефон и жалуясь на паршивый Интернет в Ирландии. Он листал фотографии костюмов.

– Для чего? – полюбопытствовала я.

– Для свадьбы Тома на следующих выходных.

– Ох. Хочешь купить новый костюм?

– Так ведь Том женится, – ответил Тео таким тоном, будто не он по очереди носит одни и те же два костюма с самой нашей первой встречи: один полностью черный, другой коричневый, потертый на локтях.

– Можно глянуть?

Он протянул мне телефон, и я пролистала изображения. Тут же возникла мысль, что, хоть костюмы смотрелись шикарно, ни один не соответствовал вкусам Тео. Что-то тут было нечисто. Я знала этого парня. Он не из тех, кто беспокоится о наряде на свадьбу коллеги в чужом городе. Я списала все на комплексы: его непосредственные коллеги весьма неплохо зарабатывали, так что, возможно, он хотел им соответствовать.

Когда мы заехали на подъездную дорожку к дому, нас встретило настоящее водное побоище при участии всех моих пяти племянниц. Девочки носились по траве, ноги все в грязи, одежда насквозь промокла, а волосы прилипли к лицам и шеям мокрыми прядями. Некоторые вооружились массивными пластиковыми водяными пистолетами неоново-розового и оранжевого цветов, другие держали ведерки с водяными шариками и радостно швыряли их друг в друга, не переставая хохотать. Самая младшая, всего год от роду, сидела одна и брызгала водой из маленького пистолетика на свою босую ногу. Казалось, занятие вполне ее удовлетворяло. Остальные ей не мешали.

Завидев нашу машину, девочки остановились и почти в унисон повернули к нам головки, как колония ошалевших сурикатов: обнаружена новая цель. Я потянулась к кнопке на двери, крошечный моторчик зажужжал и окно медленно поползло вверх. Когда мама поняла, в чем дело, у нее в ужасе округлились глаза.

– Нет! – закричала она, яростно мотая головой. – Нет, нет, нет, нет…

Малышня двинулась к машине, подняв оружие, и мама глянула на них взглядом столь суровым, что, без сомнения, он пригвоздит их к месту – уж не знаю, в какой именно срок беременности женщина приобретает этот навык, но каждая мать виртуозно владеет взглядом, который «вселяет страх Божий», как выразилась бы моя бабуля. Дети замерли, замешкавшись. Казалось, они готовы сдаться, однако тут четырехлетняя Салли, вторая по «младшинству», но, как ни странно, вожак стаи, вскинула над головой комично большой водный бластер и взревела: «В БОЙ!»

Они бросились в атаку, забрасывая машину крошечными водяными бомбами и радостно обрызгивая стекла из пистолетов. Я услышала, как на заднем сиденье подскочил Тео – должно быть, он лишь сейчас заметил опасность.

Мама уронила голову на ладони и простонала: «Я только что ее помыла».

Я наклонилась и нажала на рычажок дворников. Они начали лениво елозить по стеклу, и мы наконец расхохотались.

Весьма вяло отчитав ребятню – мама с трудом сохраняла серьезное выражение на лице, – мы оставили их играть и ушли в дом готовить. Когда я приезжаю в гости, мама каждый раз приглашает на ужин всю семью: моих тетю, дедушку, сестру Уну, брата Донала, их супругов и детей. Наша семья никогда не была особенно большой, но за последние годы заметно увеличилась – у брата теперь две дочки, а у сестры – три. Я стараюсь как можно чаще их всех навещать – через два-три месяца, – и каждый раз замечаю, что племянницы подросли еще на дюйм. Дети, растущие в ваше отсутствие, – самый очевидный показатель быстротечности времени.

Я сказала об этом Доналу, когда он заглянул на кухню за новой порцией пива.

– Ага, – ответил брат. – Оказывается, если их постоянно кормить, то они постоянно растут.

– Может, хватит их кормить? – предложила я.

– Не получится, – вздохнул он, – они начинают жаловаться. – И брат ретировался.

Тео устроился за кухонным столом и уткнулся в свой ноутбук, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Я понимала, почему он так странно себя ведет: прошлым вечером звонила его мама, и хотя я не в курсе, о чем точно они говорили, могу предположить, что часть ее реплик была направлена против меня, поскольку после разговора Тео пробурчал нечто в духе «я почти не вижусь с мамой». Когда я попыталась ему напомнить, почему он принял это решение, он обвинил меня в том, что я их рассорила, – из его уст звучали ее страхи.

– Я думала, мы закрыли тему, – вздохнула я.

– Какую? – ощетинился Тео, и я едва не огрызнулась.

– Не думаю, что стоит начинать снова, – сказала я настолько спокойно, насколько смогла. – Может, тебе поговорить об этом с психотерапевтом?

– Мне не нужен психотерапевт.

– Ладно.

– Не нужен! – повторил Тео. – Все со мной в порядке.

– Ну ты же сам хотел.

– Когда это?

Я вновь вздохнула. Меня начала одолевать усталость.

– Почти год назад. В тот вечер, когда твоя мама… когда нам пришлось присматривать за ней.

– Я был расстроен. Только и всего, – сказал Тео. – Если ты ходишь к психологу, это не значит, что всем нужно ходить.

– Ладно, – отозвалась я и замолчала, чтобы избежать ссоры, но Тео, конечно, решил, будто я обиделась, затем ляпнул что-то о моих перепадах настроения, и на этом – полагаю, по иронии судьбы – я слетела с катушек. Он спал на диване уже третий раз за столько же недель.

В последнее время кажется, что мои эмоции бушуют под тонкой, как бумага, поверхностью, которая разорвется от крошечной царапины и выпустит их в мир. Однако порой случается наоборот – внезапно все чувства полностью исчезают и от меня остается пустая оболочка.

Знаю, таковы симптомы депрессии – на это мне незамедлительно указала мой новый психотерапевт, – но я все никак не могу до конца разобраться, являются ли проблемы в наших отношениях причиной депрессии, или депрессия вызывает проблемы в отношениях. Возможно, и то, и другое.

Довольно долгое время наш корабль штормило, а потом внезапно умерла бабушка Тео, и чудесным образом беда нас сплотила. Вскоре после случившегося я уволилась с работы, чтобы посвятить себя писательству, и на несколько коротких недель туман полностью рассеялся. Я гордилась собой за то, что рискнула, выбрала непростой путь и так далее. Тео тоже мной гордился, судя по тому, что он начал уделять мне больше времени, стал более игривым и расслабленным рядом со мной.

Я представляла, как солнечными днями сижу на балконе, попиваю чаек и стучу по клавиатуре, блаженно сочиняя какой-нибудь блестящий роман, а вечером рассказываю об этом Тео за ужином с заработанным бокалом вина. Однако в реальности меня ждали долгие одинокие дни, тяжелые случаи писательского застоя и истощающийся счет с накоплениями: ежемесячная колонка не покрывала мою половину аренды, а подработок выпадало гораздо меньше, чем я надеялась.

Меня начала мучить бессонница: ночами я лежала в постели, измученная и встревоженная, и компанию мне составляли лишь навязчивые голоса в голове. Они твердили, что я очередная пустышка, вообразившая себя писательницей, и в конечном счете мне придется принять поражение и признаться всему миру, что я не справилась. Я сомневалась в себе и чувствовала себя отщепенкой. Как раз тогда – возможно, даже как следствие, – Тео вновь стал отдаляться. В довершение ко всем бедам, я начала тревожиться из-за малейших изменений в планах: мне требовалась структура и рутина для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. Отказавшись от стабильности офисной работы, я столкнулась с неуверенностью в отношении партнера как в глобальном смысле, так и в повседневных мелочах: Тео начал раньше уходить на работу, позже возвращаться и внезапно стал проводить все свободное время в спортзале. Он никогда не мог точно сказать, во сколько вернется или будет ли занят на выходных, и я постоянно пребывала в подвешенном состоянии, всегда в ожидании, когда он утвердит наши планы. Хуже того, он знал, как сильно это на меня влияет, поэтому его бесчувствие начало меня сердить.

Тео словно предпочитал быть где угодно, только не со мной, а поскольку я нуждалась в поддержке и компании, его отсутствие лишь ухудшало мое самочувствие. К сожалению, из-за этого ему еще меньше хотелось проводить со мной время. И так мы ходили кругами, не зная, где курица, а где яйцо, и вообще имеет ли это хоть какое-то значение.

Некоторое время я плыла по течению, пока однажды монотонность жизни в собственной голове, один на один со тревожными мыслями, не стала нестерпимой. Я нашла психотерапевта и сразу же начала к ней ходить, затем вернулась к занятиям йогой, вступила в книжный клуб и стала чаще встречаться с друзьями. Я соглашалась на любую предложенную писательскую работу, какой бы важной, неважной или «ниже моего достоинства» она ни казалась. Какое-то время я даже работала бесплатно, пока наконец мое творчество не начало оплачивать счета.

Стыдно признаться, но этот новый решительный подход к делу был полностью вызван желанием вернуть любовь Тео. Тем не менее теперь я чувствую себя сильнее, здоровее и готова налаживать отношения. Одна проблема: я не могу сделать этого в одиночку.

Мама попыталась завязать с Тео беседу, пока возилась на кухне: спросила, как дела на работе, как поживает семья и тому подобное. Он отвечал односложно, поглощенный чем-то на экране ноутбука. Мне это не понравилось – гаджеты слишком часто становятся важнее людей в комнате, – но я не хотела затевать очередной ссоры, поэтому подавила злость и решила проявить интерес к его занятию. Подойдя к нему и поставив перед ним чашку чая, я увидела, что теперь он просматривает галстуки.

– Зеленые?

Он открыл другую вкладку с фотографией сногсшибательного мужчины-модели в сером костюме с белой рубашкой и зеленым галстуком.

– Хочу воссоздать этот образ, – сказал Тео, затем вернулся к странице с галстуками и поинтересовался, какой мне нравится больше. Мне они все казались одинаковыми, поэтому я произвольно ткнула на один из них.

– Да, неплохой, – одобрил Тео. – Но мне нравится более вязаная текстура. Только по фотке трудно определить.

А мне становилось труднее относиться к вопросу столь же серьезно, как он.

– Почему бы не заказать несколько и не сдать те, которые не понравятся? – предложила я.

– Я заказал один, но он идет из Китая, поэтому может не успеть к свадьбе.

Я рассмеялась, уверенная, что он пошутил. Однако Тео не разделил моего веселья и взглянул на меня в замешательстве. Я открыла было рот, чтобы объясниться, но тут меня позвала мама, следившая за нашей беседой.

Я присоединилась к ней за раковиной, и, стоя бок о бок, мы принялись чистить картошку. Из-под ее ножа вылезали длинные, тонкие полоски ржаво-розовой кожуры, в то время как я неуклюже отрезала большие неровные куски.

– Боже, милая, полегче. А то варить будет нечего.

– Извини. Ты же знаешь, у меня плохо получается.

– Ну, у меня получается хорошо только потому, что мне пришлось научиться. Выбора особенно нет, когда у тебя дома три голодных рта.

Я всегда терялась от таких жалоб. Что на них полагается отвечать? Хреново? Молодец? Мне жаль? Поэтому я промолчала.

– Однажды ты поймешь, – добавила мама. Уж не знаю, пойму ли.

За окном дети все еще играли с мячом: носились, уворачивались, визжали от восторга. А солнце уже спряталось за домом, послеполуденная жара спала. Мама открыла окно и крикнула девочкам, чтобы скорее заходили в дом, пока не простудились. Они и ухом не повели.

Мы продолжили чистить картошку.

Шкр-р-р. Шкр-р-р. Шкр-р-р.

– Вы обсуждали детей? – спросила она.

Я оглянулась на Тео, который напялил наушники.

– Последнее время нет.

Мама кивнула. Справедливо.

– Слушай, – начала она, высыпая очищенный картофель из миски в кастрюлю с водой. – Сейчас у тебя все хорошо с работой, верно?

– Да.

– Так продолжай! У тебя получается.

Шкр-р-р.

– Я опять пошла к психотерапевту, – призналась я.

– Да?

– Ага. Почувствовала, что мозги начинают ломаться.

Так я называю свою депрессию в присутствии людей, которые ее не понимают, поскольку это выражение обособляет мою личность от болезни, которая немногим отличается от перелома ноги или несварения желудка. «Просто мозги сломались», – скажу я и таким образом уберу ожидание, будто я могу решить эту проблему силой мысли.

– Я думала, у тебя все прошло, – заметила мама.

Шкр-р-р. Шкр-р-р.

Многие, похоже, не понимают: когда дело касается психического заболевания, «прошло» не означает «прошло с концами». Это весы с двумя чашами. Если прикладывать достаточно усилий, можно подняться от суицидника до вменяемого человека, а затем даже до чертовски счастливого. Но верно и обратное: если не заботиться о себе, то можно соскользнуть обратно на самое дно.

Много лет назад, еще живя в Дублине, я почти год ходила к психотерапевту по имени Надя. Я ее обожала. Она помогла мне выбраться из глубокой ямы, и к концу нашей работы в психическом плане я была в лучшей форме: мне словно выдали карту, которую полагалось иметь с самого начала. И внезапно стало ясно, почему мир казался мне таким запутанным, а остальным – таким понятным: у них у всех была карта. В общем, суть в том, что какое-то время я чувствовала себя лучше, но я не стала «лучше».

Надя часто говорила, что лечение – отнюдь не восходящая прямая. Неизбежно случаются срывы. Они – часть выздоровления. Когда я переезжала из Ирландии в Лондон, Надя вытянула из меня обещание обратиться к другому психотерапевту, если мне когда-нибудь понадобится помощь. Наконец я выполнила это обещание и уже почувствовала себя более сильной. Наверное, давно следовало так поступить. Даже не наверное, а точно, просто срывы не появляются в один прекрасный день на вашем пороге и не оповещают о своем прибытии; нет, они медленно подкрадываются, прячась в вашей слепой зоне.

– Мне было непросто, – сказала я. – Опять начались приступы тревоги.

– Ну, милая, мы все порой тревожимся. Я вот вчера в магазине разволновалась, пытаясь упаковать продукты.

Шкр-р-р. Шкр-р-р. Шкр-р-р.

– Не думала в отпуск съездить?

– Думала, – кивнула я. – Надеюсь, станет легче.

Люблю маму всей душой. Она из тех, кому звонишь, когда тебе разбили сердце, или у тебя украли машину, или ты кого-то случайно убил – она поможет закопать труп и не станет задавать лишних вопросов. Однажды, когда мне было двенадцать, одна учительница схватила меня за волосы и заорала прямо в лицо. Мама добилась ее увольнения. Когда мне было шестнадцать, я опоздала на рейс в Керри для школьной поездки, и мама отвезла меня туда на машине – а это шесть часов пути. А несколько лет назад, когда мой мудак-бывший заявился к ней, умоляя позвать меня, она вызвала полицию, и этого придурка задержали. Он ночевал в участке. Мама бесподобно справляется с чрезвычайными ситуациями. Однако если уважительной причины нет – если у тебя хорошая работа, хороший парень и хороший дом, – она не понимает, как может быть плохо.

– Тебе нужны деньги? Для психотерапевта?

– Нет, мне хватает, – сказала я. – Спасибо.

По крайней мере мама старалась меня поддержать. Мы обнялись, пытаясь не коснуться друг друга руками, липкими от крахмала.

– У вас двоих все хорошо? – прошептала она, бросив взгляд на Тео.

– Не совсем.

Она прижала меня к себе.

– Обсудим позже.

Но мы так и не обсудили. Закрутились, завертелись, как обычно и бывает.

Я добавила в кастрюлю свою жалкую горку картошки и направилась в ванную, а открыв дверь, увидела Салли: девочка стояла над унитазом, опустив в воду водяной пистолет.

– Привет, – спокойно сказала она.

– Привет.

Она оттянула пластиковый рычаг, с помощью которого вода всасывается в пистолет.

– Сал, – позвала я племянницу.

– А?

Она подняла глаза столь невозмутимо, словно не спалилась на том, что весь день обливала сестер водой из унитаза.

– Опусти пистолет.

Ужин отложили, чтобы искупать детей и переодеть их в сухую одежду, которую удалось отыскать в доме. Одни довольствовались старыми растянутыми футболками, другие вытащили вещи из коробки с костюмами для Хэллоуина. Лили, старшая сестра Салли, натянула на себя свой прошлогодний костюм тыквы, и Салли тут же потребовала, чтобы ее нарядили в Бэтмена. Сложно сказать, кто выглядел смешнее, оба костюма в равной степени не подходили для трапез: одна не могла двигать руками, а другая ничего не видела. Их родители, однако, не тревожились, покуда дети спокойные и довольные – как я уже поняла, это и есть нирвана, о которой грезят все отцы и матери.

За столом завязалась стандартная беседа, как обычно, плавно перешедшая на тему детей. Я не жалуюсь, мне нравится о них слушать, хотя при этом я не чувствую себя полноценным участником разговора. Мне не близки кормления посреди ночи или возмущения по поводу школьных поборов, мне нечего посоветовать насчет стерилизации бутылочек или прорезания зубов. Я не могу рассказать о курьезах с вонючими подгузниками или на незаладившемся школьном спектакле. Более того, мне становится стыдно за то, что я высыпаюсь, а там внизу у меня все по-прежнему в порядке. Я пытаюсь направить разговор в сторону кино – к некогда общему интересу, – но те же люди, которые познакомили меня со «Звездными войнами», Спилбергом и голливудскими мюзиклами, благодаря которым я полюбила рассказывать истории и которые тем самым непреднамеренно определили мою карьеру, эти люди теперь лишь смеются над моим вопросом о недавно вышедшем фильме. Когда появляются дети, говорят они, становится не до фильмов. От этого мне печально, и я чувствую себя эгоисткой. Печально, потому что им пришлось отказаться от любимых занятий, а эгоисткой, потому что сама я вряд ли смогла бы.

Когда меня в очередной раз спросили, почему я бросила стабильную офисную работу – с пенсионными отчислениями, оплачиваемым отпуском, декретами и тренажерным залом на территории – ради того, что большинство воспринимают как хобби, я почувствовала необходимость защититься. Да, я работаю из дома, и да, я плющу задницу на стуле весь день и пишу, но творческий процесс отнюдь не так прост. Это изнурительная работа: изливать душу на бумаге, создавать целые миры и их обитателей, каждый день мотивировать себя на писательство, в одиночку вести бизнес, беспокоиться о том, где достать денег, пытаться продать свои драгоценные идеи людям, которые, вероятно, вас даже не запомнят… А потом я услышала себя со стороны – как описываю свои тяготы – и замолчала, внезапно осознав: в этой комнате то, что не включает заботу о физическом и эмоциональном благополучии невыдуманных людей, полностью от вас зависящих, не рассматривается как тяготы. Знай своих слушателей.

После ужина мы развалились на диванах и еще немного поболтали. Тео играл с детьми в «Лего», и каждый ребенок потом похвастался перед всеми своим новым грузовиком или космическим кораблем. Когда им надоело строить, они уложили Тео на пол и закидали его деталями «Лего», а когда он перевернулся, скидывая их все на ковер, они принялись весело хохотать. После чего повторили игру еще несколько раз, и каждый раз смеялись столь же радостно, как и в первый. «Он хорошо ладит с детьми», – подумала я.

Вскоре последовали объятия и прощания; клюющих носом малышей рассадили по машинам. Однако Салли с Лили уезжать отказывались. Вцепившись в мои ноги, они умоляли разрешить им остаться с ночевкой. Они уверяли, что рано лягут спать и больше не будут пить «кока-колу». Обещали хорошо себя вести и быть паиньками. Девочки глядели на меня щенячьим глазками, и я невольно рассмеялась от их способности прибегать к манипулированию без малейшей скрытности, которая на то требовалась. Я поймала взгляд Донала, и на его лице расплылась понимающая улыбка: он видел этот спектакль уже множество раз.

– Ты не против? – спросила я.

– Не против скинуть на тебя своих детей на всю ночь?

– И то верно. Увидимся утром.

– Покедова! – рассмеялся Донал и поспешил порадовать жену вестью о внезапном выходном. Девочки кинулись к телевизору, чтобы выбрать фильм, и после долгих споров сошлись на «Истории игрушек». Они заснули на середине мультика.

Тео помог отнести девочек в комнату для гостей. Мама устроила все так, как им нравится: включила гирлянды вместо прикроватной лампы и положила под одеяла любимых плюшевых мишек. Мне стало стыдно, что я ничего этого не знала; что была одной из тех тетушек, которые появляются раз в два месяца и застают важные этапы их взросления, но пропускают мелочи маленькой жизни.

Быть тетей – это ответственность, о которой я не просила. Не я решила однажды, что приму в свою жизнь еще пять человек, которых буду любить, по которым буду скучать и о которых буду беспокоиться. Тем не менее они стали частью моей жизни. И хотя все они совсем недавно появились на свет, при необходимости я готова за любую из них отдать почку. Готова на убийство. Готова поймать пулю. И позвольте внести ясность: ради очень немногих я бросилась бы под пулю, список поразительно короткий, и требуется очень много времени, чтобы в него попасть. Однако просто существуя, просто появившись на свет, эти маленькие человечки автоматически получили место в этом списке вместе с моей непоколебимой, безоговорочной, совершенно иррациональной преданностью. Едва дети рождаются, любовь к ним – не выбор, а неизбежность.

А ведь они даже не мои дети!

Я опустилась на колени перед Салли, которая наотрез отказалась вылезать из костюма Бэтмена, и я неуклюже попыталась его снять: прижав к груди ее обмякшее тельце и стягивая черную лайкру с вялых ручек. Салли также моя крестница. На бумаге это означает, что я должна рассказывать ей о куче католической чепухи, в которую не верю; на деле же я просто присматриваю за ней немного больше, чем за остальными. Мы также с ней похожи. Когда она говорит мне, что ее любимый супергерой Халк, что она бросила балет ради занятий по карате, что никогда не будет зависеть от мужчины, потому что она «слишком независимая» – по ее собственным словам, – я вижу в ней необузданность, амбиции и пренебрежение к установленному порядку, которые редко встречаются в столь юном существе. Что уж скрывать, она напоминает мне меня саму, и, полагаю, я особенно к ней привязалась, поскольку, заботясь о ней, я словно отчасти забочусь о себе.

Прямо по Фрейду, ага.

Мне удалось натянуть ей через голову ночную рубашку и просунуть руки в рукава; затем я помогла сонной малышке забраться в постель рядом с сестрой, которая уже тихо посапывала. Лили словно вода для лесного пожара Салли: ее нежный характер наилучшим образом сглаживает острые углы Салли, и я рада, что им двоим есть на кого положиться в этой жизни. Я поцеловала их обеих в лоб, а когда вставала, Салли посмотрела на меня и пробормотала:

– Я тебя люблю.

Звенит телефон. Я опускаю взгляд и вижу, как в окошке теста проявляется синий крестик. Его значение мне известно, но на всякий случай я еще раз сверяюсь с инструкцией. Затем сверяюсь повторно.

Беременна.

Как же все заурядно, без прикрас. По всему миру женщины в одиночестве сидят на унитазах и писают на полоски с тестом. Пришествие нового человека объявляет кусок пропитанной мочой бумажки.

И что теперь?

Интересно, что делает женщина, которая надеялась на такой исход? Полагаю, она начинает плакать – счастливыми, тихими слезами. Затем планирует, как поведать новость будущему отцу. Возможно, готовит нечто особенное, надевает красивое платье и садится напротив него за столом. Он наклоняется, чтобы налить ей вина, и она говорит: «Мне не надо», – и сперва он выглядит растерянным, затем до него доходит, и он ее целует, и нежно держит за руку, и они смеются, и обнимаются, и до поздней ночи строят планы. Она беспокоится, что не готова, но он ее успокаивает. А он беспокоится, что они мало зарабатывают, но она его заверяет, что им много не надо. Они делятся своими надеждами и тревогами по поводу того, какой семьей станут.

Возможно, момент воистину волшебный. Мне-то откуда знать.

Вчера рано утром Тео уехал на свадьбу Тома. Я только-только просыпалась, когда он поставил мне на прикроватную тумбочку чашку чая. Я сонно поблагодарила, затем потянулась за чашкой и заметила, что на Тео уже новый костюм.

– Мне скоро выходить, – сказал он, пока я его разглядывала.

– Выглядишь потрясно!

Он немного покрутился.

– Думаешь?

– Правда-правда. Сидит отлично.

Затем он улыбнулся, по-настоящему, от уха до уха, и я вдруг осознала, как мне не хватало этой улыбки.

– Жаль, я не могу поехать с тобой.

– Я вернусь уже завтра вечером.

Он в последний раз глянул на свою прическу в зеркале, осторожно взъерошил русые локоны и слегка выпятил нижнюю губу, оценивая свое отражение. Наконец результат его удовлетворил.

– Мне пора, а то на поезд опоздаю.

– Ладно. Напиши, когда приедешь.

– Постараюсь, но в деревне может не ловить, поэтому не волнуйся, если не напишу. Пей чай!

– Ага, спасибо. Люблю тебя.

– И я тебя, – бросил Тео, исчезая за дверью.

В конце концов я встаю и выбрасываю тест в мусорку – словно от него можно так просто избавиться. Затем я заглядываю в телефон: вчера вечером я спросила Тео, как он доехал и хорошо ли проводит время. По-прежнему никакого ответа. Может, позвонить? И что сказать, если он возьмет трубку? Меня охватывает паника. Грудь сжимает в тиски. Внезапно в голове раздается голос психотерапевта, который советует «принять роль наблюдателя» и определить свои чувства, вместо того чтобы в них тонуть.

Я определяю беспокойство.

Хорошо.

Несколько раз медленно вдыхаю и пытаюсь расслабить мышцы. Затем рассеянно листаю ленту в социальной сети, раздумывая над своими словами. Я уже собираюсь закрыть приложение и позвонить Тео, когда вижу опубликованные его коллегой фотографии со свадьбы: невеста, торт, речи и несколько снимков их компашки, собравшейся вместе в предвечернем саду, у всех напитки в руках и широкие улыбки на лицах. Среди них также Тео, в новом костюме, с расстегнутой верхней пуговицей и ослабленным зеленым галстуком. И на каждой фотографии прямо рядом с ним, практически у него под мышкой, маячит Лесли.

На работе она сидит напротив Тео. Я встречалась с ней несколько раз, и она всегда казалась мне довольно приятной особой, хоть и немного заносчивой. Однако, что самое неприятное, Лесли полностью во вкусе Тео.

Наверное, в его вкусе должны быть такие, как я, но нет. Когда мы встретились, он признался, что ему не нравятся женщины, которые: курят, голосуют за лейбористов и делают татуировки. Я не курю, но голосую за лейбористов, а через несколько месяцев после начала наших отношений сделала свою первую татуировку, которая, так уж вышло, послужила причиной нашей первой ссоры.

Во вкусе Тео женщины, которых я называю лошадницами. Не потому, что они похожи на лошадей; скорее они похожи на тех, кто вырос рядом с лошадьми. Они не красотки, но милые. Они почти не пользуются косметикой. Не красят волосы. И в ресторанах неизменно заказывают салат. Лошадницы из богатых семей. Они голосуют за консерваторов. Учатся в престижных университетах. А потом выходят замуж за славных парней-тори и выбрасывают свой диплом в окно ради воспитания его избалованных торят. По сути, лошадницы – моя противоположность, и Лесли – одна из них.

Я заметила, что последнее время Тео упоминает ее все чаще. Говорят, мужчины прибегают к этой уловке, чтобы их неуместные чувства к другой женщине казались более уместными. Так сказать, прячутся у всех на виду. Тео с Лесли стали чаще вместе ходить на обед и в спортзал. «Это еще не измена, – говорю я себе, – не выдумывай». Однако вот она стоит с распущенными волосами, сиськами навыкат, прямо под рукой моего парня. Тем временем я сижу на унитазе с его нежеланным ребенком в утробе. Под одной из фотографий уже есть его комментарий: «ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ!!»

Все капсом. С двумя восклицательными знаками.

Я определяю жгучую ярость.

Мама поднимает трубку после второго гудка.

– Салли сказала, что любит меня, – выпаливаю я.

– Любит, – отвечает мама. Затем: – Привет.

– Привет, – говорю. – Но меня почти нет рядом.

– Детям не важно. Все хорошо?

– Я боюсь.

– Чего?

– Материнства.

– Ясно. С чего ты…

– Я беременна.

Молчание.

– О! – выдыхает она. – То есть… Я не…

– Ничего, – отвечаю. – Вполне уместная реакция.

– Я выезжаю в аэропорт…

– Не надо ехать в аэропорт, – говорю я одновременно с ней.

Сидя на балконе, прижимая телефон к уху, в то время как солнце медленно ползет по небосклону, я рассказываю маме всё. Не только о тесте. Рассказываю и то, о чем мы боимся поведать матерям о наших партнерах, поскольку не хотим слышать правду, известную и нам самим: отношения пора заканчивать.

Я признаюсь, что Тео будто бы невыносимо находиться со мной в одной комнате. Что я с нетерпением жду, когда он заберется в ванну и я смогу сесть на пол рядом и поболтать с ним, когда он не отвлекается на телефон, ноутбук или что-то еще. Рассказывая это маме, я пытаюсь посмеяться над тем, как превращаю своего парня в невольного слушателя и как жалко это выглядит, но начинаю плакать. Затем умолкаю, поскольку всей душой ненавижу звук собственного голоса, смешанного с рыданиями. Переведя дыхание, вновь заговариваю:

– Недавно перед сном я спросила его, как прошел день. Он открыл ноутбук и показал в свое расписание в ежедневнике: какие у него были встречи, куда он ходил на обед, какие тренировки посетил в спортзале. Ему словно нужны визуальные подсказки для разговора со мной. Знаешь, какое-то время я всерьез считала, что Тео разучился вести обычную человеческую беседу. Но теперь понимаю, что ему просто до чертиков невыносима каждая секунда в моем обществе – что, честно говоря, гораздо более вероятно, чем внезапная потеря навыков социального взаимодействия. И кстати, весь этот треп об «отсутствии связи в деревне» – хрень полная. Гребаной связи хватает на то, чтобы оставить комментарий к вонючей фотке Лесли на ее страничке. Проблема все в том же: он просто не хочет со мной общаться.

Мама позволяет мне выговориться и выслушивает весь список его некрасивых поступков: когда однажды вечером я надела для него красивое нижнее белье, а он посмотрел на меня и вздохнул так, будто занятия любовью со мной для него неприятная обязанность; или когда он напрочь забыл о билетах на концерт и мне пришлось идти одной; и мое любимое: когда в день моего тридцатилетия он поздно вернулся домой из-за матча по регби, а после праздничного ужина, который я сама для себя приготовила, сказал, что купил торт, и тот оказался рулетом из дешевого супермаркета.

Я признаюсь маме, что сбита с толку. Несоответствие между его действиями и словами совершенно нелогично: он говорит, что любит меня и хочет быть со мной, но ему неуютно в моем присутствии. Он все раньше встает, чтобы больше позаниматься в спортзале. Все позже и позже приходит с работы. Я больше не вижу, как он улыбается.

Мама уже обо всем знает: не в частностях, а в общих чертах. Мы порой думаем, что скрываем что-то от кого-то, но на самом деле скрываем только от самих себя.

– Ну да, история с галстуком показалась мне немного странной, – говорит она, и у меня срывается смех.

Всю последнюю поездку в Ирландию он только и думал что о зеленом галстуке. Ему удалось без особого труда найти костюм и рубашку, однако поиск галстука с непременно шерстяной текстурой и определенного оттенка оказался задачей не из легких. Нам пришлось обойти четыре специализированных магазина. Мама теперь спрашивает, считаю ли я, что он так старался ради «своей крали» – нет прямых доказательств того, что Лесли его краля, но я ценю мамину поддержку.

– Не знаю, – отвечаю. – Надеюсь, нет. С другой стороны, так будет проще. Хотя бы я не буду чувствовать себя параноиком.

– Понимаю, – говорит она, и следующие слова мамы останутся со мной на всю жизнь: – Паранойя – это зона между их словами и тем, что ты считаешь правдой.

Я все еще взбудоражена от признания моей правоты сторонним наблюдателем, когда краем глаза замечаю: в углу балкона, в одном из горшков с растениями среди коричневых, засохших листьев виднеется нечто зеленое. Я придвигаюсь ближе и вижу, что из почвы пророс свежий стебель – маленький, но упорный. Внезапно спасение этого растения кажется делом крайней важности.

Я спрашиваю у мамы совета, и она предлагает срезать сухие листья.

– Со всех растений срежь. Прямо под корень, – говорит она. – Ты их не убиваешь, нет. Ты просто избавляешься от ненужного старого, чтобы помочь им вырасти заново.

Я говорю ей, что перезвоню, когда закончу: солнце садится, а я не хочу работать с растениями в темноте. Мы не пришли ни к какому решению, но ничего страшного: мои проблемы, к сожалению, никуда не денутся.

Когда появляется задача, требующая порядка действий, мои мысли словно тоже упорядочиваются. Стоя на коленях перед горшками и нежно ухаживая за каждым слабым растением, я вновь думаю о Салли. О том, как на прошлой неделе укладывала ее в кровать. Как ее крошечные губки в форме сердечка выговаривали то грандиозное заявление. Она меня любит. Без всякой причины, просто любит. И в этом есть нечто душераздирающе искреннее. Никакого вранья, игр и проблем: она просто что-то почувствовала и сказала об этом прямо.

Возможно, я все же хочу ребенка. Возможно, из меня выйдет хорошая мать. Возможно, я справлюсь: сумею вырастить ребенка, помочь ему стать хорошим человеком, защитить его от зла. Возможно, при этом я смогу и писать. Смогу совмещать два дела. Возможно, беременность пройдет спокойно, роды будут легкими, а мой ребенок будет из тех, кто хорошо спит.

Возможно, думаю я, у нас с Тео все наладится, просто сейчас период сложный. Я поговорю с ним, объясню, и, возможно, он поймет, и мы решим наши проблемы. Возможно, он влюбится в меня вновь. Возможно, это все изменит. Возможно, позже я буду удивляться, как я могла думать о жизни без него, без нашей семьи. Возможно.

И на несколько коротких мгновений, пока я в одиночестве стою на коленях на балконе, с ноющей спиной и грязью под ногтями, все это кажется осуществимым.

Выбросив опавшие листья в мусорное ведро, я принимаюсь поливать стебли, которые удалось сохранить. Тут домой возвращается Тео и замечает меня снаружи с лейкой.

– Опять ты за свое? – спрашивает он. – Говорю тебе, они засохли.

Позже мы сидим на диване и смотрим фильм, но Тео почти не обращает на него внимания и просматривает электронную почту. Я прошу его убрать ноутбук, чтобы мы могли поговорить. Он обещает убрать через пару минут.

Проходит двадцать минут.

Я не могу сосредоточиться на фильме, поэтому выключаю его.

– Что с тобой? – спрашивает Тео.

– По-моему, что-то не так, – говорю я.

– Что не так?

– Мы. Наши отношения. Нам надо поговорить.

Вздохнув, он закрывает ноутбук и проводит ладонью по волосам, от лица к затылку, как делает при стрессе. Затем смотрит на меня, и в груди ноет при воспоминании о том, как его темные глаза смотрели на меня сверху вниз, когда мы впервые занимались любовью. Дело не в том, что он перестал меня замечать, он вполне меня замечает, просто я закрываю ему обзор на нечто более интересное.

Мне хочется во всем ему признаться: что я боюсь его измен – в прошлом или будущем, – что знаю, он меня не любит, и мы просто толчем воду в ступе. Больше всего мне хочется рассказать о беременности. Однако внезапно я осознаю две вещи. Во-первых, я никогда не узнаю, собирался ли он меня бросить и остался только из чувства долга. А во-вторых, он обязательно расклеится. Ему будет нужна моя поддержка, и мне придется поддерживать нас обоих, а на данный момент мне это не по силам. Прежде чем я успеваю решить, как поступить, Тео говорит:

– Думаю, пора спать.

Вот так.

Утром я проснусь одна и найду за дверью посылку с китайской наклейкой. Я открою ее и обнаружу зеленый галстук, который сразу выброшу в мусорку. Затем пойду в туалет и увижу в унитазе кровь. Позже сделаю еще два теста на беременность, чтобы удостовериться. Оба окажутся отрицательными. Я позвоню маме и расскажу о том, что Тео ушел. Она предложит прилететь ко мне. Я откажусь.

– Кстати, я не беременна, – скажу я и услышу на другом конце провода тихий выдох.

– Точно? – спросит она.

– Точно.

Наступит молчание. Когда она вновь заговорит, ее голос будет четким и уверенным:

– Пожалуй, оно и к лучшему.

Тео уже уходит на работу, когда звонит телефон. Коллега сообщает ему, что она пораньше пришла в офис, но ее отправили домой… Я с трудом разбираю слова: вроде бы трубу прорвало. Она говорит, что Тео может не приходить на работу. Он благодарит ее и возвращается в спальню.

– Похоже, мне никуда не надо ехать.

– Ага, слышала, – говорю я, пытаясь подавить улыбку.

– Мне полагается работать удаленно. Но делать особенно нечего.

Я откидываю край одеяла и хлопаю по матрасу рядом с собой.

– Я придумаю тебе занятие.

Тео смеется.

– Глупости какие, – говорит, тем не менее расстегивает рубашку.

День теплый, но пасмурный, за окном льет дождь, барабаня по подоконнику. Часам к одиннадцати мы наконец вылезаем из постели, и Тео готовит пышные оладьи по-американски. Я завариваю чай в большом чайнике и жарю бекон до хрустящей корочки; потом мы заливаем лакомство кленовым сиропом и садимся за стол. Не помню уже, когда мы в последний раз вот так вместе завтракали. Я начала работать удаленно около полугода назад и, хотя чаще сижу дома, Тео вижу реже. Понимаю, он занят, но я по нему скучаю. По правде говоря, мне нелегко в одиночестве, поэтому его присутствие сегодня вносит приятное разнообразие.

Мы не торопимся, съедаем весь завтрак до крошки, болтая, смеясь и делясь последними новостями, как старые друзья, которые не виделись целую вечность. Затем мы задергиваем шторы, забираемся на диван и некоторое время спорим о том, какой фильм посмотреть, пока наконец не сходимся на «500 днях лета». Мы уже давным-давно его не пересматривали.

Я начинаю дремать, свернувшись калачиком и положив голову на грудь Тео, когда меня будит его сердитое бормотание в адрес телевизора.

– Да ё-мое, Том, – говорит он.

– М-м-м? – сонно мычу я.

– Он же выставляет себя дураком.

– Э-м-м.

– Братишка, ты ей не нравишься, смирись уже! – говорит Тео телевизору.

Я улыбаюсь про себя и проваливаюсь в дрему.

Когда я просыпаюсь, в комнате тихо. Тео нет, а я укрыта одеялом. Понятия не имею, сколько времени прошло, но чувствую себя прекрасно отдохнувшей. Я потягиваюсь, зеваю и устраиваюсь поудобнее, когда домой возвращается Тео с двумя большими пакетами покупок.

– Привет, ангел.

– Привет, – мурлычу я с дивана.

Он смотрит на меня с улыбкой, затем подходит и присаживается передо мной на корточки.

– Я тебя люблю, – говорит он внезапно.

– Я тебя тоже люблю, – отвечаю я.

– Правда люблю, – добавляет он.

Происходящее кажется немного сюрреалистичным, почти как во сне. Ощущение такое, будто я всплыла на поверхность. Но откуда? Не знаю.

Тео нежно целует меня в лоб, затем и в губы. Его рука гладит меня по волосам, и я с улыбкой прижимаюсь к ней головой.

– Ты прямо как кошечка, – смеется он и идет разбирать покупки.

Мы вместе готовим ужин, включив музыку на всю громкость и танцуя друг вокруг друга от столешницы к плите и мойке; мы даже исполняем медленный танец, пока варятся брокколи, затем вновь садимся есть за стол, на этот раз при свечах и с бутылкой вина.

После ужина мы опять смотрим фильм, потом я ложусь в кровать с книгой, а Тео готовит одежду на завтра – его начальник написал, что трубу починили и всех ждут на рабочем месте.

Приняв душ, он ложится в постель и притягивает меня в объятия.

– Тео?

– Да, ангел?

– Я отлично провела день.

Его глаза закрыты, на губах появляется нежная улыбка.

– И я.

– Можно в ближайшее время его повторить?

– Разумеется.

Даже не знаю, что мне так понравилось в этом дне: он был вполне обыкновенный, разве что совершенный.

Мысли. Поглощают дни. Проглатывают их целиком. Свет меркнет. И вдруг ты уже заходишь в дом. И вот она я: где ты меня и оставил, в простом розовом халате. И с растрепанным хвостом.

– Ты поужинала, ангел? Я не голодный, поел в кафе. Как писалось сегодня?

– Хорошо.

Всегда хорошо.

Не важно, что принес день. Не важно, пришло (иль не пришло) ко мне вдохновенье. Не важно, сколько вокруг выросло стен. И что через них не проникает ни свет, ни жизнь, лишь только падает тень. Или же это рассол? И мысли просто солятся в нем? Плавают там, консервируются. Навечно сохраняя сомнение, что ты еще мой.

Ты ведь мой?

Не знаю. Сложно сказать.

«Пора признать, я в аду», – проносится в голове по нескольку раз в день.

Я тебя люблю. Вот в чем дело. Но как тому аниматору, выступающему перед именинником, которому на него плевать, мне тоже можно грим и фальшивую улыбку убрать. Жалкое зрелище. Несмешное. Гадкое.

Я тебя люблю. Вот в чем дело.

Интересно, о чем ты думаешь, возвращаясь домой? Наверняка замечаешь мой неопрятный вид, и тебя тошнит. Вероятно, поэтому по вечерам ты вечно где-то пропадаешь. И все чаще еще до рассвета исчезаешь. Знаешь, я понимаю: если бы могла, сама бы ушла. Но у меня выбора нет: себя не оставишь.

Возможно, мне нужна помощь или…

– Дай мне пульт, ангел.

– На.

Не помню, что мы смотрим.

Не помню и того, как чувствовала себя перед тем, как меня накрыла эта волна.

Ты уходишь на работу, а я схожу с ума и падаю, пока не достигаю самого дна.

Как писалось сегодня?

Никак.

Ни сегодня, никогда.

А без слов – кто я? Органы, втиснутые в костяную клетку. Руки, ноги, кожа и скелет.

Сердце гоняет кровь. Мышцы двигают кости. Кожаный мешок, который я таскаю с места на место. Существо, которого человеком назвать – слишком лестно.

Глупый механизм, не способный постичь, в чем смысл этого мигающего, мерцающего мига под названием жизнь.

Не в силах жить, боюсь остыть. Моя мать пустила по венам вино, а я пустила чернила, и теперь чертовы чернила не хотят течь.

Вот бы просто лечь и перестать чувствовать.

Уже два месяца мы с тобой не целовались. И друг друга не касались. Слушай, я понимаю, меня сейчас сложно любить. И в постели мне не удается себя должным образом проявить. Но, по-моему, все было бы у нас хорошо, если б мы только могли все обсудить…

– Я устал, малыш. В другой раз. И мне завтра рано выходить.

Мысли. Поглощают дни. Проглатывают их целиком. Свет меркнет, и я размышляю… Так о чем? О нас с тобой, два года назад. Или же три? Все сбилось в сплошной ком. Без разницы. И все-таки что-то меня цепляет. За распустившиеся края. И тянет. Резкий рывок. К некоему моменту нашей истории. Мелкому или крупному. Но всегда неизменному, сколько бы ночей я ни пыталась переписать или стереть совершённое. Или то, что мы не сумели создать и разглядеть.

Воспоминания.

Как стайки сизых рыб, они воздух ртом хватают. От чешуи блики отражаются, когда они за свободу сражаются.

Так и хочется взять наждачку. И начать работу.

Вверх-вниз.

Вверх.

Вниз.

Пока от меня не останется ничего. Только плавные края. И закругленные углы.

Мы лежим в ночи, мы немы. Ты спишь. Я – нет. Смотрю на твои расслабленные черты. На сияющую кожу. И лужица тени над верхней губой. Проходят часы. Ночь начинает бледнеть, новый день – наступать.

«Мне полегчает, – думаю я, – только бы поспать».

Я лежу в кровати без сна, когда звонит телефон. Тео. Не отвечаю. Через пару минут перезваниваю.

– Ты напился? – спрашиваю, едва он берет трубку.

– Нет.

– Надоело меня игнорировать?

– Я тебя не игнорировал, – возражает он.

– Да неужели?!

Молчание.

– Бабушка умерла. – Голос Тео немного срывается, он шмыгает носом.

Я резко сажусь и включаю лампу.

– Ох, милый, мне так жаль…

Последний раз мы разговаривали в Париже, где у него была командировка, а я решила порадовать его неожиданным визитом. Сказать, что затея провалилась, значит ничего не сказать: теперь я даже не уверена, по-прежнему ли мы вместе. Я улетела домой более двух недель назад, и с тех пор он не отвечал на мои звонки, только несколько раз писал, что ему нужно больше времени. Для чего точно, не знаю. Чтобы успокоиться? Чтобы решить, любит ли он меня еще? Чтобы набраться смелости и расстаться со мной?

Тем временем я пытаюсь жить как ни в чем ни бывало. Дело непростое. Даже если отбросить стресс, бытовые вопросы сводят с ума: наша общая подруга Тринни ждет ответа на свадебное приглашение, Тео пришли счета для оплаты, а я не могу найти номер фирмы по борьбе с вредителями. Накануне я случайно оставила на столе пакет крекеров и его прогрызли мыши.

– Так, – говорю я Тео, включая режим чрезвычайной ситуации. – Как тебе помочь? Забронировать билет домой?

– Я уже дома.

– О! Когда ты прилетел? – спрашиваю я, предполагая, что он звонит из аэропорта.

– Три дня назад.

– О!

– Я прилетел сразу, как мама позвонила и сказала… – Он на мгновение замолкает. – Она говорит, бабушка умерла безболезненно, во сне.

Шмыг.

Честно говоря, мне все равно, как умерла Августа – жестокая сварливая расистка и мегера, которая с большой нежностью отзывалась о послевоенной Британии, когда «люди знали свое место». Судя по отрывочной информации, которую мне удалось собрать, бабушка относилась к Тео не очень-то тепло – особенно после того, как он привел домой ирландскую невесту, – однако он любил ее так же, как любит маму: наивно закрывая глаза на их проблемные черты.

Тео говорит что-то еще, но я не могу сосредоточиться. Значит, он вернулся в страну три дня назад и даже не удосужился сообщить мне? Я тут чуть ли не на стену лезу, а вчера едва не улетела к нему в Париж. А если бы улетела? Что тогда?

– Когда похороны? – спрашиваю я.

– Завтра.

Завтра?!

– Угу, – мычу.

– Сходишь со мной? – просит Тео. Раздается очередной «шмыг», затем он сморкается прямо в трубку.

– Ну разумеется.

– Спасибо. Я приеду утром за костюмом, и сразу отправимся туда.

– На чем?

– Я арендовал машину.

– Угу, – отвечаю я. Не в силах сдержаться, спрашиваю, что он рассказал маме о нашей размолвке.

– Нечего тут рассказывать, – отрезает Тео. – Мы поссорились, вот и все.

– Ну не совсем. Ты не разговаривал со мной две недели. И уже три дня как вернулся, однако не сказал мне ни слова.

– Прошу, не переводи все на себя, – говорит он, и я сильно прикусываю губу, пока он продолжает: – Я никого не хотел видеть, понимаешь? Хотел побыть с семьей.

– Конечно. Прости. Увидимся утром.

Я вешаю трубку, не дожидаясь его обычной фразы «люблю тебя», отчего-то уверенная, что в этот раз она не прозвучит.

Утром я сижу в спальне, решая, что надеть, когда слышу, как в замке поворачивается ключ. Только что минуло восемь. Ночью я почти не спала.

В черном платье, босиком, я на цыпочках выхожу из комнаты и миную коридор. Тео стоит посреди гостиной, опустив голову и понурив плечи, как ребенок, которого все никак не забирают из садика. Я замечаю его чемодан, и у меня от сердца отлегает. Интересно, скоро ли он вернется в Париж?

– Ничего не изменилось, – говорит Тео, оглядывая комнату.

– А должно было? – спрашиваю я.

– Когда будешь готова?

– Через десять минут.

– Хорошо. Я только заберу свой костюм, если ты не против.

– Конечно, нет.

Он направляется в спальню. Когда проходит мимо, я ловлю его за руку, останавливая.

– Эй, – говорю.

– А? – отвечает Тео, глядя в пол.

Я слегка наклоняю голову и наконец ловлю его взгляд.

– Привет… – говорю, и мгновение спустя стены вокруг Тео немного опускаются. Я сжимаю его ладонь, он отвечает тем же и испускает долгий, судорожный вдох, словно не дышал несколько дней. Затем прижимается лбом к моему плечу, и я машинально кладу ладонь ему на голову. Мы замираем в таком положении. Я чувствую, как по руке стекают его слезы и собираются между нашими переплетенными пальцами.

Через пару минут он выпрямляется и идет в спальню. Я уже вывесила его костюм на дверцу шкафа, а на пол поставила туфли. Он благодарит меня, и, когда начинает снимать костюм с вешалки, я вижу, что он замечает на кровати кучу черных платьев.

– Не могла решить, какое надеть, – объясняю я.

– Ну мы ведь на похороны идем, а не на показ мод.

Хотя он говорит с напускной небрежностью, в голосе проскальзывает злость. У меня внутри все сжимается.

– Прости, – роняет он, затем оглядывает меня. – Это очень милое. Застегнуть молнию?

– Давай. – Я поворачиваюсь и убираю волосы со спины.

Когда он встает сзади, я чувствую себя такой беззащитной, словно впереди обрыв. Тео застегивает мне молнию и незамедлительно возвращается к своему костюму. Разумеется, само по себе действие совершенно незначительное. Вот только за последние годы каждый раз, застегивая и расстегивая мне платье, Тео всегда целует меня в шею. Раньше я считала, что мужчина способен ранить, только вспылив; оказывается, отсутствие действия может вызвать равносильную боль.

– Я хотела выбрать платье, которое понравится твоей маме, – говорю я. Затем, не поворачиваясь, беру туфли и выхожу из комнаты. Без сомнения, он прочтет между строк.

Ни для кого не секрет, что мы с матерью Тео не питаем друг к другу особой симпатии; с Джослин вообще трудно поладить. Однако, будучи объектом привязанности Тео, в ее глазах я соперница, поэтому она обращается со мной так, как обманутая жена обращается с любовницей мужа – с откровенными ревностью и презрением. Я давным-давно уяснила, что лучше всего не высовываться, позволить ей завладеть всем вниманием Тео и не давать ей ни малейшего повода для нападок. Именно поэтому сегодня я примерила двенадцать разных платьев, и именно поэтому, вместо того чтобы надеть свое любимое, выбрала не слишком короткое, с не слишком глубоким декольте, не слишком облегающее, не слишком дешевое, не слишком экстравагантное и при этом не слишком простое. Мне не терпится узнать, какой недостаток отыщет в нем Джослин.

Через несколько минут из спальни в костюме выходит Тео. Я рассеянно замечаю, как прекрасно он выглядит, когда он интересуется, где моя сумка с вещами для ночевки.

– Я не знала, что мы останемся.

– Мама забронировала всем номера в отеле. Разве я не сказал?

– Нет. – Я подавляю волну тревоги из-за перемены планов. – Ничего страшного, сейчас быстро соберусь.

Он бормочет извинения, пока я иду обратно в спальню с цоканьем каблуков, которые решаю сменить на балетки, отчасти потому, что они больше подходят для кладбища, а отчасти потому, что не хочу казаться «слишком высокой». Застегивая сумку с вещами, я понимаю, что Тео, вероятно, привез чемодан для ночевки.

«Глупышка, – думаю про себя, – он вовсе не к тебе вернулся».

Мы молчим почти всю дорогу до похорон, и я рада, что сижу за рулем: вождение весьма кстати предоставляет возможность отвлечься от какофонии в голове и тишины в машине. День выдался пасмурный, с порывистым ветром. Дождь хлещет косо, и лысеющие дворники упрямо плетутся взад-вперед по стеклу. Я несколько раз спрашиваю Тео, как его самочувствие; нормально, отвечает он и продолжает смотреть в окно. В какой-то момент он включает радио, щелкает между станциями и, неудовлетворенный, вновь его выключает. Я предлагаю ему кабель, чтобы послушать музыку с телефона, но он лишь качает головой.

Мне начинает казаться, что Тео нарочно ведет себя непонятно и непредсказуемо, пытаясь сбить меня с толку с целью эмоциональной манипуляции: звонит в последний момент, утаивает информацию и проявляет сдержанность. Тем не менее вскоре я прихожу к выводу, что, хотя он поступает жестоко, хитрость не в его характере. Просто таким образом Тео борется: не нападает, а избегает конфронтации.

Я же, напротив, в ссоре превращаюсь в сыщика, который отчаянно выискивает следы чувств или намерений, собирает воедино все улики, способные подтвердить рабочую версию: что он остается, что он уходит, что он меня любит, что он больше не хочет меня видеть. В расследовании присутствует определенная доля предвзятости, однако меня это не останавливает.

Разумеется, он мог бы прямо сказать мне, как себя чувствует, но это требует навыков рефлексии и ведения конструктивного диалога, которыми Тео не владеет. Поэтому мне приходится довольствоваться предположениями. Сегодня он – сплошная загадка: он перешел от игнорирования к плачу на моем плече, затем к оскорблениям, к комплиментам и вновь к игнорированию, и я понятия не имею, что все это значит. Голова пухнет. Я заглядываю в навигатор. Ехать еще час.

Мы направляемся в Данкертон, деревушку недалеко от Бата, где выросла бабушка Тео и где ее сегодня проводят в последний путь. Я представляю себе могильщиков, которые прямо сейчас выкапывают яму в земле для Августы рядом с ее покойным мужем Джимом. Романтично, скажете вы: разлученные смертью возлюбленные будут покоиться вместе. Однако на самом-то деле Джим с Августой разошлись еще при жизни – разумеется, не официально, ибо в те времена было не принято уходить от супругов, даже если они превращали вашу жизнь в ад. Бабушка и дедушка Тео почти перестали разговаривать друг с другом, только обменивались дежурными фразами, спали в разных комнатах, а днем обитали в разных частях дома: она занимала гостиную, а он – зимний сад или двор, если погода позволяла.

Я не застала Джима живым – он умер, когда Тео был еще мальчиком, – но истории, которые рассказывал о нем внук, в основном вращались вокруг катания на велосипеде в местном парке, футбола в саду и совместного чтения перед сном. Судя по всему, Джим был хорошим человеком: благодушный, добрый мудрец, который заслуживал жены получше, чем эта грымза. Я размышляю о том, как два таких разных человека вообще сошлись и умудрились прожить вместе так долго, когда мои мысли прерывает невероятно громкий хлопок – гортанный и оглушительный, который словно раздается лишь в моей голове.

– Какого черта?! – вскрикивает Тео, хватаясь за приборную панель, когда машину резко кидает вправо. Мы на боковой полосе автомагистрали, и я почти уверена, что у нас лопнула шина. Инстинкт велит повернуть руль налево, но некая благословенная часть сознания помнит, что так делать нельзя – нас закрутит. Вместо этого я изо всех сил цепляюсь за руль и держу его прямо.

– Тормози! – кричит Тео.

– Нет, – говорю я, нажимая на газ.

– Что ты творишь? – орет он, выпучив глаза. Я не отвечаю.

Уж не знаю, кто сообщил мне эту информацию или где она хранилась, зато знаю, что торможение может быть даже хуже, чем поворот руля. Поэтому я вновь не обращаю внимания на инстинкт и давлю на газ.

Едва мне удается выровнять машину, я включаю левый поворотник и медленно выезжаю на полосу обгона. К этому моменту паника Тео достигает пика, он хватает меня за руку и умоляет остановиться.

– Здесь мы колесо не поменяем, – возражаю я.

– Какое колесо?! – вопит он. Бедняга понятия не имеет, что происходит. Я молчу и еду дальше, пока не появляется возможность съехать с автострады. Где-то недалеко от Чиппенема мы заезжаем в ремонтную автомастерскую, и едва машина с толчком останавливается, как Тео отстегивает ремень безопасности и вылетает наружу. Я продолжаю сидеть на месте, глядя прямо перед собой, пока он расхаживает взад-вперед в моем поле зрения, обхватив голову руками и дергая волоски на кулаках.

Наконец, словно внезапно вспомнив о моем существовании, Тео возвращается к машине и открывает мою дверцу. Ветер распахивает ее полностью, в то время как Тео присаживается на корточки рядом со мной.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я слишком быстро.

Он протягивает руку и поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель замолкает. Я замечаю, как вдруг становится тихо.

– Можешь уже отпустить руль. – Его голос звучит ласково и словно издалека.

– Ага, – говорю я, но, когда перевожу взгляд на руль, мои пальцы по-прежнему его сжимают, костяшки медленно белеют.

Тео отдирает мои руки от руля и берет в свои.

– Ты отлично справилась. Просто блестяще.

На мои колени падает капля. Затем еще одна. Я поворачиваюсь к Тео, – у него сухие глаза.

– Я плачу? – спрашиваю.

Тео смотрит на меня так, будто ищет на моем лице ответ на математическую задачку.

– Да, ангел, – говорит наконец.

– О! – выдыхаю я. – Мне бы выйти из машины.

Обняв меня одной рукой, Тео идет в маленькое кафе за автомастерской. Затем накидывает мне на плечи свое пальто и усаживает за один из столиков, а сам отправляется за подмогой. Обои грязного темно-бордового оттенка, отклеившиеся по швам. Я смотрю на них неведомо сколько времени.

Вернувшись с двумя чашками чая и шоколадкой, Тео рассказывает мне о славном парне по имени Дерек, который починит нашу машину. Такое впечатление, что звук его голоса отстает от движений рта, как при плохой видеосвязи. Тео говорит, у нас лопнула шина, и ее заменят за час. Я слышу это примерно через три секунды после того, как он заканчивает говорить.

– Почему мы здесь? – выпаливаю я.

– В смысле?

– Я точно не помню, – признаюсь я, теряя ход мыслей.

Возможно, я хочу знать, почему мы у этой автомастерской в Чиппенеме, или имею в виду наши отношения, или Вселенную… Уже и сама не помню, и каждый раз, пытаясь ухватить эту мысль, я словно тяну за резинку, пока она не выскальзывает из рук и не ударяет меня по лбу.

– Почему ты со мной не разговариваешь? – спрашиваю я наконец.

– Я разговариваю с тобой сейчас.

Я вновь утыкаюсь взглядом в обои.

– О чем ты хочешь поговорить? – со вздохом спрашивает Тео.

– Сам знаешь, о чем я хочу поговорить.

– Сейчас не время и не место. Прошу, пей чай.

Я делаю глоток и чуть не выплевываю его обратно.

– Я пью чай без сахара!

– Знаю. Но официантка сказала, что сладкий чай помогает при шоковом состоянии.

– Каком шоковом состоянии? – вопрошаю я.

Тео молча разворачивает шоколадку, отламывает два квадратика и протягивает один мне.

– По-моему, ты рад, – говорю я с шоколадом во рту. – Рад, что я облажалась.

– Ага. Я рад, что ты мне изменила.

Я не была готова услышать это слово.

– Так вот как ты все воспринимаешь? – спрашиваю я и вдруг из глаз вновь начинают литься слезы.

– Давай не сейчас, – говорит он беззлобно.

Остаток ожидания мы проводим в молчании. Я вижу, как на улице Дерек меняет колесо. Едва машина готова, Тео садится за руль и отвозит нас в Данкертон.

Когда мы приезжаем к церкви, Джослин стоит на ступеньках с беспокойным видом. Ее утешают сестра Евгения и братья Магнус и Хэлберт (говорят, имена всем детям дала Августа). Служба должна начаться через десять минут.

– Не упоминай о колесе, – просит Тео, ставя машину на ручник.

– Естественно, – отвечаю я.

Он выходит и направляется прямиком к матери.

– Теодор! – восклицает она и кидается ему на шею с громкими рыданиями.

– Извини, что задержались, – слышу я слова Тео, подходя к нему; его голос приглушен воротником огромной шубы Джослин из искусственного меха.

– Что стряслось? – Она бросает на меня злобный взгляд поверх его плеча.

– Пробки, – коротко отвечает Тео.

– Говорила же, вместе надо ехать! – Несомненно, только ему.

В ожидании, когда отпустят Тео, я выражаю соболезнования его тете и дядям – вечно всем недовольным старыми тори, которые в сравнении с Джослин – само очарование. Мы пожимаем друг другу руки и обмениваемся мрачными кивками, они интересуются, как мы доехали, я говорю, что нормально, только немного постояли в пробках.

