© Лаврова Л. текст, 2026.

© ООО «Издательство АСТ», 2026.

– Алина, что с тобой? – Настя, вернувшись с обеда, открыла было дверь в кабинет и тут же шарахнулась от пролетевшей мимо коллеги. – Ты куда?!

Алина не ответила. Настя лишь успела заметить, что девушка бледна, но списала это на освещение в коридоре.

– Сидим тут как кроты, прости Господи! Света белого не видим! Кому только эта идея пришла – перепланировку сделать! Что это такое – кабинет без окон?! Любой свихнется! – сердито проворчала Настя и направилась было к своему рабочему месту, но тут же застыла, глядя на бедлам, который царил в кабинете.

Ящики столов были вывернуты и раскиданы по всему кабинету, а документы белым ковром устилали почти весь пол.

– Что за Мамай здесь прошел?! – ахнула Настя и кинулась вслед за Алиной.

Она уже поняла – случилось что-то из ряда вон. Алина девушкой была строгой, любила порядок и иногда даже немного бесила Настю тем, что с маниакальной скрупулезностью проверяла папки с документами в конце рабочей недели.

– Зачем ты это делаешь, Алина? – Настя поправляла макияж перед зеркалом, готовясь к очередному свиданию.

Пятница была единственным днем, когда она могла позволить себе расслабиться и заняться личной жизнью. Во главу угла Настя ставила карьеру, решив отложить все прочее на потом. Да и серьезных отношений заводить она не хотела. Были у нее для этого свои причины.

– Так надо! – коротко отвечала Алина, перебирая бумаги.

– Кому?

– Мне, в первую очередь.

– И охота тебе? Ведь мы в течение недели все делаем как надо. Так зачем эти проверки?

– Был печальный опыт.

Озвучивать подробности Алина не спешила, а Настя не настаивала. Не хотела тратить драгоценное время на то, чтобы выслушивать скучную историю о прежнем месте работы Алины. Настя знала, что в компанию Алину привел заместитель директора. Ходили слухи, что брать новенькую не хотели. Причин никто толком не знал, но поглядывали на Алину с интересом. Это что же такого надо было натворить, чтобы тебе «волчий» билет выписали?!

Работу в компании Алина все-таки получила, но до поры до времени старалась лишний раз «не отсвечивать». Копалась потихоньку в бумажках, разбиралась со спецификой работы и помалкивала. И только когда пришла пора подбивать годовой отчет, показала себя во всей красе. Те ошибки, которые были найдены ею, привели в изумление не только руководство фирмы, но и главного бухгалтера – Лидию Васильевну.

– Совсем стара стала! Такое пропустить! – сокрушалась она, просматривая замечания Алины. – И как ты только это нашла?! Откуда такой опыт?!

– Я аудитором работала, – коротко ответила Алина. – Не волнуйтесь! Ничего критичного здесь нет. Нужно только внести правки.

Так стало известно, где и кем раньше работала Алина, но ясности к ее портрету это не добавило. Собранная, деловая, даже отстраненная немного, она ровно и спокойно общалась с коллегами, делая исключение только для Лидии Васильевны. Та, после истории с отчетом, взяла новенькую под свое крыло.

– Не сметь мне Алинку обижать! – пригрозила она притихшей бухгалтерии, которая с превеликим удовольствием перемывала кости Алине, обсуждая ее мифический роман с заместителем директора, который принял столь деятельное участие в ее судьбе. – У нас таких еще не было! Голова светлая – дай Бог каждому! А что до прочего… Не пряник она, чтобы вам всем нравиться! Работать сюда пришла, а не на арене клоуном скакать для вашего развлечения. Цыц мне! Узнаю, что вредничаете – не обижайтесь потом! И нет у нее никакого романа с Павликом! Не выдумывайте! Нашли тему!

Разговоры чуть поутихли, а Алина попробовала поблагодарить Лидию Васильевну за заступничество.

– Ой, да оставь ты эти реверансы! Пашка – лопух! Ему такая девушка, как ты не по зубам. Да и счастлив он в браке! Это я точно знаю! На крестинах младшей дочки его была. Кстати, а вы друг друга откуда знаете?

– В школе вместе учились. Почти шесть лет за одной партой просидели.

– Понятно. А ты еще и с людьми общаться умеешь, оказывается.

– Почему вы так решили?

– Да потому что лет уже сколько прошло с тех пор, как вы с Павлом школу окончили? А ты к однокласснику за помощью обратилась. И он не отказал. Это о многом говорит. Расскажешь, что у тебя приключилось на прежнем месте?

– Сложно все было. Фирма от одного хозяина к другому переходила. Меня попросили закрыть глаза на подделку документов.

– А ты не смогла…

– Нет! Владелец фирмы меня на работу взял, когда я еще в университете училась. Так, подай-принеси. Но на тот момент для меня это было просто спасением.

– Почему?

– Меня мама одна воспитывала. Папы не стало, когда я еще совсем маленькой была. А мама… Болела она очень. Держалась ради меня. Но организм же у человека не вечный. И к тому времени мама уже сильно сдала. Переживала все, что живем плохо. А мы, на самом деле, не плохо жили. Просто скромно. Доходов-то – ее пенсия да моя стипендия. Ну плюс еще моя зарплата, если можно так ее назвать. Я подрабатывала как могла. Полы в подъездах мыла по ночам. Небольшие, но деньги. А потом преподаватель мой посоветовал мне сходить на собеседование к его другу, который искал молодых специалистов для своей фирмы. Вот так и я попала туда, где потом проработала почти шесть лет.

– А почему так получилось, что фирма эта перешла к другому хозяину?

– Компаньоны бизнес не поделили.

– А ты крайней осталась…

– Можно и так сказать. Тот человек, который меня на работу брал, хотел мне хорошую характеристику дать, но слухи уже пошли, а это сами знаете как работает.

– А скажи-ка мне, девочка, личных мотивов там не было? Отказалась не только бумажки нужные дать новому начальству, когда потребовали?

– Нет. Ничего такого. Только деловые отношения.

Алина, конечно, лукавила. Лидия Васильевна это видела. Но расспрашивать девушку о том, что до сих пор терзало ей душу, не стала. И так все понятно. Молоденькая, неопытная, получила от жизни по носу так, что любой другой руки опустил бы и под лавку забился. А эта дальше двигается. Работает так, что дым коромыслом.

– Мама твоя как себя чувствует?

– Спасибо, неплохо! – Алина впервые за весь разговор улыбнулась. – Ей что-то новое прописали. Действует отлично! Так что мама теперь даже на дачу выбирается. Там у нее подруги. Ей там хорошо.

– Дача – это замечательно… Ладно! Иди, Алина! Работай. И ничего не бойся! Пока я здесь – тебя никто не тронет.

– Спасибо вам… А можно спросить?

– Валяй!

– Почему?

– На тебя внимание обратила? – Лидия Васильевна усмехнулась. – Потому что ты на меня похожа в молодости. Такая же упертая и любишь все сама проверять. А еще – дочка у меня твоего возраста. Кто же вас, девочки, убережет? Иди, Алиночка. Потом поговорим.

Так у Алины появилась подруга. Пусть и старше по возрасту, но Алина чувствовала, что к ней Лидия Васильевна не только по-матерински расположена. Они уважали друг друга как профессионалы, и без всяких обиняков учились одна у другой, делясь опытом. Не раз бывала Лидия и на даче, где почти постоянно жила мама Алины. Они очень тепло общались, но девушка не всегда знала о чем. Понимала, что есть темы, в которые нос лучше не совать.

Вот почему Алина первым делом кинулась в кабинет Лидии Васильевны, когда обнаружила, что несколько документов, которые она сама же и готовила, просто пропали.

– Алина? Случилось что-то? – Лидия Васильевна глянула на подопечную и охнула. – Что?!

– Беда, Лида. Беда…

Они давно уже перешли на «ты» и наедине общались запросто.

– Дверь закрой! – скомандовала Лидия.

Но в кабинет ворвалась Настя, и Алина вопросительно глянула на начальницу.

– Пусть остается. Если из кабинета пропало, то она нужна! – коротко бросила Лидия.

Пока Алина закрывала дверь, пока переводила дух и пила воду из стакана, который сунула ей в руки Лидия, Настя не знала куда себя деть.

Ей почему-то было страшно.

– Так! Сели, девицы! Тьфу ты! Оговорочка прям… Но не будем об этом! – Лидия не собиралась терять время. – А думать – будем! Рассказывай, Алина.

– Да что рассказывать? Я, как обычно, бумажки решила проверить, и вот…

– Хорошо искала? Может, переложила куда?

– Нет! Ты же знаешь, как мы учет ведем! Сама эту систему придумала!

– Система-системой, но вы же тоже живые люди. Отвлеклась, задумалась, положила не в ту папку…

– Алина весь кабинет перевернула… – тихо вмешалась в разговор Настя, уже понимая, насколько серьезно то, что случилось. – Если бы документы были там, она бы их нашла.

– Ясно. Вспоминайте теперь, кто мог зайти в кабинет, пока вас там не было?

– Никто! – хором ответили девушки, даже не заметив этого.

– Ключи только у меня и Алины есть. Еще один у начальника охраны. Если только там кто-то… Но им-то зачем это? Они понятия не имеют что нужно взять, чтобы… – Настя осеклась и побледнела.

– Что с тобой? – Лидия Васильевна нахмурилась.

– Это я виновата…

– В чем?

– Я вчера ключ от кабинета посеяла. Правда, через полчаса мне его охранник принес. У меня брелок заметный, вот он и запомнил, чьи это ключи. Но я в это время из кабинета не выходила. Мы с Алиной вместе были. Чужих не было…

– А ему и не надо было при вас это делать. Кто из охранников ключи тебе принес?

– Валерий, кажется, его зовут. Я точно не помню. Показать могу.

– Хорошо. Ты пока иди, Настя. Алина, останься. Мне нужно тебе еще пару вопросов задать.

Когда дверь за Анастасией закрылась, Лидия Васильевна вздохнула.

– А если это Настена тебя подставить хочет?

– Зачем ей это?

– Да мало ли! В этом гадюшнике ни в ком нельзя быть уверенной.

– Нет! – Алина покачала головой. – Настя не могла! Пусть мы и не общаемся близко, но я вижу, какая она!

– И какая же? – Лидия чуть улыбнулась, глядя, как горячо кинулась на защиту товарки Алина.

– Честная. Она не лебезит перед начальством, ошибки свои признавать умеет, с коллективом не заигрывает. Да и незачем ей мне пакостить!

– Разве что просто так, Алиночка! Ты в людях привыкла хорошее видеть. Так тебя мама воспитала. И это прекрасно! Но иногда нужно смотреть глубже. Во всяком человеке намешано всего – и тьмы, и света. И всяк о себе думает прежде, чем о других. И если Насте твоей какой интерес бубновый замаячит, то не факт, что она на твою сторону встанет. Ты же видишь, как она одевается? На какие шиши, спрашивается? Размер ее заработной платы мне хорошо известен.

– Ты не права, Лида.

– Интересно, в чем?

– Мы судим о других по себе. А надо бы иначе. Ты знала, что у Насти отец очень состоятельный человек?

– Нет, не знала. Откуда?

– Это потому, что вы не общаетесь с Настей. Она и мне не рассказывала, из какой она семьи. Просто я случайно увидела, как отец забирал ее после работы. Вот так и всплыло.

– А зачем же тогда она здесь сидит? Золотая молодежь ведь!

– Вот поэтому и сидит! Чтобы так про нее не говорили! Хочет сама всего добиться.

– Странное желание, учитывая такого родителя.

– Ничего странного. Отец у нее очень тяжелый человек. Он отобрал Настю у матери, когда нашел себе новую любовь. Выгнал из дома надоевшую жену и ребенка у нее отобрал. А потом запретил Насте с мамой видеться.

– Сурово…

– Подло! Насте было тогда всего пять. И к матери она была очень привязана. А отец даже игрушки все приказал выкинуть, которые мать Настене дарила. Чтобы не напоминали девочке о той, которую прогнали… А потом и вовсе приказал мачеху мамой называть.

– Подлец! Ты права!

– Просто человек, который от власти голову потерял. Так бывает. Да только мачеха Насте досталась совсем не такая, как он думал. Мало того что с мамой помогала ребенку встречаться, так еще и, родив двух сыновей, устроила грандиозный скандал, требуя, чтобы только ее дети были в приоритете. Не из вредности, а с дальним прицелом. Отец Насти очень любит свою новую жену. Любой каприз готов исполнить. А потому дал согласие на то, чтобы Настя жила у матери. Почти десять лет ушло у мачехи Настиной на то, чтобы соединить снова мать и дочь, но она это сделала!

– Человек. Или все-таки деньги?

– Нет. Там не в финансах дело. Настя обеспечена всегда была так же, как и братья. Тут у ее отца жесткая позиция. Всем детям поровну. И мачеха ее, конечно, это знала. Она общается с Настиной мамой. Они дружат. Бывшая жена и настоящая. Кто-то скажет – сказка, но вот так бывает. И с братьями у Насти тоже отношения хорошие. Когда-то отец в пылу очередной ссоры сказал, что Настя девица и ничего в жизни не добьется. Вот тогда она и решила, что докажет ему, что она не пустышка. Немного по-детски, конечно, но ей это дало хороший толчок. Сейчас ни о чем не жалеет.

– С отцом общается, получается?

– А почему нет? Какой бы ни был, он все равно ее отец. Но отношения у нее ближе с мачехой.

– Господи, вот жизнь проживешь, а ничего о ней так и не узнаешь! Просто сериал какой-то!

– Если бы! В сериале все песни пели бы и танцевали от счастья. Как же! Богатая наследница с такой историей! А по факту – не очень-то там прекрасно все. Настя отношений теперь боится, как огня! Все думает, не попадется ли ей такой же человек, как папа. Довериться кому-то боится. И никто – ни мать, ни мачеха – с этим страхом ничего поделать не может! Вот такой сериал… Настя отчаянно хочет и семью, и ребенка, а этот страх не дает ей жить. Только легкие, ни к чему не обязывающие встречи. И что тут хорошего?

– А и правда, ничего… Но ты-то откуда все это знаешь?

– Настя сама и рассказала. А тебе я все это доверила, потому что понимаю – болтать не станешь, а подозревать ее не будешь больше. Настя ни при чем!

– Разберемся. А теперь – потопали!

– Куда?

– К директору! Куда еще-то? Все это очень серьезно, Алиночка. Документы, которые пропали, касаются самого крупного тендера, который когда-то выигрывала компания. Любая проверка сейчас – и нам несдобровать! Руководство должно обо всем знать.

– Они тоже могут заподозрить меня или Настю.

– Об этом я позабочусь. Не переживай! Если бы ты мне не рассказала того, что я сейчас услышала, то последствия могли бы быть и впрямь плачевными. Идем!

Документы найдутся. И виновный понесет ответственность. А девушки узнают, что ключи, которые Настя вовсе не теряла, стащил у нее охранник, которому хорошо заплатили. Разбирательство займет немало времени, и еще не раз Алине придется заступаться за Настю, а Лидии – за обеих подопечных. Но все разрешится, а у Насти появится настоящая подруга.

Именно Алина спустя несколько лет познакомит Настю с лучшим другом своего мужа. И сделает все, чтобы подруга поверила в то, что счастье для нее возможно.

И когда перед Пасхой на старенькой даче, принадлежащей Алининой маме, запахнет сдобой, а детские голоса зазвенят в саду, Лидия, которую усадят на веранде, чтобы присматривать за малышней, вдруг вспомнит о старой истории.

– А ведь могло бы получиться все совсем иначе! Алина не поверила бы в то, что Настя ее не подставляла, не пришла бы ко мне, не рассказала бы все как есть.

– А ты ей бы не поверила! Такое тоже могло быть, – поддакнула подруге мать Алины, раскрашивающая яйца к празднику вместе со старшей внучкой. Они давно уже перемазались в краске с ног до головы, но продолжали работать, понимая, что гостей будет много.

– Да страшно даже подумать! Алинка – молодец! И ты тоже!

– А я-то что?

– Воспитание чье?! Кто такого ребенка чудного на ноги поднял и в людей верить научил?! И ведь получается, что наука твоя впрок пошла не только Алинке, но и Настене тоже! Не доверься она Алине, и не было бы сейчас всего этого! Ни счастья, ни детворы…

– Это точно… – протянула мама Алины, глядя как к крыльцу топают двойняшки Насти, таща сорванные в саду тюльпаны. – Будет нам чем стол украсить…

– Это же выставочные твои! – ахнула Лидия.

– Да и Бог с ними! Новые посажу! Ты посмотри, как дети радуются! Настя, а ты чего? Плачешь, что ли?!

– Я не успела! – Настя и впрямь ревела, глядя на своих довольных донельзя малышей. – Они клумбу обнесли в минуту! Я хотела их переодеть перед тем, как за стол садиться, и вспомнила, что забыла в машине сумку с детскими вещами. Всего на минутку оставила их. Даже глаз не спускала. Но пока от калитки до клумбы добежала – они уже все успели! Ну как так?!

– А вот так! – мама Алины рассмеялась и приняла из рук двойняшек чуть примятые цветы. – Привыкай, мамочка, к тому, что дети – это ураган и буря в одном флаконе. Подумаешь, цветочки! Эти мы в вазочку поставим. А потом я научу их тюльпаны сажать и поливать.

– Ты – гений! – кивнула подруге Лидия. – Настя, прекращай реветь! Дети пусть здесь побудут, а ты пойди-ка лучше Алине помоги! Я же знаю, что вам пошептаться надо.

– Откуда вы…

– Не великий секрет! Но меня эта новость не слишком-то радует. В профессиональном смысле, разумеется! У меня-то свой интерес. С кем работать прикажете?! Ты в декрет снова, а Алина одна?!

– А она тоже… – Настя поняла, что сболтнула лишнего, и улыбнулась сквозь слезы. – Потерпите немножко! Мы туда и обратно!

– Да чтоб вы здоровы были! – Лидия рассмеялась. – Все правильно, девчонки! Хороших людей должно быть много.

– Здравствуйте пожалуйста! Это что такое?!

Алиса Геннадьевна подняла идеально выщипанную бровь и ткнула пальчиком в сторону коврика перед дверью своей квартиры.

Коврик был дорогой. И выбирала его Алиса очень тщательно. Настолько тщательно, что даже ее водитель, Гарик, который начальницу боготворил и готов был за ней в огонь и в воду, под конец рейда по магазинам лишь тоскливо помыкивал в ответ на очередной вопрос Алисы:

– Как считаешь, а этот подойдет?

Гарик, который готов был скупить все коврики мира, а заодно парочку хозяйственных магазинов, чтобы уж наверняка, соглашался не раздумывая, но этим лишь усугублял ситуацию.

– Нет! Слишком вычурный! А ведь коврик перед входной дверью – это важно!

Чем так важен был злосчастный коврик, Гарик понимать отказывался, но с облегчением выдохнул, когда Алиса, наконец, определилась. Правда, с оговоркой:

– Посмотрим.

И в этой фразе была вся Алиса Геннадьевна. В ее понимании предела совершенству не существовало. А потому стоило стремиться к нему всеми путями и средствами, пусть и отдавая львиную долю своего времени.

Впрочем, свое время, равно как и чужое, Алиса ценила, твердя:

– Это единственная константа, которую я уважаю. Все остальное можно изменить, переделать, исправить. И только время неизменно в своей жестокости.

– Алиса Геннадьевна, а как же теория Эйнштейна?

– В топку ее! Пусть бы попробовал изменить хоть одну минуту своей жизни! Вернуть ее, внести коррективы или отсрочить неизбежное! Теории, Гарик, хороши в умных беседах. А когда время, усмехаясь, марширует мимо или прямо по тебе – тут уж… Я не о физических доктринах сейчас, чтобы ты понимал, а о жизни. Если бы мне сказали, что я залезу на гору и так смогу вернуть хотя бы мгновение, поверь – я бы карабкалась туда уже сейчас. Но это невозможно.

Строительная фирма, которой руководила Алиса Геннадьевна, работала по четкому режиму с пропускной системой, и новые сотрудники, которые становились частью конторы, удивлялись:

– Это так странно… Ровно в шесть вечера на выход? А как же те дела, которые не успел доделать днем?

– Дорогой мой, если ты не укладываешься в рабочий график, то это твои проблемы. Алиса наша говорит, что плох тот сотрудник, который не умеет распределять свое время! – снисходительно объясняли новенькому «старички».

Таковых в конторе было большинство, так как Алиса Геннадьевна, в силу своего характера, сложно сходилась с людьми, а с теми, кто пришелся ей по душе и заслужил доверие, и вовсе расставаться не желала. Вот почему те, кто работал у нее не один год, были обеспечены не только хорошим заработком, но и всяческими «гарантиями», которые Алиса отсыпала щедрой рукой, иногда совершенно неожиданно.

– Леночка, насколько я понимаю, у вас скоро планируется прибавление в семействе?

Елена Александровна, один из ведущих бухгалтеров фирмы, отчаянно краснея, одергивала специально купленный недавно модный пиджак, под который можно было свободно затолкать еще парочку таких как она.

Десять лет жизни… Три сложных процедуры, которые были пройдены за это время, оставив за собой шлейф несбыточных надежды и глубокого разочарования, смешанного с болью от потери… И вот – успех! И робкое ожидание счастья, смешанного с некоторой неловкостью от косых взглядов и шепотков за спиной. Как же! Ей ведь уже хорошо за тридцать! Кто в таком возрасте рожает?! Риски же, риски! Думать надо головой! А желания… Не всем же дано! Понимать надо!

– Милая, ну что вы так реагируете? Дети – это счастье! Но они требуют определенных затрат. Вы к этому готовы, учитывая вашу ситуацию?

Заданный в лоб вопрос заставал Леночку врасплох, и она совершенно терялась, не зная, как правильно ответить начальнице. Но той ответ был и не нужен. Про своих сотрудников Алиса знала все.

– Насколько я понимаю, у вас проблемы с жильем? В новом доме, который мы сдаем через месяц, для вас забронирована двухкомнатная квартира. Естественно, по цене, которая предусмотрена для сотрудников компании. Ваш оклад поднят на пятнадцать процентов. Этого как раз хватит, чтобы спокойно выплачивать ипотеку.

– Но Алиса Геннадьевна…

– Вы не планируете возвращаться из декрета?

– Нет! Что вы!

– Леночка, не стоит обещать того, что вы, возможно, не в состоянии будете исполнить.

– Это слишком щедро…

– Нет, Лена. Щедрость – это несколько другое. Здесь и сейчас – это холодный расчет. Вы очень хорошо работаете. Я знаю. А такие сотрудники мне нужны. И если вы решите после декрета вернуться на свое место, то оно будет вас ждать. Думайте!

Стоит ли говорить, что Елена, став матерью очаровательных близнецов, в положенный срок вернулась на работу?

Или Григорий…

Один из прорабов, работающий на самых сложных участках. Ему Алиса доверяла как себе. Григорий работал в конторе уже больше пятнадцати лет, но с точностью до слова помнил первый разговор с начальницей, после того как та приехала на его объект, чтобы устроить проверку качества.

– Вы мне будете рассказывать про бетон?! Мне?! Я тридцать лет на стройке! Что вы можете знать о том, какой бетон нужен?! – сплюнул он под ноги, с прищуром глядя на стоявшую перед ним Алису.

Строгий костюм и туфли на каблуке, элегантная укладка и легкий макияж. Фифа! Как есть – фифа! Учить она его будет! Как же!

А Алиса Геннадьевна не стала размениваться по мелочам. Она кивнула Гарику, и тот разогнал рабочих, уже предвкушающих интересное зрелище.

– Не понимаю я ничего, говорите? Что ж. Идем!

И Алиса, забрав из рук Гарика каску, которая тут же примяла идеальную укладку, уверенно зашагала по площадке.

Такой выволочки Григорий не получал ни до, ни после. Уже через пятнадцать минут после начала этой «прогулки» он понял, что Алиса о стройке знает все и еще немного. С хвостиком. А придя к этому выводу, заодно пополнил свой словарь крепких выражений, удивленно таращась на эту странную женщину, которая спокойно и легко переходила от литературной речи к мату там, где считала это необходимым.

– Все понятно? – Алиса, по окончании осмотра, сняла каску у ворот строительной площадки и внимательно посмотрела на прораба.

– Да…

Григорий, не выдержав ее взгляда, замялся, но тут же застыл, удивленно глядя на начальницу, когда та плюнула себе под ноги и сказала:

– Запомни, Гриша. Еще раз такая выходка при подчиненных, и мы с тобой расстанемся. А потом я сделаю так, что ты до конца жизни будешь только будки собачьи строить. Доступно объясняю?

– Да…

– Ты мне нужен. Голова у тебя работает. Спеси много – это да. Но это дело поправимое. Работайте. Узнаю, что продолжаете в том же духе – не взыщи. В этих домах будут люди жить. Понимаешь? Жить они там должны, а не существовать.

Это выражение Григорий запомнил. И, несмотря на всю свою гордость, вынужден был признать – Алиса права.

Делаешь для людей – делай как для себя.

С тех пор сложных вопросов между ними не возникало, кроме одного. Когда Алиса узнала, что жена Григория нуждается в сложной операции, она не только нашла клинику, готовую взять сложную пациентку, но и оплатила все расходы, связанные с лечением.

– Алиса Геннадьевна, неудобно мне…

– Неудобно, Гриша, спать на потолке. А жена твоя заслуживает лучшего. Считай, что это моя тебе премия за все годы.

– Вы и так меня не обижали.

– Ну так позволь не обидеть еще раз. Все. Закрыли тему. Держи меня в курсе. И если что-то еще нужно будет – входи без стука. Понял? Не сделаешь – обижусь!

– Отправите собачьи будки строить? – невесело усмехнулся Григорий.

– Помнишь, значит? Вот и хорошо! Иди! И дай Бог здоровья твоей супруге, Гриша! Дай Бог…

Жена Григория до конца так и не поправится. Но те шесть лет, которые выторгуют ей врачи после операции, дадут ей возможность увидеть первого внука и порадоваться свадьбе младшей дочери. И Алиса, подписывая после ее ухода документы на выделение Григорию материальной помощи, смахнет слезы.

– Время… Что б тебя, разлюбезное…

Впрочем, с пониманием к щедрости Алисы относились далеко не все. Кое-кто считал это вариантом нормы.

А кто-то и вовсе рассуждал так:

– Подумаешь! Ей это ничего не стоит! Такими деньжищами ворочает! Может себе позволить! Даже не заметит потраченного! А мы пашем… Вот и пусть немного расстарается!

Никому из них даже в голову не приходило, что доходы и расходы Алисы ведомы лишь ей и на жизнь она оставляет себе не так уж и много.

– Гарик, мне нужно к Даше.

– Понял. Надолго?

– До вечера. Отвезешь меня и можешь быть свободен, – Алиса пересчитывала наличность в кошельке. – Но сначала – в банк.

Дарья Ивановна была старинной подругой Алисы. Они учились вместе в школе, потом в университете, а после их пути разошлись. И Алиса, приняв после слишком раннего и неожиданного ухода мужа, бразды правления его, на тот момент еще небольшой, компанией, поняла, что с мечтой о том, чтобы стать преподавателем, ей придется расстаться. Слишком многое теперь от нее зависело. Работники, недострой, вкладчики…

Друзья мужа на первых порах помогали как могли, но Алиса довольно быстро поняла, что бизнес и дружба – понятия почти несовместимо сложные там, где дело касается личных интересов. А потому она получила второе образование и заручилась поддержкой тех, кого сочла достойными доверия из собственных сотрудников. Дневала и ночевала на стройплощадках, пока не разобралась в сложностях процесса и не поняла, что справится. И только после этого начала постепенно сводить на нет консультации с друзьями мужа, переводя общение в плоскость, далекую от деловых интересов.

Понравилось это далеко не всем. Кто-то прервал с ней всякое общение. Кто-то иногда появлялся на горизонте с неизменным:

– Алиска, как дела? Помощь нужна?

А кто-то принял предложенный вариант общения и одобрил его. Но таких людей было немного.

Самыми близкими друзьями Алисы была семья Семеновых. Когда-то ее муж служил в армии с Александром, а после предложил ему основать совместное предприятие. Правда, со временем интересы Саши и Михаила, мужа Алисы, разошлись, но дружбе это никак не помешало. Фирму они разделили честно, и Александр открыл собственную. К строительству новая сфера деятельности Александра не имела никакого отношения, а потому интересы Алисы и семьи Семеновых пересекались только в личном общении.

Именно Алиса познакомила Александра со своей подругой, а потом сломала каблук на новеньких туфельках, отплясывая на их свадьбе.

Дарья мужа своего не просто любила. Она дышала им. Да и Александр отвечал жене тем же. Незначительные недопонимания, которые изредка возникали между супругами, обычно улаживались после визита Алисы, которая одним словом могла поставить точку в конфликте супругов:

– Время! Неужели вы не понимаете? Пока ругаетесь – вы его теряете! Уверены, что оно того стоит?

Даша, понимая, какой болью отзываются в подруге эти слова, шла на мировую с мужем.

А Алиса вздыхала.

Как мало ценят люди тех, кто рядом, и время, отмеренное судьбой на это единение… Ведь кажется, что этого времени так много еще впереди. Что оно бесконечно и его точно хватит на все, что задумано. На ссоры и примирения. На долгую жизнь и далеко идущие планы. А время вдруг щелкнет каблуками чуть громче, ставя точку в твоих чаяниях, и вот ты уже шагаешь дальше за ним в одиночестве, запоздало жалея о том, что безвозвратно утеряно…

После ухода мужа Алиса даже мысли не допускала, что в ее жизни появится кто-то еще. Она не шарахалась от людей, но с каждым годом все отчетливее понимала, что любовь ее ушла вместе с Михаилом. Она продала квартиру, в которой они жили с мужем, раздала все его вещи, оставив на память только фотографии и некоторые дорогие сердцу мелочи, вроде плюшевого одноглазого зайца, которого муж бережно хранил с детства, но это мало помогло. Незримо, неслышно, едва уловимо, но он присутствовал в ее жизни и спустя много лет после своего ухода.

Нет, Алиса не говорила с ним, сходя с ума от тоски. Не пыталась увидеть какие-то знаки в повседневности, списав их на присутствие потусторонних сил. Она всегда была весьма прагматична. И несмотря на то, что верила по-своему в высшие силы, в церковь захаживала лишь по праздникам да на крестины, всякий раз отказывая друзьям и сотрудникам в просьбе стать крестной, так как считала, что этого недостойна.

– Слишком большая ответственность.

Что, впрочем, не помешало ей стать «крестной матерью» для целого детского дома, которым уже много лет руководила Дарья.

Об этом знали очень немногие. Гарик, Семеновы да еще пара меценатов и чиновников, к которым Алиса несколько раз обращалась за помощью. Афишировать свое участие в этом «предприятии» Алиса не желала.

Она следила за судьбой детей, которые росли под присмотром Дарьи. Помогала выпускникам, устраивая подросших воспитанников на учебу. Давала им работу.

Но все это сугубо «за кадром». Ее глашатаем всегда выступала Дарья.

– Алиска, почему сама не хочешь?

– Ни к чему это, Дашенька. Не умею я как надо… Жалеть их начинаю. А это плохо.

– Почему?

– А сама не понимаешь? Их не жалеть нужно, а относиться как к собственным детям. Вот что ты своему сыну говоришь, если он что-то натворит?

– Чего только не говорю! – смеялась Даша. – Иногда так лучше бы молчала!

– А воспитанникам своим ты такого не скажешь. Так?

– Конечно, нет. Я же им не мама…

– Вот именно! А им как раз материнского тепла и хорошего пинка иногда и не хватает. А я им этого дать не могу. Поэтому пусть лучше буду для них тайным другом или строгой начальницей, чем непонятной теткой, которая жалеет без всякой пользы.