Джослин все ворчит по поводу нашего опоздания, когда голос подает взволнованная Евгения.

– Главное, что теперь все здесь, Джосси, – говорит она, нетерпеливо пританцовывая на месте.

Джослин оторопело оглядывается, затем наконец отлепляется от Тео и берет сына под руку. На его щеке остался след от пурпурной помады.

– Примите мои соболезнования, – говорю я, когда она больше не прикрывается моим парнем как щитом.

– Мама была прекрасной женщиной, – отвеча– ет Джослин, и в ее дыхании чувствуется запах алкоголя.

Мы все киваем. Затем она поворачивается к Тео и резко меняет тему:

– А твоей сестры не видать.

– Ах да, прости, – говорит Тео так, будто он виноват, что его сестра Октавия не прилетела. Она переехала в Новую Зеландию почти десять лет назад и с тех пор не возвращалась.

– Путь слишком долгий, Джосси, – говорит Евгения, вечно принимающая на себя роль миротворца.

– Хм! – отвечает Джослин. – Могла хотя бы позвонить.

Тео с Евгенией обмениваются растерянными взглядами.

– Она звонила, мам, – напоминает первый. – Ты беседовала с ней вчера вечером.

Джослин выглядит ошарашенной.

– Помнишь? – спрашивает Тео.

– Конечно, помню! – рявкает та.

Она не помнит, поскольку во время разговора с дочерью была пьяна. Все смотрят на землю, или в небо, или еще куда-нибудь, и внезапно я завидую Октавии, которая сейчас за тысячи миль от всего этого.

– Пожалуй, нам пора входить, – говорит Евгения.

Мы поворачиваемся к дверям, Джослин оглядывает меня с ног до головы.

– Хорошо выглядишь, – хвалит она таким тоном, будто обвиняет в преступлении.

– Спасибо, Джослин, – отвечаю я. – Мне нравится ваша шуба.

Мы медленно идем по проходу между лавками с небольшой группой людей, когда я замечаю в заднем ряду Майю с Дарреном и чуть не бросаюсь в слезы. Уж не знаю, кто рассказал им о трагедии, но я ужасно рада их видеть. Майя едва заметно мне подмигивает, что на нашем секретном языке означает: «Ты справишься».

Джослин до сих пор цепко держит Тео за руку. Они достигают первой скамьи, затем она опускается, усаживает сына рядом, за ней следуют остальные члены семьи. Тео оглядывается на меня с виноватым видом, а я лишь улыбаюсь, мол, понимаю, и сажусь на свободное место во втором ряду рядом с его двоюродной сестрой.

Служба проходит так же, как все прочие, на которых мне довелось побывать, только гораздо быстрее; я привыкла к католическим мессам, а семья Тео – протестанты. Однажды я у него спросила, в чем отличие протестантов от католиков, и он сумел назвать только одно – продолжительность служб. Мы тогда жевали пиццу в постели после гулянки, и оба были слишком пьяны, чтобы ответственно подойти к вопросу.

– Какая разница? – сказал Тео. – Все равно это выдумки.

– Истину глаголишь! – отозвалась я, и мы чокнулись кусками пиццы. На следующий день я обнаружила в простынях расплющенные шматки пеперони.

Воспоминание вызывает у меня улыбку. Тут я ловлю на себе очередной презрительный взгляд Джослин и только сейчас замечаю, что все стоят, а в церковь заносят гроб. Я тут же вскакиваю… Поздно. Она уже на меня обозлилась.

Я не в восторге от мертвых тел. То есть они мне активно не нравятся. Поэтому большую часть мессы я остро осознаю, что труп Августы находится всего в нескольких шагах от меня. Позже, когда поднимают крышку гроба и приглашают скорбящих проститься с покойной, я решаю воздержаться. Как мне сказали, это не обязательная часть церемонии, а пожелание Джослин.

Сама она первая в очереди, рядом с ней Тео. Она ревет, припав к телу матери, и не успокаивается минут десять, пока ее братья наконец не отрывают Джослин от гроба и не усаживают на место. Все глаза по-прежнему прикованы к ней, когда я оглядываюсь и замечаю Тео, одиноко стоящего у гроба. Потерянный ребенок. Я подхожу к нему и, положив ладонь на спину, отворачиваю от суматохи обратно к бабушке. Нежно стирая помаду с его щеки, я говорю:

– Не беспокойся о маме. Она справится. Просто воспользуйся возможностью попрощаться.

Кивнув, Тео опускает глаза на бабушку. Я внезапно осознаю, что и мне придется на нее смотреть, пока он не будет готов уйти. Невольно взгляд падает на лицо Августы – смутное подобие человека, – и я понимаю: основная причина, по которой мне невыносимы мертвые, в том, что все они на одно лицо и нисколько не похожи на тех людей, которыми были при жизни.

Когда мне было десять, от лимфомы умер Коннор-с-улицы. Мы звали его Коннор-с-улицы, поскольку рядом с нами жили два Коннора, один – на нашей улице, а другой – за углом. После смерти Коннора-с-улицы мы стали называть их обоих просто Коннор, и по прошедшему времени понимали, о каком из них идет речь.

Коннор-с-улицы играл в футбол за школьную команду и был ярым болельщиком «Ливерпуля», поэтому его похоронили в футболке их команды. Я помню, как красная ткань ниспадала с маленькой фигурки, хрупкой и тонкой от изнурительных месяцев химиотерапии. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в гроб. Лежащий с бледным лицом и щеками более румяными, чем при жизни, в складках белой атласной обивки он напомнил мне пластиковых кукол, пустых внутри, которых я катала в игрушечной коляске.

Целый день соседи приходили и уходили, навещая покойного в его доме, принося еду для семьи и постоянно подогревая чайник, несмотря на знойный день. Смутно помню, как кто-то из взрослых сказал, что жара может испортить прощание, но когда я поинтересовалась почему, никто мне не ответил. Едва увидев мертвого, я захотела уйти. И по сей день мне не вполне понятна основная причина моего отторжения: осознание, что тело не было Коннором, или то, что, казалось, я одна это понимаю.

Сложно сосчитать, на скольких похоронах я побывала с тех пор, но бабулины стали самыми тяжелыми. Она всегда была крупной, крепкой женщиной – даже смех у нее звучал мощно, – и вот она лежала передо мной в этом узком ящике и вполне в него помещалась. Я наблюдала за тем, как родные касаются ее рук, целуют в лоб и шепчут ей на ухо слова прощания, и восхищалась той любовью, которую они все еще испытывают к мертвому телу. Мне же не только не удавалось его любить, но и не получалось подавить негодование от того, что это непонятное нечто выглядит прямо как бабушка, хотя вовсе ею не является. Происходящее воспринималось как жестокий розыгрыш.

Бабуля долго болела, и я, разумеется, находила утешение в мысли, что она отмучилась, но на чисто эгоистичном уровне мне хотелось хоть немного облегчить боль утраты. Мой врожденный инстинкт собирать информацию о беспокоящей теме в данном случае не помогал: сколько ни изучай смерть, бабушка все равно не вернется, а я по-прежнему буду ее оплакивать. Хотя религию я отвергла еще в юном возрасте, отчаянно хотелось верить в нечто, способное унять боль в душе. Увы, не получалось. К церкви я испытываю почти то же самое, что к мертвым телам: и то, и другие способны даровать покой, но только если вы готовы закрыть глаза на суровую правду жизни. Я не нахожу никакого утешения в шептаниях с мертвецом, как и в шептаниях с выдуманным Богом. Хотя порой завидую тем глупцам, которым от этого становится легче.

Тео кивает, давая понять, что закончил, и я провожаю его на место.

Во время погребения льет дождь: жирные капли в форме луковиц падают на зонтики и землю, превращая ее в кашу. Затем промокшая процессия спешит к небольшому пабу дальше по улице, а я забегаю в отель по соседству, чтобы оставить наши вещи. Седая управляющая показывает мне убогую комнатушку наверху с ковром, занавесками, обоями и покрывалом разных оттенков розового. Я предпринимаю тщетную попытку высушить обувь с помощью надрывно жужжащего пластикового фена и все это время размышляю над тем, сколько таких фенов успели украсть, прежде чем владельцы решили прикрепить этот к стене коротеньким шнуром. В конце концов плюнув на затею с сушкой, я заползаю на кровать, где лежу на спине в полной тишине пять восхитительных минут, после чего вновь натягиваю свои теплые влажные ботинки и отправляюсь в паб.

Там вокруг деревянных столов уже столпилась родня Тео и с мрачным видом потягивала напитки, разговаривая вполголоса. Сквозь бутылочно-коричневые окна почти не проникает свет, и глазам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Ничего общего с ирландскими поминками. У нас по крайней мере после похорон можно немного передохнуть от скорби: по сравнению с этим поминки моего дяди – настоящая гулянка.

Джослин стоит у бара и заказывает, вероятно, уже третий или четвертый напиток. Тео поглощен разговором с Дарреном. Я замечаю Майю, сидящую в одиночестве, и направляюсь к ней. Она заказала мне тарелку овощного супа, и, хотя он уже остыл, я до глубины души тронута вниманием.

– Голодная? – спрашивает Майя, когда я набрасываюсь на еду.

– Как волк! Ничего не ела весь день. Ну кроме шоколада…

– Шоколад – не еда.

– Ну я его ела, – отвечаю я, и она закатывает глаза. Затем роняет подбородок на ладонь и с кислым выражением оглядывает паб, забитый престарелыми белолицыми консерваторами.

– Я словно в «Прочь»[8] попала, – говорит она.

Повертев головой, я смеюсь.

– Удивительно, что нет вывески «Чернокожим, ирландцам и собакам вход воспрещен», – замечаю я.

– О, есть, – невозмутимо отвечает Майя. – Перед твоим приходом я попросила ее снять.

– Какая заботливая подруга!

Я привлекаю внимание официантки, чтобы заказать напитки. Майя за рулем, поэтому я прошу принести один бокал вина.

– Суп и вино? – вскидывает бровь Майя.

– Справедливо, – говорю я и опять поворачиваюсь к официантке. – Можно также картошку фри, пожалуйста? И отдельную тарелку?

– А тарелка для чего? – спрашивает Майя.

– Свою часть хочу побрызгать уксусом.

– Я не говорила, что буду картошку, – возмущается подруга, но мне достаточно взглянуть на нее и она сдается, на губах расплывается ухмылка.

Вскоре я уже сижу с картошкой фри и вином. Я даже сняла под столом влажную обувь. Не припомню, когда в последний раз я чувствовала себя так хорошо.

– Осмелюсь спросить, как ты? – говорит Майя.

– В данный момент просто отлично.

– А за пределами данного момента?

– Не очень.

Вернувшись из Парижа, первой я позвонила именно Майе. Рассказала ей о произошедшем, и хотя я забыла некоторые подробности, поскольку во время главного представления была в стельку пьяной, самое основное я изложила. Несколько дней после моего возвращения подруга убеждала меня, что я не монстр, а справившись с этой задачей, принялась убеждать в том, что и Тео (который так и не связался со мной) не монстр. Случившееся – яркий пример моего черно-белого мышления, и именно Майе часто приходится напоминать мне, что практически все на этом свете окрашено в бесконечные оттенки серого. Последнее время я почти ей не звонила, ссылаясь на занятость; она наверняка понимает, что на самом деле я упивалась жалостью к себе, тем не менее меня не попрекает.

– Как у вас сейчас? – спрашивает подруга.

Мне не хватает духу признаться, что Тео позвонил мне только накануне вечером: возможно, она начнет его ругать, а возможно, оправдывать. Я не желаю слушать ни то ни другое.

– Не знаю. Не понимаю, чего он хочет.

– К черту его хотелки! Чего хочешь ты?

– Я хочу поговорить. Хочу ссориться, и плакать, и целыми днями кричать друг на друга, если нужно. Все что угодно, лишь бы разобраться с проблемами и вернуться к прежней жизни.

– Ты хочешь ответов.

– Да.

– Хочешь определенности и стабильности.

– Именно!

– Что ж, – говорит Майя, – ты в жопе.

Я открываю рот и резко захлопываю.

– Произошло нечто серьезное, – продолжает она, – и не важно, кто прав, кто виноват. Это все меняет. Ничего уже не будет как прежде.

Горькие слезы застилают глаза, и я пытаюсь их сморгнуть. Майя протягивает мне салфетку.

– Вовсе не обязательно, что все будет хуже, – говорит она, – или лучше. Будет по-другому. Но тебе надо смириться с тем, что на перемены потребуется время.

– И что мне делать до тех пор? – спрашиваю я, как капризный ребенок. Мне самой сейчас противно звучание собственного голоса.

– Если хочешь, плюнь на эти дурацкие отношения, брось его хоть завтра, я тебя полностью поддержу. А если хочешь все исправить, то придется набраться терпения и не торопить события. Хватит его постоянно дергать и донимать вопросами, просто будь рядом, черт возьми!

– Ладно, – говорю я, скрещивая руки на груди.

Майя улыбается.

– Его бабушка умерла, – мягко напоминает она.

– Его бабушка была мегерой, – отвечаю я, не замечая подошедшую к нам с кувшином воды официантку. Едва официантка отходит, подруга разражается смехом.

– Думаешь, она слышала? – серьезно спрашиваю я, и Майя сгибается пополам в очередном приступе хохота. Смех столь заразителен, что я невольно к нему присоединяюсь.

Одна за одной в нашу сторону поворачиваются головы, море хмурых седых бровей, и я не придумываю ничего лучше, как похлопать Майю по плечу и объявить во всеуслышание, что бедняжка ужасно расстроена. Наконец подруга берет себя в руки, вытирает слезы и шепчет:

– Однажды она назвала меня негритоской.

– Да ладно! – недоверчиво восклицаю я, Майя лишь кивает. – Господи боже!

Тут к нам присоединяется Даррен, садится рядом с Майей и обнимает ее за талию.

– О чем болтаем? – спрашивает он.

– О том, как однажды Августа назвала меня…

– Ах да, – прерывает ее Даррен. И после задумчивой паузы добавляет: – Пусть покоится с миром.

Мы втроем общаемся до темноты, когда помещение заливает вольфрамовым светом. Разговор перескакивает с темы на тему. Беседовать с Майей и Дарреном столь же привычно и уютно, как валяться на диване в старой пижаме в конце долгого дня.

Сегодня друзья особенно нежны друг с другом. Когда Майя говорит, Даррен часто зарывается носом в ее волосы над ухом и интересуется, хорошо ли она себя чувствует и не нужно ли ей чего-нибудь. Хотя мы с Тео сейчас далеки друг от друга (во всех смыслах этого слова), я ни капли не завидую; напротив, меня утешает напоминание о том, что отношения бывают приятными. Я невольно оглядываю помещение в поисках Тео. Он по-прежнему разговаривает с очередным родственником, но когда я слегка ему улыбаюсь, он отвечает тем же.

Посреди вечера за столиком Джослин возникает шумиха – она препирается с официанткой, – однако, когда я оглядываюсь, Евгения уже все разрулила.

Недовольная официантка подходит к нам и интересуется, не принести ли чего-нибудь еще. Я заказываю второй бокал вина и спрашиваю Даррена, что он будет пить. Он отказывается от предложения, поскольку ему садиться за руль.

– Я думала, ты за рулем, – говорю я Майе.

– Да, – отвечает она, сконфузившись. – То есть мы оба.

– Оба за рулем?

Они кивают в унисон.

– По очереди, – поясняет Майя.

– Для обратной поездки в Лондон?

Они вновь кивают.

Я делаю вид, что это вполне нормально, заказываю вино и поворачиваюсь обратно к Майе.

– Итак, – говорю, – какой срок?

Ее губы изгибаются в милейшей полуулыбке. Подруга смотрит на Даррена, и он кивает, закатывая глаза.

– Пять месяцев! – восклицает она, и я визжу. Никогда не ожидала от себя такой реакции, но вот она я, визжу, как маленькая девочка. Майя мне вторит. Даррен сидит с широкой, счастливой улыбкой и пытается нас утихомирить.

– Мы хотели знать наверняка, прежде чем рассказывать.

Я вскакиваю и обнимаю обоих друзей одновременно, практически садясь им на колени и поочередно их целуя, тем временем Майя счастливо смеется. Я знаю, как нелегко им это далось, отчего событие еще более радостное. Я тараторю о том, какими они оба будут замечательными родителями, когда замечаю, что седобровая компашка вновь на нас таращится. Да пожалуйста! Я хочу встать на стул и на весь паб объявить о том, что мои друзья создали жизнь!

– Просто взрыв мозга, – говорю я, не в состоянии вразумительно выражать мысли. Пытаясь охватить масштабы события, я вновь чувствую, как вокруг сознания натягивается резиновая лента и срывается всякий раз, как я приближаюсь к пониманию. То же самое ощущение возникает при мысли о Большом взрыве. Полагаю, вполне логично, поскольку это в некотором роде одно и то же: внезапное появление жизни, существование чего-то там, где раньше ничего не было.

– Пожалуй, – соглашается с моим высказыванием Майя.

– Мы создаем человека, – добавляет Даррен.

– Вы создаете человека! – эхом отзываюсь я, лучезарно улыбаясь Майе. – В эту самую секунду внутри тебя растет крошечный организм, и однажды он появится на свет и станет человеком, который ходит и говорит всякое разное, ест хлопья, смотрит телевизор, влюбляется, создает других людей и…

Я обрываю себя, прежде чем успеваю сказать «умирает». Внезапно только эта мысль и остается в голове: единственная константа в жизни – это смерть. «Возможно, ребенок не будет смотреть телевизор или не влюбится, – думаю я, – но он точно умрет. Возможно, он даже не выйдет из утробы матери живым». Тут же возникает вина за столь жуткие мысли. Меня накрывает глухой фатализм, и я задумываюсь над тем, как все родители это выносят – неизбежность, тщетность бытия, – и чувствую то же негодование, как и рядом с восковым, спокойным телом своей бабушки. Только оно направлено не на одного человека или вещь, а ко всей Вселенной, к круговороту вещей в природе, всей этой гребаной несовершенной системе мироздания. Существование – самая жестокая шутка из всех.

– Так все обычно и происходит, – говорит Даррен, возвращая меня на землю, но я не могу вспомнить свои последние слова.

– Что происходит? – спрашиваю.

– Ну, круговорот жизни и все такое, – говорит он с легкой улыбкой, и чем дольше я на нее смотрю, тем зловещее она мне кажется. Бормотание в помещении словно становится громче, глухие и монотонные голоса сливаются воедино. Поверхности выглядят несколько неправдоподобными: стол, стулья, стены – все это вполне может быть сделано из картона.

Майя наклоняется, кладет руку мне на колено и спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Все отлично, – вру я и оглядываюсь. – Кто-нибудь видел Тео?

Оба лишь пожимают плечами.

– Хочу поделиться с ним новостью, – говорю я, отчаянно пытаясь сбежать, пока не испортила друзьям прекрасный момент.

– Ты с ним разговаривал, – обращается Майя к Даррену. – Как он, по-твоему?

– Нормально, – отвечает тот. – Определенно лучше, чем в прошлый раз.

Я собиралась было уйти, но замираю.

– Да? Когда вы виделись? – спрашиваю как можно небрежнее.

– В пятницу. Мы ходили в клуб в Хакни[9], – говорит Даррен, ухмыляясь. – Он напился в стельку.

– Ясно, – киваю я. – Ладно, пойду его поищу.

Когда я пробираюсь сквозь толпу, стремительно закипая, внутри словно сжимается пружина. Я спрашиваю у Евгении, не видела ли она Тео, и та указывает на дверь в задней части паба. Джослин стоит неподалеку и громко возмущается о «состоянии моей страны». Я широкими шагами иду к двери, и паника медленно сменяется гневом, когда воображение подсовывает яркие картинки последних дней. Он сказал, что хочет побыть с семьей. Сказал, что именно поэтому не звонил. Вот только он не сидел дома, тихо оплакивая смерть бабушки, а напивался с Дарреном, пока я гуглила горящие билеты в Париж.

О чем еще он солгал? Действительно ли ему нужно больше времени? Или он просто тянет резину, чтобы продлить мои мучения?

К тому моменту, как я добираюсь до двери, в голове созревает совершенно новое видение последних двух недель, в котором Тео бегает от одной попойки к другой, нисколько не заботясь о моих чувствах и без всякого намерения ко мне вернуться. И на похороны он меня позвал наверняка только для видимости, поскольку боится признаться матери в том, что она все это время была права насчет меня. А завтра он вернется в Париж, в свою шикарную холостяцкую берлогу, а я вернусь в нашу убогую квартирку, где компанию мне составляют только мыши.

«Твою ж мать! – мелькает в голове. – Забыла позвонить в службу дератизации!»

Я распахиваю заднюю дверь, готовая к бою, и натыкаюсь на Тео, в одиночестве сидящего на ступеньках. Заслышав шум, он поднимает глаза, не пытаясь скрыть слез, затем вновь отворачивается и устремляет взор во тьму впереди. Из окон пивного цвета падают мутные лужи света, слышен лишь шум ветра.

Несколько мгновений я просто стою, не зная, куда деть неиспользованный пыл. Наконец опускаюсь рядом с Тео на ступеньку. Он кладет голову мне на плечо и рыдает. Идет время, гнев внутри постепенно сходит на нет, как вода, поглощенная почвой. Минут десять спустя Тео встает и протягивает мне руку. Я ее принимаю, и мы вместе возвращаемся в паб.

Едва войдя, я замечаю перемену настроения: вечеринка заканчивается. И без того небольшое сборище поредело, а персонал начал убирать посуду и расставлять столы для ночного наплыва посетителей.

– Вот ты где, Теодор! – кричит Джослин, привлекая к нам всеобщее внимание. Она сидит у стойки бара, вертит в руках стакан виски. – Куда ты пропал? – заплетающимся языком выпаливает она, когда мы приближаемся, и пальцы Тео сжимаются вокруг моей руки.

– Вышел воздухом подышать, – отвечает он.

Она таращится на него с выражением лица, говорящим: «Подумать только!» – словно сама мысль о воздухе – полная нелепица.

– Что будете пить? – Когда Тео качает головой, она выжидающе смотрит на меня.

– Ничего, спасибо.

– Ты ведь ирландка!

– Мам! – с укором восклицает Тео, затем бросает на меня виноватый взгляд.

– А что? – возмущенно вопрошает Джослин. – Разве нет?

Проходит мгновение.

– Как там продвигается твое писательство? – спрашивает Джослин с такой издевкой, словно интересуется самочувствием моего ручного единорога.

– Хорошо продвигается, – отвечаю.

– Она прекрасно пишет, – добавляет Тео. – Тебе стоит как-нибудь почитать один из ее рассказов.

– Нет уж, спасибо, Теодор. Меня такое не интересует.

– Что? Чтение? – спрашиваю я.

– Нет. Рассказы. – И вновь ее голос звучит так, будто она говорит о некоем мифическом существе.

– Ну, рассказы не для всех, – соглашаюсь дипломатично. – Что ж, кто-нибудь хочет чая?

– Я бы с удовольствием выпил, – говорит Тео и поворачивается к матери. – Чашку чая, мам?

Она осушает стакан виски и трясет им перед барменом, который, похоже, не жаждет наливать ей новую порцию, поэтому вопросительно смотрит на Тео. Тут краем глаза я замечаю Майю и Даррена: они направляются к выходу. Я предупреждаю Тео, что отойду ненадолго, и спешу к друзьям попрощаться.

– Прости, – извиняется Майя. – Нам пора домой.

– Ничего страшного, – отвечаю я, затем обнимаю их обоих и благодарю за то, что пришли.

– Надеюсь, я не ляпнул лишнего, – говорит Даррен.

– Все хорошо, – отмахиваюсь я.

– Разве ты не знала, что они ходили на днях в паб? – спрашивает Майя.

– Я не знала даже, что он вернулся из Парижа.

Ее глаза округляются, и Даррен возит ногой по полу, как нашаливший школьник. Внезапно до нас доносятся возмущения Джослин, спорящей с барменом, и мы переглядываемся с пониманием: нужно спасать Тео.

– Позвони завтра. – Майя вновь притягивает меня в объятия и на этот раз сжимает крепче. Я обещаю позвонить и повторно их поздравляю. Затем Даррен провожает жену к двери. И опять мне становится стыдно из-за мрачных мыслей. Надеюсь, по крайней мере я правильно отреагировала на их новость.

Больше часа уходит на то, чтобы оттащить Джослин от стойки бара. К этому времени паб почти опустел, остались только Евгения с братьями да парочка завсегдатаев, устроившихся на своих привычных местах в углу. Бармен уступил Джослин и неохотно налил ей еще виски. Я спрашиваю у него, сколько она сегодня выпила, он пожимает плечами и говорит: «Много».

Евгения предпринимает последнюю попытку убедить сестру пойти спать, та вяло отмахивается: «Мы отлично проводим время», поэтому умудренная опытом Евгения вручает мне ключ от комнаты Джослин и ретируется. Магнус и Хэлберт, тоже раздраженные выкрутасами сестры, следуют ее примеру.

Зато Тео с матерью всегда терпелив. К тому времени она сидит, подперев голову рукой, и продолжает извергать тарабарщину. Он просто ждет и периодически спрашивает, готова ли она идти. Что бы Джослин ни говорила, как бы ни старалась вывести его из себя, Тео никак не реагирует – ни намека на истинные чувства. Я узнаю его подход – тактика «притворись мертвым», только в коммуникационном плане; я сама прибегала к ней в прошлом, и теперь мне грустно видеть, насколько поднаторел в ней Тео: требуется большой опыт, чтобы научиться не провоцировать зверя. Наблюдая за Тео с его матерью, я задумываюсь о том, что, возможно, на некоем подсознательном уровне меня привлекли в нем похожие психологические травмы.

Наконец усилия Тео окупаются, и, не дождавшись от нас ни выпивки, ни беседы, Джослин сдается: встает со стула, пошатываясь, и направляется к выходу. Мы следуем за ней по пятам, пока она бредет к отелю, одной рукой держась за стены. У номера Джослин я забегаю вперед и открываю дверь, затем жду, когда Тео проведет ее по лестнице.

Под конец он вынужден практически тащить ее на себе, пока она то отключается, то вновь приходит в себя. Затем он опускает ее на пол, снимает свою куртку и некоторое время расхаживает по номеру. Лежа там, бесчувственная, в шубе, с быстро вздымающейся и опускающейся грудью, Джослин похожа на старую собаку в жаркий день.

Наконец Тео останавливается. До сих пор он отказывался от моей помощи, но теперь у него не остается иного выбора. Он кивает мне, и мы переносим бесчувственное тело с пола на кровать. Я мочу полотенце и стираю с лица Джослин остатки макияжа, затем помогаю уложить ее под одеяло. Тео говорит, что поищет в чемодане пижаму – это означает алкоголь, как мне уже известно, поэтому я беру его пальто со своей сумкой и отправляюсь в нашу комнату.

Я чищу зубы, когда в кармане пальто Тео начинает вибрировать телефон. Я беру трубку. Звонит Октавия, его сестра. Мы никогда с ней не общались.

– Да?

– Здравствуйте, – говорит она. – Кто это?

В ее речи проскальзывает новозеландский выговор.

– Простите. Это девушка Тео. Он сейчас с Джослин… то есть с вашей мамой.

– Ох. С ней все в порядке? Я пыталась до нее дозвониться.

– Да, все хорошо. Просто она… она не может сейчас разговаривать.

Октавия вздыхает точь-в-точь как Тео.

– Ясно.

– День прошел хорошо, – внезапно рассказываю я. – Лил дождь. Сильный. Прямо потоп. Но служба вышла славной. Священник… простите, викарий, он знал вашу бабушку с тех времен, как она еще здесь жила. Так что было мило. Душевно, так сказать. Приехали ваши дяди с тетей. И все ваши кузены. И Тео весь день присматривал за вашей мамой. Вообще-то, он и сейчас с ней, желает ей спокойной ночи. Полагаю, она ужасно устала. Я передам ей, что вы звонили.

Наступает долгое молчание. Я слышу, как Октавия шмыгает носом.

– Спасибо, – говорит она наконец.

– Не за что.

– Хотелось бы мне сегодня быть там, правда. Я должна была приехать. Просто очень тяжело, понимаешь?

– Понимаю, – говорю я. Не уверена, о чем речь: о похоронах или о последних десяти годах. В любом случае, я понимаю все.

– Можешь попросить Тео ответить на мои сообщения? Знаю, он расстроен. Но мне нужно с ним поговорить.

– Я ему передам. Обещаю.

– Хорошо. Еще раз спасибо. Я рада, что ты с ним. Похоже, ты славная девушка.

Я улыбаюсь, и мы прощаемся.

Несколько минут спустя Тео стучит в дверь. Когда я открываю, он идет прямиком к мусорному ведру и бросает в него полупустую бутылку джина.

– Тебе не впервой этим заниматься, – замечаю я, и он кивает. Затем начинает расхаживать взад-вперед, однако номер крошечный, поэтому он вынужден сдаться и сесть на кровать.

– Хочешь об этом поговорить? – спрашиваю я.

Он качает головой. Я сажусь рядом, не слишком близко, и жду.

– Я занимаюсь этим всю свою гребаную жизнь, – наконец говорит Тео, – сколько себя помню. Всякий раз, когда что-то случается…

Он указывает в сторону номера Джослин.

– Раньше это длилось не больше нескольких недель, а теперь почти не заканчивается. Она называла это «черными полосами» и отправляла меня на некоторое время к бабушке с дедушкой. После смерти деда стало хреново. Бабушка даже не разрешала мне попинать мяч в саду. Но уж лучше так, чем…

Тео вновь указывает на номер матери, затем роняет голову на руки. Я молчу и жду продолжения. Наступает «творческая тишина». Мой психотерапевт часто к ней прибегала.

– Я разговаривал с ее врачом, – продолжает Тео, его голос приглушен ладонями. – Им нельзя обсуждать пациентов с посторонними, но я и так все знаю. Просто хотел посоветоваться, как ей помочь.

Кивая, я поглаживаю его по спине.

– Он сказал, у нее проблемы с алкоголем. Кто бы сомневался!.. Видимо, из-за этого начались проблемы с печенью. Врач выдал мне стопку листовок об алкоголизме, группах поддержки, реабилитационных центрах и прочем и советовал с ней поговорить. Куда там, она и слушать не пожелала! Просто взяла и разорвала все чертовы буклеты.

Тео выпрямляется и пристально смотрит на меня.

– Что мне делать? – требовательно спрашивает он. – Как, черт возьми, ее спасти?

– Знаю, это трудно принять, – начинаю я, – но ты не обязан ее спасать.

– Хренов врач сказал то же самое! – восклицает Тео, все больше и больше напоминая ребенка на грани истерики. – Конечно, я обязан о ней заботиться! Ведь она моя мама.

– А ты – ее сын. И сегодня она не очень хорошо о тебе заботилась.

– Только что умерла ее мать, – огрызается он.

Я беру его руки в свои и заглядываю в глаза.

– Только что умерла твоя бабушка.

Нижняя губа Тео дрожит. Затем он долго, прерывисто вдыхает, а потом выдыхает.

– Почему ты не сказал мне всего этого раньше? – спрашиваю я.

– Ты бы не поняла.

Эти слова вызывают у меня смех. Настоящий, громкий смех.

– Извини, – добавляет Тео. – Знаю, твой отец тоже выпивал.

Я закатываю глаза.

– Ну можно и так выразиться.

– У тебя, по крайней мере, был один хороший родитель! Твоя мама практически совершенство.

Я вновь смеюсь.

– Тео, я люблю маму и, честно, не знаю, что бы без нее делала, и все же она далека от совершенства. За прошедшие годы у нее самой были «черные полосы». И каждый раз мне приходилось брать на себя роль ее родителя.

Тео кивает и спрашивает:

– Как ты оправилась?

– С помощью психотерапии, – тут же отвечаю я. – Долгой и упорной.

Он улыбается.

– Однако, – продолжаю я, – я не совсем «оправилась». Вряд ли от такого когда-нибудь «оправляются». Ты просто учишься принимать то, что у всех свои собственные способы переживать трудности. И тебе самому решать, готов ли ты с ними мириться или нет. К тому же маме сейчас намного лучше. По крайней мере, она действительно старается быть лучше, а это имеет огромное значение. Я же просто пытаюсь выставить здоровые границы, понимаешь? Быть рядом, но все же наблюдать за происходящим с безопасного расстояния. Как за ядерным взрывом, – добавляю я с ухмылкой.

Тео фыркает, и я буквально чувствую, как спадает напряжение.

– Звонила твоя сестра, – сообщаю. Тео не сразу понимает, что у меня был его телефон.

– Что она сказала?

– Жалеет, что сегодня не была рядом.

Тео лишь молча кивает.

– Может, с ней поговоришь обо всем? – предлагаю я. – Она сказала, что писала тебе…

– Ага, – бормочет он, – позже отвечу.

Сомневаюсь, что ответит, но не давлю – вряд ли это поможет.

– Как думаешь, люди меняются? – внезапно спрашивает он, глядя на меня широко раскрытыми блестящими глазами.

Вопрос настолько наивен, настолько серьезен, что мне почти страшно отвечать честно.

– Думаю, да, – начинаю осторожно. – Хотя, полагаю, нужно быть одновременно готовым и способным измениться, а у большинства есть либо одно из этого, либо вообще ничего. Часто люди даже не видят своей проблемы. Путают правильное с привычным.

Тео молчит минуту или две, глядя на свои руки.

– Почему ты так поступила? – наконец спрашивает он, и я понимаю, что речь уже не о матерях. Речь о Париже.

– Мне было одиноко, – отвечаю.

– Меня не было всего месяц.

С моих губ срывается грустная усмешка.

– Не во время твоего отъезда. Когда я была одна, вполне естественно, что я чувствовала себя одинокой. Но я чувствовала себя одинокой, даже когда ты был дома.

Он пристально смотрит на меня долгое мгновение, затем объявляет, что устал и хочет спать. Я проглатываю вертящиеся на языке вопросы. Мы молча раздеваемся. Когда я лежу рядом с ним в темноте, невысказанные слова Тео нависают надо мной, подобно ножам.

– А сегодня тебе было одиноко? – спрашивает он.

– Нет.

– Почему?

– Потому что, – говорю я, поворачиваясь к нему лицом, хотя и не вижу его в темноте, – сегодня мы были командой. Ты позволил мне помочь. Ты мне открылся.

– А как обычно происходит?

– Ну, – говорю я, стараясь тщательно подобрать слова. Я хочу внести ясность, а не расстраивать его еще больше. – Обычно ты вроде прямо передо мной – а не достучаться. Между нами будто бы невидимая стена.

– Мне нравится, когда ты объясняешь простыми для понимания метафорами, – говорит Тео, и я слышу в его голосе улыбку.

– Знаю. – Я улыбаюсь ему в ответ. Судя по звуку, Тео поворачивается ко мне лицом. Простыни жесткие и незнакомые, и я жалею, что мы не дома, в нашей собственной постели.

– На днях я ходил в бар с Дарреном, – признается он. – Мама мне всю плешь проела, нужно было выбраться из дома. А потом я напился и на следующее утро чувствовал себя дерьмово. Не это мне было нужно.

– А что тебе было нужно?

– Ты, – отвечает Тео так, словно недоволен, что я сама не догадалась.

– Мог мне позвонить.

– Нет, не мог. Не после того, как одну выпроводил из Парижа. И игнорировал все это время. Разве я мог просто позвонить и взвалить на тебя все свои проблемы?

– Я бы поняла. Ведь я сейчас с тобой, верно?

– Ну да, полагаю.

Я чувствую его дыхание прямо перед своим лицом.

– Прости! – восклицаю я, когда горячие слезы стекают по моей щеке на подушку. – Мне ужасно жаль, что я тебя ранила, Тео.

Он притягивает меня к себе, и наши конечности мгновенно переплетаются, как лозы, тянущиеся к солнцу.

– Я просто хотела, чтобы ты меня увидел, – рыдаю я ему в грудь.

Какое-то время он обдумывает мои слова.

– А мне жаль, что ты чувствовала, будто должна так поступить, – говорит он, убирая волосы с моего лица и прижимаясь лбом к моему. – И, возможно, если быть до конца честным, некоторое время я действительно на тебя не смотрел… Зато я вижу тебя сейчас. – Наступает молчание, затем он добавляет: – Ну не прямо сейчас. Здесь довольно темно.

Я начинаю смеяться сквозь слезы, когда рука Тео находит мой подбородок и поднимает лицо для поцелуя. Его губы слегка проводят по краям моих, словно составляя мысленную карту моего рта, заново изучая территорию. Затем он переворачивает меня на спину и осторожно устраивается между моих ног, и мне кажется, будто он узнает меня по новой. Мы занимаемся любовью без слов, почти беззвучно, в темноте обостряются все чувства, усиливая ощущения от каждого движения. Это похоже на первый раз, только лучше.

Позже Тео кладет голову мне на грудь, а руку – на живот, который поднимается и опускается вместе с дыханием.

– Врач сказал, что мне следует с кем-нибудь все это обсудить, – говорит Тео. – То есть с психотерапевтом.

– Вреда точно не будет, – соглашаюсь я. Уже какое-то время я думала, что Тео следует походить к психологу – по правде говоря, никому не помешают консультации, – но понимала, что он должен прийти к этому выводу самостоятельно.

– Мне нужно провести в Париже еще пример– но месяц… Ладно, поищу специалиста, когда вернусь домой.

«Он вернется домой», – думаю я, и что-то внутри расслабляется.

– Наверное, и мне стоит, – говорю я. – Боюсь, подкрадывается депрессия.

Я еще мягко выразилась. Однако не хочу сейчас упоминать о своих приступах глубокого экзистенциального ужаса.

– Хорошо, ангел. – Пальцы Тео лениво обводят мой пупок. – Я хочу стать лучше. Я стану лучше. Потому что хочу быть с тобой. И хочу сделать тебя счастливой.

– Может, сделаем счастливыми друг друга?

– Договорились, – шепчет он мне в грудь.

– И еще, я подумываю о том, чтобы уволиться с работы. И посвятить все время писательству.

– Ого! Ну, ты же знаешь, мне нравится, как ты пишешь. Так что, если решишься, я тебя полностью поддержу.

Мы долго молчим. Когда Тео вновь заговаривает, я вздрагиваю.

– Спасибо, что сегодня спасла мне жизнь, – шепчет он, и сперва я не понимаю, о чем речь. Затем, словно давно забытый сон, по частям возвращается воспоминание: дождь на ветровом стекле, громкий хлопок, мои белые костяшки пальцев на руле, хвостик мастера, подлетающий на ветру. Такое ощущение, что этого вообще не было. – Я рад, что мы не погибли, – добавляет Тео, зевая.

– Я тоже, – улыбаюсь я в полусне.

Мы лежим так всю ночь: два тела в темноте, слившиеся воедино.

Вчера я увидела «Мону Лизу». Стояла перед ней и рыдала.

Почти весь день до этого я ходила отрешенная – словно душа отделилась от тела и повисла над ним, наблюдая за жизнью вокруг со стороны. И вот, в попытке либо догнать, либо опередить душу я часами бродила по Лувру, фланируя по его лабиринтам, пока не наткнулась на известнейшую картину да Винчи и внезапно не разрыдалась.

Естественно, я уже видела «Мону Лизу» – на репродукциях, и они не вызвали во мне таких бурных чувств, как оригинал: здесь, даже за ограждением и толстым слоем пуленепробиваемого стекла, она казалась скорее человеком, нежели картиной. Я будто случайно встретилась в чужом городе со старой подругой.

Напротив висела картина во всю стену под названием «Брак в Кане Галилейской», творение бесспорно монументальное, однако в присутствии Моны оно выглядело бледным: оживленная, красочная сцена, изображающая первое чудо Иисуса, не могла сравниться с молодой особой напротив. Посетители музея стояли перед Христом ровно столько, сколько требовали приличия, и отходили к ней. Все разговаривали тем почтительным шепотом, который зарезервирован только для библиотек и церквей, а парочки по очереди с ней фотографировались. Сухопарый мужчина в синей куртке предложил сфотографировать и меня, но я отказалась.

Мысли прерывает суета пассажиров, встающих и тянущихся за вещами на верхних полках. Стюардесса громко объявляет о прибытии в аэропорт Хитроу, а когда я выхожу из самолета, она широко улыбается и желает приятного дальнейшего путешествия.

На обратном пути из Парижа я, к счастью, застыла в состоянии анабиоза: безотчетная, недосягаемая. На девяносто блаженных минут я перестала существовать, но теперь, когда я пробираюсь через аэропорт к выходу, с отличной связью на телефоне и без пропущенных звонков от Тео, меня постепенно настигает суровая реальность, как медленно скисающее в желудке молоко. Я подумываю написать ему, что приземлилась, однако, увидев свое последнее, по пьяни отправленное сообщение, съеживаюсь и убираю телефон.

Позже затаскиваю чемодан в вагон метро с энтузиазмом школьника, которого за провинность ведут в кабинет директора. Вновь на какое-то время пропадает связь. Едва поезд выезжает на поверхность, в очередной раз заглядываю в телефон: по-прежнему ничего. Я повторяю этот ритуал с тех самых пор, как выехала из отеля, и он начинает попахивать мазохизмом.

Несколько остановок спустя желание ему позвонить становится нестерпимым, я даже достаю мобильный, но в последнюю секунду заставляю себя набрать Майю. Мы с ней друг для друга как наставники из общества анонимных алкоголиков, только мы созваниваемся не когда хочется выпить, а когда хочется позвонить или написать кому не следует.

– Привет! – кричит Майя в трубку, судя по звуку, зажатую между ее плечом и щекой.

– Привет. Я не вовремя?

– Нет, нет! Я тут просто тушу пожарчик на кухне.

– Ого! Ты цела?

– Все отлично! – вскрикивает она.

– Что произошло?

– Гребаный Даррен. – Ее голос напряжен, словно она поднимает нечто тяжелое. Затем слышится напор воды, за которым взрывается громкое шипение. – Ты где? – спрашивает Майя.

– В метро. На линии Пикадилли.

– Я думала, ты возвращаешься только на следующей неделе.

– Я тоже так думала.

Теперь ее внимание полностью принадлежит мне.

– Что случилось?

– Я облажалась, – говорю я, борясь с желанием расплакаться. – Облажалась по полной.

– Ну… – Она глубоко вдыхает, прежде чем приступить к следующей части. – Я только что испекла пастуший пирог – полностью сама, для Даррена, потому что его мама часто готовила ему пастуший пирог, но она умерла и больше не может готовить, и теперь, по-видимому, эти полномочия переданы мне, поскольку мне был завещан чертов рецепт. Увы, Даррен забыл о наших планах и отправился бухать в паб, так что не хочешь заглянуть в гости и рассказать, как именно ты облажалась, а заодно полакомиться пастушьим пирогом по рецепту покойной матушки Даррена?

– Хочу. – Наконец слезы вырываются на свободу и текут по щекам. – С удовольствием.

Сидящий напротив мужчина отводит глаза, словно мои слезы его неким образом оскорбляют. Я бросаю на него осуждающий взгляд, хоть он и не видит.

– Ладно, возьми себя в руки, – говорит Майя. – Скоро увидимся.

К тому времени, как я добираюсь до квартиры Майи, на ее кухне наведен порядок. И даже безукоризненная чистота. Я пытаюсь сложить свою сумочку, чемодан и пальто в аккуратную кучку у двери, но подруга подхватывает мои вещи и молча уносит в другую комнату.

– Пахнет великолепно! – кричу я ей вслед.

– Знаю! – отвечает Майя, возвращаясь. Она стоит, уперев руки в бока, с выражением крайнего раздражения на лице. Некоторое время мы глядим друг на друга, сочувственно кивая нашим невзгодам; затем одновременно глубоко вдыхаем и медленно выдыхаем.

– Вина? – предлагает она.

– Спрашиваешь!

Во время ужина мы без умолку болтаем. Подруга знает, что о Тео лучше не упоминать, пока я как следует не накормлена и не напоена. Она рассказывает о новой пекарне на углу, о непритязательном салате, который покупала вчера на обед, о предстоящей операции на колене ее матери и о дилемме насчет оттенка стен для гостиной: кофе, овсянка или печенье. Мне также поведали полную историю о Даррене, выданную одним длинным путаным предложением. Временами я теряла нить повествования, но краткая версия такова: Даррен случайно построил два плана на сегодняшний вечер и, не желая подводить друга, отменил ужин с Майей, рассчитывая на ее понимание.

– Когда он позвонил, пирог был уже наполовину готов, – рассказывает она, – я прям вся расстроилась, и он сказал, что съест его, когда вернется, а я ответила, что не в этом суть, а он попросил не ставить его перед выбором между мной и друзьями, а я сказала ему не драматизировать, а он ответил, что, вообще-то, это я рыдаю из-за какого-то пирога, и я повесила трубку.

– Ого!

– Разумеется, я перезвонила и извинилась за то, что повесила трубку.

Сама того не осознавая, я вновь начала плакать.

– Божечки, в чем дело? – всполошилась Майя.

– Просто… У вас были планы. Он забыл. Ты испекла пирог. Он не оценил. Такая обычная проблема. Такая простая. – Я говорю сквозь всхлипывания, как ребенок. – Он вернется, и вы помиритесь. И все будет мило. Все снова будет мило. Потому что вы двое милые. Вы просто… в принципе… чертовски… милые.

– Только попробуй еще раз повторить «милый», – предостерегает Майя, и я смеюсь сквозь слезы.

– Все нормально? – спрашивает она, хмуро глядя на меня.

– Нет.

– Ладно, выкладывай. Какого черта стряслось в Париже?

Я приехала в отель Тео в среду днем – раньше запланированного, но вместо того чтобы позвонить ему и испортить сюрприз, решила подождать в вестибюле, пока он не вернется с работы. Тем более что там стояли уютные кресла, а я захватила с собой интересную книгу. Я устроилась поудобнее и принялась ждать. Время от времени я болтала с официантом – долговязым испанским подростком по имени Донато, который постоянно суетился и просил называть его Донни. Он рассказал, что работает в отеле неполный рабочий день и параллельно изучает в университете гостиничный бизнес. Я, в свою очередь, рассказала ему, что прилетела из Лондона и хочу сделать сюрприз любимому, которого не видела больше месяца. Заслышав это, Донни восторженно хлопнул в ладоши и практически заворковал со мной. Затем взял на себя обязанность весь день подливать мне чай и время от времени даже подходил с подносом бесплатных крошечных пирожных.

Спустя два чайника чая и, вероятно, шесть пирожных я начала переживать, что Тео куда-то пошел после работы. И наконец, он вошел в огромные вращающиеся двери отеля. Я радостно подскочила, сгребла свои вещи в охапку и направилась к нему, уже стоящему у лифта. Тут я заметила, что он не один – с ним женщина. На ней были накрахмаленная белая блузка, серая юбка-карандаш и черные туфли на шпильках, которые выглядели крайне неудобными.

Было слишком поздно поворачивать, поэтому я похлопала Тео по плечу и с нарочито отвратительным произношением по-французски спросила:

– Excusez-moi, où est la bibliothèque?

Дама оглядела меня с ухмылкой и вскинула бровь. Когда Тео повернулся, я дерзко улыбнулась. Однако он не ответил тем же, а просто стоял, вылупившись на меня пустым взглядом, как дохлая рыба.

– Так что, не знаете, как пройти в библиотеку? – спросила я уже по-английски, и дама рассмеялась. У Тео, казалось, полетела операционка.

– О, ради всего святого, Теодор, – сказала его спутница, только имя она произнесла с мягким гортанным «р», отчего оно прозвучало гораздо сексуальнее, чем удалось бы мне.

– Прости, Софи, – ответил он, приходя в себя, затем спросил меня: – Как ты тут очутилась?

– Решила тебя удивить.

– Больше похоже на «поразить до чертиков», – с ухмылкой заметила Софи.

Тут я вспомнила рассказы Тео о потрясающей француженке, возглавляющей новый офис в Париже. Я протянула руку и представилась, добавив, что много о ней наслышана.

– Надеюсь, только хорошего, – сказала Софи, уверенно пожимая мне руку.

– О нет, только всякие гадости. Я даже повторить не посмею.

Софи расхохоталась. Тео, казалось, вот-вот бухнется в обморок.

– Она мне нравится, – сообщила Софи Тео. – Не упускай ее.

– Ага, – ответил он, неловко рассмеявшись.

Двери лифта открылись с мягким перезвоном.

– Что ж, приятно было познакомиться, – сказала Софи, входя в лифт походкой модели. – А теперь прошу меня извинить, у меня жаркое свидание с ванной.

Мы попрощались, и, перед тем как двери лифта закрылись, она крикнула Тео:

– Предложи бедняжке выпить!

Я замечаю круглые глаза и искаженное гримасой лицо Майи.

– Что? – спрашиваю.

– У него интрижка с Софи?

– Она его начальница.

– И?

– Ей вообще-то лет пятьдесят.

Подруга делает глоток вина и отводит взгляд.

– Майя, они не спят вместе.

– Ладно, – вздыхает она. – Тогда какого хрена с ним приключилось?

Я качаю головой.

– Не знаю. Когда я звонила, он всякий раз повторял, что скучает и ждет не дождется нашей встречи, – говорю я так, будто возвращаюсь по своим следам после того, как что-то потеряла. – Он сам предложил мне его навестить, так что понятия не имею.

Майя погружается в раздумья.

– Однажды на Рождество, – наконец говорит она, – моему брату подарили новейший велосипед BMX. Он весь год о нем трещал. Весь. Гребаный. Год. А когда получил, его так накрыло эмоциями, что он будто выпал из реальности. Стоял в ступоре добрых минут пятнадцать: выглядело правда странно.

– То есть, по твоей аналогии я – велосипед? – спрашиваю.

– Ага.

– Ну ладно.

– Так что дальше-то?

Мы с Тео пошли в бар, и хотя он будто не жаждал со мной пить, а скорее подчинялся Софи, я была рада наконец-то остаться с ним наедине. Наш заказ подошел принять Донни, я представила его Тео, и мы пошутили по поводу кучи пирожных, которые я сегодня слопала. Когда он ушел, Тео спросил:

– Как у тебя получается?

– Что именно?

– Моментально сходиться с совершенно незнакомыми людьми, – объяснил он с долей недоверия.

– Разве это плохо?

– Поделился наблюдением, – пожал плечами Тео и сменил тему, заговорив о работе.

Он оживился, рассказывая о шикарном новом офисе с видом на Эйфелеву башню и бодрой молодой команде новичков, которых ему поручили обучать. Мне было непривычно и приятно видеть Тео таким увлеченным, особенно учитывая его апатичное настроение в последнее время. Он походил на того Тео, который в начале наших отношений с воодушевлением строил планы на совместное будущее: о путешествиях, о доме, об именах для наших детей. Воспоминание принесло с собой крупицы надежды, подобно горько-сладкому послевкусию на корне языка.

– Обучая их, я многому научился и сам, – продолжал Тео. – У меня появились идеи для совершенно новой программы обучения. Софи хочет, чтобы я на следующей неделе встретился с другими парижскими боссами.

Хотя я безмерно им гордилась и желала ему успеха, подтекст был очевиден: в ближайшее время домой он не вернется.

– Замечательная новость! Поздравляю!

– Спасибо! – просиял Тео.

– Как думаешь, сколько ты еще здесь пробудешь?

– Месяц или два. Может, больше. Это ведь не проблема, верно?

Проблема? Сложно сказать. Радости я точно не испытывала. Потому ли, что он остается в Париже? Или потому, что принял решение, даже не посоветовавшись со мной? Внезапно возникло ощущение, будто грудная клетка сжалась.

– Работа есть работа, – сказала я, стараясь не обращать внимания на нехватку воздуха в легких, – и похоже, ты здесь счастлив.

– Да, – подтвердил Тео, когда Донни принес наши напитки.

Я надеялась на возражения. Мне хотелось услышать от него заверения, что он ужасно по мне скучал и что дома счастлив не меньше, чем в Париже. Сложно понять, почему он не стал этого говорить: по рассеянности или не желая врать.

Отчего же мне было так тяжело? Прежде мы уже жили на расстоянии – когда он вернулся в Лондон, а я осталась в Дублине, – и справились. Впрочем, тогда мы часами напролет болтали по телефону, и Тео постоянно писал, порой даже просто о том, что скучает по мне. Теперь же я радовалась ответу на свое сообщение или если удавалось поболтать с ним больше пяти минут. А когда мы разговаривали, полноценного общения не складывалось: я трещала без умолку, в то время как он бормотал стандартные фразы. В общем, я не возражала против физического расстояния между нами, до тех пор пока мы эмоционально близки, или же наоборот, но не и то, и другое одновременно.

В итоге меня нестерпимо к нему тянуло: я хотела его времени, внимания, прикосновений – я физически жаждала связи с ним и думала, что поездка в Париж утолит эту жажду. Однако, когда он сидел прямо передо мной в том баре, он казался дальше, чем когда-либо. По опыту знаю, что Тео похож на непокорного пса на поводке: чем сильнее тянуть его к себе, тем сильнее он стремится в противоположном направлении. Поэтому я молча потягивала свой напиток.

– На сколько ты приехала? – спросил он.

– На пять дней. Улетаю обратно в понедельник.

– Ох…

– Ох?

– Нет, просто… на этой неделе дел по горло.

– Ну, мне не нужен провожатый. Я с удовольствием погуляю по Парижу одна. А по вечерам можем вместе куда-нибудь ходить, или остаться в отеле, ну или заняться чем тебе угодно.

Я пыталась говорить непринужденно; а получалось, что я жалко выпрашиваю внимания.

– В том-то и дело, – сказал он. – Я и по вечерам вроде как занят.

– А! – выдохнула я, пытаясь скрыть разочарование. Становилось все труднее вести себя спокойно. Казалось, у меня горят волосы, а все кругом делают вид, что не замечают, включая меня саму.

Тео открыл свой ежедневник на телефоне.

– Я свободен в субботу. Можем заняться чем захочешь.

– Сходим в зоопарк?

Вопрос вырвался сам по себе. Глаза Тео округлились, он усмехнулся.

– Серьезно?

Мы ходили в зоопарки почти во всех странах, где бывали, и привозили домой самых отвратительных плюшевых животных, каких только находили в сувенирной лавке. Это стало своего рода негласной традицией, и «Банда уродцев», как мы их любовно называли, в настоящее время покоилась на полке в нашей гостиной. Таким образом я пыталась воссоздать приятные воспоминания, что тут плохого?

– Да, – кивнула я, – этим я и хочу заняться.

– Тогда решено, – улыбнулся Тео.

Его гостиничный номер оказался совсем не таким, как я ожидала: когда мы разговаривали по телефону, я представляла его в темной, тесной комнатке, в которой помещается лишь кровать и ванная. Оглядывая номер сейчас, я поразилась, до чего неверную картину нарисовало мое воображение. Комната была безупречно чистой – предположительно ее убирали, пока Тео был на работе, – и все в ней, от постельного белья до штор и вазы с идеально спелыми фруктами (которые я потрогала, чтобы проверить, не пластиковые ли они), кричало о роскоши бизнес-класса. Персонал даже положил точно по центру подушки маленькую шоколадку в золотистой обертке.

– Завтра попрошу их принести две, – сказал Тео, разламывая угощение пополам, чтобы поделиться со мной.

Вся его одежда аккуратно висела в шкафу, туалетные принадлежности выстроились в ряд у раковины – я заметила, что у него новый увлажняющий крем, – а большой дубовый стол был завален бумагами и стикерами, расположенными под идеальным прямыми углами, точно так же как на его столе дома. Пока Тео принимал душ, я выложила свои вещи из чемодана, стараясь не занимать слишком много места. Позже мы легли на кровать и включили фильм. Тео почти сразу заснул, так что я выключила ноутбук и взяла книгу.

Когда глаза начали слипаться, я разделась и юркнула под одеяло. В тот день на мне был комплект нижнего белья, которой особенно нравился Тео, – помню, как в самолете я улыбалась про себя при мысли о том, как он обнаружит кружевной лиф под моим платьем, – и я почувствовала себя глупо, стягивая черное кружево с ног и складывая обратно в чемодан.

Майя шумно втягивает воздух через стиснутые зубы и морщится, после чего молча подливает мне вина.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Впрочем, мы все были на твоем месте.

– Знаю. И он точно не планировал бурную ночь. Просто я подумала, что после месяца разлуки… – Я замолкаю, уткнувшись в свое шардоне. – Даже не знаю, что я подумала.

– Ты подумала, что займешься сексом, – предположила Майя.

– Точно.

– Вы переспали на следующий день?

– Да, только было странно.

– В каком смысле странно?

– Он все время наклонялся влево, – говорю я.

Майя щурится в замешательстве и пытается подавить улыбку.

– Чего?

– Зря я упомянула…

– Нет, нет. – Она хихикает. – Требую объяснений.

– Ну, когда он был сверху, – начинаю я, – он все время… отклонялся и всем весом наваливался на мою правую ногу. И мне приходилось постоянно… ну как бы пихать его обратно в центр.

– И что ты потом сделала?

– Поменялась с ним местами, естественно.

– Естественно, – соглашается Майя, направляясь к холодильнику за новой бутылкой вина. – То есть, если не хватает силенок на то, чтобы оставаться в вертикальном положении во время секса, то и хрен с тобой.

– Вот именно, – говорю я, протягивая свой бокал для добавки. – Я тоже была уставшей: я исходила чертов Париж вдоль и поперек!

Тео разбудил меня около семи утра, чтобы попрощаться. Когда он ушел, я решила встать, раз уж проснулась, и не терять времени даром. По пути на завтрак я взяла на стойке регистрации складную карту – можно было воспользоваться и смартфоном, но мне понравились ее огромные мультяшные изображения каждой достопримечательности.

Уплетая яичницу-болтунью с апельсиновым соком, я изучила карту и провела пальцем маршрут, по которому планировала пройти, затем набила карманы фруктами и направилась к выходу.

День выдался свежий и ясный – идеальный для прогулок; удалось обойти все места в списке, включая Эйфелеву башню, где ко мне каждые двадцать секунд подходили горластые дядьки, потрясая в воздухе туристическими безделушками и прочим барахлом.

Я уже здесь бывала: лет десять назад ездила на школьную экскурсию, но едва ли что-то запомнила. Меня в то время больше занимал Кристофер, мальчик из соседней школы, с которым мы потом недолго встречались несмотря на наличие у него девушки.

Впрочем, подъем на вершину башни я запомнила. Вот только, если подумать, запомнила скорее из-за того, что там было ужасно тесно, мы забились на маленькую площадку, как селедки в банке, и Кристофер довольно плотно прижимался ко мне на протяжении всего времени наверху. Это как надо втюриться в человека, что даже шикарный вид Парижа не привлекает вашего внимания?

Внезапно у меня голова пошла кругом. Не в плохом смысле, а как бывает, когда выпьешь пару бокалов шампанского, и ощущения слегка притупляются. Я прислонилась к основанию башни и постояла немного, зачарованная размерами четырех металлических опор, прочно стоящих на земле. Они напомнили мне мощные корни старых искривленных деревьев.

В последнее время я чувствовала себя какой-то неприкаянной: казалось, малейший ветерок может унести меня прочь. И когда становилось совсем тяжко, я прибегала к одному успокаивающему приему: представляла огромное дерево, бесстрашно тянущееся ветвями в небо, в то время как его надежные корни бугрятся на поверхности, прежде чем погрузиться глубоко под землю. Я подумала об этом дереве и теперь, и дыхание начало замедляться.

Вскоре мне надоело отмахиваться от продавцов ширпотребных металлических копий башни, под которой я стояла, и хотя в голове еще не вполне прояснилось, я отправилась по Марсову полю в сторону Военного училища. В его здания не пускали посторонних, поэтому я обошла территорию по периметру, с трудом представляя, как за этими вычурными фасадами проходят занятия по военной подготовке: они больше подходят для академии живописи или балета. Затем я перешла к Дворцу инвалидов, на страже которого стоят ряды огромных пушек, похожих на ярко-зеленых существ. Табличка на одной из них гласит «Бедствие», и от жутко звучащего названия внутри похолодело. За весь день я впервые почувствовала нечто определенное и, движимая неким нездоровым желанием испытать больше, я прошла к Музею ордена Освобождения. Я рассудила, что по крайней мере музей, посвященный Второй мировой войне, вызывает чувства вполне понятные, которые не нужно оценивать.

Проходив по музею более двух часов, я наткнулась на коллекцию рисунков, сделанных в концентрационных лагерях. Я положила руку на холодное стекло и уставилась на ярко освещенную выставку, потрясенная масштабом трагедии. Внутри нарастали сочувствие и печаль, пока зрение не помутилось и с боков не поползла темнота. Помещение закачалось, поэтому я оторвала липкую ладонь от витрины и кинулась к выходу, внезапно испытав отвращение к себе и причинам своего визита сюда.