Даша с подругой была не совсем согласна, но особо не спорила. Понимала, что для Алисы то, что она делает, это отдушина. Способ наполнить свою жизнь смыслом. А потому давала ей такую возможность, с благодарностью принимая помощь и поддержку от подруги.

А время не оглядывалось на спешащую за ним Алису. Оно чеканило шаг, отмеряя зимы и весны и ведя за собой ту, что давно уже поставила крест на собственных мечтах, сосредоточившись на повседневных задачах. Алиса смирилась с таким порядком вещей. Она старалась жить так, чтобы окружающим не в чем было ее упрекнуть. И пусть это не всегда получалось, она была довольна своей жизнью и менять в ней ничего не собиралась.

Но, как известно, человек, планируя свою жизнь, предполагает, а Бог в ответ на это лишь смеется.

Вот и в случае Алисы небеса нежданно-негаданно улыбнулись и, видимо, решили, что пора что-то менять в жизни этой женщины. И тогда судьба догнала время, ухватила его за руку, подстраиваясь под скорый шаг, и шепнула что-то на ухо.

И время обернулось…

Смерило взглядом спешащую за ним женщину и молча кивнуло, соглашаясь с проказницей судьбой.

День был назначен. Но Алиса об этом, конечно, не знала. Она не ждала уже никаких перемен и потому, разглядывая странную картину на придверном коврике, не сразу сообразила, как на нее реагировать.

– Гарик, с этим надо что-то делать! – Алиса Геннадьевна разглядывала мальчишку, притулившегося у ее двери.

Лет шести-семи, щуплый и чумазый, он спал так сладко, свернувшись калачиком на новом Алисином коврике, что та невольно шикнула на Гарика:

– Тихо! Разбудим!

– Сейчас вызову полицию! – Гарик понизил голос и потянул из кармана телефон, но Алиса остановила его.

– Погоди! Я сама.

Она присела на корточки и невольно засмотрелась на лицо спящего ребенка. Он кого-то напоминал ей, но кого именно Алиса сообразила не сразу. Легонько тронув мальчишку за плечо, она потеребила его:

– Эй! Молодой человек! Просыпайтесь, пожалуйста!

Мальчишка вздрогнул, открыл глаза, и тут Алиса ахнула. От изумления и неожиданности она потеряла равновесие и приземлилась на коврик рядом с мальчишкой, так крепко вцепившись в его рукав, что заныли костяшки пальцев.

– Как тебя зовут? – голос изменил ей, и Гарик деловито принялся набирать номер скорой, а не полиции. Мало ли!

– Миша… – мальчишка проснулся окончательно и дернулся, пытаясь вырваться из рук странной женщины, которая смотрела на него так, как не смотрел никто и никогда.

– Откуда ты здесь?!

– От верблюда! – огрызнулся мальчик и попытался было встать на ноги, но Алиса ему не позволила.

– Я тоже умею ругаться.

– Правда?

– А то! Хочешь проверить?

– Нет!

– Умный! Это хорошо! – Алиса кивнула. – Удрать хочешь?

– Хочу! – буркнул в ответ найденыш и покосился на Гарика, который молча наблюдал за этим диалогом.

– Дашь мне минутку?

– Зачем?

– Подняться хочу! – Алиса отпустила мальчишку и протянула руку Гарику. – Холодно.

– У вас хороший коврик. Толстый. Я не очень замерз.

Мальчишка вдруг улыбнулся застенчиво и открыто, и Алиса поняла – здесь и сейчас ее время пошло совсем иначе. Оно не сбилось с шага и не замедлило его ни на мгновение, но что-то неуловимо изменилось в его поступи. Она стала чуть легче и веселее, даря надежду на то, что в жизни Алисы еще будет что-то для нее самой, а не только для тех, кого она берегла и опекала.

С трудом поднявшись на ноги, Алиса покачала головой в ответ на вопрос Гарика, нужна ли ей помощь.

– Нет, дорогой. Спасибо! Вызывай службы, а мы пока побеседуем с Мишей. Есть хочешь? – обратилась она к мальчику.

– Нет! – Михаил задрал курносый нос и приготовился дать деру.

Гарик текучим, каким-то совершенно кошачьим движением переступил с ноги на ногу, загораживая собой лестницу и отрезая все пути к отступлению.

– Врешь и не краснеешь! – Алиса отряхнула юбку и открыла дверь в квартиру. – Входи!

– Не боитесь? – Миша ухмыльнулся и дернул плечом. – А если потом квартиру вашу обнесут?

– Да ты опасен! – улыбнулась в ответ Алиса и подтолкнула незваного гостя в спину. – Проходи! Гостем будешь! А законы гостеприимства нужно уважать.

– Какие это?

– А такие! Я тебя в свой дом приняла. Так?

– Ну так!

– А потому ты ему вредить не должен.

– Это кто такое сказал?

– Это жизнь говорит, Мишаня. Ты же не знаешь, что ждет тебя за порогом этого дома?

– Нет.

– Вот и подумай, стоит ли в него входить с плохим? Может, лучше с хорошим? Что дашь, дорогой, то и получишь.

Миша шагнул вслед за Алисой, переступая порог ее дома, и время, тая улыбку, зашагало увереннее. Что ж, пусть и перемены, но они к лучшему. И эта женщина, которая давно перестала мечтать, возможно, вспомнит, каково это, когда за спиной вырастают крылья…

И Алиса действительно вспомнит.

Только ее крылья будут мало похожи на ангельские. Узнав историю Миши, она забудет о том, что нужно быть терпимой к людям. На мать Михаила, потерявшую себя и почти запойную Веронику, ее терпения не хватит. И крылья, которые Алиса явит миру, будут больше похожи на крылья дракона, бьющегося за свое сокровище.

А сокровище это будет поистине драгоценным.

Ведь, кроме Михаила, будет еще Ирочка…

И эта кроха, полутора лет от роду, одним жестом навсегда приберет к своим ручонкам сердце Алисы, когда обнимет ее при первой же встрече охотно и безо всякого страха. И даже Миша немного заревнует, глядя, как плачет Алиса, прижимая к себе его сестренку.

Даша с мужем поддержат Алису, и долгая, затянувшаяся битва за детей будет выиграна во многом благодаря именно им.

– Алиска, а ты уверена? – Даша пытливо посмотрит на подругу, медля у входа в здание суда перед решающим заседанием.

– Дашка, что ты в самом деле? Я и так трясусь, как осиновый лист! Ни в чем я не уверена… Кроме одного.

– Чего же?

– Иначе нельзя!

– Ты – готова! Идем! – Дарья решительно откроет дверь, и Алиса сделает самый важный шаг в своей жизни.

А спустя несколько лет Гарик подъедет к воротам небольшого коттеджа в пригороде и усмехнется, глядя, как суетится Алиса, гоняясь за своей неугомонной дочкой.

– Ирина! Опоздаем!

– Мама, я зайчика забыла!

– В сумке у меня твой зайчик! Брысь в машину! Мишка ждет!

Одноглазый заяц перекочует из сумки в объятия Иришки, и Алиса устроится рядом с дочерью на заднем сиденье.

– Гарик!

– Не волнуйтесь! Успеем! Я все рассчитал.

– Что бы я без тебя делала?!

– Волнуетесь?

– Всю ночь не спала!

– Сейчас-то чего? Поступил ведь.

– Не знаю! – Алиса разведет руками.

– Зато я знаю.

– Ну-ка?

– Это теперь насовсем.

– Нервы?

– И нервы, и бессонница, и страх за этих обормотов. Что вы, не поняли до сих простой истины? Вы же – мама!

– Ой!

– Вот вам и ой! – рассмеется Гарик. – То ли еще будет!

Курносый кадет, выглядывающий кого-то в толпе родителей, ожидающих начала торжественной линейки, довольно засопит, увидев Алису с Иришкой на руках.

– Кого ты там увидел? – шепнет ему сосед, поправляя перчатки.

– Маму…

– Хорошая она у тебя?

– Лучшая!

– Почему?

– С характером. Вся в меня!

Михаил, улыбаясь во весь рот, украдкой махнет в ответ, и Алиса впервые за долгие годы шепнет, обращаясь к мужу:

– Так похож на тебя… И внешне, и характером… Странно, правда? Ведь не твой и не мой… А все-таки наш общий… Чего только в жизни не бывает… Дай Бог вырастет таким же хорошим человеком, каким был ты, родной!

Иришка завозится на руках у матери и тронет Алису за щеку, заставляя повернуть голову.

– Мама, ты не туда смотришь! Смотри на Мишу! И на меня!

– Смотрю, маленькая моя! Смотрю… – Алиса уткнется носом в кудряшки дочери и тихо рассмеется, приветствуя счастье…

– Милочка, это совершенно не то, что я хотела!

Аннета Владимировна повернулась перед зеркалом раз, потом другой и нахмурилась еще больше.

– Боже! Неужели все совершенно разучились шить? А может, и не умели вовсе?

Наташа закусила губу, одергивая подол нового платья капризной клиентки.

Молчи! Нельзя сорваться!

Если Аннета уйдет недовольной, то за квартиру в этом месяце платить будет нечем. Все, что осталось в шкатулке на сегодняшний день, уйдет на лекарства для бабушки. Препараты, которые выписал ей новый врач, были дорогими. Даже очень. Но и результат от их приема был куда весомее. Речь пусть и не быстро, но восстанавливалась, а ведь это, после повторного инсульта, просто здорово!

Аннета Владимировна повернулась перед зеркалом еще раз и вздохнула.

– Что ж делать! Придется смириться. Времени шить что-то иное уже нет. Послезавтра прием в посольстве, а я буду похожа на провинциальную учительницу. Идея с этим кружевом была изначально провальной! Наташа, почему же вы не отговорили меня?!

Наталья легко поднялась с колен и расправила рукава на платье Аннеты.

– А мне кажется, что ручную работу и такую красоту точно оценят все, кто что-то понимает в моде. Вы видели последние показы? Там все это есть. Мотивами, в очень плохом исполнении, но есть.

– Вы так полагаете? – протянула Аннета недоверчиво. – Вообще-то, что-то в этом определенно есть. Даже потому, что ни у кого и никогда этого не было. Я буду первой!

Наташа тихонько вздохнула. Всегда так! Сама придумает, а потом вредничает. А ведь в моде разбирается очень хорошо. Лучше самой Натальи и получше многих именитых кутюрье.

Наташа знала это очень хорошо. Все-таки уже не первый год обшивает эту капризницу.

Спасибо бабушке!

Аннета была ее клиенткой еще в то время, когда бабуля работала в закрытом ателье. Тогда они были молодыми, резвыми и Наташа видела фото, на которых Аннета позировала, не стесняясь своих умопомрачительных ног и декольте.

Сейчас от всего этого великолепия не осталось ничего. И потому Наташа пыталась что-то придумать каждый раз, когда на ее пороге появлялась Аннета, ведь бабушка просила:

– Наталочка, не бросай ее! Не отказывай! Она несчастная баба! Именно так, просто по-русски. Баба! Строит из себя, конечно, но на деле… Беда-бедой. Конечно, там душа такая, что весь мир обнимет и еще на один места останется, но боли столько перенесла, что другому человеку жизни не хватит, чтобы понять, как такое вообще возможно!

– Расскажи, бабуленька!

– Да что там рассказывать! Приехала в свое время откуда-то из Сибири столицу покорять. Красоты была неимоверной и такого же голоса. Данные – профессора в консерватории дар речи теряли, когда ее слышали! А ведь она нигде не училась. Даже музыкальную школу не окончила. Там, откуда Аннета приехала, такой роскоши просто-напросто не было. Поступила, конечно. Такими не разбрасываются. Отучилась два года и замуж вышла. Неудачно. Родители мужа были очень уж высокого полета птицы. Зачем им нужна такая невестка? Сын уперся и ни в какую. Люблю и баста. Пришлось соглашаться. Вывернули это по-своему, конечно. Мол, взяли девочку, не посмотрев на ее происхождение, вот какие мы хорошие и толерантные.

– А на деле?

– А на деле, Ната, свекровь ее по клиникам таскала все пять лет, пока Аннета замужем была. Она ведь Аннетой уже позже стала. А тогда было просто Аней, Аннушкой. Родители у нее из староверов. Там все строго. Когда Анютка из дома сбежала, то они от нее отказались. Потому и идти ей было некуда. Но устои-то впитала в себя. Раз вышла замуж – живи! Не позорь семью! Вот и жила. Терпела… Слушала во всем старших. Сказала свекровь, что рожать не время – Аня глаза долу и в клинику. Плакала, конечно, психовала. Голос пропадал. Много чего было. Да только идти ей было некуда. Не к родителям же возвращаться? Они бы ее не приняли. Я вообще не понимаю, как она решилась на то, чтобы удрать из дома?! И куда эта смелость делась, когда она замуж вышла. Как подменили человека… Думаю, все дело там было в воспитании. Если тебе твердят с малых лет, что терпеть надо и страдать, то как понять, что можно и по-другому?

– Как же так, бабушка! А муж?!

– А муж у нее тот еще одуванчик был! Гулял напропалую. Вся его любовь закончилась где-то через полгода, после того как они с Анютой поженились, а дальше уже было только настояние родителей. Разводиться ему было нельзя. Карьера бы пострадала. Тогда с этим еще строго было. Вот и тянули.

– Она все-таки разошлась с ним?

– Да. Очень сложно, с большими проблемами, но рассталась. Собирала себя по кусочкам буквально. Придет ко мне, заберется в старое кресло с ногами, сложится вся так, что и не увидишь, если не захочет, и сидит. Было у нас в мастерской такое кресло-думка. Мы его специально в угол задвинули, чтобы, если кому выдохнуть надо, не мешал никто. Так вот. Посидит Анюта там, подумает, а когда и поплачет, а после встанет перед зеркалом и готово! Красота пришла! Девчата наши шалели от ее фигуры и стати. На такую мешок из-под картошки напяль и можно на подиум выпускать! А Аня новое платье закажет или юбку-невидимку и пошла! Причем вкус у нее всегда был безупречный. Это сейчас она капризничает, а вообще всегда была очень вежливой. За что и любили ее.

– Ба, а что такое юбка-невидимка?

– А это такая, от которой, считай, только пояс на талии и есть. Короткая по самое не могу. Такое мини поначалу носили только те, кто мог себе позволить подобное «безобразие». Это уже позже все поголовно в таком бегали. А Аня была одной из первых.

– Бабушка, а дальше? Что с ней было?

– Да ничего хорошего, девочка моя. Замужем была еще дважды. Сына чудом родила.

– Почему чудом?

– Да потому, что после того, что с ней в первой ее семейке сотворили, детей ждать вообще не приходилось. Но, видно, судьба была такая, что смогла она родить. Хотя если так подумать, то лучше бы и не рожала.

– Бабушка!

– Да. Злая я. Только некоторым людям нельзя себя в продолжении выпускать. Это я не про Аню, а про мужа ее третьего. Это от которого сын-то у Ани получился.

– Почему?

– Плохой человек был. Очень плохой. Умел маскироваться. Посмотришь, пообщаешься – милейшей души товарищ. А на деле…

– Что?

– Садист был. Высшей пробы. Измывался над Аней как мог. Она, конечно, даже десятой доли того, что было, не рассказывала. Вообще сор из избы не выносила никогда особо. Так, проболтается, бывало, случайно, и тут же в позу – не сметь жалеть! Вам до меня как до Луны и обратно! Держала марку. Да только… Что там было держать? Когда два года подряд брючные костюмы заказывала не потому, что модно было, а потому, что скрыть надо было то, что он с ней творил. У Анюты кожа нежная, чуть пальцем тронь и видно. А тут – такое. Черная ходила. Но молчала, опять же. Странные мы, бабы… Если есть хоть какая-то искорка любви или даже подобия – молчим да терпим. А зачем? Кому это надо?

– Как же она ребенка выносила в таком аду?

– А вот загадка! Правда, от мужа этого своего Аня ушла, когда была месяце на четвертом, наверное. Пряталась. Он человек был очень непростой, с большими связями. Думаю, если бы сильно хотел, то из-под земли достал бы ее. Но что-то там такое между ними все-таки было, что отпустил он Анюту. Позволил ей уйти. А она счастливая была – слов нет таких, чтобы передать. Ходила, аж светилась вся! И мальчишку родила такого, что мы все ахнули, когда принесла его в первый раз показать. Ангелочек! На нее был похож как две капельки. От отца вообще ничегошеньки. Как по заказу. Чтобы не напоминал о том, что было. Да только… Внешность, Наталочка, еще не все. То, что от папы ему досталось – вылезло, но гораздо позже. Как Аня мальчика своего не воспитывала, но ей не удалось в полной мере заменить ему семью. В подростковом возрасте он нашел своего отца. И в Анютиной жизни начался новый ад. Она так и говорила о себе: «Новый круг подошел!»

– Данте?

– Он. Аня ведь очень начитанная. Пусть поздно за свое образование взялась всерьез, но во многом преуспела. Когда голос пропал окончательно, она уже была хорошим искусствоведом. А заодно открылся у нее еще один талант. Непонятно откуда взявшийся.

– Какой?

– Антиквариат. Она оценщик – просто от Бога. Чувствует вещи, что ли? А только почти никогда не ошибается. Поэтому и востребована. Даже сейчас. После ее оценки можно смело заявлять о том, что это – оригинал или подделка. Никакой экспертизы не надо.

– Как я поняла, она не бедствует, да, бабуль?

– Сейчас. Потому что одна живет. А пока сын рядом был – страшно за нее было. Он ведь в отца пошел. Если поначалу боялся ее тронуть, что-то не так сделать, то потом все же попробовал и пошло-поехало. Аня его так любила, что и сказать нельзя. Все прощала. Терпела. Сын ведь. А он творил такое, что нормальный человек никогда делать не будет. Обо всем не расскажешь. Так, для примера. У Ани была собачка. Маленькая такая болоночка. Кто-то из друзей подарил щенка ей на юбилей. Анюта любила ее очень. А сын терпеть не мог. Они тогда еще вместе жили. Так вот эту собачку чудный мальчик просто вышвырнул в окно с шестого этажа, когда она как-то не так на него тявкнула. На тот момент собака эта в их доме жила уже два года. То есть ты понимаешь, да? Любой нормальный человек уже бы к ней как-то привязался. Да просто бы пожалел. Ведь живое существо. Но не он…

– И Аннета его после этого не выгнала?

– Куда? К отцу бесенок уходить отказался категорически. Там не над кем было измываться. Точнее не так. Сестра младшая, которую папаша его нажил в другом браке, была под запретом. Сын Ани как-то раз попытался девчонку эту обидеть, так потом ходить не мог неделю, после того как отец дал ему понять, что будет, если еще раз его лялечку тронут. Тогда ли мальчишка сломался или позже – кто знает. Ему же, наверное, обидно было, что вот так. Он – нелюбимый ребенок, которого знать не хотели столько лет, а тут кукла с розовыми бантиками, у которой есть все – от бассейна личного до пони. Про нелюбимого ребенка – это парень сам придумал. Ты же понимаешь, что Аня сама не хотела, чтобы он с отцом общался. Не препятствовала, но и не настаивала никогда. Боялась, потому что знала, на что тот способен. Даже когда новая семья у ее бывшего появилась, она все равно тряслась – а вдруг!

– Бабушка… Как страшно!

– Это еще не страшно, детка. Страшно было потом. Когда сын Анин вырос. И все, что в отце было темного, проявилось в этом мальчике в полную силу.

– Он что-то натворил?

– Да. Попытался уничтожить тех, кого считал виновным в своих неудачах. Он ведь ничего не хотел. Ни учиться, ни работать. Мечтал жить так, как его отец – богато и привольно, творя то, что придумается. Да только отец его хоть и был подонком высшей пробы – трудяга, каких поискать, и умом обделен не был. Все, что имел – заработал сам. Пусть не всегда честными путями, но кто тогда богат был и чист перед Богом и законом? Надо отдать должное, криминала там особого не было. Каким этот человек был в семье – знали немногие, а спроси у людей, кто работал на его предприятиях – лучше владельца еще поискать. Много кому помогал и многое сделал для того, чтобы люди, работающие на него, жили лучше. Но сын-то об этом никогда не задумывался. Решил, что деньги там с неба падают или на елках растут. Аню он не слушал совершенно. Стал считать ее недалекой и глупой женщиной, которая упустила свое счастье.

– Что он сделал, ба?

– Напросился с отцом на охоту. Уговорил взять с собой сестру и мачеху. Заливался соловьем, как хочет почувствовать семейное тепло и единение. А потом стрелял в девочку. Подгадал все так, будто случайно, но отец его сразу сообразил, что к чему. Ребенок не пострадал, а сын Ани сел и надолго. Уж не знаю, как и что там отец его сделал, но обвинение было таким серьезным, что парню грозило чуть не пожизненное. И Аня, при всех своих связях и возможностях, сделать ничего не смогла бы. У нее оставался один единственный выход, и она сделала то, что могла.

– Что?

– Пошла к бывшему мужу и встала перед ним на колени. Он мечтал, что она когда-нибудь так сделает, но добиться этого не смог за все то время, пока с ней жил.

– Откуда ты это знаешь?

– Так Аня сама и рассказала. Приехала после всего этого в ателье, встала перед зеркалом, плюнула в него и сказала: «Ненавижу!». Мы переполошились. Думали, о ком это она? А Анюта на наши вопросы отвечать отказалась. Убежала в уборную, и ее скрутило там так, что скорую пришлось вызывать. Откачали ее, а потом она и рассказала, как дело было. Тогда уже мы по очереди забегали в ту же уборную. До того противно было…

– А потом?

– А потом был суд. И сына Ани посадили. На восемь лет. Муж ее бывший бумаги под ноги Анне швырнул после вынесения приговора и сказал, чтобы в его жизни она больше не появлялась. А Анюта и не хотела ничего больше. Приехала домой, заперлась в ванной и натворила дел. Правда, быстро опомнилась. Сказалась сила воли. Выбралась сама и даже успела набрать номер ближайшей подруги, перед тем как сознание потеряла. А потом добровольно отправилась в клинику – лечиться.

– Ужас какой!

– И не говори! Оттуда она вышла совершенно другим человеком. Даже имя сменила. Сыну открыла отдельный счет и наняла человека, который присматривал за ним – посылки, адвокаты и прочее. Но сама общаться отказалась наотрез. Сил больше не было. Впрочем, потом она себя очень за это винила.

– Почему?

– Сын Ани не вернулся из тюрьмы. Он не умел выживать, в отличие от своей матери. Скандалил, пытался права свои качать. А там такого не прощают…

– Бабушка, неужели так бывает?!

– Роман просто, правда? Жизнь, девочка моя, иногда бывает страшнее и жестче, чем может придумать даже самый талантливый писатель.

– А потом?

– Аня и это пережила. С трудом. Еле-еле, но выжила. И судьба, глядя на все это, видимо, сжалилась над ней и дала второй шанс.

– Как?

– Жить в той квартире, где она растила сына, Аня не смогла. Все напоминало о нем. Даже во двор выйти и то было проблемой. Она ходила в обход всей длинной многоэтажки, только чтобы не видеть того палисадника, откуда доставала когда-то свою собачку. Квартира эта досталась ей от бабушки первого мужа. Узнав, что творилось в семье сына, она решила, что Аня достойна того, чтобы получить хоть какую-то компенсацию за то, что с ней сотворили.

– Ничего себе! Порядочная женщина была, видимо.

– Да, детка. Иногда и такое случается. Анна говорила, что она очень сокрушалась, что не смогла своего сына воспитать мужчиной. Тем человеком, который навел бы порядок в собственной семье. Ей невыносимо было думать, что он тоже участвовал в том, что происходило в его доме. Аня тогда ее не очень поняла, а потом осознала, что чувствовала эта самая бабушка и какая боль жила в ее сердце.

– После того, как все случилось с ее собственным сыном, Аня поняла?

– Конечно. Нам сложно понять мотивы или чувства людей, пока мы сами не пройдем через что-то похожее. Не зря же говорят, что нужно надеть обувь человека и пройти его дорогой, чтобы понять хоть что-то в его жизни.

– Это правда…

– Вот! Понимаешь, о чем я?

– Да. А что дальше было?

– Много всего. Анна продала ту квартиру. Сделать это было несложно. Хороший район, центр, рядом метро. Да и квартира была большая – трехкомнатная. В общем, цена была достойной, и Анна смогла купить себе небольшую квартирку в соседнем районе, ничего не прогадав и даже оставшись в плюсе. Хватило и на ремонт, и на то, чтобы жить безбедно, пока сердце не успокоилось. Правда, большую часть из этих денег Анюта потратила очень быстро.

– Куда? Она же одна жила?

– Не совсем. В том доме, куда она переехала, случился пожар. Всего через пару месяцев после того, как Аня купила там квартиру. Пожар был страшный. Выгорело почти два этажа. Пострадал только один человек. Тот самый, в чьей квартире все это началось. Выпивоха местный. Жил с мамой, пил, кутил. Мать уехала на дачу, а он позвал в гости подругу. Выпили и уснули. Подруга смогла как-то проснуться и выбраться из квартиры, когда все началось, а про него просто забыла.

– А Аня? Пострадала?

– Нет. Она жила через два подъезда, и ее этот пожар никак не коснулся. Конечно, все переполошились, повыскакивали на улицу в чем были. Вот тогда-то Анна и познакомилась с Сашей и ее детьми.

– Погоди, бабуль, Саша… Это та, которая…

– Да! Которую Аннета к тебе приводила, чтобы ты ей гардероб собрала.

– А я еще думала – кто она ей? Для дочери вроде по возрасту не подходит.

– Теперь знаешь, что они не родственницы. У Саши грудная дочь тогда на руках была и сын пятилетний. Муж в МЧС работал. Хорошим альпинистом был.

– Почему был, ба?

– Погиб. Глупо так. Вызов был и пришлось спускаться с крыши в высотке, чтобы попасть в нужную квартиру. Ребенок там заперся на балконе, что ли… Не помню уже. Так вот, прямо над той квартирой, куда нужно было срочно попасть спасателям, жил неадекватный мужик какой-то. Вышел на балкон и перерезал тросы. Почему страховки там не было или она не сработала – не знаю. Сутки почти врачи боролись за мужа Сашиного, но не смогли спасти. Слишком высоко было, а внизу асфальт…

– Нелепо и страшно…

– Не то слово. Саша осталась одна с двумя детками на руках. А тут еще и пожар этот. Квартира выгорела почти на нет. Ничего не осталось. И вот сидит Саша во дворе, дочка кричит, сын плачет, а тут Аня. Она подошла просто спросить, не надо ли чего. И пропала. Говорила, что, когда Сашка на нее посмотрела, чуть не упала. До того Александра была похожа на мать Анны, что Аннете показалось, будто время вспять повернуло. Те же глаза, тот же поворот головы и русая коса почти до пояса. Аня думала, что таких женщин уже и не бывает. А потом поговорила немного с Сашей и уверилась, что не только внешне эта женщина молодая похожа на ту, по которой Аня скучала столько лет. Там и душа была такая же – открытая нараспашку, не тронутая темнотой. Как такое возможно, Аня не понимала. Столько вынести, расти с бабушкой, потому что мать просто бросила, создав новую семью, потерять мужа и не озлобиться на весь мир…

– Аннета им помогла?

– Да. Сначала Саша с детьми жили у Ани, пока в квартире ремонт шел. Все работы и материалы оплатила Анюта. Не спрашивая, не желая слушать возражений. Просто показывала Саше картинку и спрашивала, устраивает ли ее цвет обоев или плитки.

– Надо же… Для совершенно посторонних людей… Бабуль, я думала, что так не бывает.

– Я тоже так думала. Пока мама твоя не родилась.

– А при чем тут мама?

– А ты думаешь, кто мне помогал тогда? Та самая Аннета. И с врачами, которые моей дочери операцию на сердце делали, и с реабилитацией. Точно так же ничего не спрашивала почти. Только диагноз и список лекарств да процедур, которые были нужны. Я до сих пор не знаю, сколько она тогда потратила. Родила я поздно, и мама твоя была в плане здоровья очень проблемной. Если бы не Анечка тогда… Да и потом. Когда стало понятно, что мама твоя тебя ждет и с беременностью проблемы, Аня появилась непонятно откуда и решила и этот вопрос. То, что ты есть – ее заслуга. Она нашла врача, который смог помочь, и мама тебя доносила почти до срока.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала.

– А ты не спрашивала. И Аня запретила. Она вообще очень не любит, когда ее благодарят. Считает, что это ее искупление.

– Да за что, Господи?! Ей-то за что искупать что-либо? Столько боли вынесла!

– Не знаю. Чувство вины оно ведь такое странное. Даже если не за что, будет грызть человека, сводя с ума, иногда вообще на пустом месте. Вот так и с Анной случилось. Она винила себя всегда и во всем. Так бывает. Люди, которые умеют брать на себя ответственность, иногда не могут понять, что не всякую ношу можно вообще вынести, как ты ни старайся. Пуп развяжется, как раньше говорили. У Ани он оказался слишком крепким. Не развязался… Вынесла она все. Но награду свою получила вот только сейчас. И не в виде отдачи от родни, а от совершенно чужих людей. Хотя, если ты ей или Саше скажешь, что они чужие друг другу, тебе просто рассмеются в лицо. У Ани теперь есть дочь, а у детей Саши – бабушка. Вот такие странные пляски с бубнами иногда устраивает жизнь, детка…

Наташа, заметывая подол так, как попросила Аннета, не заметила, как на ее рабочий стол лег пухлый конверт.

– Нет, Наташенька, все-таки я была не права! Этот фасон мне очень идет! И все ахнут, когда я покажусь на приеме в таком чудном платье! Что ты на меня так смотришь? Вот такая я внезапная, да! А еще – страшно вредная! Есть у меня такая слабость. Чем еще развлекаться женщине в моем возрасте? Только маленькими шалостями. Ты уж прости меня, милочка, хорошо?

Наташа коротко кивнула и расправила ткань.

– Вот так?

– Да! Именно то, что я хотела. А теперь, деточка, я пойду поздороваюсь с твоей бабулей, а потом оставлю тебя в покое. Врач был?

– Да! Сказал, что ей лучше!

– Я бы очень удивилась, если бы это было не так. Он хоть и молод, но уже светило. Да и бабушка твоя – женщина с характером. Таких какими-то болячками не запугать! Я надеюсь, Натали, что ты будешь на нее похожа. Достойный пример! Ах, да! Забыла! Я на днях привезу к тебе мою Сашу. Ей нужен новый костюм. Она, наконец, защищает диплом, представляешь? Столько усилий, но зато теперь у нее два образования, и она сможет претендовать на должность получше. А это значит, что ей нужен новый гардероб. В общем, работой я тебя обеспечу надолго.

– И я вам буду очень за это благодарна!

– Не говори глупости! Не мне, а себе будь благодарна за то, что у тебя такие волшебные руки! И голова! Чтобы сотворить платье – нужен талант! Сшить может любая портниха, а вот сотворить – далеко не всякая. Ты – можешь! Вся в бабушку! Поэтому я тебя и ценю! Впрочем, хватит болтать! Мне пора!

Лишь после ухода Аннеты Владимировны Наташа заметит конверт. И, открыв его, охнет.

– Бабушка! Но здесь же слишком много! Я должна вернуть!

– Не вздумай! Она обидится! Иногда нужно дать возможность человеку быть великодушным, Ната. Ведь ей это движение души нужно не меньше, чем тебе.

– Она ведь знает, что у нас сейчас не все просто?

– Конечно, знает. Потому и помогает. Всегда такой была. Ты лучше подумай, чем порадовать ее Сашу. И это для Ани будет лучшей от тебя благодарностью. Что поделаешь, если она такая – вся для кого-то?