Лежа на лужайке снаружи, окутанная оцепенением как саваном, я слушала приглушенный шум улицы, хватала ртом свежий послеполуденный воздух и слепо таращилась в небо.

Через какое-то время – понятия не имею, как долго я там провалялась, – зазвонил телефон, и несколько секунд я не узнавала звук. Наконец достав мобильный, я увидела на экране незнакомый ирландский номер.

– Да?

– Моя милая девочка, – прогремел женский голос – голос моей бывшей начальницы Киары. – Во имя всего святого, как ты там? – требовательно спросила она и, не дав мне возможности ответить, продолжила: – Как давно мы не болтали! Но-но, только не говори, сколько времени прошло! Чем занимаешься?

– Все в порядке, спасибо, – сказала я. – Просто у меня экзистенциальный кризис.

– Божечки! Зачем ты так с собой поступаешь?

– Ну я в Париже, только что ходила по музею Второй мировой войны.

– Господи, нет, нет, ни в коем случае! – заявила Киара. – Писатели вообще слишком ранимы для таких экскурсий. Немедленно уходи оттуда и купи себе горячего шоколада и огромную булку с жирным кремом.

– Тут вообще-то тепло…

– Ты меня послушай, ладно?

– Хорошо, – сказала я, искренне довольная тем, что мои проблемы столь небрежно урезонила ничего не подозревающая третья сторона.

– У меня скоро еще один созвон, поэтому к делу, – сказала Киара так, словно мы разговаривали совсем недавно, а не впервые за годы. – Мне нужно, чтобы ты снова для меня писала. Я переезжаю в Лондон и создаю новый журнал о моде и образе жизни. Полагаю, ты отлично мне подойдешь.

– Я не сильна в современных трендах, – возразила я.

– Знаю, знаю, милочка. Зато у тебя все эти психические… штуки происходят.

– Ты про тревожное расстройство?

– Вот-вот. И про депрессию. Все это сейчас дико в моде.

– Ага.

– Так вот, мне нужен функционирующий невротик вроде тебя для колонки о психическом здоровье.

– И ты выбрала меня?

Я была слишком сбита с толку, чтобы обидеться.

– Ну не буду врать, ты была не первой в моем списке, но первая занята написанием дурацкой книжонки.

– Значит, я в списке вторая?

– Нет. Вторая свалила в монастырь в Юго-Восточной Азии, чтобы «найти себя». Иными словами, она в реабилитационном центре.

– Ага.

– Слушай, я тебе тут работенку подкидываю. Радуйся.

Я успела позабыть, что разговоры с Киарой проходят в режиме быстрого реагирования. У нее заряд бодрости, как у хомяка в колесе.

– Я рада! – заверяю я. – Только пытаюсь понять, как вообще попала в список.

– Ну, большинство людей тупицы. Или мудаки. Или и то, и другое. Ты ни к тем, ни к другим не относишься.

– Мне, пожалуй, еще никто не говорил ничего приятнее.

– Кроме того, – продолжила она, – в прошлом месяце я столкнулась с Омаром, и он распевал тебе дифирамбы.

Омар – мой учитель по писательскому мастерству. Он никогда не выказывал ни малейшей симпатии ни ко мне, ни к моему творчеству.

– Откуда вы вообще знакомы? – спросила я.

– Литературный мир глубоко кровосмесителен, милочка; нужно держать ухо востро. В общем, он прислал мне несколько твоих последних рассказов. Надеюсь, ты не возражаешь. Они мне очень понравились. Ты прямо обрела свой голос.

В устах любого другого я бы сочла похвалу претенциозной и снисходительной, но в тот момент она мне необычайно польстила; мнение Киары всегда много для меня значило, даже когда она требовала писать для нее вымышленные рецензии на курорты.

– И что именно я должна буду делать? – спросила я.

Выяснилось, что мне нужно будет делать довольно много и быстро, и поначалу оплата восторгов не вызовет. Хотя мне хотелось сразу согласиться, я беспокоилась о том, как совместить колонку с постоянной работой.

– Справишься, – сказала Киара, – а если не справишься, увольняйся с работы. Станешь бедным писателем! Немного стимула для творчества не помешает, милочка! Чем ты вообще сейчас занимаешься?

– Пишу пресс-релизы.

– Бр-р. Жуть!

– Знаю, – вздохнула я. – Богом клянусь, если мне придется написать о выходе очередного чудо-крема от целлюлита или антивозрастной маски для лица с муцином улитки, то мой мозг окончательно расплавится и вытечет из ушей.

– Что ж, предлагаю делать оттуда ноги. Да пошустрее. Слишком много славных ребят полегли в окопах дерьмовой работы.

Киара частенько говорила о своих сотрудниках как о солдатах.

– Ты права, – согласилась я.

– Я всегда права. А теперь шуруй, купи круассан и полюбуйся на всякую красотищу.

– Так и поступлю, спасибо. Пока, Киара.

Однако разговоры с ирландцами никогда не заканчиваются после первого прощания.

– К слову о красоте, – сказала она, – Тим теперь живет в Париже.

– Какой Тим?

– Тим! – взвыла она. – Милашка Тим! Раньше работал в «Taisteal». Славный парень. Сложен, как гребаный танк. Сейчас скину тебе его номер. Звякни ему.

Черт! Я не вспоминала о Тиме уже много лет. Он работал в журнале графическим дизайнером, и вся редакция называла его Милашкой Тимом лишь потому, что он был ну просто милашкой.

– У меня есть парень, Киара.

– Какое это имеет отношение к твоему куску бревна?

– Ладно, – сказала я, – позвоню.

Я не собиралась ему звонить.

– Отлично! Мне пора.

Киара отключилась, а я осталась сидеть на лужайке перед военным музеем в Париже с номером телефона весьма привлекательного бывшего коллеги и с новой работой, на которую у меня определенно не было времени.

– Боже мой! – потрясенно восклицает Майя. – Ты что, спала с Милашкой Тимом?

Я гляжу на нее в полном недоумении.

– Значит, да, – говорит она.

– Ничего не значит, – возражаю. – Я тут пытаюсь рассказать историю.

– Ну ты рассказываешь ее недостаточно быстро! – кричит подруга в притворном гневе, затем ее лицо озаряется, словно она внезапно вспомнила нечто замечательное. – Хочешь торт?

– Спрашиваешь!

Майя достает из холодильника целый домашний бисквитный торт «Королева Виктория» и плюхает в центр стола. После чего берет две вилки и протягивает одну мне.

– Ты говорила Тео о приступе в музее?

– Пыталась. Но в тот вечер он очень устал. К тому же, когда я начала объяснять, почувствовала себя еще более ненормальной.

Уплетая торт, Майя кивает.

– А насчет предложения о работе? О нем сказала?

Я качаю головой.

– Хотела сперва сама все обдумать.

– Итак, ты пошла спать, занялась хреновым сексом, а на следующий день позвонила Тиму, – небрежно говорит Майя.

– Тебе бы книги писать.

– Может, рассказчик из меня неважнецкий, зато я права, не так ли?

– Да, – говорю я. – К сожалению, ты не ошиблась.

На следующее утро я обнаружила в своем электронном почтовом ящике гигантское письмо от Киары и полдня провела, сгорбившись над ноутбуком в прокуренном кафе, – пыталась набросать идеи для нескольких разных статей. На следующий день она встречалась со своими инвесторами, и ей требовались идеи от каждого отдела. Очевидно, теперь я была ее отделом.

К двум часам я совсем выдохлась и выползла из кафе, щурясь от яркого полуденного солнца. Мы с Тео построили планы на вечер, но до них было еще несколько часов, и я задумалась, чем занять время. Достала свою гигантскую карту. Увы, перспектива исследовать Париж в одиночку утратила свое очарование, а перед обилием вариантов, ни один из которых особенно не прельщал, меня опять начало крыть.

Вновь возникло тупое оцепенение, словно тебя окутывает тонкая резиновая мембрана, отделяя от мира. Люди казались неестественным и неполноценными, как будто на их лицах отсутствовала какая-то важная черта, только я не могла понять, какая именно. Здания тоже выглядели незавершенными. Как деревья и машины. Окружение походило на карандашные наброски реальности.

Мне уже доводилось испытывать приступы паники – обычно внезапные и мощные; все казалось слишком ярким, слишком громким, слишком резким – но теперь все вокруг было не «слишком» каким-то, а бесформенным, отдаленным и мрачным. Я пошла вперед, пытаясь создать расстояние между собой и этим ощущением, и вскоре вышла к Сене. Пройдясь вдоль берега под мягкий плеск воды, я немного успокоилась. Вспомнился Доллимаунт-Стрэнд, пляж Дублина, где я частенько сидела в пасмурные дни, жуя сэндвичи с ветчиной. Губы невольно расплылись в улыбке. Вскоре на пути попалась касса для водных экскурсий; повинуясь прихоти, я купила билет и села на речной трамвайчик.

Целенаправленное движение вперед благоприятно отразилось на моем психическом состоянии. Настроение мгновенно улучшилось – я даже посмеялась про себя: какая ирония, что меня попросили писать о психических расстройствах как раз тогда, когда я столкнулась с совершенно новыми их проявлениями. Я возвращалась в свое тело. К настоящему моменту.

Кораблик шел мимо огромных металлических памятников и под витиеватыми мостами, в то время как я стояла на носу, наслаждаясь бризом и мелкими брызгами воды, орошающими лицо. Я чувствовала холодный металлический поручень под ладонями, ветер, прижимающий блузку к коже, и как тяжесть тела переносится с одной ноги на другую, когда катер кренится при швартовке. Через какое-то время механический голос объявил на французском, а затем и на английском, что мы скоро прибудем к Лувру. Я вспомнила совет Киары «полюбоваться красотой» и решила ему последовать.

Простояв, завороженная, целую вечность перед «Моной Лизой», я вышла из музея. Сгущались сумерки. Я глянула на часы – близилось время ужина, – и помчалась обратно в отель, где начала спешно собираться. Я как раз втиснулась в короткое красное платье и надевала туфли на высоких каблуках, когда позвонил Тео.

– Привет, милый, – затараторила я, не успел он и рта открыть. – Наверное, я опоздаю минут на десять. Слишком долго бродила по Лувру. Скорее бы уже с тобой увидеться и обо всем рассказать за трэ[11] вкусными французскими блюдами! Напомни, как называется ресторан?

– Мне ужасно жаль, но я не успеваю прийти к ужину.

Я села на кровать в одной туфле.

– Ох.

– Надо еще поработать. К сожалению.

– Ничего страшного, – сказала я, безуспешно пытаясь скрыть разочарование. Я напомнила себе, что сама на это подписалась, заявившись в Париж без предупреждения.

– Ты пойдешь без меня или отменить бронирование? – спросил Тео.

Ужин в романтичном ресторане в одиночестве? Ну уж нет, увольте.

– Отмени, пожалуйста.

– Мне правда жаль, ангел, – искренне сказал он. – Завтра весь день проведем вместе, обещаю.

– Хорошо. Увидимся позже?

– Ага, я не слишком задержусь.

Казалось, я с трудом плыву к поверхности, гребу изо всех сил, но выныриваю ровно настолько, чтобы сделать вдох, прежде чем невидимая рука вновь дернет меня за лодыжки и затянет под воду.

Повесив трубку, я некоторое время лежала на кровати, уставившись в потолок. Возникла мысль смыть косметику и забраться в постель – перспектива весьма удручающая. Десять минут спустя я нашла номер Тима и набрала его.

Вряд ли он меня вообще вспомнит, или будет сейчас свободен, или захочет со мной встретиться. Дурацкая затея! Но пути назад не было. Гудок уже шел. И вскоре он ответил.

– Вот так неожиданность! – зычным голосом воскликнул Тим, когда я представилась. – Прямо призрак из прошлого!

– Знаю, давненько мы не общались.

– Откуда у тебя мой новый номер?

– Киара дала, когда узнала, что я тоже в Па– риже, – смущенно ответила я. – Надеюсь, ты не против?

– Нет, конечно! – Тим рассмеялся. – Вообще, приятно услышать родной ирландский говор.

– Вполне тебя понимаю.

– А, ну да, ты вроде сейчас в Лондоне живешь?

– Верно. Уже несколько лет.

– Так как тебя занесло в Париж?

– Навещаю своего парня, – ответила я, радуясь возможности сразу обозначить свой статус. – Он тут временно работает.

– А, ясно. Ну не хочешь как-нибудь встретиться вечерком, выпить пинту?

Милый, как и прежде.

– Вообще-то, я хотела узнать, может, ты свободен сегодня вечером? Моему парню приходится работать допоздна, и я уже приготовилась к выходу, разоделась в пух и прах.

Едва слова слетели с губ, меня всю покоробило. Я словно подбросила мяч в воздух и теперь надеялась, что он не шмякнется мне на голову. Тишина на другом конце провода не способствовала успокоению.

– Извини, связь дурацкая, – наконец раздался голос Тима после мучительно долгой паузы. – Ты сказала, что сейчас свободна?

– Да, свободна.

– Отлично! Я как раз собирался встретиться с друзьями, хочешь к нам присоединиться?

Я выдохнула впервые, с тех пор как он ответил на звонок.

– Отличное предложение!

– Отлично!

Отлично.

Следуя указаниям Тима, я пришла к неказистому бару в глухом переулке Латинского квартала. Уж не припомню, как он назывался – вроде что-то про коров. Тим и его друзья плотной группкой сидели вокруг маленького столика в углу, а в другом конце помещения располагалось струнное трио. Кругом было сплошное темное дерево, багряные стены и цветные гирлянды.

При моем появлении Тим встал и крепко меня обнял.

– Здорово вновь тебя видеть! – воскликнул он. Мне стало немного стыдно, что я и не вспоминала о нем до разговора с Киарой.

Тим представил меня друзьям: Робу, Манон и Клодин, которые вкупе с Тимом являлись, возможно, самой красивой компанией, которую мне доводилось видеть. У Роба были густые черные волосы и соответствующая бородка, миниатюрная Манон завораживала красивыми карими глазами и ярко-красными губами, а высокая крепкая Клодин со светлыми волосами изящно, точно лебедь, обогнула стол, чтобы меня поприветствовать. Каждый расцеловал меня в обе щеки, а затем друзья возобновили жаркую беседу на французском. Я беспомощно наблюдала за ними, пока Тим не осознал, что я ничегошеньки не понимаю.

Роб с Манон свободно говорили по-английски и с легкостью переключались с одного языка на другой, только Клодин не знала ни слова по-английски, поэтому остальные выступили переводчиками. Иногда Тим наклонялся ко мне и объяснял что-то на ухо или наклонялся в другую сторону и переводил Клодин на французский, в котором звучал сильный дублинский акцент, что я нашла весьма очаровательным.

На столе стояли две полупустые бутылки вина, и Тим сразу налил мне бокал.

– Нравится тебе Париж? – поинтересовался он.

– Пожалуй, – ответила я.

Он вопросительно изогнул бровь, и вот я уже рассказывала Тиму, что хотела сделать Тео сюрприз, но все пошло не совсем по плану. Тим сочувственно кивал, слушая, а затем поведал, что в следующем году переезжает в Берлин к своей девушке: они видятся раз в месяц, и им этого не хватает. Мне с трудом верилось, как легко и непринужденно мы переключились на столь откровенный разговор о наших половинках. Было приятно поговорить с кем-то, кто знает, как порой трудны отношения на расстоянии.

Позже беседа плавно перетекла на музей Второй мировой войны, и я попыталась описать бурю эмоций, которые там испытала, и облако, которое нависло надо мной позже на лужайке. Мои пальцы на столе сжимались и разжимались, когда я искала подходящие слова. Уже готовая сдаться, я заметила, что Тим задумчиво смотрит на меня, нахмурив брови.

– Я ходил в музей уже три раза, – сказал он, – и по-прежнему не понимаю, почему меня туда тянет.

Как же так вышло, что я проработала с этим человеком больше года и никогда по-настоящему его не замечала?

– Сегодня я видела «Мону Лизу», – объявила я, взволнованная возможностью рассказать Тиму о неожиданно эмоциональном переживании. Он было собирался ответить, когда Клодин что-то пробормотала себе под нос. Я попросила Тима перевести.

– Она говорит, что нет.

– В смысле?

– Ты не видела «Мону Лизу».

– То есть?

Я посмотрела на Клодин в полном замешательстве, и она принялась щебетать по-французски с небрежным видом.

– Очевидно, – начал Тим, одновременно слушая ее и обращаясь ко мне, – настоящая «Мона Лиза» слишком бесценна, чтобы ее выставлять. Так что та, которая висит в музее, – подделка.

– На ней столько защиты…

– Une illusion, – сказала Клодин, пренебрежительно махнув рукой. Я все еще переваривала информацию, когда к разговору присоединился Роб:

– Как-то одна русская дама швырнула в нее кружкой.

– В кого? – спросила я, на мгновение подумав, что речь о Клодин.

– В «Мону Лизу».

– Русская дама бросила кружку в «Мону Лизу»? – недоверчиво переспросила я.

Роб просто кивнул.

– Что произошло? – полюбопытствовала Манон.

– Кружка разбилась о стекло, – сказал Роб так, будто это очевидно, и Манон закатила глаза.

– Oui, bien sûr, mais pourquoi? Зачем женщина так поступила?

Роб пожал плечами и приложился к бокалу. По-видимому, на этом его познания о происшествии заканчивались.

– Из-за синдрома Стендаля, – сказал Тим, и все уставились на него.

– Чушь собачья, – фыркнула Манон. – Ты его только что выдумал.

– Правда-правда! На некоторых искусство производит такое бурное впечатление, что они теряют над собой контроль. Своего рода передозировка положительных эмоций или типа того: у них кружится голова, или возникают галлюцинации, или они слетают с катушек и нападают на произведение искусства.

Манон недоверчиво наморщила лоб, затем ушла к бару за новой порцией вина, а Тим повторил только что сказанное по-французски для Клодин. Она сухо рассмеялась – вероятно, представив всех этих ненормальных, которые швыряют кружки в картины.

Выпивка и разговоры лились рекой, и я еле-еле поспевала за тем и другим. После четвертого или пятого бокала вина я поняла, что с обеда ничего не ела; наша компания собиралась куда-нибудь пойти и перекусить, но потом заиграла группа, и мы остались, очарованные потрясающими звуками, которые вырывались из-под пальцев и смычков, ловко скользящих по струнам. Мне никогда прежде не доводилась слышать джаз вживую, одновременно мелодичный и нестройный, хаос и гармония. Казалось, музыка просачивается сквозь кожу, сквозь каждую пору, наполняя меня до краев, грозясь перелиться. Клодин заметила мое лицо с застывшей глупой улыбкой и наклонилась ко мне через Тима.

– C'est sublime, non? – сказала она.

Перевод мне не понадобился. Я лишь кивнула, продолжая улыбаться и не отводя взгляда от группы. Тим положил ладонь мне на плечо и мягко сжал, как бы говоря: «Все хорошо, мы все испытывали подобное». Совершенно расслабившись, я, не раздумывая, положила голову ему на руку.

К перерыву в помещении собралась куча народу, и мне пришлось локтями проталкиваться к бару. Когда я встала, вино ударило в голову, и Тим напомнил мне о необходимости пить больше воды. Я опрокинула в себя целую пинту воды и принесла еще кувшин к столу, но ущерб уже был нанесен: я опьянела. Воспоминания об остальной части вечера отрывочны: вроде бы группа отказалась выходить на бис, тогда сцену заняла непримечательного вида женщина в цветастом сарафане и потрясающе исполнила а капелла «La Mer».

В какой-то момент за нашим столом состоялся долгий разговор о смерти; в память врезались слова Роба о том, что все мы реинкарнируем в животное, которое больше всего ненавидим.

– Поэтому на земле так много ос, – сказал он с невозмутимым видом, и все рассмеялись. Остается только гадать, шутил он или говорил серьезно.

В конце концов мы вышли на танцплощадку и принялись отплясывать под хиты девяностых, грохочущие из дерьмовых колонок. Задыхаясь и спотыкаясь, я вернулась к столу и обнаружила Клодин, сидящую на коленях Тима и с интересом его слушавшую. Мне стало неловко, будто я прерываю нечто глубоко личное, и я собиралась уйти, когда Клодин схватила меня за руку и притянула к себе, сажая на другую ногу Тима, напротив себя. Я невероятно остро ощущала его бедро под собой.

– Ты очень красивая, – проговорила Клодин.

– Ох. Спасибо, – ответила я.

Тим что-то пробормотал ей по-французски, и она насупилась.

– Я сказал, что у тебя есть парень, – объяснил Тим, и я кивнула, хотя ничего толком не понимала: она что, пытается нас свести?

– Она хотела бы с ним познакомиться, – перевел Тим.

– С моим парнем? – Клодин кивнула. – Ладно.

Я достала телефон и открыла чат с Тео. Полагаю, в мои намерения входило пригласить его к нам в бар, но я так его и не осуществила, поскольку Клодин выхватила телефон у меня из рук, включила камеру и подняла для селфи. Тим откинулся, чтобы не попасть в кадр, хотя она и не собиралась его включать. Клодин прижалась своей щекой к моей и сделала селфи: с моей широкой улыбкой и ее соблазнительным взглядом. Затем она нажала «Отправить», и фотография появилась в чате с Тео.

Через несколько секунд он написал: «Ты нашла подругу!»

Раздумывая над ответом, я взглянула на Клодин, и тут она меня поцеловала. Быстро, нежно и совершенно неожиданно поцеловала меня в губы, затем отстранилась и озорно взглянула на меня. Во второй раз за вечер я поняла ее без всякого перевода.

Тим уставился на нас, разинув рот. Затем, как мужчина, который нечаянно забрел в отдел нижнего белья, вежливо извинился и улизнул.

Теперь мы с Клодин стояли лицом к лицу. Она указала на телефон, предлагая ответить Тео, и, чувствуя себя пучком оголенных нервов, я почти машинально напечатала:

«Я нашла подругу! Можно ее оставить?»

«Где она будет спать?» – спросил Тео.

«Надеюсь, с нами», – написала я, добавив два подмигивающих смайлика. До сих пор не до конца верится, что я решилась на такое.

«Ха-ха», – только и ответил он. Я не вполне поняла, насколько серьезен наш разговор. Но через минуту он написал вновь: «Хорошо! Уже еду в отель».

«Ладно, до встречи», – напечатала я и убрала телефон.

Сложно с уверенностью сказать, в каком ключе я размышляла в тот момент и размышляла ли вообще; помню, что чувствовала себя на подъеме, внутри словно включился свет. Упала завеса между мной и миром, и внезапно я оказалась перед всеми открытой, ослепительно видимой.

Мы собрали вещи, и Клодин, оглядываясь на меня, направилась к туалетам. Кого-то она мне напомнила, но, догнав ее, я уже забыла, кого именно. Она утянула меня с собой в кабинку, и помню, как я задалась вопросом, не собирается ли она передо мной писать. Было бы странно, поскольку я не писала даже перед своим парнем. Однако, заперев дверь, она вновь меня поцеловала, на этот раз более страстно, прижимаясь ко мне телом так, что мои плечи ударились о дверь.

Когда Клодин отстранилась, я взглянула на ее идеальное фарфоровое личико, и меня охватило желание его испортить. Нет, не причинить ей боль, а просто вмазать по ее смазливой мордашке. Странная мысль. Эта мысль мне совсем не понравилась. Поэтому я выкинула ее из головы и тут заметила, что руки Клодин оттягивают мое платье спереди и хватают за грудь. Внезапно помещение закружилось, или меня закружили, сложно сказать наверняка. Клодин ногой опустила крышку унитаза и, положив руки мне на бедра, усадила меня на него.

Пол и стены гудели от басов отдаленной песни. Я задумалась: какого хрена вообще происходит? Хочу ли я этого? Нет. Что-то в этом казалось неправильным, как красивая подделка – безупречная, и все же фальшивая. Нет, я вовсе не была уверена, что этого хочу; тем не менее, когда Клодин коснулась моей груди кончиками пальцев и осторожно толкнула назад, я не сопротивлялась.

На мгновение все завертелось с такой скоростью, что я вообразила, будто унитаз, на котором я сижу, на самом деле центр Вселенной.

Я хотела, чтобы это прекратилось. Чтобы все прекратилось.

Я села. Клодин отстранилась и взглянула на меня с беспокойством в глазах.

– Пойдем, – сказала я, нежно касаясь ее щеки, не желая быть грубой. – Идем в отель.

Я заявилась в номер Тео с Клодин под мышкой, словно кошка с дохлой мышью в пасте. Открыв дверь и увидев нас, Тео встал как вкопанный.

– Привет, – поздоровалась Клодин и, не успел он и рта раскрыть, шагнула вперед и поцеловала его, положив ладони ему на щеки. Он поцеловал ее в ответ – сперва неохотно, затем с большим пылом. От зрелища у меня в груди затянулся узелок, но потом Клодин отпустила Тео и проскользнула мимо него в комнату. Я встала перед ним, и он меня поцеловал, почти агрессивно, прикусывая губу и прижимая к себе ладонью на пояснице. Когда он вновь на меня посмотрел, казалось, он видит огонь, который бушевал у меня внутри. Я могла всю жизнь прожить, питаясь лишь этим взглядом.

Когда мы все собрались в номере, что-то изменилось: словно прежде мы все слышали одну и ту же оглушительную музыку, которая внезапно оборвалась, создавая полную тишину. Тео налил всем выпить. Затем встал на приличном расстоянии от нас, потягивая свой напиток.

Невольно мы образовали неловкий треугольник.

– Давно ты живешь в Париже? – спросил Тео Клодин, и она беспомощно посмотрела на меня.

– Она почти не говорит по-английски, – сказала я.

– Ох, ясно, – кивнул Тео.

Его напряжение и неуверенность передались нам, и мы все тихо ждали, когда кто-нибудь что-нибудь предпримет. Меня мутило, и я пыталась подавить тошноту.

В конце концов Клодин сделала первый шаг, однако, когда она направилась к Тео, он осушил свой стакан и кинулся к мини-бару.

– Кому-нибудь налить еще?

Несколько мучительных минут спустя Клодин наконец взяла свою сумку и выжидающе посмотрела на нас обоих, возможно, надеясь, что мы попросим ее остаться. Я взглянула на Тео.

– Да, – сказал он. – Уже довольно поздно, поэтому, пожалуй, лучше… – Замолчав, он открыл дверь. Когда Клодин обняла меня на прощание, я прошептала ей на ухо извинения. Она поцеловала меня в обе щеки, как при встрече в баре. Тео пожал ей руку на выходе.

– Ого, – выдыхает Майя. – Этого я не ожидала.

– Никто не ожидал, – говорю я.

Мы откидываемся на спинки стульев, на столе лежит наполовину уничтоженный торт.

– У нас как-то был секс втроем, – сообщает Майя. – С Дарреном.

– И как?

– Нормально.

Я киваю.

– Вы с Тео это обсуждали? – спрашивает она, и я смеюсь.

– Вроде того.

Майя смотрит на меня в замешательстве, и я заканчиваю историю:

– Мы занялись сексом. После ее ухода. Тео спросил, что у меня было с Клодин. И я рассказала. Разумеется, опустила некоторые подробности, чтобы сохранить романтический настрой: например, о том, что хотела ударить ее по лицу или считала туалет центром Вселенной.

– И?

– И он кончил. А потом заснул. А я пошла в туалет, и меня обильно вырвало.

Майя роняет голову на руки и испускает долгий вздох.

– Ага, – говорю.

– Ты кончила?

– Нет.

– Печально.

– Да, – говорю. – Во многих смыслах.

На следующее утро я проснулась раньше Тео. Моя кожа казалась на пару размеров меньше, словно каким-то образом села за ночь, а череп сдавливал мозг, как тиски. Я приняла обезболивающее и встала под душ, увеличивая температуру до тех пор, пока чуть не начала вариться заживо.

После я вытерла ладонью пар с зеркала и уставилась на отражение своего обнаженного тела. На нем вспыхнули ярко-красные пятна, которые становились белыми, когда я на них надавливала. Пряди мокрых волос облепили горло, как костлявые оранжевые пальцы, плечи уныло поникли. Я презирала каждый клочок плоти передо мной. Я вызывала у себя отвращение.

Кулаки сжались, и мне захотелось зарядить одним из них прямо по своему отражению. Я представила, как тонкие осколки стекла пронзают кожу, впиваются в костяшки пальцев, и картинка принесла мимолетное удовлетворение.

Я не сразу услышала стук в дверь ванной.

– Ты скоро? – донесся до меня голос Тео, словно мы находились под водой.

– Ага, – ответила я, заворачиваясь в полотенце и не забыв убавить температуру в ду́ше, прежде чем открыть дверь.

Тео лишь скользнул по мне взглядом и прошел в ванную, не сказав ни слова. Искупавшись, он вернулся в комнату, где я по-прежнему сидела на кровати в полотенце.

– Почему ты не собираешься? – спросил он.

– Куда?

– В зоопарк.

– Ох… Я не думала, что ты еще хочешь идти.

Он небрежно качнул головой.

– С чего мне не хотеть?

– Может, предпочтешь обсудить вчерашнее.

– Нечего тут обсуждать, – отрезал Тео.

За завтраком мы почти не общались. Я пыталась завязать беседу, но Тео отвечал односложно и вновь замолкал. Так продолжалось всю дорогу до зоопарка.

На кассе нас обслуживала очень приятная дама в серой шапке бегемота. Она вручила нам яркие флаеры с указаниями пути к вольерам и забавными заметками о каждом животном. Затем она распечатала билеты и протянула Тео.

– Как-то жестоко, не находите? – выпалил он.

Мы обе уставились на него в замешательстве.

– Простите? – спросила дама с сильным французским акцентом.

– Держать животных в клетках, – объяснил Тео. – Разве не жестоко?

– О, думаю, животные здесь очень счастливы, – ответила женщина с прежней широкой улыбкой.

– Ну вам-то откуда знать?

Неужели он пытался затеять ссору с любительницей бегемотов?

– Можно не идти в зоопарк, если это тебя расстраивает, – вставила я.

На лице Тео появилось крайнее раздражение.

– Меня это не расстраивает.

– Ладно. Давай пойдем куда-нибудь еще. Я не против.

– Нет. Ты хотела в зоопарк. Так что идем в зоопарк.

Дама продолжала протягивать наши билеты, улыбка словно намертво приклеилась к ее лицу.

– О животных здесь превосходно заботятся, месье, – прощебетала она.

Тео закатил глаза, выдернул у нее из руки билеты и бросился ко входу. Извинившись за его грубость, я последовала за ним.

Мы молча шагали бок о бок, казалось, несколько часов, и я буквально ощущала, как нарастает напряжение, пока мы делали вид, будто нам интересны львы, слоны и странные существа под названием окапи. Все равно что гулять со скороваркой.

В аквариуме с пингвинами Тео наконец сорвался.

– О чем ты, нафиг, только думала? – рявкнул он, и ярость в его голосе несколько приглушили пингвинята, играющие в воде. На нас обернулись некоторые посетители.

– Давай вернемся в отель и поговорим, – предложила я, пытаясь взять его за руку, но Тео отпрянул и направился к более тихому месту.

– Не понимаю. – Я его догнала. – Вчера тебя, казалось, все устраивало.

– Ну а теперь нет! – рявкнул он, расхаживая взад-вперед и запуская пальцы в шевелюру. На лице было то ужасное, беспокойное выражение, которое у него обычно возникает в подобных ситуациях. Я ждала, когда он заговорит, боясь ляпнуть лишнее. – Как ты могла взять и просто привести ее в номер?!

– Я думала, ты хочешь секс втроем.

– Хочу. Хотел, – сказал он, все больше волнуясь, – но я бы предпочел сперва на него согласиться.

– Погоди. Разве ты не согласился? – спросила я, пытаясь вспомнить. – Ведь мы переписывались?

Тео перестал расхаживать и недоверчиво воззрился на меня.

– Это так ты спрашивала моего согласия?

– Прости, я перепила и…

– Ну конечно, значит, ты ни в чем не виновата!

– Нет, вовсе нет. Мне правда очень жаль.

Мимо неспешно прошествовало семейство, болтая и смеясь. Они нам улыбнулись, и мы улыбнулись в ответ, ожидая, когда они пройдут и можно будет возобновить ссору.

– Почему ты так поступила?

– Ради тебя.

– Ради меня?! – Тео фальшиво рассмеялся. – По-моему, ты и без меня прекрасно проводила время!

– Прошу, не будь таким злым, – спокойно произнесла я, однако мое самообладание словно только еще больше его разъярило.

– Злым?! Ты отдалась какой-то незнакомке в туалете, а я еще тут злой?

Меня передернуло.

– Не так я хотела, чтобы все прошло.

– Что прошло?

– Мой первый раз с женщиной.

– Твой «первый раз»? – Он фыркнул. – Планируешь повторить?

Слова Тео вылетали из его рта, подобно пулям, каждая целилась туда, где будет больнее всего. Когда он смотрел на меня, в его взгляде читалось неприкрытое презрение. Он не был тем мужчиной, который целовал меня прошлой ночью. На самом деле не уверена, что вообще когда-либо видела этого мужчину раньше.

– Прошу, успокойся. Ты перевираешь мои слова.

– Ничего я не перевираю… – И вдруг он как заорал: – ЭТО ТЫ ВО ВСЕМ ВИНОВАТА!

Тео шагнул ко мне, я невольно отпрянула и вскинула руку, защищаясь. Он тут же отстранился, с отвращением глядя на меня сверху вниз.

– О, вот только не надо давить на жалость! – рявкнул он.

И сразу пожалел о своих словах; гнев испарился, и на его место пришла вина.

Я отвернулась, сконфуженная своей бурной реакцией и разъяренная тем, что Тео, похоже, счел ее намеренной. Я чувствовала себя слабой, глупой и беззащитной; когда заговорила, слова пришлось проталкивать сквозь стиснутые зубы.

– Я не виновата в том, как ко мне всю жизнь относились мужчины, Тео.

– Знаю. Прости, что так сказал. Просто… я бы никогда… Я не такой, как они, не как твой отец и не как твой урод бывший.

– А было похоже, – пробормотала я.

Между нами повисла мрачная тишина.

– Иногда мне не нравится, какой я рядом с тобой, – сказал он наконец.

– Ну а я презираю жалкого маленького миротворца, которым с тобой стала.

Тео посмотрел на меня со слезами на глазах, а затем ушел, опустив голову и ссутулив плечи. Я вернулась к пингвинам и наблюдала за ними несколько часов напролет. Внутри образовалась пустота. Между мной и миром вновь упала завеса.

Когда я пришла в отель, Тео сидел на диване, выпрямив спину, а у двери лежала моя собранная сумка.

– Я хочу, чтобы ты уехала, – сказал он.

– Вижу.

– Хватит! Завязывай с дурацкими спокойствием и уравновешенностью! – Взяв себя в руки, он продолжил: – Знаю, у тебя билет на понедельник. Я дам тебе денег на обмен.

Не удержавшись, я сухо рассмеялась.

– Как мило с твоей стороны, спасибо.

Тео мрачно уставился на меня с другого конца комнаты.

– Я лишь пыталась все исправить, – сказала я.

– Что все? – вздохнул он.

– Ну для начала то, что ты меня не любишь.

Тео вздрогнул – едва заметно, но от меня не укрылось.

– Я просто злюсь, – небрежно бросил он.

– Нет, ты неверно все понял. Я не говорю, что ты перестал любить меня из-за моего вчерашнего поступка. Наоборот. Я поступила так из-за того, что ты меня разлюбил.

Он возмущенно воззрился на меня.

– Когда это?

– Точно не знаю. Знаю лишь, что разлюбил, – устало произнесла я. – И для справки, я не спокойна и не уравновешенна. Это всего-навсего встроенный режим работы при конфликтах. Но откуда тебе-то знать, ты всегда избегаешь конфликтов.

– Что за хрень ты несешь? Хочешь ссор, да?

– Конечно, я не хочу ссориться. Однако порой проблемы нужно обсуждать. Даже если они неприятные. К примеру, я знаю, что ты недоволен нашей сексуальной жизнью. А как иначе? Она хреновая. Я тоже не в восторге. Но ты никогда не хочешь ее обсуж– дать.

– И что с того?

– То, что если бы мы, черт побери, просто обсуждали проблемы, до этого бы не дошло.

– Ты серьезно обвиняешь меня в том, что сама натворила?

– Да нет! Боже… Я пытаюсь до тебя донести, что прямо сейчас, прямо тут… – Я руками очерчиваю территорию ссоры. – Ты проявляешь наибольшую заинтересованность в наших отношениях, чем за последние годы.

– Бред какой-то.

– Разве?

– Тебе лучше уйти.

– Естественно, ты хочешь меня выпроводить. Как раз тогда, когда мы можем чего-то добиться.

Он просто стоял, глядя на меня с сожалением во взгляде, и я не могла определить, о чем именно он сожалеет: о ссоре, о моем неожиданном визите или о том, что вообще меня повстречал.

– Что ж, – сказала я, взяв свои вещи, – у нас всегда будет Париж[12].

– Ведь на самом деле ты так не сказала? – говорит Майя.

– Сказала. А потом сумела донести истерику до лифта.

– Ох, бедняжка. – Подруга гладит меня по спине, пока я плачу, уткнувшись в ладони.

– Я почти вернулась, Майя. Мне ужасно хотелось вернуться. Броситься обратно. Но у него на лице было такое выражение… такое невыносимое.

Тут мы обе замечаем Даррена, который пытается незаметно проскользнуть в дверь, безуспешно пряча за спиной огромный букет.

– Я не вовремя? – робко спрашивает он.

Майя ему улыбается, пока я вытираю лицо тыльной стороной ладони.

– Нет, нет, – говорю, – мы тут пьем и плачем – в общем, как обычно.

– О, ясно, – отвечает Даррен, все еще стоя на пороге.

– Бога ради, входи уже! – Майя встает, чтобы его обнять.

Пока парочка мирится, я захожу в их спальню за своими вещами и вот уже смотрю на фотографию с их свадьбы: снимок всех гостей со стороны невесты, и я стою с краю рядом с Тео. Остальные парочки держатся за руки или обнимаются, в то время как Тео просто стоит, засунув руки в карманы, словно и знать меня не знает.

Я никогда не видела никого счастливее, чем Майя в тот день. Впрочем, она всегда выглядит счастливой. То есть она, разумеется, проходила через расставания и увольнения, а в двадцать с хвостиком ей пришлось нескольких лет жить с сущим монстром в качестве соседки по квартире, но у нее было довольно спокойное детство – с настолько любящими и поддерживающими родители, насколько вообще возможно, – и до недавнего времени с ней не случалось ничего трагичного. Незадолго до свадьбы у нее был выкидыш, и я никогда не видела ее такой подавленной. Даррен, конечно, тоже горевал, даже звонил мне несколько раз, чтобы поделиться переживаниями, однако он не позволял им повлиять на Майю. Похоже, сейчас мои друзья вновь пытаются завести ребенка, что, на мой взгляд, самое смелое решение, какое может принять пара после такой утраты.

Порой я задумываюсь, какой бы я выросла, будь у меня хорошие уравновешенные родители. Нашла бы я себе хорошего уравновешенного парня: спокойного и доброго, который не убегает от проблем? Вечно мне достаются бегуны. Но разве я не сама их выбираю?

Майя и Даррен доедают остатки торта на кухне, когда я возвращаюсь в пальто и с чемоданом в руке.

– Куда намылилась?! – спрашивает Майя при виде моих вещей.

– Домой. Мне лучше оставить вас в покое. Огромное спасибо, что сегодня за мной присмотрела.

Они начинают протестовать, но я непреклонна. Боюсь, моя печаль заразительна, и я хочу унести ее как можно дальше от этих идеальных людей.

– Кроме того, – говорю, – кому-то же надо покормить мышей!

Даррен смеется. Майя встает и обнимает меня.

– Если ты настаиваешь, – говорит она мне на ухо. Затем Даррен обнимает нас обеих. От него пахнет пивом и немного одеколоном, что вызывает во мне тоску по Тео.

Когда я отстраняюсь, Даррен придерживает меня за плечи.

– Что бы ни произошло, не волнуйся, – говорит он заплетающимся языком. – Могло быть намного, намного хуже.

Майя в замешательстве косится на него.

– Здорово, – говорю я, хлопая его по руке. – Хорошо сказал, Даррен.

По дороге домой я пишу Тео сообщение и спрашиваю, можем ли мы поговорить. Он тут же отвечает, что еще не готов, но рад, что я хорошо долетела. Очень вежливо. Очень сухо.

Последующие пару недель я остро ощущаю его отсутствие и гадаю, вернется ли он когда-нибудь домой. Да и хочу ли я этого.

Свадьбу Майя и Даррен отмечают дома, с чайными свечами, гирляндами и свежим лимонадом. В прохладной тишине сельской каменной церквушки Майя передает мне свой букет, и я отхожу к ее родной и двоюродной сестрам – мы все три в одинаковых голубых атласных платьях подружек невесты. Платье Майи из тонкого кружева цвета слоновой кости, а на голове искусно сплетенный венок – красота неимоверная.

Невеста сияет весь день. Утром мы запихивали ее в свадебное платье, истерично хихикая: она стояла посреди комнаты в одних белых стрингах и туфлях на каблуках, в то время как я ползала вокруг нее на коленях, отчаянно пытаясь натянуть упрямую ткань на ее пышные бедра.

У алтаря она безмятежно улыбается – олицетворение уверенности и спокойствия. Через витражное окно струится солнечный свет, издалека доносится низкое урчание трактора. Клятвы молодоженов безупречны. Майя один раз запинается, но я ей подмигиваю, и она нервно смеется, что только добавляет моменту очарования. Взгляд Даррена прикован к ней.

Таблички с указаниями ведут небольшую группу гостей от церкви к месту проведения банкета, и мы следуем за счастливыми молодоженами по мощеной сельской дороге к переоборудованному сараю, где нас рассаживают за длинными деревянными столами, любовно украшенными цветами и свечками, а также карточками с рукописными именами гостей.

Тосты идеальны, главное угощение – гигантский пастуший пирог, приготовленный тетей Даррена, а музыкальная группа на удивление хороша. Мы пьем и танцуем до рассвета, подпевая каждому припеву сперва группы, а потом музыке с чьего-то телефона. Наконец мы валимся без ног в шезлонги вокруг костра во дворе.

К тому времени нас осталось всего восемь, среди нас три парочки, и мы уничтожаем последнюю бутылку вина, передаем ее по кругу. Ночь теплая. Неподвижная и тихая. Майя удовлетворенно вздыхает, а Даррен с улыбкой ею любуется.

– Эта женщина, – объявляет он ни с того ни с сего, – эта женщина для меня – целый мир. Без нее жизнь потеряла бы всякий смысл.

Майя застенчиво улыбается, а Даррен продолжает смотреть на нее с бурей эмоций в глазах.

– Я серьезно. Ты самая добрая, самая милая, самая умная, самая сексуальная женщина во всем белом свете, и я поверить не могу, что ты стала моей женой.

Майя наклоняется со своего стула, хватает Даррена за воротник рубашки, притягивает к себе и целует. Все одобрительно кричат, свистят и смеются. Затем, внезапно, голос подает Майлз.

– Эта женщина! – восклицает он. Его девушка Алисса сползает ниже на шезлонге и прячет лицо в ладонях. Однако Майлз продолжает со своим приятным валлийским выговором: – Эта женщина – моя опора. И да, сам я выгляжу довольно… крепким. – Он посмеивается и обеими руками хлопает себя по пивному животу. – На самом деле я очень мягкий. Эта женщина…

Майлз смотрит на Алиссу блестящими от слез глазами. Она бросает на него взгляд в щелочку между пальцами.

– Из нас именно она самая сильная. Она – моя опора. Она провела нас через огонь, воду и медные трубы.

Алисса убирает руки от лица и одними губами произносит: «Спасибо».

Не знаю, что такого произошло в их жизни, но уверена, они сейчас оба мысленно переживают все заново. Я замечаю, как Майя вытирает слезу. Наконец заговаривает Джо, сбивая градус напряжения:

– За любовь! – и поднимает бутылку вина.

– За любовь! – вторим мы.

Теперь уже следующий шаг очевиден: вся компания машинально поворачивается к нам с Тео, и я невольно улыбаюсь в предвкушении. Мой ненаглядный ерзает на стуле, и все предполагают, что он стесняется. Они наблюдают за его неловкостью с широкими, снисходительными улыбками. Внезапно у меня внутри все обрывается. То же чувство возникает, когда посреди ночи звонит телефон. В глубине души я ждала этого звонка. В глубине души я его предвидела.

Небольшое отступление. Я не из тех девушек, которые обожают свадьбы, но вот брак – то, что два неидеальных человека каким-то образом идеально подходят друг другу, чудом находят того, кто способен вынести их уникальный коктейль закидонов, – думаю, в этом есть нечто особенное. Сегодня меня окружали парочки, пожилые и молодые, и они заметно сблизились и стали более ласковыми, любуясь Майей и Дарреном и вспоминая, как выглядит настоящая любовь. На мой взгляд, именно так свадьба должна влиять на людей – сближать и смягчать. Однако сама я сегодня не почувствовала особой близости к Тео и уж точно не увидела никакой мягкости.

Не то чтобы он как-то неправильно себя вел, но в то же время несколько месяцев меня преследует странное ощущение, будто чего-то не хватает, только неясно, чего именно. Сегодня это ощущение особенно обострилось. Будучи одним из шаферов Даррена, Тео стоял напротив меня у алтаря, и всякий раз, когда я на него смотрела, он словно нарочно избегал моего взгляда.

После церемонии он под всевозможными предлогами старался отойти от меня подальше, как будто находиться рядом со мной в такой день, как сегодня, – он одет в хороший костюм, а я в красивое платье и с букетом в руках, – слишком для него символично. Долгое время в моем присутствии он производил впечатление человека, который готовится к удару, и отчего-то я осознаю это только сейчас.

Все по-прежнему ждут, когда Тео заговорит, однако он как воды в рот набрал. Просто утыкается взглядом в землю, делая вид, что не замечает семи пар глаз, устремленных на него. Никто не пытается нарушить молчание. Ожидание раздувается как воздушный шар, угрожая вот-вот лопнуть с оглушительным хлопком, и наконец я не выдерживаю.

– Что ж, – говорю молодоженам, – день прошел просто идеально, ребята. Еще раз поздравляю вас обоих.

Майя улыбается мне с жалостью в глазах.

– За жениха и невесту! – кричит Джо, вновь поднимая бутылку.

– За жениха и невесту! – хором повторяют остальные. Медленно, но верно разговор возвращается в прежнее русло.

Именно тогда я осознала, что Тео меня разлюбил.

Я стою в позе собаки мордой вниз[13], когда начинает громко звонить телефон, к большому недовольству остальных согнувшихся пополам женщин в студии йоги. Обычно я не беру мобильный в зал. Даже не знаю, почему сегодня вдруг взяла.

Я быстро сбрасываю звонок и ставлю беззвучный режим. Перезвоню Майе позже.

Однако почти сразу экран загорается опять. А когда звонок прекращается, загорается вновь.

Что-то случилось.

Я хватаю телефон и спешу к выходу, лавируя между разложенных ковриков и неодобрительных взглядов. Едва выйдя за дверь, беру трубку.

– Да, на связи. Что такое?

На другом конце провода Майя с трудом пытается объясниться. Я едва вычленяю отдельные слова. Что-то насчет туалета. И Даррена. И… гольфа? Да нет, ерунда какая-то.

– Пожалуйста, глубоко вздохни, – говорю. – Я ничего не понимаю. Даррен в порядке?

У них через пару месяцев свадьба, и мое первое предположение: он все отменил.

– О-он и-играет в-в гольф, – заикаясь выговаривает Майя.

– Так, и?..

Даррен поранился, играя в гольф?

– Мне нужно… – Ее прерывает внезапный, сокрушенный выдох. Я уже в раздевалке, запихиваю вещи в сумку. Мое тело словно на два шага опережает мозг.

– Все хорошо, – говорю. – Глубоко вдохни. Скажи, что тебе нужно.

– Ты.

– Мне приехать?

– Да, – удается выдавить ей.

– Хорошо. Ты где?

– В туалете… кафе… не-е помню.

Она явно в шоковом состоянии.

– Тебе плохо? – спрашиваю я. – Что-то случилось?

Она просто начинает рыдать.

– Прошу, Майя, скажи, в чем дело! Вызвать «Скорую»?

– НЕТ!

Ответ вполне четкий.

– Ладно, – говорю я, покидая фитнес-центр и направляясь к ближайшей станции метро. Я кое-как уговариваю ее прислать мне свое местоположение, предоставляя пошаговую инструкцию, пока – о чудо! – на карте мобильного не появляется маленькая булавка. К счастью, она не очень далеко.

– Майя, ты в кафе в Сохо. А я на станции Кингс-Кросс.

– Хорошо, – бормочет она. Но явно ничего не понимает.

– Я буду у тебя через двадцать минут, дорогая. Ладно? Можешь подождать?

– Да.

Поездка на метро кажется невыносимо долгой. Каждые несколько минут поезд останавливается, двери с шипением открываются, люди протискиваются наружу и внутрь, а я жду, даже не осознавая, что задерживаю дыхание, пока не раздастся благословенный «пип», оповещающий о закрытии дверей, и мы вновь не пускаемся в путь. Самое ужасное, что в подземке нет Сети и я даже не могу проверить, как Майя.

Чуть ли не взлетаю по эскалатору на Лестер-сквер и несусь к кафе, расталкивая прохожих в Китайском квартале и вдоль всей Дин-стрит. Наконец врываюсь в дверь и бегу прямиком к уборной. Я почти прибыла, когда путь мне преграждает официант с надменным видом.

– Мисс, вам чем-нибудь помочь? – вопрошает он.

– Здрасти, – выдыхаю я, только тут осознав, что на мне все еще леггинсы и спортивный топик. – Ничего не надо, спасибо. Мне просто нужно воспользоваться вашей уборной.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Уборные только для посетителей.

– Там моя подруга.

– Можете подождать ее здесь.

– Случай экстренный, – говорю я, пытаясь его обойти, но он не позволяет.

– Боюсь, никаких исключений.

Я оглядываюсь в поисках поддержки, однако зал совершенно пуст: только что закончился обеденный перерыв.

– Случай правда экстренный.

Я не знаю, что еще сказать. Мне по-прежнему не– понятно, в чем именно проблема.

– Никаких исключений, – повторяет официант с лицемерной улыбочкой.

Никогда прежде у меня не возникало такого жгучего желания врезать кому-то по морде.

– Сэр, – говорю я, – я зайду в эту уборную.

А потом я делаю нечто, потрясающее нас обоих: я напираю на него. Я буквально готова сцепиться с этим типом в драке.

– Послушайте. Можете хоть гребаную полицию вызвать, если пожелаете! – Я замечаю, что мой дублинский выговор слышен отчетливее. – Я зайду в эту уборную, хотите ли вы того или нет. Ясно?

Он пялится на меня снизу вверх, удерживает взгляд секунды четыре, затем мышцы на его лице слегка дергаются и он отходит в сторону.

Так-то, козлина!

В уборной нет окон, только хилый зеленый свет на потолке. Из колонок раздается музыка, хриплая и низкая. Какая-то старая песня Фрэнка Синатры… «That's Life»? В помещении три кабинки с облупленными деревянными дверями. Только одна закрыта.

– Майя?

Тишина.

– Майя!

И затем, почти всхлип:

– Здесь…

Я бросаюсь к двери и толкаю ее, но она заперта.

– Можешь открыть?

И вновь тишина.

– Майя, прошу!

– Я не могу… пошевелиться.

Я раздумываю над тем, чтобы навалиться на дверь с разбега, но, вероятно, так я и себе плечо сломаю, и ей – нос. Однако внизу довольно большой зазор.

– Я пролезу снизу, ладно?

– Ладно, – раздается ее слабый голос.

Я протискиваюсь под дверью и обнаруживаю Майю сидящей на унитазе с прижатыми друг к другу коленями и разъехавшимися ступнями. Она просто сидит там как статуя. В обычных обстоятельствах она посмеялась бы над тем, как я проползаю под дверью туалета, но сейчас ее лицо – застывшая маска с пустым взглядом. Челка мокрая от пота, макияж размазался. Повсюду следы туши. А еще крови.

Теперь я вижу красные разводы на ее ногах и на брюках, спущенных до лодыжек. Впрочем, не похоже на кровь из раны, она темная и комковатая. И тут до меня доходит. Я встаю перед подругой на колени и заглядываю в глаза. Когда она смотрит на меня в ответ, в них безграничная боль.

– Ее больше нет, – говорит Майя.

Ее.

– Ох, Майя, – только и могу произнести я.

Борясь со слезами, я нежно убираю волосы с ее лба, одновременно проверяя температуру. Похоже, жара нет.

– Сколько ты тут сидишь, солнце? – спрашиваю.

– Не знаю. Несколько часов. Вроде бы. Я обедала… – Она не заканчивает и просто пожимает плечами.

– Все хорошо. Теперь я рядом. Я с тобой.

– Я ее вынашивала, – говорит Майя и складывает ладони, словно бы измеряя тяжесть своей потери. – Я вынашивала ее четыре месяца. И я никогда не возьму ее на руки.

Глаза Майи мечутся по сторонам, разыскивая в пустоте нечто, чего не существует. Затем ее взгляд падает на пол, и она вновь начинает плакать, но не так истерично, как по телефону. Этот плач еще хуже – немой, поверженный: слезы текут по застывшему лицу.

– Мне жаль, – говорю я. – Мне ужасно жаль.

Я заключаю ее ладони в свои и пытаюсь оценить обстановку. Хотелось бы просто позволить ей поплакать, но нужно вызволять ее из туалета. Нужно отвезти домой. Или в больницу? Я пытаюсь подключить свой логический мозг и собрать всю информацию о данной проблеме. Выуживаю из памяти сцены фильмов и сериалов, а также вспоминаю, что мои родные ждали второго триместра, чтобы объявить о беременности. Потому что такая беда довольно часто случается в первые три месяца. Верно? Но Майя сказала, что была на четвертом. Значит, дело плохо?

Как же меня это бесит!

Обычно я лихо управляюсь с экстренными ситуациями: благодаря тревожному расстройству я привыкла постоянно быть начеку, машинально выискивать огнетушители в помещении, тайно прокладывать маршрут эвакуации, чувствуя опасность за секунду до остальных. Если бы Майя тонула или задыхалась, я бы справилась. Если бы она сломала ногу или случайно отрезала себе палец, я бы тут же принялась поднимать конечности или накладывать на них лед. Но сейчас, глядя на сидящую на унитазе подругу, покрытую собственной кровью, я понимаю, что от меня никакого проку.

– Майя, милая, ты потеряла много крови, – наконец говорю я. – Это нормально?

Майя лишь пожимает плечами. Разумеется, откуда ей знать?

– По-моему, лучше поехать в больницу, на всякий случай.

При одном только упоминании больницы она сразу выходит из оцепенения, глаза округляются, а голова яростно дергается из стороны в сторону.

– Нет! Хочу домой.

– Майя, столько крови натекло… Боюсь, ты…

– Перестало… – плачет она. – Кровотечение остановилось. Отвези меня домой. Прошу. Просто отвези меня домой.

– Хорошо, – быстро говорю я. – Никакой больницы. Обещаю.

Она немного расслабляется, но ее по-прежнему трясет.

– Даррен дома? – спрашиваю я.

– Он играет в гольф. Не могу дозвониться.

– А!

Теперь понятно, почему по телефону она упоминала гольф. Тут я осознаю, что он не знает: Даррен все еще живет своей жизнью в мире, где его будущая жена обедает, здоровая, счастливая и беременная. Я представляю, каково ему будет, когда он узнает, но быстро отбрасываю эту мысль. Сейчас не время.

– Ладно, давай выбираться отсюда.

– Как? – спрашивает она, опуская взгляд на свою грязную одежду.

Хороший вопрос.

– Моя спортивная сумка! – восклицаю я, внезапно вспомнив. – У меня там вещи. И даже чистое белье.

– Хорошо, – слабо кивает она.

– Мы справимся! Доверься мне.

Я возвращаюсь к главной двери уборной и запираю ее на замок. Затем помогаю Майе выбраться из туалетной кабинки. Сначала она полностью парализована, даже встать не может. Но вскоре медленно, осторожно, поднимается на ноги и снимает окровавленную одежду. Я наполняю раковину теплой водой, добавляю мыло, и, используя ее футболку в качестве тряпки, мы стараемся смыть кровь. После, вымыв и высушив Майю, я даю ей свои вещи. Переодеваясь, она все время держится за меня, как будто у нее могут внезапно отказать ноги.

Позже, вспоминая все это, больше всего меня тронет то, как быстро мы вживаемся в определенные роли, как естественно нам дается искусство заботы. Мы почти не разговариваем, мы просто выполняем необходимые действия: Майя позволяет мне ее мыть и одевать без намека на стыд или смущение. Как будто ее тело – отдельная сущность, и мы заботимся о нем вместе, как за больным ребенком, нежно и с особой любовью.

Я торопливо спускаю воду и чищу унитаз, пока она ждет. Когда мы уже собираемся уходить, она вдруг говорит:

– А если опять пойдет кровь?

Об этом я не подумала.

На стене висит автомат с гигиеническими средствами. Нужна монета в два фунта. Ну конечно! Я смотрю на Майю. Она смотрит на меня и пожимает плечами, как бы говоря, что и у нее мелочи нет. На ее лицо наползает отчаяние. Она вновь начинает паниковать. Нельзя этого допустить.

– Так, – говорю я. – Ладно, дай подумать.

Мой взгляд скользит по комнате, от раковин к кабинкам и к моей спортивной сумке.

– Придумала!

Майя молча наблюдает за тем, как я вытаскиваю подкладки из своего спортивного лифчика, складываю и аккуратно заворачиваю в туалетную бумагу.

– Прости, – говорю я, протягивая ей свою поделку, – на большее не способна.

Должно быть, это унизительно во многих отношениях, однако Майя берет у меня самодельную прокладку, расстегивает джинсы и засовывает ее в трусы. Потом смотрит на меня со слезами на глазах и благодарит.

Выйдя на улицу, я ловлю такси и сажусь на заднее сиденье вместе с Майей. Примерно через пять минут она сгибается пополам, держась за живот и постанывая от боли. Водитель ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Не вздумайте блевать в машине! – предупреждает он, и меня вновь охватывает желание сорваться. Словно почувствовав мою злость, Майя сжимает мне бедро.

– Она не будет, – цежу я сквозь стиснутые зубы.

Наконец мы добираемся до квартиры Майи, но, когда поднимаемся по лестнице к двери, я замечаю на ее джинсах сзади темное пятно. Я веду ее прямиком в ванную. Она сидит на унитазе, пока я наполняю ванну и хожу за обезболивающим. Приняв двойную дозу, она раздевается, и я крайне осторожно помогаю ей лечь в ванную. Майя испускает тихий вздох, и я машинально выдыхаю вместе с ней.

Некоторое время я сижу, молча держа подругу за руку, затем оставляю ее отмокать, а сама собираю окровавленную одежду и засовываю в стиральную машину. Включаю. Барабан начинает вращаться; я смотрю, как внутри барахтается одежда.

Когда вода краснеет, я наконец даю волю слезам. Опускаясь на пол, я прячу рыдания за шумом машинки, пока сознание переваривает события прошедшего дня, делая их более реальными. По крайней мере Майя меня не видит. По крайней мере я сумела уберечь ее от этого зрелища.

Когда наконец я взяла себя в руки и вернулась в ванную, лежащий на полу рядом с Майей мобильный начинает звонить. Мы обе видим на экране имя Даррена. Подруга каменеет, возвращаясь к тому же состоянию, в котором я застала ее в туалете кафе, и лишь слегка качает головой. Даррен наверняка уже видел все ее пропущенные звонки и, должно быть, ужасно напуган. Я беру трубку.

– Даррен, привет, все хорошо, Майя в порядке, – первым делом сообщаю я.

– Так, – говорит он. – Что случилось? Где она?

– Рядом со мной. Принимает ванну.

– Ясно. – Он явно ждет, когда прогремит выстрел.

– Послушай, Даррен, Майя в порядке. Клянусь. Я с ней, у нее все нормально. Но…

Не мне полагается ему рассказывать. Я смотрю на Майю, и она протягивает руку. Я отдаю ей телефон.

– Привет, милый, – здоровается она невероятно спокойным голосом. Каким-то образом ей удалось отыскать в себе немного сил. – Да, в порядке. – Она глубоко вдыхает. – У меня был выкидыш.