– Бабушка, а это правильно?

– Кто знает, детка… Ты знаешь? Я – нет. Одно я только знаю точно. Таких людей очень мало. Они как большая драгоценность. Выкопают такую из земли, и если несведущий человек, то даже не поймет, что в руках держит. А огранит ее жизнь, пропустит по всем стадиям, нужным для того, чтобы получить конечный результат, и все ахнут. Заиграет свет на гранях, засветится изнутри. Да так, что сердце замрет – красота какая! Только знаешь, что я тебе скажу? Свет этот – отражение. Ни один камень драгоценный не засияет в темноте. Нужна хотя бы искра извне. И тогда все будет как надо. Мне кажется, что Анна это хорошо понимает. Поэтому и не озлобилась на весь мир, не отвернулась от него. Ищет этот свет в других людях и дарит его сама, насколько может. Как думаешь, получается у нее?

– Я думаю, что драгоценнее камешка пока не видела. И лампочки лучше тоже не встречала.

– Ася, ты совершенно не понимаешь, во что ввязываешься! Это же огромная ответственность! А ты такая легкомысленная! – Инга сжала тонкими пальцами виски и поморщилась. – Ну вот! У меня опять начинается мигрень!

– Мама, но она же твоя внучка! Что с ней будет? – Ася со вздохом подошла к старинному буфету и достала флакончик с валерьянкой. Никаких других лекарств ее мать не признавала.

– Это ребенок, Ася! Не котенок и не игрушка, а человеческий ребенок! Что ты с ней будешь делать? Ты понятия не имеешь, как быть матерью!

– А ты имела? – Ася тут же прикусила себе язык, но было уже поздно.

Инга выпрямилась в кресле, в очередной раз поразив дочь королевской осанкой и своим преображением. Вот только что это была немолодая, хоть и прекрасно выглядевшая женщина, а в следующее мгновение перед ней сидела уже королева и никак не меньше. Ася тут же вспомнила мать в роли Одиллии в «Лебедином озере». Этот образ всегда ей удавался лучше Одетты. Было в Инге что-то темное, жесткое и бескомпромиссное. То, что она тщательно скрывала от окружающих, а тем более от своих детей. Но эта тьма иногда вырывалась наружу, и тогда на свет появлялась безупречная, но совершенно ледяная натура Инги, с которой ее дети были знакомы с рождения и которой боялись так, как не боялись ничего и никогда в жизни. Они прекрасно знали, что именно эти качества имели в жизни матери первостепенное значение. И именно они позволили ей вернуться на сцену после их рождения, снеся буквально все препятствия на своем пути.

– Какое мне дело до других? У меня слишком мало времени, чтобы думать о ком-то. Мне нужно думать о себе. – Инга вытягивалась перед зеркалом, с недовольством оглядывая себя, а потом оборачивалась на девочек, которые, открыв рот, наблюдали за матерью.

Им было тогда лет по шесть, и первые вопросы, которые появились у них после посещения гримерки матери в театре, куда до этого их не брали, считая маленькими, Инга безжалостно пресекала.

– Со злостью смотрела на меня, говорите? – Инга провожала взглядом свою дублершу, идущую мимо нее по коридору, и оборачивалась к дочерям. – И что? Вы думали, что тут волшебный лес? Сказок не бывает, девочки. Ясно вам? Все выгрызать приходится самой. Вот и она ничем не отличается от меня. Поэтому грызет. Хотя нет, не отличается за одним исключением. У нее нет детей. А у меня есть.

Позже, когда Ася стала взрослой, она узнала, что мать восприняла их с сестрой рождение как полнейшую катастрофу. Где это видано, чтобы балерина, прима, рожала?! Да еще и двойню?! Нонсенс! Глупость полнейшая! Великие не рожают!

Но Инга и не была великой. Она мечтала о большой сцене, но туда путь ей оказался заказан. Ни связей, ни особого таланта у нее не было, а это означало, что придется довольствоваться провинциальным театром или быть десятым лебедем у третьего пруда.

Инга всегда обладала очень трезвым умом и деловой хваткой. Поэтому, поразмыслив, решила, что пробиваться на самый верх смысла нет. Проще устроить свою жизнь так, чтобы было тепло и сыто. А главное, чтобы можно было реализовать себя в профессии и желательно успешно, а потом не переживать о будущем.

Это у нее получилось блестяще. Театр был не самый крупный, но и не из последних. С ее подготовкой и данными Инга практически сразу заняла ведущие партии. Нашлись и хорошие покровители. Поэтому, узнав о том, что ждет ребенка, она не стала ничего предпринимать.

Ужаснулась она лишь раз, когда врач, осматривающий ее, сказал, что будет двойня.

– Глупость какая! Мне и одного хватит!

– Вы не в магазине, чтобы торговаться. Сколько дано, столько и будет! Срок большой, поэтому включите уже голову.

Врач нахмурился, и Инга замолчала. Ссориться с единственным на весь город «правильным» врачом в ее планы не входило.

Девочки появились на свет почти в срок, вымотав Ингу так, что она отвернулась от детей, как только ей сказали, что все закончилось, и сказала:

– Лучше бы я танцевала трое суток без перерыва, чем вот это все. Кому это надо?

Все, кто был в родовой на тот момент, переглянулись, пожали плечами и продолжили заниматься своим делом. Тут они слышали и не такое. Главное, что дети были здоровы, мать в порядке, а остальное не имело никакого значения. Материнская любовь в комплекте к детям здесь не выдавалась.

Отца своего Ася с Ритой не знали. Мать тщательно скрывала от них эту информацию. И, лишь когда девочкам исполнилось по пятнадцать лет, однажды, придя домой после спектакля, Инга водрузила на стол в гостиной вазочку с двумя белыми розами, поставила рядом рюмку, налив в нее самый дорогой коньяк, который только нашелся в доме, и, накрыв ее кусочком хлеба, сказала:

– Теперь вы сироты. У вас есть только я.

К тому времени она уже не танцевала, играя в массовке величественных королев или дам. Старая травма, которую Инга получила почти сразу по возвращении на сцену после родов, давала о себе знать. Инга злилась, не спала по ночам от боли в колене и надолго уезжала в санаторий при любой возможности.

Девочки оставались с няней. Простую деревенскую девушку Глашу «выписал», сразу после рождения девочек, из деревни их отец. Не желая афишировать свое участие в жизни Инги, он тихо помогал ей, обеспечивая свою вторую, неофициальную семью финансово и решая какие-то несложные задачи, где не требовалось его непосредственного участия. Место, которое он занимал в администрации города, далось ему очень непросто. Амбиций было много, а реализовать их было почти невозможно для парня, который приехал в город, не имея за душой ничего, кроме собственной головы на плечах. Впрочем, голова оказалась достаточно светлой для того, чтобы обеспечить хозяину и выгодный брак, и продвижение по службе, в котором немалую роль сыграл высокопоставленный тесть.

Глаша была односельчанкой отца Аси, даже какой-то его дальней родственницей, но никогда об этом не упоминала, предпочитая держать язык за зубами. Не слишком грамотная, с трудом окончившая школу, она была по-своему хитрой, что с годами превратилось в какую-то житейскую, очень земную мудрость и немало помогло девочкам, для которых Глаша стала настоящей матерью, в отличие от Инги, на которую дети смотрели почти как на небожителя.

Глаша заботилась о девочках как о своих собственных детях, которые у нее так и не появились. Инга не раз пыталась устроить судьбу своей помощницы, когда дети стали старше и самостоятельнее, но Глаша упорно отнекивалась, посмеиваясь над этими попытками:

– Да на что оно мне сдалось, Инга Михална? Что я там не видала в том замуже? Дети есть, а остальное-то мне зачем?

Инга не вникала в причины, по которым Глаша так упорно отказывается от замужества. Да та и не стала бы ей рассказывать о своей семье. Об отце и деде. О том, сколько вынесли от этих мужчин ее мать и бабка. Для Глаши семейная жизнь ассоциировалась только с бедой, слезами и болью, поэтому себе она такой судьбы не хотела. Ей почему-то не приходило в голову, что есть совершенно другая жизнь. Глаше было достаточно здесь и сейчас знать, что есть двое детей, которые принадлежат ей целиком и полностью. Которым она нужна. На самом деле, Ингу Глаша втихаря тоже считала своим ребенком, несмотря на то, что была гораздо моложе. В бытовых вопросах и в том, что касалось детей, Инга была совершенным профаном и Глаше это даже нравилось. Нравилось чувствовать себя незаменимой.

Так они и жили. Инга работала, Глаша воспитывала девочек, а те знали, что у них есть сразу две женщины, которых можно называть гордым словом «мать». Ингу они так называли вслух, а Глашу про себя.

Детство мелькнуло мимо, не оставив за собой ничего особенно памятного, кроме матери на сцене и Глашиных теплых рук, которые всегда были готовы успокоить, пожалеть, приготовить что-то вкусное, несмотря на запреты матери.

– Раскормишь их! Куда потом? – Инга хмурилась, глядя, как Глаша выкладывает на блюдо румяные, размером с мизинец, пирожки.

На это Глаша только посмеивалась. Ее девчонкам это точно не грозило. Статью и комплекцией они пошли в мать, но идти по ее пути отказались наотрез.

– Да ради Бога! Делайте что хотите! – Инга, махнув рукой, выдала дочерям разрешение решать свою судьбу самостоятельно. – Надо будет – помогу.

Ее вмешательство не понадобилось. Девочки довольно спокойно окончили школу, а потом поступили в университет, выбрав те факультеты, которые были им ближе. Ася пошла на экономический, а Рита выбрала юридический.

Инга прокомментировала это лишь раз, когда дочери поставили ее в известность, что поступление удалось:

– Лишь бы на хлеб с маслом хватало.

Все, что происходило с ее детьми, Инга воспринимала как сторонний наблюдатель. Девочки никогда не рвались рассказывать ей о своих мечтах, планах или проблемах, зная, что услышат:

– Что ты, младенец, что ли? Разбирайся сама! Мне никто не помогал.

Поэтому к матери они за советом шли в последнюю очередь. Была, конечно, еще Глаша, но ее экспертом по жизни девочки тоже не считали и предпочитали обходиться своими силами.

– Нас двое, что-нибудь да сообразим!

Их связь была такой сильной, что Асю иногда это пугало. Ей казалось, что без сестры мир просто рухнет, перестав существовать. Она не могла представить себе жизнь без Риты. Даже когда та вышла замуж, Ася не перестала общаться с ней каждый день, выкраивая хотя бы пять минут, чтобы просто взять за руку, заглянуть в глаза, пусть на ходу, но обязательно.

Появление на свет племянницы стало для Аси откровением. Появился еще один человек, который был ее продолжением, как и сестра.

Замужество Риты продлилось недолго. С мужем у нее сложились странные отношения. Их жизнь то искрила итальянскими страстями, то затихала настолько, что всем становилось тошно от этой тишины. Через пару лет после рождения дочери Рита не выдержала и ушла от мужа, который, впрочем, этому обстоятельству только обрадовался.

– Аська, не могу больше! Спокойно хочу пожить, не дергаясь. Хотя бы какое-то время.

Почему-то эти слова напугали Асю. Она, конечно, не могла знать, что они окажутся пророческими. Болезнь Риты стала для нее ударом такой силы, что Глаше пришлось приводить ее в чувство. Отхлестав по щекам захлебывающуюся в плаче воспитанницу, Глаша чуть не рычала:

– Прекрати! Толку от твоего рева? Ей и так плохо! Сама больная, дите маленькое! За кого ей держаться? Не за мать же, прости Господи. А я одна не вывезу вас всех, Аська! Поэтому давай! В руки себя взяла и помогай!

Шоковая терапия помогла. Ася, опомнившись, перевезла сестру с племянницей к себе и занялась ребенком. За Ритой присматривала Глаша, которая тоже переехала к Асе, несмотря на возражения Инги:

– Разберешься! Что тебе надо-то? Кофе с утра да зелени мешок. Как коза, ей Богу! Справишься! А у меня других дел полно.

– Неблагодарная!

– А за что мне тебя благодарить? Бесполезная ты, Инга, как трава сорная в огороде. Двоим детям жизнь дала, а толку им от тебя как от козла молока. Ты хоть понимаешь, что у тебя дочка сейчас плохая совсем?

– А что я могу сделать? Я же не врач!

– Ничего не можешь, это точно. Вот и не мешай тем, кто может. Счастливо оставаться!

На Глашу Инга тогда обиделась так, что Ася, как ни старалась, помирить их не смогла. Да и не до этого ей было.

Заботы о маленькой Алисе, походы с сестрой по врачам и работа, которой не было конца и края, не давали ей ни секунды свободного времени.

Риты не стало через три года после того, как Ася забрала ее к себе. Последние несколько дней она тихо лежала, почти не узнавая никого. Только на дочь реагировала слабой улыбкой, и Ася уводила девочку из комнаты только тогда, когда у Риты снова начинался приступ боли или нужно было привести сестру в порядок.

– Мама уйдет? – вопрос Алисы застал врасплох Асю, которая пыталась сосредоточиться на отчете, сидя на маленькой кухне.

Обняв тетку за шею, Алиса забралась на колени к Асе.

– Уйдет? – настойчивый вопрос племянницы резанул по нервам, и Ася подавила в себе желание закричать. – А куда? В сказочную страну? Ей там будет хорошо?

Большие карие глаза Алисы, такие же как у матери, вопросительно уставились на Асю, и та пыталась собраться с духом, чтобы объяснить ребенку, что происходит, а потом вдруг поняла, что девочка сама уже все поняла и придумала.

– Да, Алиска. Уйдет. Ее там ждут.

– Зачем?

– Она там будет королевой. Красивой и сильной. Ей не будет больше больно.

– Это же хорошо.

– Конечно, – Ася почувствовала, как сжалось все внутри от осознания того, что должно случиться. Она до сих пор гнала от себя эти мысли, и бесхитростные вопросы племянницы вдруг ударили по ней наотмашь, не оставляя больше иллюзий и надежды.

– А мы потом там встретимся?

– Обязательно…

Ася уже почти хрипела, стараясь не смотреть в глаза Алисе.

– Не плачь! – Алиса прижалась к ней. – Маме так будет лучше. Не больно…

Они долго еще сидели так, обнявшись, пока на кухню не заглянула Глаша, прогнав их спать.

Рита ушла через пару дней после этого разговора. Рано утром, на рассвете, Ася проснулась от громкого, почти невозможного крика:

– Ася!

Она села на кровати, ничего еще не понимая. Неужели послышалось? Покрутила головой, оглядев спящую рядом Алису и приткнувшуюся на раскладушке, похрапывающую Глашу. В квартире было тихо. Осторожно встав, чтобы не разбудить спящих, Ася вышла из комнаты и уже в коридоре поняла, что ее разбудило. Она так и не смогла переступить порог комнаты, в которой жила все это время Рита. Глядя на сестру, которая казалась такой маленькой и хрупкой, свернувшись калачиком под одеялом, Ася чувствовала, как нарастает внутри крик, которому так и не суждено было вырваться. Он заполнил собой все существо Аси, а потом погас, растворившись, невыносимо горячий и страшный, оставив после себя только пепел несбывшейся надежды и память.

Глаша нашла Асю на кухне через час. Та сидела прямо на полу, подтянув к себе колени и обняв их окоченевшими руками.

– С ума сошла! Простудишься!

Но заглянув в поднятые на нее, совершенно сухие глаза воспитанницы, Глаша тихо охнула и, сев рядом, обняла Асю.

– Плачь! Плакать надо! Не смей все в себе держать, плохо будет!

И слезы пришли. Ася ревела так, как никогда не плакала до этого. Она чувствовала, как стала насквозь мокрой под ее щекой ночная рубашка Глаши, как тихонько вздрагивают ее руки, и понимала, что та тоже плачет, хотя до этого всегда старалась прятать свои эмоции от «детей».

Через какое-то время обе спохватились и почти одновременно разомкнули объятья:

– Алиса!

Детский сон был сладок и крепок настолько, что девочка ничего не слышала. Дождавшись, пока она проснется, Ася тут же в комнате накормила ее, собрала и, впервые за все время не пустив в закрытую комнату матери, увезла к Инге.

– Мне некогда! Ася! Нужно было позвонить!

– Мама! – Ася взяла мать за плечи и встряхнула ее. – Опомнись! Какие дела у тебя могут быть сейчас? Ты остаешься дома и смотришь за Алисой. Нам с Глашей нужно все устроить, и ребенку там не место. Неужели ты не понимаешь?!

– Как ты со мной разговариваешь? – Инга стряхнула с себя руки дочери и оглянулась на дверь гостиной, за которой была внучка. – Можно без истерик? Сколько времени тебе надо на все это?

– Мама… – Ася с трудом вдохнула, пытаясь справиться с гневом и не разреветься снова. – Я не знаю. Мама, Риты больше нет! Ты это понимаешь?

– Да. Я тебя и в первый раз прекрасно слышала. Не глухая.

– Я приеду за Алисой как только смогу. – Ася обернулась в дверях. – Ее больше нет, ты понимаешь?

Она вышла из материнской квартиры и, спустившись вниз, села на лавочку у подъезда. Темнота накатила внезапно, милосердно погасив серый, безжизненный свет окружающего мира. Ася очнулась от того, что кто-то легонько хлопал ее по щекам:

– Ну-ка, приходим в себя, девушка! Что это вы! Холодно на улице, замерзнете совсем. Спать лучше дома.

Мужчина держал ее за плечи, не давая снова упасть на скамейку, и пытался привести в чувство. Ася моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд и разглядеть, кто ей помог.

– Что это с вами? Похоже, что вы не пьяны. И не спали вовсе…

– Нет. Я, похоже, сознание потеряла. Спасибо вам. Сейчас я встану.

– Не стоит. Посидите еще. Я сейчас вам водички принесу.

Мужчина засуетился, оглядываясь. Ася не могла понять, что он ищет, пока тот не вздохнул и, пристроив ее поудобнее на скамейке, не встал.

– Вроде выходной день, а на улице никого. Посидите здесь, я мигом. Машина моя у другого подъезда стоит.

Через минуту он вернулся и, протянув Асе бутылку минеральной воды, спросил:

– Вы здесь живете? Проводить вас?

– Нет. Здесь живет моя мама. А провожать меня не нужно. Вы и так уже мне помогли. Спасибо! Я сейчас немного посижу и поеду.

– Далеко?

– Домой. У меня сегодня очень сложный день. Мне нужно столько всего сделать, а я совершенно не представляю, за что хвататься.

– У вас что-то случилось?

Ася сама не поняла, как рассказала этому мужчине обо всем. И о Рите, и о том, что происходит. Он слушал молча, не перебивая, хотя рассказ получился сумбурным и невразумительным. А потом помог Асе подняться и осторожно, но крепко взял ее под локоть.

– Идемте. Я отвезу вас домой.

– Что вы! Не стоит.

– А это буду решать я, хорошо? Как вы сама туда доберетесь? У вас нет на это сил, я же вижу.

Мужчина не только отвез Асю домой. Весь день он был рядом с ней, помогая оформить документы и решить все вопросы, которые возникли, навалившись бесконечной чередой. Ася уже не пыталась протестовать, а лишь раз спросила:

– Откуда вы все знаете? Откуда знаете, что нужно делать?

– Мама, – коротко отозвался мужчина, и Ася понимающе кивнула.

Уладив все, они вернулись вечером к Асиному дому. И уже выходя из машины, она вдруг спохватилась:

– Я даже не знаю, как вас зовут.

– Олег.

– Спасибо вам, Олег.

– Не за что. У вас очень красивое имя, Анастасия. Держитесь!

Глядя вслед отъезжающей машине, Ася подумала, что делала бы она, не появись этот человек сегодня вот так, ниоткуда, взяв на себя львиную долю тех проблем и вопросов, которые пришлось решать сегодня. Но эти мысли быстро оставили ее, когда она поняла, что так и не забрала Алису от матери. Она помедлила минуту, размышляя, нужно ли бежать к метро сразу или стоит все-таки зайти домой, а потом пошла к подъезду, понимая, что просто не доедет никуда, так заломило виски. Решив выпить что-то от головной боли, а потом уже ехать к маме, Ася поднялась в квартиру и, открыв дверь, с удивлением услышала голос племянницы:

– И будет там королевой! Красивой и сильной! Как в твоем балете, бабушка!

– Сказка какая! Но красивая!

Голос Инги был недовольным, и Ася поспешила в комнату.

– Наконец-то!

Мать обернулась к Асе, и та поразилась произошедшей с ней переменой. Если утром это была цветущая моложавая женщина, то сейчас все года, прожитые и с размахом вычеркнутые из жизни, были до копейки на лице Инги. Никогда не выходившая из дома без макияжа, она была не накрашена, волосы были собраны в небрежный пучок, а руки, которыми она невольно то и дело поправляла прическу, дрожали.

– Мама… А почему…

– Можно без неуместных вопросов? Алиса дома. Я поехала. Голова раскалывается!

Инга отодвинула с дороги дочь и прошла к входной двери.

– Все сделала?

– Да.

– Хорошо… Сообщи мне потом, где и когда. Я приеду.

Дверь за матерью закрылась, а Ася так и стояла в коридоре, глядя на нее и не в силах сдвинуться с места.

Спустя несколько дней Ася приехала к матери, чтобы решить вопрос с Алисой, и чуть не разругалась с ней окончательно.

– Ты ничего не понимаешь в детях, ведь своих у тебя нет. У тебя нет даже мужа, который мог бы тебя поддержать. А что если ты заболеешь или с тобой что-то случится? С кем останется ребенок? Об этом ты, конечно, не подумала! – Инга отчитывала дочь совсем как в детстве. – Это ответственность! Неужели ты этого не понимаешь? Что ты будешь делать с девочкой? Сказки ей рассказывать?

– А хотя бы и сказки!

– Соловья баснями не кормят, дочь! Ей нужно что-то большее, чем твои сказки!

Ася, понимая, что разговор подходит к точке невозврата, встала.

– Я не прошу у тебя разрешения, мама. Я просто ставлю тебя в известность на тот случай, если ты захочешь забрать Алису.

– Я? – Инга изумилась так искренне, что Ася невольно усмехнулась. – Нет, мне хватило вас. Заботиться еще об одном ребенке у меня нет ни сил, ни желания.

– Тогда я не понимаю, почему ты против того, чтобы девочку взяла я.

– Потому, что это поставит крест на твоей собственной жизни.

– Не все, мама, думают только себе, уж прости. Кому-то приходится думать и о других. Ты права. Я не знаю, что делать с Алисой. Пока не знаю. Но я вполне обучаема и не слишком глупа, смею надеяться. Разберемся.

– Это твой выбор. И ты должна помнить, что он не был моим, хорошо?

– Да. Это я хорошо запомню, можешь не сомневаться.

Алиса восприняла то, что Ася станет ее опекуном, как должное.

– Ты – моя родная, – Ася расчесывала девочку, сидя в комнате Риты, которая теперь стала спальней для нее и Глаши. Свою комнату она отдала Алисе. – Если хочешь, я тебя удочерю.

– Тогда я буду твоей дочкой, а не маминой? – Алиса повернулась к тетке.

– По документам.

– Нет. Так я не хочу. Пусть я буду мамина, а ты моей родной и самой лучшей, хорошо?

– Хорошо!

Алиса росла любознательной и очень активной. Ей все было интересно, до всего было дело, и Ася иногда просто не успевала за девочкой.

– Расскажи мне сказку! – требовала Алиса, укладываясь вечером в кровать.

– Какую?

– Про меня!

– Про Алису в стране чудес?

– Нет, эта про другую девочку. А я хочу настоящую, про меня.

– Хорошо. Жила-была девочка. Звали ее Алиса.

– Ее мама была королевой.

– Да.

– Только жила она далеко-далеко и очень скучала по дочке.

– Именно. Будешь дальше слушать или сама расскажешь?

– Нет! – Алиса зарывалась в одеяло и лукаво поглядывала на тетку. – Лучше ты!

– Хорошо. Так вот. Девочка была совсем маленькой, когда ей пришлось тоже стать правительницей большой-пребольшой страны.

– Ух ты! Здорово! – Алиса хлопала в ладоши, а Ася укутывала ее в одеяло и устраивала поудобнее.

– Здорово, да не очень.

– Почему?

– Потому что девочка мало знала, еще меньше умела и от ее правления жителям этой страны было совсем невесело. То она издавала указ, что все должны есть только конфеты. Потому что где еще найдешь счастливее людей, чем те, которым разрешили есть сладости без ограничений? Но уже на следующий день у всех людей в королевстве разболелись животы и зубы. А помочь им было некому, потому что все доктора в стране тоже послушались королевского указа и наелись конфет.

– Зря она так.

– Ага! А в следующий раз принцесса приказала всем танцевать весь день напролет. Это же здорово! Ей самой танцевать очень нравилось. А вот ее подданным понравилось не слишком.

– Почему?

– Да потому что на следующий день в пекарнях не оказалось хлеба, ведь булочники танцевали. А автобусы и трамваи остановились, потому что водители так наплясались накануне, что сил на работу у них совсем не осталось. Да и остальным жителям этого королевства было не легче. Детишки отказались идти в школу и плакали, потому что у них болели ножки. И им было вовсе не так весело, как накануне.

– Ой!

– Вот тебе и ой. Принцесса долго думала после этого случая, а потом позвала к себе самых старых и мудрых людей королевства.

– Зачем?

– Чтобы спросить у них, как же сделать так, чтобы все жители в ее стране были счастливы, но у них ничего не болело. Мудрые люди долго-долго совещались, а потом сказали принцессе: «Мы знаем, что вы хотите быть хорошей правительницей, но для этого вам нужно сделать одну очень важную вещь, без которой ничего не получится».

– Какую? – Алиса вылезла из-под одеяла и села, во все глаза глядя на тетку.

– Они сказали принцессе, что ей обязательно нужно учиться. Много-много и очень хорошо. Только тогда она будет точно знать, что ей нужно делать.

– А разве это не скучно? – Алиса почесала нос, раздумывая.

– Конечно, нет! – Ася снова уложила девочку. – Столько всего нужно было узнать интересного! Почему слоны не летают и почему вода течет. Почему дождь идет и ветер дует. Почему люди иногда ведут себя странно или не слушают друг друга. И тогда получаются обиды и войны. Ей все-все это нужно было узнать, чтобы сделать свою страну счастливой.

– И у нее получилось?

– А как же! Конечно!

– А у меня получится? – Алиса зевнула и внимательно посмотрела на тетку.

– А сама как думаешь?

– Если учиться буду, то выйдет, наверное.

– Точно выйдет! Обещаю тебе! – Ася погасила свет в комнате.

– Подожди, – Алиса приподнялась, отыскивая в полумраке Асю.

– Что, родная?

– А это ведь не конец сказки?

– Нет, солнышко. Конечно, не конец. Это только ее начало.

Ася расскажет Алисе еще не одну сказку. И про все сказочное королевство, и про прекрасного принца, которого встретит принцесса, и про их детей, что будут очень разными, но станут самыми лучшими для своих родителей.

И когда Алискин старший сын займет первое место на Олимпиаде, Ася будет кричать так, что у Глаши заложит уши и она оглохнет почти на неделю. А Олег будет смеяться над этими женщинами, которые станцуют какой-то странный, ни на что непохожий танец. А потом будут теребить его, вопя во все горло от восторга и забыв, что на дворе почти ночь:

– Кто говорил, что в сказки верить ни к чему?! А?!

– Не я! Не было такого! – Олег будет в шутку отбиваться от этих сумасшедших и ворчать, что завтра смотрины у внучки, а он даже не сможет увидеть ее, потому что до утра просто не доживет такими темпами.

И на следующий день Ася впервые возьмет на руки дочь младшего Алискиного сына. И, когда девочка закряхтит, просыпаясь, и откроет глаза, Ася замрет на секунду, а потом счастливо охнет, зовя к себе Глашу:

– Смотри! У нее Риткины глаза! Такие же черешни как у бабушки!

И Глаша близоруко прищурится, а потом серьезно кивнет:

– Ее!

И обе отмахнутся от фырканья Инги, которая будет сидеть в сторонке, такая же тонкая, воздушная и прекрасная, как всегда:

– Не выдумывайте! Ребенок как ребенок! На себя похожа!

И Алиса, поставив на стол блюдо с такими же крошечными пирожками, как пекла когда-то Глаша, обнимет Асю и спросит:

– А хорошая сказка у нас получилась, Асенька? Правда?

– Милочка, вы меня утомили! Сколько можно стоять истуканом, пока вы возитесь?! У меня куча дел!

Клиентка капризничала, но Ида не обращала на это внимания. Сколько их, таких, прошло через ее руки – не счесть! И всякая, выдав предварительно порцию гнева и раздражения, получив готовую вещь, сотворенную руками Иды, вдруг преображалась, глядя на себя в зеркале.

Зеркало было старым. Очень старым. Ида и сама не знала, как удалось ей сохранить его. Перед этим зеркалом подгоняла по фигуре свои творения еще ее прабабка. Оно было чуть мутноватым, размывающим правду по собственной, одной ему известной воле, но все-таки не врало. Просто скрадывало ненужное, умудряясь польстить тому, что оставалось еще прекрасного в лице или фигуре. Когда Иде становилось совсем невмоготу, она становилась перед зеркалом сама и долго вглядывалась в то, что оно давало ей увидеть. И становилось легче…

– Еще минутку, пожалуйста! – Ида поправила подол кружевной сорочки, которую шила для примы местного театра, и сделала шаг назад, придирчиво разглядывая результат бессонной ночи. – Вот теперь – все.

Она никогда не спрашивала, нравится ли ее работа. Это и так было понятно. Недовольных клиенток у Иды никогда не было. Удивительно, но факт. Всякая из тех, кто приходил в ее дом, чтобы получить нечто эксклюзивное, сшитое на заказ, исключительно для себя любимой, неизменно оставалась довольна. Хотя никогда не видела того, что делала Ида для других. Ведь ее творения имели особенность. Они были не для лишних глаз. Лишь для себя и тех, кому позволено будет увидеть.

Ида шила нижнее белье. И не простое. Она не признавала стандартов. Косточки, стандартный крой, избитые фасоны – все это было не об ее работе. К каждой клиентке Ида подходила индивидуально. Снимала мерки и тихонько бурчала себе под нос, если просили ее повторить какой-нибудь шедевр французских мастеров:

– А пойдет ли нам седло? Нет! Мы же не лошади! А я не шорник! Сбруя – это в другом месте! Здесь не конюшня! Нам нужно то, что украсит! А потому доверьтесь мне и не вертитесь!

Те, кто умел услышать Иду, получали от нее то, что приводило в восторг и трепет даже самых взыскательных. Когда она поворачивала к зеркалу клиентку, которая не могла понять, почему нигде не жмет и не давит, а спина вдруг перестает болеть, дар речи пропадал даже у капризуль. Оказывалось вдруг, что в наличии еще имеется талия, а грудь неожиданно становилась высокой и красивой. Но главным была осанка. Откуда-то появлялась та самая легкость, которая позволяла выпрямиться, расправить плечи и вернуть на мгновение ощущение молодости. То самое, давно забытое и утерянное, оно удивительным образом появлялось вновь, и Ида слышала то, что ожидала услышать:

– Ида, вы волшебница!

Тон клиентки, разглядывающей себя в зеркале, неуловимо менялся. Голос становился тише, глуше, спокойнее, и Ида радовалась.

Вот что давала ее работа. Радость! Ей самой и той, что стояла перед зеркалом, не зная его истории и того, откуда пришла к Иде эта способность радоваться малому и за кого-то.

А она это умела. Без зависти, без глупой фальши, без оглядки. Радоваться за ближнего так, чтобы становилось светло и тихо на душе.

Хотя, казалось бы, чему может радоваться человек, у которого все в жизни не так? Ни семьи своей, ни мужа, ни детей…

Соседи знали ее как бедную Иду. Она жила в доме, который видел прошлый век и был когда-то прибежищем для тех, кому больше некуда было пойти. Прадед Иды, богатый промышленник и владелец судоходной компании, построил когда-то этот особняк на краю города для своей невесты. Он долго искал ту, что сможет разбудить хоть какие-то чувства в его душе, закостеневшей от цифр и деловых оков.

Поиски затянулись. Не так-то просто оказалось найти любовь среди тех, кто считал, что состоятельность человека измеряется толщиной его кошелька. Невест хватало. Их привозили сами маменьки, мечтая породниться с человеком, который мог составить счастье не только дочери, но и всего семейства.

Однако прадед Иды не только умел вести дела. Он умел видеть людей. Без этого качества в деловых кругах делать было нечего. И от его взгляда не могло укрыться, что невестам был по душе вовсе не он сам. Они морщили хорошенькие носики, косили взглядом на часы, отбывая повинность под строгим взором матерей, и мечтали лишь об одном – убраться подальше от того, кого навязывали им.

Прадед Иды, Матвей Иванович, не был красавцем. Он был небольшого роста, почти лыс, сутул и невзрачен. Словом, в нем не было ничего такого, что привлекало бы внимание молодых девиц, жаждавших объятий от кавалеров совсем другого толка. Не понимать этого Матвей Иванович не мог. Вот почему в какой-то момент он принял решение оставить мечты о семейном счастье и полностью сосредоточиться на делах. Не суждено! Так думалось ему.

Но у судьбы были совсем иные планы.

С будущей своей женой Матвей Иванович познакомился в доме своего приказчика. Заехал на минутку, чтобы отдать жалование лично, так как приказчик хворал уже с неделю, а людей своих, особенно из приближенных, Матвей Иванович ценил и уважал.

Навстречу ему вышла девушка, которую ни разу он в этом доме не видел.

– Пожалуйте! Дядюшка ждет, – улыбнулась она гостю.

И улыбка эта, открытая, любезная, ничуть не натянутая, словно озарила день Матвея Ивановича. Перед ним была та, кому он был ничуть не противен. Она смотрела прямо и не пыталась увильнуть от разговора. Напротив, расспросила его о причине визита и согласилась с тем, что дождь, льющий вторую неделю, совсем уж надоел. Слово догоняло слово, и Матвей Иванович будто преображался на глазах.

Куда делся тот сухой, педантичный делец, который не знал, как достучаться до сердца женщины? Это так и осталось загадкой. Но преображение его было столь явным и настолько разительным, что после ухода Матвея Ивановича дядя подозвал к себе племянницу и спросил:

– Как он показался тебе, милая?

– Ах, дядюшка, не знаю… Хороший человек, по-моему.

– Что ж… Глупенькой ты никогда не была. Об одном тебя прошу – не разбей ему сердце! Таких уж не сыскать. Людей любит. А это редкость!

– Не бойтесь, дядюшка! – девица зарделась, но выдержала взгляд своего опекуна, который заботился о ней после ухода родителей. – Я не обижу…

Известие о помолвке самого богатого человека в городе с безвестной сиротой удивило всех. Об этом шушукались в лавках, на улицах и в городском саду. Маменьки, возившие своих дочерей на смотрины, мрачнели, когда узнавали, какие ткани и наряды были заказаны для невесты Матвея Ивановича из Парижа.

– А я тебе говорила! – то и дело слышалось в гостиных по всему городу. – Воротила нос? Вот теперь и подумай над собою! До сих пор в девках! А эта, незнамо откуда явившаяся, будет сливки собирать! А ведь это ты могла быть на ее месте!

– Но, маменька…

– Не отвечай мне! Молчи! И слушать не желаю! Бьешься-бьешься, счастья ищешь для нее! А в ответ что? Эх…

Но ни Матвею Ивановичу, ни его невесте, Марии Ильиничне, не было никакого дела до пересудов. Они были просто счастливы. Мария не видела того, что замечали другие. Для нее не был важен рост или фигура. Она смотрела другими глазами. Стоило ей побывать в приюте, который построил для сирот Матвей Иванович, и сердце ее дрогнуло, открываясь навстречу тому свету, который нес в себе этот человек.

– Отчего у вас приют как обычный дом устроен? Нет ни строгости, ни правил?

– Почему же нет? Есть! Но детям прежде всего любовь нужна и семейное тепло. Вот почему у меня в приюте нет надзирателей, а есть те, кто заменил детям родителей. Гаврила Петрович им отец, а Ольга Семеновна – мать. Они сами взяли на себя эту обязанность, когда услыхали, что я ищу людей, готовых стать приемными родителями. Своих детей Бог не дал, а любви да ласки отмерил столько, что источник этот не иссякнет, как мне кажется. Они не присматривают за чужими детьми. Всяк, кто попадает в этот дом, своим становится. И любят его, и спрашивают с него по-свойски. Как с родного сына или дочери. Вот так тут заведено.

– Очень хорошо заведено! – Мария Ильинична целовала детей, обступивших ее. – Очень…

Визит в приют был первым звоночком, который дал ей понять, что судьба ее рядом ходит. Невзрачная, неприметная, тихая. Не просящая ничего и не требующая, но ждущая, алчущая любви и тепла человеческого. Мария Ильинична, ничего другого в жизни не видавшая ни от родителей своих, ни от опекунов, готова была любовь эту дарить тому, кто сумел тронуть ее сердце.

Но предложение Матвея Ивановича, которое он сделал спустя полгода после первого знакомства, Мария Ильинична отклонила.

– Почему? – Матвей не мог понять и принять отказа.

– Я ничего не могу дать вам, Матвей Иванович. Не хочу, чтобы люди судачили о вас… У меня за душой ни гроша. Из приданого только домик родительский. Да и тот на ладан дышит. Дядюшка заботится обо мне, но я и сама предприняла кое-какие меры, чтобы не быть обузою тем, кого люблю. Меня берут гувернанткой в хорошую семью. И уже скоро я покину дом дяди и тети и уеду туда, где меня ждут, чтобы зарабатывать самой свой хлеб, благословляя память родителей моих, которые дали мне хорошее образование. Я, будучи ребенком, злилась, что меня заставляют учить французский и читать. А теперь рада, что родители настояли на том, чтобы я училась.

Матвей Иванович задумался.

– Простите мне дерзость мою, Мария Ильинична, но я скажу. Мне казалось, что мы понимаем друг друга. Я состоятельный человек, и вы знали об этом. И знали, что ищу я не возможности пополнить свое состояние, а жизни. Продолжения роду своему и счастья, какое может составить та, кто полюбит меня бескорыстно. Мне казалось, что я нашел ее… Вас нашел, Мария Ильинична! А вы мне говорите теперь о деньгах? О том, что я должен быть покорен предрассудкам и чужим, досужим сплетням. Какое мне дело до них, если я потеряю все, о чем мечтал в этой жизни?! Неужели и вы покорны злому языку и дурному слову? Какое нам дело до них, если жизнь, которую мы могли бы иметь, уйдет безвозвратно? Не родятся наши дети… Не будет у нас с вами дома, в котором смогут найти приют и заботу те, кому она будет нужна? Вы понимаете меня, Мария Ильчинична… А я вас – нет…

Матвей Иванович откланялся и вышел на крыльцо дома, в котором жила Мария Ильинична со своими дядей и тетей. Хмурый, неприветный осенний день, еще час назад казавшийся ему прекрасным, потому что в нем была надежда на счастье, подслеповато мигнул сквозь тучи озябшим солнышком и вновь угрюмо насупился, тут же забыв о человечке, который, вскинув глаза в небесам, заплакал вместе с дождем.

Чья-то маленькая, легкая, будто перышко, рука опустилась на плечо Матвея Ивановича, и голос, которого он уже не ждал услышать в своей жизни, произнес лишь одно слово, в котором было все – счастье, радость, нежность и обещание будущего, которое едва не было утеряно безвозвратно:

– Да.

Свадьбу сыграли через год. Уже был готов дом, и казалось, ничто уж не сможет отобрать той надежды, которая теплилась в сердцах этих двоих.

Но судьба, глядя на них, таких счастливых, стоявших у алтаря в небольшой церкви, неподалеку от нового их дома, скорбно качала головой, уже понимая, что ждет этих двоих. На то, чтобы познать, как хрупка и ненадежна может быть реальность, им оставалось всего-ничего – несколько лет. За это время в семье Матвея и Марии появится трое детей, а потом начнется такая свистопляска, что они не раз поблагодарят небеса за то, что они свели их вместе. Ибо выстоять в череде тех событий, которые потрясли всю страну до основания, им дано было лишь благодаря тому, что рядом был тот, для кого жизнь своя не значила ничего, а любимого – все.

Прадед Иды состояние свое потерял почти полностью. Он быстро смекнул, какая беда грядет, и вовремя успел позаботиться о том, чтобы у новой власти не возникло к нему никаких вопросов. Часть состояния он отдал тем, кто и так отнял бы его, прихватив в придачу и жизнь тех, кто был ему дорог. А малую толику того, что удалось сохранить, велел вывезти за границу доверенным людям.

– Машенька, нам придется туго… – обнимал он жену, прислушиваясь к тому, что творилось в ночи за стенами дома, который пока еще был для них убежищем.

– Не тревожь душу свою, родной! – Мария Ильинична кутала мужа в свой пуховый платок. – Забыл, что я не жила богато до того, как ты уговорил меня стать твоей женой? Сладим как-нибудь со всей этой бедой. Вот только…

– Что, Маша? Говори! – Матвей Иванович знал, что жена его, хоть и старалась жить по домострою, но свое мнение имела, и он не раз убеждался, насколько оно было по-житейски верным порой.

– Уезжать нам отсюда надо. И детей увозить. Затеряться. Сейчас не трогают, но потом все припомнят… Страшное время грядет, милый… Страшное…

К совету жены Матвей Иванович отнесся со всем вниманием. В кратчайшие сроки завершив оставшиеся дела, он нашел человека, который выправил семейству новые документы, что в творившейся чехарде оказалось делом довольно простым, и увез семейство из города, думая, что никогда уж туда не вернется.

Они покидали дом, который рассчитывали сделать гнездом своим, с тяжелым сердцем, еще не зная, что в скором времени вернутся туда.

Вести нагнали их в дороге. Как нашли их посланцы, высланные вслед за ними из родного города, Матвей и Мария так и не узнали. Как не узнали и о том, как они нашли их, ведь добираться до места, которое Матвей и Мария наметили для себя, пришлось на перекладных и с большим трудом.

– Матвей Иванович, ну что же вы? Сорвались куда-то! – незнакомец, вручивший пакет с письмами Матвею, покачал головой. – Возвращайтесь! Там те, кто вас знает и помнит. Мы сможем дать вам защиту. А в другом месте – гарантий нет. Смутные времена настали. Сами понимаете. Вам решение принимать, конечно, но лучше вернуться. Ваш дом под приют отдали. Вас директором назначить хотят. Помнят, как вы детей сохранили, когда катавасия в городе началась.

– Насколько это безопасно? – Матвей Иванович переглянулся с женой.

– Сами понимаете, что гарантий вам никто не даст… Время такое… Но это должность. И мы постараемся сделать все, чтобы вас с семьей защитить.

– Мы знакомы? – Матвей вглядывался в лицо незнакомца, но не мог понять, кто перед ним.

– Нет. Вы меня не знаете. А я вас – очень хорошо. Вы маму мою спасли. Она на вашей фабрике работала. Когда занемогла, приказчик ее вышвырнул. А вы узнали откуда-то об этом. Приказчика выгнали, а к матери доктора прислали и отправили ее потом на Кавказ. Лечиться.

– Помогло?

– Да. Она почти десять лет еще рядом была. Я вырасти успел и на ноги встать. Так что вы не только ей жизнь спасли. Но и мне тоже. У меня отца не было. Да и у матери родни – никого. Так что мне две дороги было – или в приют, или на улицу. А она хотела, чтобы я учился… Вы не помните?

– О чем?

– Как хлопотали, чтобы меня приняли в железнодорожное училище?

– Нет… Простите…

– Это ничего. Главное, что я помню. Думайте! Сроку вам – эта ночь. Завтра мне возвращаться нужно. Решите со мной – я все сделаю, чтобы вас и вашу семью не тронули.

– Как зовут вас?

– Василий Фролов.

– Спасибо…

Рукопожатие было крепким и теплым. Матвей тогда еще не знал, что этот молодой железнодорожник сыграет огромную роль в жизни его семьи. Он просто просидел всю ночь в обнимку с женой, думая, как поступить в сложившихся обстоятельствах правильно, а поутру дал свой ответ Василию.

Возвращение в родной дом не было для Матвея Ивановича и Марии Ильиничны ни радостным, ни долгожданным. Страх поселился в их сердцах так прочно, что изгнать его оттуда было не под силу ни Василию, ни тем, кто пообещал семье защиту и поддержку. Боялись, конечно, не за себя. За детей. За старшую дочь – Ирину, и сыновей – Аркадия и Ивана.

Единственной светлой радостью стала встреча с Гаврилой и Ольгой, которые перебрались в дом вместе с детьми, получив назначение так же, как и Матвей Иванович.

– Господи, Марьюшка! Сподобил Господь снова встретиться! А ведь мы уж и не надеялись! – добросердечная Ольга Семеновна плакала, обнимая Марию и детей. – Что же это будет, родные наши? Как жить?

– Кто знает, Оленька? – Мария Ильинична качала головой в ответ на вопросы, которые терзали и ее душу. – Как Бог даст! Авось, и убережет нас от дурных людей… Только на это и надежда…

– Мы вам комнаты приготовили. Охламоны эти сказали, что одной хватит, но мы не стали их слушать. Вашу спальню и бывшую детскую отмыли и в порядок привели. Тесно, конечно, будет, но уж лучше так, чем ютиться в подвале, в той комнатушке, которую велели вам отвести.

– Спасибо, Оленька! А дети как? Все ли здоровы?

– Нет, – Ольга Семеновна помрачнела. – Ты бы, голубушка, велела своим мальчишкам не ходить к ребятам. Что-то неладное делается с ними. А понять что – не могу! Врача-то нет! Старого эти басурмане извели, а боле никого и не сыщешь теперь. Все попрятались!

– Идем! – Мария Ильинична переглянулась с мужем и отстранила от себя дочь. – Ирочка, ты братьев устрой и накорми чем-нибудь. Я скоро!

Скоро не получилось. Увидев, что творится в спальне у детворы, которая металась в лихорадке, не помня ни Ольги, ни Гаврилы и не узнавая вообще никого, Мария закрыла двери, ведущие в эту комнату, и скомандовала:

– Все, кого еще не тронула эта лихоманка, вон отсюда! Оленька, воды! Гаврила – постарайся найти аптекаря, если он еще не уехал из города. Список я тебе дам. Вряд ли все нужное найдем, но что-то же осталось?! И тащите сюда из подвала запасы Матвея Ивановича. Знаете, где припрятано?

– Отчего ж не знать, – хмыкнул в усы Гаврила. – Крепкое, что ли, нести? Или для дам которое?

– Крепкое, Гаврила! Спирт нам нужен! Понял?

– Угу! Ты, матушка, только скажи, что нужно, а уж я…

– Знаю, Гаврила Петрович! Знаю… Ступай!

Почти месяц Мария не выходила из детской спальни, воюя за каждого ребенка так же, как воевала бы за своих собственных детей.

– Врешь, костлявая! Не отдам! – стискивала она зубы по ночам, когда очередного ее пациента трепало так, что постель становилась насквозь мокрой, а стоны было слышно даже в том крыле дома, где спали ее дети.

Мария держала в объятиях ребенка и то молилась, то ругалась с той, кому не готова была отдать маленькую жизнь.

– Не тронь! Не твое! Ему жить да жить еще! Зачем пришла сюда?! Убирайся!

Ей чудилось, что она видит в углу комнаты странную темную фигуру. Очертания ее были размытыми и нечеткими, но Мария всегда ловила тот момент, когда страшная гостья поднимала руку и тянулась к детской кроватке.

– Прочь! – заслоняла собой ребенка Мария. – Убирайся! Не дам!

И отступала страшная. Не решалась подойти к матери, которая хоть и не была кровной, но билась с нею как за свое дитя.

Ни одного ребенка Мария не потеряла. Не отдала той, что, уходя, подняла руку и поманила ее за собой.

– Врешь! Рано мне! Не пойду! – Мария покачала головой, всматриваясь в неясные очертания страшной. – Дети ведь у меня…

И снова послушалась ее та, для которой человеческий закон ничего не значил. Смирилась перед силой той, что вступилась собственной жизнью за тех, кто не были ей родными.

Голод, страх, лишения – со всем справились и все преодолели те, для кого собственная жизнь значила куда меньше, чем чья-то. Со временем все успокоилось и Матвей Иванович понял – его и семью не тронут. И главной причиной стал как раз тот, кто посоветовал ему вернуться в родной город. Василий, которого посылали с поручениями то на другой конец страны, то за границу, долгое время не появлялся в доме Матвея. За это время Ирина успела подрасти и из вихрастой девчонки, которая испуганно жалась к матери, превратиться в настоящую красавицу. Родители смотрели на свое дитя и диву давались.

– В кого такая уродилась, Матвей? Ведь мы с тобой не красавцы…

– Машенька, это не про тебя! Лучше и красивее я женщины не встречал. А Ирочка… Дай Бог, чтобы красота ее не во вред пошла, а на пользу. Не отпускай ее в город. Даже с Гаврилой или мальчишками. Не надо. Береженого Бог бережет.

– Прав ты, Матвей. Да только… Молодая она… Надо бы о будущем ее подумать.

– Надо. Время придет – думать станем. А пока – сделай, как я прошу.

Думать не пришлось. Василий, который заехал как-то проведать старых знакомцев, дальше крыльца не шагнул, когда навстречу ему выскочила сама весна – ясноглазая, быстроногая, тоненькая, словно веточка. Ожгла улыбкой, заворожила зеленью глаз русалочьих и пропала… А он так и остался стоять, занеся ногу над ступенькой, не понимая еще, что судьба его только что решилась и противиться ей, значит себя потерять и не найти уж никогда более.

Свадьбу сыграли скромную. Гостей не звали. Не из страха, а из-за того, что молодые сами так решили. Не хотели лишнего внимания привлекать. Жить Василий молодую жену к себе не позвал. Напротив, выхлопотал разрешение на еще одну комнату в доме родителей Ирины и переселился туда, решив, что так будет спокойнее всем.

Через несколько лет на свет появился их единственный сын – Андрей, который мгновенно стал радостью не только для своих родителей, но и для всех обитателей большого дома. К тому времени почти все сироты, которых воспитывали Матвей и его семейство, уже выросли и разъехались, ища свое счастье по свету, а большую часть дома отдали под жилье для работников завода, который построили в городе. Василий, который стал одним из начальников на железной дороге, выхлопотал разрешение для своей разросшейся семьи. Матвею и Марии позволили оставить за собой ту часть дома, которую они занимали с детьми. Несмотря на то, что все в городе еще помнили о том, кем был Матвей до революции, его не трогали. То добро, которое он творил, пока имел богатство и власть, люди еще не забыли.

Семья росла, взрослели дети, но уходить из родительского дома не спешили. Сыновья Матвея так же, как и Василий, выучились и работали на железной дороге. Они тоже обзавелись семьями и детьми. И казалось, что вот оно счастье – без богатства, но в здравии, всем вместе, рядом идти по жизни.

Но пришла война…

Аркадий, Иван и Василий ушли на фронт в первых рядах. Чуть погодя Ирина проводила и сына, не постеснявшись перекрестить его напоследок на виду у всех. И никто не глянул косо на мать, которая стояла с непокрытой головой, глядя вслед эшелону, уносящему ее надежду на будущее.

А еще спустя какое-то время Ирина, вслед за матерью, укрыла черным платком свои светлые косы навсегда. Сначала пришла весть о том, что ее братья больше никогда не вернутся. А после эшелон, на котором их семьи отправили в эвакуацию, просто не добрался до места назначения…

Ирина тогда осталась в городе. Она работала не на заводе, как ее золовки, которых эвакуировали вместе с предприятием. И потому ей позволили остаться рядом с родителями.

В течение следующих двух лет страшная гостья, которую так хорошо знала Мария, зачастила в ее дом. Сначала она забрала Ольгу, потом, буквально через пару недель, ушел вслед за женой Гаврила. А следом Ирина лишилась отца…

– Мамочка, что же это? Неужели никого совсем не останется? От Васи ничего нет уже несколько месяцев. Андрюша хоть и пишет, но ты же знаешь, как почта приходит теперь…

– Не надо, дочка! Живы они! Я чувствую! Ты не плачь только. Попробую я договориться с той, что грозит им. Может, и выменяю Андрея…

– Мама! Что ты такое говоришь?! – Ирина испуганно ахала.

– Не понимаешь, да? Мне, родная, теперь с этой старухою по пути. Ведь там меня Матвей мой ждет-не дождется… Плохо ему одному там… Я знаю…

– Мамочка, не бросай меня!

– Не плачь, милая! Придет мне замена в твою жизнь. Дай только срок!

– Господи, я совершенно тебя понимать перестала! Мам, не пугай меня!

– Не бойся, родная! Я пока в своем уме. Все хорошо будет!

Как уж там договаривалась Мария со своей заклятой «подружкой» и договаривалась ли вообще, никто и никогда не узнал. А только перед самым концом войны она просто не проснулась как-то утром. Ирина, которая пришла ее будить, все поняла сразу, едва увидела лицо матери. Легкая улыбка так и осталась на губах Марии, словно она встретила кого-то дорогого и любимого и, приветствуя его, просто закрыла глаза на минутку.

– Встречай, папочка… – плакала Ирина. – Теперь вы вместе… А я… Господи, хоть бы от одного весточку получить!

Ее молитва была услышана. И уже на следующий день разом пришло сразу два письма. Василий писал, что ранен и находится в госпитале, а Андрей – что жив-здоров и надеется увидеть маму в скором времени.

Осиротевший дом встречал героев с радостью. Ирина даже платок сменила, покрыв голову легкой светлой маминой кружевной косынкой, когда спешила встречать поезд, на котором должен был вернуться домой сын. И почему-то она ничуть не удивилась, когда Андрей, обняв ее и расцеловав, вытер слезы и спросил:

– Мам, я ведь не один, а с женой приехал. Примете нас?

– Добро пожаловать, дочка! – просто кивнула Ирина, глядя на черноволосую девушку с чуть раскосыми глазами, стоявшую рядом с сыном. – Как зовут тебя?

– Ася.

– Счастье ты в наш дом принесла, Асенька! И радость мне великую! Отец! Ты разве не понял?! Свадьбу играть будем! С радостью нас!

– С радостью… – эхом откликнулся Василий, обнимая сына.

Ася девушкой оказалась простой, но сметливой и очень хозяйственной. Готовила она так, что Ирина быстро поняла – лучшей хозяйки на кухне и желать нельзя, а потому, без всякого укора, уступила место у плиты Асе, а сама занялась другими делами.

Одно омрачало ее радость. Детей у Андрея и Аси не было. И Ирина стояла по ночам на коленях, умоляя небо услышать ее молитву и послать ребенка тем, кого она так любила.

Ее услышали. Но далеко не сразу. И прошло немало времени, пока в семье не появилась та, кого Ирина так ждала.

Ида…

– Вот и пришла твоя замена, мамочка… Как ты и обещала… – Ирина смотрела, как внучка, до капельки подобравшая все лучшее от бабушки и деда, уверенно топает по дому. – Помоги ей вырасти такой же светлой, какой ты была…

И эту молитву Ирины услышали. Ида росла настоящим светлячком для своего семейства. Она умела одной улыбкой утешить бабушку с дедом и развеселить родителей, которые души в ней не чаяли. Ее ловкие пальчики уверенно держали в руках и иголку, и вязальный крючок, которым учила Иду пользоваться Ирина. Девочка росла смышленой и очень доброй. Порой Ася не знала, что и делать с дочерью. То котенка больного притащит с улицы, то цепного пса, которого боялись все соседи, прикормит. Иду любили и люди, и животные.

А уж когда она за руку привела в дом родителей своего будущего брата – вопросов к ней не осталось вовсе. Мария действительно сияла в своей правнучке тем светом, который видели и знали все, кто был знаком с нею.

Смуглого, оборванного пацаненка Ида встретила по дороге из школы.

– Ты чей? – спросила она у мальчишки, который увязался за ней почему-то и долго топал по улицам, проводив почти до калитки. На вид мальчонке было лет пять-шесть. И он был настолько чумазым, что Ида даже не сразу разобрала, что мальчуган рыжий, словно солнышко.

– Тебе какое дело? – грубовато буркнул в ответ провожатый. – Думаешь, если красивая, то тебе все можно?

– Я красивая?! Придумал тоже! – Ида рассмеялась, удивленно разглядывая мальчишку. – Ладно. Ты голодный?

– Есть малёха.

– Правильно говорить – немного.

– Думаешь, умная, да? – обиделся мальчуган. – Я бате скажу – он тебе наваляет!

– У тебя отец есть? – Ида озадаченно нахмурилась. – А почему же ты тогда один слоняешься по городу?

– Не твое дело! – совсем уж рассердился мальчишка. – Иди, куда шла! А чужого не касайся!

Он развернулся было, готовясь дать деру, но не тут-то было. Разве могла Ида отпустить его одного и голодного на все четыре стороны? Нет, конечно! А потому она ухватила отчаянно брыкавшегося мальчишку за шиворот и, встряхнув его хорошенько, скомандовала:

– А ну! Шагай за мной! Родителей дома нет. Отец на работе, а мать – в больнице. Она у меня медсестрой работает. Дома только бабушка. Знаешь, какие у нее пирожки вкусные?! Ты таких никогда не пробовал! Понял?! Вот и не брыкайся! Идем! Только для начала тебя немножко отмыть надо.

– Зачем это еще?! – сердитый гость просто так сдаваться не собирался, но упоминание о пирожках немного примирило его с Идиной бесцеремонностью.

– А бабушка тебя ни за что в таком виде за стол не пустит! У тебя на шее картошку сажать можно. Вот!

Ирина ни одного вопроса внучке не задала. Кивнула только и, сунув в руки мальчишке пирожок, налила в таз горячей воды.

– Идочка, принеси-ка чемодан из родительской спальни. Ты знаешь, какой… Попробуем что-нибудь подобрать для нашего гостя.

Ида знала, что хранится в чемодане, о котором говорила бабушка. В спешке сборов его забыла дома перед отъездом жена Аркадия. И детские вещи, которые она тщательно упаковала, так и остались в доме Ирины. Выбросить или отдать кому-то этот старенький, потертый чемодан рука у нее не поднималась. И она изредка доставала его из-под кровати, перестирывала детские вещички, когда-то принадлежащие племянникам, и снова убирала до поры до времени.

Умытый, коротко остриженный, в чистой рубашонке, Идин найденыш казался солнечным лучиком, который почему-то затерялся среди людей.

– Ой, какой ты… – Ида не могла найти слова, чтобы передать свои чувства. – Теплый! Вот! Правда, бабушка?

– Есть такое… Чей ты, миленький?

– Батин.

– А мама у тебя есть?

– Нету мамки. Сгинула она. Так отец говорит.

– А зовут тебя как? – Ида раскладывала на столе свои тетрадки, готовясь делать уроки.

– Матвеем.

Ирина, которая несла к столу тарелку с кашей, ахнула и уронила свою ношу.

– Бабулечка, ты что?! – Ида вскочила и принялась помогать Ирине убирать осколки.

– Ничего, детка… Ничего… Скажи-ка, Матвейка, а что с отцом твоим?

– Плохо с отцом… – не стал врать Матвей. Отложив пирожок, он завертелся на стуле, прикидывая, как бы удрать половчее.

– Сиди! – приказала ему Ида. – Доедай пирожок и рассказывай!

И Матвей послушался.

История его была проста и незамысловата. Отец Матвея, вернувшись с фронта, был рад-радешенек, когда жена родила ему сына. Но не исполнилось Матвейке и года, как отец его застал жену с другим. Контуженный, после ранения, он не стал разбирать, кто прав, а кто виноват. Выгнал жену из дома и опомнился только тогда, когда понял, что она ушла одна, оставив ему сына. Отец Матвея поначалу честно пытался быть хорошим родителем мальчику. Но ему это не удавалось. Рыжие кудряшки сына не давали отцу Матвея покоя.

В его роду рыжих не было…

Сначала он начал заглядывать в бутылку по выходным, потом чаще, а спустя какое-то время превратился и вовсе в горького пьяницу.

Соседи, жалея его, присматривали за Матвеем, но все чаще он оставался один. У всех и без него хлопот хватало. Иногда какая-нибудь соседка кормила его и стирала рубашку, но со временем Матвей научился убираться от таких тетушек, потому что они говорили плохо об отце.

– Мой батя – хороший!

– Ох, Матвейка! Всякому ребенку родитель хорош. А со стороны глянуть – ничего хорошего… Одна беда…

– Не надо! – ревел Матвей, размазывая слезы по чумазым щекам. – Мой батя хороший…

И только Ида ни слова не сказала плохого про его отца. Сама переговорила с родителями и не пустила Матвея домой, отправив на переговоры с его отцом Василия.

– Мой папа поговорит с твоим. Они взрослые люди. Пусть сами разбираются.

– А мы?

– А мы дети, Матвейка. Наше дело – учиться да слушаться.

– Это пока.

– Точно! Пока. А потом мы вырастем и тоже станем взрослыми. И уже сами будем отвечать за свои поступки.

Переговоры закончились ничьей. Отец Матвея согласился отдать сына на время в семью Василия. Он, конечно, не мог знать, что очередная попойка с друзьями окончится настолько плохо, что костлявая придет за ним и оставит Матвея сиротой.

Впрочем, сиротой ему долго быть не пришлось. Андрей с Асей, посоветовавшись, усыновили мальчика. Для этого пришлось помотаться по области, чтобы отыскать его мать, но у той уже была другая семья и сын ей оказался совсем не нужен.

– Забирайте! У меня и так трое по лавкам. Лишний рот ни к чему.

Как Ася не кинулась на нее с кулаками, она и сама не поняла. Стиснула зубы и позволила мужу увести себя. А вернувшись домой, обняла Матвея, крепко прижав его к себе.

– Ты теперь мой! И можешь звать меня мамой, если захочешь.

– А разве так можно? Чтобы у ребенка было две мамы? – почему-то шепотом спросил Матвей, несмело обнимая Асю в ответ.

– Можно. У тебя особый случай. Я тебе теперь мама, а Андрей – отец.

– А Ида?

– Ида – сестра тебе, Матвейка! Понял?

Асе не ответили. Матвей просто разревелся, впервые, наверное, за все невеселое детство отпустив свою маленькую душу на волю…

Они с Идой росли, цепляясь друг за друга, словно повитель. Несмотря на разницу в возрасте, их дружба крепла с каждым днем, ведь они чувствовали, что нужны друг другу. Ася больше не могла иметь детей, но ее большое сердце готово было дарить любовь. И Матвейка оказался тем, кто готов был брать эту любовь, преображая ее в свет, и дарить окружающим так же, как это делала Ида.

И никто тогда не знал, что этот смешной, лопоухий мальчишка станет знаменитым конструктором, который будет запускать в небо космические корабли, и отцом двум чудесным мальчишкам. Правда, воспитывать их он доверит Иде, когда лишится жены. Вторые роды она не переживет. Проблемы с сердцем, которые она посчитает слишком незначительными, чтобы обращать на них внимание, все-таки скажутся, и жены Матвея не станет.

И только сыновья, оставшиеся на руках, удержат его, заставив не забывать о реальности. И хотя Ида тут же примчится по первому зову, бросив работу, мужа и болеющую Асю, чтобы помочь брату, она не позволит ему взвалить все хлопоты на нее.