Это слово звучит впервые. Оно будто застывает в комнате – зловещий призрак, невидимый, но весьма ощутимый.

Даррен сообщает, что уже едет домой; затем продолжает разговор с Майей. Даже после того, как она все объяснила, а он ее успокоил, и больше нечего было сказать, они все равно остаются на линии, пока в конце концов не остывает вода в ванной, я не заворачиваю ее в полотенце и не помогаю добраться до дивана. Они вешают трубку, когда Даррен входит в квартиру.

Никогда не забуду выражение его лица; я ожидаю панику и боль, а вижу лишь одно – любовь. Даррен смотрит на Майю, как жених смотрит на невесту, как будто видит ее в первый, а может, и единственный раз. В его глазах застыли слезы, но он улыбается самой милой и печальной улыбкой, которую мне когда-либо доводилось видеть. Затем, ни слова не говоря, подходит к Майе и берет на руки, как раненую птицу. Они молчат. Он просто держит любимую в объятиях, а она без остановки плачет.

Позже, уложив ее в постель, мы с Дарреном садимся на кухне с выпивкой, и он рассказывает мне обо всем: как они не ожидали беременности до женитьбы, как сперва испугались, а потом обрадовались, как Майя перешила платье, чтобы ослабить на животе. Он даже показывает мне снимок УЗИ, сделанный всего неделю назад. Я держу черно-белую фотографию в руках и гляжу на размытые очертания крошечного личика их дочери. Словно на привидение смотрю.

– Мы хотели в эти выходные показать снимок вам с Тео, – говорит он, и из его глаз льется новая волна слез.

Примерно через час Даррен вслед за Майей отправляется спать, а я удаляюсь.

Я захожу домой около девяти часов, ожидая, что Тео лежит на диване перед телевизором, однако в квартире темно и пусто. Вероятно, он еще в офисе. Я звоню ему, чтобы рассказать о случившемся и спросить, надолго ли он задержится.

– Осталось доделать пару дел, – поясняет Тео. – Мне правда жаль, что сегодняшний день выдался таким тяжелым. Надеюсь, с Майей все в порядке.

Он не понимает. Как же иначе? Мне хочется попросить его вернуться поскорее – я не хочу быть одна, – но я говорю лишь, что пошла спать, и прошу не шуметь по возвращении.

Через несколько дней Майя вновь приступает к работе. Я звоню ей накануне вечером и озвучиваю свое беспокойство: быть может, она не готова? Однако она настаивает, что ей нужно выбраться из дома и хотя бы попытаться жить нормальной жизнью.

– Я сплю со снимком УЗИ под подушкой, – сообщает она так, будто признается в некоем ужасном преступлении.

– Вполне понятно, – отвечаю я, – ты хочешь быть рядом с ней.

– Да. – В голосе Майи слышно облегчение. – Возможно, возьму его с собой завтра, просто пусть лежит в сумочке. Это не странно, нет?

– Майя, солнце, ни капельки не странно.

На работе она говорит всем, что болела гриппом, вот только я замечаю, что к ее столу подходят все женщины в офисе, а утром наша начальница Четна подсаживается к Майе на несколько минут, просто чтобы поболтать. Елена приносит тарелку с нарезанным яблоком, заявляя, что ей нужно «набраться сил». А когда Майя спрашивает, есть ли у кого-нибудь обезболивающее, мгновенно подлетает Шина с блистером ибупрофена. После обеда Джоанна возвращается с чашкой чая из листьев малины и передает Майе с понимающим видом.

– Мне помогло, – шепчет она, – когда я болела гриппом.

Я наблюдаю за тем, как подруга потягивает чай, и задаюсь вопросом, сколько женщин хранят память о ребенке, которого не знал никто, кроме них? Сколько женщин скорбят молча и в одиночестве, без сочувствия, боясь или стыдясь говорить о своей утрате? Почему они должны чувствовать стыд, или страх, или одиночество? Когда их так много, когда подобное случается так часто, почему мы об этом не говорим? И когда это случилось с моей подругой, почему я не знала, что делать?

На дворе май, а ночи уже по-летнему липкие. Мне не спится.

В квартире духота; такое впечатление, что даже мебель потеет. Я прислоняюсь плечом к кухонному шкафу, и на дереве остается влажное пятно. Вставая с дивана, приходится отлеплять свои бедра от кожаной обивки. Мне не нравятся кожаные диваны – летом на них жарко, зимой холодно, и каждый раз, когда садишься, они громко и некрасиво скрипят, – но Тео хотелось непременно такой, а мне хотелось ему угодить.

Мы переехали в новую квартиру на втором этаже ветхого дома в Марилебон[14]. Из-за отчаянного желания поскорее найти жилье я проглядела далеко не идеальные особенности квартиры – такие, как свет без выключателя, выключатель без света и бойлер, который живет своей жизнью, нисколько с нами не считаясь. Видимо, здравый смысл затмила близость к станции метро, мраморный камин и светлая просторная гостиная с огромными створчатыми окнами. Однако то, что вначале казалось причудливым и очаровательным, быстро стало раздражать.

Помимо всего прочего, похоже, в доме водятся мыши.

В весеннее время каждый божий день с раннего утра примерно до пяти часов солнце палит через большие окна, а затем сосредотачивает свои усилия на спальне, пока духоту не прогоняет неизбежный вечерний туман. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, в лицо ударяет поток горячего лавандового воздуха. Вместо того чтобы плавать над мебелью, как и положено приличному воздуху, он словно сидит на ней. И на мне.

Лаванде полагалось помочь мне заснуть: по словам Майи, несколько капель эфирного масла на подушке излечат бессонницу. Вместо этого последние четыре ночи я провела, вертя подушку так и сяк, поворачивая голову из стороны в сторону в попытке отыскать не загрязненное местечко.

Отправляю подруге сообщение: «Возьмите одну подушку. Замаринуйте в лаванде. Запекайте в предварительно разогретой спальне на максимальной мощности в течение двух недель. Вернитесь домой. Войдите в спальню. Упадите в обморок».

Она отвечает фотографией своего лица с глупой рожицей – извиняется.

Я ее мягко посылаю.

Она отправляет мне другую фотографию: они с Дарреном лежат на залитом солнцем пляже и потягивают коктейли ядреного желтого цвета.

Я называю ее сволотой и велю поскорее возвращаться домой. Она отвечает, что тоже по мне соскучилась.

Тео на конференции в Лас-Вегасе. Каждый год компания, в которой мы оба работаем, предпринимает экстравагантную, безумно дорогостоящую попытку отвлечь сотрудников от паршивой реальности существования в офисной клетке, и этот год ничем не отличается от прочих: более двух тысяч работников из шести разных офисов отправили в Вегас на недельный алкотур, замаскированный под «тимбилдинг». Тео ушам своим не поверил, когда я сказала, что никуда не поеду.

– Я лучше отгрызу себе ногу, – заявила я.

Он рассмеялся и заявил, что я преувеличиваю.

– Ну, во всяком случае, – продолжала я, – ничего я не потеряю в жизни, если не позавтракаю за шведским столом, слушая быдловатые шуточки коллег мужского пола, которые только что вернулись из стриптиз-клуба.

Мы смотрели по телевизору рекламу без звука, ожидая начала «Игры престолов».

– А если я пойду в стриптиз-клуб? – спросил Тео. Он не привык выказывать бунт, поэтому вопрос прозвучал скорее упрямо и немного жалко.

– Как пожелаешь, милый. Просто не забывай, что ни одна из стриптизерш в детстве не мечтала однажды станцевать голышом перед тобой и твоими придурочными приятелями. У большинства нет иного выбора.

– Господи! – бросил он и отправился на кухню за чаем, который там заваривался. Я обернулась и посмотрела на него через спинку дивана.

– Что?

– О, ты еще здесь? – Тео изобразил удивление. – Я думал, ты убежала обламывать кайф кому-то еще.

Я надула губы и положила подбородок на руки со смущенным видом, затем заговорила детским голоском, который он терпеть не может:

– Пласти, дологой. Навелняка эти милые тетеньки на самом деле богачки, которые разрешают пьяным мужланам себя лапать, плосто потому что им это тяк нлявится!

Помешивая чай, Тео пытался подавить улыбку.

– Чертова феминистка, – проворчал он, и я рассмеялась.

– Ты ведь знаешь, что это вовсе не оскорбление?

– Ну а вот раньше было! – воскликнул он с притворным возмущением. – Раньше, когда мужики были мужиками, а стриптизерши были… пустым местом. А потом заявились такие, как вы, и начали их… очеловечивать, видишь ли!

– Пойдем смотреть со мной «Игру престолов». Если повезет, покажут сиськи!

– Ну ладно. – Тео вернулся на диван и протянул мне мою кружку чая. – Специально налил тебе слишком много молока.

Пару минут спустя, когда на экране обезглавливали какого-то бедолагу, Тео вдруг объявил, что однажды ходил в стриптиз-клуб и ему совсем не понравилось.

Я оценила оливковую ветвь перемирия, однако Тео не понимает: мои претензии к Лас-Вегасу не ограничиваются пресловутыми стриптиз-клубами. Меня коробит нечто в искусственной природе Вегаса, как будто в любой момент может треснуть фасад и я окажусь лицом к лицу с тем, что за ним скрывается. То же самое мне не нравится и в Диснейленде, куда я ходила несколько раз и с каждым посещением ненавидела его все больше. Мне просто-напросто противны места или мероприятия, где полагается чувствовать себя определенным образом: к ним относятся и Рождество, и Новый год, и День святого Валентина. Насколько мне известно, незадачливые актеры в аляповатых костюмах, бутылки воды по цене бутылки вина и замок из полистирола не создают волшебства. Я почувствую волшебство, только когда действительно произойдет чертово чудо, и ни минутой раньше!

Начальник предложил мне неделю «поработать из дома», прекрасно осознавая, что мне будет нечем заняться, пока вся компания на помпезной попойке. Поэтому я решила использовать освободившееся время для написания нового рассказа. Недавно на курсах писательского мастерства я перешла со среднего уровня к продвинутому, и широта таланта моих новых собратьев по перу меня несколько расшатывает: их работы одновременно подталкивают меня к развитию и к тому, чтобы просто опустить руки, поскольку в сравнении с ними я выгляжу посредственностью.

В группе есть другая ирландская девушка. Морин. Она живет в Лондоне уже шесть лет, и ее рассказы опубликованы в нескольких журналах. Когда мы сдаем наши задания, я первым делом читаю ее, обычно в автобусе по дороге домой. Последний раз она написала душераздирающее эссе о материнстве.

У нас скоро намечается публичное чтение, когда наши друзья и родственники пьют дешевое вино и угощаются порезанным на кубики сыром с одноразовых тарелок, пока преподаватель Омар, суровый на вид лысый мужчина с внушительной козлиной бородкой, официозно нас представляет, а затем мы с моими двенадцатью товарищами читаем свои рассказы очень серьезным писательским голосом, предназначенным исключительно для очень серьезных писательских мероприятий. Я вовсе не жду, что моя история станет лучшей – лучшей станет история Морин, – но мне отчаянно не хочется угодить в худшие.

Я спросила Омара, нужно ли нам сосредоточиться на определенной теме, и он посоветовал писать «о том, что не дает заснуть ночами». Эта формулировка показалось мне невероятно глубокомысленной; впрочем, вообще все, сказанное Омаром, кажется мне невероятно глубокомысленным. Полагаю, дело в бороде.

Омар считает меня невыносимой.

– Ты невыносима, – заявил он в прошлый вторник перед всей группой, обрывая маленькую остроносую женщину по имени Памела, которая высказывалась о моем последнем произведении. Омар восседал во главе большого деревянного стола, вокруг которого собралась ученики, и постепенно сжимал губы в плотную полоску.

Повисла тишина.

Памела бросила на Омара такой взгляд, каким обычно смотрят на дорогу, прежде чем перейти. Затем, решив, что опасности нет, она продолжила свой отзыв:

– Итак, к концу меня увлекло…

– Все ваши рассказы так многообещающе начинаются, – заговорил Омар, повернувшись ко мне, – но вот концовки…

Он провел ладонью по лицу с таким видом, будто одна мысль о моих концовках причиняет ему физические страдания.

Группа с серьезным видом закивала.

– Они такие… чертовски… – Омар, по-видимому, не находил достаточно резкого эпитета.

– Неплохие, – подсказала Морин с сочувственной гримасой на лице.

– Точно! – воскликнул Омар, выразительно указывая на нее карандашом. – Именно! Неплохие! – повторил он.

По помещению эхом раздались нестройные «угу», в то время как Омар вперил в меня немигающий взгляд. Я прождала объяснения весьма неловкое количество времени, прежде чем наконец заговорить.

– Концовки даются мне с трудом, – призналась я.

– Хорошо, что ты сама понимаешь, – одобрительно кивнул Омар.

Затем мы перешли к рассказу Эдгара о грибе, найденном им на прошлой неделе рядом с супермаркетом, и я вновь начала дышать.

Хотя мои концовки не впервой ставят под сомнение, их никогда раньше не описывали как «неплохие». Ненавижу это слово. Мне ненавистна сама мысль, что кто-то когда-либо наградит меня или мое творчество этим прилагательным. Я бы предпочла, чтобы меня любили или ненавидели, но только не просто терпели.

«Как она тебе? – Ну, неплохая».

Фу! К чертям собачьим!

И к черту талантливую овцу Морин!

Я прекрасно понимаю, почему мне тяжело даются концовки: не хочется закрывать двери перед персонажами. В моем представлении все они подобны поезду, а их истории – рельсы, которые разветвляются на бесконечно возможные исходы. Я набрасываю схемы этих историй, чтобы посмотреть, к чему они приведут, время от времени переворачивая карандаш на ластик и смахивая крошечные розовые ошметки, пока страница не покрывается паутиной путей, которых никогда не существовало.

Каждый раз, когда персонаж выбирает один путь, все остальные по умолчанию стираются. Как раз это мне невыносимо. Я представляю клочки от них – выцветшая копия, путешествующая по одному из призрачных путей. Вот почему мои концовки такие невыразительные – я не могу полностью сосредоточиться только на одной.

Меня тянет к научной фантастике – в частности, к путешествиям во времени и альтернативным вселенным, – поскольку так я могу развить множество событий в рамках одного повествования. Возможно, это жульничество, не знаю.

Для предстоящего литературного чтения я пишу рассказ о женщине, которая может навестить себя в прошлом и будущем. Разумеется, история не об этом – она о сожалении, – но именно поэтому мне так нравится научная фантастика: она не об инопланетянах, роботах или порталах в другое измерение, она о природе человека и о нашей возможной реакции на сверхъестественные явления. Можно дать персонажу способность путешествовать во времени, чтобы посмотреть, как он ее использует. Полагаю, все равно что дать лабораторной крысе лазерный пистолет.

Я работала над новой историей уже продолжительное время, по вечерам и выходным, и рассчитывала за неделю отпуска ее закончить. Однако уединение только мешает. Мне отчаянно хочется писать. Я знаю, нужные слова где-то здесь, в голове: я чувствую, как они скапливаются, будто вода у плотины, – но сейчас у меня творческий застой. В конце концов плотину прорвет, и слова хлынут наружу, однако до тех пор мне остается только сидеть и ждать с карандашом наизготовку.

Тео нет пять дней. Каждое утро я открываю все окна и двери в квартире, чтобы создать сквозняк; затем сажусь на диван и строю вокруг себя гнездо из книг, блокнотов и листов бумаги. Там и остаюсь, порой набрасывая заметки, порой просто глядя в пустоту часами напролет. Время от времени занавеска надувается пузырем от густого теплого ветерка. Клочки бумаги, придавленные случайными предметами – ложкой, пультом, солнцезащитным кремом, – на мгновение буйно трепещут, словно обрадованные возможностью сбежать. Затем, утомленные попыткой, вновь замирают.

Оказывается, час дня – лучшее время для наблюдения за пылинками. Я воображаю, будто они живые существа, а моя гостиная – их вселенная: целая раса крошечных созданий, постоянно хлопочущих – вечно в делах, вечно в движении, – никогда не останавливаясь, никогда ничего не ожидая, никогда не ворочаясь в пропитанной лавандой постели. Иной раз я выбираю одну пылинку и следую за ней по комнате. Однажды мне удалось продержаться больше двух минут; потом мимо окна пролетела птица, и я потеряла из виду объект изучения. Затем рассердилась – на птицу за то, что меня отвлекла, и на пылинку за то, что от меня улизнула.

Я хожу на долгие прогулки в поисках вдохновения. Однако отчего-то город кажется более гнетущим, чем квартира: повсюду люди с декольте и голыми ногами, они дышат, ходят и потеют. Синоптики прогнозируют нарастание температуры.

Сегодня я купила новую подушку и выбросила старую. А вечером зажгла свечи с ароматом жасмина и эвкалипта – всяко лучше лаванды, – затем свернула одеяло и закинула на шкаф, предпочитая спать голышом под хлопчатобумажной простыней.

Лежа в постели, я пытаюсь определить, скучаю ли по Тео. На неделе мы почти не разговаривали, только обменялись несколькими сугубо деловыми сообщениями. По приезде он написал, что приземлился, и прислал вид из окна своего гостиничного номера в Лас-Вегасе: на фейковую Эйфелеву башню. Я ответила, что погода вроде хорошая. С тех пор мы иногда пишем краткие отчеты о наших занятиях: Тео, похоже, вовсю веселится, а я приукрашиваю свои успехи в писательстве.

Я смотрю на время – полночь, – затем на пальцах отсчитываю восемь часов назад. У них четыре часа дня. Звоню Тео, но он не отвечает, поэтому я решаю перечитать (в сотый раз) «Историю твоей жизни» Теда Чана. Осилив лишь пару страниц, я отключаюсь.

Сон неглубокий и прерывистый. В какой-то момент я просыпаюсь и понимаю, что не могу пошевелить конечностями: они застыли в неудобных положениях, словно связанные веревками. Мне опять снилось, что я тону, и теперь не получается избавиться от ощущения, будто я медленно погружаюсь в соленую воду. Чем больше сопротивляюсь, тем туже затягиваются веревки, подобно китайской пальцевой ловушке. Возникшая паника вызывает паралич. Я сдаюсь и позволяю утянуть себя на дно. Однако едва я перестаю бороться, как одна рука высвобождается, и я тянусь освободить другую, которая, как выясняется, запуталась в простыне. Сажусь, уже полностью проснувшись, и распутываю простыню на лодыжках, затем бросаю ее на стул в углу, где она словно бы зависает в темноте, как облако в ночном небе.

У меня мокрая задняя часть шеи, под грудью текут струйки пота. Я подхожу к открытому окну, мечтая о глотке свежего воздуха, и в окне напротив замечаю девушку. Она курит. Я наблюдаю за тем, как тлеющий кончик сигареты загорается при каждой затяжке. Затем слышу доносящееся с улицы низкое монотонное пых– тение.

Вытянув шею, вижу стоящий на углу заведенный автобус. Тут из ночного клуба выныривает шумная стайка женщин. Пьяно пошатываясь, они плетутся к автобусу, заливаясь пронзительным смехом, и по мере того, как они по одной заходят в салон, шум постепенно приглушается, пока не исчезает вовсе. Я наблюдаю за тем, как они беззвучно движутся по проходу и садятся. Улица вновь погружается в тишину, если не считать низкого гула автобуса. Когда он отъезжает, я ищу взглядом девушку в окне, но она пропала. Ложусь обратно в кровать и жду сна.

Я просыпаюсь к полудню от приглушенного шума будничной жизни за окном: гудят автомобили, плачет ребенок, пищит подающий назад грузовик. Шум с улицы поднимается подобно жару и просачивается в мою комнату. Я чувствую себя к нему непричастной. Обособленной.

На телефоне пропущенный вызов от Тео, поэтому я ему перезваниваю. Увы, ответа нет. Сейчас у них четыре утра. Он прожил целый день.

Минут двадцать пролежав, уставившись на клочок неба за окном, я натягиваю старую футболку, плетусь по коридору в гостиную и, как обычно, распахиваю окна и двери. Затем долго стою на кухне перед шкафчиком, барабаня ногтями по столешнице и пытаясь выбрать между двумя коробками сухого завтрака.

Последнее время у меня нет тяги ни к еде, ни к сексу. Мы с Тео занимаемся вторым: например, в воскресенье вечером перед его отъездом, и мне все понравилось – точно так же, как нравится еда в процессе поглощения, – однако секс и еда стали казаться скорее обязанностью, чем радостью. В обычных обстоятельствах я бы начала беспокоиться, поскольку аппетит у меня напрямую связан с тревожным расстройством. Теперь я списываю все на жару и возвращаюсь к выбору завтрака.

Через несколько минут, когда я выливаю остатки шоколадного молока в мойку, через входную дверь влетает шмель. Насекомое перемещается по комнате, ныряет и разворачивается, чтобы изучить предметы, а затем быстро теряет к ним интерес. Наконец подлетает к окну и неуклюже бьется о деревянную раму вновь и вновь. Схватив с дивана блокнот, я пытаюсь направить шмеля в нужную сторону, однако, когда перегибаюсь через раму, задеваю что-то коленом. Резко повернувшись, вижу качающийся на краю подоконника горшок с цветком и нагибаюсь, чтобы его поймать, но поздно – глиняный сосуд падает и разбивается о капот припаркованной внизу машины. По пустой улице разносится громкий «бух», и мужчина с собакой неподалеку останавливается и поднимает на меня взгляд, прежде чем продолжить свой путь.

А шмель преспокойно пролетает мимо моего лица на свободу.

– Упс, – доносится до меня женский голос.

В окне напротив виднеется та же девушка, что и ночью. Она сидит, закинув одну ногу на подоконник и прислонившись спиной к раме, на ней нечто похожее на мужскую рубашку от пижамы. Светлые волосы, как становится понятно при дневном свете, собраны в свободный пучок на макушке. В руках у нее книга, но девушка на нее не смотрит, а смотрит прямо на меня, и я внезапно вспоминаю, что на мне нет нижнего белья.

– Прошу, скажи, что машина не твоя! – кричу я ей, инстинктивно оттягивая края футболки вниз.

– Машина не моя, – отвечает девушка, и я уже готова выдохнуть с облегчением, когда она добавляет: – Машина моего соседа.

Должно быть, мое лицо заметно мрачнеет, поскольку она улыбается. Только как-то насмешливо, и у меня складывается ощущение, будто я не поняла шутки.

– Не волнуйся, – говорит незнакомка, – его нет дома. А еще он мудак.

Я замечаю ее акцент, хотя не могу точно его определить. Какой-то скандинавский? Произношение некоторых слов приятно ложится на слух.

– Вот и хорошо.

– Я помогу убраться, – предлагает она.

– Ох, спасибо. Но не стоит утруждаться.

– Да мне несложно. Сейчас спущусь.

И прежде чем я успеваю возразить, она исчезает в глубине комнаты.

Пару минут спустя я стою у машины, оценивая урон, когда девушка выходит из дома через дорогу. На ней все еще пижамная рубашка, теперь завязанная на талии поверх обрезанных джинсов. Я тоже надела шорты, но, в то время как мои болтаются свободно на бледных ногах, словно те съежились, ее шорты будто бы обнимают бедра при ходьбе. Я невольно засматриваюсь.

– Еще раз спасибо, – говорю я, когда незнакомка останавливается рядом.

Она пожимает плечами.

– Мне все равно нечем заняться.

Я не нахожу что ответить. Девушка смотрит на машину, приподняв бровь.

– Выглядит не очень, да?

– Нет, – отвечаю я и сразу исправляюсь: – То есть да. Не очень.

Господи!

Новые знакомые частенько признавались, что при первой встрече со мной они смущались. Мне это всегда казалось нелепым. Сейчас я начинаю прозревать…

Девушка протягивает ладонь и кивает на пакет у меня под мышкой.

– Может, приступим?

– Ох, – говорю я. – Точно. Спасибо.

Она держит пакет открытым, пока я осторожно собираю осколки. Все ветровое стекло в земле – поразительно, сколько ее, – а растение лежит на дороге рядом с машиной, обнажив белые спутанные корни. Оно похоже на умирающего инопланетянина. Я его поднимаю и бросаю в пакет.

Мы работаем тихо и быстро. В процессе моя помощница спрашивает, натуральный ли мой медный цвет волос, на что я отвечаю утвердительно. Она говорит, что ей нравится. Я благодарю. Чуть позже я спрашиваю, откуда она. Из Швеции, отвечает она. Никогда там не была, говорю я. Ничего страшного, отвечает она.

Затем девушка садится на ступеньку моего крыльца покурить, а я поднимаюсь за ведром воды, которое потом выливаю на машину и бегу обратно за другим. Земля смывается маленькими мутными ручейками. К счастью, на машине не осталось вмятины, но посреди капота, где упал и разбился вдребезги горшок, видна царапина. Я наклоняюсь и хмуро провожу пальцем по серебристым краям. Почувствовав на себе взгляд, поворачиваюсь к девушке.

– Я ему не скажу, – говорит она, словно прочитав мои мысли. И затягивается сигаретой, косясь на меня, пока я обдумываю предложение.

– Почему он мудак? – спрашиваю я наконец.

Она вновь усмехается, и я буквально чувствую зависшую между нами невидимую шутку.

– То есть он обычный мужлан или настоящий монстр? – продолжаю я. – Он бьет жену? Морит голодом собаку?

– У него нет жены. А собака выглядит здоровой.

– Ясно.

– Мне просто не нравится, как он на меня смотрит, – наконец признается незнакомка.

– Как он на тебя смотрит?

– Он… немного… – она замолкает, подыскивая нужное слово, – как бы извращенец?

– Ох! – произношу я. Потом обдумываю информацию в тишине еще несколько мгновений и вздыхаю. – Думаю, надо ему сообщить.

Без лишних слов и без видимого интереса к моему решению, девушка тушит сигарету о землю, встает и отряхивает мусор с бедер.

– Оставим ему записку, – говорит она и вновь уходит, прежде чем я успеваю что-либо сказать или предпринять. Переходя улицу, она оглядывается на меня. – Идем.

И я иду.

Ее квартира восхитительно затененная и прохладная. Это студия с кухней, гостиной, спальней и кабинетом в одной комнате, но благодаря безупречной обстановке все кажется отдельным. Стены совершенно белые и скудно украшенные предметами декора – например, головой лося из папье-маше, – мебель стильная, но уютная. Второй раз за день я ловлю себя на том, что завидую девушке, с которой едва знакома.

– Твоя квартира похожа на уголок в «Икее».

Она роется в ящике на кухне.

– Извини, – поспешно добавляю я, – это расизм?

Она смеется. У нее открытый хрипловатый смех.

– Квартира не моя. А его. – Девушка кивает на стену с фотографиями слева от меня.

Все снимки черно-белые в широких однотонных рамках. В основном на них изображен красивый блондин с кубиками пресса на животе и такой четкой линией подбородка, что хоть бумагу режь. Он похож на ожившую скульптуру эпохи Возрождения. Разумеется, именно с таким типом она и встречается.

Вот он в выпускной мантии. Вот занимается скалолазанием с друзьями. А вот едет верхом на чертовом слоне! Было бы забавно, не будь мне так отвратительно завидно – чему, сложно сказать, но я чувствую, как в животе раздувается зеленая жаба и ползет к горлу.

Только на одной фотографии мелькает моя новая знакомая: она позирует с хозяином квартиры на мосту перед гигантским водопадом. Одна из его дурацких рельефных рук обнимает ее за плечи, притягивая ближе.

– Ага! – восклицает девушка, поднимая над головой найденный блокнот. – Нашла!

Она вырывает листок и кладет на столешницу рядом с ручкой.

– Отлично! – говорю я, подходя к ней. Начиная писать, я краем глаза вижу, как она бочком пододвигается ко мне, чтобы посмотреть.

– Ты левша, – замечает она, когда я почти заканчиваю, и мне тут же становится неловко от того, как моя пишущая рука уродливо сгибается под странным углом, походя на коготь.

– Да нет, – говорю я, не поднимая взгляда. – Просто так веселее.

Невольно я пытаюсь привести руку в более естественное положение.

– Эй, – говорит девушка, заметив мои манипуляции, – прости, если нагрубила.

Она вовсе не грубила. Просто пыталась завязать беседу. Однако что-то во мне противится ее доброте. Как будто на самом деле она не может быть настолько идеальной. Как будто ее совершенство наносит мне личное оскорбление.

– Ничего страшного, – говорю я суховато.

– Нет, правда, – возражает она, игриво ударяясь бедром о мое, – мне это нравится.

Затем, не задумываясь ни на мгновение, она подносит мою левую руку к губам и целует чуть ниже костяшек.

Мое тело реагирует раньше, чем мозг: из горла вырывается глупое хихиканье. Похоже, ее забавляет мое замешательство, и она смеется, опуская мою руку обратно на бумагу, затем продолжает наблюдать за тем, как я дописываю свое имя и номер. Она говорит, что у меня красивое имя, и я спрашиваю, как зовут ее.

– Лена, – представляется девушка, и мы пожимаем руки, что кажется чересчур формальным. – Приятно познакомиться.

Затем она хватает листок, разворачивается на пятках и уходит.

Я следую за ней ко входной двери ее соседа, где она достает из заднего кармана скотч, отрывает кусочек зубами и бесцеремонно, со шлепком прилепляет записку к двери. По другую сторону возмущенно лает собака. Лена велит ей замолчать.

– Не хочешь мороженого? – внезапно спрашивает она. Вопрос звучит одновременно настойчиво и смущенно, и я чувствую себя сломанным магнитом, который тянется к ней и в то же время отталкивает.

– Прости, – слышу я свой голос, – у меня куча работы.

Затем я возвращаюсь к себе и бездельничаю до заката.

Часам к одиннадцати я осознаю, что с завтрака ничего не ела. В доме еды нет – готовит обычно Тео, а я убираюсь, – поэтому я отвариваю спагетти в пересоленной воде и щедро сдабриваю их маслом, обещая себе завтра съесть что-нибудь зеленое.

Едва я приступаю к трапезе, звонит Тео, и я тут же отвечаю.

– Вот и она! – громогласно восклицает он в трубку.

– Вот и я! Там же, где ты меня оставил.

Он смеется, и звук вызывает у меня улыбку.

– Значит, ты не спалила дом?

– Не совсем…

– Боже, что случилось?

– Я только уронила цветочный горшок из окна. Но все обошлось, – говорю я, забивая рот спагетти.

– Как так вышло? И что ты там хомячишь?

– Пасту. Залетел шмель.

– Кто залетел? Ты хорошо кушаешь?

– Да, – говорю я, проглатывая содержимое рта. – Шмель залетел.

– О!

На заднем фоне слышны всплески и множество голосов – крики, смех.

– Ты где? – спрашиваю я.

– У бассейна, – отвечает он. – Погоди-ка.

Шум становится тише, когда он отходит.

– В общем, – продолжаю я, – горшок упал на машину. Теперь все в порядке.

– Точно?

– Соседка из дома напротив помогла мне прибраться.

– Очень мило с ее стороны.

– Ага. Хотя она немного странная.

– Красивая?

– Нет, – вру я. – А что?

– Красивые женщины всегда странные, – заявляет Тео невозмутимо, словно это закон природы. – Не существует такого понятия, как адекватная красивая женщина.

– Да ты что? А я тогда какая?

– Ты, ангел, ослепительная. И совершенно ненормальная.

Посмеявшись, я спрашиваю, чем он занимался. На заднем плане слышится очередной громкий всплеск и радостные возгласы. Затем мужской голос что-то кричит Тео.

– Ага, минуточку! – отвечает тот. Потом обра– щается ко мне: – Да, сама знаешь, как проходят эти поездки: сплошные стриптизерши и алкоголь. И кстати, я проиграл пятьдесят штук в рулетку. Ты уж извини.

От такого юмора я всегда закатываю глаза и невольно хихикаю.

– Я по тебе соскучился, – говорит он неожиданно серьезно. – Ужасно хочу увидеться.

– Когда ты вернешься?

– В воскресенье около пяти утра. Не жди меня!

– Не буду, – говорю я с улыбкой. – Спокойной ночи.

– Спокойного дня! – отвечает он.

Повесив трубку, я лихорадочно пишу несколько часов подряд. Я устала, но слова наконец готовы пролиться наружу, и если их не выпустить, они не дадут мне уснуть. Я заканчиваю черновик рассказа для литературного чтения, затем мою посуду и иду спать.

Прежде чем лечь, я высматриваю в окне напротив Лену. Я уверяю себя, будто вовсе ее не ищу, но меня охватывает разочарование от того, что она не там. В ее квартире темно, если не считать синего свечения от телевизора. Я представляю Лену и ее Адониса лежащими в обнимку на диване и гадаю, что они смотрят, есть ли у них попкорн, занимались ли они до этого любовью, заснула ли она, положив голову на его огромную, рельефную грудь.

Я засыпаю, думая о Тео. Я правда по нему соскучилась. Соскучилась по легкости «нас». Соскучилась по его готовке. И соскучилась по его присутствию в постели, как успокаивающе на меня действует его крупная фигура. Не знаю, почему я солгала ему о Лене: она весьма привлекательная. Возможно, не хотела, чтобы он знал о соседке-красотке. Возможно, не хочу добавлять этого конкретного персонажа в нашу историю. Наверное, дело в комплексах. Утром встану пораньше и поделаю зарядку.

Я вновь просыпаюсь к полудню. Сегодня суббота, и мир за стенами дома намного тише. Первым делом я выглядываю в окно.

В доме напротив, в окне кухни виднеется фигура парня Лены – он даже выше, чем я представляла. Он стоит на том же месте, где мы вчера писали записку. Перед глазами мелькает воспоминание о том, как она поцеловала мне руку – не с сексуальным подтекстом, просто до жути интимно. Меня немного мутит.

«Она определенно странная, – думаю я, – очень красивая и очень странная».

Мне становится скучно ждать дальнейшего развития событий. Я натягиваю леггинсы и застиранный спортивный топик, затем достаю из-за пылесоса в подсобке коврик для йоги и час занимаюсь. После отдыхаю на полу, когда со столика неподалеку пикает телефон. Я морщусь и делаю последнее приседание, чтобы достать его; затем опускаюсь обратно и держу мобильный над лицом. Пришло сообщение с неизвестного номера, состоящее из эмодзи мороженого и вопросительного знака.

Я отвечаю: «Привет, Лена!» Через пару минут она отправляет улыбающийся смайлик, за которым следует: «Так что?»

Я пишу: «Конечно! Через 20 мин?»

Она отвечает: «Давай xx».

Выйдя из душа, я ловлю в зеркале свое отражение и хмурюсь: всю неделю я не пользовалась даже увлажняющим кремом. Пожалуй, нанесу немного макияжа: консилер, тушь и губную помаду. И немного румян. А вообще, не помешает и брови подправить. Собираю влажные волосы в пучок, бросаю взгляд в окно на безоблачное небо, затем достаю из шкафа старый беспроигрышный сарафан. В нем я всегда чувствую себя уверенно: тонкие бретельки хорошо сидят на плечах, а легкая желтая ткань и фасон с высокой талией выгодно подчеркивают фигуру, визуально делая талию стройнее, а бюст пышнее.

– Красотка, – говорю я своему отражению, затем надеваю сандалии, засовываю в клатч телефон, губную помаду и кредитную карточку, после чего спешу вниз на встречу с Леной.

Она ждет меня прямо у входа и, как обычно, курит. Я знакома с девушкой всего день, а эта ее привычка уже кажется родной. Лена коротко мне кивает, затем указывает на машину своего соседа, которая со вчерашнего дня не сдвинулась с места.

– Он тебе звонил? – спрашивает.

Если она рада меня видеть, то этого не показывает.

– Пока нет, – отвечаю я.

Лена хмыкает.

– Записка на двери пропала.

Я лишь пожимаю плечами.

– Итак, куда хочешь пойти? – спрашивает она, отбрасывая окурок.

– О, – выдыхаю я. – Я думала, ты что-то запланировала…

Я уже немного сбита с толку, отчасти потому, что теперь на мне лежит бремя выбрать подходящее местечко, а отчасти потому, что мое эго не выдерживает такой близости к Лене, которая выглядит даже привлекательнее, чем вчера. На ней те же шорты, дополненные белым топиком; она полнее меня только в нужных местах. Лена похожа на женщину, в то время как я – на долговязого подростка.

– Мне не принципиально, – говорит она с усмешкой. – Пойдем, по ходу разберемся.

Я соглашаюсь, и мы отправляемся в сторону главной улицы.

Мое беспокойство по поводу того, где можно купить мороженое, оказывается, как и большинство тревог, глупым и необоснованным: его продают почти в каждом кафе, магазине и ресторане, которые попадаются нам на пути. Спустя минут десять неспешной ходьбы и светской беседы мы натыкаемся на нечто похожее на кафе с настоящим итальянским джелато. На зеленом выгоревшем козырьке белым курсивом написано «У Мими», а под ним за шатким металлическим столиком сидит парочка и лакомится шоколадным мороженым из одного рожка. В помещении никого, кроме сухопарой старушки за морозильной витриной, забитой ведерками с джелато.

– Buongiorno, – здоровается она сперва со мной, затем с Леной.

У старушки серьезное выражение лица.

– Здравствуйте, – говорит моя спутница.

– Buongiorno, – отвечаю я. – Posso, per favore, avere due gelati?

Надеюсь, я ничего не напутала и вежливо попросила два мороженых.

– Sì, naturalmente, – положительно отвечает продавщица. Затем, двигаясь в темпе улитки, достает специальный черпак из ведерка с водой и берет два рожка из стопки. Лена изучает разные вкусы, явно про себя улыбаясь.

– Allora… – говорю я.

«Allora» на самом деле ничего не значит; это скорее междометие, нежели слово как таковое. Итальянцы используют его в случаях, когда мы говорим: «Та-ак», прежде чем что-то сказать или сделать. Я же с его помощью создаю впечатление, будто хорошо владею итальянским, а прямо сейчас тяну время, пытаясь вспомнить перевод слова «клубника».

– Vorrei un gelato alla fragola e… – наконец вспоминаю я и прошу клубничное мороженое, затем поворачиваюсь к Лене и будничным тоном спрашиваю, какое будет она.

– Мятное, пожалуйста, – отвечает она с усмеш– кой.

– Sì, e un gelato alla menta, per il mio amico, per favore, – перевожу я продавщице.

Я говорю с ужасным акцентом и наверняка с ошибками, однако старушка кивает и начинает медленно зачерпывать мороженое.

– Думаешь, это Мими? – шепчет Лена мне на ухо. Я с улыбкой пожимаю плечами и поворачиваюсь к старушке.

– Scusemi, il tuo nome è Mimì?

– No, no, – качает головой она. Тут ее лицо немного смягчается, и она указывает на старую пожелтевшую фотографию, скотчем приклеенную к кассовому аппарату. На ней изображена женщина лет пятидесяти-шестидесяти, стоящая перед кафе с двумя маленькими девочками. – Mimì era mia nonna.

– Ох, – отвечаю я. Затем поворачиваюсь к Лене и перевожу: – Мими была ее бабушкой.

Лена кивает и мило улыбается.

– Это вы? – спрашиваю я женщину, поближе наклоняясь к фотографии.

– Sì. Con mia sorella… С сестрой.

На улице начинается послеполуденная жара. Мы с Леной хотели съесть мороженое в Риджентс-парке, но вместо этого приходится спешно его глотать, пока не растаяло, что приводит к полному беспорядку. По дороге мы заскакиваем в магазин за влажными салфетками и бутылкой розового вина.

Когда мы приближаемся к железным воротам на южной стороне парка, Лена откупоривает вино и делает большой глоток.

– Так ты знаешь итальянский, – говорит она.

– Совсем чуть-чуть.

Она протягивает бутылку мне, и я немного отпиваю, затем спрашиваю:

– Сколько языков знаешь ты?

– Пять.

– Пять?!

Лена смеется.

– Какие же?

– Дай подумать, – говорит она. – Английский и шведский, разумеется, норвежский – поскольку он очень похож на шведский, – также французский… и-и-и-и… а, кстати, еще итальянский.

Я встаю как вкопанная. Лена продолжает идти. По ее затылку я понимаю, что она ухмыляется.

– Да ладно!

– Да, – кивает она, не оборачиваясь.

Я чувствую, как лицо заливает пунцовый румянец.

– Идем, – бросает она через плечо.

– Почему ты не сказала?

– Ты не спрашивала, – отвечает она, поворачиваясь ко мне. Мы стоим так некоторое время; я сверлю ее взглядом; потом сдаюсь и закрываю лицо рукой, совершенно пристыженная. Поделом мне, нечего выпендриваться.

Лена подходит ко мне с лукавым видом, убирает мою руку и заглядывает в глаза, сочувственно улыбаясь. Едва я улыбаюсь в ответ, она выхватывает у меня бутылку вина и, хихикая, вновь отходит.

– Ты чертов тролль, – кричу я, спеша за ней.

Лена хохочет.

– А вот это расизм!

Мы начинаем шутливо бороться за бутылку, сги– баясь пополам от смеха и расплескивая повсюду вино.

Затем жаримся с ней в парке весь день, отыскав местечко прямо у пруда, под островком деревьев, чтобы Лена могла нежиться на солнышке, пока я прячусь рядом в тени. Она не верит, что я легко сгораю на солнце; доказывать ей я ничего не собираюсь.

Мимо в маленьких голубых лодочках проплывают влюбленные, по берегу туда-сюда ковыляют гуси, подбирая хлебные крошки от отдыхающих на пикниках вдоль всего водоема. Несколько собак прыгают в воду и выныривают мокрые и довольные. В какой-то момент малыш лет двух вырывается из материнского захвата и сломя голову несется к воде с выражением полного ликования на лице. Взрослые ахают, а мать бросается в погоню и в последнюю секунду ловит смутьяна. Покой на пруду восстановлен.

Мы наблюдаем за развернувшейся крошечной драмой, затем откидываемся на спины. Лена закрывает глаза и задирает подбородок к небу. Я поворачиваюсь к ней и невольно пялюсь на ее горло.

– Поужинаем сегодня вместе? – предлагает Лена, не открывая глаз.

– Хорошо, – говорю я, стараясь не слишком об этом задумываться. Пока что наше общение меня бодрит, хоть я и чувствую некоторое напряжение и не уверена, что вынесу больший объем.

– Я готовлю, – говорит она.

– Полагаюсь на тебя. Если только ты не любитель фасоли на тосте или переваренных макарон.

На ее губах появляется легкая улыбка. Мне нравится вести беседу таким образом: когда ее глаза закрыты, а я могу вволю ею налюбоваться.

– Можем поужинать у меня, – предлагаю я. – Мой парень в отъезде.

– Ох, – говорит Лена, и ее улыбка мгновенно исчезает. – Почему бы и нет.

Мне приходит в голову, что, возможно, она предлагала двойное свидание. Вряд ли ей хочется провести со мной наедине целый вечер.

– Твой парень к нам присоединится? – спрашиваю я, и ее брови сближаются, как две маленькие пушистые гусеницы.

– Мой парень?

– Ага.

Теперь мне тревожно, как бы она не подумала, что это я не хочу проводить с ней целый вечер. Разговор становится чересчур напряженным.

– Тот, что на фотографиях, – добавляю я.

Она довольно долго молчит. Если она и сбита с толку, то не подает виду. Наконец на ее губах вновь появляется фирменная понимающая ухмылка.

– А, то мой брат. Я приехала к нему в гости.

Я сразу прокручиваю в голове события последних суток и почти восхищаюсь, насколько велико мое заблуждение. Вспомнив, как представляла их секс на диване, я морщусь.

– К тому же в моем вкусе скорее ты, – говорит Лена.

Погодите. Чего?

Не успеваю я осмыслить ее слова, она резко меняет тему:

– Что хочешь на ужин?

Мы договариваемся на ризотто и болтаем о еде – в основном о блюдах, которые нам в детстве готовили мамы, – затем я на мгновение смыкаю веки, а когда вновь их поднимаю, солнце заметно опустилось. В парке стало тише, исчезли многие загорающие. Лена тихо посапывает рядом.

Я смотрю на время: половина седьмого. Мы проспали больше часа.

Приподнявшись на локте, я вдруг замечаю, что мое правое плечо стало ярко-розовым. Солнечный ожог распространяется на руку и на половину груди: левая сторона по-прежнему в тени.

– Черт! – ругаюсь я, будя Лену.

– А? – бормочет она, слегка приподнимая веки; затем замечает мою руку, и ее глаза распахиваются. – О черт! Блин, извини.

– С чего ты извиняешься? Ты не виновата.

– Я выбрала это место.

Ее беспокойство кажется мне довольно милым.

– Сама виновата: по глупости забыла намазаться солнцезащитным кремом, – говорю я, осторож– но оттягивая бретельку платья в сторону. На плече красуется тонюсенькая белая линия, похожая на лапшу.

По дороге домой Лена предлагает мне свою футболку, чтобы прикрыть плечи. Я нахожу это излишне любезным, поскольку в случае моего согласия ей придется всю обратную дорогу идти в одном лифчике. С другой стороны, думаю, Лену не заботят подобные пустяки. Я бы тоже не стеснялась, будь у меня ее фигура.

По возвращении домой я первым делом принимаю холодный душ. Лена сразу приступает к готовке, поскольку мы обе помираем с голоду. После я иду в спальню и вытираюсь осторожными похлопываниями, затем намазываю руку и грудь лосьоном с алоэ вера. Раздается стук. Когда я приоткрываю дверь, снаружи стоит Лена с бокалом вина. Ее лицо повернуто в сторону.

– Надеюсь, поможет, – говорит она стене напротив.

– О боже, да, спасибо! – Я забираю у нее бокал. Она возвращается на кухню, и до меня доносится запах лимона. Рот моментально наполняется слюной.

Пока лосьон впитывается, я некоторое время голая стою посреди спальни, потягивая вино и наслаждаясь прохладным ветерком на разгоряченной коже. Затем надеваю платье без бретелек – единственное из имеющихся, которое не больно носить – и морщусь, глядя на свое отражение. Я похожа на леденец на палочке: ярко-розовая с одной стороны и кремовая с другой.

Когда я выхожу из комнаты, ризотто уже булькает на медленном огне, а Лена стоит у окна с бокалом вина. Она поворачивается ко мне и прикрывает рот ладонью, пытаясь подавить смех.

– Ничего, – говорю я. – Вид у меня действительно нелепый.

Только тут я замечаю в ее руке листы – рассказ, который я написала прошлой ночью.

– Надеюсь, ты не против? Я увидела их на столе и прочитала.

– Полностью?!

– Да, – отвечает она, – мне очень понрави– лось.

– Спасибо, – говорю я, внезапно застеснявшись. – Рассказ не закончен. Его еще нужно отредактировать.

– Пф-ф! – Лена махает рукой. – Он уже хорош. Я знаю, потому что, пока читала, совсем забыла, где нахожусь.

Я не могу подобрать слов для ответа, да и вообще всегда невольно замыкаюсь, когда меня хвалят.

– Спасибо, – удается выдавить мне.

– Так этим ты занимаешься? – спрашивает она, и я смеюсь.

– Если бы! На работе я пишу пресс-релизы для фармацевтической компании.

– Ох… Тебе следует сменить работу.

– Приму к сведению. – Я улыбаюсь. Можно подумать, это так просто.

– Ты сперва пишешь в тетради?

– Да. А потом набираю на компьютере.

– Как упал цветок? – внезапно спрашивает Лена, высовываясь из окна. Мне нравится, что она без предупреждения перепрыгивает с тему на тему. Буд– то узнала все, что хотела, и не видит необходимости продолжать.

– Я пыталась прогнать шмеля.

Лена вопросительно смотрит на меня.

– Тебе не нравятся шмели?

– Не особенно, – говорю я.

Она хмурится, словно такое отношение к шмелям весьма странное. Я чувствую потребность объяс– ниться.

– Когда я была маленькой, – начинаю я, присаживаясь на подлокотник дивана, – со мной по соседству жил мальчик по имени Томас, который собирал шмелей.

– Как мило.

– Нет, нет, вовсе не «мило».

Лена хмурится и смотрит на меня в ожидании продолжения.

– Он складывал их в морозильник, а потом пытался воскресить.

– Воскресить? – переспрашивает она так, словно не знает значения слова.

– Вернуть к жизни, – объясняю я.

– Как Иисус!

– Да! Точь-в-точь как Иисус. Только со шмелями.

Она потягивает вино, с осторожным интересом слушая историю.

– В общем, однажды летом он заморозил целую банку шмелей. А через несколько месяцев начал доставать одного за другим и пытаться разморозить на солнце с помощью увеличительного стекла. Вся малышня в округе сбежалась посмотреть.

Лицо Лены искажается в гримасе.

– И как, сработало?

– Конечно, не сработало! – смеюсь я. – Он просто сжег кучу дохлых шмелей!

Она тоже смеется и качает головой.

– Запах был ужасный… Помню, как от их опаленных трупиков поднимался дым. – Вдруг я осознаю, что много лет не вспоминала о Томасе и его опытах. – Я никогда никому об этом не рассказывала.

– Интересная история, – кивает Лена. – Тебе следует рассказывать ее перед ужином.

Затем она возвращается к плите. Я определенно начинаю понимать ее чувство юмора.

– Готово, – объявляет она, ставя кастрюлю на стол.

Я беру из ящика две тарелки со столовыми приборами и следую за ней.

– Расскажи о своем парне, – просит Лена, раскладывая еду.

– Ну, он милый, – начинаю я, наливая нам еще вина. Она жестом просит меня продолжать. – Очень заботливый, надежный, спокойный…

– Забавный?

– Раньше был. Честно говоря, прошлый год или около того выдался довольно фиговым. – Я дивлюсь собственной внезапной откровенности.

– Где он сейчас?

– В Лас-Вегасе.

– Ух, – выдыхает она, и я киваю.

– Приятная передышка для нас обоих.

Она корчит мину, говорящую: «Как же я тебя понимаю», – и я спрашиваю, встречается ли она с кем-нибудь. Лена сообщает, что рассталась несколько недель назад – сама решилась разорвать отношения; похоже, таким образом она и себе разбила сердце.

– Есть ли возможность снова сойтись? – спрашиваю я.

– Полагаю, да. Хотя я сомневаюсь, что стоит.

– Жесть, – говорю я, и ее смех немного рассеивает мрачное настроение.

Мы болтаем часами напролет, оставив грязную посуду после ужина и перебравшись на диван. С ней легко разговаривать: возможно, из-за мимолетности наших отношений – завтра утром она возвращается в Швецию – или же из-за вина. Сама того не ожидая, я вдруг принимаюсь рассказывать ей о своем детстве: о том, что обсуждала только с Тео и психотерапевтом. Она же рассказывает мне о своей работе, о первом поцелуе, о детях, которые издевались над ней в школе, и о том, как она чуть не утонула. Последнее напоминает мне о вчерашнем сне, и я рассказываю о своем пробуждении в плену простыни. Затем признаюсь, что той ночью видела ее в окне и с тех пор постоянно туда посматриваю. Лена улыбается, потом спрашивает, почему я не поехала в поездку с Тео. Я пытаюсь объяснить свои ощущения по поводу Лас-Вегаса и, соответственно, Диснейленда, но к этому моменту я уже порядком подшофе и не уверена, что у меня получается хорошо излагать мысли.

– Я просто терпеть не могу места и события, где обязана чувствовать себя определенным образом, понимаешь?

Лена кивает.

– Как на Рождество, – продолжаю я, – или на Новый год.

– К черту Новый год, – говорит она. – Тебе нужно быть счастливой в определенное время. Беспокоиться, что ты недостаточно счастлива. Или что в следующем году не будешь. Слишком много давления.

– Вот-вот! Все дело в давлении. Надо чувствовать всякое. Что я не всегда могу чувствовать.

Мы обе киваем и потягиваем вино; потом Лена говорит:

– В Диснейленде еще никто не умирал.

– Брехня, – отвечаю я. – Кто-то наверняка умер.

Она серьезно качает головой.

– Если там умереть, тело унесут с территории, прежде чем сообщат.

– Зачем? – в ужасе спрашиваю я.

– Наверное, чтобы сохранить ауру волшебства, – предполагает Лена. Затем замечает коврик для йоги на полу и спрашивает, как я тренируюсь.

– Сегодня я занималась впервые за несколько месяцев. Позавидовала тебе! – выпаливаю я.

– Мне? Но ты такая худенькая!

Мы обе в замешательстве. Она хочет грудь и бедра поменьше, а я бы все отдала за ее формы. Она сжимает складку на животе и говорит, что ей нужно похудеть. Я прошу ее ничего в себе не менять. Она идеальна. Правда-правда. Если бы я могла выбрать фигуру, то выбрала бы такую, как у нее.

В час ночи мы уже клюем носом, и я решаю прибраться. Мне почему-то не хочется, чтобы к возвращению Тео в квартире оставались следы этого вечера. Я не сделала ничего такого, что нужно от него скрывать – вообще-то, я даже намерена рассказать ему все подробности моего дня с Леной, – так что мной движет вовсе не чувство вины, но где-то в глубине души таится острое желание стереть все физические свидетельства этого вечера и сохранить лишь его мысленный образ, который доступен мне одной.

Я стою у раковины, по локоть в пене. Лена валяется на диване.

– Ты счастлива? – спрашивает она громко.

– Я не несчастлива.

– Ух ты!

Она садится, чтобы взглянуть на меня. На ее раскрасневшемся от вина лице ни намека на смущение.

– Ты его любишь?

– Да, – отвечаю я без колебаний, – и знаю, он меня тоже. Просто все… не так, как прежде.

Я вдруг осознаю, что у меня заплетается язык. Видимо, хватила лишнего.

– Иногда я чувствую себя скорее его соседкой, нежели девушкой, – признаюсь я.

– Тогда почему не уйдешь?

– Можно подумать, это так просто! – восклицаю я с легким раздражением. – В отношениях заложен определенный парадокс, не так ли? Чем больше времени ты тратишь на то, чтобы их наладить, тем больше времени готов тратить, чтобы их таки наладить! Я не ухожу, поскольку искренне верю, что если мы оба будем достаточно стараться, то сумеем вернуться к прежнему положению. Не знаю, возможно, мне просто надо смириться с тем, что прежнее утеряно навсегда. Возможно, наши отношения больше похожи на сгоревшее дотла здание, чем на некий милый домик, в который можно вернуться и найти все вещи на месте. Возможно, я не хочу признаваться самой себе, что они превратились в кучку гребаного пепла.

Раздается тихое шмыганье носом, я поворачиваюсь и вижу, как Лена вытирает слезу.

– Умеешь же ты красиво выразиться, – только и говорит она.

Я возвращаюсь к посуде и принимаюсь тщательно скрести каждую тарелку – пожалуй, чересчур агрессивно. Вскоре с пустыми бокалами подходит Лена и добавляет их к горе посуды.

– Позволь тебе помочь, – просит она.

– Я справляюсь, спасибо! – щебечу в ответ, пожалуй, слишком весело.

И чувствую на себе ее взгляд.

– Не двигайся, – говорит она, и, прежде чем я успеваю отреагировать, она подходит ко мне сзади. Я ощущаю ее дыхание на шее.

– Лена? – зову недоуменно.

– У тебя плечо шелушится, – говорит она, и я опускаю взгляд – плечо красное и облазит.

– Ё-мое, – выдыхаю.

– Можно?

– Можно снять с меня кожу? – смеюсь я, глядя на нее через плечо.

– Да, – серьезно отвечает она, пристально смотря мне в глаза. Ее дыхание пахнет вином. – Позволь?

Схватив полотенце, я вытираю руки и опираюсь о край раковины. Лена подходит ближе и убирает мои волосы на здоровое плечо. Затем берет мою левую руку, чтобы зафиксировать, и я невольно опускаю взгляд на ее пальцы. Ее другая рука касается ожога, и я вздрагиваю.

– Не двигайся, – говорит она. – Прости.

Лена начинает медленно отрывать обгоревшую кожу с моего плеча. Ощущения странные. Словно там застыл клей. Словно я теряю нечто, что на самом деле никогда не было моим. Когда кусочек кожи обрывается, возникает легкий укол боли и мышцы невольно напрягаются. Лена крепче сжимает мою руку и снимает еще одну полоску кожи, и еще одну.

– Готово, – вскоре объявляет она.

Какое-то время мы стоим в этом положении; наши тела двигаются, мягко покачиваясь, как колоски на ветерке. Рука Лены касается моего живота, задерживаясь на мгновение, прежде чем медленно скользнуть вниз.

Не успеваю я подумать, как моя свободная рука взлетает навстречу и крепко сжимает руку Лены; затем я почти ее отпускаю, позволяя продолжить свой путь… Нет, не могу. Я отстраняясь.

Лена на мгновение прислоняется лбом к моему затылку, я чувствую, как стремительно меняется ее настроение.

– Если бы ты была моей, – шепчет она мне в волосы, – я бы не стала тебя ни с кем делить.

Наконец я поворачиваюсь, и чувства на ее лице застают меня врасплох: стыд за почти совершённое, сожаление о несовершённом и где-то в глубине отчаянное желание. Уже давно никто не смотрел на меня с такой страстью, и, вполне возможно, никогда и не посмотрит. Я отвечаю ей взглядом, который, как надеюсь, передает мои чувства. Затем она отворачивается и, ни слова не говоря, уходит. Я вытираю посуду и ложусь спать.

Я погружаюсь в глубокий сон. Рано утром домой возвращается Тео и тихо укладывается в постель рядом со мной. Я даже не шелохнулась.

Просыпаюсь от шумного жужжания блендера и, выбравшись из кровати, волочу ноги на кухню. Тео уже вернулся с пробежки; он вздрагивает, завидев меня, и выключает блендер.

– Прости! – практически кричит он, вытаскивая наушники из ушей. Из них едва слышно доносится скрежещущая версия «This Charming Man». Я прикладываю палец к губам и улыбаюсь.

– Прости, – шепчет он. – Думал, ты уже встала.

– Ничего страшного, милый, – бормочу я в ответ, бросая взгляд на голубое небо за окном.

Тео меня обнимает, и я морщусь, когда он касается обожженного плеча. Его одежда влажная от пота.

– Блинчики будешь? – спрашивает он.

Взгляд падает на плитку у раковины, и я долго присматриваюсь к серебристой полоске кожи, прежде чем понимаю, что это: крошечная частичка меня на полу.

– Не откажусь, – говорю.

Пока Тео готовит завтрак, я сижу у окна с чашкой чая.

– Хочешь пойти сегодня в парк? – спрашиваю.

– Не могу, – отвечает он, ловко подбрасывая блин в воздух. – Встречаюсь с мамой.

– Ох, ясно.

– Извини, что не посоветовался. Думал, ты будешь писать.

– Вообще-то я закончила рассказ.

Тут из двери напротив выходит Лена. На ней свободные белые брюки и светло-голубая блузка – в тон ее глазам.

– Молодец! – отвечает Тео.

– Почему?

Я не отрываю взгляда от Лены, которая укладывает чемодан на заднее сиденье такси.

– Ну, ты закончила рассказ, – смеется Тео.

– А! Да, спасибо. Хочешь прочитать?

– Конечно! Позже, – говорит он. – С лимоном?

Лена открывает пассажирскую дверь. Она вот-вот сядет в машину. Мне хочется ее окликнуть. Хочется, чтобы она на меня посмотрела. И тут, словно неким образом почувствовав мое желание, она поднимает голову. Я улыбаюсь.

Лена машет мне, я машу в ответ. Однако она не садится в машину, а медлит. Продолжая смотреть на меня снизу вверх, она ждет, и я точно знаю, чего именно.

Можно уехать, думаю я. Уехать с ней и оставить это, оставить все-все…

Я представляю, как мы с Леной наслаждаемся свежим тихим рассветом томных летних ночей. Мягкий, сладкий вкус друг друга и нотки дешевого розового вина. Я пишу историю своей жизни до текущего времени, а Лена будет рядом со мной до самого ее конца.

– Эй, – зовет меня Тео, кладя руку на плечо.

Я несколько испуганно вскидываю на него взгляд и внезапно чувствую в глазах слезы.

– Все нормально? – спрашивает он, но горло мне сжал спазм и я лишь киваю. Тео нежно касается моего лица и разглядывает его так, словно что-то ищет. Затем целует в лоб и протягивает тарелку с блинами.

– Спасибо, – говорю я, а когда вновь смотрю в окно, Лены там уже нет.

Я не жалею о переезде в Лондон.

Когда я сюда перебралась, то поселилась с Тео и его другом Айзеком, с которым он учился в универе. Вернувшись восемь месяцев назад из Дублина, Тео снял с Айзеком квартиру, которую тот на полном серьезе величал «Пацанлогой». Агентство риелторов описало ее как «простоватая, но уютная»: на кухне, которая также совмещала в себе столовую и гостиную, процветала плесень, а спальня Тео была такой крошечной, что дверь полностью не открывалась, упираясь в край кровати – единственную мебель в комнате.