– Нет уж, Матвейка! Давай-ка ты тоже поворачивайся! У тебя двое детей! Некогда слезы лить. Вот уложим их спать и погорюем с тобой. А пока – марш кашу варить! Дети голодные!

Взявшись за дело, Ида умудрилась найти для младшего племянника кормилицу. В маленьком городке все знали о той беде, которая пришла в дом Матвея. И соседка, которая рожала почти в один день с его женой, согласилась кормить малыша, оставшегося без мамы.

А вот старшего племянника Ида нянчила поскольку-постольку, заставляя Матвея заниматься сыном. И тем самым вытащила брата из депрессии.

– Поехали со мной, Матвей. Там мама, там дом… – звала она брата снова и снова.

– Работать мне надо, Идочка! Не могу я все бросить, понимаешь? Может…

– Нет! Детей я от тебя забирать не стану! Не дело это! Матери лишились, а теперь и отца их лишить хочешь? Не надо, Матвей! Я все решу. Дай мне время.

– Что ты решишь?

– Если ты не хочешь возвращаться домой, значит, сюда перееду я. Работа в школе мне найдется. С жильем тоже что-нибудь придумаем. Но без помощи я тебя не оставлю.

– Ида, почему мне так повезло? – Матвей обнял сестру. – Почему ты у меня есть?

– Мама говорит, что это потому, что прабабушка и бабушка очень здорово молиться умели. Не знаю, так это или нет, но результат налицо, как говорится. Ладно! Не дрейфь, братишка! Прорвемся! Справитесь тут пока без меня?

– Друзья помогут. Продержимся.

– Я быстро!

Быстро, конечно, не получилось. Муж Иды, узнав о ее плане, наотрез отказался поддержать инициативу жены.

– Что ты придумываешь?! У нас своя семья, а у Матвея – своя! Он тебе даже не родной брат! И куда ты собралась тащить мать? Ее нельзя трогать!

– А это не тебе решать! – Ася, которая все реже вставала с постели из-за болей, которые ее мучили, появилась в дверях кухни, где вели беседу зять и дочь. – Ида, надо ехать! Семья на то и семья, чтобы не бросать друг друга, когда сложно и плохо. Папа тоже самое сказал бы тебе.

– Я знаю, мамочка! И мы поедем. Обязательно поедем, как только врач тебе разрешит.

– Буду я еще у кого-то разрешения спрашивать! Собирай чемоданы, детка! Пора!

Ася не просто встала на ноги. Неимоверным усилием воли она продержалась и всю дорогу до городка, в котором ждал приезда сестры Матвей, и еще три года после, помогая с внуками, насколько позволяли силы.

Ида нашла ее как-то утром, совсем так же, как когда-то Ирина – Марию. Та же легкая улыбка и покой на лице, те же сложенные на груди руки.

– Встречай, папочка… – Ида, сама того не ведая, повторила слово в слово напутствие Ирины. – А за нас не волнуйтесь! Не пропадем!

Разведясь со своим первым мужем, Ида больше замуж так и не вышла. Не хотела связывать себя обязательствами, опасаясь, что не сможет доверять человеку. Как говорил Матвей, дула на воду. Он сам не раз просил Иду пересмотреть свое отношение к жизни, но она наотрез отказывалась.

– Вот станут ребятишки постарше, и я уеду. Сможешь наладить свою личную жизнь! – говорила она брату.

– Куда ты собралась?

– Домой, разумеется!

– Ида, как ты будешь там одна?

– А разве я одна, Матвейка? Мы же не потеряемся. Будете в гости приезжать. Там мое место, Матвей. Понимаешь?

– Понимаю. Только не бросай меня.

– Пока ты сам не будешь готов – не брошу!

Через несколько лет Матвей познакомится со своей второй женой, и Ида, разглядев в ней то, что видела во всех, кого любила, со спокойной душой передала семью брата в хорошие руки и вернулась домой.

Много лет она работала потом в родной школе, преподавая русский язык и литературу даже после того, как вышла на пенсию. И попутно занималась тем, что приносило радость не только ее сердцу, но и всем тем, для кого она творила красоту. Шитье, которое поначалу было для нее просто занятным хобби, со временем стало приносить неплохой доход. Но никто не знал, куда Ида девала деньги, которые зарабатывала. Жила она скромно. А из роскоши позволяла себе только поездки в гости к родным, которых судьба разбросала по всей стране. И клиенткам Иды приходилось загодя записываться к ней «на прием», потому что то она летела в Москву к старшему племяннику, то в Краснодар к младшему, а едва вернувшись оттуда, покупала билет на самолет в Хабаровск, где обосновались Матвей с женой.

И вот они знали, что Ида все заработанное тратит на то, чтобы вернуть детям здоровье. Она, с помощью племянников, искала ребятишек, которым нужно было лечение или операция, и брала на себя часть расходов, даже не догадываясь, что тем самым повторяет вслед за своей прабабушкой, грозя той, с которой договориться, казалось бы, невозможно:

– Прочь пошла отсюда! Не отдам!

И пусть Ида ни разу не видела ту страшную гостью, которая была так хорошо знакома Марии, она почему-то знала – ее слышат. И скажи ей кто-нибудь, что она бедна, Ида бы удивилась и рассмеялась бы в ответ:

– Бедность, друг мой, не порок! Я бедна? Пусть! Главное – душу свою не продать, чтобы стать богаче. А остальное… У меня есть все, что мне нужно: те, кого я люблю, и те, кто любит меня. Есть хлеб на столе, глаза, которые еще видят, и руки, которые еще слушаются. Я могу сотворить для вас что-то красивое? Бог мой! Да я счастливый человек! Бедна ли я? Нет!

– Маня, принимай товар! Где ты делась там? Ору-ору, а ты не слышишь!

Алексей заглянул в подсобку маленького магазинчика, куда регулярно привозил продукты со своей фермы, и удивленно присвистнул.

Мария Семеновна Беликова, в простонародье и для своих – Большая Маша, ревела белугой, сидя на полу и вытирая лицо подолом нарядного цветастого сарафана. Подол был уже мокрым насквозь, но количество проливаемой истерзанной Машиной душой влаги лишь увеличивалось, и Мария нет-нет, да и отжимала край своими большими натруженными ладонями, а потом встряхивала ткань. Легкий хлопок, сопровождавший это действие, почему-то вызывал у Марии новый приступ печали, и она судорожно всхлипывала, а потом снова заливалась слезами, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.

Вот и Алексея она попросту не заметила.

– Белочка, ты чего? – вспомнив вдруг школьное прозвище Маши, Алексей присел на корточки рядом со своей бывшей одноклассницей. – Что случилось? Обидел кто? Так ты только скажи! Я его…

– Нееет… – Маша взвыла так, что Алексей от неожиданности потерял равновесие и сел на пол.

То ли его лицо было настолько изумленным и испуганным, то ли Маша решила, что пора прекращать страдания, но водопад из слез, который грозил смыть все на своем пути еще мгновение назад, вдруг иссяк. Маша вытерла распухший нос, всхлипнула напоследок так, что дрогнули стекла в маленькой подсобке, и прогудела:

– Леш, а я красивая?

Вопрос Алексея врасплох не застал. Будучи хорошим сыном, мужем, зятем и отцом двух девиц подросткового возраста, он мгновенно и не задумываясь ответил:

– Да!

Хотя, надо отдать ему должное, душой он тут совершенно не покривил. Для него красота Маши складывалась вовсе не из внешних данных.

Алексей знал Марию столько, сколько себя помнил. Они размышляли о жизни на соседних горшках в детском саду. Дрались из-за конфет на детских новогодних утренниках, потому что думали будто в подарке, выданном другому, сладости вкуснее. Сидели за одной партой в школе, ни разу даже не задумавшись о том, чтобы сменить соседа. Единственные дети в своих семьях, они нашли друг в друге не выданную по каким-то причинам судьбой родственную душу. Алексей давно уже считал Машу почти сестрой и относился к ней соответственно.

В школе он защищал ее, несмотря на то, что рослая Мария всегда стояла первой в шеренге одноклассников на уроках физкультуры.

Но ведь обидеть девочку может каждый. Пусть эта девочка и выше любого обидчика на голову и может одним щелчком навести порядок в горячих головах тех, кто решил, что имеет право на то, чтобы задеть ее.

Удивительно, но Маша совершенно не умела постоять за себя. И это было странно. Стоило кому-то обидеть ее подруг, и она превращалась в богиню возмездия. И горе было тому, кто рискнул встать у нее на пути.

В тех же случаях, когда дело касалось ее самой, Маша становилась совершенной фиалкой. Она распускала губы, шмыгала крупным, больше подошедшим бы парню, носом и начинала реветь. Плакала она очень некрасиво, и зрелище это было не для слабонервных. Нос у Маши краснел, распухал и становился больше раза в два, а глаза превращались в узкие щелочки. Успокоить ее в этот момент не мог никто. Ни учителя, ни подружки. Только Алексей, зная, как его подруга реагирует на обиды, отважно кидался в бой, а потом, взяв Марию за руку, командовал:

– Пошли умываться!

Лешу Маша слушалась всегда беспрекословно. Несмотря на то, что была старше на полгода, а выше почти на две головы. Алексей был невеличкой. Пошел в мать. Ладно скроенный, он почему-то пошел в рост уже после шестнадцати, и долгое время их с Машей называли в школе «Малыш и Карлсон». Карлсоном была, конечно, Маша…

Впрочем, ни обидные прозвища, ни разница в росте, не мешали их дружбе. Именно к Маше шел Алексей, когда очередная стрела Амура пронзала его сердце и срочно требовалось излить кому-то нахлынувшие восторги. А она в свою очередь поверяла ему свои сердечные тайны, которых, впрочем, было совсем немного, ведь Мария, как она думала, была однолюбкой.

Единственным и неповторимым для нее был непутевый Пашка Васильев. Первый хулиган школы и гроза всех девчонок от детского сада и старше. Мать Павлика гордилась красотой своего сына так, как многие женщины не гордятся своей собственной.

– Мой мальчик просто ангел! Наградил же Господь! Видели вы когда-нибудь настолько красивого человека?

Внешность Павла и впрямь была необычной. Кто-то, глядя на мальчика в младенческом возрасте, сказал бы, что он просто копия рубенсовских ангелочков. Но с возрастом детская пухлость и прелесть ушла, а Павел стал похож на известного французского актера с той только разницей, что глаза у него были не голубые, как у Алена Делона, а темно-синие.

Маша впервые увидела Павла, когда ей исполнилось десять.

День рождения ее, по странной прихоти судьбы, приходился на первое сентября, и нарядная Маша принимала поздравления от одноклассников, стоя в школьном дворе перед линейкой, когда чья-то злая рука дернула ее за длинную косу, срывая тщательно завязанный мамой бант, а в спину ударило:

– Дылда!

Это было так неожиданно и так обидно, что Маша даже не сразу отреагировала на происходящее. Она по инерции досмеялась над какой-то шуткой, отпущенной подружкой, и только после этого обернулась.

Обернулась и пропала…

Видимо, выражение ее лица сказало Павлу обо всем, что творилось на душе у Маши. Он махнул перед ее носом сорванной ленточкой и нагло рассмеялся ей прямо в лицо:

– Что уставилась? Никогда такой красоты не видала?

Ответить Маша не успела. Алексей подлетел к обидчику, отпустил ему пару увесистых подзатыльников и отобрал Машину ленточку.

– Держи! Эй! Маш, ты чего?

Его вопрос остался без ответа. Маша во все глаза смотрела на Пашку, который побежал к матери жаловаться.

Алексею за подзатыльники Павлу, конечно, влетело от классной, но он особо не расстроился. Машкино спокойствие ему было дороже, а его-то она как раз потеряла. Павел это видел, все прекрасно понимал, а потому донимал Машу издевками, когда рядом не было Алексея. Знал, что Маша жаловаться не пойдет.

А она терпела.

Давала списывать сразу, по едва брошенному в ее сторону взгляду. Павел даже не успевал еще попросить, а Маша уже подсовывала ему тетрадь с домашним заданием и радовалась, что смогла помочь.

Молча стояла в углу на школьных вечерах, глядя, как ее кумир танцует с другими девочками, не обращая на нее никакого внимания.

Терпела насмешки, когда Павлику не на ком было сорвать свое плохое настроение.

Впрочем, нужно отдать ему должное, совсем уж вредным он не был. Со временем Маша, так или иначе маячившая рядом, стала для него настолько привычным предметом, что он даже перестал ее замечать. А если и замечал, то обижать ее желания у него уже не возникало. Какому парню не польстит, когда рядом девчонка, которая смотрит влюбленными глазами и готова на что угодно, лишь бы поймать тень ответной улыбки?

Алексей на все это безобразие смотрел, сцепив зубы и уговаривая себя не реагировать. Понимал, что сорвется, а Маша ему этого не простит. Он терпеливо выслушивал ее восторги в адрес Павла, но молчал, понимая, – что бы он ни сказал, Маша все равно пока не услышит.

Она, конечно, не знала, что классе в восьмом Алексей отловил за школой курящего в кулак Павла и взял его за грудки:

– Обидишь Машку – закопаю!

– Напугал!

– Даже не думал. Предупредил тебя. Ходи тихо!

Алексей к тому времени уже пару лет занимался борьбой и из щуплого худого подростка постепенно превращался в крепкого парня. И силы в его словах и руках хватило, чтобы Павел понял – Машу лучше не трогать. Дороже обойдется.

А Мария ничего не ведала. Писала письма своему милому в толстую тетрадь с нарисованными на обложке сердечками, понимая, что никогда их не отправит, и грезила о том, что придет тот час, когда Павел все-таки обратит на нее свой благосклонный взор, оценив ее чувства.

Алексей, конечно, об этом знал, но предпочитал помалкивать, надеясь, что эта «блажь» у Маши пройдет и все у нее будет хорошо.

У него самого проблем с девушками не было. К окончанию школы он вытянулся, похорошел, и его мама стала шутить, что скоро у нее веников не хватит, чтобы отбиваться от «невест». Но в армию Лешу уже провожала Катя, и она же, после того, как он вернулся и окончил первый курс университета, стала его женой.

Маша на свадьбе друга веселилась от души. Ей нравилась Катерина, нравился счастливый Алексей, нравились гости и вообще все люди вокруг. Не нравилось только то, что Павел уехал сразу после выпускного, даже не попрощавшись с ней, и с тех пор не давал о себе знать.

Его мать, брезгливо и высокомерно смерив взглядом Машу, которая как-то набралась-таки смелости и подошла к ней на улице, чтобы спросить о Павле, процедила:

– Деточка, у него все хорошо! Возвращаться в нашу глушь? О чем вы?! Павлик будет делать карьеру! Здесь ему не место с его умом и способностями!

Маша, вздохнув, поблагодарила за информацию и долго недоуменно смотрела вслед матери Павла, которая, не дослушав, махнула рукой и величественно удалилась, презрительно фыркнув напоследок.

Алексей, которому Маша рассказала об этом разговоре, сочувственно покачал головой:

– Мань, ты бы огляделась по сторонам, а? Сколько людей хороших, а ты все по этому балбесу сохнешь! Он не вернется… Маш!

Дальше Мария слушать не стала. Она закрыла уши руками и замотала головой. Зачем Леша все это ей говорит? Разве она виновата, что сердцу не прикажешь? И разве так уж плохо, если она все еще надеется на то, что увидит того, кто завладел им? Не нужен ей другой! Ведь лучше Павла нет никого и быть не может!

Алексей терзания Маши понял правильно. Извинился, успокоил как мог, но Катю все-таки попросил поговорить с подругой.

– Жаль ее, понимаешь? Время идет, а она все сохнет по Пашке. Уже давно и дом бы свой был, и дети.

– Не понимаешь ты, Леш, главного… – Катя обнимала мужа и разглаживала пальцем морщинки на его лбу.

– Чего?

– Любит она его… А разве можно запретить любить, Леш?

– Нельзя…

Больше он не пытался отговаривать Машу. Знакомил ее с друзьями, приглашал на все праздники, надеясь, что кто-то сможет отвлечь подругу от назойливой влюбленности, но все было впустую.

Маша ждала.

Шли годы. Алексей окончил университет, стал отцом двух прелестных девочек и решил, что в городе жить больше не хочет. Катя полностью его поддержала. Они купили большой дом недалеко от города, организовали ферму и договорились с Машей о том, что нужно открывать магазин.

– А кто мне поможет, если не ты, Мань?

– Леш, так я же ничего не умею! Учиться некогда было, а чтобы полы в подъездах мыть, большого ума не надо…

– Как это не училась? А как же…

– А никак, Леш! Руки у меня так и не работают как следует, а то ты бы ко мне сейчас не пришел…

Это была Машина боль. Она мечтала стать врачом, лечить людей, а вместо этого сразу после выпускного пошла работать.

Мать Маши, Ксения Андреевна, работала на крупном предприятии, была на хорошем счету и мечтала, что успеет… Что хватит времени и она справится… Сможет «выучить» дочку, дать ей будущее, ведь больше было некому об этом позаботиться. Отца Маши не стало, когда девочке едва исполнилось шесть. Снова выходить замуж Ксения отказалась категорически.

– Не хочу, Манечка! Лучше твоего папы никого не будет. А чем с кем попало, так уж лучше мы с тобой сами…

Со временем все как-то наладилось и Ксения, которая никогда не сидела сложа руки и пользовалась заслуженным авторитетом в коллективе, уже радовалась, что вот-вот и дочь станет студенткой. Но случилась беда. Ксения получила травму на производстве. Она поскользнулась в цеху, спеша на планерку, и ударилась головой о станок.

Травма эта сама по себе была не слишком опасна, но от волнений о дочери и о том, как будет теперь Маша без присмотра, ведь до этого они не расставались даже на день, молодая еще, в общем-то, Ксения получила тяжелый инсульт и слегла.

Конечно, о поступлении Маше пришлось забыть. Нужно было ухаживать за мамой, искать возможности для реабилитации, и она взялась за это с таким толком и расстановкой, что даже врачи, наблюдавшие Ксению, развели руками:

– Вот это девица! Взрослым толкуешь-толкуешь о том, что да как делать надо, ведь от правильного исполнения назначений зависит – встанет ли человек на ноги, а тут девчонка! И все как по ноткам! Умница!

Маша нашла работу рядом с домом, чтобы не оставлять маму надолго, и научилась делать массаж.

– Мань, тебе бы диплом массажиста получить. Руки у тебя сильные. – Алексей помогал Маше выгружать из машины кресло для Ксении. – Это же лучше, чем пол в подъездах мыть?

– Когда мне, Леш? Да и денег это требует. Учиться, сам понимаешь, возможности у меня нет. На кого я маму брошу?

Алексей умолк, но задумался.

А уже через пару дней вечером в квартире Маши раздался звонок:

– Здравствуйте! Я от Алексея Геннадьевича. Меня зовут Анна, и я сиделка. Когда я могу подъехать, чтобы познакомиться с вами и вашей мамой?

Маша слегка опешила, но странная женщина не пожелала слушать ее возражений.

– В финансовом плане это не ваш вопрос. Мы все решили с Алексеем. Просто назначьте время, пожалуйста.

Так в доме Маши появилась Анечка.

Эту милую женщину никто не называл по-другому, пообщавшись с нею хотя бы полчаса. Было в Анне что-то настолько теплое и душевное, что хотелось просто выдохнуть, встряхнуть на минутку руками, как когда-то на детской зарядке на школьной переменке, и вспомнить про «деревце».

– Ветерок все тише, тише… Деревце все выше, выше…

Вот и Маша, как это деревце, подняла голову, задышала, видя, как мама пытается улыбнуться в ответ на шутки Ани. Как снова и снова берет ее за руку, не капризничая и стараясь хоть немного порадовать дочь.

Посоветовавшись с Алексеем и Катей, Маша сдала одну из комнат в своей квартире и все-таки пошла учиться.

Было сложно. Даже несмотря на Анину помощь.

Маша наотрез отказалась от денег Алексея и договорилась с Анной по-своему. Выяснилось, что у Анечки проблемы с внуком и Машины руки, большие, сильные, так хорошо чувствующие чужую боль, оказались очень кстати.

Теперь Маша платила Анне только половину от стоимости ее услуг как сиделки. Вторую половину она отрабатывала. Аня хотела было и вовсе отказаться от оплаты, но тут Маша стояла твердо. Делаешь работу – должен получать за нее как положено.

Внук Анны сначала встал, чем привел в восторг не только бабушку, но и всю большую Анину семью. А потом и пошел, нетвердо ступая ножками. И каждый шаг, который он делал, был наполнен такой надеждой, что Анна принималась плакать, глядя, как малыш тянет руки к Маше. Врачи удивленно качали учеными головами, не понимая, как девушка-недоучка смогла сделать то, о чем они боялись даже заикаться. Ведь, даже по самым смелым прогнозам, внук Ани ходить не должен был.

– Как?!

На этот вопрос у Маши ответа не было. Она и сама не знала. Просто оглаживала малышей, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям, и принималась делать так, как считала правильным. Ножка слабо реагирует? Ничего! Добавим ей сил! Какие тут мышцы отвечают за это? Эти. Какие точки? А вот они! Найдем и заставим работать как надо!

Судьба подарила Марии встречу с настоящим мастером какого-то хитрого китайского массажа, и она ухватилась за эту возможность, попросив Аню пожить с Ксенией. Нужно ли говорить, что Анна согласилась сразу же?

– Учись, Машенька! Ты даже не представляешь, каким даром наделило тебя небо! И как нужен этот дар таким деткам, как мой внук…

Учеба заняла немало времени, но после Маше уже не нужно было волноваться о том, что у нее могут возникнуть финансовые сложности. Она устроилась на работу в детскую поликлинику и начала брать частные заказы на массаж в свободное от работы время.

Все шло хорошо до тех пор, пока, возвращаясь как-то домой от очередного пациента, Маша не упала. Был гололед, и она осторожно скользила вдоль родной школы к своему дому, когда веселая ватага второклассников, которые устроили каток из местной достопримечательности – большой лужи, не налетела на нее и не сбила с ног.

Упала Маша тяжело, как-то неловко выставив перед собой руки, и даже не поняла поначалу, что произошло. Боли она не чувствовала и только рассердилась слегка на свою неповоротливость и грузность. Это ж надо так?! У самого дома! И вся куртка теперь грязная, а завтра ее ждет очередной малыш… Можно, конечно, надеть мамино пальто, но оно безбожно мало Маше и придется бежать бегом, чтобы не замерзнуть.

Размышляя так, она попыталась подняться и очень удивилась, когда руки, на которые она пыталась опереться, ее не послушались. А потом стало темно и она потеряла сознание.

Очнулась Маша уже в больнице. Рядом спала на стуле Катя, и Маша очень удивилась. Катерина ждала третьего ребенка, и, уж конечно, ее здесь быть не могло. Алексей жену свою берег как зеницу ока и запрещал ей любые отступления от режима дня, когда она носила детей. Катя на его чрезмерную заботу реагировала с юмором, но неизменно благодарила, понимая, как ей повезло с мужем. Кому еще выдавали отпуск по уходу за собой до отпуска по уходу за ребенком? А она этот отпуск имела. И Алексей не считал чем-то странным или зазорным то, что, придя домой после работы, становился к плите и готовил ужин, а после, перекидываясь с женой шуточками, мыл посуду и развешивал выстиранное белье.

– Катя…

Маша попыталась позвать подругу, но вместо шепота прозвучал какой-то странный хрип и очень захотелось откашляться, что Маша и сделала. Тупая боль поднялась от запястий, мурашками пробежав по позвоночнику и отозвавшись колоколом где-то в голове, и Маша поняла – все плохо. Рук она не чувствовала.

К счастью, Катя, которая всегда спала чутко, а уж во время беременности и подавно, открыла глаза и подскочила на стуле:

– Манечка! Ты очнулась! Ой, только не реви! Врач заругает! И не бойся! Переломы сложные, конечно, но операция прошла хорошо, и ты обязательно восстановишься! Слышишь? Вот и умница! Утром Лешка приедет, расскажет тебе, как там мама. Не волнуйся! С ней Аня! Приехала сразу же, как только узнала. Ксения Андреевна даже испугаться не успела. Вот… Вроде пока все новости. А теперь – спи! Я с тобой побуду. Мне разрешили. Персонала не хватает, вот Лешка и договорился. Хотел сам, но его в женскую палату не пустили. Да и я немножко поскандалила. Ишь, командир какой! Домой, говорит, поезжай! Ага! Размечтался! Манечка, ты только не переживай, ладно? Все хорошо будет!

Переживать Маша начала утром, когда поняла, что совершенно беспомощна теперь. Даже для того, чтобы привести себя в порядок, ей нужна была теперь посторонняя помощь.

Это было мучительно и неправильно. А потому Мария сделала все, чтобы руки ее начали вести себя как положено. Ушло на это немало времени, но она справилась. Одно было плохо – массаж, серьезный, вдумчивый, она делать пока не могла.

– Разрабатывай руки, Машуня. А там – время покажет. – Алексей привез Машу домой после выписки и сдал с рук на руки Анне. – А мы поможем!

От помощи Маша отказалась. Еще чего! У него и так младенец на руках, жена и еще двое. До нее ли? Сама справится! Не маленькая.

Маша смотрела вслед отъезжающей от дома машине и благодарила Бога за то, что в ее жизни есть такой человек как Алексей. Если и есть пресловутый счастливый билетик, о котором все говорят, то она его вытащила именно в тот день, когда познакомилась с Лешей.

Ведь разве это не счастье, когда есть человек, которому даже звонить не надо, случись что? И он сам будет лететь на всех парусах, оставив все и вся, где бы ни находился в тот момент, если к тебе постучится беда. Чтобы помочь и укрыть тебя от грозы…

И Маша, наверное, ничуть не удивилась бы, если бы узнала, что Алексей думает так же.

Она была крестной его детей, дружила с его женой и была наперсницей всех тайн разросшегося семейства, начиная с родительских секретов, поведанных шепотом на уютной кухне. И неважно на какой – большого Лешиного дома или Машиной квартиры. И кончая «проблемами» самого младшего сына Алексея – Мишки, который Марию любил, кажется, даже больше собственных родителей. Ведь именно тетя Маша баловала его почем зря и готова была играть столько, сколько душе будет угодно, не отнекиваясь занятостью. И именно она ездила с ним в Москву, когда понадобилась срочная операция для того, чтобы он, Михаил Алексеевич Иванов, мог слышать так же, как и все здоровые дети. Он отлично помнил, как плакала тогда перед его операцией мама, а тетя Маша, обняв ее своими большими руками и словно спрятав в могучих объятиях, твердила:

– Не реви! Все будет хорошо! Мы же вместе! Со всем справимся!

Теперь Мишка мог с уверенностью сказать, что тетя Маша – самая сильная на свете! И маму успокоить смогла, и просить ее о помощи даже не надо. Она всегда почему-то знает, когда нужна, и приходит. А еще Мишка считал, что после мамы тетя Маша самая красивая на свете.

Да, Мария не была эталоном красоты в общепринятом понимании. Живи она лет этак триста назад и лучшей внешности ей и желать нельзя было бы. Но под современные каноны красоты Маша не подходила совершенно.

Она была не просто крупной. Она была по-настоящему Большой!

Все в Марии было монументальным. Фигура и лицо, словно изваянные античным скульптором, больше подошли бы статуе в каком-нибудь языческом храме, а не живой женщине. Большой нос и выразительные глаза, роскошные темные волосы и нога сорок третьего размера…

Все это по отдельности производило странное впечатление, но вместе…

Да, Маша была красива. Особенной, сильной красотой русской женщины. Не всем, конечно, понятной, но признанной. Той самой, что и коня, и в избу, если придется…

Не женщина! Мечта!

Вот только мечтать о ней поклонники как-то не торопились. И стоя за прилавком магазина, который Маша все-таки согласилась открыть в партнерстве с Алексеем, она смотрела куда-то поверх голов, понимая, что интересна покупателям только как продавец. О том, что магазинчик, а точнее небольшая их сеть по области, принадлежат отчасти и ей, не знал никто из соседей. Зачем людям лишний повод для сплетен давать? И так достаточно. Кто-то жалел ее, сочувственно качая головой и спрашивая, когда же она снова начнет делать массаж детям. А кто-то напрямую говорил, что Маше самое место за прилавком, а еще лучше в поле, вместе с работниками Алексея. Ведь днем с огнем не сыскать таких вкусных помидоров или картошки, как те, что выращивают на его ферме.

Маша, чтобы не баламутить соседей, помалкивала о том, что ферма Алексея, какой бы большой ни была, не может обеспечить спрос по всей сети магазинов, а потому Алексей давно уже доверил управление фермой Кате, а сам занялся тем, что ездил теперь по деревням и поселкам, договаривался с людьми и выкупал у них урожай, мясо, молоко и прочее. Делал он это честно, не пытаясь выгадать себе в карман побольше, а потому отбоя не было от тех, кто хотел бы с ним сотрудничать. Дело, которому Маша и Катя с Алексеем отдавали столько времени и сил, процветало. И можно было больше не волноваться о завтрашнем дне.

Да Маша и не думала. Она жила маминой улыбкой, крошечными ее успехами, изредка вздыхая, когда нет-нет, да и вспоминала насмешливый взгляд синих глаз, оттенок которых давно уже успела забыть и больше теперь его себе придумывала.

Однако судьба, как известно, большая затейница, и в тот день, когда Алексей в очередной раз привез товар и не дозвался свою подругу, случилось то самое, чего Мария так ждала и во что столько лет верила.

Вернулся домой Павел.

Он пришел в Машин магазин, куда его за чем-то послала мать, и случилось то страшное, чего никак не могла предположить Мария.

Она «любовь всей своей жизни» просто не узнала.

Да! Вот так бывает. Но это не было чем-то из ряда вон. Павла сейчас не узнал бы никто из одноклассников, настолько он изменился. И, увы, не в лучшую сторону.

Синие очи, которые пленили когда-то столько сердец, словно выцвели, а мелко подрагивающие руки все время суетливо нервно двигались, словно ища, за что бы ухватиться в этом зыбком мире.

– Привет, Карлсон! – хихикая, поприветствовал Машу Павел. – А ты не изменилась! Все такая же! Большая как слон! Трубишь-то так же? Или научилась с собой платочек носить на всякий случай? Хотя! Какой тебе теперь платочек? Тут и простынкой теперь не обойдешься! Помнишь меня?

Мироздание дрогнуло, раскололось на множество противных остреньких кусочков, резанувших прямо по душе, и Маша задохнулась от удивления.

Что это?! А точнее – кто?! Неужели его, этого странного человека, она любила всю свою, недолгую пока еще, к счастью, жизнь? Что вообще она в нем нашла?!

Растерянный взгляд Павла сказал ей так много, что Маша развернулась и бросилась бежать.

А поскольку у нее за спиной была только одна дверь – в подсобку, то удрать далеко ей не удалось. Влетев в эту тесную, темноватую комнатушку, Маша заметалась между полками, задела стол, который словно пушинка отлетел к противоположной стене, и буквально рухнула на колченогий старый стул, который не давала выбросить, мотивируя это тем, что, несмотря на свой хлипкий и допотопный вид, ее он пока еще выдерживает.

Видимо, день сегодня не задался не только у Маши, но и у стула тоже, потому что тот, жалобно скрипнув, все-таки развалился, и Мария осела на пол, заливаясь слезами.

А в это время Павел, который так и не понял, что произошло, протянул руку через прилавок, ухватил стоявшую с краю бутылку с молоком и был таков.

В подсобке и нашел Машу Алексей. Ответил на ее странный вопрос и ждал, что же еще она скажет.

А Маша откинула голову, суша слезы и пытаясь понять, что же произошло, а потом несмело улыбнулась.

– Леш…

– Аюшки?

– Спасибо…

– За что?!

– Просто так! За то, что ты есть! И Катя… И мама… И Аня… За то, что вы все у меня есть!

Два дня спустя Маша уже знала, что у Павла за это время было целых три жены и ни одну из них он не смог сделать счастливой. Что его дети живут в разных городах, а общаться с ними он желанием не горит совершенно. Что даже мало-мальски путной работы, не говоря уже о карьере, он так и не смог получить.

Обо всем этом Маше рассказала мать Павла, которая пришла в магазин и в обычной манере принялась расписывать достоинства своего сына.

– Не ценят его! Такая голова светлая! Кому же понравится, что подчиненный умнее начальника? А жены… Что жены? Это мать одна, а жен таких может быть… Да что я, в самом деле? Мне бутылку молока и творога полкило. Павлик очень любит мои блинчики с творожком. Не кислый сегодня? Хотя что я спрашиваю? Разве правду скажете?! Девушка, что вы смеетесь? Давайте уже сюда мой творог! Мне некогда!

А спустя несколько лет Катя выйдет на крыльцо своего дома, приложит руку козырьком к глазам, прикрывая их от яркого летнего солнышка, и крикнет:

– Леш! А, Леш?

– Здесь я!

– Маша звонила! Скоро будут!

– Она опять сама за рулем?

– Нет, Антон с вахты вернулся. Не волнуйся!

– Это не женщина, а вечный двигатель! Как за нее не волноваться?! На сносях уже, а все еще машину водит!

– Так ей по всему городу по массажам мотаться как иначе? А очередь, сам знаешь, какая стоит! То ли дело я у тебя, а? – Катя осторожно спустилась по ступенькам и обняла мужа, примостившись к нему боком, чтобы не задеть большой уже живот. – Тихая, смирная, покорная! Мечта, а не женщина!

– Это ты-то? – Алексей даже поперхнулся от такого заявления, но тут же рассмеялся и чмокнул жену в нос. – Встречай иди гостей, колобочек! Пока до калитки докатишься, они как раз и приедут!

Увернувшись от возмутившейся было Катерины, Алексей отряхнул шорты и пошел в дом. Дрова готовы, мангал тоже, мясо замариновано. Осталось только переодеться и можно будет заняться шашлыком. Машка теперь вечно голодная. И это неудивительно. Все-таки двойню носит.

Алексей стянул грязную футболку, потрепал по макушке выскочившего навстречу ему из ванной сына и спросил:

– Ты куда?

– Теть Машиной Катеринке мыльные пузыри делать буду! Помнишь, как она хохотала в прошлый раз? И тете Ксении понравились. А тетя Анечка сказала, что я настоящий химик. Пап, а можно мне какой-нибудь набор для опытов? Тетя Маша говорила, что бывают такие для детей.

– У мамы спроси. Я на себя такую ответственность брать не хочу. Чревато! Это ж опять дом строить, ремонт делать… Не-не! Я – пас!

– Ну пап!

Алексей щелкнул сына по носу, сделал себе зарубку на память и пошел в душ. Нужно было поторапливаться.

День обещал быть очень хорошим. Ведь что для этого надо? А всего ничего! Чтобы собрались под твоей крышей те, кого ты любишь и кто любит тебя. Чтобы была на столе вкусная еда, а дети носились по двору, пытаясь поймать мыльные пузыри. И чтобы счастье уселось на перила веранды, свесив босые ноги, и притихло, прислушиваясь к чему-то, что людям пока неведомо. А потом засмеялось, тая этот секрет и предвкушая, как обрадуются ему те, для кого он предназначен.

Ну и пусть! Потому что хороший он, секрет этот. Точно хороший! Ведь по-другому и быть не может. Большим людям с большими сердцами и секрет положен большой и светлый! Чтобы на всех, кто рядом будет, хватило.

– Валя! Ох, грехи наши тяжкие… Валентина! Есть кто дома?!

Дверь в сенцах хлопнула, и Валя отставила в сторону ведро с молоком. Подождет…

Знала Валентина, с чем к ней ближайшая соседка и лучшая подруга пожаловала.

Сердце заныло, руки задрожали, и Валя вцепилась в передник, сделав вид, что вытирает их. Не хватало еще, чтобы Татьяна поняла, что на душе у Вали творится. Понесет по всему поселку – не оберешься потом. Подруга-то Татьяна самая верная. Ежели какая помощь нужна или еще что – первая прибежит. Но вот язык… Так и не научилась за зубами держать. Правда, сама о том знает, а потому просит, чтобы не рассказывали ей того, чего другим знать не обязательно. Впрочем… И так все скоро наружу выйдет… Ох, хоть бы…

– Что ж ты молчишь?! – загремела с порога Татьяна, и Валентина поняла – вот оно… То, чего она так боялась…

– А что мне сказать, Танечка? – Валя опустилась на лавку и вскинула сухие, воспаленные глаза на подругу.

Плакать сил уже не было. Все свои слезы Валентина отдала подушке ночью, ведь Татьяна была не первой, кто пришел к ней с новостью…

– Слышь, Валька! – зубоскалили у магазина соседки. – Мужик-то твой зазнобу себе завел! Слыхала аль нет?! Каждую ночь к ней шастает через весь поселок! Эк, прихватило болезного! Что ты молчишь да глазами хлопаешь?! Или новость для тебя?

Еще какая новость! Валентина и знать не знала, что ее Борис на сторону подался. Спать-то домой приходил. И по хозяйству у него все ладно да справно. А то, что ласки особой промеж ними не было, так это и не удивительно. Никогда не сюсюкали. Как-то без этого обходились.

– Ты бы ему хвост-то накрутила! Не дело это – перед всем поселком гусем прохаживаться! Не бобыль поди! Не ровен час, еще кого налево потянет. Нечего дурной пример подавать! Да и себя уважать надо, бабонька! Не позволяй никому в твою семью лезть!

Алым полыхнули щеки, а в душе заскребло, завыло, завьюжило.

Разве виновата она, что недоглядела за мужем?! Стыдно, сил нет! А за что да почему – кто скажет?!

– Мы сказали – ты услышала! Иди!

Как будто нужно было ей разрешение! Ноги не несли. Едва до дома дошла. Хорошо еще, что дети не разобрали ничего, не поняли.

– Мам, а что ты купила? – сунули носы в сумку.

А Валентина и ответить не могла. Стиснуло горло намертво, ни слово, ни звук не дается. Молча выдала ребятишкам пакет с конфетами и пачку печенья и ушла к себе. Очнулась только перед вечерней дойкой. Спохватилась, что муж вернется, а дома есть нечего…

Как она сдержалась в тот вечер? Как не расколотила хотя бы одну тарелочку и не высказала всего, что на сердце?! Сама не знала. Зашлась, только когда муж наладился во двор:

– Я скоро!

Вот тут ее терпению конец и пришел. Словно плотину прорвало. Так накрыло отчаянием, что сама себе удивилась. Как же это? Ведь думала, что не так уж и любит мужа. Живут хорошо, но скорее по привычке. Никогда не было меж ними ни страстей великих, ни нежности. Все как-то по-деловому.

С мужем своим будущим, Борисом, Валентина познакомилась на танцах. Ее затащили туда подружки, которым надоело наблюдать за тем, как Валя из школы домой бегом бежит, чтобы матери помочь, а потом за книжками да уроками сидит. А жить когда?!

На танцы Валя идти не хотела. Танцевать-то не умела совершенно. Мама смеялась, что ей на ухо медведь не просто наступил, но еще и потоптался хорошенько. Музыку слушать Валя любила. Но не слышала. Никогда ни в такт не попадала, ни в ноты. А потому и на танцах прижалась спиной к стене и отчаянно мотала головой, отказываясь от предложений парней:

– Я не танцую.

Тоненькая, стройная, словно березка, с пышной косой, которую мать Вали любовно обихаживала, купая в отварах, и голубыми, переменчивыми, словно небо, глазами – Валя была настоящей красавицей. Но ей даже в голову не приходило гордиться этим! А что? Обычная! Как все…

Борис же ее разглядел сразу. И первым из парней не позвал танцевать, а пристроился рядом, прислонившись к стене, и спросил:

– Тоже обе ноги левые?

Валентина удивленно вскинула на него глаза.

– Есть такое.

– Вот и я плясать не мастак.

– А зачем же на танцы пришел?

– Ребята позвали.

– И меня…

– Хочешь, я тебя до дома провожу?

– Не надо! Я тебя не знаю.

– Бабушку мою знаешь. Долгих Антонину Петровну.

– Бабу Тоню? Знаю, конечно.

– Я в гости к ней. Мать отрядила, чтобы с огородом помог. Через два дня домой ехать мне.

– Ну, ладно… Пойдем. Только я девчат предупрежу.

– Опасаешься? – усмехнулся Борис. – Кто ж такую красоту тронет…

Антонина Петровна долго понять не могла, почему ее внук так любит приезжать. Как ни выходные, так он тут как тут! Пока не углядела его с Валентиной как-то вечером.

– Ах, вон оно что! Нужное дело! Девчоночка справненькая и из хорошей семьи! Ты, Борька, не мудри! Глянулась? Так женись! Не морочь девчонке голову!

– Я, баба Тоня, серьезно настроен. Техникум окончит – поженимся.

– Вот и молодец! Только ты знаешь, что у Валентины мать болеет? Как мужа Тося потеряла, так и тоскует. Шибко любили они друг друга, вот и убивается. Одна Валя ей опора. Так что придется тебе, милый, в примаки идти.

– Какая разница? Главное, что мы с Валентиной вместе будем. Разберемся!

Свадьбу играли честь по чести. Мать Валентины расстаралась. Даже повеселела немного. Правда, после праздника слегла, но внука первого, которого Валя родила через год, увидеть еще успела.

А Борис слово свое сдержал. И в дом Валентины перебрался, и с матерью ей помог всем, чем смог. Вместе выхаживали, вместе и оплакали.

С тещей у Бориса отношения сложились самые теплые.

– Ты, Боренька, береги ее, – просила зятя Тося. – Не смотри, что молчит, если обидел кто. Там сердце плачет… Она ж у меня нежная, словно цветочек, хоть и старается этого не показывать. Пригрей ее, приласкай, и будет тебе счастье…

– Учту.

Борис слов на ветер бросать не привык. Хоть и не слишком разговорчив был, а когда до дела доходило, то и говорить ему ничего не надо было. В доме порядок, на дворе все ладно, жене и детям – уважение да ласка. Мечта, а не мужик! Может, потому и завидовали Валентине в поселке. Не всякой такое счастье достается. Не пьет, не бьет, работящий, детишек балует и про жену не забывает. Чего еще надо?

Конечно, глаз чужих, через забор следящих за тем, как жизнь ее дорожку свою торит, Валентина не боялась. Но сторожилась. Знала, что зависть людская – дело сложное. Из белой в черную за мгновение метнется, а потом разгребай то, что чужие злые языки наворочают. Вот почему никогда и ничего Валентина ни подружкам, ни соседкам не рассказывала. Крепко помнила мамино наставление:

– Счастье, дочка, тишину любит! Не пускай чужих к его очагу. Не надо. Редкий порадуется от души. Если встретишь такого человека – держись за него крепче! Это самый большой подарок, какой может тебе судьба преподнести!

Таким подарком для Вали была Татьяна. Болтливая, смешливая, не всегда с умом к делу подходящая, Таня была настолько доброй, что этим вмиг искупалось все – и язычок острый да щедрый на сплетню, и неумение вовремя остановиться.

– Валечка, милая ты моя, не плачь! – Татьяна, пышущая гневом, вмиг сменила интонацию, как только увидела глаза подруги, в которых было столько боли, что, казалось, вот-вот плеснет через край и затопит дом. – Чем помочь тебе? Хочешь, я сама схожу к этой разлучнице и все ей выскажу?! Вмиг умотает из поселка!

– Нет, Танюша, не надо… – Валентина с трудом поднялась на ноги и обняла подругу. – Я сама с ней поговорю.

– Ты?!

– Да! – твердо глянула на подругу Валя. – И никому не след вмешиваться во все это. Только мое это дело!

– Ясно.

– Но сначала я с Борей побеседую.

– Зачем? Разве скажет мужик жене, если налево подался?

– Не знаю, Таня… А знаю я одно. Не дело это – чужие наветы слушать, а ему даже слова не дать. Неправильно… Муж он мне…

– Ох, Валечка… Светлая ты душа! Ну, хочешь, я с тобой побуду, пока вы говорить будете?

– Нет, Танюша. Это наши с ним дела. А вот к Лизе я тебя попрошу со мной сходить. Одной не по себе как-то. Только ты не мешайся, когда я с ней разговаривать буду, хорошо? Обещай мне!

– Постараюсь.

– Вот и хорошо… А теперь иди домой, Танюша. Скоро Боря с работы придет…

– Держись, подруга… Хотя, какое уж тут… Рядом я, ежели что. Зови!

Валентина только кивнула в ответ, пытаясь сообразить, где найти столько сил, чтобы разговор с мужем выдержать.

Борис о том, что с женой что-то не то творится, догадался сразу. Едва порог переступил.

– Что ты, Валя?

– Борь… Ты это… Если решил, что все промеж нами, то так и скажи, ладно? Чего вокруг да около ходить?

Валентина комкала в руках край передника, а сама поглядывала на дверь – не дай Бог детвора услышит!

Борис отвечать сразу не стал. Умылся, подсел к столу и похлопал рукой по лавке:

– Садись-ка. Разговор долгий, а в ногах правды нет.

Валя опустилась на лавку, растеряв дыхание и чувствуя, как леденеют руки. Неужто правда?! Она вцепилась в край лавки, пытаясь побороть непонятно откуда взявшееся головокружение. Горница заплясала перед глазами, словно дразня – вот-вот и не будет у тебя больше опоры, вот-вот и останешься одна…

Теплое дерево под ее пальцами напомнило об отце, который сделал когда-то лавки и стол для молодой своей женушки, ждущей первенца. И отпустило… Стало чуть легче. Родной дом, родные стены… Не может быть здесь ничего плохого!

– Ты, Валюша, прости меня! Нужно было тебе все раньше рассказать. Да только Лизавета с меня слово взяла, что никому не скажу я о том, что знаю. Не моя это тайна, но, видать, пора и тебе о ней узнать. Не могу больше в темноте ходить! Жена ты мне, а не чужая тётка!

– О чем ты, Боря? Разве не любовь у вас?

Борис так глянул на Валентину, что она опустила глаза в пол.

Господи! Надо ж было так мужа обидеть?! Ведь сколько лет жили, а повода Борис ей ни разу не давал!

Голос Бориса зазвенел обидой:

– Хорошо же ты обо мне думаешь, жена… Не ожидал! Разве я тебя когда-то обманывал?

– Нет, Борь, нет…

– Ну, а зачем же ты тогда напраслину чужую слушала? Ведь не сама до этого дошла?

– Да. Не сама. Но и ты меня пойми! – Валентина вскинулась. – Весь поселок гудит! Бают, что ты к Лизавете вечерами шастаешь! А мне что думать прикажешь, если так оно и есть?!

– То есть ты знала, куда я хожу, но у меня спросить не догадалась, что мне там понадобилось?

– Ой, ничего я не знаю, Борь! Словно ночь перед глазами! Ничего не вижу уж который день! Ничего не понимаю!

– Значит, я тебя просветлю! Слушай. Только спокойно! Нет у меня ничего с Лизаветой! И быть не может! Она ж дите совсем! Чуть старше нашей Настены! А ты решила, что я на ребенка полезу?! Да как тебе такое в голову пришло?!

– Не знаю, Борь. Ты лучше расскажи мне толком, что да как. А то я совсем запуталась…

– Ладно. Слушай. Помнишь, я недели две назад в город ездил?

– Это за запчастями для веялки?

– За ними. Дождь лил как из ведра, пока туда ехал. А на обратном пути чуть развиднелось, и я Лизу заметил. Если бы ливень не стих, проехал бы мимо, потому что сидела она на обочине. Было это довольно далеко от поселка, там, где поворот на заимку. Вот я и удивился. Остановился, чтобы спросить, что случилось, а она от меня бежать кинулась.

– Зачем? Не узнала?

– Она в тот момент никого не узнала бы, Валь. Помутнение с ней такое приключилось, что себя не помнила. Я, когда ее догнал, понять не мог, почему она кричит. Страшно так, знаешь, на одной ноте… Я и сейчас этот крик по ночам слышу иногда… Спать не могу…

– Борь…

– Погоди, я сам… В общем, помнишь ребят, которые к Гусилихе в гости приезжали? Внук ее с товарищами.

– Видала.

– Вот они Лизавету и…

Валя ахнула в голос, но тут же закрыла рот ладонью, когда из детской послышался сонный голос Настены:

– Мам?

– Спи-спи! Все хорошо. Это я так… Кошка под ноги кинулась.

– Ааа…

Валентина плотнее прикрыла дверь в кухню и зашептала, заторопилась, уже отпустив свою боль и живя чужою:

– Да как же это, Борь?! Неужто и не знал никто?!

– Нет. Лиза после того, как они ее на делянку вывезли после танцев, домой не пошла. Добрела до дороги и думала под машину кинуться. Как девчонке жить с таким позором?! Сама знаешь, мать у нее такая, что не заступится!

Мать Лизаветы, хромую Олю, Валентина, конечно, знала. Молоденькой еще девчонкой слышала она от мамы историю этой женщины. Как оступилась она на покосе, как полоснула по ноге себе же и осталась хромоножкой. Как бросил ее после этого муж, которому не нужна была ни увечная жена, ни младенец, за которым нужно было ухаживать, пока мать в больнице. С таким двойным ударом Ольга не справилась. Начала закладывать за воротник. Поначалу слегка, а дальше уже и не остановить было. Работница из нее при этом была, на удивление, справная, ведь пила Ольга только по выходным да по праздникам. А потому увольнять ее не стали. Перевели в телятник и пригрозили, что если за дитем смотреть не будет, то девочку заберут. С тех пор Ольга совсем закрылась в себе. В дом никого не пускала, с соседками не общалась. Они только видели, как гоняла она порой Лизу по двору лозиной:

– Вся в отца ты уродилась! Горе мое!

Кормить кормила дочку, а ни ласки, ни тепла Лиза от нее не видала.

А спустя некоторое время Ольгу хватил удар. И Лиза осталась при матери, оставив мечту о техникуме. Кроме нее об Ольге позаботиться было некому.

– Что ж теперь делать, Боря? – Валентина села рядом с мужем, теперь уже как обычно, плечом к плечу, чтобы тепло чувствовать.

– А что тут поделаешь? В район я Лизу свозил. Заявление она подала. А там уж как будет – не знаю. Разберутся. Только еле уговорил я ее, чтобы написала. Плакала, отказывалась, говорила, что, если узнают, ей придется из поселка уехать. А куда она от матери?

– Права ведь она, Борь… Люди злые… Пожалеть – не пожалеют, а вот пальцем тыкать станут так, что только держись! Еще и повиноватят девочку…

– А то я не знаю! – Борис в сердцах стукнул кулаком по столу. – Ведь не разберутся, не узнают, как дело было, а сказку свою сочинят и сами в нее поверят! А девчонке как жить?! Я, Валь, почему к ней бегал-то? Из петли я ее вынул… В тот же день, как в район мы съездили. Это ж насколько душа у дитя стонет, что на такое решилась?! Вот и проверял я, как она там. Помогал, чем мог…

Валентина дальше слушать не стала. Подхватилась, накинула кофту и поманила за собой мужа.

– Идем!

– Куда это?!

– А сам не понимаешь?! Нельзя ее одну оставлять! Не дело это!

А на следующий день поселок загудел.

– Слыхали?! Валька совсем ума лишилась! Борькину полюбовницу жить к себе позвала! Будет он теперь, как султан, при двух женах разом!

Но Валентине не было дела до досужих сплетен. Она навела порядок в маминой комнате, застелила чистым постель и устроила там Ольгу.

– Тетя Валя, зачем вам все это? – Лиза, ловко управляясь с тряпкой, намывала пол в кухне.

Валентина ей не мешала. Хочет дите помочь – пусть работает. Бывает, что легче душе, когда руки заняты.

– Ты, Лиза, не о том думаешь. Зачем да почему – это все пустое. Главное, что у тебя вся жизнь впереди!

– Да какая жизнь?! – Лиза опустила голову. – Как жить после такого…

Валентина присела на корточки и обняла девушку:

– Не тебе об этом думать! Пусть те, кто с тобой все это сотворил, головы ломают, как им дальше жить! А мы с тобой о другом будем думать!

– О чем?

– Ты полы-то мне слезами не поливай. Они и без того уж мокрые. А думать мы будем вот о чем – как тебе в техникум поступить. Боря узнал – набор еще идет. А значит, ты еще в этом году успеть можешь.

– А мама?! – Лиза, не веря ушам своим, смотрела на Валентину.

– А что мама? Мне не привыкать за лежачей ходить. Справлюсь. Или ты сомневаешься?

– Нет… Только… Не понимаю я! – в отчаянии крикнула Лиза, вцепившись в руку Валентины так, что пальцы ее побелели. – Почему вы мне помочь хотите?! Ведь я вам чужая!

Валя осторожно высвободила руку и погладила ледяные пальцы Лизаветы.

– Не бывает чужих детей, Лизонька. Запомни это!

– Но я-то уже не ребенок…

– Это кто сказал? – улыбнулась Валентина. – Ты моей Настены почти ровесница. Ребенок и есть для меня! И не спорь! Так лучше будет. Хватит, дочка! Намаялась! Еще ничего в жизни не видала, а нахлебалась уже полной ложкой! Негоже это. И Боря мой так же думает!

– Он у вас хороший…

– Я знаю!

В техникум Лиза поступит.

Тех, кто обидел ее, найдут и накажут.

Валентина пройдет с ней через все допросы и суды, крепко держа за руку и не давая отступить. И только после того, как приговор вступит в законную силу, она выдохнет:

– Живи, девочка! И ничего не бойся!

Ольга уйдет тихо, во сне, всего через полгода после того, как Валентина возьмет на себя заботу о ней. В ночь, перед этим, она замечется вдруг, замычит, зовя кого-то, и успокоится только после того, как Валентина крепко возьмет ее за руку и скажет:

– Не волнуйся за нее, Оля! Никому не дам в обиду твою девочку! Она теперь и моя тоже…

И впервые Валя увидит слезы на глазах Ольги.

– И об этом ей скажу. Пусть знает, что ты ее любила…

А спустя несколько лет Валентина выскочит на крыльцо, отряхивая руки от муки, и распахнет объятия, встречая внуков:

– Мои золотые приехали! Радость моя! Лизавета, отвори ворота и скажи мужу, пусть машину под навес поставит. Отец свою в гараж загнал. Ой, ну до чего же я рада, что вы приехали!

Она обнимет Лизу, заглянет ей в глаза и спросит:

– Как оно, доченька?

– А хорошо, мам! Все хорошо у нас…

– Ну и слава Богу! Сейчас Настена приедет и за стол сядем! Новостей – не перебрать! Но это потом. А пока – рассказывай! Как оно? В городе-то жить?

Лиза улыбнется, шепнет что-то на ухо Валентине, и та ахнет:

– А срок какой?

– Четвертый месяц уж. Страшно только немного. Справлюсь ли с тремя?

– Обижаешь, Лизавета! Ты сирота, что ли?! Помочь некому? Или обидеть нас хочешь? – Валентина обнимет свою приемную дочь и крикнет Борису. – Дед, слыхал, радость какая у нас?

– Как расскажете – знать буду!

– И то верно! Не услышишь – не узнаешь! – улыбнется Валентина. – Колыбель далеко убрал? Доставай снова!

– Хорошие вести! С радостью нас, Валюша!

– С радостью!

– На девочку вы ежемесячно будете получать содержание.

– Зачем это? Не нужно! Что я сама дитё не прокормлю?!

– Не возражайте мне, пожалуйста! Я сама знаю, как и что нужно сделать. В конце концов, Елизавета – моя внучка. И я хочу, чтобы этот ребенок содержался в приличных условиях.

Элегантная седовласая женщина в дорогом костюме и туфлях, которые стоили столько, что за эти деньги можно было бы купить, наверное, половину Настиного поселка, поморщилась и сжала тонкими пальцами переносицу.

– Вы очень обяжете меня, если будете присылать мне отчеты о состоянии здоровья девочки. Часто – не нужно. Раз в полгода будет вполне достаточно.

– А если случится что за эти полгода? – вкрадчиво, как рассерженная кошка, почти прошипела Настя. – Заболеет там или еще чего?

– В таком случае вы известите меня об этом.

Льда в голосе Настиной собеседницы было достаточно для того, чтобы дать понять – разговор окончен. Впрочем, продолжать его Настя и не стремилась.

– Ясно мне все, – подобралась она, наматывая шарф, связанный мамой, на шею. – Когда я могу забрать девочку?

– В любое удобное для вас время. Няня уже собрала ее вещи, а Елизавета поставлена в известность, что теперь будет жить с вами.

Настя, которая рылась в своей сумке, ища носовой платок, замерла:

– Это вы девчонке пятилетней вот так объявили, что из дома ее отсылаете?! Сердце-то есть у вас?!

– Милое дитя, не вам судить о моих душевных качествах, – усмехнулась холодно Настина собеседница. – Какая разница, как сообщить ребенку о том, что его ждет?

– А и правда, – усмехнулась Настя, глядя в глаза этой странной женщине со стальным сердцем. – Была бы родная – может и дрогнуло что, да? А так – что уж там! Прочь со двора, да и из сердца вон! Так?! Ну, вот что! Деньги ваши оставьте себе! И отчетов никаких я вам давать не стану! Обойдетесь! Не особо они вам нужны, как я погляжу! За девчонку не беспокойтесь! Подниму и на ноги поставлю! Она мне не чужая! А вздумаете мне палки в колеса совать, так у меня друг хороший есть. В газете работает. Не дай Бог что – пропесочит вас по полной программе! У него не получится – я до самых верхов дойду! Не думайте! Я сумею!

Настя разгорячилась так, что даже не сразу заметила, как ее собеседница будто сдулась и постарела на глазах. Только что это была благообразная элегантная дама, больше похожая на снежную королеву, чем на живую женщину, а через мгновение весь флер манерности куда-то делся вдруг, и перед Настей появился совершенно другой человек. Уставшая, раздавленная горем немолодая женщина, которая прекрасно знала, что в ее поступках слишком много странностей, которые нельзя объяснить ничем и никак. Разве что дурным характером.

– Верю, что сумеете, – грустно кивнула она Насте. – Даже не сомневаюсь. И мешать вам я не стану. Ни сил, ни желания у меня для этого нет. Забирайте девочку. Я не смогу о ней позаботиться. Даже если бы и захотела. Более того, думаю, что с вами она будет в безопасности. Мой юрист позже свяжется с вами и объяснит, что к чему. И не забудьте! Вы обещали, что смените ей фамилию!

– Я помню.

На этом разговор Насти и Валерии Сергеевны, как звали бабушку Елизаветы, был окончен. Они разошлись в разные стороны весьма недовольные друг другом, но понимая – все, что их связывает – это маленькая девочка, которой нужна забота. И каждая из этих женщин, понимая эту заботу по-своему, готова была сделать все, чтобы маленькая Елизавета ни в чем не нуждалась.

Уже через час Настя затолкала свою сумку и небольшой чемодан племянницы в багажное отделение рейсового автобуса и усадила девочку к окну.

– Смотри в окошко-то! Может и не укачает…

Елизавета, маленькое нежное чудо в беленьких носочках и с затейливо заплетенными косичками, послушно уставилась в окно автобуса, отодвинув замызганную пыльную занавеску.

– Как тебя мама называла? – Настя поправила девочке платьице и, не выдержав, прижала ребенка к себе. – Ух, какая ты ершистая! Что ж ты вырываешься, глупенькая? Я не чужая тебе. Тетка родная!

Елизавета, которая и правда рванулась было из чужих рук, притихла на мгновение, а потом подняла на Настю глаза.

– А вы кто?

– Я сестра твоей мамы. Меня Настей зовут. А тебя?

– Елизавета Александровна Кузнецова.

– Э, нет! Стоп! Ты теперь не Кузнецова, а Смирнова. Поняла? Если кто спросит – так и отвечай!

– Почему?

– Потому что так решила твоя бабушка.

Девочка нахмурилась.

– Бабушку нужно слушаться…

– Да уж, – невесело усмехнулась Настя. – Такую попробуй-ка не послушай! Да? – подмигнула она племяннице и с радостью отметила, что девочка несмело улыбнулась в ответ. – Так, как тебя домашние называли? Лиза?

– Нет. Полным именем. Елизавета. Бабушка не позволяла называть меня иначе.

– Вон оно как… – протянула Настя. – А если я тебя буду Лизой звать? Можно?

– Мне не нравится, – почти шепотом ответила Насте племянница.

– Поняла тебя… Тогда… О! Придумала! Вета. Веточка… А если так?

Девочка кивнула, и Настя с облегчением выдохнула.

Куда ей состязаться с теми, кто заботился о девочке ранее? Две няни, преподаватель музыки и учительница французского, которые были приставлены к Вете, уж конечно, ни в какое сравнение не шли с ее, Настиным, воспитанием и образованием. Это сестренка у нее, Анечка, умненькой была. Училась хорошо, книжки читать любила и в город уехала, когда время пришло поступать. Они сами так решили меж собой. Анютка – умная. Ей и в институте учиться. А Настя науки не особо жаловала. Зато по хозяйству или в огороде – не было равных ей в поселке. Пусть и в небольших летах девчонка, а цветники у Настены были такие, что даже взрослые садоводы от зависти дар речи теряли. А потому сестры решили – Настя с матерью остается, а Анюте – дорога в город.

Знать бы, чем это все обернется…

Настя вздохнула, вспоминая сестру. Тоненькая, светлая, словно былиночка, она была настолько сильной характером, что смогла пробиться в городе. И медицинский окончила с отличием, и в больницу хорошую ее на работу взяли.

Да только счастья это все сестренке Настиной не принесло. «Починила» она как-то не того, кого надо было, да и пропала… Познакомилась с мужем своим будущим, Сашей. Какие уж там за ним темные дела водились – про то Настя не знала. Бизнесмен… Деловой, значит. Да только дела все эти были все какие-то странные. Клинику Анюте открыл, но та этому рада не была. Хоть и не общались сестры почти после замужества Анюты, а все-таки Настя знала – лечит Аня в этой клинике в основном «своих». Тех, кого муж велит. А простых людей там не бывает…

Настя пристроила уснувшую Вету поудобнее и задумалась, вспоминая, как Анюта замуж выходила.

На свадьбу ни Настену, ни ее мать новые родственники не позвали. Сразу дали понять, что деревенская родня им не ровня. Мама тогда долго плакала. Ей, оставшейся вдовой в тридцать лет с двумя детьми на руках, было сложно понять, почему любимая дочь не настояла на том, чтобы родные приехали и порадовались ее счастью. Успокоилась она лишь после того, как Аня вырвалась на пару дней в родной поселок и рассказала все как есть. И про новую свою семью, и про мужа, и про то, как жить ей придется.

– Доченька, а ты его любишь? – наивный вопрос матери так и остался без ответа.

И только Настя знала, что ни о какой вселенской любви речь не идет. Анюта просто попала в такую яму, что кричи – не услышат, а если услышат – вытаскивать побоятся. Потому как в кустах рядом с этой ямой зверь сидит. Страшный, безжалостный, покоя не ведающий. И добычу свою он никому не отдаст…

Посветлела Анюта снова, лишь когда дочь родила. Нашла новый смысл для себя в этой жизни… И пусть ей поначалу ребенка почти не давали видеть, требуя, чтобы Аня жила по законам и порядкам, установленным в доме ее свекровью, на своем настоять она сумела. Дочь отвоевала и с мужем договорилась о том, чтобы разъехаться с матерью, еще не зная, что тем самым решила свою судьбу.