Мы с ним встречались в Дублине больше полугода, когда Тео предложили работу в Лондоне с зарплатой, от которой нельзя отказаться. Мы решили, что я приеду к нему, как только появится возможность. Видимо, Айзек в нас не верил: пока мы встречались на расстоянии, он несколько раз пытался свести Тео с другими женщинами, обычно организуя неожиданное двойное свидание с девушками, которые утверждали, что «не ищут серьезных отношений». Тео всегда звонил мне и рассказывал об очередной неловкой ситуации, в которую его втянул Айзек, и мы вместе над ней смеялись: безобидное озорство, ну и прохвост этот парнишка!.. Впрочем, шутка быстро приелась.

Айзек говорит, что «предпочитает оставаться холостяком», поскольку «больше перепадет, если подкатывать к каждой». Что верно, то верно, таким образом выбор перепихона гораздо шире. Полагаю, тут главное, нужно ли вам качество или количество. Лично я всегда выбираю первое, а Айзек явно предпочитает второе.

Перед встречей я представляла его этаким красавчиком-ловеласом, однако, как ни странно, он оказался вполне обычным двадцатипятилетним парнем с трастовым фондом, с книгой «Игра»[15], подписанной автором, и с тем, что мы с Тео ласково называли «сиянием секса» – красной лампой в дешевом пластиковом абажуре, которая, по словам Айзека, может «настроить на нужный лад любую девицу». За те два месяца, что я прожила с парнями, Айзек действительно приводил домой много девушек, но невозможно сказать с уверенностью, соглашались ли они на это из-за его «сияния секса» или из-за своих низких стандартов. Я встретила одну из них как-то утром за тарелкой хлопьев; у меня не хватило духу спросить о мотивах ее поступка. Вообще, милая была девушка. Вполне симпатичная. И она убрала молоко в холодильник, в отличие от Айзека.

Остальные университетские приятели Тео вполне дружелюбные: все чрезвычайно богаты и немного бестолковы. Никто из них не представляет, что делать со своим дипломом по истории искусств или социологии, – и первым делом все спрашивали, в каком университете я учусь. Тем не менее ребята они веселые и без проблем приняли меня в свою компашку. Я четко понимаю, что моей заслуги в этом нет, просто они боготворят Тео и его друзья автоматически становятся их друзьями. Думаю, они также из тех, кто прямо скажут товарищу, что он совершает огромную ошибку, и, насколько мне известно, никто из них Тео этого не говорил, за исключением, конечно, Айзека, который, как мы уже установили, немного мудак.

Я познакомилась с ними всеми через неделю после переезда, на благотворительном мероприятии, организованном университетом Тео: пригласили богатеньких выпускников, чтобы выпотрошить их кошельки для новой библиотеки, или научной лаборатории, или чего-то подобного, и пришло большинство однокурсников Тео. Меня как раз представляли Каре, Джеймсу и Тринни, когда нас прервал Айзек. Он привел с собой девушку, причем больше радовался возможностью пощеголять ею перед всеми, чем пообщаться с ней. Я заметила, что Тринни особенно неприятно его нелепое хвастовство; спустя десять минут натянутой светской беседы она извинилась и направилась в уборную. Я предложила пойти с ней без всякой необходимости, готовая на что угодно, лишь бы не слушать Айзека. По крайней мере, я так думала; едва мы сделали несколько шагов, нам наперерез бросилась Джемма.

– Шухер! – пробормотала Тринни, когда та приблизилась с раскинутыми руками и опасно наклоненной головой. Не успела я осмыслить предупреждение Тринни, как на меня накинулись с чмоками у щек.

– Как приятно вас здесь видеть! – воскликнула Джемма, будто она сама организовала мероприятие. – Я очень рада, что у вас получилось прийти!

– Привет, Джемма, – сказала Тринни, бросив на меня выразительный взгляд: «Беги, спасай свою шкуру».

Но я опоздала.

– Ты, должно быть, новая избранница Тео. – Джемма говорила, почти не открывая рта и мучительно растягивая каждую гласную.

– Вообще-то, мы собирались в уборную, – сказала Тринни, однако Джемма пропустила ее слова мимо ушей и продолжила обращаться исключительно ко мне.

– Какое милое платье. Очень… смелое.

На мне было платье с длинными рукавами и глубоким вырезом, которое я купила специально для торжества, для встречи с помпезными приятелями Тео. Я оставила бирку и молилась, чтобы никто ее не заметил.

– Спасибо, – ответила я. – А мне нравится твое.

– Ты об этой старой тряпке?

Джемма легонько махнула по золотым стразам на явно новом дизайнерском платье и попыталась изобразить на лице скромность.

– Знаешь, ведь я как-то жила с Тео, – вдруг сказала она.

Тринни вздохнула и скрестила руки на груди, подобно женщине, которая смирилась с судьбой.

– Да? – отозвалась я.

– Угу, три месяца. В Вене.

– Мы все там жили вместе на каникулах, – объяснила Тринни. – Всемером. В большом доме.

– Прекрасные были деньки, – продолжала Джемма, пристально глядя на меня. – Мы смотрели фильмы и допоздна занимались, а по выходным закатывали потрясные вечеринки. Не так ли, Трин?

Та молча кивнула.

– Насколько я помню, Тео тогда был немного ловеласом. – Джемма даже изобразила пальцами кавычки.

– Ну не прямо ловеласом, – вмешалась Тринни.

– Ох, брось! Каждую неделю приводил домой новую девушку!

Джемма вглядывалась в мое лицо, ожидая реакции. Минуло мгновение.

– Свезло им, – сказала я.

Тринни усмехнулась, а Джемма хохотнула, что прозвучало жутко – как выстрел из пулемета.

– Впрочем, уверена, теперь-то он другой. И наверняка с ним стало лучше жить! Боже, каким же он был неряхой, да, Трин? Совсем не мыл посуду. Ни разу!

– Ну для меня он всегда моет посуду. – Я мило улыбнулась.

Повисла напряженная тишина. Возникло прямо мексиканское противостояние, как в вестернах, только с улыбками вместо пистолетов.

– Я сейчас лопну, – наконец выпалила Тринни, затем схватила меня за запястье и потащила в сторону уборной.

– Приятно было познакомиться, Джина, – бросила я через плечо.

– Джемма, – поправила та.

И без нее знала.

Мы с Тринни болтали, глядя друг на друга в зеркале уборной, освежая макияж и приходя в себя после той хрени, которую только что пережили.

– Она одна из бывших Тео? – поинтересовалась я.

– Едва ли ее можно так назвать. Максимум пару раз переспали.

– Ох.

– Не волнуйся. Его настоящие бывшие не станут с тобой разговаривать; просто будут бросать на тебя ледяные взгляды с противоположного конца комнаты.

Тео рассказывал, что у него было несколько интрижек в университете, но все девушки оказались чокнутыми стервами. После расставаний он ни с одной не разговаривал.

– Да-да, я поймала на себе парочку злобных взглядов, – сказала я, стараясь не придавать этому большого значения.

Тринни явно почувствовала мое недовольство. Она опустила губную помаду и взглянула на меня прямо.

– Слушай, раньше он был немного бабником. Но все парни проходят через эту стадию. Просто радуйся, что Тео успокоился.

– Пожалуй, – кивнула я.

– Уж не знаю, как тебе удалось, но ты его… приручила. Парень явно от тебя без ума.

– Думаешь?

– Еще как! – воскликнула Тринни. – Только о тебе и трещит после чертовой рождественской вечеринки в прошлом году.

– Он тебе рассказал?

– В мучительных подробностях.

Тринни бросила на меня уничижительный взгляд и продолжила наносить помаду.

– И, кстати, выглядишь восхитительно, – добавила она сквозь сжатые губы. – Мне бы такое платье не подошло.

– Спасибо. Твое тоже красивое.

Тринни – стройная, как тростинка, безгрудая девушка; ее в любой момент могут забрать в экранизацию романов Джейн Остин. Довольно скромное платье сидело на ней прелестно.

– Вы когда-нибудь?.. – начала я, надеясь, что заканчивать вопрос не придется.

Тринни сперва пришла в замешательство, затем расхохоталась.

– Мы с Тео? Фу! Нет! – Она скривила гримасу. – Без обид, он для меня как надоедливый младший братец.

– Уяснила, – сказала я, улыбаясь. У меня появилась подруга. Более того, у меня появился союзник. – К слову о распутных мужчинах, что у тебя с Айзеком?

Тринни закатила глаза.

– Мы раньше встречались.

Тут все стало на свои места, его сегодняшнее отвратительное поведение альфа-самца обрело смысл.

– И что случилось?

– В один прекрасный день он со мной порвал. Заявил, что тратит на меня свою молодость.

Я резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– К гадалке не ходи, и так ясно, что он пытается заполнить дыру в душе.

– Как по мне, он пытается заполнить множество дыр, – сказала Тринни, прежде чем бросить помаду обратно в сумочку и захлопнуть ее.

– Мужики – козлы.

– Согласна, – кивнула она. – Только не твой – тебе попался хороший.

Верно: Тео хороший парень, а я совсем не похожа на тех чокнутых, с которыми он встречался в универе. Наши отношения другие. Зрелые.

Мы с Тринни вернулись на вечеринку. Завидев меня, Тео просиял.

– А вот и мой ангел! – воскликнул он, обнимая меня за талию и целуя в щеку.

– Ради всего святого, Тео, она отходила лишь на пять минут, – вздохнула Тринни.

– Ну а я успел соскучиться.

Тринни выразительно на меня посмотрела, мол, я же говорила.

Остаток вечера я провела у Тео под боком, потягивая шампанское и знакомясь с его старыми друзьями и профессорами; каждый отзывался о нем с особой теплотой и непременно рассказывал какую-нибудь неловкую или занятную историю, затем комментировал мою внешность и/или происхождение. Профессорам, в частности, нравилось говорить обо мне в третьем лице, хотя я стояла прямо перед ними.

– Она красавица, – сказал преподаватель по бизнесу, бодрый седовласый мужичок по фамилии Хейворт.

– Она еще и говорить умеет! – добавила я с широкой улыбкой.

– И дерзкая к тому же, – ответил Хейворт. – Такие они, эти ирландские женщины.

Все рассмеялись, но я почувствовала, как Тео покоробило, поэтому решила подлить масла в огонь.

– Я из древнего рода дерзких ирландских женщин, сэр. Вообще, я почти уверена, что мой род ведет начало от самой королевы Мейв!

– Да вы что!

Когда ты иностранка, можно рассказывать англичанам практически что угодно о своей культуре или воспитании, и они купятся. Даже умные профессора с сединами.

– Ну тут ты определенно поймал удачу за хвост, – сказал Хейворт Тео. – Впрочем, ты всегда ловил удачу за хвост. – Затем он слегка пихнул меня локтем и сообщил: – Этот юноша однажды вылез из окна четвертого этажа, чтобы пойти на гулянку!

По пути к следующим собеседникам Тео забрал мой бокал шампанского.

– Тебе уже хватит, – весело сказал он. – И хватит врать моим профессорам.

Я неудержимо хихикала.

– Но он солгал мне!

– О чем же?

– О том, что ты вылез из окна четвертого этажа!

– Ладно. – Тео вернул мне напиток. – Окно было на первом этаже. Но оно становится все выше каждый раз, когда он рассказывает эту дурацкую историю.

Остаток вечера я была паинькой: смеялась над всеми шутками – даже над оскорбительными, – ни разу не ругнулась и всего несколько раз солгала.

Мы вернулись домой в два часа ночи. По причинам вполне понятным спутница Айзека решила уйти посреди вечера, и как только мы переступили порог, он ретировался в свою комнату, выключил «сияние секса» и лег спать. Мы с Тео разогрели остатки карри и, свернувшись на диване в своих прекрасных нарядах, несколько часов смотрели телевизор. Прямо как в Дублине в начале отношений: мы тогда не вылезали из кровати.

Уже подкрадывался рассвет, когда мы пошли спать, натыкаясь друг на друга в крошечной комнате Тео в попытке раздеться.

Тео расстегнул молнию на моем платье и поцеловал сзади в шею.

– Вечер прошел идеально, – прошептал он. – Ты идеальна.

Я с улыбкой повернулась и поцеловала его, затем расстегнула рубашку. Высовывая руку из рукава, он ударился локтем о стену и едва не ругнулся, но удержался, чтобы не разбудить Айзека, и только изобразил соответствующий жест. Я прикрыла рот ладонью, заглушая смех.

– Надо переезжать, – прошептал он, хмуро потирая ушибленное место.

Несколько недель спустя мы уже жили вдвоем на новом месте – в квартирке немногим больше по размерам, с арендой вдвое дороже, зато без посторонних. Свобода восхитительна: мне больше не нужно одеваться, чтобы сходить в туалет посреди ночи, или сдерживаться во время секса, или беспокоиться о скисающем на столе молоке.

Каждое утро и вечер мы вместе ездим на работу и домой – я месяцами искала должность в лондонских журналах, газетах и издательствах, но так ничего и не подвернулось, и в конце концов Тео выбил мне место в своей компании в отделе по написанию пресс-релизов. Наши отделы располагаются в разных зданиях, поэтому мы не видимся весь день, но иногда вместе обедаем на Сохо-сквер, если погода выдается приятной.

Я презираю пресс-релизы: они представляют собой полную противоположность того, чем я хочу заниматься, – бездушная, лживая, незапоминающаяся бессмыслица. Как ни странно, они у меня прекрасно получаются. Предполагалось, что работа будет временной, однако спустя несколько месяцев меня повысили и дали свой собственный список клиентов. Я начала посещать еженедельные совещания по выработке стратегии, где в ходу были фразочки вроде «восходящий тренд», «сдвинуть с мертвой точки» и «отрицательный рост». Я быстро поняла, что просто «поговорить» с клиентом нельзя, с ним нужно «связываться», «контактировать» или «перейти в офлайн».

На одном из таких совещаний я познакомилась с Майей, которая только-только устроилась в нашу компанию. Мы встретились взглядами во время особенно мучительной презентации нашей начальницы Четны и в один миг превратились в малолеток, которые отчаянно пытаются не расхохотаться от какой-то ерунды, сказанной учительницей. Полагаю, Майю окончательно добила именно фраза «ультрасовременный, критически важный для нашей миссии лакомый кусочек». Она попыталась замаскировать смех под глубокий отрывистый кашель, но безуспешно. Когда Четна спросила у нее, что смешного, Майя ответила, что вдруг вспомнила забавный мем, который недавно видела. Мне пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать смех.

– Ну и галиматья, – сказала Майя, когда мы выходили из кабинета. То были ее первые слова, обращенные ко мне.

Как выяснилось, Майе выделили свободный стол рядом с моим, однако спустя две недели ее перевели в другой конец отдела – по словам Четны, наши «постоянные шуточки-прибауточки» отвлекали остальных. Коллегам не верилось, что нас рассадили, прямо как болтливых учеников, но мы с Майей втайне этим гордились. С тех пор большую часть рабочего времени мы переписываемся по внутреннему мессенджеру компании – и попеременно смеемся с разных концов отдела, словно на матче по теннису.

Вот моя самая любимая беседа, которую я потом распечатала и вставила в рамку в качестве подарка Майе на день рождения:

11:53 МАЙЯ: я пернула

11:53 Я: ок

11:53 МАЙЯ: на мне наушники, поэтому не пойму, остальные слышали или нет

11:53 Я: ох

11:53 МАЙЯ: щас их сниму и повторю, чтобы проверить

11:53 Я: хорошая мысль

11:54 МАЙЯ: ага, слышали

Ее же подарком на мой день рождения в том году был ваучер на трехнедельные курсы по писательскому мастерству. Она и Тео вручили мне его за ужином.

– Мы не хотим, чтобы ты забыла, насколько талантлива, – сказал Тео, протягивая конверт с другого конца стола. Он уже побаловал меня лучшим днем рождения за всю историю, поэтому я не ожидала ни ужина, ни других подарков.

– Ты чересчур талантлива для пресс-релизов, – добавила Майя.

Смесь внимания и практичности в подарке казалась почти невыносимой. Я взглянула на подругу со слезами на глазах, и она тут же разрыдалась. Ее новый парень Даррен пялился на нас круглыми глазами, когда мы обнимались, одновременно смеясь и плача друг другу в волосы.

– Ты еще не такое увидишь, если решишь с нами задержаться, – сказала я ему через ее плечо. – Так что привыкай.

Даррен действительно задержался, после чего мы начали проводить все больше и больше времени вчетвером и даже отпраздновали наше первое совместное Рождество, перед тем как разъехаться по домам на праздники.

Майя с Тео приготовили индейку со всеми приличествующими гарнирами, а я попыталась испечь традиционный рождественский пудинг, но потерпела полную неудачу, и меня перевели на должность разливальщика напитков. Через несколько дней мы все вернулись в Лондон, измученные коротким времяпровождением с семьями и счастливые от возможности заменить их на семью избранную.

В канун Нового года мы пробрались на крышу нашей многоэтажки, пили дешевое шампанское и любовались фейерверками вдалеке, освещавшими беспорядочное скопище крыш и дымоходов вокруг. Впервые после переезда я почувствовала себя прочно привязанной ко времени и месту, как корабль, пришвартованный к берегу.

Примерно в конце января мы с Тео шли в гости к Тринни на вечер игр, когда ему позвонила мама. Был морозный день, и Тео пришлось снять перчатку, чтобы ответить на телефон. В тот же миг с другого конца провода послышался вой Джослин. Слова разобрать не получалось, но высота и интонация ее голоса напомнили мне отчаянные, неистовые звуки, которые издавали мои племянницы, когда сильно ударялись или у них забирали любимую игрушку. Я положила ладонь на плечо Тео и заглянула ему в лицо, пытаясь определить, что случилось, но он просто взял меня за руку и продолжил идти.

Почти двадцать минут спустя мы прибыли к Тринни, однако Тео все еще прижимал телефон к уху, его голая рука сморщилась и заалела от мороза. Когда нам открыли дверь, он сразу вошел в дом и сел на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

– Ничего страшного, мам, – сказал он в трубку. – Все будет хорошо.

Тринни поймала мой взгляд и вопросительно приподняла брови. Я лишь пожала плечами, поэтому она обняла меня и оставила нас одних, прикрыв за собой дверь в гостиную, чтобы приглушить раздающийся оттуда шум. Я села рядом с Тео и положила голову ему на плечо.

– Послушай, мам, – сказал он, – я сейчас в гостях у подруги, поэтому не могу долго… – Пауза. – Тринни. – Пауза. – Сегодня вряд ли, приеду завтра с утра, хорошо? Навестим ее вместе. – Последняя, долгая пауза. – Ладно. Увидимся, мам.

Как только Тео положил трубку, я взяла его замерзшую руку и зажала ее между своими ладонями, нежно потирая и выдыхая горячий воздух на пальцы, чтобы их отогреть. Я ждала, когда он заговорит.

– Бабушку поместили в дом престарелых, – наконец сказал он. Бабушка Тео Августа жила одна с тех пор, как десять лет назад скончался ее муж.

– Что случилось? – спросила я, готовясь к плохим новостям. – С ней все в порядке?

– Да, в порядке. Просто стареет и становится забывчивой.

– Ох.

Слушая завывания из телефона, я уже предположила, что Джослин нашла труп матери у подножия лестницы или по меньшей мере сама стояла в луже крови с отсутствующей конечностью.

– Ну, – проговорила я, – хорошо, что с бабушкой все в порядке.

Тео опустил голову и начал потирать висок свободной рукой: таким я его видела только после разговоров с матерью.

– Джослин, похоже, очень расстроена, – осторожно сказала я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали осуждающе.

– Конечно же, расстроена! Теперь все будет иначе. Она больше не сможет просто зайти за угол, чтобы увидеться с матерью. Ей придется навещать ее в доме престарелых, почти в часе езды, и к тому же он недешевый. Где им взять деньги?

Я никогда раньше не слышала, чтобы Тео так разговаривал. Он повторял слова матери. Даже голос больше походил на ее, чем на его собственный.

– Как ты? – спросила я.

– То есть?

– Было бы смешно, если бы не было так грустно, – сказала я с сочувственной улыбкой. Тео продолжал смотреть на меня недоуменно. – То есть как ты себя чувствуешь?

– Ох. Нормально. Просто беспокоюсь о маме.

– Все будет хорошо. Она привыкнет. И бабушка тоже. Августа – крепкая старушка.

Тео поднял голову и прижался своим лбом к моему. Я буквально почувствовала, как напряжение в нем немного сдувается.

– Наверное, это к лучшему, – продолжила я. – Жила в старом доме совсем одна… Хорошо, что она съехала сейчас, пока ничего ужасного не про– изошло.

– Ты права, – ответил Тео. – Спасибо.

Я взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.

– А теперь пойдем играть в глупые игры и ненадолго забудем о реальном мире.

– Хорошая мысль.

Встав, он протянул мне руки и помог подняться.

В тот вечер мы были отличной командой. Настолько хорошей, что после того, как мы выиграли пять партий в шарады подряд, Тринни разделила нас и назначила капитанами. Она настаивала, что мы прибегаем к некоему секретному коду.

– Что поделать, если мы хороши в шарадах, – запротестовал Тео.

– Невозможно настолько хорошо играть в шарады! – ответила Тринни.

– Возможно, – возразила я. – Я была чемпионом Ирландии по шарадам три года подряд.

Тринни недоверчиво посмотрела на Тео.

– Она заливает?

– Нет, чистая правда, – ответил тот. – Она участвовала в мировом чемпионате.

Голова Тринни резко повернулась ко мне, на лице расплылась широченная улыбка.

– В самом деле?

– В самом деле, – подтвердила я, драматично уставившись вдаль. – Я была бы чемпионом мира и по сей день, если бы проклятые русские не подсыпали мне слабительного…

Тео сочувственно кивнул.

– Все еще не верится, что ты обделалась прямо на сцене, – печально сказал он.

На этих словах все начали хихикать, за исключением Тринни, которая возвела очи к небу и вздохнула.

– Вам двоим запрещено появляться на наших будущих игровых вечерах, – заявила она с хмурым видом, и я обняла ее и умоляла нас простить, пока она невольно не рассмеялась.

Той ночью Тео заснул, положив голову мне на грудь, пока я гладила его по волосам. Я предложила пойти с ним к бабушке на следующий день, но он пробормотал что-то о том, что Джослин хочет видеть только родню. По правде говоря, я испытала облегчение: как бы мне ни хотелось поддержать Тео, я не горела желанием общаться с его матерью.

Последние десять месяцев или около того все складывалось отлично: мы с Тео счастливо уживались в одной квартире и все еще до тошноты обожали друг друга, я хорошо ладила с его друзьями и завела своих собственных, получала приличную зарплату, выполняя работу, требующую минимальных усилий, вновь начала писать и даже стала пить чай без сахара. Жизнь походила на пазл, в котором все детальки волшебным образом встают на свои места… и только Джослин была тем кусочком, который никуда не вставал.

Я впервые встретилась с ней во время поездки в Лондон на выходные, еще живя в Дублине. Разумеется, я была счастлива познакомиться с матерью своего парня, воспринимая это как признак того, что наши отношения вышли на новый уровень, но в то же время я была напугана до чертиков. По дороге от метро до ее дома я несколько раз останавливалась, пытаясь взять себя в руки. Я уже раз сто спросила Тео, точно ли нам стоит встречаться. А вдруг я ей не понравлюсь? Вдруг она меня возненавидит? Вдруг я засорю ее туалет? Или случайно упомяну ИРА?[16] Или ругнусь?

Я мало что знала о семье Тео. Он почти не говорил о родственниках – особенно об отце, а я, и сама не желая рассказывать о своем отце, никогда не поднимала эту тему. Всю известную мне информацию о его родне я почерпнула из случайных упоминаний. Его мама была из богатой семьи, но ее братья потеряли приличное состояние на неудачных вложениях. Она рано вышла замуж и родила двоих детей: Тео и его старшую сестру Октавию, которая в двадцать один год уехала за границу. Отец Тео, наркоман, бросил семью, когда Октавии было девять, а Тео – всего шесть лет, и после парочки официальных визитов Тео больше его не видел. Так уж вышло, что мерзавец также изменил Джослин с ирландкой; Тео часто шутил о том, что теперь мама ненавидит ирландцев. И пока я шла к ней в гости, именно эта фраза всплыла в памяти.

– Ты ведь шутил о том, что она ненавидит ирландцев, верно? – спросила я, останавливаясь в пятый раз за короткую дорогу.

– Вроде того, – ответил Тео.

– Вроде того?

– Скорее всего, она не всерьез.

– Скорее всего?!

Позже я узнала, что когда Тео сообщил матери о своей ирландской девушке, она расплакалась. Джослин сама мне об этом рассказала, словно о каком-то забавном случае.

– Слушай, – произнес Тео, вновь взяв меня за руку, – уверен, она увидит тебя и полюбит, и все будет хорошо.

Он оказался прав. В тот день все прошло хорошо: Джослин была радушна, и я почувствовала себя глупо из-за своих предыдущих переживаний. От Тео я знала, что она любит садоводство, поэтому принесла ей ростки розовых пионов, которые она посадила на своей клумбе, пока мы с Тео пили чай во внутреннем дворике. После она провела мне экскурсию по саду, объясняя, какие цветы, деревья и овощи где посажены и когда каждый из них цветет и созревает. Да, день выдался безупречно приятным. И больше никогда не повторился.

В следующий раз я увиделась с Джослин после переезда в Лондон. В тот визит она отнеслась ко мне так холодно, что я подумала, не приснилась ли мне наша прошлая встреча в саду. С тех пор она планомерно пользуется всякой возможностью меня оскорбить или поддеть: придирается к внешности, образованию и даже к тому, как я держу столовые приборы. Каждый укол наносится с таким расчетом, чтобы я его почувствовала, а остальные приняли ее слова за шутку. Джослин постоянно вспоминает «других подружек» Тео, и все они, похоже, нравились ей больше меня. Наверняка ко всем ним она в свое время относилась с тем же презрением, что и ко мне. Она даже иногда называет меня их именами, при этом уверяя, будто оговорилась.

Рассудив, что Джослин больше не считает меня достаточно хорошей для Тео, я пыталась доказать обратное: перед встречей с ней всегда особое внимание уделяла своему внешнему виду, подчеркнуто упоминала свои планы и достижения. Однако мои усилия лишь усугубили проблему: меня не раз с неодобрением называли «гламурной», а что касается моих планов, то для Джослин единственными стоящими сферами деятельности считаются медицина, юриспруденция и любая другая, в которой в текущее время работает ее сын. Писать рассказы, говорит она, занятие для школьников.

Однажды я спросила, какие у нее любимые книги и фильмы – хотела напомнить, что все они были кем-то написаны, – но она не читает книг, а фильмы «пишут люди в Голливуде». На том разговор закончился.

Джослин излагает любое свое мнение так, будто это констатация факта, из-за чего с ней совершенно невозможно вести конструктивный диалог.

Зато она души не чает в Тео, звонит ему каждый божий день, требует, чтобы он приносил домой грязные вещи для стирки, и даже срезает корочку с его сэндвичей – в последнее я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами. Лично мне ее своеобразное выражение любви кажется несколько удушающим, однако Тео, похоже, все устраивает. Полагаю, мы принимаем ту любовь, к какой привыкли.

Напряжение в наших с ней отношениях достигло точки кипения после семейного ужина в доме тети Тео. Мы сидели перед телевизором и смотрели новости. Начался репортаж о двух женщинах, на которых напали по дороге домой из ночного клуба. У той, что давала интервью, был синяк под глазом и швы на нижней губе, а вторая по-прежнему находилась в больнице в критическом состоянии.

– Парочка грязных лесби, – пробормотала Джослин себе под нос.

Возможно, остальные ее не услышали. Возможно, только сделали вид. Во всяком случае, я не могла пропустить эти слова мимо ушей.

– Что вы сказали, Джослин?

– Ничего, – пробормотала она и приложилась к банке сидра.

Прошло несколько мгновений, репортаж закончился призывом всем свидетелям обратиться в полицию.

– По-моему, ужасно, что на этих женщин напали, – продолжила я, – как вы думаете?

– Господи, – фыркнула Джослин, – не я же на них напала!

Затем она осушила банку и отправилась в кухню за новой. Едва она вышла из комнаты, Тео бросил на меня укоризненный взгляд, как будто это я сказала нечто неправильное.

В тот вечер я осознала вот что: когда мать парня и его девушка не сходятся во мнениях, он всегда встанет на сторону первой. Тео привык к ее выходкам – как к битому пикселю на экране, который перестаешь замечать.

После произошедшего я не пыталась вывести Джослин на чистую воду. Я вела себя безукоризненно вежливо, не давая ей ни единого повода ко мне прицепиться. И ей приходилось отчаянно бороться за малейший шанс, как скалолазу на идеально гладкой стене. В конце концов, думала я, она зайдет слишком далеко, и Тео увидит то, что видела я. А до тех пор я буду проводить с ней как можно меньше времени, чтобы понизить вероятность столкновения.

До сих пор все шло гладко.

Вернувшись на следующий вечер домой после встречи с бабушкой, Тео пребывал в удивительно приподнятом настроении. Он болтал со мной, пока я готовила ужин, рассказывал о симпатичной отдельной комнате Августы в доме престарелых, о милом персонале и о том, как хорошо за ней ухаживают. Я испытала облегчение от того, что все обернулось к лучшему. А затем он объявил, что хочет переехать в ее опустевший дом.

– Да? – Моя рука с ложкой брокколи застыла в воздухе по пути из кастрюли в тарелку.

– Ага. Мама говорит, мы можем въезжать хоть сейчас.

Я была у его бабушки всего раз, на празднике по случаю ее девяностолетия. Она жила в огромном строении с четырьмя спальнями и гигантским садом. Вероятно, оно стоило немалых денег, однако там царил жуткий беспорядок. Дом буквально разваливался на части, и за последние десятилетия его разве что несколько раз мазнули кисточкой. Уйдет куча времени и денег на то, чтобы его расчистить, подлатать и вновь сделать пригодным для жизни, и даже тогда он все еще будет в двух шагах от дома Джослин, что, в сущности, беспокоило меня больше всего.

– Я думала, тебе здесь нравится, – сказала я.

– Нравится, – подтвердил Тео, – но за бабушкин дом мы будем платить вдвое меньше.

– Твоей матери?

– Ну да.

Даже стоя спиной к Тео, я чувствовала его смятение: он пришел радостный, жаждая поделиться хорошей новостью, и ждал, что я тоже обрадуюсь.

– То есть она будет нашей хозяйкой?

– Получается, что так.

Я передала ему тарелку и, сев за стол, начала есть, очень неспешно, чтобы выиграть время и выбрать подходящую линию поведения: все, связанное с его матерью, представляло собой гребаное минное поле, а на этот раз дело осложняли обостренные эмоции и финансовый вопрос.

– Ты уверен, что затея хорошая?

– Почему нет?

– Ну, твоя мама… – Я замолчала, понимая, что нельзя называть ее чокнутой, и перефразировала: – Боюсь, она не вполне осознает все трудности, связанные со сдачей жилья.

– Она не идиотка, – огрызнулся Тео.

– Разумеется, нет! Просто… ей придется отвечать за порядок в доме и чинить сломанное, и, возможно, тебе будет неловко просить об этом собственную мать. Я лишь предупреждаю, что могут возникнуть сложности.

– Бабушка жила там, и все было прекрасно.

– Ну, вообще-то, она часто жаловалась на холод, – напомнила я, – и ей не нужно было то, что нужно нам. Там нет душа. Нет вайфая. Нет кабельного. К тому же в доме полно ее вещей. И других вещей.

Когда почти тридцать лет назад Джослин съехала из дома детства, она оставила свою комнату нетронутой: с одеждой в шкафу и застеленной кроватью. Ее братья тоже все бросили, да и после смерти дедушки никто не разбирал его вещи. Я сильно сомневалась, что теперь, когда съехала Августа, Джослин со всем этим наконец разберется: она не могла разгрести завалы барахла даже в собственном доме, в котором целая спальня была забита старыми тряпками, игрушками и стопками пыльных пожелтевших газет. Эта комната, как и поведение хозяйки, была одной из тех очевидных проблем, которые мы словно бы не замечали.

– Ты ужасная пессимистка, – сказал Тео.

– Нет, я реалистка.

– Ну, с реалистической точки зрения пора перестать тратить деньги на аренду. Надо начинать откладывать, если мы хотим что-то купить.

– Ты хочешь купить жилье? – спросила я. Оглядываясь назад, я вижу, что именно тогда меня понесло не в ту степь.

– Когда-нибудь, да.

– Со мной?

– Разумеется, с тобой. – Он засмеялся.

– И что потом?

– То есть?

– Что будет потом?

– Ну, – начал Тео, – я вроде как думал, что мы проживем всю жизнь вместе. Если ты не против.

– Ох.

Полагаю, в любых отношениях однажды полагаешь, что вы вместе надолго. Не уверена, в какой именно момент мы с Тео сделали это предположение, но внезапно стало ясно, что оно было сделано.

– Ладно, – сказала я.

Я согласилась осмотреть дом. Не более. Однако каким-то образом один осмотр обернулся тремя, и не успела я оглянуться, как мы уже решали, куда поставить письменный стол. Воодушевление Тео было заразительно, и он обрисовал столь заманчивую картинку будущей жизни, что невольно воодушевилась и я: в свободной комнате можно оставлять гостей на ночевку, в гостиной устраивать званые ужины, а летними вечерами прохлаждаться в саду.

Разумеется, никуда не делся щекотливый вопрос: Джослин. Впрочем, Тео заверил меня, что все уладит, и на четвертом и последнем осмотре к нам присоединилась его мать. Тео озвучил ей список требований. Она побухтела по поводу парочки пунктов, но в итоге согласилась удовлетворить все наши просьбы, – включая вайфай и душ с электронагревателем, – и хотя не могла забрать из дома весь хлам, обещала упаковать все по коробкам и сложить в двух ненужных спальнях, чтобы они нам не мешали. Она казалась нехарактерно деловитой и сговорчивой – даже обняла меня при прощании, – и я вновь поймала себя на сомнениях: была ли она такой уж ужасной раньше, или я слишком остро реагировала?

В метро по дороге домой Тео сказал, что он обсудил с матерью вопрос об уважении нашей частной жизни.

– И как? – спросила я.

– Она немного расстроилась, – признался он. – Но я объяснил, что она может приходить в гости, только не когда ей заблагорассудится. Нужно предупреждать заранее.

– И?

– Она согласилась. Со всем. И обещала позвонить сегодня сантехнику по поводу душа. А завтра разобраться с вайфаем.

– Ого! – отозвалась я. – Возможно, я ее недооценила.

– Думаю, вы просто не сразу сошлись, – сказал Тео, впервые признавая напряжение между нами. – Приятно видеть, как вы теперь ладите.

Какое-то время раздавался лишь грохот поезда, затем Тео вновь заговорил.

– Послушай, я знаю, что многое на тебя взваливаю, – выпалил он. – Ты и так ради меня переехала в другую страну и только-только обустроилась на новом месте, а теперь я заставляю тебя опять переезжать. Знаю, дом не совсем то, о чем ты мечтала. И да, с мамой бывает нелегко. Но потерпи полтора года. За полтора года мы накопим достаточную сумму для депозита на наш собственный дом, и тогда ты сможешь уволиться с работы и посвятить себя писательству. Ведь именно об этом ты мечтаешь. А я хочу тебе помочь.

Он так тараторил, что я едва поспевала за его мыслью.

– Тео, все хорошо, – сказала я, положив руку ему на колено.

Он взял мою руку в свою и заглянул мне в глаза с такой искренностью, что я ждала, когда он поспешит развеять напряжение шуткой.

– Я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю и ценю. Я люблю тебя так чертовски сильно, что… порой даже больно. Ужасно больно. При мысли, что я могу потерять тебя, кажется, будто кто-то давит на грудь. Ты способна меня уничтожить. Если захочешь. Прикончить к чертовой матери.

Он словно только сейчас это осознал, в данный момент.

– Иногда, – тихо сказала я, убирая волосы с его лица, – я люблю тебя так сильно, что хочется проломить тебе череп тупым предметом.

Он кивнул.

– Взаимно.

Мы оба откинулись на спинки сидений и с минуту молчали, пока поезд с шумом несся по туннелю. Когда мы выехали на поверхность, вагон залил дневной свет, и я повернулась к Тео.

– Полтора года, – сказала я, протягивая руку.

– Полтора года, – подтвердил он, пожимая ее.

В день переезда я стояла на пороге нашей пустой квартиры и рыдала. Никогда прежде мне не доводилось уезжать из дома, в котором хотелось остаться – чувство странное, как будто расстаешься с кем-то, кого все еще любишь.

Тео меня не торопил, однако снаружи нас ждал парень по имени Грегор с фургоном, забитым нашими вещами, и он брал почасовую плату. Прежде чем закрыть дверь в последний раз, Тео притянул меня к себе, и когда моя голова устроилась в ложбинке на его груди, заверил меня, что все будет хорошо. Также он держал мою руку всю дорогу до дома бабушки и даже взял на себя бремя поддерживать вежливую беседу с Грегором от моего имени, понимая, что мне не до болтовни.

Джослин ждала нас у входа. Она помогла Грегору задним ходом въехать на подъездную дорожку и сразу же принялась разгружать фургон. Я слышала, что она трудилась не покладая рук, подготавливая дом к нашему переезду, и мне не терпелось увидеть результаты ее трудов. Взяв у матери дубликаты ключей, Тео отпер дверь в наше новое жилище.

Войдя внутрь, я огляделась и почувствовала, как внутри все оборвалось: за месяц дом почти не изменился. Да, стало немного чище – кухню вымыли, а остальные комнаты пропылесосили, – но вещи бывших жильцов лежали на прежних местах. Куда ни падал взгляд, он натыкался на обломки чужой жизни: они покрывали все поверхности, вываливались из ящиков и шкафов. Дом был загроможден допотопной мебелью, наполовину изъеденной термитами, и хотя дверные косяки и плинтуса покрасили, нанятые Джослин халтурщики-мастера не зашкурили старую облупившуюся краску, а просто-напросто нанесли поверх нее новую. Они даже не потрудились отодвинуть мебель перед покраской; решишь что-нибудь переставить – обнаружишь сзади грязную стену.

Сосредоточиться не получалось. Мозг лихорадочно работал в поисках ответа: неужели я упустила какую-то информацию или что-то неправильно поняла? Чем же она занималась весь месяц?

Тео почувствовал мое смятение, положил руку мне на плечо и открыл было рот, но я его опередила.

– Отойду в туалет.

Мне требовалось побыть одной. Требовалось подумать.

Поднявшись наверх, я направилась прямиком к дальним спальням, куда должны были убрать весь хлам, и обнаружила в одной из них лишь небольшую башенку коробок: все, на что хватило Джослин. Старую кровать из комнаты Августы вынесли, чтобы освободить место для нашей собственной, но все прочие вещи лежали там же, где она их оставила, словно бабуля в любой момент может вернуться и ими воспользоваться. И в других комнатах по-прежнему хранились вещи давно покинувших их людей. Скорее усыпальница, нежели дом.

Мое дыхание стало учащаться. Руки похолодели и покрылись липким потом, а по спине поднималась горячая волна. Я так давно не испытывала ничего подобного, что одна лишь мысль о панической атаке могла швырнуть меня прямиком в ее объятия.

За моей спиной Тео взбежал по лестнице.

– Ты уже была в туалете? – спросил он встревоженно.

– Нет, а что?

– Прошу, не сердись.

– В чем дело?

– Она только сейчас мне сказала… – Не успел он закончить, как я бросилась в санузел.

В стене над ванной зияла дыра, в которой виднелись трубы.

– Где душ? – выдавила я из себя.

– Он еще не закончен.

– Да ладно! – не выдержала я.

– Не стоит злиться, – невозмутимо произнес Тео. И как ему удавалось сохранять спокойствие?

– Разве?

Мы вели диалог сердитым шепотом.

– Послушай, – начал Тео, – знаю, не все идеально…

– Не идеально?!

– Я тоже расстроен.

– Вот и хорошо, – сказала я, – есть от чего. Это чертовски расстраивает.

– Мы со всем разберемся. Обещаю. Но сейчас надо разгрузить фургон.

– Нет уж.

Я опустилась на край ванны, отчасти в знак протеста, отчасти потому что боялась грохнуться в обморок.

– Ангел, прошу…

– Не смей ко мне подлизываться!

– Ладно. – Тео присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Дыши. Прошу. Просто дыши.

Он начал глубоко дышать, словно напоминая мне, как это делается, и я заглядывала ему в глаза, пока наше дыхание не синхронизировалось.

– Вот, – произнес он очень нежно. – Хорошо. Очень хорошо.

Я молча кивнула.

– Так, я понимаю твое недовольство. И все же сейчас нам нужно занести коробки.

Мои глаза округлились, но он продолжил прежде, чем я успела заговорить.

– Не обязательно их распаковывать. Понимаешь, пошел дождь, и грузчикам надо уезжать. Так что давай все занесем, а потом решим, что делать. Вместе.

Разумно. Как бы мне ни хотелось сказать Джослин, чтобы она засунула эту гребаную усыпальницу себе в задницу, и свалить отсюда навсегда, план Тео был несколько более разумным.

Когда мы занесли все коробки, Тео усадил Джослин в гостиной и спросил, почему она солгала нам о том, что дом готов к заезду.

– Я же сказала, Теодор, душ установят через пару недель, – ответила она. – Этот парень взял деньги и пропал с концами.

И где она находит таких горе-мастеров?

– Ладно, – Тео начал потирать виски кончиками пальцев, – но проблема не только в душе, ты же понимаешь?

– В каком смысле? – спросила она с невинным видом – прямо гребаный агнец божий!

– В том смысле, что нам некуда положить наши вещи, мама. Дом забит до отказа. А вот это все куда?

Он обвел рукой комнату, указывая на десятки коробок. На кухне и в коридоре стояло еще больше.

– Откуда мне было знать, что у вас столько вещей? – возмущенно воскликнула она.

Тео посмотрел на меня. Я молчала. Прикусила язык в прямом и переносном смыслах.

– Естественно, у нас много вещей, – сказал он матери. – У нас была общая квартира. С кучей вещей. И, как правило, люди перевозят свои вещи, когда переезжают.

– Не умничай тут.

– Я не умничаю.

– Мне не нравится твой тон!

Тео глубоко вздохнул, прежде чем ответить. Поразительно, как ему удавалось оставаться спокойным: уже второй раз за день он вынужден сохранять хладнокровие ради эмоциональной женщины, и хотя в глубине души я считала свою злость вполне оправданной, при виде того, как ему приходится утихомиривать мать, я устыдилась недавней вспышки. В конце концов, в происходящем нет его вины.

– Мама, – продолжил он, – все довольно просто. Ты сказала, что подготовишь дом к нашему переезду. Сказала, что уберешь все вещи. И ты этого не сделала.

На ее глаза навернулись слезы. Я их заметила. Тео тоже.

– Ничего страшного, – поспешил сказать он. – Никто на тебя не сердится. Нам просто нужно решить, как со всем разобраться. Иначе, вероятно, придется искать другое место.

Вот оно. Наш единственный рычаг давления. Джослин моментально выпрямилась, ее взгляд впился в лицо сына. Она походила на ребенка, который испугался возможного наказания.

– Зачем ты так, Теодор? – укорила она сына, слезы уже полились у нее из глаз. – Ведь я старалась. Просто не справилась со всем одна. На прошлой неделе отвалился желоб, и я не знала, что делать.

– Черт побери, – пробормотал Тео.

Отчасти мне хотелось кинуться к ней и начать утешать. Однако гораздо больше мне хотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

У нее из носа уже текли сопли. Я отвернулась.

– Почему же ты не попросила о помощи? – вопрошал Тео. – Почему сказала мне, что все готово, если ничего не готово?

– Не знаю, – прорыдала она, вытирая нос рукавом. – Прости.

После этого с ней стало невозможно разговаривать. Она была безутешна. И хотя пострадавшей стороной являлись мы, успокаивали именно ее.

В конце концов Тео отвел ее домой. Когда он вернулся, я сидела на полу, уставившись на коробки. Я сочувствовала ему, угодившему между молотом и наковальней, и лишь поэтому не сказала: «Я же говорила!» А еще потому, что слишком устала для ссор. Тео встал в дверном проеме и посмотрел на меня сверху вниз.

– Проголодалась?

– Не очень.

– Надо поесть.

– Ладно.

– Пиццу?

– Ага.

Мы заказали пиццу и молча ее съели. Затем перетащили в гостиную наш матрас, я отыскала коробку с постельным бельем и приготовила нам ложе. Тео почти сразу отключился. Я же не спала полночи.

К тому времени, когда он проснулся в девять утра, я три часа как убиралась в спальне Августы. Шкафы и ящики опустели, а поверхности очистились, остался лишь толстый слой пыли и клочки чистого дерева тут и там в форме только что убранных предметов: расчески, шкатулки для драгоценностей, фарфорового горшка с давно почившим растением. Снизу послышалось шарканье, шелест вскрываемых коробок, затем раздался блаженный звук закипающего чайника и звон ложки о керамику. Когда Тео поднялся с двумя чашками чая, я с благодарностью взяла свою, и мы сели на подоконник, потягивая согревающую жидкость.

– Чай отдает Темзой, – сказала я.

– По мне чай как чай. – Он пожал плечами, а затем проговорил: – Я думал, ты не захочешь остаться.

– Я и не хочу. Но вчера ночью я несколько часов искала квартиру и ничего по сходной цене не нашла.

Когда я поднесла кружку ко рту, Тео заметил импровизированную повязку на моем указательном пальце: я вытирала пыль с полки, когда отломанный кусок дерева вонзился в мясо. Я вытащила все, что смогла, но под кожей наверняка еще что-то оставалось.

– Что произошло?

– Просто заноза.

Он кивнул, затем огляделся.

– Ты хорошо поработала. Я перенесу эти коробки в другую комнату, а потом помогу закончить уборку.

– Нет, – сказала я.

– Нет?

– Нет. Ты пойдешь к матери и возьмешь номера всех тех, кого она наняла для установки душа, или починки желоба, или настройки вайфая или всего того, что нужно сделать. А затем ты разберешься с ними сам.

– Хорошо, начальник, – сказал Тео с улыбкой. – А ты что будешь делать?

– Я буду убирать дом.

– Одна?

– Нет. Утром я позвонила маме. Она выехала в аэропорт еще до того, как мы закончили разговор. Так что она скоро приедет. Майя с Дарреном тоже в пути.

Тео уставился на меня круглыми глазами, и я не могла понять, зол он или благодарен. Вероятно, ему стыдно, что все увидят дом в таком состоянии или узнают о поведении его матери. В любом случае переживет: мне нужно подкрепление.

– Что я скажу маме? – спросил он.

– Мне все равно, что ты ей скажешь. Просто держи ее от меня подальше.

Майя привезла два огромных пакета, набитых чистящими средствами и тряпками. Чуть позже приехала мама с чемоданчиком, в котором лежала только удобная рабочая одежда и пара сверхпрочных резиновых перчаток. Майя всех обеспечила перчатками, но мама предпочла свои собственные. Эти двое сразу же поладили.

Мы трудились все выходные, и к вечеру воскресенья дом изменился до неузнаваемости: хлам уложили в коробки, которые убрали в гараж, Даррен докрасил плинтуса, я развесила наши картины в рамках, старую комнату Джослин превратили в уютную спальню для гостей, а комната Августы теперь стала нашей собственной. Я специально оставила фотографии семьи Тео, висящие по всему дому, а также всякие дорогие сердцу вещицы, вроде сервизов бабушки или кожаного кресла дедушки. Это кресло по-прежнему стояло в углу оранжереи, на любимом месте Джима, рядом с бюро из красного дерева с его записными книжками и древними журналами по садоводству. Помню, как я сидела на полу и, просматривая статью пятидесятилетней давности о нарциссах, решила зимой их высадить, чтобы весной зацвели. И с улыбкой поймала себя на том, что строю планы.

Выходные были подытожены поздним воскресным обедом, который Тео приготовил в знак благодарности, и когда мы впятером сели за стол, я поняла: наши старания не только восстановили дом физически, но и заполнили его ощущением домашнего уюта – такого, который создается не самим местом, а людьми в нем.

В понедельник утром мы с Тео отправились на работу и оставили мою маму отдыхать дома. Около трех она позвонила мне и первым делом сказала: «Все в порядке», что не предвещало ничего хорошего.

– Джослин пришла. И немного взбесилась.

– Из-за чего? – спросила я, искренне полагавшая, что Джослин придет в восторг от перемен в доме.

– Ой, не знаю, милая, она говорит нечто бессвязное. И, кажется, сильно навеселе.

– Господи Иисусе, – выдохнула я. – У тебя все в порядке?

– Ага. Просто огорошена, если честно.

Если даже моя собственная мама, которую мы часто называем Мерил Стрип из-за того, какие она умеет закатывать спектакли, огорошена выступлением Джослин, должно быть, та действительно слетела с катушек.

– Где она сейчас? – спросила я.

– Наверху. Роется в коробках. Твердит, что ее обокрали. Я сказала, что они все там, в целости и сохранности, но она не верит.

– Так. Я уже еду.

Наши матери встретились впервые, и меня охватил ужас. Я собиралась сразу же позвонить Тео, но, прежде чем успела набрать его номер, увидела, как он стремительно приближается к моему столу с быстро багровеющим лицом.

– Только что звонила мама, – сказал он.

– Ага, моя тоже.

К тому времени, как мы добрались домой, Джослин составила список всех вещей, которые, по ее мнению, были украдены. Чтобы развеять ее опасения, нам пришлось вытряхнуть все коробки, пока не отыскался каждый предмет. Разумеется, таким образом она лишь хотела вернуть контроль над нами, но мы не стали возражать. Затем она принялась нервно кружить по дому, молча подыскивая новую цель для нападок и то и дело бормоча себе под нос: «Все не так».

– Мы вернем все на место, когда съедем, – сказала я. – Это только временно.

Джослин смерила меня скептическим взглядом с ног до головы.

– Ты!.. Тебе обязательно надо было все менять?

– Мама, – вмешался Тео, – она не виновата. Я думал, тебе понравится, что в доме навели порядок.

– Она тебе не подходит, Теодор.

– Хватит! – отрезал Тео.

Но Джослин его не слушала, она уставилась на картины, которые я повесила.

– Я не разрешала это вешать. Сними их немедленно!

– Нет, – возразил Тео.

– Сними их! – закричала она.

– Лучше иди домой, мама. Я не могу разговаривать с тобой, когда ты в таком состоянии.

Без предупреждения Джослин кинулась к картине, чтобы ее снять, и оттолкнула вставшего на пути Тео. Он отступил и ударился ногой о стол.

– Я СКАЗАЛ, ИДИ ДОМОЙ! – заорал Тео.

– Я ДОМА! – взревела она, подобно капризному ребенку.

– Если ты не уйдешь, прямо сейчас, то уйду я. И никогда не вернусь.

И вот опять: страх потерять сына – единственное, что держало Джослин в узде. И пусть шантаж – в корне ненормальная тактика, она работала. Джослин отправилась домой, а на следующий день, когда Тео ее навестил, принялась рассыпаться в извинениях за свое поведение. Тео сказал, что мы останемся – мы слишком много трудились над домом, чтобы теперь уехать, – но пригрозил расторгнуть наше соглашение, если подобное повторится.

После произошедшего Джослин не лезла на рожон, и несколько месяцев в доме царил относительный мир. Наконец установили душ, а зияющую дыру в ванной заложили плиткой. Одна за другой проблемы решались, хотя постоянно возникали новые. Джослин велела нам самим за все платить, а потом выставить ей счет, на что мы согласились. Медленно, но верно мы обживались на новом месте.

Я оказалась права насчет занозы: через несколько недель после происшествия я по-прежнему чувствовала под кожей нечто инородное. Я перепробовала практически все народные средства, чтобы это вытащить: ковырялась в пальце иглой и пинцетом, обматывала его скотчем, который через полчаса отрывала, даже замачивала палец в соде. Ничего не помогало, заноза вошла глубоко. Я собиралась записаться к врачу, но все никак руки не доходили, пока палец не распух и не начал гноиться и Тео не потащил меня в больницу силком.

Мы прождали в травмпункте несколько часов – очевидно, моя проблема была не критической, – наконец меня отвели в маленькую смотровую, где врач разрезала мне палец и вытащила сантиметровую занозу.

– Поздравляю, – сухо сказала она, – у вас кусок дерева.

Она подняла его пинцетом, и мы наклонились, чтобы получше рассмотреть.

– Мать вашу, – выдохнула я и тут же поспешила извиниться за ругательство.

Врач только рассмеялась.

– Ничего, слыхали и похуже.

Она зашила палец и отправила меня домой с рецептом на антибиотики от инфекции и маленькой пробиркой с моей занозой, все еще покрытой кровью. Тео чуть не вырвало при виде нее.

С наступлением лета мы скосили все сорняки и заросли в саду и организовали себе маленький райский уголок. По выходным я сидела во внутреннем дворике и писала, а Тео, уютно устроившись в старом дедушкином кресле, читал газету от корки до корки. Иногда по вечерам мы приглашали друзей: ели, пили, играли в игры и вдыхали ароматный вечерний воздух. Какое-то время жизнь казалась почти нормальной.

Однако зима принесла с собой целый ворох новых проблем: трубы перемерзли и лопнули, требовалось перекопать сад, чтобы до них добраться. Вот только земля тоже перемерзла, и несколько недель мы просто ждали. Оконные рамы деформировались от времени, создавая огромные зазоры между деревом и стеклом, поэтому даже с раскаленными батареями дом никогда хорошо не прогревался. Было так холодно, что лежа ночью в постели я видела собственное дыхание. Я завесила все окна плотными шторами и залепила щели изоляционной лентой, но этого все равно было недостаточно.

Тео обратился к матери по поводу всех проблем, однако она вернулась к старому и отказывалась менять в доме что-либо еще. Я пыталась не вмешиваться и все-таки порой пилила Тео, требуя навести порядок, после чего он принимался пилить Джослин, та бросалась в слезы, ему приходилось ее утешать, и никакие дела не делались. Через какое-то время я вновь начинала пилить Тео, и все повторялось по новой, и опять, и опять, пока он не разозлился на нас обеих в равной степени.

Все чаще и чаще Джослин заявлялась без приглашения, пропахшая выпивкой и под каким-нибудь дурацким предлогом вроде просьбы одолжить пылесос или для того, чтобы вернуть блюдо для запекания. Однажды мы пришли домой и обнаружили ее на кухне. Она заявила, что видела, как в дом пытался проникнуть грабитель.

– Почему вы не вызвали полицию? – спросила я.

– Они бы не успели вовремя, – ответила Джослин.

Тео видел, что мать лжет, и все же чувствовал себя виноватым: она сменила тактику, как только поняла, что ее истерики ни к чему не приводят, и начала изображать своеобразную приторную покорность. Этот метод эмоциональной манипуляции, пусть и очевидный, на Тео действовал безотказно, и вскоре я поняла, что его злость на меня растет. В конце концов, если Джослин жертва, то кто-то должен быть злодеем. Наши отношения начали трещать по швам.

Я поймала себя на мысли о прошлом Рождестве: насколько же тогда все было идеально и умиротворенно. Я предложила Тео повторить празднование с друзьями, прекрасно, впрочем, осознавая, что былое волшебство воссоздать не получится. Уж очень хотелось напомнить Тео, как хорошо нам было и как хорошо может быть. Перво-наперво мы пригласили Майю и Даррена, затем Тео позвал Айзека, не подозревая, что я уже позвала Тринни и ее нового парня, поэтому во избежание неловкости мы пригласили еще парочку людей. И не успели мы оглянуться, как наш вечер с друзьями перерос в полноценную вечеринку.

Накануне мы нарядили елку и развесили повсюду украшения, а в день вечеринки испекли несколько подносов сладких пирожков и имбирного печенья. Я выложила угощения горкой на серебряные тарелки и посыпала сахарной пудрой, затем мы принялись за огромную кастрюлю глинтвейна. Дом выглядел и пах божественно. Мы с Тео вместе одевались в спальне, танцуя под рождественскую музыку, и к приходу первых гостей превратились в себя прежних.

– Какая красотища! – взвизгнула Тринни, снимая пальто. Ее парень Флобер согласно закивал.

Чуть позже прибыли Даррен с Майей, за ними последовали друзья с работы, затем несколько приятелей Тео с универа, включая Джемму – интересно, кто ее-то пригласил? Айзек заявился с опозданием, пьяный и без прекрасной молодой модели под рукой. Затем пришли мои друзья с писательских курсов. Все они принесли по бутылочке красного вина для глинтвейна, чему я весьма обрадовалась, поскольку наше уже заканчивалось.

Мы с Тео кружили по комнате, представляя гостей друг другу – было отрадно наблюдать за тем, как общаются люди из разных компаний, – и время от времени раздавали еду и разливали по бокалам напитки. Я заметила, что Тео выглядит немного напряженным, но каждый раз, когда пыталась с ним заговорить, одного из нас отвлекали. В какой-то момент я увидела его в саду, беседующего с Джеммой, которая над чем-то хохотала. Она игриво толкнула его в грудь и не убрала руку. Айзек заметил мой взгляд.

– Знаешь, раньше они спали! – прокричал он мне прямо на ухо.

– Я в курсе, спасибо.

– Очевидно, лучший секс в его жизни, – доба– вил он.

– Она также…

– Чокнутая стерва? – прервал Айзек. – Ага, все они такие, когда уже не нужны.

Я открыла рот и не сумела подобрать слов для ответа. Айзек выставил перед собой ладони и пожал плечами.

– Что вижу, то и говорю.

Я развернулась, чтобы уйти, и столкнулась с Тринни. Она заметила мой расстроенный вид и спросила:

– В чем дело? – Затем увидела Тео с Джеммой в саду, и Айзека у меня за спиной, после чего сложила два и два. – Что ты ей сказал? – требовательно спросила она. Несмотря на хрупкую комплекцию Тринни, ее голос звучит мощно. На нас даже начали оборачиваться.

– Сбросил парочку бомб правды, – ответил Айзек с омерзительной ухмылкой.

– Ты жалок!

– Эй, не я встречаюсь с крошечным фокусником!

Справедливости ради стоит отметить, что Флобер довольно невысокого роста и на вечеринку пришел в бордовом костюме с блестками. Ну и зовут его Флобер. Тем не менее он производил впечатление славного парня.

– А ты вообще ни с кем не встречаешься! – Тринни шагнула к Айзеку и злобно уставилась ему прямо в глаза. – Запрыгиваешь на все, что движется, и заявляешь, будто только этого и хочешь. Ты никого не любишь. И никто не любит тебя. Ты просто посмешище, Айзек. И это даже не смешно, а просто грустно.

В комнате повисла тишина, никто не шелохнулся. Айзек шагнул к Тринни, приблизившись к ней почти вплотную. Рядом со мной возник Тео.

– Все хорошо? – спросил он.

Айзек, ни на кого не глядя, вылетел из дома, хлопнув дверью.

Тео увел нас с Тринни на кухню для прояснения ситуации. Наш рассказ о поведении Айзека его потряс, однако только его: мы были взбешены, но не удивлены. Позже Тео отозвал меня в сторонку и заверил, что Джемма его совсем не интересует.

– Она мне мозг выносит к чертям собачьим. Не зря же мы никогда по-настоящему не встречались.

– Полагаю.

Я все еще сомневалась. Айзеку удалось запудрить мне мозги.

– Один ее смех может свести с ума кого угодно, – добавил Тео, и я улыбнулась. – Будто пулемет тарахтит.

Минут через двадцать я вышла на улицу, чтобы выкинуть пакет с пустыми бутылками в мусорку у дороги, и наткнулась на стоящего в одиночестве Айзека.

– Я думала, ты ушел, – сказала я.

– Прости, что разочаровал, – усмехнулся он, сердито вытирая лицо тыльной стороной ладони. Плакал?..

Я прислонилась к стене дома рядом с ним.

– Почему ты так сильно меня ненавидишь? – полюбопытствовала я. – Или это как в фильме «Реальная любовь»? И однажды ты заявишься ко мне со стопкой табличек и скажешь, что я само совершенство?

Айзек фыркнул.

– И на всех твоих видео на телефоне крупным планом изображена я? – продолжала я.

– Прошу, замолкни.

– Тогда в чем дело? Ты злишься, что я украла твоего друга?

Айзек промолчал.

– Злишься, что украла твоего напарника по пикапу?

По-прежнему тишина в ответ. Он просто пялился на меня со скучающим видом.

– Ты втайне влюблен в Тео! – воскликнула я, и Айзек закатил глаза. – Знаешь, если так, то ничего страшного.

– Твою ж мать! – рявкнул он. – Я не гей.

– Слушай, я понимаю, ты расстроен из-за Тринни… – начала я, и при упоминании ее имени на его лице промелькнула вина. Внезапно меня осенило. – О боже, ты все еще ее любишь!

– И что? – сказал он так быстро и колюче, что я едва не рассмеялась.

– Тогда почему бросил?

Он пожал плечами.

– Молодец! – похвалила я. – Так каков план? Будешь вести себя с ней как придурок, пока она снова тебя не полюбит?

– Она никогда меня не любила.

– Как странно, и почему? – съязвила я. Он просто уставился в землю. – Извини.

– Тебе разве не нужно вернуться на вечеринку? – спросил Айзек, не поднимая головы.

– Ага, – ответила я и шагнула к двери. – Поэтому ты не привел сегодня девушку, да? – бросила я через плечо. – Надеялся, что Тринни придет одна?

Айзек посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде столько искренности и ранимости, сколько никак не ожидала. В нем также проглядывал страх – настоящий, неприкрытый страх, и я вспомнила глаза Джослин, когда Тео угрожал съехать.

Тео однажды рассказал, что когда ему впервые предложили работу в Дублине – хорошо оплачиваемую должность бухгалтера в крупной компании, – Джослин презрительно сморщилась и советовала подождать чего-нибудь получше. Однако в то время разгорался экономический кризис, Тео уже почти год как окончил университет и все еще не мог никуда устроиться, поэтому, несмотря на совет матери, согласился на предложение. Она отказалась провожать его в аэропорт, сославшись на какие-то дела, а потом постоянно ему названивала – обычно поздно ночью и подшофе, – чтобы поплакаться о том, как ей одиноко. Такие разговоры полностью выбивали Тео из колеи, и я всеми силами пыталась его уверить, что он не виноват в состоянии матери.

Внезапно я осознала, что Джослин, как и в случае с той должностью, видит во мне не возможности для Тео процветать и быть счастливым, а видит нечто, угрожающее отнять у нее сына. При нашей первой встрече я была просто девушкой, с которой он встречался и которая пока не представляет опасности, но едва я переехала к нему в Лондон…

Айзек вел себя точно так же. Они оба мешали дорогим себе людям жить своей жизнью из страха быть брошенными, а когда подобная тактика не срабатывала, устраивали истерики, отчаянно желая добиться хоть какого-то внимания. Мне вдруг стало ужасно жаль их обоих.

– Не хочешь вернуться со мной в дом? – предложила я Айзеку. – И помириться с Тринни? Пусть у нее уже кто-то есть, вы еще можете дружить. То же самое касается и Тео.

– Ага, позже зайду, – ответил Айзек, но я понимала, что не зайдет.

Мы с Тео прибирались после вечеринки, когда я рассказала ему о разговоре с Айзеком и своем озарении по поводу него и Джослин.

– По-твоему, для мамы лучше, чтобы я был несчастлив с ней, чем счастлив без нее? – возму– тился он.

– Я не так сказала, – поправила я. – Просто теперь я понимаю ее лучше. Она напугана.

Тео призадумался над моими словами, затем плюхнулся на диван. Я заметила, что потираю место на пальце, где была заноза и где, как мне казалось, по-прежнему что-то осталось, прямо под кожей – теперь я так делала всякий раз, когда нервничала.

– Я боялся, что она сегодня придет, – признался наконец Тео и посмотрел на меня в ожидании моей реакции. Я села рядом и взяла его за руку. – Ведь это ненормально, да?

– Вряд ли меня можно назвать экспертом в области нормальных отношений между родителями и детьми.

Мы сидели в тишине, пока он теребил рукав рубашки, как ребенок. Мне редко доводилось видеть Тео с этой стороны, поэтому возникло желание заключить его в крепкие объятия и защитить от всего мира.

Наконец Тео заговорил вновь, задумчиво и серьезно:

– Ненормально бояться, что собственная мать решит зайти к тебе в гости, да?

– Да, милый, ненормально, – согласилась я.

Прошло еще несколько мгновений, прежде чем он опять подал голос:

– Нам нужно переезжать, да?

Я кивнула.

На поиски новой квартиры ушло почти два месяца. Она милая. Правда, не сравнится с нашей первой. Конечно, я не сказала Тео об этом прямо, но он наверняка угадал мои мысли.

Наше финансовое положение стало хуже, чем до переезда в дом: сэкономленные за прошедший год деньги за аренду почти все ушли на отопление зимой, и Джослин отказывается возвращать затраты на ремонт дома, поскольку мы уехали до истечения срока воображаемого договора. Ну и непонятно, каких трудов ей будет стоит привести дом в прежнее состояние. Мы предложили сделать все сами, но она вновь отказалась. Сказала, что нам нельзя доверять.

В довершение ко всему, из-за протечки в крыше пострадал диван, и нам пришлось раскошелиться на новый. Учитывая все это, плюс расходы на поиски нового места и очередной переезд, мы потеряли около двух тысяч фунтов. Я стараюсь не слишком много думать о деньгах, иначе возникает непреодолимое желание разрыдаться.

Впрочем, меня поддерживают Майя, мама и сестра Уна. А на прошлой неделе я даже ходила выпить кофе с Тринни и почти час плакалась ей в жилетку.

Тео не хочет обсуждать эту тему. Во всяком случае, со мной. Даррен говорит, что и с ним не говорит. Он также ни словом не обмолвился ни о доме, ни о деньгах, ни о матери, которую теперь почти перестал навещать. Когда она таки звонит, рыдая в трубку, ему требуется еще больше времени на то, чтобы прийти в себя. Мне становится все сложнее и сложнее выгребать его из-под завала ее проблем.

Тео стал больше работать и находит все новые способы отвлечься: в основном, бегает – занятие, полагаю, полезное, но теперь мы реже видимся. Оставалось надеяться, что он скоро преодолеет свою темную полосу и перестанет искать, чем заполнить каждую свободную минуту. И, дай бог, вновь начнет говорить со мной. Мы всегда могли поболтать обо всем на свете, а сейчас общаемся словно из-под палки.

В последние недели островком стабильности для меня является только писательство – единственное время, когда я чувствую себя в безопасности и у руля. Я с нетерпением жду наших еженедельных занятий. Истории льются из меня рекой, я едва поспеваю подставлять ведро. Иной раз я просыпаюсь посреди ночи и кидаюсь строчить. Порой за процессом меня застает солнце, и разум со скрипом возвращается в реальный мир, проведя так много времени в том, который только что родился. Думаю, там я счастливее.

Майя с Дарреном недавно съехались; по вполне понятным причинам мы теперь нечасто собираемся вчетвером. Мы с Тео были такими же, когда стали жить вместе и обустраивались в нашем гнездышке, подобно молодоженам. Я часто думаю о нашей первой квартире – о том, какими мы тогда были, какими стали сейчас, и, хотя с виду все по-прежнему, я чувствую в глубине нечто инородное – нечто, разъедающее наши отношения изнутри.

– Чуть левее, – кричит Тео.

Я двигаюсь влево.

– Нет, прости, влево от меня, от тебя вправо.

– Ясно! – восклицаю я и перемещаюсь вправо, продолжая удерживать позу: руки вытянуты, одна на высоте пупка, другая над головой.

– Малость назад.

Я опять подчиняюсь.

– Ага, хорошо, – говорит Тео, зажмурив один глаз, а другим смотря в камеру. – А теперь немного ниже.

Опускаю руки.

– Я сказал немного!

Ворчу и вновь поднимаю руки. Тео смеется.

– Сама же предложила!

Справедливости ради стоит отметить, что да, сама. Несколько недель назад мы валялись в обнимку на диване и смотрели «Мэри Поппинс», и когда она летела над Лондоном, сжимая свой фирменный зонтик, я упомянула, что никогда не видела Биг-Бен. Тео остановил фильм и выпрямился.

– То есть как никогда не видела Биг-Бен?

– Ну конечно я его видела. – Я указала на телевизор. – Вот он, прямо перед нами. Но я не видела Биг-Бен вживую.

Тео опустил голову в притворном стыде.

– Прости. Тут явно мой косяк.

Я рассмеялась.

– С чего бы?

– Ты живешь здесь уже почти четыре месяца, а я так и не показал тебе достопримечательности!

– Да уж, возмутительно! И какой из тебя после этого гид?

– Вообще-то из меня вышел бы отличный гид, – заявил Тео, только распаляя мое веселье.

– Да что ты?

– Ага! Я тебе докажу.

– Божечки! – воскликнула я, внезапно обрадовавшись. – Давай на денек станем типичными туристами? И будем везде ходить в жутких футболках с надписью «Я сердечко Лондон»?..

– Ага, – кивнул Тео, но я еще не закончила.

– И будем пить чай на полдник? И есть рыбу в кляре с картошкой фри? И фотографироваться так, будто держим достопримечательности в руке?

Тео сгреб меня в объятия и поцеловал, и не успела я опомниться, как мы уже занимались любовью на диване.

Этого в нашей жизни в последнее время вдоволь – то есть спонтанных занятий любовью, – и должна признать, что меня все устраивает. Если описать секс с Тео одним словом, то этим словом было бы «веселый». Нам правда весело! Мы болтаем и смеемся, не боимся говорить глупости или просить о том, чего нам хочется, или пробовать что-то новое. Вообще Тео гораздо более авантюрный, чем может показаться по его сдержанному виду и тонкому чувству юмора. Мы вместе смотрим порно и вместе читаем книги о сексе, а иногда ходим в магазин за «реквизитом» (так мы это называем). У нас теперь есть целая коробка реквизита, в которой собралась настоящая коллекция наручников, повязок на глаза, эрекционных колец и вибраторов. Если какой-то предмет обещает увеличить удовольствие мне или ему, мы готовы его опробовать, а в случае провала просто смеемся и забываем об этом. Недавно мы начали приобщать к делу продукты питания, что стало настоящим прорывом. Скажу только одно: если планируете использовать банан, не надо его сперва чистить.

Однажды вечером Тео вышел из кухни с банкой заварного крема, который затем намазал мне на грудь и слизал. И пусть простыню пришлось стирать, мы ни о чем не пожалели. Не поймите меня превратно, не все вращается вокруг заварного крема и эрекционных колец. Разумеется, бывает, когда мы прижимаемся друг к другу и лениво занимаемся любовью, даже не пожелав доброго утра и не почистив зубы. И бывает, когда мы слишком уставшие для секса, поэтому довольствуемся объятиями. Бывает также, что мы почти не разговариваем и с любовью заглядываем друг другу в глаза – полная противоположность порно. Бывает, нас одновременно накрывает оргазм, затем мы без сил падаем на кровать и засыпаем в обнимку, не обращая внимания на беспорядок, и пот, и влажное пятно под нами.

Секс с Тео неаккуратный, каким сексу и полагается быть. И самое прекрасное то, что я никогда не стесняюсь своей неаккуратности, никогда не стесняюсь звуков, которые издает мой организм, или жидкостей, которые он вырабатывает или же не вырабатывает. Если нужна смазка, мы используем смазку. Если у меня критические дни, мы расстилаем полотенце на кровать и все равно занимаемся делом. И мне хотелось бы думать, что благодаря мне Тео чувствует то же самое: что нет ничего слишком противного или странного, о чем даже нельзя заикнуться, и ни одна часть его тела или занятия любовью не вызывает во мне отвращения или неприятных ощущений.

У нас словно начался второй конфетно-букетный период: после отношений на расстоянии, а затем соседства с другом Тео мы наконец-то обзавелись собственным жильем, и я стараюсь выжать всю пользу из новообретенного уединения. Я никогда не была особенно громкой в постели, но в последнее время даю себе волю. Есть нечто невероятно раскрепощающее в том, чтобы озвучить свое пылкое удовольствия без страха быть услышанной. Правда, недавно до нас донеслись голоса наших соседей, которые тоже «дали себе волю», и мы осознали, насколько тонкие в доме стены. На днях я проходила мимо этой парочки по узкой лестнице, все вежливо улыбались и кивали, а я думала лишь об одном: «Вы знаете, как звучат мои оргазмы». Возможно, они думали о том же?

Помимо секса, я смакую и всякие мелочи бытовой жизни: как мы вместе валяемся на диване после долгого трудового дня, бегаем в магазин на углу за хлебом и молоком, заказываем пиццу, когда лень что-то готовить, болтаем допоздна после того, как погаснет свет, как я просыпаюсь каждое утро с уверенностью, что Тео будет лежать рядом.

Без сомнения, для некоторых все перечисленное кажется обыденным, но я всегда мечтала о такого рода обыденности: стабильная, спокойная жизнь, которая течет размеренно и без особых усилий. Никакого хаоса. Никакой неразберихи. Лишь простота и непринужденность. У нас с Тео, осмелюсь сказать, все хорошо. Я счастлива. И хотя это чувство приносит с собой совершенно новый вид тревоги – своего рода дурное предчувствие, когда наличие счастья лишь напоминает о том, что его могут с легкостью отнять, – в любом случае уж лучше радость с вкраплением страха, чем страх с вкраплением радости.

Сегодня мой день рождения. Утром меня разбудили запах жареного бекона и бульканье закипающего чайника – мой любимый вид будильника, – и вскоре мне подали завтрак в постель. Тео сиял, протягивая поднос, на краю которого лежал маленький сверток, завернутый в подарочную бумагу с британским флагом.

– Что это? – спросила я, разворачивая подарок. Белая футболка. Тео едва сдерживался, когда я ее расправляла и рассматривала принт: огромное сердце между словами «Я» и «Лондон». До меня начало доходить, и тут он распахнул свой халат, показывая такую же ужасную футболку. Затем ему пришлось убрать поднос с моих коленей, поскольку мой истеричный смех грозил пролить чай.

– Поверить не могу, что ты таки решился, – выдавила я.

– О, это только начало, – проворковал Тео, укладываясь рядом со мной. – Закидывай в себя завтрак поскорее. Нас ждет весьма богатый на события денек!

Нашей первой остановкой стало местечко у вокзала Ватерлоо: магазинчик, торгующий всяческими финтифлюшками в британской тематике.

– Так, – сказал Тео, разглядывая стенд с яркими кепками, – если хочешь стать туристкой, то нужно соответственно выглядеть.

– Принято, – ответила я, подыгрывая его притворной серьезности.

– Нам понадобится кепка, – вслух размышлял он, – и рюкзак. И, вероятно, поясная сумка, чтобы все видели, насколько ответственный ты турист.

– Разумеется.

Он поднял кепку с надписью «Боже, храни королеву».

– Чересчур?

Я округлила глаза.

– Пожалуй, да, – признал он, возвращая кепку на место и беря другую, с изображением медведя Паддингтона.

– Вот такой британец мне по душе! – одобрила я.

К тому времени, как мы добрались до кассы, в корзине лежали: рюкзак с надписью «Узбагойся и пей чай», поясная сумка в форме красного двухэтажного автобуса и огромная кружка с портретом Мэгги Тэтчер на психоделическом фоне.

– Это не для меня, – сказала я кассиру, испугавшись, что он примет меня за настоящую тэтчеристку.

Тео ухмыльнулся и покачал головой.

Вот так я и оказалась на Вестминстерском мосту в несуразном наряде, позируя Тео, который пытается сделать «одну из тех фотографий, где я словно держу в руках достопримечательность». Вокруг спешат по своим делам лондонцы, закатывают глаза и неодобрительно фыркают, обходя нас – похожих на парочку туристов, всецело занятых созданием шаблонного снимка с Биг-Беном на ладони.

– Она впервые в Лондоне, – говорит Тео одному особенно недовольному прохожему. – Ох уж эти туристы, верно? – бросает другому, и я смеюсь сквозь натянутую улыбку, чтобы ни в коем случае не испортить снимок.

Полагаю, в некотором роде я все еще здесь гостья, поскольку пока не полностью освоилась в Лондоне – ощущение такое, будто мое тело совершило это путешествие, а сердце немного задержалось. Это заметно в основном по моим словам и выражениям. Когда я говорю о мамином доме в Дублине, то называю его «домом», а здесь у меня «квартира» или просто «у нас». Иной раз просыпаясь по утрам, я не сразу понимаю, где нахожусь, а когда сильно устаю или мучаюсь от похмелья, воображение рисует мою кровать в Ирландии, прежде чем я осознанно меняю картинку.

Иногда я тоскую по дому, но затем чувствую себя глупо: ведь это просто другой клочок земли, очередная мешанина дорог и рек.

– Вот! Замри! – велит Тео, и я застываю на месте, широко улыбаясь в камеру.

Раздается щелчок, и фотография выкатывается из полароида. Я бегу к Тео, хихикая от восторга, мы прислоняемся к краю моста и смотрим, как медленно вращается Лондонский глаз, пока Тео трясет фотографию.

Наконец изображение проявляется.

– Получилось! – восклицает Тео.

– Точно! – соглашаюсь я. Снимок идеальный: ракурс, наряд, моя дурацкая улыбка туриста.

– Кстати, – говорит Тео, – Биг-Бен – это не название часов.

– Ага, знаю. Так называется колокол внутри.

– Нет. Это тоже распространенное заблуждение. Биг-Бен[17] – это на самом деле мужик, который построил часы.

– Да что ты? – улыбаюсь я. – Значит, старина Бен был довольно высоким парнем?

– С внушительными причиндалами, – говорит Тео с невозмутимым видом.

Я смеюсь и закатываю глаза – ужасная шутка!

– Что дальше? – спрашиваю.

Тео берет меня за руку и ведет через мост сначала к Вестминстерскому аббатству, а затем к Даунинг-стрит. Во время всей экскурсии он безостановочно извергает вымышленные исторические факты.

– Так, – говорит он, с умным видом потирая подбородок. – А здесь мы видим Даунинг-стрит, дом под номером десять, разумеется, принадлежащий графу Даунингу и построенный в тысяча шестьдесят шестом году в качестве свадебного подарка для его жены Пенелопы Даунинг.

– Ты будешь весь день этим заниматься или только на первых порах? – любопытствую я.

– Боюсь, что весь день.

– Круто!

Мы прогуливаемся по Сент-Джеймсскому парку, минуем озеро и продвигаемся к Букингемскому дворцу, где просим прохожего сфотографировать нас перед знаменитыми коваными воротами. Я делаю снимок на смартфон и отправляю маме, сестре и брату. В ответ получаю несколько разрозненную реакцию.

От мамы: «Прелестно. Ты захватила пальто?»

От Уны: «Что за хрень на тебе? Поясная сумка в виде автобуса?»

От Донала: «Покажи-ка старухе королевишне средний палец за меня, ладно? БРИТАНЦЫ ПРОЧЬ! САМОУПРАВЛЕНИЕ!»[18]

– Ё-мое, – говорит Тео, когда я читаю ему сообщения.

– Наш Донал – истый патриот, – объясняю я.

– Гнусный повстанец.

– Имперская подстилка! – парирую я чересчур громко, и на нас с круглыми глазами оглядывается пожилая дама.

– Она ирландка, – виновато пожимает плечами Тео.

Все еще посмеиваясь, мы направляемся к Грин-парку. Нам удается найти милое местечко под деревом, как раз когда начинает накрапывать дождик. Тео скидывает рюкзак на траву, и я впервые замечаю, какой он забитый.

– Что у тебя там?

– О, как вовремя ты спросила: я слегка проголодался.

Я с настороженной улыбкой наблюдаю, как Тео садится на корточки и расстегивает молнию на рюкзаке.

– Не подглядывай, – бросает он через плечо.

Усмехаясь, я прикрываю глаза рукой, а когда открываю, передо мной простирается бело-зеленый клетчатый плед, а там термос, две фарфоровые кружки с блюдцами, кувшин молока, разовые тарелки с канапе, сконы с изюмом, маленькие баночки джема и, самое невероятное, крошечная трехъярусная подставка для десертов, заваленная пирожными Баттенберг[19], кусками бисквита «Королева Виктория» и морковного торта.

– Полдник подан, мадам, – торжественно объявляет Тео.

У меня в прямом смысле пропадает дар речи – крайне редко случается, что мне в голову не приходит ни единого слова. Я просто опускаюсь рядом с Тео на колени и покрываю его лицо поцелуями.

– Спасибо, – наконец выговариваю. – Все выглядит потрясающе. Ты потрясающий.

Тео улыбается, обнимая меня за талию.

– Ты тоже потрясающая, ангел.

Я целую его в лоб напоследок, затем беру термос и откручиваю крышку.

– Чашечку чая? – спрашиваю.

– Конечно, спасибо!

Полчаса спустя, наевшись до отвала, я тем не менее приглядываюсь к последнему кусочку «Королевы Виктории».

– Вот бы на меня кто-нибудь смотрел так, как ты смотришь на торт, – вздыхает Тео.

– Размечтался, – говорю я, бесцеремонно запихивая весь ломтик в рот.

– Ого. А вообще даже как-то соблазнительно.

Я смеюсь с набитым ртом.

– Нет, правда, – невозмутимо продолжает Тео, – я немного завелся. Можешь повторить, пожалуйста? Только чуть медленнее.

Я легонько пихаю его в плечо, и он ложится на спину, ухмыляясь. Я опускаюсь рядом, и мы валяемся и болтаем о прошедшем дне, в ожидании, когда закончится дождь.

Мимо проходит семья с тремя сорванцами, один сидит на плечах отца и пинает бедного папашу так, будто едет верхом на лошади. Малыш машет нам ручкой, и Тео машет в ответ.

– Хочешь себе такого? – спрашиваю я.

– Вряд ли они его отдадут, милая, – говорит Тео. Я раздраженно фыркаю и поворачиваюсь к нему спиной. Смеясь над собственной глупой шуткой, он обнимает меня и утыкаясь холодным носом мне в шею. – Да, – все же отвечает на вопрос. – Когда-нибудь. – Затем: – А ты?

– Думаю, да.

– Из тебя вышла бы отличная мама, – говорит он, и во второй раз за день я совершенно не нахожу слов.

Едва из-за облаков вновь выглядывает солнышко, мы собираем вещи и бредем по Гайд-парку, затем возвращаемся к универмагу «Хэрродс», где минуем отделы ювелирных изделий и одежды и направляемся прямиком в «Королевство игрушек». Больше часа бродим по нескольким этажам, забитым фигурками лего, паровозиками, плюшевыми мишками, жонглерами и фокусниками, и я невольно представляю, как мы с Тео гуляем с нашими детьми по городу и магазинам игрушек. Как ни странно, воображаемая картинка не вызывает никакого страха. Напротив, она успокаивает.

Когда мы выходим на улицу, уже опускаются сумерки. Тео лезет в рюкзак и достает два билета на «Отверженных».

– Да ну! – Я округляю глаза. – Быть не может! Серьезно?

Он молча улыбается, вновь берет меня за руку и ведет через весь Мейфэр мимо ярко освещенных и неприлично дорогих магазинов до площади Пикадилли. На углу уличный музыкант играет «Hallelujah», и, хотя времени в обрез, мы останавливаемся ненадолго, чтобы послушать, затем кидаемся дальше по Шафтсбери-авеню к театру Сондхейма, где как раз успеваем занять свои места. Мне становится неловко из-за глупой футболки, и тут Тео выуживает из своего рюкзака свитер и протягивает мне.

Каждый раз я думаю, что день подошел к концу – после пикника, после прогулки, после магазина игрушек, а теперь и после спектакля. Мне не удается вспомнить столь же счастливого дня рождения: когда обо мне так заботились и я чувствовала себя такой обласканной, такой любимой. Мы выходим из театра, и я уже готова завершить день, поэтому машинально иду к ближайшей станции метро, однако Тео тянет меня в другом направлении, объясняя, что хочет отвести меня в еще одно место.

– Как твой гид, – говорит он, – я не могу позволить тебе провести день в Лондоне, не отведав настоящего британского блюда.

И вот, несмотря на полные с полдника желудки, мы идем в «Поппис» в Сохо и заказываем две порции трески в кляре с картошкой фри. В ресторане довольно оживленно, поэтому мы направляемся к Южному берегу и едим на скамейке с видом на реку.

– Как тебе «Отверженные»? – спрашиваю я.

– Немного депрессивно.

– Ага. Впрочем, на это намекает само название.

– Справедливо.

– Наверное, в следующий раз стоит пойти на «В целом все нормально» или на «Все удается, несмотря на обстоятельства».

– Здорово, – кивает он с усмешкой.

Когда мы доедаем ужин, Тео вновь берется за молнию на своем рюкзаке.

– Теперь-то что? – шучу я, и он улыбается, хотя и выглядит смущенным.

– Хочу подарить тебе еще одну вещицу, – говорит Тео. – Вообще я нашел ее довольно давно, но ждал подходящего времени.

Я совершенно без понятия, о чем речь. Вполне возможно, он приготовил очередную глупую шутку.

С этими словами Тео засовывает руку в рюкзак, достает плоский квадратик около десяти дюймов, завернутый в ту же бумагу, что и футболка, и протягивает его мне. Он тяжелее, чем я ожидала. Я осторожно убираю бумагу и внутри оказывается фотография в витиеватой позолоченной рамке. Собственно, не фотография, а карта. Бумага старая и пожелтевшая, а чернила несколько выцвели, так что я не сразу понимаю, что держу в руках. А едва понимаю, как глаза застилают слезы и вскоре уже быстро катятся по щекам.

Это старинная карта Дублина.

– Тео…

Я провожу пальцем по реке Лиффи, мимо всех ее мостиков, к устью в Дублинском заливе. Меня переполняют чувства.

– Думал, можно повесить ее в гостиной, – говорит Тео, и меня вновь накрывает.

– Спасибо, – бормочу сквозь слезы. – Спасибо большое.

– С днем рождения, ангел. – Впервые с нашего знакомства Тео тоже начинает плакать. Затем мы целуемся – губами жирными от картошки, – заключаем друг друга в объятия и долго-долго не отпускаем. – Ну, – наконец произносит он, – идем домой.

Я вся в маму. Уж не знаю, хорошо это или плохо. Когда мне грустно, меня тянет к воде. Мне всегда холодно (за исключением тех случаев, когда жарко). Я не могу пить молоко из чашки и есть суп десертной ложкой. Вождение дарит мне ощущение свободы. Мне идет розовый. От мороженого у меня несварение. На коже легко появляются синяки. Я никогда не беру первый номер, который предлагают в отеле. И я не могу лечь в незаправленную постель. Когда Тео оставался у меня в прошлый раз, в полночь я заправляла кровать, и он спросил, зачем я это делаю, если сразу лягу спать. Я застыла с одеялом в руках и сумела ответить лишь: «Надо». На следующий день я поведала об этом маме, и она сказала: «Это от меня».

Я также пронизана тревогой и отравлена депрессией, и мысль, что когда-нибудь меня не станет, иногда приносит покой. Интересно, это я тоже унаследовала от нее?

Однажды мама отправилась на пляж с бутылкой бренди, коробкой таблеток и с намерением никогда не возвращаться. Мне тогда было семь. Она оставила меня дома с отцом, сестрой и братом.

Я часто думаю о том дне. Интересно, где она припарковалась, как были уложены ее волосы, плакала ли она? Я представляю все происходящее с разных ракурсов: иногда с кромки воды, иногда с дюн позади машины, иногда с точки зрения птицы, пролетающей по небу, временами я сижу на заднем сиденье, но наблюдаю за всем со стороны, не в состоянии что-либо изменить.

В конце концов мысль о том, что дети отданы на милость мужа-тирана – из-за которого она, собственно, и хотела покончить с жизнью, – заставила ее передумать. Мама выпила бренди и поехала домой, а год спустя подала на него в суд, требуя судебного запрета на приближение к нашей семье.

Сегодня я поехала на пляж – тот самый, на который много лет назад приезжала мама, – и припарковалась на песке. Передо мной простирается серо-зеленое море, его мелкие волны колышутся, подобно складкам на бесконечной льняной юбке, и я стою здесь, как испуганный ребенок, цепляясь за подол.

Вдалеке у Дублинского залива виднеются трубы, похожие на часовых. Прямо над ними взлетает стая канадских казарок, как маленькие коричневые буквы «М» на фоне пасмурного неба; они одновременно поворачиваются и пикируют, не меняя строя. Я долго наблюдаю за ними, поражаясь тому, как им это удается.

Я выросла вблизи моря, в десяти минутах езды от пляжа, прямо на Килбаррак-роуд. Слева полуостров Хоут-Хед, справа Булл-Айленд и насыпь, где я училась водить на своей маленькой красной «тойоте». Сегодня я вывела ее на выгул последний раз.

«Тойоту» у меня покупает молодая девушка из Саттона[20] по имени Нив. Она пришла неделю назад и встала на подъездной дорожке, глубоко засунув руки в карманы и рассматривая машину так, словно та была неким огромным непредсказуемым зверем.

– Ты хорошо разбираешься в автомобилях? – спросила я.

– Нет, – ответила она. – На следующей неделе начну учиться вождению.

Я кивнула.

– Папа считает, что «тойота» безопасная, поэтому… – Она не договорила и нервно заправила за ухо рыжую прядь волос.

– Хочешь сесть за руль?

Кивнув, Нив с притворной уверенностью села на водительское сиденье, подобно ребенку, примеряющему мамины туфли. Я села рядом с ней и не удержалась от улыбки при виде того, как девочка беспокойно ерзает за рулем, сложив бледные костлявые руки на коленях, боясь к чему-либо прикоснуться.

– Все хорошо, – сказала я, – она не кусается.

Улыбнувшись, Нив осторожно положила руки на руль.

– У вас возникали проблемы? – спросила она.

– Множество. Но не из-за машины.

Моя шутка вызвала у Нив смех. Она немного расслабилась и начала возиться с зеркалом заднего вида, разглядывая себя и проводя пальцем по веснушчатой щеке.

– Почему вы ее продаете? Извините, что спрашиваю.

– Все нормально. Я переезжаю в Лондон на следующей неделе.

– Божечки! Повезло вам! Я хочу туда переехать после школы, но папа говорит, что нужно сперва получить диплом здесь. Думаю, он машиной хочет меня подкупить.

– Справедливая сделка, – сказала я, улыбаясь. Она улыбнулась в ответ. – Куда хочешь поступать?

– На медсестру в ГУД[21].

– Я закончила ГУД, – сказала я.

– Да ладно!

Она рассеянно щелкала поворотник вверх и вниз.

– С ума сойти. Вам там понравилось? Все мои друзья собираются поступать в УКД[22].

– Все будет отлично. Ты заведешь множество новых друзей.

– Да?

– Да.

Нив решила купить машину, даже не опробовав ее. Думаю, ей больше всего понравился цвет. И наша беседа. Я предложила ей прислать отца проверить покупку на всякий случай, поэтому на следующий день на моем пороге появился Колм, непримечательный мужчина с редеющими волосами и красным лицом. Он стоял, засунув руки в карманы, как и Нив, а при разговоре слегка наклонялся вперед, словно постоянно извиняясь.

Мы несколько раз проехались по кварталу и немного поговорили о Нив – единственном, что нас связывало. Мама девочки ни разу не упоминалась, поэтому я сочла, что отец с дочерью живут одни – понятно, почему он так не хочет ее отпускать.

– Нив говорила, вы уезжаете в Большой город, – сказал Колм, останавливая машину у моего дома.

– Верно.

– Ну и правильно. Надо ехать туда, где есть работа.

Я не ищу работу – у меня и здесь есть отличное место, – но отчего-то язык не повернулся признаться, что на самом деле я бегу за парнем.

– Я тоже там жил, – продолжал он, – в восьмидесятых. До беспорядков.

– Вам понравилось? – спросила я.

– Понравилось.

– Тем не менее вы вернулись.

– Соскучился по горизонту, – сказал он без намека на иронию или смущение, и у меня перехватило дыхание.

Раньше я никогда не задумывалась о горизонте. Он… всегда был.

Теперь же я смотрю сквозь забрызганное дождем ветровое стекло на эту сизую линию и представляю себе жизнь в месте, где со всех сторон обзор закрывают здания; месте, где горизонт не просто в конце дороги. И сейчас, на этом пляже, такая жизнь кажется почти немыслимой.

Я опускаю окна, и в лицо ударяет порыв восхитительного соленого воздуха. Невольно я глубоко вдыхаю, отчаянно пытаясь вобрать его в легкие и увезти с собой. Неподалеку волны размеренно набегают на гальку и отступают; я закрываю глаза, смакуя звук бесконечных приливов и отливов.

Внезапно в памяти всплывает сегодняшний сон: я пыталась собрать океан в банки. Бегала вдоль береговой линии с банкой в одной руке и крышкой в другой, черпая и закручивая, черпая и закручивая. Заполненные банки складывала в высокие башни на песке. Но банок всегда не хватало.

Я проснулась под голос матери, проникающий в окно вместе с утренним светом. Даже не глядя, я представила, как она стоит, прислонившись к столбу, и болтает с соседями. Слова звучали приглушенно, а вот интонации каждого предложения были знакомы до предсказуемости, как некая любимая мелодия. Я перевернулась на бок и задремала, а потом мама постучала в дверь.

– Пора вставать, – сказала она, – весь день проспишь.

– Это что, вызов? – пробормотала я в подушку.

Улыбнувшись, мама покачала головой и поставила чашку чая на мою прикроватную тумбочку – предварительно положив подставку, – затем отдернула шторы, объявив, какой сегодня прекрасный день, и перечислила все предстоящие дела. После чего вышла из комнаты, нарочно оставив дверь широко распахнутой.

Ни одна из нас не упомянула о важности дня – моего последнего полноценного дня в Ирландии, – и ни одна не удостоила и взглядом два стоящих прямо за дверью огромных чемодана, вестников моего неминуемого отъезда. Когда она протиснулась мимо них, я вспомнила день, когда ушел мой отец: у дверей стояли башенки коробок, и мама точно так же протиснулась мимо них после того, как уложила меня в постель.

Утром папы уже не было в доме, как и коробок, а также телевизора, тостера и обширной коллекции пластинок, которая занимала огромный сервант в гостиной. На стенах появились бледные прямоугольники – там, где некогда висели картины, – а в саду маслянистое пятно отмечало место, где прежде стояла его машина. Половина дома пропала. Еще неделями мы тянулись за вещами, которых уже не было на месте: утюг, будильник, аптечка скорой помощи. Кто вообще забирает с собой аптечку скорой помощи?

Не знаю, чего именно я ожидала с его уходом. Возможно, множество прочитанных на ночь сказок убедили меня в том, что кошмар заканчивается с ис– чезновением чудовища. Однако все оказалось иначе. В отсутствие отца определенный страх сменился неопределенным спокойствием и дом окутало тихое, медленно подкрадывающееся опасение. Мы осторожно брели по нашей новообретенной свободе, не решаясь полностью принять то, что мы в безопасности, и угроза действительно ушла с концами. Такое бывает, когда теряешь из виду паука.

Начинается прилив, волны облизывают песок прямо перед машиной. Я завожу двигатель, немного подаю назад и вновь выключаю двигатель, выигрывая себе больше времени.

На край горизонта опустились сумерки – словно чернила погрузились на дно стакана, и в обоих направлениях в бесконечность уходит линия насыщенного фиолетового цвета. Все любители пикников и собачники разошлись, а на песке собралась стая чаек, шумно выискивающих объедки. Их горлопанство на удивление расслабляет, поэтому я продолжаю сидеть и слушать. Однако вода неумолимо приближается, и в конце концов мне остается лишь еще несколько раз глубоко вдохнуть драгоценный морской воздух, поднять окна и медленно выехать обратно на дорогу.

Телефон оживает, когда я достигаю насыпи. Звонит сестра Уна. Едва я отвечаю, ее голос разносится из динамиков по всей машине.

– Ну что, – говорит она, – собралась?

– Думаю, да, – отвечаю я, поворачивая направо на дорогу, ведущую к дому.

– Ты за рулем? – Вероятно, до нее доносится тиканье поворотника.

– Я была на пляже.

– Ох, черт. – Уна сочувственно растягивает слова. – Все в порядке?

– Да, – только и получается выдавить мне. В уголках глаз собираются слезы.

– Ты будешь по нему скучать…

– Буду.

Короткое молчание. Мы одновременно вдыхаем и выдыхаем.

– Как мама? – спрашивает сестра, и я сухо смеюсь. – Прости. Глупый вопрос, – признает она.

– Мы не обсуждаем переезд напрямую, естественно. Она просто сбрасывает на меня гигантские эмоциональные бомбы и ждет, что я с ними справлюсь.

– Мама? В самом деле? На нее не похоже, – иронизирует Уна.

– Я с ума сойду! – выпаливаю я. – Она то и дело задумчиво устремляет взгляд вдаль, как некий лирический герой. Все у нее «последнее то» да «последнее это». Можно подумать, я при смерти! Когда я сегодня выходила из дома, она, печально поникнув, смотрела, как я надеваю пальто. «Последняя поездка на пляж, прежде чем она уедет навсегда». Вот тебе крест, Уна: обо мне в третьем лице!.. За мной словно следует некий драматический рассказчик, и он задался целью напоминать обо всей той хрени, о которой я пытаюсь не думать. Как будто это она навсегда покидает родину!

Хохот Уны на другом конце провода рассеивает мой гнев, остается лишь горькое веселье. Так мы с сестрой переживаем трудности: превращаем их в комедию. Ведь если получится рассмеяться, тогда, возможно, удастся не заплакать.

Уна – первый ребенок и на тринадцать лет старше меня. Она уже выросла и жила отдельно, когда ушел папа, но потом мама совсем расклеилась, и сестра на некоторое время вернулась домой, чтобы присматривать за мной и Доналом.

Не помню подробностей срыва; помню только, что мама целую вечность лежала в постели с задернутыми шторами. Она перестала ходить на работу – с позиции ребенка, самый явный показатель неполадок в семье. Мама – глава компании по дизайну интерьеров, которую сама и основала – ее четвертый ребенок, говорили мы. Многие годы я наблюдала за тем, как она с трудом встает с постели и плетется на работу несмотря на простуду, грипп, разбитое сердце и даже гистерэктомию. Но тогда ей не хватило сил, поэтому ее сестре пришлось взять дело на себя, чтобы удержать его на плаву.

Насколько я могла судить, мама также перестала есть. К ней в комнату приносили подносы с едой, а несколько часов спустя нетронутыми забирали. Однажды вечером я увидела через щель в двери, как она раздевается, и пришла в ужас от ее вида. Помню острые выступы тазовых косточек и перекаты ребер под кожей. Уна поймала меня за подглядыванием и спешно закрыла дверь. Позже она сказала мне, что мама болеет, но скоро поправится.

Сестра не солгала: несколько месяцев спустя, подпитываемая страхом и непоколебимой решимостью, мама удивительным образом сама себя воскресила. На дрожащих ногах, как новорожденный олененок, она вновь вышла в мир, приступила к работе, завела новых друзей и вернулась к материнским обязанностям. А также занялась теннисом и полностью сменила гардероб. В доме часто раздавалось слово «процветать».

По сей день мне не вполне понятно, как ей это удалось. Если спросить ее сейчас, она скажет «пришлось».

Уна жила с нами еще два года, играя роль то ли сестры, то ли суррогатной матери. Она спала в моей комнате, и каждую ночь мы болтали о прошедшем дне, пока она снимала макияж и готовилась ко сну. Иногда мы вместе засыпали – она обнимала меня со спины, как свое дитя, – а утром вставала и уходила на работу еще до того, как у меня звенел будильник.

Днем я первой приходила домой из школы, за мной следовал Донал, который работал в местной библиотеке. Каждый будний день в пять часов мы вместе смотрели «Звездный путь» и по очереди готовили чай во время рекламных пауз. После многих лет практики мы с точностью определяли время каждого похода на кухню. По вечерам Донал помогал мне с домашним заданием. Я была дико дотошной в этом плане – отчаянно жаждая быть правой и заслужить похвалу, – и любила все школьные предметы, кроме алгебры, которую в детстве ненавидела, поскольку не видела бытового применения таким явлениям, как, например, дифференциалы. Я не знала и знать не желала, чему равен x, и меня возмущали требования его найти. Учителей раздражала моя потребность знать все на свете «почему». В математике нет «почему», говорили мне: понятия просто существуют.

Вот биология смысл имела. Все объяснялось либо эволюцией, либо внешними факторами. Даже органы, которые нам больше не нужны, даже такие плохие явления, как смерть, болезни и психические расстройства, – везде вы найдете практическое, обоснованное «почему», если достаточно глубоко копнуть.

Английский был любимым предметом Донала; и быстро стал моим тоже. Рассказы, пьесы и стихи позволяли сбежать из собственной головы и на время поселиться в чужой. Некоторые из изучаемых писателей были мрачными и депрессивными – например, бедняжка Сильвия Плат, в которую я, разумеется, мгновенно влюбилась, – но, по крайней мере, то была их депрессия, а не моя: я в любой момент могла закрыть книгу и оставить все плохое там, между страницами.

Раз в месяц учитель английского давал задание написать сочинение-рассуждение по случайной фразе или теме. Я с радостью хваталась за возможность создать что-то свое, удалялась в свою комнату и яростно строчила часами напролет, останавливаясь только для того, чтобы стряхнуть затекшее запястье. Донал заметил мои наклонности и записал меня на курсы художественного письма в библиотеке, а потом каждую среду задерживался после смены, чтобы проводить меня домой, и приносил новую книгу.

Субботние вечера отводились для нас с мамой: когда остальные шли на дискотеку или в пабы, мы ходили в супермаркет и покупали готовую пиццу, затем возвращались домой и смотрели семейные передачи, после чего выключали телик и немного болтали. Меня укладывали в кровать к полуночи, но я не засыпала, пока брат с сестрой не возвращались домой, целые и невредимые, о чем говорили знакомое позвякивание ключа в замке и суета на кухне в поисках остатков пиццы. Когда дом со всеми своими обитателями вновь погружался в тишину, я наконец проваливалась в сон. По сей день мне сложно засыпать, если я жду чьего-то возвращения: словно в глубине души не верю, что все, кто уходят, рано или поздно возвращаются.

По воскресеньям наше семейство набивалось в жестяную банку на колесах – машину Донала, – и он отвозил нас в салон проката видеокассет. Мы никогда не сходились во вкусах, поэтому неизбежно приезжали домой с разношерстным набором фильмов – от «Красотки» до «Терминатора» и «Окна во двор»[23].

Привычки и рутина стали своеобразным спасательным жилетом, который можно надеть, когда жизнь кажется зыбкой, – какой она кажется часто. Пусть отец и был ужасным человеком, я приспособилась к его присутствию. В маленьком растущем мозгу создались новые нейронные связи, подобно строительным лесам защищавшие мое сознание, вот только леса так и не исчезли: не успели, поскольку на месте специфического отцовского хаоса – громкого и жестокого – возникло нечто более тихое и коварное: мать, которая хотела как лучше и которая пыталась дать мне все возможное, только не углядела, что всего возможного было слишком много. Грани между родителем и ребенком размыло, и вкупе со всей материнской любовью, заботой и самопожертвованием я получила ее скорбь, отчаяние, страх – и ложную уверенность в том, что именно мне полагается все это исправить.

Таким вот образом с лучшими годами детства, проведенными в режиме выживания, изначально временная мера для преодоления трудностей стала моим способом справляться с повседневной жизнью: постоянно быть настороже, подавлять чувства и всегда, всегда строить планы. По сей день у меня в голове работает поврежденная система безопасности, которая бьет тревогу и включает режим «бей или беги» при малейшем намеке на угрозу. Я словно живу в одной комнате с тигром, но каким-то образом терплю его присутствие до тех пор, пока все остальное под контролем.

Уна понимает. Она знает, почему в моем шкафу все разложено по цветам, а на кухне всегда идеальная чистота. Знает, почему мои книги расставлены в алфавитном порядке, почему мне нужно прояснить маршрут перед выездом, почему я паникую, когда домашние не приходят домой вовремя, и почему, если падает одна кость домино, то рушится все строение. Привычки и рутина. Они приструняют тигра.

Уна болтает со мной всю дорогу домой, рассказывая о работе, семье и предстоящем отпуске в Греции. Она занимает время, составляет мне компанию.

Я сворачиваю на свою родную улицу и проезжаю мимо поля, где провела огромную часть детства, гоняя мяч или сидя с друзьями в кругу и болтая о всякой чепухе. Мы пережили подростковый возраст, кое-как справились с половым созреванием – стайка несуразной, атакованной гормонами детворы, без единого представления о том, что нас ждет. На этом самом поле случился мой первый поцелуй – с мальчиком по имени Алан Мерфи: неумелые языки и громкие клацанья зубов. Я содрогаюсь при одном воспоминании.

– Как поживают Мерфи с нашей улицы? – спрашиваю почти про себя.

– Понятия не имею, – отмахивается Уна. – Вроде кого-то там за что-то посадили.

Когда я уже на подъездной дорожке, Уна начинает перечислять вещи, которые мне могут понадобиться, – зубная щетка, фен, теплое пальто – и спрашивает, упаковала ли я их.

– Я уезжаю из страны, Уна. Я упаковала все.

– Ну да, – говорит она, словно до нее только сейчас дошло. – Черт!

Несколько минут я сижу, уставившись на дом. Мне слышно, как на другом конце провода думает Уна.

– Послушай, – произносит она наконец, – будь помягче с мамой, ладно? Знаю, она ненормальная, но… – Уна замолкает.

– Но что?

– Ты – ее малышка. Ты – все, что у нее осталось.

– Черт возьми, Уна! – восклицаю я, посмеиваясь в попытке обратить все в шутку.

На этот раз Уна не смеется.

– Я серьезно. Она сделала все, что в ее силах.

Я смотрю вперед, на дом, на входную дверь, которую мама прошлой весной покрасила в синий цвет – не совсем тот оттенок, на который рассчитывала, – и кашпо с желтыми цветами, повешенные, чтобы «оживить вид». Шторы в комнатах наполовину задернуты, а на крыльце горит свет. Она всегда оставляет его включенным до моего возвращения.

– Знаю, – говорю я.

Я вхожу в дом и бросаю пальто на перила. В воздухе царит насыщенный аромат готовящегося рагу, и на моем лице расплывается улыбка. Я направляюсь прямиком в кухню, где на плите стоит огромный сотейник с бурлящей коричневой жидкостью. Кусочки моркови, сельдерея и картофеля бодро пляшут на поверхности. Рядом с плитой на столешнице остывает буханка хрустящего хлеба.

Из сотейника поднимается пар, а сверху поблескивает серебристая ручка половника. Внезапно в памяти всплывают слова некогда наполовину заученного стиха Шеймуса Хини, где он сравнивает любовь с жестяным черпаком, оставленным в кастрюле. Кажется, стих назывался «Солнечный свет». Он всегда напоминал мне о бабушке, стоящей в припорошенном мукой фартуке у окна или сидящей у камина, «широко расставив колени, с побелевшими ногтями и голенями в пятнах». А теперь оно также вызывает мысли о маме.

Я обожала этот стих – обожала его звучание: то, как сочные, теплые слова скользят по языку, подобно сиропу. Помню, как стояла у доски в душном классе, одетая в унылую серую форму, и декламировала этот стих из сборника, крепко зажатого в руках. «Было солнечное отсутствие», – начинался он, но никогда прежде я не понимала первой строки. Интересно, думала я, чего не хватает в сцене, которая словно переполнена светом и любовью?

Сейчас я наконец понимаю: отсутствует сама сцена. Она уже наступила, прошла и превратилась в воспоминание. Она существует вне времени, как будто происходит в настоящем, но уже является частью прошлого, и именно осознание будущего отсутствия делает любовь поэта к описываемой женщине, которая печет ему пирожки теплым летним днем, такой изумительно горько-сладкой.

– Вот ты где, – произносит мама, появляясь в дверном проеме позади меня. – Как пляж?

– Хорошо.

Мне хочется так много всего сказать.

Например, что мне будет его не хватать. Не хватать чаек и песка. Будет не хватать чипсов «Тайто» и чая «Лайонс», рыбы с картошкой фри у «Макарис» и багетов с куриным филе из супермаркета «Спар». Мне будет не хватать каналов RTÉ[24] и 2FM[25] и местного произношения. Не хватать душевной болтовни незнакомцев. Не хватать DART[26] – метро в Лондоне такое чертовски пунктуальное, что даже жутко. Мне будет не хватать мест, которые для меня что-то значат, например театра «Гейэти» и главного почтового отделения. И выходных перед началом выпускного сертика[27] в мае, когда погода хорошая. Мне будет не хватать того, что не надо никому объяснять, что вообще такое выпускной сертик, поскольку все и так знают. Да и наши местные выражения, если уж на то пошло. Я не хочу называть полки стеллажами, или объяснять, что такое грелка[28], или говорить человеку «придержи вожжи» и получать в ответ недоуменный взгляд. Я буду скучать по чудным кулпа-фокл[29] и уличным музыкантам на Графтон-стрит, и поздним посиделкам в компаниях, где кто-то внезапно достает боуран[30]. Мне будет не хватать друзей, моей машины и ощущения, что ты дома. И мне будет не хватать тебя, мама, правда-правда.

Однако ничего из этого я маме не говорю. Слова замирают во рту и проскальзывают обратно в горло, и не успеваю я подобрать их вновь, как она уже наливает рагу в две глубокие тарелки и велит мне нарезать хлеб.

– Не нужно было утруждаться, – говорю я, намазывая масло на кусок хлеба.

– Еще как нужно было! – оскорбленно отвечает мама. – Разве я могу отправить свою малышку в эмиграцию, не накормив последний раз маминым рагу, а?

– Чисто технически это бабушкино рагу, – говорю я, и она издает легкий смешок. Я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. – Но все равно спасибо.

– Может, возьмешь немного с собой? – спрашивает она.

– Вряд ли меня пропустят с ним в самолет, мама.

– Ну тогда придется тебе научиться готовить его самой.

Ужин проходит как обычно. Мы едим за столом и болтаем о всякой всячине. Мама рассказывает, что на следующей неделе ей предстоит посетить трое похорон, двое из которых намечены на один день, и она не может между ними выбрать: одного из усопших она знала дольше, зато на похоронах другого, скорее всего, будет «кутеж». Я советую пойти на веселые.

Затем меня посвящают в жизнь людей, которых я едва знаю, например соседки Энн, чей муж-козел только что ее бросил, и бедняжки Пэт Руни, которая «уже на ладан дышит».

– Придется идти еще на одни похороны, – вздыхает мама. – Прости господи.

– Богу все равно, – выдаю я свой стандартный ответ на всякие ее упоминания Всевышнего: вместо того чтобы спорить о его существовании, я решила просто ей напоминать, что если Бог и существует, у него, вероятно, есть дела поважнее.

После ужина мы удаляемся в гостиную и включаем «Очень позднее шоу с Джеймсом Корденом». Я растягиваюсь на диване, а мама утопает в любимом розовом кресле. В начале передачи поют старую песню группы «Thin Lizzy», и мама не впервые упоминает, что когда-то знала солиста Фила Лайнотта. Затем она наливает нам обеим еще вина, а на экране тем временем группа священников и политиков спорят об абортах.

– Ну и вздор, – говорит мама. – Что кучка гребаных мужиков в этом понимают? – Она немного молчит и добавляет: – Ничего!

К последнему интервью она начинает похрапывать, и мне приходится взять у нее из рук бокал и осторожно встряхнуть за плечи.

– Ну-ну. – Я ставлю бокал на стол, предвари– тельно подсунув под него подставку. – Пора в кровать.

– Что я пропустила? – спрашивает мама, приоткрывая глаза.

– Ничего. Какая-то писательница пиарила свою новую книженцию.

– Вот уж точно, – вздыхает она, и я помогаю ей встать с кресла.

Пока мы поднимаемся по лестнице, она бормочет что-то неразборчивое.

– А? – переспрашиваю я.

– Говорю, однажды там будешь ты.

– Где?

– На той передаче!

– Ага.

Я списываю ее слова на сонную, пьяную бессмыслицу и смеюсь.

– А вот и будешь, – настаивает мама, останавливаясь на верхней ступени лестницы, – будешь пиарить свою новую книженцию.

Затем она мне подмигивает, прямо как когда-то подмигивала бабуля, и от улыбки в уголках ее глаз появляются морщинки. Я улыбаюсь в ответ, но внезапно выражение ее лица меняется. Она глядит куда-то поверх моего плеча. Я поворачиваюсь, и взгляд падает на два чемодана прямо у двери моей спальни.

– Ну, спокойной ночи, – говорит мама.

– Спокойной ночи, – отвечаю.

– Увидимся утром.

– Ага.

Она меня обнимает и стремительно удаляется в свою комнату.

Я ложусь в кровать, выключаю свет и смотрю в потолок. На нем сияют флюоресцентные звездочки: я приклеила их, когда мне было двенадцать, и мама уже давно предлагает их закрасить, а я говорю, что мне лень. На самом деле мне нравятся маленькие созданные мной созвездия, и я боюсь, что после моего переезда она от них избавится.

Выходные выдались суматошные. В субботу мои друзья по университету – те, о которых я рассказала Нив, – повезли меня в Брей[31], и мы сидели на цементной стене у воды, кричали и смеялись под завывания пронизывающего до костей ветра и не обращали внимания на темное небо, весь день грозящее пролиться дождем. Вечером мы пожевали знатно просоленную и пропитанную уксусом картошку фри из влажных бумажных пакетов, а затем отправились в ближайший паб, где передо мной на столе словно по волшебству появлялись все новые и новые напитки. Неизбежный ливень разразился, когда мы возвращались, пошатываясь, на станцию Брей, чтобы успеть на последнюю электричку. Всю дорогу домой, промокшие до нитки, мы стучали зубами, тем не менее продолжали ухохатываться. Над чем, не имею ни малейшего представления.

Все бы ничего, но в тот день я и так страдала от похмелья с пятничного вечера: после моего последнего рабочего дня коллеги устроили спонтанную вечеринку, в итоге в два часа ночи мы попали в китайский ресторан «Чарлиз чайниз», где умяли по порции «Четыре в одном» (рис, картошка фри, куриные шарики и соус карри). Недавно до моего сведения дошло, что «Четыре в одном» подают исключительно в китайских ресторанах Ирландии и что это никоим образом не похоже на настоящие китайские блюда. Весь вечер моя весьма пьяная начальница Киара твердила мне, что, если я передумаю и решу вернуться, здесь для меня всегда найдется работенка. По-моему, она говорила серьезно.

После этого я радовалась возможности провести спокойный воскресный ужин, приготовленный мамой. Я угостилась жарким и десертом, после чего рухнула на диван и беззастенчиво расстегнула пуговицу на джинсах. У нас гостили все мои четыре племянницы, и я весь день хлестала воду и продиралась сквозь пелену похмелья, чтобы насладиться каждым последним мгновением с ними, как последними лучами солнца перед закатом.

Обнимая на прощание девчонок, я сжимала каждую чуть дольше обычного, а потом поклялась навестить их как можно скорее, в глубине души понимая, что время не будет стоять на месте и я пропущу целые главы в их маленьких жизнях.

Ничто не вызывает такого острого желания остаться в каком-то месте, как прощание с ним. Куда бы ни упал взгляд, я вижу созданные мной воспоминания, хорошие или плохие, и они причиняют боль. Меня словно снедает некая редкая болезнь, лишающая способности видеть объекты, места или людей такими, какие они есть на самом деле, и вынуждает вспоминать, какими они были, или гадать, какими могут стать в мое отсутствие. Своеобразная превентивная скорбь. Я рассказала о своих чувствах психотерапевту Наде, и она заверила меня, что они совершенно естественны.

С ней мне тоже грустно расставаться: прошел почти год с тех пор, как я впервые появилась на пороге ее кабинета, измученная тревогой и не представляя, как когда-нибудь вновь обрету покой. Та моя версия сейчас кажется далекой; у меня уже несколько месяцев не случалось ни единого приступа.

Я понимала, что мое время с Надей подошло к концу, тем не менее приятно было знать, что при необходимости она всегда рядом. Как горизонт. Она посоветовала мне обратиться к другому психотерапевту в Лондоне, если понадобится поддержка; возможно, я так и сделаю, однако сейчас я чувствую себя сильной и уверенно стою на ногах, которые к тому же намертво приклеены к полу.

Я все еще пялюсь в потолок, когда меня внезапно пронзает мысль, что я совершаю ужасную ошибку. Мне наконец-то хорошо, в кои-то веки и тело, и дух здоровы, рядом семья, и друзья, и карьера. Так за– чем все бросать и переезжать? Безумие! Форменное безумие!.. Меня начинает накрывать, когда на тумбочке громко звонит телефон. Я спешу его схватить, пока он не разбудил маму.

– Да? – шепчу в трубку.

– Привет, ангел, – шепчет Тео со своим очаровательным лондонским выговором.

– Почему ты шепчешь? – спрашиваю.

– Не знаю, – смеется он. – Не терпится тебя увидеть!

Его предвкушение почти осязаемо, и мне совестно, что я его не разделяю.

– Хотел только уточнить, во сколько ты завтра прилетаешь.

– В два. Ты ведь на самом деле не поэтому звонишь, верно?

– Ладно, поймала. Я хотел убедиться, что ты не закатила истерику и не передумала ехать.

– Знаешь меня как облупленную?

– Ну, ты невероятно предсказуемая.

Хотя мы смеемся, отчетливо чувствуется нервозность. Он боится, что я не решусь уехать. Я боюсь того же.

– Мне страшно, – наконец признаюсь я. Из внешних уголков глаз выступают слезы и закатываются в уши. Я поворачиваюсь на бок, чтобы они падали на подушку.

– Знаю, ангел. Но тебе было страшно и перед нашим первым свиданием, и все прошло отлично.

– Пожалуй, неплохо, – говорю я, и он вновь смеется. С ним легко разговаривать.

– Послушай… естественно, ты боишься. Перемены огромные. Ты уезжаешь из родного дома.

– Ты не боялся, когда переехал сюда, – выдавливаю я сквозь рыдания.

– У меня все было иначе. Я знал, что уезжаю не навсегда. Кроме того, мои чувства к дому не такие, как у тебя. Если быть до конца честным, я тебе порой немного завидую.

– Чему? – спрашиваю я, утирая слезы и садясь, чтобы выслушать внимательно.

– Ты обожаешь свою родину. Обожаешь говорить всем, что ты ирландка. Когда ты здесь и мы где-то гуляем, тебе приятно, когда рядом раздается ирландский говор. Ты улыбаешься землякам, и они улыбаются тебе в ответ. Вы будто автоматически становитесь друзьями, поскольку вас связывает нечто такое, чего не понимают остальные. И то, как ты говоришь о… Уэнтфорде?

– Уэксфорде.

– О нем самом. Где ты всегда отдыхала летом. Судя по описанию, место волшебное, идиллическое, сказочное. Такое же впечатление складывается о пляже, или Лиффи, или даже чертовом «Темпл-баре»! Хотя мы все знаем, что это пристанище злодеев и всякого сброда.

Я невольно смеюсь.

– Ты невероятно гордишься своей родиной, – продолжает он. – Я такого не представляю. Большинство людей не представляют.

Наступает долгая тишина, которую прерывает мое шумное сморкание.

– Черт! – восклицает Тео. – Я совсем не упрощаю тебе отъезд, верно?

– Да уж.

Он глубоко вдыхает, а затем медленно выдыхает.

– Я хочу обустроить с тобой новый дом, – говорю я, шмыгая носом в салфетку. – Просто тяжело попрощаться с этим. Наверное, я не понимала, до какой степени будет тяжело.

– Послушай, на самом деле спасибо огромное за то, что ты хотя бы думаешь переехать ко мне навсегда. Если тебе тут не понравится и ты захочешь вернуться, я полностью тебя пойму. Но если все-таки останешься, обещаю, я сделаю все от меня зависящее, чтобы наша жизнь здесь была поистине чертовски приятной.

– Поистине чертовски приятной? Ого.

– Именно.

Я улыбаюсь и закрываю глаза. В наступившей тишине ощущается знакомая легкость. Он знал, что я поплыву. Знал даже раньше меня.

– Поспи, а завтра решишь, как быть, хорошо? – предлагает Тео, однако решение уже принято.

Попрощавшись с Тео, я вновь укладываюсь спать и вскоре невольно вспоминаю Уэксфорд. Я не ездила туда почти десять лет и даже не заметила, что упоминаю его часто и с особой нежностью. Когда мы с братом и сестрой были маленькими, мама возила нас туда каждое лето: как только отзвенит последний звонок, мы уезжали на месяц на юг и жили в автопарке в деревеньке Килмакридж.