Валерия Сергеевна жила за городом. Ее дом был маленькой крепостью, способной выдержать небольшую осаду. Она умоляла сына остаться рядом, но слушать он ее не стал.

– Пора мне вылезать из-под твоей юбки, мама! Буду жить в городской квартире.

– Сынок, но там сложнее организовать вашу охрану!

– Я разберусь.

– Это все из-за Анны?

– Нет, мама. Из-за тебя. Власть – дело хорошее. Но не в тех случаях, когда ты демонстрируешь ее на своих близких.

– Я готова пересмотреть свои приоритеты.

– Понял. Услышал. Подумаю. Но пока – будет так, как я сказал.

Следующие три года стали самыми счастливыми для Ани в ее семейной жизни. Она занималась ребенком. Мужа видела редко, а свекровь еще реже. Более того, муж позволил ей вести прием так, как она сочтет нужным, и в клинике Анны появились дни приема для «простых» людей.

Более того, она даже умудрилась найти общий язык с Валерией Сергеевной. Согласившись на уроки музыки и французского для дочери, она улестила самолюбие этой властной женщины и дала тем самым понять, что ребенок всегда будет для нее на первом месте.

Окончательное же перемирие наступило, когда Анна сообщила свекрови и мужу, что снова ждет ребенка. Узнав, что будет мальчик, Валерия Сергеевна на радостях переписала большую часть своего бизнеса на сына, чем совершила роковую и совершенно непростительную ошибку. Через неделю после того, как документы были оформлены, ее сына и невестку нашли вместе с охраной на подземной парковке у дома, где они жили… Маленькая Вета, которая спала в машине, когда все случилось, проснувшись, так долго кричала, зовя маму и папу, что сорвала голос, пока ее не нашли соседи… Они же и сообщили Валерии страшную новость…

Забрав внучку, Валерия Сергеевна заставила себя заняться делами, поручив заботу о Вете няням, которые были тут же наняты со всеми возможными мерами предосторожности. Проверяли их так, словно эти женщины должны были войти в охрану высших лиц государства.

А еще через пару месяцев Валерия узнала сразу две новости. Первой было то, что бизнес сохранить не удастся. А второй… Диагноз, который поставили Валерии Сергеевне, был настолько прост и лаконичен, что она даже спорить с ним не стала. Просто попросила сделать все, чтобы продержать ее чуть дольше отмеренных трех недель…

Она давно научилась справляться с болью. А вот понимать, что единственное дорогое существо, оставшееся на свете после утраты сына, может стать мишенью для злости и алчности непорядочных людей, было невыносимо. И Валерия приняла единственно верное, на ее взгляд, решение. Она лишила внучку наследства, рассудив, что жизнь для девочки куда более ценный дар, чем деньги или недвижимость, и пошла на сделку с теми, кто радостно потирал потные ладошки, уже предвкушая уход этой «железной тетки».

Но и этого Валерии показалось мало. Она вызвала к себе Настю и приказала ей увезти девочку. Ее расчет был построен на том, что искать ребенка в глухой провинции, да еще и у людей, которые никогда не появлялись в ее, Валерии, окружении, вряд ли станут. Насте о причинах своего решения она рассказывать до поры до времени не стала.

Настя, еще не зная, что через пару месяцев получит от адвоката Валерии письмо, где будут изложены причины происходящего, злилась, прижимая к себе ребенка в трясущемся по проселочной дороге автобусе. Ее душа была полна негодованием, а сердце – тоской по ушедшей раньше времени из жизни сестре.

Глядя на Вету, Настя видела в детских чертах ту, что просыпалась когда-то раньше нее самой, щекотала сестре щеку перышком, выдернутым из уголка подушки, и ласково звала:

– Настенка, открывай глазки! Солнышко проснулось!

Осенний дождь за окнами автобуса смело спорил со слезами Насти, небо все больше мрачнело, несмотря на то, что до вечера было еще далеко, а автобус одышливо вздыхал, взбираясь на очередную горку. Настя придерживала голову племянницы и ревела тихонько, прощаясь с той, кого любила больше жизни.

– Ты не беспокойся, Анютка! Твоя девочка – моя девочка! Я все сделаю для того, чтобы она стала счастливой! Маму, конечно, не заменю, но любви дам столько, сколько смогу! Будь спокойна!

Автобус в очередной раз вздохнул, заворчал что-то сердито, и Настя поцеловала Вету в щечку:

– Просыпайся, маленькая! Открывай глазки! Приехали…

– Девочка моя! Радость-то какая! – Лидия Матвеевна, мать Насти, спешила навстречу дочери и внучке по улице.

Она распахнула было объятия, чтобы обнять Вету, но та испугалась и спряталась за тетку.

– Мам, погоди! – улыбнулась Настя. – Дай ей в себя прийти. Она же тебя и не видела толком. Всего пару раз. Веточка, что ты, милая? Не узнала? Это же бабушка твоя!

– У меня есть еще одна бабушка? – Вета удивленно глазела на невысокую румяную женщину, которая почему-то плакала и не вытирала слезы. – Это хорошо?

– Конечно, хорошо, родная! Чем больше людей тебя любят – тем лучше! – Настя взяла девочку за руку. – Идем!

Дом бабушки, где предстояло теперь жить Вете, встретил девочку странными запахами и теплом.

– Я как знала, что вы сегодня приедете! Хлеб утром поставила и пирогов напекла. Любишь пироги, радость моя? – засуетилась вокруг Веты бабушка.

Девочке только и оставалось, что кивать и соглашаться. Перед ней поставили тарелку с пирожками, стакан с молоком и оставили на некоторое время в покое, чему Вета была очень рада.

В последнее время никто не считался с тем, чего она хочет. Мама с папой куда-то делись, бабушку она почти не видела, а няни… Няни с ней почти не разговаривали. Отдавали четкие приказы, что и как делать, когда есть, а когда ложиться спать, следили за занятиями, и только… Вета как-то попробовала было спросить у них, когда вернется мама, но ее грубо оборвали, даже не дав договорить:

– У бабушки спрашивай. Это не моего ума дело! – почему-то рассердилась на Вету няня.

Больше девочка у нее ни о чем не спрашивала. К грубости Вета не привыкла. Мама никогда не разговаривала с ней так.

Слезы навернулись на глаза, стало почему-то грустно, и Вета разревелась. Молоко тут же показалось ей невкусным, пирожок, так и не надкушенный, выпал из рук. И даже кухня, еще минуту назад так понравившаяся Вете своими беленькими занавесками и яркими половичками, вдруг словно стала темной и неуютной.

Большой полосатый кот запрыгнул на табурет рядом с Ветой и толкнул ее лобастой башкой, прося ласки и пытаясь успокоить. Девочка шарахнулась было от него, испугавшись, но разобравшись, чего хочет хвостатый, обняла его и заревела еще горше.

– Вета, детка, ты что?! – Настя, которая успела переодеться, ворвалась на кухню и упала на колени перед девочкой. Турнула кота, притянула к себе ребенка и заговорила часто-часто, запричитала, гоня тоску. – Ну что ты?! Что ты… Ты теперь дома! Тут все свои! Мы тебя любим! Не плачь…

– Я к маме хочуууу… – Вета прижалась к тетке.

– Знаю, малыш… Знаю…

– Когда она приедет? – Вета подняла глаза на Настю.

Молчания тетки и ее взгляда Вете хватило, чтобы понять – мама не вернется…

Настя крепче прижала к себе девочку, баюкая ее в объятиях, и в очередной прокляла жестокий мир, который отобрал у нее сестру, а у Веты – мать… Разве виноват ребенок в том, что люди стремятся к власти и богатству? Разве должна она отвечать за грехи своего отца или тех людей, которые решили, что он недостоин жить на этом свете?

Вечером, искупав девочку, Настя уложила ее на свою кровать.

– Со мной сегодня поспишь.

– Почему? – Вета покорно дала укрыть себя одеялом и протянула руку к коту, который тут же запрыгнул на кровать и пристроился рядом с ней.

– Так лучше будет. А завтра уже будешь спать у себя в комнате. Бабушка тебе одеяло сшила. Красивенькое, лоскутное!

– Это как?

– Собрала много-много лоскутков и сшила. Сейчас покажу!

Одеяло, яркое, нарядное, на какое-то время заняло Вету, и Настя немного успокоилась, глядя, как девочка разглядывает бабушкин подарок.

Но ее надежды на то, что Вета еще маленькая и легко забудет все, что случилось, оказались напрасны. В ту же ночь Настя проснулась от того, что ей стало нестерпимо жарко. Вета лежала, прижавшись к ней, и горела так, что Настя, тронув ее лоб губами, кубарем скатилась с кровати и кинулась в комнату матери:

– Мама, просыпайся! Вета заболела!

Почти трое суток девочка металась, выдавая раз за разом такую температуру, что Настя то и дело порывалась вызвать скорую.

– Угомонись, Настена! – успокаивал ее старенький фельдшер Алексей Степанович. – Не поедут они по такой распутице к нам. На подстанции всего две машины, да и те на ладан дышат! Я вчера звонил. Послали меня далёко да приказали справляться своими силами. Или везти ребенка в город самостоятельно. А там сама видишь, что погода выкомаривает! Не пущу! Разберемся сами. Ты, главное, не суетись и делай все, как я скажу. Не болеет ребенок ваш. Просто слишком много навалилось на нее. Вот и выдала. Так бывает. Дети маленькие ведь тоже люди. И там, где взрослый справится – они пока не могут… Нежные еще… Слабенькие… Но мы это поправим. Все хорошо будет! Не бойся.

Настя смотрела, как свирепствует за окнами ветер, срывая последние листья с деревьев и хлеща по окнам ливнями, и вынуждена была согласиться. В такую погоду везти Вету в город было опасно.

На третьи сутки Настя задремала ненадолго, сидя на полу у кровати Веты, и увидела во сне сестру.

– Анюта…

– Настенка… – Аня улыбалась ласково, но покачала головой, не подпуская к себе сестру. – Не надо! Не подходи ко мне. Рано.

– Нельзя?

– Нет. Пока нельзя. Потом. Не скоро… А что моя ягодка? Как она?

– Плохо, Анечка… Скучает…

– Знаю. Береги ее! В обиду не давай! Не давай, слышишь?!

– Ань, ты чего? Не дам, конечно!

– Обещай мне!

– Все что угодно!

– Нет! Только это! Не дашь ее обидеть?

– Не дам…

Маленькие пальчики прошлись по щеке Насти, и она проснулась. Вскочила, невольно ища глазами сестру, и только потом сообразила, кто прогнал ее сон.

– Вета!

– Я долго спала…

– Очень, моя хорошая! – Настя тронула губами лоб девочки. – Слава Богу!

От облегчения у нее задрожали руки, но медлить было нельзя. Вета, мокрая, словно мышь, была в мгновение ока переодета и напоена свежесваренным бульоном. Лидия оборвала Настю, которая пыталась отвлечь девочку от грустных мыслей:

– Болтушка! Сгоняй-ка лучше за Алексеем! Пусть посмотрит ребенка.

Алексей Степанович не просто пришел, чтобы осмотреть Вету, а привел с собой младшую внучку. Шустрая, востроглазая Катерина быстро взяла в оборот тихую, скромную Вету.

– А ты что умеешь делать?

– Рисовать…

– Нарисуй мне котика! – скомандовала Катя. – Тетя Настя, дайте нам бумажку и карандашики!

– Сейчас!

Альбом и краски, купленные Лидией для внучки, оказались весьма кстати. И пусть пододеяльник пришлось отправить в стирку, а кот долго чихал, намывая усы лапой после того, как Катерина решила показать новой подружке на «натуре», какой длины они должны быть, – все это были мелочи в сравнении с тем, что пришлось пережить маленькому семейству.

Нарисованный кривобокий кот стал началом большой и нежной дружбы. Такие разные по натуре девчонки быстро нашли общий язык, и скоро уже Вета гоняла по поселку с ребятишками под защитой новой подружки.

Они вместе пошли в школу и сели за одну парту. Ссорились и мирились по двадцать раз на дню, но не могли и часа прожить друг без друга.

О том, что Валерии Сергеевны не стало, Вета узнала далеко не сразу. Настя, посоветовавшись с матерью, решила не тревожить девочку печальной новостью. Юрист, которого наняла Валерия, помог оформить бумаги и передал последние распоряжения, касающиеся Веты, и письмо, написанное Валерией для Насти.

Оно было зачитано до дыр, а потом уничтожено, дабы девочка случайно не нашла его ненароком.

«Анастасия! Я очень благодарна вам за то, что вы взяли на себя заботу о девочке, которая для меня дороже всего на свете! Берегите ее! Она – единственное, что осталось от моего сына.

И пусть его жизнь нельзя назвать примером для подражания, но он был все-таки не плохим человеком. По-своему добрым и заботливым, а Елизавету любил так, как никого и никогда. Даже меня, свою мать…

Я осталась вдовой очень рано. С мужем мы прожили всего четыре года вместе. И сын для меня был светом и единственным смыслом в этой жизни, пока не появилась Елизавета. Этот ребенок – лучшее, что вообще случилось со мной за долгое время. И я сделаю все, чтобы ее защитить! Простите, что я не оставляю ей приличного наследства. Но это уже не зависит от меня. Люди, которые решили, что мой сын не должен жить, будут искать девочку. И я могу только сделать так, чтобы они ее не нашли! Надеюсь, что у меня это получится с вашей помощью. При нашем последнем разговоре я поняла, что сделала правильный выбор, доверив ребенка именно вам.

Я прошу вас точно следовать указаниям, которые передаст вам мой юрист. Ему я доверяю полностью. Мой сын спас жизнь этому человеку. И за долгие годы я убедилась в том, что могу доверять ему. Он передаст вам также определенную сумму. Этого хватит на то, чтобы позаботиться о девочке. Вторая часть суммы будет ждать Елизавету по достижении ею совершеннолетия. Разумеется, это очень скромная часть того, что она могла бы получить, сложись все иначе, но это все, что я могу для нее сделать. Надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы эти деньги были потрачены с умом и на благо. Передайте Елизавете, что я ее очень люблю! Пусть у нее останется обо мне хорошая память. И пусть она не думает плохо о своем папе и бабушке. Я буду вам очень признательна за это. Валерия».

Вета так никогда и не узнала ни об этом письме, ни о том, что люди, которые искали ее, сами пали от рук тех, кто решил, что имеет больше прав на то, чтобы вершить чью-то судьбу.

Годы шли, времена менялись, а Вета жила в поселке с тетей и бабушкой, даже не догадываясь о том, что ее жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. У нее были фотографии родителей и бабушки, о которых она помнила лишь то, что ее когда-то любили эти люди. А рядом были те, кто готов был жизнь отдать за то, чтобы у нее все сложилось в жизни как можно лучше. Жаловаться на свою судьбу Вете и в голову не приходило.

Девчонки, окончив школу, отправились в город. Поступать.

Отвезла их туда Настя. Договорилась с квартирной хозяйкой, которая сдала комнату девушкам, и проследила, чтобы «дети» устроились на новом месте со всем возможным комфортом, а после выдала суровый наказ:

– Учиться! Не ругаться! Если что – звонить в любое время! Ясно?

Вета кивнула, а Катерина хмыкнула:

– Куда уж яснее! Тетя Настя, ты думаешь, что мы все еще маленькие?

– Не больно-то велики! – буркнула в ответ Настя, целуя девушек напоследок. – Помните только – делить вам нечего! Главное – дружбу не ломайте! Она вам еще пригодится.

Девчонки переглянулись и прыснули, удивляясь Настиным словам. А та оглянулась на пороге, вздохнула о своем и махнула рукой:

– До выходных! Чтобы были дома к обеду! Как штык!

– Есть! – шутливо козырнули в ответ девчонки и рассмеялись в голос.

Им казалось тогда, что впереди вся жизнь! Такая интересная, пока неизведанная, с новыми знакомствами и встречами. Но ни одной из них даже в голову прийти не могло, что эта самая жизнь разведет их по разным углам в мгновение ока, заставив враз повзрослеть, и испытает, казалось, нерушимую дружбу на прочность самым жестким образом.

– Вета, ну ты копуша! Опоздаем на автобус! – Катерина прыгала на одной ножке, пытаясь натянуть кроссовок. – Задаст нам тетя Настя!

– Не задаст! – Вета осторожно укладывала в сумку завернутый в сложенное в несколько слоев махровое полотенце подарок для Насти.

Хрустальную статуэтку балерины она увидела в витрине крошечного магазинчика с посудой еще за полгода до Настиных именин. Копила, откладывая понемножку из тех денег, что присылала ей Настя, а потом и вовсе устроилась подрабатывать в кафе неподалеку от дома, где они с Катей снимали комнату.

– Посудомойкой? – удивленно ахнула Катерина. – Получше ничего не могла найти?!

– А чем плоха такая работа, Катюша? Не хуже многих. К тому же, там график такой, что я могу и с учебой разобраться, и подзаработать немного. Куда лучше-то?

– Ну-ну! – Катя лишь пожала плечами в ответ на спокойную отповедь подруги. – Я бы ни за что не пошла тарелки мыть!

– Хорошо, что я – это не ты. Да, Кать? – обняла подругу Вета. – Я очень хочу Насте подарок сделать. Не так часто мы с бабушкой ее чем-то радовали. А она сама себе ничего покупать не хочет. Все для нас старается. Как бабушки не стало, она все грустит, грустит… Может, хоть так улыбнется?

– И зачем ей твоя балерина? Что она с ней делать будет?

– Не знаю. Просто у Насти таких красивых вещей никогда не было. А эта балерина… Она похожа на Настю. Такая же хрупкая, нежная, красивая…

– Лучше бы ты ей жениха подыскала хорошего! Уже все сроки вышли, а она одна да одна… Плохо одной, Веточка! Ей бы замуж… И детей рожать! А она все нас нянчит! Как деда не стало, а мои подались из поселка, так она и за мной присматривает не хуже матери. А может, и лучше…

Катя вздохнула и отвернулась, пряча от подруги свою печаль.

Ее родители после того, как не стало Алексея Степановича, будто с цепи сорвались. Пили напропалую, всем встречным и поперечным рассказывая о том, как тоскуют они по главе семейства, который держал их в ежовых рукавицах.

– А теперь и направить нас некому… – стенали они, напрочь забывая о том, что помимо Кати у них еще двое детей.

И пусть Катерина была младшенькой, а старшие дети давно уже обзавелись своими семьями, в родительской поддержке, которой они лишись с уходом деда, все они нуждались. Где с внуками посидеть, где по хозяйству помочь или посоветовать что.

Катины родители уехали из поселка, продав свой дом. Они бросили Катю на старших, не спрашивая, желают ли те такой ответственности.

За Катей и брат, и сестра, конечно, присматривали, но жила девочка у Насти, которая решила, что где один ребенок, там и двое. Катина родня возражать не стала. Помогали чем могли. И когда пришло время решать, куда пойдет учиться Катерина после школы, переговорили с Настей и сообща порешили – девчата поступать будут в один вуз. Так и надежнее, и спокойнее. Раз в две недели в город приезжал на старенькой своей «копейке» брат Катерины и привозил девчонкам «передачку». Несмотря на грошовую стипендию, девчата благодаря таким визитам не голодали. Иногда с оказией наведывалась в город и Настя, чтобы проверить – как и что. Но чаще все-таки Катя с Ветой ездили домой сами. Особенно по праздникам.

День рождения Насти для них был особой датой в календаре. Обе стремились как-то порадовать ту, что дарила им столько тепла и любви. Катя два дня толклась на тесной кухоньке, раздражая квартирную хозяйку, но сотворила свой фирменный «Наполеон», а потом вытащила свой кошелек и выдала Вете:

– Потопали за твоей балериной! Я же знаю, что у тебя не хватает. Вот! Я тоже поучаствую! Пусть у Насти будет что-то красивое, раз ты говоришь, что это нужно. Хотя я бы ей лучше пальто новое купила!

Вета, завизжав от радости, кинулась на шею подруге.

– Пусть будет! А пальто мы ей обязательно купим! Но в следующий раз, ладно?

Подарок произвел на Настю странное впечатление. Она осторожно приняла из рук племянницы статуэтку, покрутила ее, любуясь, как играет свет на хрустальных гранях, а потом разрыдалась.

– Спасибо…

Вета, так тонко чувствующая людей, которых любила, обняла тетку и украдкой показала язык Кате.

– А я говорила!

Девчонки провели в поселке все выходные. Помогли Насте привести в порядок сад, подготовив его к зиме, сходили в гости к Катюшиным родственникам и засобирались обратно в город.

– Веточка, как дела у тебя? Толком и не поговорили за выходные… – обняла напоследок племянницу Настя.

– Все хорошо! – почему-то покраснела Вета, но открывать тетке причину своего смущения не стала.

А причина была. Тихая, скромная Вета таила даже от Кати свой секрет. О том, что в ее жизнь пришла любовь, говорить она попросту боялась.

Со своим избранником Вета познакомилась в кафе, где работала. Приятель хозяина заведения, Денис, ища друга, заглянул как-то вечером на кухню и, увидев Вету, которая, напевая себе что-то под нос, намывала скопившуюся после банкета посуду, не стал терять время даром:

– Привет! А разве такие красивые девушки работают?

– А почему нет? – Вета ничуть не удивилась появлению парня на кухне.

Хозяин заведения, Олег, был довольно молод, общителен и имел массу друзей, которые то и дело приезжали в его кафе, чтобы пообщаться и провести время в приятной компании. Вету все это никак не касалось. Олег, имея жену и маленькую дочку, быстро разобрал, что за девушка возится у мойки на его кухне, и строго-настрого запретил своим приятелям даже близко подходить к ней.

– Замуж выдам! Хорошая девчонка. Таких уже почти не делают! Был бы не женат… Эх! Там же и красота, и доброта в одном флаконе! Это же уникум, мужики! Нет! Не трогать девчонку! Будете передо мной отвечать, как за мою собственную дочку!

Вете этот разговор передали официантки.

– Что ты краснеешь, глупенькая! Если Олег сказал – слово сдержит! Он хороший мужик. Правильный! Не обидит. Работай спокойно. Никто тебя не тронет. Даже не посмотрит косо!

– Почему?

– Олег район «держит».

– Как это?

– Ну не так, как раньше, конечно. Не бандит он. Но его уважают. Ты смотри, Ветка, вокруг него разные люди крутятся. Есть хорошие, а есть и не очень. Если что – лучше совета спроси. Раз он так к тебе относится – поможет. Можешь не сомневаться.

– Хорошо…

Может быть, если бы Вета прислушалась к тем, кто хотел ей добра, она сразу бы расспросила Олега о Денисе. Но любовь, как известно, бывает зла… И Вета, храня в тайне свое первое чувство, никому и ничего не сказала.

Денис приезжал вечерами, провожал ее до дома и даже попыток перейти ту грань, о которой Вета втайне даже мечтала, не предпринимал. Он не обнимал и не целовал Вету. Но говорил много и охотно слушал. А что еще девушке на первых порах надо? Конечно, Вета влюбилась…

Ей, неискушенной, застенчивой, не знающей почти ничего об отношениях мужчины и женщины, кроме прочитанного в книжках, льстило, что взрослый парень так бережно относится к ней. А уж когда Денис признался, что испытывает к ней что-то большее, чем просто влечение, и хочет серьезных отношений, вопросов у Веты почти не осталось. Ее любят! Вот оно счастье! Чего же еще?!

Однако Катя, которой Вета все-таки поведала о том, что происходит, похваставшись тоненьким золотым колечком, подаренным ей Денисом, восторгов подруги не разделила.

– Вета, а сколько вы знакомы?

– Уже три месяца!

– И всего-то? А что ты о нем знаешь? Кто он? Чем занимается? Кто его родители? Он тебя с ними уже познакомил?

– Катя, ну что ты в самом деле?! – расстроилась Вета. – Я тебе про любовь, а ты…

– И я про нее! Ветка, ты что, не понимаешь?! Ты же замуж за него собираешься! А ничегошеньки о нем не знаешь, получается?! И к Насте ты его не возила, чтобы познакомить…

– У него времени не было. Он обещал, что мы обязательно съездим, когда заявление подадим.

– А не поздно это? Не смущает тебя, что он с твоей родней знакомиться не желает? Одобрит это Настя?

Вета нахмурилась и задумалась.

В чем-то Катя была права. Они с Денисом говорили о чем угодно – о книгах, о кино, о том, как живет сама Вета и кто ее воспитывал. Но только не о Денисе и его жизни. О нем Вета знала настолько мало, что после вопроса Кати даже удивилась. Как же так?! О любимом, и так мало…

Впрочем, признаваться в своем промахе Вете не хотелось.

– Катюша, у нас вся жизнь впереди, чтобы узнать друг друга. Хочешь, я приглашу его в гости?

– Зачем?

– Познакомитесь. Может быть, тогда ты перестанешь волноваться?

– Хочу!

Знакомство было назначено на ближайшие выходные. Но Денис не пришел. Отговорился каким-то делами, и Катя насторожилась еще больше.

Что же не так с этим парнем? Почему он избегает знакомства с теми, кто для Веты ближе всего на этом свете? Она смотрела на подругу и понимала – что-то не так! Вета, всегда спокойная и рассудительная, совершенно переменилась и к Насте, и к Кате. Говорила она теперь лишь о Денисе, думала так же, как и он. И даже подав заявление в загс, не сообщила об этом Кате сразу. Сказала, будто между прочим, лишь неделю спустя. И если невнимание к себе Катя еще могла бы понять, то безразличие к Насте, которое демонстрировала Вета, отказываясь раз за разом от поездки домой, было, по меньшей мере, странным.

– Точно не поедешь? – Катя собирала сумку перед очередными выходными для поездки домой.

– Нет. Мы с Денисом договорились, что будем выбирать платье и все прочее для свадьбы.

– Вета! Ты Насте-то сказала, что замуж выходишь?! Я молчу уже о том, что Денис твой так и не удосужился к ней съездить, чтобы познакомиться!

Вета, которая примеряла новое платье, подаренное ей женихом, вдруг изменилась в лице:

– Тебе-то какое дело?! Что ты все лезешь ко мне?! Завидуешь? Так и скажи!

Глядя на Вету, Катя потеряла дар речи.

Кто эта девушка с сузившимися от гнева глазами и трясущимися руками?! Это точно не ее нежная подружка! Никогда она не видела, чтобы Вета так себя вела! Всегда ласковая, добрая, очень спокойная, сейчас она больше была похожа на саму Катю, у которой, по словам деда, чуть ни с младенчества на лбу было написано: «Не подходи! Опасно!»

– Вета, ты что? Это же я… – Катя чуть не плакала, глядя на сжатые в кулаки тонкие пальчики Веты.

– Вижу, что ты! Не ожидала я от тебя такого, Катя! Думала, что ты меня поддержишь! Порадуешься! А ты…

– А что я?! Вета! Я рада буду за тебя, если буду спокойна! А Денис твой…

– Ни слова больше! – выкрикнула Вета, прерывая подругу. – Прав был Денис! Нельзя никому о своем счастье рассказывать! Не хочу больше ничего слушать! Не можешь радоваться? Не надо! Не мешай, главное! Я с Настей сама разберусь! А ты… Ты… Не лезь!

Вета выскочила из комнаты, хлопнув дверью, а Катя разревелась уже в голос от обиды и непонимания.

Что она не так сделала?! Что сказала?! Разве не хотела она как лучше?! Что же тогда нашло на Вету? Куда пропала та, что столько лет была Кате сестрой?!

В поселок Катя не поехала. Осталась в городе и все выходные ждала подругу.

Но тщетно…

Денис приехал за вещами Веты только в понедельник.

– Ну, привет! Подруга… – усмехнулся он в лицо зареванной Кате, когда та открыла ему дверь. – Собери-ка Веткины вещички. Живенько! Она теперь будет у меня жить.

– Ты… – Катя, всегда бойкая, никогда и никого не боявшаяся, вдруг растеряла все слова. – Ты…

– Я, – Денис снова нагло усмехнулся. – Живенько, я сказал! Что непонятного?! Вета попросила.

Катя молча развернулась и ушла в комнату. Сумку с Ветиными вещами она отдала Денису молча, ни о чем не спрашивая.

О чем говорить, если и так все ясно?

Настю на свою свадьбу Вета не позвала. Катя узнала об этом не сразу. Она училась, подрабатывала и в поселке почти не бывала. С Ветой пересекалась, конечно, на занятиях, но та отказывалась общаться, и Катя решила не настаивать. Не хочет – не надо! Сама придет, когда нужда будет.

Но Вета не спешила. На ее пальчике появилось второе кольцо. На этот раз обручальное. А потом Катя заметила, что фигура подруги стала меняться.

Вета ждала ребенка…

Настя приехала в город сама.

– Катюша, что происходит?! Вета совсем пропала! Я устала ждать, когда она объявится! А тут мне новости сообщили! Это правда, что она замуж вышла?!

– Да, тетя Настя… – Катя не знала куда прятать глаза от стыда. – Простите меня… Я не знала, как вам сообщить об этом…

Настя хватанула воздух раз, другой и осела прямо на пол, перепугав Катю и квартирную хозяйку.

– Что ты стоишь?! – закричала та, суетясь возле Насти. – Скорую вызывай!

О том, что у Насти обширный инфаркт, Вета узнала лишь на следующий день. Потемневшая лицом Катя подошла к ней перед занятиями и сунула в руки листок с адресом клиники и номером палаты.

– Что это? – Вета покрутила в руках бумажку.

– Настя ждет тебя.

Катя вкратце объяснила Вете в чем дело.

– Но… Как же… – Вета растерянно оглянулась и вдруг кинулась бежать по коридору.

Догонять ее Катя не стала.

А после занятий, приехав в клинику, узнала, что Вета у Насти так и не появилась.

Это было очень странно. Катя отказывалась что-либо понимать. Ведь она видела, как отреагировала Вета на сообщение о том, что случилось с Настей. Вета, их Вета, просто не могла не приехать и не проведать ту, которую считала матерью.

Что-то было не так!

Олег оказался на месте, готовя кафе к очередному банкету, и Кате удалось с ним переговорить.

– Да не друг он мне. Так, приятель… Я еще удивился, когда он ко мне пришел и сообщил, что Вету замуж позвал.

– Что вы о нем знаете?

Олег замялся.

– Да как тебе сказать…

– Говорите как есть! Вета мне не просто подруга! Мы выросли вместе. А Настя мне мать заменила! И то, что сейчас происходит – это не нормально! Вету будто подменили! Она точно в беде! И пусть она не хочет, чтобы ей помогали, я ее даже спрашивать не буду! – горячилась Катя.

– Погоди-ка! – Олег тронул девушку за плечо, успокаивая. – Я сейчас!

Он отдал распоряжения официантам, вернулся с ключами от машины и скомандовал:

– Поехали!

– Куда? – Катя поспешила за ним к выходу.

– Разберемся, – коротко бросил Олег, усаживая девушку в машину.

Дом на окраине, куда он привез Катю, выглядел будто маленькая крепость. Высокий забор, глухие ворота. Но на звонок Олега они распахнулись, и Катя чуть не ахнула, увидев дом. Неужели ее подруга теперь живет здесь?!

– Олег! Друг дорогой! Какими судьбами?! – высокий седовласый мужчина поспешил навстречу гостям.

– Здравствуй, Александр! – нехотя протянул руку Олег. – Сын твой дома?

– Ну зачем ты так официально? Александр… Саша я для тебя, дорогой! – как-то криво улыбнулся хозяин дома. – Дениса нет. Носится где-то. А что ты хотел?

– Да родственница ваша в больницу попала. Вот хотел попросить, чтобы он молодую жену отвез с матерью повидаться.