Неудивительно, что у Тео сложилось впечатление, будто это какое-то волшебное местечко: перед моим мысленным взором оно предстает через теплый розовый фильтр, словно подсвеченное самим временем. Когда я медленно погружаюсь в сон, паря в пространстве между мыслями и сновидениями, я словно зависаю над ним, смотрю сверху. Поле воспоминаний… сочно-зеленое и зернистое. Свежескошенное и желтеющее по краям. Оранжевое сияние сквозь закрытые веки. Травинки, похожие на разбитые бутылки, сверкают в лучах послеполуденного солнца. Влажная почва между крошечными пальчиками, широкие тропинки, низкое гудение ограды под напряжением и полосатый пляжный мяч, гулко отскакивающий от раскаленного черного асфальта; бесконечные круги желтого, красного и синего.

Я тону. Легкие отяжелели от плотного соленого воздуха. Жестяной рев ливня на крыше из профнастила. Пустая площадка, голый гравий после уехавшего цирка. Ряд цветных восковых мелков. Веснушчатые плечи, белые от солнцезащитного крема. И пухлая пурпурная малина, лопающаяся между зубами, пока липкие пальцы тянутся за следующей.

Там моего отца не существует. У меня не сохранились воспоминания о нем в том месте. Я пытаюсь представить его между яркими ветровками или втиснуть в маленькую нишу, которая служила нам уголком для завтрака, но когда он там появляется – всегда при этом поднося сигарету ко рту, – то выглядит каким-то неправильным, как чернильная клякса на акварельной картине.

Внезапно я оказываюсь на пляже Килмакриджа, ноги твердо стоят на мягком песке, я смотрю на медового цвета горизонт. Легкий ветерок приносит с собой крики казарок, хотя самих птиц нигде не видно. Я выискиваю их взглядом в небе, когда меня отвлекает нечто в море: огромный предмет, темный и гладкий, завис прямо на поверхности. Я вхожу в море, чтобы рассмотреть его поближе, однако резко начинается прилив, и меня затягивает под мутную воду, унося к объекту, который поднимается мне навстречу наподобие морского монстра. Когда я в него врезаюсь и в голове звенит от удара, я понимаю, что на самом деле это машина. Мамина машина. Ее старая черная «хонда». Я едва различаю очертания салона и отчаянно прижимаюсь лицом к окну, пытаясь заглянуть внутрь… Вдруг о стекло с другой стороны ударяется ее лицо – глаза выпучены, бледная гниющая плоть раздута. Я кричу. Вода наполняет легкие. Я просыпаюсь.

Однажды я об этом думала. О самоубийстве. Ближе к концу моих предыдущих отношений эта мысль прокралась в сознание и прочно там засела – маленькое зернышко, которое проросло в план.

Он сильно походил на моего отца. Мой бывший. Мы сами таких выбираем, как мне говорили, поскольку причиняемая ими боль знакома, а следовательно, привычна. Насколько же это печально!

Долгое время, слишком долгое, мне не хотелось называть его поведение насилием. Насилие, считала я, сопряжено с синяками и сломанными костями. Насилие оставляет следы. Однако с тех пор я узнала, что насилие также включает в себя оскорбления и изолирование, завуалированные угрозы и безосновательные обвинения, цепкий, глубоко въедающийся контроль, который душит до тех пор, пока ты не забываешь, каково это – дышать полной грудью.

Он измывался надо мной беспрестанно, и в конце концов от меня осталась ходячая и говорящая оболочка. Однажды ночью, когда он где-то напивался, я лежала в постели, дрожа и потея, а голова шла кругом от мысли о побеге. Я уставилась на свое лицо в зеркале ванной – глядела и глядела, пока оно не превратилось в плоский белый круг с двумя зияющими дырами, – затем открыла аптечку за зеркалом и сгребла все таблетки, после чего пришла к выводу, что они вряд ли меня убьют, зато вполне могут погрузить в кататоническое или коматозное состояние. А если все же получится – то в случившемся будут винить себя моя семья и друзья? Нет, так с ними нельзя.

Разумеется, я думала о том, чтобы просто от него уйти. Но он нарочно сводил меня с ума, чтобы удержать рядом – все они так поступают. И только когда мои варианты свелись к жизни без него или смерти, я наконец решила уйти. Наутро я набралась смелости рассказать о нем своему врачу. Помню, как она взглянула на меня и, не медля ни мгновения, проговорила: «Беги. И не смей возвращаться».

Покинув приемную врача, я направилась прямиком в дом матери, где хотела остаться на ночь, а в итоге осталась больше чем на год. После я встретилась с ним только дважды – один раз, чтобы порвать отношения, и второй раз, когда забирала свои вещи. Меня охватило смешанное чувство вины, страха и облегчения. Неделями я не спала и не ела. И вот однажды встала перед зеркалом в спальне и посмотрела на свою фигуру. Тазовые косточки выступали, под кожей перекатывались ребра – совсем как у мамы много лет назад.

Порой я задумываюсь, может ли человек унаследовать связь с местом или склонность любить плохих людей: например, как способность сворачивать язык трубочкой. Я задумываюсь о том, рождаемся ли мы с определенными навыками и опытом, как те казарки, которые словно знают, когда и куда лететь, пусть даже никто им не говорил? Я задумываюсь, мой ли отец повлиял на то, какая я есть, или повлияла мама? Или он и ее такой сделал? И если да, то кто сделал таким его? Возможно, мы все – лишь продукт страхов и неудач наших родителей, а они – их родителей? И как далеко это уходит? Предрасположена ли я к психическому заболеванию, есть ли у меня выбор в том, как сложится моя жизнь или кем мне суждено быть? В попытке решить эту задачку можно сойти с ума.

Мой психотерапевт утверждает, что выбор у меня есть, но не в вариантах программы, а в том, насколько я позволяю этой встроенной программе влиять на мои действия. Поступая таким образом, говорит она, можно «разорвать порочный круг насилия». Я надеюсь, что у меня получится. Надеюсь, что я в силах измениться. Ибо меня по-прежнему преследует призрак почти совершённого и понимание того, что при определенных обстоятельствах однажды оно вновь может показаться единственным выходом.

После кошмара мне не удается опять уснуть, и впервые за долгое-долгое время я отправляюсь спать с мамой. Когда я вхожу, она тут же открывает глаза, и я уже собираюсь объяснить, в чем дело, как она, не говоря ни слова, откидывает одеяло и сонно отодвигается, освобождая мне место. Я забираюсь в кровать и сразу засыпаю, а утром она спрашивает, хорошо ли мне спалось, и я отвечаю утвердительно.

Мы пьем чай с гренками в постели, пока она разгадывает кроссворд; затем молча собираемся, иногда заглядывая друг к другу в комнату, чтобы одолжить помаду или лак для волос. Мама помогает мне спустить чемоданы с лестницы и дотащить до машины, потом демонстрирует активность в палисаднике, в то время как я неспешно прощаюсь с домом.

Пока что это самая сложная часть, которая грозит пошатнуть мое самообладание, поэтому я говорю себе, что это не «прощай», а просто «до скорой встречи», и сажусь в машину.

За последние несколько месяцев я часто летала в Лондон. Обычно мама останавливалась перед главным входом, я брала свои вещи с заднего сиденья и отчаливала. Все происходило очень быстро и бесцеремонно, она словно высаживала меня у подруги на ночевку.

Сегодня все иначе.

Мама заезжает на парковку, и этого крошечного отклонения от привычного достаточно, чтобы поднять градус напряжения в салоне. Едва мы останавливаемся, я вытаскиваю из багажника чемоданы, мы берем каждая по одному и катим к аэропорту.

Мы почти не разговариваем, разве что изредка мама бросает:

– Зимой там намного холоднее.

– Я взяла кучу свитеров, – отвечаю я.

Она кивает.

– Не нужно перевести евро в фунты?

– Пока буду расплачиваться безналом.

Она вновь кивает.

– А таксисты принимают карты?

– Да. Всё под контролем.

Мимо нас проходит взмыленное семейство, состоящее из пяти человек, все с ушами Микки Мауса на голове. Мама косится на меня, и я смеюсь.

– Поездка в Диснейленд – что может быть хуже? – говорит она. – Какие у них там розетки?

– Такие же, как у нас.

– Вот и славно.

Я почти слышу, как крутятся шестеренки у нее в голове, когда она пытается предвидеть и разрешить все возможные проблемы до их возникновения – в конце концов, так делают все матери и тревожные люди. Но не успевает она придумать что-то еще, как мы входим в здание и наступает время прощания.

Мимо нас торопливо проносятся люди с тележками, полными багажа; к стойке регистрации, возбужденно щебеча, семенит стайка девушек в одинаковых синих толстовках, словно из одной спортивной команды. А в нескольких шагах от нас женщина отчаянно пытается собрать коляску, пока ее муж успокаивает кричащего младенца. Мы с мамой сконфуженно оглядываемся, не зная, что делать дальше.

– Ладно, – говорю я, – лучше поскорее сдать багаж.

– Пойти с тобой? – предлагает мама, и внезапно мне снова девять, и я собираюсь на свой первый (и последний) урок балета. Мы стоим у ворот большого кирпичного здания. У нее в руке ключи от машины, а на лице озабоченное выражение.

– Нет, нет, – говорю я, – сама справлюсь.

– Точно?

– Ага.

– Я могу тут подождать на всякий случай.

– Правда не надо. Езжай домой.

Мой голос срывается на последнем слове, и меня почти накрывает. Она наверняка это чувствует. Вероятно, сдерживает собственный поток слез.

– Ладно, – говорит мама.

– Ладно.

– Ты как, держишься?

– Ага. Просто…

Я замолкаю, и она кивает.

– Ты приедешь в гости раньше, чем успеешь оглянуться.

– Именно.

– Напиши, когда приземлишься, хорошо?

– Конечно.

Затем мы обнимаемся, стараясь вести себя так, будто это прощание такое же, как и все остальные. Держим себя в руках ради друг друга, что вообще-то нелепо, поскольку ясно, что обе сейчас расклеимся в одиночестве.

– Я буду по тебе скучать, – говорит она, делая шаг к выходу.

– Я тоже буду по тебе скучать, – улыбаюсь я. – Созвонимся через пару часов.

Я ухожу, катя оба чемодана за собой и время от времени оборачиваясь, чтобы улыбнуться маме, которая улыбается мне в ответ и машет рукой. «Все в порядке, – говорят наши улыбки, – ничего особенного не происходит». В конце концов я сворачиваю за угол и теряю ее из виду.

Очередь у стойки регистрации выглядит бесконечно длинной. Передо мной несколько драматических персонажей: например, американец, который, похоже, упаковал в чемоданы все содержимое своего дома, или всклокоченная итальянка, чей паспорт был просрочен еще в прошлом году. Все вокруг кажется мне далеким и нереальным, словно я на съемочной площадке, а люди вокруг – лишь статисты.

Наконец я подхожу к стойке. Блондинка в зеленой униформе и с помадой цвета фуксии просит поставить багаж на весы; затем качает головой и снисходительно улыбается.

– У вас слишком большой груз, – сообщает она.

– Груз проблем? И не говорите!

Она не смеется. Даже не моргает. Возможно, ей часто доводилось слышать эту шутку.

– Лимит на провоз багажа составляет двадцать килограммов, – говорит она.

– Знаю. Но я заплатила за сорок.

– Угу, – тянет дама, бросая взгляд на экран. – Вижу.

– Так сколько они весят?

– Ну, один – пятнадцать килограммов, а другой – двадцать пять.

Даже моих посредственных математических способностей достаточно, чтобы посчитать: в сумме получается сорок килограммов. Но как сказать ей это так, чтобы не показаться стервозной?

– Итого получается сорок килограммов, – говорю я. Оказывается, иначе никак не скажешь.

– Верно. К сожалению, одна единица багажа не должна превышать двадцати килограммов.

– Вы серьезно?

Она кивает.

– Но в самолете будет один и тот же вес.

– Такова наша политика: одна единица багажа не должна превышать двадцати килограммов.

– Ага, вы уже сказали.

В ответ она лишь пялится на меня совершенно пустым взглядом.

– Значит, если я переложу пять кило вещей из этого чемодана в этот, – говорю я, указывая на соответствующие объекты, – вы их примете?

– Да! – восклицает она, словно гордится тем, как я сумела додуматься до верного решения.

Мне хочется на нее накричать. Не сказать что-то конкретное, а просто во все горло заорать. Однако я лишь стаскиваю свои чемоданы с весов и отхожу, оглядываясь в поисках укромного местечка, где можно раскрыть багаж, никому не мешая.

Аэропорт кишит людьми, и я прохожу почти весь обратный путь до входа к тому времени, как удается найти свободный клочок пространства. Я заворачиваю за угол, где потеряла маму из виду: она по-прежнему там, сидит на скамейке у окна.

– Чемоданы слишком тяжелые, – сообщаю я, и она спокойно кивает, словно еще не попрощалась со мной навсегда. На ее лице застыла слабая безмятежная улыбка.

– Но, если переложить кое-какие вещи из одного в другой, – объясняю я, – они их примут.

– Глупость какая!

Я киваю.

– Деваться некуда, – говорит она, вставая и закатывая рукава. Вскоре мы уже стоим бок о бок на коленях на холодном блестящем полу с открытыми перед нами чемоданами. Люди обходят нас с обеих сторон, не обращая никакого внимания.

– Может, это? – предлагает мама, поднимая фен.

– Ага, он тяжелый, – даю добро я. И чуть позже спрашиваю: – Почему ты еще не уехала?

– Решила подождать, пока ты не улетишь. Вдруг передумаешь.

Сердце сжимает невидимый кулак. Хочется схватить маму, прижать к груди и никогда не отпускать.

– Прости, – говорю я нежно, – теперь уже поздно возвращаться.

Мама вдруг начинает смеяться – по-настоящему, от души, – а я лишь пялюсь на нее в смятении.

– Ох! – восклицает она, все еще посмеиваясь. – Нет, я ждала не для того, чтобы забрать тебя домой: я ждала, чтобы посадить на самолет.

– Что?

Она кладет мягкую ладонь мне на щеку и с пониманием заглядывает в глаза.

– Я же тебя знаю, милая. Ты трусишка, прямо как я.

Внутри все расслабляется. Глаза застилает пелена слез.

– О, – выдыхаю я, – так ты хочешь, чтобы я уехала?

– Конечно же нет! Будь моя воля, я бы тебя никогда никуда не отпустила. Но тебе нужно ехать.

Она продолжает перекладывать вещи, словно удовлетворенная тем, что мы договорились; позже, не глядя на меня, непринужденно добавляет:

– Тут слишком тесно для тебя.

Мама перекладывает последнюю кучку одежды и, закончив, садится на пятки, кладет руки на колени и объявляет:

– Ну вот, теперь должны принять.

Мы закрываем чемоданы, я встаю и помогаю ей подняться на ноги.

– Спасибо. – Это слово не передает и толики того, что мне хочется донести. Я могла бы сказать столько всего, столько всего спросить. Быть может, когда-нибудь… но сейчас не время.

– Не за что, – говорит она.

Мы снова обнимаемся и стоим так несколько минут, прижимаясь к друг другу; одной рукой мама держит мой затылок, а другой гладит спину.

– Все будет хорошо, – шепчет она мне на ухо, – все непременно будет хорошо.

Не знаю точно, кого мама пытается в этом убедить, но она повторяет эти заверения вновь и вновь.

Когда мы наконец отстраняемся, наши лица и плечи мокрые от слез.

– Я позвоню, когда приземлюсь, – говорю.

– Хорошо.

– Я люблю тебя, мама.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она. – Пока, милая.

– Пока.

Развернувшись, я ухожу. И не оглядываюсь. Нельзя.

В самолете я читаю сборник рассказов Энн Энрайт. Донал его мне подарил в воскресенье после ужина – мне все еще непривычно брать от него книги, которые не нужно потом возвращать в библиотеку. Я окунаюсь в первые страницы, и меня мгновенно успокаивает знакомая структура.

Думаю, мне нравятся рассказы, потому что они четкие и целостные. Автор устанавливает статус-кво, создает конфликт, затем его разрешает. В жизни никогда ничего по-настоящему не разрешается. Ваша история никогда не заканчивается. Да разве это возможно, когда все наши истории сплетены воедино в некоем гигантском гобелене повестей, которые составляют нашу жизнь и жизни всех вокруг?

Возьмем, к примеру, ту историю о моей маме и ее поездке на пляж. Та история не закончилась, когда она вернулась домой. Не закончилась и годы спустя, когда она решила поделиться ею со мной – решение, которое мне никогда до конца не понять, – поскольку та история сейчас меня пропитывает. Она с меня капает.

А эта история не заканчивается, когда я сажусь в самолет или когда она возвращается в пустой дом, стоит на пороге, оглядывая тихие комнаты, и удивляется, куда делось время. К худу ли, к добру ли, но я дочь своей матери, и ее история – моя тоже. Я ее несу, я ее храню – с любовью, если получится, – и я вплетаю ее в свою собственную.

Одним свежим утром в разгар сентября мы с Тео просыпаемся на холодном, грязном полу палатки. Прошедшие три дня мы веселились на музыкальном фестивале в Сассексе, а накануне целый день пили, плясали и горланили наши любимые песни. Сегодня оба страдаем от особенно жуткого похмелья, однако нам нужно сесть на ранний поезд в Лондон, чтобы я успела на дневной рейс в Дублин.

Мне совсем не хочется улетать: после переезда Тео из Дублина мы с ним не виделись два месяца, и я уже подготавливаю себя к тому, как сильно буду по нему скучать, а следующая встреча еще неизвестно когда произойдет. Я все бы отдала, лишь бы сейчас вернуться домой с Тео, в нашу очаровательную лондонскую квартирку. Однако с этим придется повременить до тех пор, пока я не найду здесь работу.

Мы тихо собираемся, чтобы не разбудить спящих вокруг, затем медленно продвигаемся к выходу. На свежем воздухе раннего утра дыхание превращается в пар, когда мы пересекаем поле, поблескивающее от росы, и сырость проникает сквозь мои грязные ботинки.

В поезде мы находим свои места и отключаемся, еще не отъехав от станции. Через час мы просыпаемся, вялые и раздраженные, мечтая о горячем чае, поэтому Тео отправляется на поиски тележки с едой. Однако сперва достает из рюкзака одеяло и укрывает меня, затем нежно целует в лоб.

Я клюю носом и пробуждаюсь полностью, только когда Тео возвращается с одним стаканчиком чая. Я хмурюсь в замешательстве.

– Небольшая загвоздка, – говорит он, садясь. – Нашелся всего один стаканчик.

– Всего один стаканчик, – повторяю я оторопело.

– Ага.

– На весь поезд?

– Ага. Похоже, у них закончились стаканчики.

– Логично, – говорю я со вздохом, затем закрываю глаза и вновь укутываюсь в одеяло. – Приятного чаепития.

– Погоди! – Тео недоверчиво смеется. – Можем выпить его вместе.

Вообще-то не можем, поскольку он пьет чай без сахара, а я кладу в свой целую постыдную гору – так много, что сама мысль о чае без сахара вызывает у меня отвращение. Сахар является яблоком раздора между нами с самой первой встречи.

– Там нет сахара, – замечаю я.

– Во-первых, – назидательно произносит Тео, – нам нужно разобраться с твоим пристрастием к сахару. – Я закатываю глаза. Не хочу вновь об этом спорить. – А во-вторых, – добавляет он, – я все предусмотрел.

Тео достает из кармана четыре пакетика сахара, допивает свою половину чая, затем высыпает все четыре пакетика во вторую половину и протягивает мне стаканчик, неодобрительно качая головой.

– Приятного, – говорит он, а затем откидывается на спинку кресла.

Именно тогда я понимаю, что Тео меня любит.

– Почему вы ко мне пришли? – спрашивает она.

– У вас много свободного времени? – отвечаю вопросом на вопрос.

Она вежливо улыбается.

– Столько, сколько потребуется, – говорит она, затем бросает взгляд на часы и добавляет: – Сегодня у нас есть час.

Ее зовут Надя, ей пятьдесят два, она выросла в Нью-Дели и занимается психотерапией здесь, в Дублине, более десяти лет. Во всяком случае, так сказано на ее веб-сайте. Больше там ничего не сказано, только выложены дипломы, сертификаты и старая фотография – предположительно старая, поскольку у женщины передо мной те же непослушные темные кудри, только уже с проседью, а морщины стали глубже. Хотя они ей идут. Интересно, мое лицо состарится так же изящно?

Надя сидит напротив, закинув ногу на ногу, с блокнотом на колене и ручкой наизготовку – прямо-таки воплощение самообладания, она практически источает спокойствие.

Я же несколько недель не знаю покоя.

– Вы ждете, когда я заговорю? – спрашиваю.

– Да, – отвечает она.

– Даже не знаю, с чего начать.

Я оглядываюсь. Кабинет не вполне соответствует моим ожиданиям. Не сказать, что я представляла, как буду лежать на скрипучем кожаном диване, изливая душу о козле-отце; просто я не ожидала, что кабинет окажется таким уютным. Мы сидим в удобных креслах цвета зеленой мяты, слева от меня на подоконнике стоит ваза со свежими ромашками, а сквозь белые сетчатые занавески лениво струится бледный свет апрельского солнца.

Я замечаю, что Надя замечает, как я чешу руку, поэтому перестаю чесаться, но тут внутри ботинка вопреки моему желанию начинает выстукивать большой палец. Я вроде старого надувного мяча: если залепить одну дырочку, то где-нибудь обязательно появляется другая.

– Давайте начнем с простого, – говорит она. – Как вы сегодня?

– Хорошо, спасибо.

– В самом деле? – Она прищуривается.

– Нет. Просто так принято отвечать, разве нет?

Надя улыбается, и на обеих щеках появляются идеально симметричные ямочки. Они меня утешают. Ритмичное постукивание ноги замедляется.

– Ладно. Все ужасно.

– Хорошо, – говорит она, делая пометку в блокноте.

Интересно, что она написала: «ужасно», или «честная», или «нервная»? Приметила ли она во мне нечто такое, что разглядит только опытный глаз? Успела ли понять, в чем моя проблема? Получится ли у нее мне помочь? Или же она просто вспомнила, что нужно купить домой молока?

Невыносимо!

– По телефону вы сказали, что пишете, – говорит Надя.

– Пишу, да.

– То есть рассказываете истории. – Это не вопрос.

– Ага.

– Тогда расскажите мне вашу историю. – В ответ я лишь недоверчиво пялюсь на нее, и она предлагает: – Я даже подскажу вам концовку. Как вам идея?

– Интересная.

– Хорошо. История заканчивается на прошлой неделе. Когда вы набрали мой номер, чтобы назначить встречу.

Надя скидывает туфли и поджимает ноги под себя. Я мгновенно решаю, что она мне положительно нравится.

– Вперед, – подбадривает она.

Впервые за день я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. После чего начинаю:

– Существует одна теория: ничего из событий оригинальной трилогии «Звездных войн» не произошло бы, если бы не стрелок на Звездном разрушителе.

Я замолкаю: слушают ли меня? Надя усмехается.

– Продолжайте.

– Так вот, если бы он просто взорвал спасательную капсулу с дроидами, то Люк не получил бы сообщение Леи, и никогда не встретил бы Оби-Вана, и не отправился бы с ним в Мос-Эйсли, и не…

Она прерывает меня взмахом руки.

– Не спас принцессу, понятно. Вы описываете эффект бабочки.

– Точно! Именно его. И мне кажется, что причина, по которой я пришла сюда, заключается в одной мелочи, и если бы ее не существовало, возможно, у меня все было бы хорошо.

– И какой же мелочи? – спрашивает она.

– Я пела в душе.

Я рассказала Наде, что вернулась жить к маме после «весьма болезненного расставания». Она не расспрашивает подробности: наверное, понимает, что не эту история я хочу ей поведать.

– Если вкратце, я встретила Зака, когда мне было семнадцать, а ему – двадцать четыре. Мне потребовалось восемь лет, чтобы осознать: он не очень-то славный парень. И когда до меня наконец дошло, я убежала к маме в чем была и с кольцом на пальце.

– Вы были помолвлены? – деловито спрашивает Надя.

– Да.

Она делает пометку в блокноте.

– Я купила платье, – зачем-то добавляю я.

Спустя десять месяцев я все еще живу с мамой, что многим может показаться кошмаром, но мне у нее нравится. И маме тоже нравится со мной жить: после переезда моего брата она впервые осталась в доме одна, поэтому теперь рада, что есть кто-то, кому можно готовить, за кем можно убирать, с кем можно поужинать и кому пожелать спокойной ночи, а большего ей и не надо. К тому же, будь у меня желание съехать, все равно возможности нет, поскольку я потеряла все свои сбережения, когда ушла от Зака. Он убедил меня использовать его банковский счет для свадебного фонда, но так и не вписал в него мое имя. Тогда я считала, что дело в лени и забывчивости, а теперь понимаю, что он поступил так нарочно: сохраняя единоличный доступ к нашим сбережениям, Зак вполне успешно делал меня финансово зависимой.

Итак, сейчас я живу с мамой, а взрослым дочкам ужиться с матерями нелегко. Однако я открыла для себя маленькую хитрость: нужно просто меньше времени проводить вместе. Каждое утро я уезжаю на работу на электричке, и меня нет весь день; по четвергам вечером я хожу на занятия по творческому мастерству, по выходным гуляю с друзьями; и, конечно же, есть еще Тео, с которым я провожу все больше и больше времени после нашего знакомства на Рождество.

Однажды вечером, пару недель назад, мама просунула голову в дверь моей спальни, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Кстати, – добавила она, – было приятно вновь услышать твой голос.

– Ты слышишь мой голос каждый день, – ответила я, сбитая с толку.

– Да нет, – рассмеялась она. – Ты пела в душе.

– Разве?

К слову, я отнюдь не певица. Но петь мне очень даже нравится. И, как и в случае с остальными любимыми занятиями, вроде смеха или мастурбации, я не пою, когда мне грустно. После расставания я долгое время не пела… Я в принципе не могла слушать никакую музыку: от печальной лились слезы, а счастливая казалась какой-то чужеродной. И хотя по дороге на работу и домой я надевала наушники, музыку не включала. Чудачество, знаю, но меня все устраивало: тишина, передаваемая напрямую в мозг, создавала своеобразный барьер между мной и остальным миром. Поэтому замечание мамы о том, что я вновь пою, ознаменовало прохождение некой вехи на пути к исцелению.

На следующий день подруга с работы уговорила меня на спонтанную поездку в Нью-Йорк. Одним мрачным понедельником в обед мы с Ифе нашли авиабилеты, а на выходных уже вывалились из какой-то грязной забегаловки и нырнули в тату-салон в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. По вине залитой в себя в тот вечер текилы, я не сумела бы вспомнить название упомянутого тату-салона или найти его на карте, даже если бы от этого зависела моя жизнь, зато отлично помню обивку кресел из потертого фиолетового бархата и спящего на окне белого кота. Или собаку. Я правда перепила.

Ифе вскрикивала, корчилась и морщилась, когда ей набивали татуировку – экстравагантное павлинье перо на плече, – поэтому я решила попросить нечто маленькое. И в панике выбрала скрипичный ключ на правую ступню.

– Почему на ступню? – спросила Ифе, когда болезненно тощая кореянка намазывала гель на ее только-только татуированное плечо.

– Мне не нравятся мои ступни, – ответила я. – К тому же они внизу, так что ничего страшного, если татуировщица облажается.

Мастер перевела взгляд на меня и нахмурилась.

– А почему скрипичный ключ? – задала новый вопрос Ифе.

– Не помню.

Пьяная я забыла, почему музыка внезапно стала таким важным элементом моего счастья.

Я рассказываю Наде о татуировке и вообще обо всей поездке, однако у меня не получается передать всю их значимость. Такие слова, как «весело» и «свобода» ни в малейшей степени не передают сути. Я рассказываю о том дне, когда мне стало нехорошо, поэтому я оставила Ифе в торговом центре и вернулась в отель, чтобы немного отдохнуть. Я лежала на кровати в нашем гостиничном номере на тридцать втором этаже, любуясь плотным городским пейзажем, когда меня затопила благодарность к моей прошлой версии, у которой хватило смелости уйти от тех отношений и, что более важно, от того брака.

Ранее мне пришло электронное письмо от Зака – я уже давно заблокировала его номер, – который обвинял меня в краже сервиза его матери. Разумеется, совершенно безосновательно. Он просто предпринимал очередную отчаянную попытку вернуть надо мной контроль, заставить сомневаться в своей вменяемости. И ведь некогда его грязные приемчики срабатывали. Прежде казалось совершенно нормальным, что партнер всегда знает о моем местонахождении, читает при мне мои переписки и не разрешает встречаться с друзьями-мужчинами без него. И вот она я теперь: как козочка скачу по Нью-Йорку с подругой, в то время как на другом конце света мой парень Тео меня полностью поддерживает, отправляет гулять и наслаждаться каждым мгновением. У него получается меня любить и при этом позволять жить на всю катушку. Лежа на кровати отеля и думая о Тео, я почувствовала себя свободнее, счастливее и настолько самой собой, насколько не чувствовала с подросткового возраста.

– Вам стало нехорошо? – спрашивает Надя.

– Что?

– Вы сказали, что вам стало нехорошо, – повторяет она.

Неужели только это привлекло ее внимание?

– Ну да. Мы с Ифе ходили по магазинам, и вдруг мне стало дурно.

– Дурно?

– Ага. Свет в торговом центре был слишком ярким, а музыка – слишком громкой. У меня началась мигрень или что-то в этом духе, захотелось прилечь где-нибудь в тишине и покое.

Она что-то чиркает в своем блокноте, и мне хочется продолжить.

– Когда я немного полежала, мне стало лучше.

Она кивает.

– Вам стало дурно до или после того, как вы прочитали письмо от Зака?

– Не знаю. Воспоминания расплывчатые.

– Ничего страшного, – говорит она со своей ободряющей улыбкой. – Продолжайте.

Вернувшись из Нью-Йорка, прямо из аэропорта я отправилась к Тео. Он знал, что самолет прилетает в три ночи, тем не менее уговорил меня приехать к нему и даже пообещал дождаться. Когда он открыл дверь, полуголый, со складками от подушки на щеке, то с виноватой улыбкой признался, что нечаянно заснул. Я обвила его шею руками, и, не говоря больше ни слова, мы двинулись, спотыкаясь, в спальню, где он начал медленно меня раздевать, целуя каждый открывающийся лакомый кусочек кожи. Сперва он снял одну бретельку с плеча, затем другую, поцелуями прокладывая путь от них к шее. Потом расстегнул молнию на платье, и его губы постепенно опустились по спине. Он игриво поцеловал живот и бока, и к тому времени, как добрался до ног, я уже вся дрожала от холода и предвкушения. Внезапно поцелуи прекратились.

– Это что? – спросил он, глядя на меня снизу вверх, стоя на коленях.

– А! – просияла я. – Я сделала тату!

– Ага, вижу.

Я рассмеялась, осчастливленная возможностью поведать всю историю.

– В общем, я пела в душе и…

– Когда ты ее сделала? – прервал он меня, и именно тогда я почувствовала перемену в его настроении. Почти неуловимую – большинство и не заметили бы, – но, проведя достаточно времени в обществе взрывоопасных мужчин, учишься улавливать малейшие нюансы: как падение давления в воздухе перед бурей. И точно так же, как птица ощущает это падение и инстинктивно ищет укрытие, я принялась осматривать комнату в поисках чего-нибудь, что можно на себя накинуть: я чувствовала себя беззащитной, стоя полуголой посреди комнаты, и по коже поползли мурашки.

– Что не так, милый? – спросила я, и мой голос прозвучал жалко.

– Ничего, – ответил Тео, отбрасывая некие мысли в сторону и вставая, чтобы меня поцеловать.

Я отстранилась.

– Что-то не так?

– Все хорошо. – Он все же меня поцеловал, однако я по-прежнему была напряжена, что он не мог не заметить. Тео замер и несколько секунд смотрел в пол. – Ты же знаешь, я не люблю татуировки.

Я допускала, что он расстроится из-за того, что я приняла такое серьезное решение без него, или, возможно, что не сказала ему сразу. Но вот этого я не ожидала.

– Ясно, – произнесла я, спокойно и негромко, стараясь любой ценой избежать ссоры. – По-моему, я об этом не знала.

– Я тебе говорил. Когда мы познакомились, я сказал, что мне не нравятся девушки с тату.

Точно. Теперь я вспомнила. Естественно, тогда я приняла его слова за шутку.

– Так ты говорил всерьез?

– Да, – заявил Тео, – я их ненавижу!

– Ненавидишь? Секунду назад тебе не нравились девушки с тату, а теперь ты их ненавидишь?

– Не девушек с тату, – ощетинился он, – просто тату! Ненавижу татуировки. Не перевирай мои слова!

– А ты не говори глупости! – парировала я, сознавая, что мы уже балансируем на грани ссоры и не в силах остановиться. Я начала одеваться.

– Не надо так, – сказал он.

– Как «так»?! Ты только что объявил о своей ненависти к татуировкам, и, насколько мне известно, они вроде как навсегда, выходит, тут уж ничего не попишешь.

– Тогда, может, стоило сперва спросить меня! – выпалил он.

СПРОСИТЬ?!

Вот и все. Именно после этого меня переклинило.

Следующий час или около того я словно парила над своим телом и со стороны наблюдала за разворачивающейся сценой. Мы еще немного поругались – даже не помню конкретные слова, – потом я разрыдалась, да так сильно, что стала задыхаться. Тео, надо отдать ему должное, немедленно перестал спорить, усадил меня на кровать, укутал в одеяло и попытался утешить. Однако его лицо внезапно начало казаться мне пугающим, и каждый раз, когда он приближался, я его отталкивала. Один раз он хотел обнять меня за плечи, но я сильно ударила его в грудь. У него округлились глаза, он явно испугался. Я не могла вымолвить ни слова, чтобы его успокоить. Меня сковал ужас.

Когда мне было девять, я увидела, как в переулке за моим домом орава мальчишек швыряет консервные банки с томатным супом в тощую старую собаку. Едва они ушли, я достала из холодильника куриную ножку и вынесла собаке. Завидев мое приближение, она забилась в угол: не рычала и даже не скалила зубы, просто глядела на меня, дрожащая и напуганная. Помню ее лапы, скребущие землю в попытке отползти дальше, но дальше была бетонная стена. Я протянула ей курятину, однако собака не двинулась с места, поэтому я начала водить мясом перед ее мордой. Тут она кинулась на меня, вонзила зубы в мою руку и бросилась наутек.

На мой крик прибежала мама и увидела меня посреди того, что походило на поле битвы: вокруг валялись ошметки красного супа, которым также была забрызгана стена. Бедная моя матушка издала вопль ужаса.

– У меня остался шрам, – говорю я, показывая правое предплечье Наде.

– Отчего вы вдруг вспомнили ту собаку? – спрашивает она, хотя уже знает ответ. Психотерапевты часто так делают.

– Той ночью я примерно так вела себя с Тео.

– Ясно.

Надя хмурится, обдумывая что-то, затем спрашивает:

– Вы когда-нибудь сердились на ту собаку за то, что она на вас набросилась?

– Нет, – говорю я, – она просто была напугана до смерти.

– Но вы сердитесь на себя за то, что набросились на Тео.

– Я так не говорила.

– Тем не менее сердитесь?

– Да.

– Почему?

– Потому что я должна держать себя в руках. Я же не собака.

Надя улыбается.

– Знаете, мы ведь не так уж отличаемся от братьев наших меньших, особенно когда нам страшно.

Надя просит продолжить историю с Тео. Наиболее отчетливо мне запомнилось нестерпимое желание уйти домой. Я хотела вернуться в свою собственную постель. Хотела услышать за стеной мамин храп. Хотела свое одеяло, свою зубную щетку, свои светящиеся в темноте звезды над головой и знакомый скрип половиц под ногами. Однако Тео не отпустил меня одну в таком состоянии: позже он рассказывал, что у меня чуть ли глаза не закатывались от измождения. Поэтому он уложил меня в постель и гладил по волосам, пока я не заснула, и в полусне я продолжала извиняться. Тео лег спать на полу у кровати, а утром принес мне чашку чая. Потом я ушла домой, сгорая от стыда и убежденная, что он больше не захочет меня видеть.

Я не разговаривала с ним несколько дней. Не могла. Физически не могла. Каждый раз, когда я хотя бы представляла его лицо или думала о его имени, все вдруг становилось слишком ярким и слишком громким, грудь сжимали тиски, желудок переворачивался и затылок охватывало жаром, словно к нему поднесли раскаленный утюг. Я отвлекалась как могла, но осознавала, что рано или поздно должна с ним увидеться. А когда увиделась, осознала, что должна с ним расстаться.

Он не понял, почему я его бросаю. С его точки зрения, между нами произошла глупая ссора: ему плевать на татуировку, он жалеет о сказанном и о том, что меня огорчил. И, быть может, снаружи я походила на просто очень расстроенную женщину, однако я чувствовала, что борюсь за свою жизнь.

Оставалось лишь желание сбежать. В голове роились мысли, причем вполне логичные… Слишком рано. Зря я поторопилась окунуться в новые отношения. Все слишком быстро стало серьезным. Я не готова. Мне не нужен мужчина. Мне не нужны лишние волнения. Лучше со всем этим покончить. Лучше разорвать отношения и посвятить время себе.

Я продержалась неделю.

Едва я избавилась от давления, связанного с Тео, исчезли и все симптомы: тяжесть в груди, тошнота, жар в затылке. Я чувствовала себя вполне нормально. И внезапно решение порвать с Тео показалось мне слишком радикальным. Мне его не хватало. Я хотела быть с ним. Поэтому я ему позвонила, чтобы объясниться.

Струсила, сказала я. Нервы. Возможно, отчасти тревожность. Или даже ПМС!

Мы договорились встретиться на выходных, сходить в кино и в кафе. Тео согласился, что наши отношения развиваются слишком быстро, и прежде чем попрощаться, сказал, что не хочет торопиться. Сказал, что спешить некуда, что он счастлив просто быть со мной, и он подождет, если мне понадобится больше времени.

ОН ПОДОЖДЕТ?!

И как по щелчку пальцев все прежние ужасные чувства нахлынули вновь.

Нет.

Мне это не нужно.

Верно?

Я хотела быть с ним.

Но не хотела чувствовать себя подобным образом. Ради всего святого!

Так не должно быть.

Мне следовало радоваться.

Почему же я не могу радоваться?!

– И вот тогда я набрала ваш номер, чтобы договориться о встрече, – говорю я.

Надя глубоко вдыхает, затем несколько мгновений смотрит в окно, постукивая ручкой по нижней губе. Потом спрашивает, когда я впервые начала испытывать эти ощущения – тяжесть в груди и так далее, – и я отвечаю, что еще при Заке. Трудно точно определить, когда все началось: кое-какие эпизоды я помню отчетливо, но целые куски наших отношений размыты или вытеснены. Моя память словно захламленный шкаф, где некоторые воспоминания лежат не в том ящике, а некоторые вообще отсутствуют.

Однако Надя осторожно вытягивает из меня информацию, и мне приходится выдвигать эти ящики и смотреть на то, на что я раньше никогда по-настоящему не смотрела. По мере того как мы все глубже и глубже забираемся в мои отношения с Заком, я начинаю видеть все красные флаги с пронзительной ясностью. Вижу бесчисленное множество случаев, которые должны были вызвать в сознании громкий сигнал тревоги, и я злюсь на себя за то, что ничего не замечала и оставалась с ним так долго.

Я жила на автомате, подобно кукле с заводным механизмом и приклеенной к лицу неестественной улыбкой. Виделась с друзьями и семьей настолько часто, чтобы они за меня не беспокоились, а за кулисами целыми днями, порой неделями не могла встать с постели, ходить на работу или вообще жить полноценной жизнью. Я уверяла себя, что заболела, возможно подхватила вирус, и говорила себе и Заку, что мне нужно лишь отлежаться. «Просто побуду здесь в темноте, пока не станет лучше, милый». И он уходил на работу и возвращался вечером, ни о чем не подозревая. Иногда я вызывала у себя тошноту: после плотного обеда меня сразу начинало мутить, поэтому я запихивала пальцы в горло, пока меня не рвало. Немного оправившись, я списывала все на отравление. Обращалась к многочисленным врачам, но они не находили никаких проблем в организме и спрашивали, все ли хорошо дома, а я лгала, что все в порядке.

Позже я пыталась рассказать людям, каково мне тогда было – даже пыталась рассказать Тео, – но первым делом они все спрашивали одно и то же: почему ты просто его не бросила?

Логичный вопрос. Так почему же?

Этот вопрос часто меня мучает. Особенно по ночам. В частых кошмарах я заперта в доме с Заком и не в состоянии выбраться; знаю, что реальный мир где-то там, он существует, но я не помню точно, как он выглядит, или где он, или кто меня ждет, а Зак все кричит, не давая мне думать.

Я задавала себе этот вопрос еще даже в отношениях с ним. Лежала бессонными ночами в постели, лицо освещал резкий синий свет экрана мобильника, где мелькали форумы, статьи и колонки советов. Я проходила тесты и ставила галочки в контрольных списках.

Ваш партнер когда-нибудь вас унижал или обесценивал ваши чувства?

Ваш партнер винит в плохом поведении свое психическое здоровье или семейную историю?

Ваш партнер кричит на вас или ведет себя агрессивно?

Ваш партнер заставляет вас делать то, чего вы не хотите делать?

Вы когда-нибудь боялись своего партнера?

Я набирала слишком высокие баллы, а потом делала тест заново, чтобы выбрать более консервативные ответы. Возможно, я погорячилась, говорила я себе. Но как ни крути, все признаки указывали на насилие. Методы Зака настолько отличались от отцовских, что каким-то образом опасные знаки ускользнули от внимания, пока не стало слишком поздно.

Итак, почему я его не бросила? Если он был таким ужасным. И я понимала, как плохо он ко мне относится. Почему я не ушла?

Я пыталась. Но каждый раз Зак убеждал меня остаться. Говорил, что умрет без меня. Угрожал наложить на себя руки. Угрожал превратить мою жизнь в ад. Будто она уже не была адом. Я говорила, что несчастна, и он обещал все исправить. Однако ничего никогда не исправлялось. Несколько недель он держался, потом пил, срывался на меня, кричал, орал и говорил ужасно жестокие слова. После каждой вспышки он расклеивался: цеплялся за меня, рыдал и умолял остаться. Клялся, что обратится к специалистам, обвинял в своем состоянии отца, описывал в жутких подробностях, как тот над ним в детстве издевался. И поскольку меня никогда не морили голодом и не били молотком, я уверяла себя, что Заку пришлось гораздо хуже. Что он во мне нуждается. Что я обязана ему помочь.

К концу отношений я сосредоточила все внимание на предсвадебной подготовке, ибо, возможно, если у меня будет правильное платье, правильные цветы и идеальная гребаная трехъярусная башня из кексов, то станет не важно, что жених приводит меня в ужас.

Я достаточно изучила вопрос и теперь знаю, что многие попадаются в капкан таких отношений – сильные, успешные, счастливые на вид люди. Я знаю, что в среднем женщинам требуется семь попыток, прежде чем они наконец уходят от жестокого партнера. Знаю, что я встретила его в весьма юном, почти детском возрасте и все еще была очень восприимчива. Знаю, что непростое детство сделало меня легкой мишенью. Знаю, что отчасти и Зак это чувствовал, потому и выбрал меня. Я знаю, что из-за семилетней разницы в возрасте я верила его рассказам о том, как все должно быть устроено. Знаю, что в детстве у меня перед глазами был дурной пример отношений. И я знаю, что с другими девушками он обращался точно так же. Я знаю, что неспособность расстаться с ним не делает меня слабой. Знаю, что в том не было моей вины. Я все это знаю. Однако знать и верить – два совершенно разных понятия. И в глубине души я все еще виню себя за то, что так долго не могла его бросить.

Мои ладони сжимаются в кулаки. Надя спрашивает, все ли со мной в порядке.

– Я злюсь, – отвечаю.

– На кого?

– На себя! – выплевываю я. – Я чертовски злюсь на себя. Я должна была все понять! Мне известно о психических проблемах. У меня есть друзья с депрессией и расстройствами пищевого поведения. Я знала парня, которому стало так плохо, что он покончил с собой. И все равно я позволила запудрить себе мозги. Просто стояла в сторонке и безвольно наблюдала за происходящим.

Надя снова смотрит в окно и на мгновение задумывается.

– Вы все еще вызываете у себя рвоту? – спрашивает она.

– Нет, – говорю я, – перестала, как только от него ушла.

– Хорошо, – кивает Надя. Ее взгляд переходит от окна обратно ко мне. – Когда-то давно проводился эксперимент с тремя группами щенков. К первой группе всегда относились с любовью и нежностью. Щенков из второй группы постоянно били. А к третьим относились с одинаковой долей любви и жестокости, попеременно, без всякой последовательности и логики. Как думаете, какая группа щенков проявила наибольшую преданность и послушание своим хозяевам?

– Первая? – спрашиваю я.

– Нет. Щенки из третьей группы стали самыми преданными и услужливыми собаками, поскольку, хотя с ними порой плохо обращались, у них оставалась надежда, что на этот раз, возможно, они получат любовь.

– Никогда не слышала ничего печальнее, – говорю я.

Надя рассказывает о другом эксперименте, в ходе которого три группы собак посадили на цепь. С первой группой ничего не делали, вторую били током, причем собаки могли остановить пытку, нажав на рычаг, а третью группу тоже били током, только они никак не могли этому помешать. Позже всех собак посадили в клетки, из которых легко сбежать, и пустили ток. Первая и вторая группы собак убежали, а третья просто легла и смирилась со своей участью.

– Их научили, что они не в силах остановить боль, – говорит Надя. – Они верили, что ничего не контролируют, поэтому просто терпели. Это называется выученной беспомощностью.

– Людям правда надо бы оставить бедных собак в покое, – говорю я.

– Подобных опытов больше не проводят. Однако их выводы потрясают. Как я уже упоминала, мы не сильно отличаемся от собак или других животных, если уж на то пошло. Когда мы боимся, находимся в опасности или страдаем, разум вылетает в окно: наша главная цель – выживание. Вы испугались и считали, что ничего не контролируете, поэтому поступили так, как диктовали вам инстинкты выживания.

– Почему же я считаю так сейчас? Я ушла от него. Его нет рядом.

– Не хотелось бы ставить диагноз, основываясь исключительно на сказанном вами сегодня, – говорит Надя, – но, похоже, у вас острое тревожное расстройство. Паника, депрессия и тошнота, испытанные вами, были физическими проявлениями страдания и диссонанса в сознании. Ваше тело пыталось сообщить о проблеме, однако бессвязное поведение Зака вас запутало и заставило думать, будто никакой проблемы не существует, или же она кроется в вас самих, а не в нем. Поэтому вы закрывали глаза на все красноречивые знаки. И вот теперь новые отношения, ссора, доминирующие тенденции Тео – все это вытянуло на поверхность прежние ощущения.

– Значит, у меня аллергия на любовь? – спрашиваю я.

– Я бы выразилась иначе, хотя в каком-то смысле можно сказать и так.

– Отлично!

– Только вы ошиблись насчет эффекта бабочки. Пение в ду́ше, татуировка… не с этого все началось. Корни проблемы уходят гораздо глубже. Думаю, в конце концов вы бы все равно оказались здесь.

Она права. В углах моего захламленного шкафа припрятано еще несколько папок, которые пылятся в кромешной тьме.

– Вы часто говорите о маме, но еще ни разу не упомянули отца, – замечает Надя. Ее голос немного смягчается.

– Тут особенно нечего сказать, – отвечаю я непринужденно. – Он был деспотичным, жестоким алкоголиком, который время от времени побивал маму, превращал нашу жизнь в ад и наконец свалил, когда мне было восемь.

– А вас он когда-нибудь бил?

– Нет, он просто щекотал нас, пока нас не затошнит, подвешивал за лодыжки над лестницей, а иногда обливал холодной водой в кроватях. Так, обычное веселье. Которое не оставляет видимых следов.

Надя выглядит на удивление невозмутимой.

– А Зак?

– Нет. Он часто пинал предметы. И пробивал дыры в стенах. Но ни разу меня не ударил.

Надя кивает. Затем перестает записывать.

– Кто-то из них совершал над вами сексуальное насилие?

Мгновение я молча на нее смотрю. Мне хочется сказать ей правду, но слова застревают в горле. Удается лишь кивнуть. Я тут же отвожу взгляд.

– Оба? – уточняет она.

Я вновь киваю, уставившись в пол.

– До встречи с Тео, – говорю со слезами на глазах, – я не знала, каким должен быть секс.

– Печально слышать. Если вас это утешит, я вас понимаю.

Она действительно понимает. Я вижу это в ее взгляде. Мы как зеркала, молчаливо отражающие печальную правду друг о друге. Наши тихие кивки говорят о многом. Наши беззвучные истории рассказаны.

Надя протягивает мне салфетку и ждет, когда я возьму себя в руки. Затем она делает нечто, в чем, как оказывается, я в этот момент нуждаюсь: благодарит меня за то, что я доверила ей свой секрет, говорит, что мне наверняка было тяжело с ним расстаться, и обещает, что все останется между нами.

– Вы никогда никому не рассказывали? – спрашивает она.

Я вновь лишь киваю.

– Чего вы боитесь?

– Что захотят узнать подробности.

Надя понимает.

– Когда кто-то совершает самоубийство, – продолжаю я, – первым делом все спрашивают, как это произошло. Словно имеет значение, как именно человек покончил с жизнью. Словно знание кровавых подробностей может каким-то образом изменить произошедшее. Я не хочу быть предметом нездорового любопытства. Не хочу, чтобы меня представляли… такой. Чтобы думали обо мне таким образом, обнимая меня или прикасаясь ко мне. Уж лучше пусть не знают. Лучше я сама буду справляться.

Мой голос срывается под тяжестью последних слов. Надя протягивает мне новую салфетку и молча ждет, когда я успокоюсь.

– У вас получится меня исправить? – спрашиваю я наконец.

– Нет, – отвечает она. – Получится у вас.

– Здорово. Прямо как в фильме «Карате-пацан».

– Вы всегда отшучиваетесь от трудных эмоций? – невозмутимо спрашивает Надя.

– Не всегда, – отвечаю я, все еще вытирая глаза. – Иногда я устраиваю небольшие пожары.

Я улыбаюсь. Она не улыбается в ответ.

– Шучу.

– Знаю, – говорит она. – Да, вам может стать лучше. И я готова помочь. Но для этого нужны тяжкий труд и самоотдача. Будет нелегко.

– Легко не бывает.

У нас остается всего пять минут, поэтому Надя предлагает потратить их на то, что поможет мне продержаться до следующего приема. До следующего приема, говорит она, и я вспоминаю сегодняшнее утро, когда наивно полагала, что мне нужен всего один: как те чудаки, которые после первой тренировки в спортзале удивляются, почему не появились мышцы.

Я спрашиваю, сколько приемов мне потребуется. Мне нравится строить планы, стратегию, мне нравится определенность, и я хочу, чтобы Надя точно сказала, когда именно меня вылечат. Разумеется, этого она сказать не может – может сказать только то, что понадобится по меньшей мере несколько месяцев, – поэтому мы назначаем встречу на следующую неделю, и она делает пометку в своем ежедневнике. Затем закрывает блокнот, поднимает взгляд и спрашивает, что меня больше всего беспокоит в данный момент.

Я признаюсь, что мне страшно, как бы произошедшее с Тео не повторилось. Признаюсь, что иногда мной будто управляет кто-то другой – какая-то другая версия меня, возможно, мой страх, и я просто съеживаюсь, образно говоря, на заднем сиденье, наблюдая за тем, как мой страх куда-то меня везет. Я вижу происходящее через ветровое стекло, но не в состоянии ничего сделать. Затем эта «другая я» оглядывается и говорит мне, что так лучше.

– Она говорит, что я сломлена и не способна принимать решения. Говорит, меня нельзя исправить. И я боюсь, что она права.

Надя выдерживает паузу.

– Вы банан? – спрашивает она.

– Простите?

– Вы банан? – повторяет она без колебаний и без намека на улыбку.

– Нет, – отвечаю, – я не банан.

– Верно, – говорит она, – хорошо. Очень хорошо.

Она на мгновение замолкает, словно глубоко задумавшись.

– А если бы вы считали себя бананом? Вы бы стали бананом?

– Нет. Я бы стала человеком, который считает себя бананом.

– Хорошо, приятно знать, – говорит Надя с таким видом, будто я только что ответила на загадку, которая мучила ее целую вечность.

– Не вполне понимаю, к чему вы клоните, – признаюсь я с некоторым раздражением.

– Если бы ваш мозг постоянно говорил вам, довольно громко и настойчиво, что вы банан, стали бы вы тогда бананом?

И вдруг кусочки мозаики складываются, и я с улыбкой отвечаю:

– Нет. Потому что мысли не делают вещи реальными.

Надя одаривает меня веселой улыбкой. На ее щеках вновь появляются ямочки.

– Именно! Итак, отныне, что бы ни говорил вам мозг – что вы бесполезны, сломлены или неизлечимы, – просто выслушайте его и продолжайте заниматься своими делами.

– Хорошо, постараюсь, – отвечаю я, и она провожает меня к выходу.

Стоя на ступеньках снаружи, я подставляю лицо солнцу. Впервые за долгое время мне спокойно.

Мы с Надей будем встречаться почти год; к тому времени я обсужу свои проблемы с Тео, и все наладится. Я буду чувствовать себя гораздо более оптимистично по отношению к себе и к будущему. Надя специализируется в когнитивно-поведенческой терапии, и, будучи прилежной ученицей, я легко приспособлюсь к структурированному, научному подходу к улучшению психического здоровья. Вместе мы откалибруем мои эмоции, перестроим образ мыслей и практически покончим с паническими атаками. Формально мне станет лучше, однако в то время как КП-терапия помогает жить обычной жизнью и лучше справляться с трудностями, она не касается прошлых событий, которые и привели к проблемам в психике. Тревожность и депрессия на самом деле являются симптомами гораздо более серьезного заболевания, вызванного множеством травмирующих событий, но я начну об этом догадываться уже после нашего с Тео расставания.

Однажды, через много лет, психотерапевт в Лондоне поставит мне диагноз пограничное расстройство личности, возникшее из-за сложного посттравматического стрессового расстройства. К сожалению, Наде не удается все это увидеть – отчасти потому, что у нее нет соответствующей подготовки, а отчасти потому, что психиатрия сама по себе еще только догоняет меня и мое изобилие проблем.

Мне же не удается увидеть, что у Тео есть свои проблемы, возможно не такие серьезные, как у меня, но такие, которые делают его неуравновешенным и не способным справляться с жизненными неурядицами. Мы оба по-своему ранены, и, подобно двум смещающимся тектоническим плитам, наши душевные раны будут постепенно притираться, исподволь нанося друг другу ущерб. Мы ничего не заметим, пока не станет слишком поздно.

Я покидаю первый прием с надеждой на будущее и в блаженном неведении о том, что наши отношения с Тео обречены на провал.

Я подхожу к квартире Тео ровно в восемь вечера, в руках – бутылка вина и пальто, которое он мне одолжил. Вообще-то я приехала еще четверть часа назад – и просидела все это время в машине, глядя на падающий снег и настраиваясь на встречу.

Мое волнение граничит с ужасом. Мы познакомились лишь вчера, но Тео уже пригласил меня на ужин, который по пути к месту вызывал предвкушение, а теперь пугает до чертиков. Я не ходила на свидания почти десять лет. Свидание ли это вообще? Я побрила ноги, накрасила губы красной помадой и надела милое платье, так что наверняка это свидание. Но я не готова к отношениям! О чем я только думала? Решено: отдам Тео пальто и уйду. Однако тут он открывает дверь, окидывает меня взглядом, и на его лице расплывается та самая неотразимая улыбка.

– Мое пальто!

– Твое пальто, – подтверждаю я, протягивая владельцу его собственность.

– Ну и тебя тоже приятно видеть, – игриво говорит он.

На нем джинсы и белая рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. Его русые волосы обрамляют лицо очаровательными волнами, а карие глаза практически сияют. Нужно немедленно делать ноги.

– Слушай… – начинаю я, собираясь признаться, что хоть он и очень милый, я не готова к каким-либо отношениям. И тут меня прерывает пронзительный сигнал тревоги, доносящийся из его квартиры.

– Черт, – выпаливает Тео и кидается внутрь.

Помявшись на пороге, я в конце концов иду на шум и оказываюсь на кухне, где Тео лихорадочно отключает гриль. На потолке над ним непрерывно воет пожарная сигнализация.

– Где у тебя полотенца? – кричу я.

Тео карабкается через обеденный стол, чтобы открыть окно, успевая указать на кухонное полотенце у раковины. Я хватаю его и взбираюсь на столешницу, чтобы отогнать от сигнализации дым. Спустя полминуты неистового махания тряпкой, визг обрывается и водворяется блаженная тишина. Я опускаю взгляд и вижу на столешнице неподалеку то, что Тео спас от гриля – противень с сочными румяными сосисками. А на плите булькает ковшик с луковой подливкой, рядом с кастрюлей густого кремового пюре.

– Мать честная, какая красота!

Тео предупреждал о своих планах приготовить пюре, но от двадцатитрехлетнего парня я ждала жидкое комковатое месиво.

– Да ты не шутил насчет пюре! – восклицаю я.

Тео смотрит на меня с лицом кирпичом.

– Я никогда не шучу о картошке.

Мой смех быстро затихает, когда я осознаю свое затруднительное положение: я в довольно коротком платье забралась на столешницу, с которой не так-то легко спуститься. Тео замечает, как я взвешиваю варианты, и подходит, чтобы помочь.

– Не мог бы ты… ну, не подглядывать, – говорю я, одной рукой одергивая подол юбки, а другой опираясь на его плечо. Тео отворачивается, но смеется над моей совершенно неизящной попыткой спуститься на пол, которая заканчивается тем, что я наступаю ему на ногу и ударяюсь о его грудь.

– Ой, – говорит он, придерживая меня за талию, чтобы я не упала.

В таких ситуациях я мечтаю быть одной из тех хрупких Дюймовочек, которых мужчины могут легко поднять и перенести, куда заблагорассудится. Увы, во мне пять футов восемь дюймов[32] роста, длинные конечности и склонность к неуклюжести.

– Спасибо, – бормочу я, по-прежнему к нему прижимаясь. – Теперь можешь отпустить.

– Знаю. – Тео улыбается мне сверху вниз. Я невольно улыбаюсь в ответ, и мы стоим так еще мгновение, нос к носу, пока он не возвращается к столу.

– Вина?

– Мне не надо, спасибо. Еще домой ехать.

– Точно! Прости. Я вовсе не подразумевал… – Его щеки алеют, что только добавляет ему очарования.

– Не парься. Тебе помочь? – спрашиваю я.

– Все под контролем. Присаживайся.

Мы ужинаем за столом у окна, которое Тео закрывает, когда поднимается ледяной ветер. Он включил джазовую рождественскую музыку и зажег несколько свечей. Определенно, у нас свидание.

Квартира Тео простая, но уютная: со спальней и кухней, совмещенной с гостиной. Заурядная клетка с молочными стенами, зато хозяин явно постарался придать своему жилью индивидуальность: повсюду висят обрамленные постеры с его любимыми фильмами и музыкантами, полки забиты потрепанными книгами, а на кухне на подоконнике аккуратными рядками стоят горшки с зеленью.

– Что ты собиралась сказать? – спрашивает Тео, едва мы приступаем к еде.

– Когда?

– До того, как сработала сигнализация. Ты вроде собиралась что-то сказать.

– Ох, – произношу я с набитым ртом, – я собиралась сказать, что ты славный парень, но я к этому не готова. А потом я планировала сбежать.

– Ясно, – кивает Тео, и выражение его лица не меняется. – Почему же не сбежала?

– Ну, начнем с того, что ты приготовил мне пюре с сосисками.

– Справедливо. Спасибо за честность.

– А еще ты мне нравишься. – Тео тщетно пытается скрыть улыбку. – Тем не менее я боюсь.

– Боишься пюре с сосисками?

Я смеюсь и закатываю глаза.

– Свиданий.

– Свиданий! – восклицает Тео в притворном ужасе. – Кто упоминал свидания?

Я гляжу на него красноречивым взглядом: «Да брось!»

– Ладно, – говорит он неожиданно искренне. – Я понимаю.

– Правда?

– Конечно. Ну, судя по тому, что ты вчера рассказала о своем бывшем, он настоящий мудак.

– О боже! – Я сгораю от стыда, вспоминая, как по пьяни жаловалась Тео, что все мужчины, по сути, придурки. – Извини.

– Не стоит извиняться. И я понимаю, почему после него ты боишься отношений. Так что нам не обязательно встречаться, если не хочешь.

Я не нахожу слов. Мне определенно хочется с ним встречаться. Просто при мысли об этом меня охватывает парализующий страх, только и всего.

– И хотя прямо сейчас я бы с радостью тебя поцеловал, – добавляет он словно между прочим, – нам и это не обязательно делать. И знаешь… Вообще, не обязательно делать ничего такого, чего ты не хочешь.

Я хихикаю, и Тео ободряюще улыбается.

– Внесу предельную ясность, – продолжает он, – я был бы очень рад, если бы когда-нибудь ты тоже захотела меня поцеловать. Однако никакого давления. Можем просто дружить.

Я невольно взвизгиваю от смеха.

– Мы не можем дружить!

– Еще как можем, черт побери! – восклицает Тео внезапно очень дерзко и очень по-английски. – Если только с таким условием мне будет позволено проводить с тобой время, то я стану самым лучшим твоим другом!

Я оценивающе смотрю на него несколько секунд, по-прежнему посмеиваясь, затем протягиваю руку через стол.

– Ладно, – говорю я, и он пожимает мне руку.

– Вот и славно.

Все это время в комнате работал телевизор без звука. Прежде мы не обращали на него внимания, но теперь я замечаю предупреждение об экстремальных метеоусловиях по вечерним новостям.

– Черт! Сделай погромче, – прошу я, и Тео идет за пультом. Бедняжка репортер стоит посреди снежной бури, вцепившись в микрофон обеими руками и перекрикивая завывания ветра. Она призывает людей по всей стране оставаться дома и избегать ненужных поездок.

– Что ж, – пожимаю я плечами, – пожалуй, можно и открыть ту бутылочку вина.

Мы решаем переждать непогоду и включаем «Звездные войны». К трем часам ночи мы закончили «Новую надежду» и «Империя наносит ответный удар». Вскоре после начала «Возвращения джедая» мы оба отключаемся на диване.

Когда я просыпаюсь, мои ноги закинуты на колени Тео, а на лодыжках лежат его ладони. Снаружи воет вьюга, швыряя в окно крупные хлопья снега. Я просматриваю новости: DART закрыт, как и большинство автобусных маршрутов, дороги признаны опасными. Я ставлю чайник, затем иду в ванную и пытаюсь спасти то, что осталось от вчерашнего макияжа.

Когда Тео начинает копошиться, я протягиваю ему чашку чая и передаю новости.

– О нет, – сонно бормочет он, – полагаю, придется тебе остаться здесь еще ненадолго.

– Полагаю, придется, – говорю я, вновь устраиваясь на диване.

– Чем вчера закончился фильм? Я заснул.

– Ну, все космические медведи переходят на темную сторону и подавляют восстание. Так, ничего особенного.

– Ого, неожиданная концовочка.

Тео замечает, как я пытаюсь устроиться поудобнее в своем слишком коротком, слишком обтягивающем платье.

– Одолжить тебе какую-нибудь одежду? – предлагает он.

– Господи, умоляю!

Он находит мне пижамные штаны и футболку, затем достает стопку пыльных настольных игр, и мы весь день играем в их наименее скучные вариации. Сперва в версию «Монополии», где цель игры – обанкротиться (легче сказать, чем сделать), затем несколько раундов ругательного «Эрудита», в котором представлены такие полуматерные перлы лингвистики, как «мудозвон», «козлодой» и «долбоящер». Я особенно радуюсь, когда мне удается превратить «пень» в «дурпень», набирая тройное количество очков и тем самым выигрывая игру.

Погода за окном все бушует, поэтому в магазин не сходишь, и вечером Тео готовит пасту с помидорами, моцареллой и свежим базиликом, оказавшимися у него в холодильнике. Блюдо получается самым вкусным из всех, которые я когда-либо пробовала, и мы едим, свернувшись на диване, запивая еще одной бутылкой вина.

– И какого фига ты не шеф-повар? – вопрошаю я, практически вылизав тарелку.

Тео смущенно смеется.

– Предлагаешь отказаться от головокружительных высот бухгалтерии? Чокнулась?

Он шутит, но в голосе слышен оттенок грусти.

– Ты всегда хотел стать бухгалтером? – интересуюсь я.

– Нет. Мама хотела, чтобы я стал бухгалтером. – Он улыбается. – Я хотел стать игроком в регби.

– Да? И почему не стал?

– У нее дар убеждения. Кроме того, я не очень хорош в регби.

Еще одна шутка с оттенком горечи. Я решаю не вдаваться в подробности.

– А я хотела стать космонавтом. Но не дружу с математикой, и меня тошнит на американских горках.

Тео смеется.

– И поэтому ты решила стать писателем.

– Я бы не назвала себя писателем, – возражаю. – Я просто хожу на курсы писательского мастерства и сочиняю рецензии для журнала о путешествиях.

– Ты пишешь, следовательно, ты писатель. И некоторые твои рассказы опубликованы, разве нет?

У меня непроизвольно округляются глаза.

– Ты их читал?

– Ага, – говорит он, немного смутившись, – они классные. То есть мне понравились. Если тебе интересно мое мнение.

– Очень интересно, спасибо.

У меня возникает непреодолимое желание прикоснуться к его ноге, и я уже готова ему поддаться и протянуть руку, когда Тео встает и начинает убирать со стола.

Я иду за ним на кухню и берусь помыть посуду, раз уж он готовил. Закончив, я нахожу Тео в спальне, где он прибирается. В углу стоит проигрыватель, из которого льется музыка, и я стою в дверном проеме, наблюдая за ним и слушая песню – отдаленно знакомую. Спальня Тео, как и гостиная, несет в себе отпечаток хозяина. Все стены завешаны постерами, и у него весьма внушительная коллекция пластинок для человека, который живет в съемной квартире. Одна дверца шкафа сверху донизу покрыта полароидными снимками людей – полагаю, друзей и родственников Тео. Сам он на фотографиях не появляется: вероятно, потому что он снимал.

– Подумал, ты захочешь сегодня поспать в свежей постели, – говорит Тео, заметив меня в дверях. Он только начал менять белье с полосатого синего комплекта на другой, с большими зелеными, красными и черными кругами. Необычный, но к стилю комнаты подходит.

– Спасибо, – говорю я. – Прости, что опять тебя стесняю.

Тео только пожимает плечами. Я киваю на проигрыватель и спрашиваю:

– Кто поет?

– Джефф Бакли.

– Никогда о нем не слышала.

Тео выглядит оскорбленным до глубины души.

– Джефф Бакли, – повторяет он так, словно пытается освежить мою память, – был самым культовым музыкантом двадцатого века.

– Был?

– Умер, не успев закончить второй альбом. Записан только один полноценный студийный альбом.

– Этот? – спрашиваю.

– Нет, эта песня из коллекции его выступлений вживую.

Тео откладывает простыню и передает мне конверт от пластинки. Я читаю название вслух:

– «Живу в Sin-é». «Это всё».

– Что всё?

– Sin-é, – говорю я, – по-ирландски означает «Это всё».

– Хм, – отвечает Тео, усмехаясь про себя, когда я возвращаю ему конверт. – Я и не знал.

– А называешь себя фанатом?

Тео указывает на плакат в рамке над кроватью, на котором в коричневых тонах изображен печальный на вид мужчина (надо полагать, тот самый Джефф) в белой футболке, с длинным осунувшимся лицом и стильно растрепанными волосами. Он похож на Тео.

– Держу пари, ты о нем слышала. – Тео садится, скрестив ноги, рядом с проигрывателем. Затем меняет пластинку и с деликатной точностью опускает иглу в определенную канавку. Сперва раздается треск, затем короткий вдох, и по комнате разносятся первые ноты «Hallelujah».

– Эту я знаю! – восклицаю я, садясь на полузаправленную кровать.

Тео улыбается.

– Не сомневаюсь.

На середине песни я откидываюсь на спину и смотрю в потолок. Тео ложится рядом со мной, подперев голову рукой.

– Песню написал Леонард Коэн. Но это один из тех редких случаев, когда кавер лучше оригинала.

– Как, например, когда сиквел лучше первого фильма?

– Ага. – Тео улыбается и смотрит на меня сверху вниз.

– Ха… Мы официально превратились в клише, – смеюсь я.

– Разве?

– Немножко. Лежим тут, слушая претенциозные винилы. Ну, хотя бы не «Smiths». Тогда бы точно были как все эти банальные парочки из романтических комедий.

Меня немного передергивает на слове «парочки». Надеюсь, Тео не заметил.

– Как в «500 дней лета», – продолжаю я, лишь бы заполнить тишину.

– Я не смотрел.

У меня буквально отвисает челюсть.

– Так…

Я хватаю его за руку и тащу в гостиную, где усаживаю на диван и нахожу онлайн «500 дней лета». Мы смотрим весь фильм в тишине, за исключением эпизода «Фантазия и реальность», в конце которого Тео кричит: «О, да ладно!», а я улыбаюсь и бросаю на него взгляд.

– Что ж, – начинает он, когда идут титры, – Саммер – стерва.

Я смеюсь.

– Сперва все так думают, но чем чаще ты пересматриваешь фильм, тем больше понимаешь, что не прав Том.

– Ага, – говорит Тео. – Прямо как с «Крепким орешком»: сперва я считал Джона Макклейна героем, а теперь складывается впечатление, что, возможно, террористы дело говорят.

– Я серьезно! – Я швыряю в него подушку. – Том настолько ослеплен своей фантазией о Саммер, что не видит, какая она на самом деле. Пересмотри фильм через годик-другой, и, гарантирую, ты изменишь свою точку зрения.

– Сама-то история не изменится.

– И не надо! Потому что изменишься ты.

– Как глубокомысленно. – Швырнув в меня подушку, Тео случайно задевает бокал красного вина у меня в руке. Вино проливается. К счастью, на диван ничего не попадает.

– Черт, прости! – восклицает Тео и убегает на кухню.

– Одежда-то твоя, – кричу я ему вслед.

Он возвращается с мокрой тряпкой и встает передо мной в растерянности. Я вся мокрая.

– Может, я просто ополоснусь в душе?

Тео отступает.

– Хорошая мысль.

– Таким образом мы избежим той сцены, где ты помогаешь мне раздеться, и мы случайно занимаемся сексом.

– Этому не бывать, – возражает Тео с фальшивой серьезностью, – ведь мы друзья.

– Ах да, – улыбаюсь я, затем иду в ванную, где Тео вручает мне свежее полотенце и оставляет одну.

В ду́ше меня охватывает странное волнение: будто в теле скопилась некая энергия, требующая выхода. Ощущение непривычное и немного раздражающее, а когда я провожу руками по коже во время умывания, энергия только увеличивается. Даже струйки горячей воды, стекающие по телу, вызывают чувства столь приятные, что они становятся тягостными. Поэтому я убавляю температуру и пытаюсь буквально остыть.

После вытираю пар с зеркала и стою, уставившись на свое обнаженное тело. Я начала набирать вес, потерянный в последних отношениях, и впервые с подросткового возраста вновь выгляжу здоровой. Я хорошо питаюсь (мама за этим следит), а начальница Киара убедила меня заняться йогой.

– Не для тела, а для духа, – сказала она мне однажды утром, присев на край моего стола. – Помогает справиться с тревогой.

– С какой тревогой? – спросила я.

– Ох, солнышко… – Киара склонила голову набок и коснулась моего плеча в несвойственном для нее проявлении сочувствия.

Глядя на свое отражение сейчас, я представляю, как стоит за моей спиной Тео и обнимает меня… Тут же вновь подкрадывается волнение. Я хватаю свою правую ступню, кладу на левое бедро, затем прижимаю ладони друг к другу перед грудью. После чего мысленно укореняюсь через ступню на полу, как учил инструктор по йоге, поднимаю руки над головой и закрываю глаза. Поза дерева – моя любимая, поскольку невозможно думать о чем-то постороннем, когда стоишь на одной ноге. Вскоре дыхание становится ровным, а в голове проясняется.

Я заворачиваюсь в полотенце и возвращаюсь в спальню, где Тео вновь сидит у проигрывателя и выбирает пластинку.

– Лора Марлинг или Джонни Флинн? – спрашивает он.

– Никого из них не знаю.

– Так, нужно будет это исправить, – говорит Тео, прежде чем поставить Джонни Флинна, судя по тому, что из динамиков раздается мужской голос – весьма серьезный и душевный, он прекрасно контрастирует с веселой и легкой мелодией, похожей на традиционный фолк в современной аранжировке. Я присаживаюсь на край кровати и слушаю песню, которая, как я позже узнаю, называется «The Wrote and the Writ», и меня почти до слез трогают слова.

– Ух ты, – вздыхаю я, когда песня заканчивается.

– Ага. – Тео улыбается от уха до уха. – Так и думал, что тебе понравится, ведь ты писатель. И это мы еще не слушали Лору. Ты в нее влюбишься.

Мне кажется невероятно притягательным то, с каким удовольствием он делится песнями, которые явно дороги его сердцу. Внезапно меня охватывает непреодолимое желание войти в мир Тео. Я хочу открыть его и заглянуть внутрь. Хочу понять, из чего он сделан. Знать его лучше, чем кто-либо другой, даже он сам.

Тео приготовил мне свежую одежду и сложил на покрывале, но я пока остаюсь в полотенце, вновь ложусь на кровать и слушаю музыку. Вскоре он опять меняет пластинку. Я сразу узнаю «Smiths» и усмехаюсь.

– Теперь-то мы точно стали клише, – говорит Тео, ложась рядом со мной. – Ты не против?

Я качаю головой.

– Как он умер? – спрашиваю, указывая на постер Джеффа Бакли.

– Утонул в Миссисипи. Однажды вечером решил поплавать. Его нашли на следующий день, полностью одетым.

– Какая трагедия.

– У всех лучших музыкантов трагическая история.

– Да ты что? Тогда какая у Моррисси?

– Ну, говорят, он был безумно влюблен в Джонни Марра, гитариста «Smiths». Однако тот не отвечал взаимностью. В основном потому, что Джонни не гей…

– Да уж, настоящая трагедия.

Кивнув, Тео кладет руку мне на живот и начинает рассеянно отбивать пальцами ритм песни. Меня накрывает волна удовольствия и опасения – не хочется, чтобы он останавливался.

– Тебе когда-нибудь нравились парни? – спрашиваю я, просто чтобы поддержать разговор.

Тео явно смущен. Интересно, они с друзьями обсуждают подобные темы?

– Как-то на вечеринке я поцеловался с парнем, но ничего особенного не почувствовал. Как насчет тебя?

– Ну, меня привлекают девушки…

– Горячо, – вставляет Тео, и я легонько толкаю его в плечо.

– Тем не менее с девушками у меня ничего не было: я в весьма юном возрасте начала встречаться с парнем.

– Погоди, сколько ты была с бывшим?

– Восемь лет. – Мне почти неловко признаваться.

– Восемь лет! – повторяет он. – Матерь божья.

– Ага, мне было всего семнадцать.

Я уже знаю, о чем Тео спросит дальше.

– То есть, он был твоим?..

– Первым и единственным, с кем я спала, да.

– Ого, – выдыхает Тео так, словно я только что скинула на него бомбу.

Интересно, со сколькими девушками переспал он? Внезапно меня охватывает вспышка ревности – не к нему, а к его опыту, которого не было у меня. Пока все остальные учились в универе и пробовали всякое разное в постели, как и положено в таком возрасте, я каждую ночь ложилась спать с мужчиной, который часто не прикасался ко мне месяцами, а когда мы все же занимались сексом, он был груб и редко пытался доставить удовольствие и мне. Вообще, думаю, когда он таки это делал, то лишь для того, чтобы потешить свое эго.

– Я бесчисленное множество раз изображала оргазм, только чтобы все закончилось.

Я не собиралась в этом признаваться, само вырвалось.

– Он раздавал мне указания, а затем говорил, что я все делаю не так. И после никогда меня не обнимал и сразу же шел мыть руки, постоянно, словно я какая-то… грязная.

– Твою ж мать. Мне жаль, – говорит Тео. – Мне очень жаль. – Он нежно касается моей щеки и заглядывает в глаза. – Полный мудозвон.

Его слова застают меня врасплох, и я взрываюсь от хохота. Когда смех стихает, в голову приходит неожиданная мысль.

– А вдруг я в этом плоха?

– В чем? В сексе?

Я киваю.

– Сомневаюсь, – только и говорит он.

Тут пластинка заканчивается, Тео встает ее перевернуть и возвращается на прежнее место.

– А ты не желаешь поделиться какими-нибудь жуткими фактами из жизни? – спрашиваю.

Я отчасти шучу, пытаясь развеять напряжение, но ему на ум явно сразу что-то приходит. Некоторое время Тео размышляет, стоит ли об этом говорить или нет.

– Мой отец был наркоманом, – наконец признается он. – В доме повсюду валялись иглы от шприца. И я почти уверен, что он бил маму. Но мы это не обсуждаем.

– Мне ужасно жаль, – говорю я, касаясь его руки, – и, к слову, мой отец был таким же. Только он пил, а не кололся.

Тео кивает с серьезным видом.

Я притягиваю его к себе и глажу по волосам. Мы лежим так, пока музыка вновь не замолкает и нас не одолевает сон.

Когда я просыпаюсь, уже темно, а Тео рядом нет. На подушке сырое пятно от моих волос. От выпитого вина у меня слегка кружится голова, поэтому я решаю выпить воды и тихонько крадусь по темному коридору, чтобы не разбудить Тео, который, предположительно, спит на диване. Я почти у кухни, когда буквально натыкаюсь на него и испуганно вскрикиваю.

– Извини, – говорит он. – Я шел за вторым одеялом. Там чертовски холодно.

Я молча пялюсь на него в ответ.

– Все нормально, ангел? – спрашивает он.

Я киваю, но ничего не говорю.

Тео кладет ладонь на мою щеку, кончики пальцев касаются задней части моего уха. Я подаюсь вперед, подается и он. Наши губы встречаются. Я чувствую на языке осторожное прикосновение, и тут же мое тело принимает решение за меня: руки обхватывают его шею, а ноги медленно отступают, уводя его в спальню. По пути мы продолжаем целоваться, я снимаю с Тео одежду, краем сознания отмечая, что мое полотенце развязалось и упало на пол. Когда мы добираемся до кровати, я падаю на нее спиной, он – сверху, по-прежнему меня целуя и прижимаясь ко мне всем телом, чтобы я почувствовала его возбуждение.

Внезапно Тео прерывает поцелуй, отстраняется и заглядывает мне в глаза с таким вожделением и жаждой, словно от меня исходит волшебный белый свет, столь яркий и манящий, что ему не отвести взгляд. Он поднимает мои руки над головой и ладонями скользит по ним вниз, обводит внешние края грудей, затем проводит кончиками пальцев по талии и бедрам. Его губы прокладывают путь по моей груди к животу, затем дальше, где целуют тазовые косточки. После чего – внутреннюю часть бедер. Мое тело вибрирует от предвкушения, как будто все клетки тихо гудят в гармонии.

Тео не торопится, наслаждаясь мной, вновь и вновь почти доводя меня до грани, прежде чем наконец позволить мне поддаться восхитительному наслаждению. Потом он повторяет все снова. Во второй раз ощущения настолько всеобъемлющие, что по щеке скатывается слеза. Так вот как все должно быть… Мысль приносит с собой одновременно печаль и радость.

Когда мы занимаемся любовью, Тео по-прежнему не торопится, медленно погружаясь и позволяя мне полностью прочувствовать каждое ощущение: каждое касание губ к уху, каждое движение пальцев по коже. Мои ноги обвиваются вокруг него, а руки хватаются за спину, притягивая ближе, и все это время мое тело словно неизведанная земля, которую исследуют впервые. Он словно запечатлевает в памяти каждый его клочок на случай, если ему больше не доведется вернуться.

После Тео меня обнимает, и мы лежим в тишине, тяжело дыша.

– Черт, – произносит он наконец.

– Ага.

– Разве друзья таким занимаются?

– Нет, – отвечаю я, – точно не занимаются.

Мы начинаем дремать… и меня будит резкая вспышка света. Я лежу на животе, завернувшись в одеяло, и, оглядываясь, вижу, как Тео трясет полароидную фотографию.

– Жутковато, – бормочу я, когда он добавляет ее на стену с фотографиями.

– Просто на память о тебе.

– На память? – смеюсь я. – Почему? Разве я куда-то ухожу?

– Надеюсь, что нет, – говорит Тео, и у меня в груди что-то трепещет, словно взлетает стая птиц.

К этому времени на небе взошла полная луна и теперь заливает комнату голубым светом. За окном кружится шквал снежинок, и ветви неведомого дерева мягко постукивают о стену здания.

В полутьме Тео выглядит изящным, почти призрачным. Его сильные жилистые плечи вздымаются с каждым медленным вдохом, бледная кожа натягивается, как барабан. Лицо похоже на рисунок углем, сплошь резкие линии и оттенки серого. У меня возникает желание кончиком пальца аккуратно размазать лужицу тени, которая собралась в ямке над верхней губой. Когда он смотрит на меня бездонными глазами, мне страшно в них упасть и не выбраться обратно.

Тео касается моей щеки, и мое тело опять принимается гудеть.

– Я никогда не причиню тебе боль, – шепчет он.

Я молча смотрю на него, не находя ответа. Затем резко сажусь, беру его лицо в ладони и целую. Мгновение спустя мы уже вновь занимаемся любовью, без слов, почти беззвучно, в то время как снаружи бушует буря.

Так проходит зима, не обращая на нас малейшего внимания. Она нападает на окна и леденит кончики пальцев на руках и ногах каждый раз, когда они выглядывают из-под одеяла, где мы остаемся, прижавшись друг к другу, занимаясь любовью и расточая обещания в темноте.

В ирландской зиме нет ничего хорошего. Она – единственная часть нашей культуры, которая совершенно не поддается романтизации, обгоняя в этом Великий голод[33], нецензурную лексику и повальное пьянство. Даже волшебство Рождества не спасает это жалкое подобие сезона, который наступает слишком рано и длится еще долго после того, как гаснут гирлянды и передаривают подарки. Холодные сырые дни сменяются еще более холодными и сырыми ночами, а темное затяжное утро задерживается после полудня, когда низко висящее солнце расточает пустые обещания тепла. И так месяцами напролет. Ирландская зима вроде занудного гостя, злоупотребляющего гостеприимством хозяев, в то время как весна робко ждет в сторонке, слишком вежливая, чтобы выгнать засранца.

А как же снег, спросите вы? Даже не мечтайте: мы его не видим годами! Когда же он наконец соизволит выпасть, у всего населения внезапно просыпается своеобразная метеорологическая чуйка, которую непременно нужно огласить – причем каждому встречному, – «полежит» ли снег или сразу растает.

Если он таки остается лежать, если хотя бы нескольким сантиметрам снега каким-то чудом удается покрыть землю, как же мы ликуем! Шторы распахиваются, братьев и сестер бесцеремонно вытаскивают из теплых постелек и гонят в сказочную страну, которая всего несколько часов назад была заурядным задним двором. Целые семейства весело зачерпывают снег в ладони и швыряют друг в друга или скатываются с холмов на импровизированных салазках из крышек от мусорных баков. На следующий день, когда население не справляется с «экстремальными погодными условиями», в стране объявляют чрезвычайное положение, и все замирает – за исключением, разумеется, пабов, которые будут работать до тех пор, пока сами Четыре всадника не попросят их закрыться. Снег неизбежно тает, и когда улицы, фермы и сады покрывает густая серая каша, мы мгновенно забываем нашу мимолетную сказку и клянем снег на чем свет стоит за то, что вообще выпал.

Меня будит бормотание оживших батарей. В комнате дубак. Я лежу на своей кровати в пальто – не своем, под ним – длинное белое платье, лодыжек касается его грязный влажный подол. Постепенно глаза фокусируются на блестящем предмете рядом с головой – самодельном нимбе из вешалки, неряшливо обернутом серебряной мишурой и скотчем. Смутно припоминаю, как мастерила его вчера в офисе. Рядом лежит упаковка нераспечатанных влажных салфеток. Я дотрагиваюсь до ресниц, все еще покрытых тушью, и хвалю свою вчерашнюю версию за то, что хотя бы попыталась.

Осторожно приподнимаюсь на локтях, и меня мгновенно атакует вся тяжесть похмелья: каждая мышца в теле ноет – даже кости какие-то чувствительные, – и такое ощущение, что скальп скукожился вокруг черепа. Я залпом опрокидываю кружку воды у кровати, потом тянусь за телефоном, который заряжается на тумбочке. Ого, почти четыре часа дня!.. А еще пришло сообщение с неизвестного номера. Надеюсь, от него.

«Прошлой ночью мне приснился такой чудной сон. В моей постели лежал ангел».

Улыбнувшись, я печатаю ответ:

«Какое совпадение… В моей тоже лежит ангел!»

Мгновение спустя в нижней части экрана появляются три точки, прежде чем материализоваться в слова.

«Спроси ангела, где мое пальто».

Я хихикаю, утыкаясь носом в воротник пальто, которое еще хранит его запах.

«Можешь забрать его обратно в обмен на кар– тошку».

«Занятно, что ты сама предложила. Я как раз собирался приготовить пюре».

«Скоро буду!» – пишу я, прежде чем сохранить его номер в своих контактах как «Тео из бухгалтерии» и поспешить в ванную.

Здесь еще холоднее. Я быстро раздеваюсь, сводя время перед заходом в душ к абсолютному минимуму. Вода едва теплая – очевидно, моя вчерашняя версия также не сумела включить грелку, – тем не менее я бросаю вызов суровым условиям и задерживаюсь еще на пару минут, чтобы побрить ноги. «На всякий случай», – думаю, проводя бритвой по гусиной коже на голени. Мысли мгновенно возвращаются к Тео, и перед глазами медленно проплывают события последних суток.

Из окна офиса я смотрела на море черных зонтиков, колышущихся вдоль О'Коннелл-стрит – один ярко-красный покачивался среди них подобно спасательному буйку, – и ждала, когда допотопный принтер выплюнет мою последнюю в этом году статью. Декабрь в Дублине – дело унылое и слякотное; люди покоряют лужи по дороге в магазин в отчаянной попытке в последнюю минуту подобрать приличный рождественский подарок. Я стояла в белоснежном платье, наблюдая за суетящимися, кутающимися в пальто покупателями, и самодовольно улыбалась при мысли о подарках, аккуратной стопкой сложенных у моей кровати, завернутых в красивую бумагу и готовых к вручению.

Принтер резко заглох, подавившись на последней странице. Я хорошенько его пнула, и он практически изрыгнул бумагу, чернила даже слегка размазались. Я повернулась к подоконнику за степлером, тут-то и заметила их краем глаза: первые хлопья снега. За считаные секунды они перешли от парения к падению, затем к целеустремленному полету вниз, к улыбающимся, обращенным к небу лицам.

– Ни за что не ляжет, – раздался голос у меня за спиной.

– Ты, как всегда, оптимистка, Бриджид, – ответила я, не оборачиваясь.

– Ну ведь не ляжет, – повторила она, остановившись на мгновение, чтобы полюбоваться снегом. – Готова?

– Почти. Харви сегодня выкобенивается.

– Как всегда… Поторопись, а? Трубы горят.

Бриджид – автор колонки о моде и красоте. Харви – принтер. И мы трое были единственными сотрудниками «Farrelly Publications», оставшимися после обеда: остальные уже укатили на рождественскую вечеринку.

Понятия не имею, почему принтер назвали Харви или почему именно Бриджид назначили ответственной за моду и красоту. С моей точки зрения, она не вылезает из своего коричневого кардигана, а розовая перламутровая помада ни шиша не красит ее бледную физиономию. Впрочем, поскольку я присоединилась к компании всего чуть больше месяца назад, эти две загадки я приняла без вопросов, как и многие другие, потому что их разгадки ни на шаг не приблизят меня к повышению работоспособности или зарплаты.

Меня взяли в журнал о путешествиях под названием «Taisteal», что по-ирландски означает «путешествие». Гениально. Мне требовалось писать статьи о роскошных курортах, о которых я и слыхом не слыхала, но мне уже стало невыносимо работать в местной газете «Northside». На собеседовании главный редактор – деловитая блондинка по имени Киара – заявила, что предыдущая сотрудница моей колонки, по ее словам, «неожиданно рванула в декрет». Помню, как я уточнила, что пишу художественные тексты, и Киара, не моргнув и глазом, ответила, что у них не осталось бюджета куда-нибудь меня отправлять, поэтому понадобится мое воображение. Позже я узнала, что они растратили весь бюджет, отправляя, как они предполагали, стремительно полнеющую сотрудницу на различные пятизвездочные курорты, ни один из которых в итоге не получил рецензии. Ну, что сказать, молодец девчонка, своего не упустила. Меня же наняли на месте и потребовали историй обо всех увлекательных поездках, которых у меня никогда не было.

Корпоративная рождественская вечеринка на самом деле – ставший национальной традицией загул по пабам под названием Двенадцать пабов Рождества: участники надевают тематические наряды и посещают двенадцать пабов, выпивая в каждом по пинте и выполняя глупые задания. Как мне сказали, позже о попойке не упоминают: вроде как в прошлом году кто-то наложил в штаны возле «Фогги дью», хотя имени бедняги никто не назвал.

Около полудня весь офис толпой высыпал на тротуар, все в костюмах персонажей из сцены Рождества Христова – выбранной для этого года темы. Я сдала материал еще утром и все же вызвалась остаться с Бриджид, пока она занималась редактированием. Причина моего поступка банальна: от алкоголя меня развозит не по-детски, и я надеялась, что остальные минуют три или четыре паба к тому времени, как мы к ним присоединимся.

Пока Бриджид, которой отвели роль Марии, торопливо запихивала подушку себе под бледно-голубое платье, я скрепила страницы статьи «Флирт с юртой» – название я предложила забавы ради, а меня поймали на слове – и оставила его на столе Киары вместе с запиской: «Теперь у меня есть автомат. Хо-хо-хо»[34]. Это наверняка ее повеселит, когда она завтра завалится на работу со зверским похмельем.

– Ну же! – заныла Бриджид, пританцовывая на месте, как ребенок, который вот-вот обмочит штанишки.

– Да иду я, иду! – крикнула я в ответ, затем схватила сумочку и последовала за коллегой к выходу.

Бриджид надменно оглядела меня с ног до головы.

– Что? – спросила я.

– Где твой нимб?

– Ты прикалываешься?

Она перевела взгляд на свой накладной живот, затем вновь посмотрела на меня, выразительно приподняв бровь.

– Черт возьми, Бриджид! – воскликнула я, кидаясь к шкафу, где схватила проволочную вешалку, в то время как Бриджид стащила полоску мишуры с офисной елки.

Десять минут спустя мы с Девой Марией с хрустом топали по мосту О'Коннелл, покрытому на вид довольно толстым слоем снега. Мы направлялись в «Лонг стоун», четвертому пабу в очереди, где увидели у входа курящего Иосифа и двух пастухов. Роль Иосифа досталась девушке, которая натянула на себя балахон, похожий на мантию джедая, и небрежно нарисовала на лице бороду. Она поведала нам о ходе вылазки, затем повела внутрь. Когда мы приблизились, перед нами встал коренастый рыжий мужчина в костюме и галстуке и выставил ладонь перед Иосифом. Бриджид уже приготовилась на него накинуться, когда он сказал: «Извините, дамы, в гостинице мест нет», а затем разразился хриплым хохотом, который перешел в надрывный кашель курильщика.

– Ага, смешно, – отозвалась я. – А теперь нам можно зайти?

– Как пожелаете, – ответил он сквозь приступ кашля. – Я не вышибала, просто занимаюсь рождественскими делишками.

Затем он указал на группу мужчин в таких же черных костюмах и при галстуках.

– Какая у вас тема? – спросила Бриджид, все еще раздраженная тем, что купилась на его шутку. – Продавцы подержанных автомобилей?

– Вообще-то, Бонд, – ответил рыжий, – Джеймс Бонд.

– Господи Иисусе, – фыркнула Иосиф, оглядывая группу дряхлых лысеющих Бондов.

– Не, Иисус внутри, – возразил невышибала и вновь заржал.

– Ну вас, я замерзла. – Я протиснулась мимо них в паб.

Иисус действительно был внутри, воплощенный Гэри из отдела графического дизайна. Гэри, жилистый мужчина из Корка, сегодня бросил вызов стихии, надев одни только подгузники для взрослых, растрепанный русый парик и старые видавшие виды кроссовки «Рибок».

– Папа! – вскричал Иисус и кинулся Иосифу на шею. Она засмеялась и крепко его обняла, при этом половина ее бороды смазалась лицом Гэри.

Оставив обнимающуюся парочку, я направилась к камину, вокруг которого размораживались Киара и остальные члены нашей компании. Киара была наряжена волхвом, с бородой и прочими атрибутами. Приближаясь, я расслышала, как она рассказывала, что волхвы вообще фантастические создания, на что некий нетрезвый коллега ответил: «Так вы – фантастическая тварь!» Образовалось напряженное молчание, затем Киара выдавила улыбку, и парень выдохнул с облегчением.

К сожалению, мой «блестящий план» сработал не совсем так, как я ожидала: оказалось, по правилам Двенадцати пабов вы обязаны восполнить все пропущенные пабы. И вот я уже опрокидывала в себя три порции самбуки подряд и пинту «Гиннесса», пока коллеги меня подзадоривали. Мысленно наложив порчу на каждого из них, я пошатываясь подошла к бару в поисках воды.

Пока я ждала, изо всех сил притворяясь трезвой, рядом встал парень в костюме штурмовика из «Звездных войн» и попросил бармена принести ему «Хайнекен».

– Не слишком ты низковат для штурмовика? – спросила я.

– Не слишком ты пьяна для ангела? – парировал он. Из-за пластикового шлема его голос звучал приглушенно, тем не менее я уловила английское произношение.

– Туше[35], – заплетающимся языком пробормотала я, когда бармен поставил передо мной стакан. Я взяла его обеими руками и начала жадно пить воду.

– Тео из бухгалтерии, – представился штурмовик, протягивая мне руку. Я жестом попросила его подождать, пока не осушу стакан, после чего опустила его на стойку – получилось чересчур громко. Затем вытерла рот тыльной стороной одной ладони и пожала парню руку.

– Приятно познакомиться, Тео из бухгалтерии. Я…

– Я тебя знаю, – оборвал он меня. И пояснил: – Я считаю тебе зарплату.

– Ох! Никогда не знакомилась с парнем, который уже знает, сколько я зарабатываю.

– Извини. – Он неловко поерзал. – Странноватое начало беседы.

– Да не, все норм. Теперь, пожалуй, ты должен сообщить мне что-то личное о себе.

– Справедливо, – ответил он. Затем снял шлем, мгновенно меня обезоружив: я не ожидала, что он окажется таким красавчиком.

Пока он решал, какой кусочек сверхсекретной информации о себе разгласить, я внезапно болезненно застеснялась своего лица. Оно и в обычных-то обстоятельствах выдает мои мысли с головой, а в пьяном состоянии так и вовсе может сойти на неоновый билборд. Сейчас он бы гласил: «ТЫ ОЧЕНЬ КРАСИВЫЙ» буквами размером с дом, поэтому я отчаянно сосредоточилась на том, чтобы придать ему полностью нейтральное выражение, которое не выдает ничего.

Сделай лицо кирпичом, притворись, что играешь в покер.

Я никогда не играла в покер.

– Всё в порядке? – спросил Тео.

– Хм-м?

– Просто… ты перестала моргать, – заметил он обеспокоенно.

– Правда?

Прежде чем я успела сообразить, как часто человеку полагается моргать, появился бармен с заказом. Тео заплатил за пиво и повернулся ко мне, явно приняв решение о том, какой секрет мне поведать.

– Ты же знаешь, что у мужчин иногда возникает эрекция в неподходящее время?

Мне понравилось, как звучит слово «эрекция» с его аристократическим британским выговором.

– Ага, в общих чертах.

– Так вот, когда я оказываюсь в таком… затруднительном положении, то думаю о Маргарет Тэтчер, выступающей в палате общин.

В голове невольно всплыла соответствующая картинка.

– Да уж, – пробормотала я, – понимаю.

– Всегда срабатывает. – сказал Тео, поднимая свою кружку. – Между прочим, раньше никому об этом не говорил.

– Польщена. – Я чокнулась с ним бокалом.

– Сланти, – произнес он.

– Слонча[36], – рассмеявшись, поправила я.

– Вот-вот, – согласился он. Затем приложился к пиву, кивнул в сторону остальной части нашей компании и предложил: – Пойдем?

Когда мы пробирались к камину, я взглянула на него и, изображая неподдельный интерес, спросила:

– Что-то я запамятовала, Тео… Сколько именно штурмовиков присутствовало при рождении Господа нашего Иисуса Христа?

Я наблюдала за тем, как он пытается придумать шутку, наконец сдается и с улыбкой отвечает:

– Да я не увидел электронку с обозначенной темой…

Несмотря на известное правило не смешивать алкоголь, я выпила бокал вина и по пинте сидра и джина с тоником в барах «Чаплинс», «Дойлс» и «Пэлас» соответственно. Скажем так, я была немного подшофе к тому времени, как мы направились в восьмой паб в нашем списке: «О'Ниллз» на Саффолк-стрит.

Пока что Тео держался на приличном расстоянии, порхая между различными группками нашей компании и вновь появляясь рядом ровно настолько, чтобы угостить меня выпивкой или присоединиться к одному из многих чудных разговоров, которые я вела с едва знакомыми коллегами. Разговоры варьировались от преимуществ электрических зубных щеток до первой собаки в космосе. И насколько Джоэл Шумахер испортил Бэтмена.

– «Бэтмен и Робин» – лучший фильм о Бэтмене в истории! – объявила Иосиф, которую, как я успела выяснить, на самом деле зовут Ифе.

– Ошибаешься. О, как же ты ошибаешься! – возразила я, поворачиваясь к Тео за поддержкой. – Скажи ей, что она ошибается, пожалуйста.

– Ты ошибаешься, – проговорил Тео с каменным лицом. – Все знают, что лучший фильм о Бэтмене – «Темный рыцарь: Возрождение легенды».

– «Рыцарь»?! – воскликнула я. – Ты серьезно?!

– Так, я спасена, – пробормотала Ифе.

– Вполне, – кивнул Тео.

Я ошеломленно воззрилась на него.

– Полагаю, ты также считаешь, что «Джедай» лучше «Империи»?

– Да, – беспардонно отозвался Тео, и по его лицу расползлась ухмылка. – Но, естественно, он даже рядом не стоял с «Атакой клонов».

Мы все еще смеялись, когда Киара объявила, что пора менять паб. На выходе Тео обошел меня, чтобы открыть дверь. Его галантность казалась искренней и непринужденной, и хотя я догадывалась, что у него есть скрытые мотивы, тем не менее приняла ухаживания благосклонно. Я даже немного подыгрывала ему, беря под руку каждый раз, когда он сопровождал меня в новый паб. Я умудрилась забыть пальто дома в этот самый холодный день в году, поэтому, идя рука об руку по Колледж-стрит, мы, ангел и штурмовик, сливались со снегом. Все более пушистые хлопья бесшумно падали на Тринити-колледж, на крошечный миг освещаемые оранжевым светом уличных фонарей.

Возможно, дело было в толпе пьяных мужчин в «О'Ниллз» или в том, что меня шатало, но я заметила, что Тео взял меня под свое крыло: провел меня прямиком к стойке из красного дерева и заказал нам по пинте воды. Пока я пыталась стоять прямо, не покачиваясь, ко мне бочком подъехал мужчина в свитере с оленем, и мое внимание тут же привлек мигающий красный огонек на носу парнокопытного. Мужчина поймал мой пристальный взгляд и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.

– Твой парень? – спросил он, кивнув на Тео.

Шустрый какой.

– Нет, не мой, – ответила я, не глядя на своего спутника.

– Хорошо, – сказал мужчина.

– С чего бы?

– Потому что я бы угостил тебя выпивкой.

– Очень мило с вашей стороны. Но не нужно, спасибо. – Я отвернулась, давая ему понять, что хочу закончить беседу.

– Значит, у тебя таки есть парень, – не сдавался ухажер.

– Нет, – ответила я, – парня нет.

– Ты лесби? – спросил он: ведь известное дело, если женщина не хочет знакомиться с мужчиной, то она либо лесбиянка, либо занята.

– Лишь иногда, – ответила я.

– Тогда в чем твоя проблема? – выплюнул он, за считаные секунды переходя от вежливости к любопытству, а затем к полной наглости.

Я почувствовала, как Тео рядом со мной напрягся, и положила руку ему на предплечье, мысленно умоляя не вмешиваться: если этот мудак услышит сейчас английский выговор, то страсти только накалятся.

– Моя проблема, – начала я, вежливо улыбаясь, – это придурки в дурацких свитерах, до которых, похоже, не доходит, что я могу просто не хотеть знакомиться.

– Ладно, ладно, – сказал он, выставляя перед собой ладони, словно перед сумасшедшей с пистолетом. – Я всего лишь предложил угостить тебя выпивкой, милочка.

Складывается впечатление, что всех мальчиков еще в школе собирают в пустом классе и учат этой хрени. Я представила сержанта-инструктора, который орет на шеренгу перепуганных пацанов, требуя никогда не признавать поражение, никогда не принимать «нет» в качестве ответа и никогда, ни в коем случае не уходить, предварительно не убедив свою жертву в том, что вы вообще не были в ней ни капельки заинтересованы. «ПУСТЬ ЭТА СУЧКА ПОЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ЧОКНУТОЙ!» – орет инструктор. «ДА, СЭР! ЕСТЬ, СЭР!» – хором отвечают мальчишки.

Тут как раз Тео пододвинул ко мне мой стакан.

– Вода! – воскликнул полудурок в свитере с оленем. – Какая баба приходит в паб и заказывает воду?

Он хватался за соломинку, и мне не следовало идти у него на поводу. Однако понимание этого меня не остановило. Улыбнувшись, я наклонилась к нему – мои губы почти касались его уха – и прошептала:

– Такая баба, которая никогда не будет твоей.

Затем я дернула рукой со стаканом, делая вид, будто хочу вылить на него воду, и насладилась испуганным выражением его лица, когда он вздрогнул и – клянусь! – инстинктивно прикрыл светящийся носик оленя.

– Счастливого Рождества, – сказала я, прежде чем развернуться и уйти.

Тео нашел меня сидящей на ступеньке снаружи, дрожащей и плачущей. Явно удивленный, он без слов опустился рядом. Мы сидели там некоторое время, пока я наконец не нарушила молчание.

– Во-первых, на тебя я не злюсь. Вообще, спасибо, что позволил мне постоять за себя. Я злюсь на него. Злюсь на мужиков в целом. Без обид. Я злюсь на себя за то, что поддалась на провокацию. Хотя нет, неправда. Забавно вышло. Но я злюсь из-за того, что мне не наплевать. Злюсь на то, что я рыдаю здесь, а тот придурок уже обо мне забыл. Скорее всего, прямо сейчас он пристает к какой-нибудь очередной бедняжке. И, возможно, у этой не хватит духу ему отказать.

– Причем, – не останавливалась я, – его поведение не такое и ужасное, ну, по большому счету. Просто все навалилось в кучу. И я устала. Устала от необходимости быть жесткой, устала от сраной необходимости постоянно быть настороже и не доверять людям. Да, я понимаю, что дело вообще не в том парне. Дело в совсем другом парне, который так долго ужасно со мной обращался, что я буквально потеряла волю к жизни. И, вероятно, дело также в моем отце. Но ничего из этого тебе слышать не стоит, тем более сейчас.

– Господи, только послушай меня! – не унималась я. – Сижу тут и плачусь тебе в жилетку, как идиотка. А ведь сегодня Рождество. Нам следует веселиться. Лучше вернись в паб, я подойду через минуту. Немного перепила, а вообще-то все в порядке. Иди, я справлюсь.

Тео мгновение разглядывал мое лицо, затем кивнул и поднялся на ноги. Скрестил руки на груди и, прищурившись, уставился на снег, будто что-то обдумывая.

Вот и все, взяла и все испоганила до основания.

– Просто чтобы внести ясность, – сказал он наконец, – так у тебя нет парня?

Пабы девять, десять и одиннадцать несколько смазались в памяти. Наверстав упущенное в «О'Ниллз», в следующем месте я выпила два напитка, однако Тео настоял, чтобы я немного отошла от правил и взяла по пинте воды в других двух барах – меня умилило, с какой преданностью он заботится о моем здоровье. В десятом пабе определенно пели караоке. Мы с Гэри зажигательно исполнили «Fairytale of New York», единственную песню в мире, которая становится только лучше, если петь ее в стельку пьяными. Ко всеобщему удивлению, Гэри превосходно удалось изобразить Шейна Макгоуэна, и, хотя моя Кирсти Макколл оставляла желать лучшего, на финальном припеве все до единого слушатели пустили слезу. Когда музыка смолкла, паб продолжил представление: поднялись ряды людей, которые закинули руки друг другу на плечи, принялись слегка раскачиваться из стороны в сторону и, подняв бокалы и голоса, повторили припев в последний раз, достигнув наивысшей громкости на строчках о парнях из хора в полицейском участке Нью-Йорка и с особым смаком пропели заключительную фразу: «В честь Рождества».

– Не пойму я, – сказал Тео по пути к предпоследнему пабу. Мы остановились у входа в переулок, где Гэри проводил тактическое опорожнение желудка.

– Все норм, приятель? – окликнула его я.

– Норм, – крикнул Гэри из глубины переулка.

– Не поймешь чего? – спросила я у Тео.

– Почему ирландцы обожают эту песню, – объяснил тот. – Она же такая грустная.

– Она не грустная! – отозвался Гэри.

– Она не грустная, – эхом подхватила я.

Тео насмешливо фыркнул.

– Он сидит в тюрьме! В канун Рождества! И его бросила девушка. Которая теперь его ненавидит!

– Она его не ненавидит. Они просто… страстные натуры.

– Ага, они страс… – Слова Гэри оборвал очередной приступ рвоты.

– Ты побереги себя, Гэри! – крикнула я, затем опять повернулась к Тео. – Наверное, она нам нравится, потому что это не сказка. У нее горьковато-сладкий привкус. И она реалистичная.

Тео задумался.

– Ну, не знаю, – ответил он наконец. – Может, я просто люблю хэппи-энды. – На его губах расплылась улыбка и что-то в ней заставило мое сердце биться чуть быстрее.

– Хэппи-энды для слабаков! – объявил появившийся из проулка Гэри, вытирая рот тыльной стороной ладони и портя совершенно очаровательный момент. – Ну пшли уже, а? Жопу себе отморозил.

Ему отдала шерстяной свитер одна из овечек – милая дама из отдела кадров, которая не выдержала испытаний и отчалила домой после «О'Ниллз», – но он по-прежнему гордо щеголял в подгузнике и с голыми цыплячьими ножками.

Мы последовали за ним до самого «Стагс хэд», где наши ряды поредели более чем наполовину: как выяснилось, метеорологи предупредили о резком ухудшении погоды. Все, в ком сохранилась хоть капля здравого смысла, поспешили домой, но Киара и слышать ничего не желала. К тому времени она распустила волосы – борода и корона, естественно, остались на месте – и дала себе волю: взобралась на табурет и произнесла свою версию речи Святого Криспина[37], щедро сдобренную ругательствами и икотой. Она назвала ушедших «отступниками», «дезертирами» и «шайкой мерзавцев», после чего похвалила «выжившее войско» и под конец пообещала «рождественскую премию» в сто евро последнему стоящему на ногах. Отчаянный шаг, ничего не скажешь, но он принес плоды: самые стойкие члены команды возликовали сиплыми голосами, затем направились к бару, опрокинули свои одиннадцатые напитки за вечер и решительно поползли к двенадцатому и последнему пабу. По крайней мере, так они думали.

Несмотря на прогноз погоды, «Дэйм таверн» был забит до отказа, мы даже не смогли протиснуться внутрь. Однако нас так просто не проймешь, наш бесстрашный лидер взяла всем шоты и вынесла их на подносе наружу.

– Своих не бросаем! – заявила она, раздавая выпивку.

На счет «три» мы одновременно опрокинули в себя стопки.

– «Копперс»! – взревела Киара внезапно, поднимая над головой воображаемый меч.

В «Копперс» идти никто не хотел, тем не менее все пошли – не из-за обещанной премии, а из страха прослыть отступниками. Спускаясь по липким ступенькам, я услышала первые аккорды «Maniac 2000», доносящиеся из зловонной ямы внизу, и внезапно пожалела о всех решениях сегодняшнего дня, которые привели меня к этому моменту.

Полчища медсестер, разодетых в пух и прах, боролись за местечко на плотно набитом танцполе, в то время как дюжие мужички в клетчатых рубашках с короткими рукавами пялили на них остекленевшие зенки, разинув рты. Ди-джей, взмыленный парень средних лет в выцветшей футболке с «Led Zeppelin», подошел к микрофону и объявил, что следующая песня посвящается «четырем гарди[38] из графства Литрим», и из глубины зала раздался рев группы мужчин – предположительно, упомянутой четверки.

– Что… что это за место? – прокричал Тео сквозь шум и гам, и я вдруг осознала, что мы с ним поменялись ролями: теперь не я нуждалась в опеке.

– Это, – крикнула я в ответ, – пристанище злодеев и всякого сброда.

Он улыбнулся, наверняка узнав цитату из «Звездных войн».

– Не касайся стен, – добавила я, и его улыбка испарилась. Он оглядел стены, которые словно потели и тем самым создавали впечатление, будто ты находишься внутри некоего гигантского пористого монстра. Глаза Тео округлились, и я не сдержала смеха.

– И почему люди сюда ходят?

– Надеются, им перепадет, – ответила я.

– Что перепадет?

Я указала на кучу парочек, целующихся по углам. Впрочем, пожалуй, с поцелуями я погорячилась: большинство, похоже, пытались запихать себе в рот всю голову партнера. Зрелище, естественным образом, ужаснуло Тео.

– Не желаешь добавить третью руку? – спросила я.

Он приложил ладонь к уху.

– Чего?

– Третью руку! – крикнула я.

– Нет! – крикнул он в ответ, ужас на его лице сменился отвращением. – Не очень хочется.

– Это древняя ирландская традиция, – настаивала я. – Нужно ее чтить. Идем, покажу!

Я направилась в угол, остро ощущая его ладонь в своей, к парочке, слившейся в особенно страстном поцелуе: руки девушки отчаянно шарили по спине парня, словно искали потерянные ценности. Я подошла к ним и, удерживая зрительный контакт с Тео, добавила к замесу свою ладонь, принявшись так же дико водить ею по спине парня. Никто ничего не заметил. Они продолжали заниматься делом, невзирая на лишнюю конечность.

Тео в ужасе наблюдал за происходящим. Я отступила и жестом предложила ему повторить. Он дико замотал головой, но я скрестила руки на груди, давая ему понять, что мы не уйдем, пока он не совершит обряд посвящения. Тео на мгновение прикрыл глаза и тяжко вздохнул, затем протянул ладонь и положил на спину парня. Я покрутила ладонью, показывая, как надо делать, и он неохотно начал гладить парня уморительно нежным образом. Секунд через десять я одобрительно кивнула, и он кинулся к лестнице.

Вынырнув на поверхность, мы вдохнули свежий воздух, приветствуя прохладную ночь, которая приятно гладила разгоряченную кожу. Тео предложил проводить меня до стоянки такси у Сент-Стивенс-Грин, и мы тихо побрели в нужном направлении. Наше нежелание заканчивать вечер можно было почти прощупать в промежутках между пустой болтовней.

Свободных машин не оказалось, и мы немного постояли, неубедительно изображая разочарование. Затем я предложила поискать такси у набережной, и мы зашагали по Графтон-стрит, мимо ярко освещенных витрин «Браун Томас», где беззвучно раскачивались механические игрушки. Район Темпл-бара практически пустовал, мощеные улочки теперь покрывал снег. Мы шли по каменным переулкам, под заснеженными арками к мосту Полпенни и укрытой белым одеялом Лиффи.

– Хороша, – сказала я, прислоняясь к кованым перилам.

– В самом деле, – согласился Тео, и я обернулась как раз в тот миг, когда он меня сфотографировал.

– Красивый вид для снимка! – объяснил он, застенчиво улыбнувшись.

На другом берегу мы повернули направо и пошли вдоль реки, настолько увлеченные разговором, что только спустя минут десять заметили отсутствие машин на дорогах. Улицы принадлежали нам одним. Вокруг размеренно дышал город, и, приблизившись к Мемориалу Великого голода[39] у здания таможни, мы тоже погрузились в молчание, в благоговении разгуливая среди бронзовых статуй тощих людей со впалыми глазами – все они застыли в бесконечном путешествии к какому-то давно ушедшему плавучему гробу[40].

– Уже почти год живу в Дублине, а здесь никогда не был, – нарушил молчание Тео.

Я просто кивнула.

– Мне жаль, – произнес он, глядя на статую молодого человека с ребенком на плечах: его тонкие ноги подгибались под этой тяжестью.

– Ты не виноват, – ответила я, улыбаясь от размаха извинения.

– Вроде виноваты были англичане?

– О, это уж точно. Однако ты лично ни в чем не виноват.

Улыбнувшись, Тео кивнул, затем серьезно посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я бы никогда не лишил тебя картошки[41].

Я разразилась смехом, сразу же остро почувствовав, каким чужеродным кажется радостный звук в столь скорбном месте. Не раздумывая, я взяла Тео за руку и притянула к себе. И там, на берегу реки Лиффи, среди толпы изможденных металлических призраков, мы впервые поцеловались.

Поцелуй был глубоким, но нежным, и когда он пришел к естественному завершению, мы слегка отстранились и заглянули друг другу в лицо на расстоянии, известном только влюбленным.

– О чем ты думаешь? – спросила я, смаргивая падающие снежинки.

– Честно?

– Честно, – улыбнулась я.

Возникла короткая тишина.

– О Мэгги Тэтчер, выступающей перед палатой общин.

Не знаю, пошла бы я к Тео при иных обстоятельствах, однако так уж вышло, что я не смогла уехать домой, а его квартира находилась всего в десяти минутах ходьбы. Поэтому я согласилась у него переночевать, но совершенно ясно дала понять, что никаких «глупостей» не будет. Отчего-то Тео это позабавило – возможно, он ни на что и не рассчитывал, – и он заверил меня, что ляжет спать на диване.

В его квартире я сразу заметила три постера «Звездных войн» в рамках, которые и похвалила.

– О, эти? Они тут повисят, пока постеры с приквелами в чистке.

– Ха-ха, – ответила я, присаживаясь на край кровати, еще заметно дрожа от холода.

– Не желает ли ангел чашечку чая? – спросил Тео.

– Ангел с удовольствием бы выпил. – Я скинула туфли и забралась под одеяло.

– Сколько сахара?

– Четыре ложки, пожалуйста.

– Ты серьезно?

– Увы, да.

Тео посмотрел на меня изумленно-неодобрительно и ушел ставить чайник.

Это последнее, что я помню перед тем, как проснулась утром с полной чашкой холодного чая на прикроватной тумбочке.

Волосы у меня провоняли сигаретным дымом, в дыхании сквозил запах перегара.

Тео спал на диване, как и обещал. У меня рука не поднялась его разбудить, и, по правде говоря, мне не хотелось, чтобы он видел – или нюхал – меня в таком виде, поэтому я сняла его пальто с крючка и оставила записку со своим номером телефона и припиской: «Спасибо за чай. И пальто».

Я доехала домой на трамвае, удобно устроившись у окна и прижав ноги к обогревателю под сиденьем. Из-за горизонта поднималось холодное зимнее солнце, его розовый свет вспыхивал в окнах домов. За окнами шла жизнь: тут женщина застилает постель, там семья садится завтракать, а в другом пара собирается на работу. Картинки мелькали, как кадры на кинопленке.

Любуясь Дублином в снегу, похожим на чистый лист бумаги, я поймала себя на мысли о Тео. Невольно я начала представлять места, куда мы можем пойти, приключения, которые разделим, поцелуи, смех и бесчисленные чашки чая. Я представила себе пару, какой мы можем стать. И в моем воображении, по крайней мере в тот миг, мы жили долго и счастливо.

Эта книга посвящается всем Тео в моей жизни. Вы невольно стали моими лучшими учителями и постоянным источником вдохновения.

Посвящается моим Майям, без которых я была бы очень грустной и немного обезвоженной. Спасибо за бесконечную эмоциональную поддержку, советы, объятия и чай. Вы стали мне опорой в большей степени, чем сами осознаете.

Посвящается Дарренам, которые поддерживают Май, которые поддерживают меня. Миру нужно больше таких людей, как вы.

Посвящается Киарам, которые выпустили мои труды в свет, и Омарам, которые сделали их лучше. И даже Морин, этим талантливым овцам.

Посвящается всем Джослин. Вашим и моим. Пусть они обретут покой в душе.

Посвящается всем Надям, с которыми я консультировалась на протяжении многих лет, которые помогли мне снести строительные леса и построить себя заново.

Посвящается моей семье, которая делает все, что в ее силах, и во всем находит что-то смешное.

Посвящается Лене, где бы ты ни была.

И, наконец, эта книга посвящается моим ангелам, этим прошлым и будущим версиям меня, которые переступают через себя и продолжают любить, надеяться и падать. Продолжай падать, пожалуйста. Я всегда буду рядом, чтобы тебя поднять.

Эллен Рипли – героиня фильмов «Чужой». (Здесь и далее – примечания переводчика.)

Бригита – в ирландской мифологии богиня мужества, выбора цели и направления в жизни.

Шордич – район в лондонском Ист-Энде со множеством баров и ночных клубов.

Стоун – 6, 3 кг.

Мейфэр – район в центре Лондона, в Сити.

Сильвия Плат (1932–1963) – талантливая американская писательница и поэтесса, основательница жанра «исповедальной поэзии». Она страдала от депрессии и покончила с собой, засунув голову в духовку с включенным газом.

Эффект «зловещей долины» – явление, описанное японским робототехником Масахиро Мори, когда степень сходства робота с человеком резко начинает вызывать у людей негативные эмоции.

«Прочь» («Get Out») – американский хоррор 2017 г., в котором чернокожий главный герой едет знакомиться с семьей своей белой девушки.

Хакни – район на востоке Лондона.

La petite mort (фр.) – «маленькая смерть». Выражение используется для описания полубессознательного состояния после оргазма.

Trе' s (фр.) – очень.

«We'll always have Paris» – крылатое выражение из классического американского фильма «Касабланка» (1942 г.).

Поза «Собака мордой вниз» – одна из основных асан йоги.

Марилебон – зажиточный квартал на севере Вестминстера в Лондоне.

«Игра» – нехудожественная книга американского журналиста Нила Страусса, рассказывающая о его проникновении в сообщество пикаперов.

Ирландская республиканская армия (ИРА) – группировка, выступающая за независимость Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

Big Ben (англ.) – Большой Бен.

«Британцы прочь!» и «Самоуправление!» – лозунги движения за автономию Ирландии в рамках Соединенного Королевства на рубеже XIX–XX веков.

Баттенберг – бисквитный кекс с марципановой глазурью.

Саттон – пригород на севере Дублина.

ГУД – Городской университет Дублина.

УКД – Университетский колледж Дублина.

«Окно во двор» – американский детективный фильм Альфреда Хичкока 1954 года.

Raidió Teilifís Éireann (RTÉ) (ирл.) – Радио и телевидение Ирландии.

2FM – ирландская радиостанция, управляемая RTÉ.

DART – электричка, которая ходит от Дублина до прибрежных городов.

Выпускной сертификат (Leaving Cert) – выпускные экзамены после окончания средней школы.

«Грелка» – водонагреватель, который используют во многих домах и квартирах Ирландии.

Cüpla focal (ирл.) – люди, говорящие на ирландском языке.

Боуран – ирландский и шотландский бубен для гэльской музыки.

Брей – прибрежный город недалеко от Дублина.

Пять футов восемь дюймов – 177 см.

Великий голод 1845–1849 гг. – также называемый Ирландским картофельным голодом, вызвал крупный социальный кризис, существенно повлиявший на страну: погибли примерно миллион ирландцев и больше миллиона эмигрировали.

Послание террористам персонажа Брюса Уиллиса из «Крепкого орешка».

Туше' – колющий удар в фехтовании, нанесенный в соответствии с правилами.

Sl á inte (ирл.) – ирландский тост за здоровье.

Речь перед битвой из шекспировской пьесы «Генрих V».

Гарди' – сотрудник ирландской национальной полиции.

Famine Memorial (англ.) – памятник Великому голоду, созданный в 1997 году известным ирландским скульптором Роуэном Гилепси из бронзы.

Плавучие гробы – так называли корабли, на которых страдающие от Великого голода ирландцы эмигрировали в другие страны. Судна были переполнены, инфицированы и не обладали достаточными запасами продовольствия, из-за чего многие пассажиры не доживали до конца путешествия.

Ирландский картофельный голод начался из-за заражения урожая картошки.