– С матерью? – тут же сбежала с лица Александра улыбка. – Нет у Лизаветы матери. Тетка какая-то есть. Это знаю. А родителей ее давно в живых нет.

– Откуда информация?

– Обижаешь! Я с ее бабкой столько лет дружбу водил! Валерка была крутая тетка! Полгорода в ежовых рукавицах в девяностые держала. Да не удержала…

Ухмылка Александра сказала Кате если и не обо всем, то о многом.

– Где Вета?

– А это что за пигалица? – погрозил Кате пальцем Александр. – Ты, Олег, знаешь, что я тебя очень уважаю. Но в мой дом кого попало водить не надо. Хорошо? Не люблю я этого!

Катя его слушать не стала. Рванула вверх по ступенькам веранды, громко зовя Вету и не обращая внимания на то, что творится у нее за спиной.

Проскочив прихожую и просторную гостиную, она ворвалась в первую попавшуюся комнату и ахнула, увидев там подругу.

Вета сидела в кресле, свернувшись калачиком и пряча лицо. Темная лужа, которая растекалась под нею по светлой обивке кресла, была настолько жуткой, что Катя, не задумываясь, кинулась к подруге.

– Веточка! Я сейчас! Скорую… Я сейчас!

– Какую еще скорую?! Ты мне тут командовать будешь?!

Кулак Александра отбросил Катю к стене. Она приложилась головой, но сознания не потеряла. А потому увидела, как хозяин дома замахнулся на Вету раз, другой…

То, что произошло дальше, Катя потом вспомнить так и не смогла…

Тяжелая ваза, подвернувшаяся ей под руку, короткий, жалобный вскрик Веты, грохот отшвырнутого в сторону Олегом журнального столика и падение Александра – все слилось, спрессовалось в какой-то миг страха и протеста.

Но Кате было наплевать на то, что кто-то кричит рядом и какие-то люди пытаются схватить ее. У нее перед глазами было только одно – лицо Веты. Оно не было больше нежным и светлым. Оно было настолько страшным, что Катя, потянувшись было чтобы коснуться заплывшего глаза подруги и сломанного носа, развернулась и принялась снова искать глазами что-то тяжелое.

Остановил ее Олег. Скрутил, обнимая так крепко, что Катя не смогла вырваться, как ни старалась, и заорал на людей, которые непонятно откуда набились вдруг в комнату.

– Что встали?! Скорую! Живо!

Александра спасти не удалось…

Денис, узнав о том, что произошло с отцом, подался в бега. Ему не было дела до той, кого он называл своей женой по приказу отца. Вета развелась с ним в одностороннем порядке. Помог юрист, которого наняла Настя. Она, едва встав на ноги, развила такую бурную деятельность, что даже Олег диву давался.

– Откуда у вас контакты Петра Васильевича?! Как он согласился вести дело Кати? – удивлялся он, мотаясь с Настей по городу и улаживая то, что было сотворено человеческой глупостью и подлостью.

– Мы старые знакомцы, – вздыхала в ответ Настя. – Петр когда-то помогал мне документы на Вету оформлять. Он дружил с ее отцом и бабушкой. Та думала, что если сменить ребенку фамилию и дату рождения, то найти девочку будет непросто. Ошибалась… Те, кто хотел – нашли… И сотворили то, что хотели… Слава Богу, что жива осталась! Одного только понять не могу! Зачем она им понадобилась?! Денег бабушка Вете почти не оставила. То, что есть, давно в пшик превратилось. На это даже приличной квартиры нынче не купишь. А все остальное Валерия по доброй воле тогда отдала тем, кто требовал ее богатство. Это я точно знаю. Она сама мне об этом сказала.

– Забываете, Анастасия Павловна, еще об одном мотиве, который толкает людей на крайности.

– Каком же?

– Месть. Крепко насолила в свое время Валерия Сергеевна Александру. Он, благодаря переделу, в котором она участвовала, потерял тогда почти все. Сел. Вышел. Снова встал на ноги, но уже как бизнесмен. Многие тогда в полете переобулись и начали по-другому вести дела… Валерию достать не смог. Ее не стало еще до того, как он с зоны вернулся. А про девочку, видите, он не забыл… Нашел-таки ее…

– Я с Ветой говорила. Она мне сказала, что Денис угрожал ей… Говорил, что уничтожит и Катю, и меня, если она не будет делать то, что ей велят… Бедная моя девочка… Сколько ей вынести пришлось…

– Я тоже виноват… Если бы взял себе за труд вникнуть в ситуацию, то всего бы этого не случилось!

– Ну что вы, Олег! Вы и так помогли! Катя благодаря вам на свободе!

– Я тут ни при чем! Вы же сами с Петром Васильевичем договаривались.

– Договаривалась! Он же ни копейки с меня не взял! А кто нынче бесплатно работает?!

– Опять вы кое о чем забываете, Анастасия Павловна! – улыбался Олег. – Не все на этом свете деньгами измеряется! Человеческие отношения – штука понадежнее денег! И Катя ваша этому пример! Я до сих пор гадаю, вот, если бы она знала, что за человек этот Александр, кинулась бы она на выручку Вете?

– Даже не сомневаюсь! – смахивала слезы Настя. – Господи, только бы обошлось все! Ведь не за себя вступилась девочка моя…

Молитва Настина была услышана. Петр Васильевич сделал все, чтобы Катя отделалась легким испугом за то, что совершила. Любой другой получил бы срок, но этот пожилой, удивительно немногословный человек поднял все свои связи и использовал все оставшееся влияние, чтобы действия Кати были расценены как самооборона. Олег подтвердил, что Александр первым нанес удар девушке, и это было принято судом во внимание. Как и то, в каком состоянии увезли Вету из особняка мужа в тот день…

В себя она пришла не скоро… Настя не отходила от племянницы ни на минуту, боясь оставлять Вету одну и оплакивая вместе с ней потерю ребенка.

Но время врачует даже почти потерянные души…

И спустя некоторое время Вета снова смогла улыбнуться солнцу и обнять Катю почти так же, как и раньше. А еще полгода спустя Настя продала свой дом и перебралась с девчатами поближе к морю.

На деньги, оставленные бабушкой Вете, и те, что выручила Настя от продажи своего жилища, они купят небольшой домик и откроют киоск с сувенирами. Бойкая Катерина так быстро наладит в нем торговлю, что скоро по побережью появятся еще несколько небольших магазинчиков.

А Вета займется работой мастерской, где будут клеить из ракушек смешных котов и кораблики, а потом раскрашивать их так, как велит ласковая, тихая хозяйка…

Однажды, подменяя простывшую Катю в магазине, Настя продаст один из корабликов с выкрашенными в алый цвет парусами серьезному задумчивому мужчине, державшему за руку маленькую курносую девочку. Он заплатит за кораблик, а потом будет заходить в магазин каждый день на протяжении недели. И уже перед самым отъездом все-таки робко тронет Настю за руку и спросит, чуть заикаясь, не согласится ли она после работы составить компанию ему и его дочери.

Настя ответит отказом и даже успеет забыть о странном незнакомце, но тот вернется через какое-то время и попросит о встрече еще раз, на этот раз сразу сообщив о том, что он вдовец, а ребенок – это единственное, что у него осталось после ухода жены.

– Но теперь у меня есть еще вы… – тихо скажет он Насте. – И, если даже вы мне откажете, я буду приезжать в этот город так часто, как только смогу, чтобы просто видеть вас.

– Простите… – Настя все-таки задаст вопрос, который будет мучить ее. – Я похожа на вашу жену?

– Нет. Вы совершенно на нее не похожи, – удивится незнакомец. – Почему вы спрашиваете?

– Неважно. Куда мы пойдем? – решится Настя.

И у нее появится еще девочка… А потом, немного позже, еще одна…

И пусть в роддоме кто-то будет крутить у виска и называть Настю «старородящей», ей не будет до этого никакого дела. Она возьмет на руки свою дочку и счастливее этой прекрасной женщины не будет на свете никого…

Вета тоже встретит свою судьбу.

Выдавая замуж Катерину, она познакомится на ее свадьбе со своим будущим мужем. И пусть на то, чтобы поверить снова в истину, что есть любовь на этом свете, Вете понадобится не год и даже не два, ее избранник окажется достаточно терпеливым, чтобы дождаться ту, которая так сильно будет бояться снова стать счастливой…

Катя станет крестной для Ветиной дочки. И держа ее на руках, голосящую после крестин громко и задорно на весь храм, она рассмеется в голос:

– Веточка, я же тебе говорила? Радость не может быть тихой! Не надо ее прятать от тех, кто тебя любит! – Катя поцелует свою крестницу. – Кричи громче, моя маленькая! Пусть твоя мама услышит, что счастье на свете есть!

– Нет, ну ты, Лизка, совсем глупая! Вот ей-Богу! И это не только я тебе скажу! А любой, кто узнает о том, как ты обиду свою проглотила! Как так можно?! У нее жениха увели, а она его новой невесте платье шьет! Совсем уже?! Никакой гордости у тебя нет! – Алена швырнула катушку с нитками, которую крутила в руках, в угол бывшей своей детской, где Елизавета обустроила мастерскую. – Что мама бы сказала?!

– Мама? – Лиза перекусила нитку, расправив рукав, который доводила до ума, и улыбнулась. – Мама сказала бы, что я все делаю правильно.

– Ой, врешь! Ничего подобного мама бы тебе не сказала! Она никогда не позволила бы так с собой обращаться!

Лиза оставила в покое капризное легкое кружево и посмотрела на сестру.

– Аленка, чего ты хочешь от меня? Чтобы я металась по поселку и выдирала себе остатки волос, голося о том, как несправедлива жизнь и какой подлец Лешка, что меня бросил?! Так он и не бросал. Ничего толком между нами не было. И ты об этом знаешь.

– Ты не понимаешь, что ли?! Все смеются, Лиза! Над тобой смеются!

– Да и пусть смеются! Смех жизнь продлевает. Не слыхала об этом? – Елизавета потянулась и придвинула ближе коробочку с бисером. – Помогай давай! А то не управлюсь до завтра.

– Да чтобы я тебе помогала разлучнице платье расшивать?! Не бывать этому! – Алена выхватила из рук Лизы коробочку, и бисер разлетелся искристым дождем по всей комнате.

– Ох, Алена… И зачем ты это сделала? – Лиза вздохнула и отложила платье.

Она опустилась на колени и принялась собирать бисер, не замечая, как почти таким же хрусталем блестят слезы ее, катившиеся по щекам.

– Лиза, прости! – Алена кинулась к сестре. – Брось это все! Скажи, что заболела или уезжаешь!

– Да? – злость вдруг прорезалась в голосе Лизы. – И позволить всем меня жалеть? Мне же придется вернуться, Алена! Неужели ты не понимаешь? Вернуться и жить с этим дальше! Ходить по поселку и слышать шепот у себя за спиной. Да что там шепот! Вслух, не стесняясь скажут, что я лучшей подруге позавидовала! И правы будут! Это же Лика! Неужели ты не понимаешь?!

Алена задохнулась от жалости к сестре, но заставила себя промолчать. Что тут скажешь? Права ведь!

Анжелику все в поселке любили. Называли куколкой, любуясь ладной фигуркой и всегда приветливым личиком, а потом суеверно плевали через плечо, когда она проходила мимо. Чтобы не сглазить…

– Родит же земля наша такую красоту! – не раз слышала Алена, когда вздыхали соседки вслед Анжелике. – То-то мамка бы ее порадовалась! Жаль, что так и не увидела дочку… Ох, судьба горькая! Почему так бывает – одним все, а другим ничегошеньки? Разве виновато дите, что без матери расти пришлось? Только и осталось от матери на память, что имя… Сколько носила, столько рассказывала всем, что дочку ждет и назовет ее Анжеликой. Имя красивое, мол… Светлое…

Жалели в поселке Лику… И потому, что мама ее не перенесла роды, и потому, что расти пришлось девочке с мачехой, которая словно явилась из недоброй сказки. Отцу Анжелики не было дела до того, что творится в доме в его отсутствие. Он видел лишь одну сторону медали. Дочь всегда была чистенькой, сытой и… очень тихой и послушной. А уж как там мачеха, которую он привел в дом всего через месяц после рождения Лики, добивалась этого – его мало волновало. Свою первую жену он по-своему любил, но, потеряв ее, к дочери относился прохладно, в глубине души виня ее в том, что случилось.

Однако то, чего не хотел видеть отец Анжелики, было не скрыть от соседей. Они, помня маму девочки, которая жила с открытой душой и всегда готова была прийти на помощь, как могли защищали ребенка.

– Ты, Наташка, не смей мордовать девчонку-то! Не спустим! Увижу еще хоть раз, как ты на нее кричишь, пока отца дома нет – получишь! – грозила Наталье, мачехе Лики, ближайшая соседка – тетя Вера. – Ты что это за моду взяла?! Своих детей нет, так можно на чужой измываться?! Не будет этого! То, что сиротой дите при живом отце бродит, так это дело поправимое. Вызову участкового, да и отберу у вас девчонку, коль не нужна!

– Что-то вы, тетя Вера, разошлись не по делу! – торопилась отделаться от назойливой соседки Наталья. – Никто вашу Лику не обижает! Капризничает она. А мне что прикажете делать?! Сами же сказали, что отцу до нее дела нет. А совсем без управы останется, тогда что вы мне скажете?! Что не воспитывала ее? Не доглядела?

– Ты мне воду не мути! Воспитывать-то по-разному можно! Ежели тебя родители так правили, что ты без крика ничего не понимаешь, так это твои проблемы. Я тебя предупредила! Анжелику обижать не дам! А дальше уж сама думай, как тебе с ней – кнутом или пряником. Все поняла?!

– Все!

Поняла Наталья только одно. Что нельзя ребенка наказывать так, чтобы видели и слышали другие. И с тех пор жизнь Лики превратилась в сущий ад. На людях Наталья улыбалась падчерице, а что творилось дома, знала только Анжелика. Но молчала. Кому ей было жаловаться? С маминой стороны родственников у нее не было, а с отцовской… Бабушка жила далеко и ей не было дела до Лики, так как родными и близкими она считала внуков от двух своих дочерей. Так и говорила:

– Эти мне родные. Я их на руки приняла и вырастила. А ту я знать не знаю. Может, она и вовсе не от сына! Кто их там разберет?

Впервые о том, что происходит у нее дома, Анжелика рассказала подружке, когда стала первоклассницей. С Елизаветой их посадили за одну парту, и та просто спросила у своей соседки:

– Почему у тебя синяк на руке? Ударилась?

И что-то дрогнуло в душе у тихой Лики. Все, что скопилось за то время, пока Наталья занималась ее воспитанием, выплеснулось в сдавленный, едва слышный шепот:

– Нет… Это Наталья Николаевна сделала…

Мачеху Анжелика называла только по имени-отчеству. И не потому, что сама так хотела. Наталья просто запрещала падчерице обращаться к ней по-другому.

– Я тебе не мать! И никогда ею не буду! Нечего!

Отец Лики как-то спросил, почему девочка обращается к Наталье так официально, на что получил ответ:

– Так надо! Чтобы не разбаловалась окончательно. Хочешь, чтобы по-семейному все было? Воспитывай! А если ты мне ее доверил, то и не задавай лишних вопросов! Свои дети меня будут матерью звать. А твоя – пусть уж по имени-отчеству кличет. Так лучше будет.

Спорить с женой отец Анжелики не стал. Скандалов он не выносил.

– У меня в доме должно быть тихо!

Это требование отца Лика усвоила чуть ли не с рождения и предпочитала не спорить ни с ним, ни с мачехой.

И только с Лизой Анжелика смогла говорить просто и без утайки. А все потому, что знала – подруга ее не предаст. Не расскажет матери о том, что слышала, не ляпнет при одноклассниках чего не надо. Выслушает, поддержит, пожалеет. Жалости к себе Лика не терпела ни от кого, но Лиза смогла найти именно те слова, которые тронули изголодавшееся по любви детское сердечко.

– Если тебя никто не любит, то можно мне? Давай ты будешь моей сестренкой? Как Аленка? Мама говорит, что чем больше у тебя родных и близких людей, тем лучше. А ты мне нравишься. Можно, я тебя жалеть буду?

Что могла ответить на эти бесхитростные, но такие нужные ей слова Лика? Только одно.

– Можно…

Лика и Лиза. У них даже имена были созвучны и похожи.

И через какое-то время их и в школе, и в поселке стали считать чуть ли не одним целым.

– О! Варькины девчонки побежали. Куда это они?

– Да на танцы! Варвара Наталью уговорила Лику отдать в ансамбль. Теперь девонька с Лизкой вместе пляшет. Повеселела даже. Да и Вера говорит, что тише у Лики в доме стало.

– Это все потому, что Лика теперь у Варвары почти живет. Домой только ночевать уходит, да и то не всегда.

– Да уж! Хорошо Наташка пристроилась. Дитя спихнула на чужих людей, а сама живет припеваючи.

– Ты бы потише об этом говорила! Не ровен час, услышит еще! Опять за девчонку возьмется! Мало дите от нее натерпелось? Все знали, а сделать ничего не могли! Пусть уж лучше Лика у Варвары живет. Там ей хотя бы рады. Да и Варя девчонку приняла как свою. Вот где сердце! И своим мать – лучше не бывает! И чужую любит, будто сама ее родила. Ни куска не жалеет, ни ласки.

– А так и должно быть! Женщина она? Или черт в юбке? Как можно дитя не любить? Пусть бы и чужого? А уж такую, как Лика… Вот поди ж ты! Росла, как былинка в поле – никому не в радость, а все ж ласковая да приветливая получилась. И поздоровается всегда, и поможет, ежели что нужно. Других-то ребят не допросишься! А эта – всегда пожалуйста! Вера на нее не нарадуется! Первая помощница ей! И в магазин сбегает, и полы вымоет. Сдала Верочка совсем. Как сына проводила в город, так и затосковала. Только Лика ей и в радость.

Изменилось все, когда Лика с Лизой перешли в восьмой класс.

Наталья, неожиданно для всех, родила сына. Дался он ей, долгожданный, вымоленный, очень непросто. Здоровье Натальи пошатнулось, и из роддома маленького Славика забирали отец и Лика.

– Мамку твою подлечат, и она вернется к нам! – осторожно приподняв уголок нарядного конверта, приговаривал отец Лики. – А пока у тебя папка есть и сестренка. Придумаем что-нибудь!

Придумывать пришлось Лике. Отец, отговорившись какими-то важными делами на работе, уже пару дней спустя уехал из дома.

Но Анжелика не испугалась ответственности. Благодаря Варваре, которая не запрещала помогать ей с младшим сыном, Анжелика знала, как обращаться с младенцами. Да и та, что заменила ей маму, в стороне не осталась.

– Не бойся, Лика! Если что – зови! Помогу! – Варвара пеленала горластого Славика. – Ух, какой звонкий у тебя братишка!

– Это плохо?

– Хорошо! Пусть легкие разрабатывает! А отец-то где?

– На работу уехал. Сказал, что будет к концу недели, если все уладит.

– Ясно. А школа как же?

– Я с классной договорилась. Мне задания дадут, а я потом учителям все отвечу, что спросят. Да и каникулы скоро. Мне Лиза обещала с уроками помочь.

– Вот и хорошо! Тогда давай так сделаем – я сейчас домой, а Лиза из школы вернется – пришлю ее к тебе. С готовкой не возись. Все равно не успеешь ничего с этим карапузом. Я приготовлю, а Лиза все принесет. Поняла?

– Спасибо! – Лика брала на руки братишку и улыбалась Варваре. – Я совсем как взрослая, правда?

– Правда… – обняла ее Варвара. – Жаль только, что так рано тебе повзрослеть пришлось, девочка моя…

Наталья вернулась домой, когда Славику исполнилось три месяца. Отобрала у Лики сына, придирчиво осмотрев у него каждую складочку, и с облегчением выдохнула:

– Ну, слава Богу!

Поблагодарить Лику ей даже в голову не пришло. Но с этого дня в их отношениях что-то неуловимо изменилось. Наталья, видя, как Лика любит Славика, невольно смягчилась сердцем и стала куда более терпимо относиться к падчерице.

Окончив школу, девчонки уехали учиться в город. В родной поселок они наведывались лишь по выходным, да и то не всегда. Наталья не стала спорить с Варварой, когда та предложила снять девчатам квартиру в городе.

– Пусть лучше так, чем в общаге жить. Там ни учебы, ни покоя. Я хорошую квартирную хозяйку нашла. Если что – присмотрит за девчатами.

– Что ж, думаю, ты права. Хорошо. Денег отец даст. Я с ним поговорю. Да и чем можем – поможем. Пусть учится.

И всякий раз, когда Лика приезжала из города, Наталья убеждалась в том, что поступает правильно, поддерживая падчерицу, когда смотрела, как Славик летит к сестре, раскинув ручонки. Она знала – случись что, Лика брата не бросит. На отца мальчика надежда была слабая. Они с Натальей почти не жили вместе. Она давно знала, что у отца Лики есть еще одна семья в соседнем поселке. И по странной прихоти судьбы, напрочь забыв о своих детях, отец Лики и Славика с радостью взял на себя воспитание двух сыновей своей любовницы. Наталья терпела этот расклад только ради сына. Понимала, что одна его не поднимет. Работать в полную силу после того, как появился на свет Славик, она уже не могла.

Девчонки вернулись из города, как только получили дипломы об окончании колледжа.

Лика и не планировала учиться дальше. Отец к тому времени совершенно перестал помогать ей деньгами, заявив, что она уже совершеннолетняя, а значит, должна научиться справляться со своей жизнью сама. Спорить с ним Анжелика не стала, хотя к тому времени уже почти год подрабатывала вечерами в кафе и не только обеспечивала себя, но и умудрялась помогать мачехе, которая болела. Отцу о том, что присланное им тут же пересылается в поселок, она тоже не говорила.

А вот у Лизы ситуация была куда сложнее. Накануне защиты диплома она потеряла маму…

Варвара никогда не жаловалась на здоровье. Подумаешь, недомогание. С кем не бывает. А потому грозные симптомы она проморгала, и когда спохватилась, было уже поздно… Дочерям и мужу она говорить ничего не стала. Не хотела расстраивать. Открылась только тогда, когда от боли уже не могла спать по ночам. И даже тогда приказала родным не тревожить Лизу.

– Пусть доучится! Чем она тут поможет? Плакать только будет без конца. Ни к чему это!

О том, что с мамой неладно, Лиза узнала позже всех. Но все-таки успела и попрощаться, и подержать ее за руку перед уходом, шепотом рассказывая маме о том, как начал ухаживать за ней Лешка и как ждет она каждой встречи, хотя пока еще он ничего не обещал, да и не известно, пообещает ли когда-нибудь.

– Все у тебя будет, доченька! И любовь, и радость, и дом – полная чаша! Ты только строй его с любовью. Вот как мы с отцом. Ругаться да спорить – дело не хитрое. А ты попробуй иначе! Вот где задачка!

– А как надо, мам?

– Слушать учись. Этому научишься – все прочее легче пойдет. Любить, доченька, это не о себе беспокоиться, а о том, кто рядом. Услышишь, как он тебя зовет и о чем просит – сладите. Наука вроде и не сложная, а все ж таки времени да желания требует. Не все ее усваивают. А потом жалуются, что жизнь семейная не складывается. Конечно, это в обе стороны работать должно. И если ты поймешь, что он тебя слушать не желает – ищи причину. Не найдешь – думай. А по пути ли вам? Но это на самый крайний случай. Разбежаться всегда успеете. А вот сохранить то, что в начале было – это сложно. Не бывает конфет да букетов годами. Этот период короткий обычно. Ну так и насладись им в полной мере. Не спеши! Потом все изменится. Но если ты будешь помнить, что хорошего между вами в это время было – это тебе здорово поможет. Не потеряй первую любовь, когда она к тебе придет. Сумеешь сохранить – она тебе потом ой как поможет.

– А как понять, любовь это или что другое, мам? Как узнать ее?

– Это просто, доченька. Любовь своего не ищет. Это главная ее тайна. Разгадаешь ее, и будет тебе счастье…

Варвары не стало ранним утром. Лиза, которая всю ночь просидела рядом, закрыла глаза лишь на минутку, а проснулась от того, что услышала мамин голос:

– Люблю тебя, доченька! Люблю…

Рядом был отец, сестра с братом, но Лиза рыдала на плече у Лики. Та, понимая, насколько плохо подруге, бросила все и приехала, чтобы помочь.

А еще через полгода помогать пришлось уже Анжелике. Наталью хватил инсульт, через какое-то время второй, и от него она уже не оправилась. Маленький Славик остался на попечении сестры. Отец его забирать отказался.

– Пусть с тобой живет. Я вам дом отпишу и помогать стану. Ты же не хочешь, чтобы брат с мачехой рос?

Вопрос ответа не требовал. Лике даже в страшном сне не приснилось бы пожелать брату такой же судьбы, какая досталась ей самой. С Натальей она не ссорилась в последние годы и даже родней ее считать стала благодаря брату, но очень хорошо понимала, что будет с мальчиком, если он попадет в новую семью отца. Его там никто не ждал.

С Алексеем же Лика встречаться и не думала. Ей вообще было не до парней. Славик рос упрямым, своевольным ребенком, но отчаянно скучал по маме и не хотел никого видеть рядом с сестрой. Исключение сделал лишь для соседа – Алексея. Тот помогал Лике иногда по хозяйству и все чаще стал появляться в ее доме, когда понял, что его там ждут и всегда рады видеть.

О том, что Алексей с Лизой пробовали встречаться, Лика не знала. Подруга ей не рассказывала, решив, что отношения между ней и Алексеем не настолько серьезны, чтобы поднимать эту тему. Решила, что доверит подруге свой секрет, когда будет о чем рассказать. А когда Алексей вдруг забыл дорогу к ее калитке, не сразу поняла, что случилось. Ждала, что он придет, объяснит, почему решил не продолжать начатое, но так и не дождалась.

Вместо него к Лизе пришла Анжелика…

– Лиза, мне так страшно…

– Чего же ты боишься?

– Мне кажется, что я люблю его…

– И что же тут страшного?!

– А Славик? А ты?

– А что я? – Лиза, глядя, как прячет счастливые глаза подруга, только покачала головой. – Если ты будешь счастлива, неужели думаешь, что я буду против?! Лика, ты с ума сошла?! Мы же не чужие!

Ночь давно уже накрыла поселок тишиной, а на крылечке дома Лизы все сидели в обнимку две тоненькие, словно тающие в темноте фигурки. Им не нужны были разговоры для того, чтобы понять, что творится на сердце друг у друга.

Платье для Лики Елизавета успела закончить вовремя. Алена, больше не споря с сестрой, помогла ей расшить бисером кружевные вставки на юбке и украсить заколки для фаты.

– Лиза, а ты не пожалеешь?

– Нет! Нельзя жалеть счастья для другого. Тогда не пожалеет его судьба и для тебя.

– Ничего себе ты завернула! Сама придумала?

– Нет. Мама подсказала… – Лиза, обняв сестру, полюбовалась на свою работу. – Знаешь, а все к лучшему. Если Лешка так легко от меня отказался, значит, настоящего чувства там и не было. А зачем мне семья без любви? Нетушки! Я своего дождусь. А за Лику порадуюсь! Так правильно, Аленушка! Это и мама бы одобрила. А она все-все про любовь да про счастье знала…

Судьба прислушается к словам Лизы, усмехнется, уловив в них нотку горечи, и покачает головой:

– Всему свое время, девочка! Всему свое время…

А потом скрутит в тонких пальцах нити Лизы, Алексея и Лики еще раз, завязав сложный узелок, и, полюбовавшись на него, удовлетворенно кивнет:

– Вот теперь все правильно!

На свадьбу друга приедет приятель Алексея. И увидев Лизу, уже не отойдет от нее в тот вечер. А еще через полгода позовет ее замуж, приняв все условия, которые выдвинет ему невеста.

– Не могу я отца и младших бросить! Как они тут без меня?

– А зачем без тебя? – обнимет Лизу будущий муж. – Меня-то примете?

А еще через год Елизавета возьмет на руки первенца подруги и станет ему крестной матерью. А после и сама доверит Лике первую свою дочку.

– Лучшей крестной я для нее не пожелаю.

И слушая, как поют певчие в храме и возмущенно голосит на руках у крестной ее дочь, Лизе покажется вдруг, что им вторит такой знакомый, любимый голос.

– Да, мамочка! Да… Слышу! И все помню! Спасибо тебе…

– Дашка! Догоняй! – Сережка осалил Дашу и помчался прочь, не заметив, что подружка вовсе не хочет играть.

Ей было не до того. Даша, замерев посреди детской площадки, смотрела, как по ступенькам подъезда, в котором она жила, медленно спускаются родители.

– Мама!

На крик Даши обернулись все, кто гулял на площадке, а в окнах показались те, кто проводил субботний день дома.

– Ольга рожать поехала, что ли? Дашка! Что ты орешь?! Скоро в няньки! Гуляй, пока время есть!

Но Даша никого не слушала. Она кинулась было вслед за мамой, которую усаживали в белую машину с красным крестом на боку, однако соседка, тетя Надя, ухватила ее за подол коротковатого уже сарафанчика.

– Стой! Куда ты понеслась! Без тебя разберутся! А ты сегодня у нас побудешь! – Надежда прижала к себе плачущую девочку. – Что ж ты рыдаешь, глупенькая? Вернется мамка твоя! Да не одна, а с лялькой! Радоваться надо!

Даша, все еще всхлипывая, обняла за шею добрейшую тетю Надю и прижалась к ней, гоня от себя тревогу.

Если взрослые говорят, то им надо верить… Так все говорили… И родители, и бабушка…

Но Даша в этом все-таки сомневалась, потому что знала – не всегда слова взрослых – это непреложная истина! Вон дядя Славик, муж тети Нади, сколько раз зарекался, что пить не будет! А все равно с получки всегда с бутылкой. И хоть кол ему на голове теши, как говорит сама тетя Надя. Жалеет его. Говорит, что мальчишке без отца расти нельзя и потому она будет терпеть.

А Сережке от этого ни жарко, ни холодно. Он отца трезвым видел всего пару раз, да и то ничего от этого хорошего не получил. Дядя Славик его ни в цирк не сводил, ни в зоопарк. Не до того ему было. Он сердился и лупил тетю Надю. А та потом замазывала синяк под глазом кремом «Балет» и ходила, опустив голову от стыда.

Дяде Славику стыдно не было. А ей, почему-то, было.

Даша тетю Надю жалела. Потому, что та была добрая и любила не только своего Сережку, но и вообще всех детей. Всегда конфетами угощала и за Дашкой присматривала, когда мама на смене была, а папа в командировке.

В такие дни даже дядя Славик вел себя «прилично». Не пил, а сидел тихонько на кухне, пока Даша с Сережкой бесились в комнате. Прыгали на стареньком скрипучем диване, играли в догонялки с котом Васькой или просто горланили песни, получая в награду аплодисменты от тети Нади. Она и сама умела хорошо петь, но делать это почему-то не любила. Даша как-то спросила у нее, почему она не поет, если так здорово получается, а тетя Надя ей ответила:

– Душа молчит, Дашенька. А если у души голоса нет, то и песня не получится.

– А когда душа у людей поет?

– Когда хорошо все. Когда родные здоровы и счастливы. Когда жизнь радует. Или когда грустно очень. Тогда тоже душа на волю просится.

– А вам не грустно и не весело?

– Права ты, Дашутка. Мне никак… Вроде и радуюсь тому, что Сережка рядом, муж опять же есть, мама здорова… А все равно петь не хочется… Несчастливая я… Поэтому, наверное…

– А когда люди счастливы?

– Когда любовь знают.

– То есть если меня мама с папой любят, а я их люблю, то я счастливая?

– Еще какая! Чем больше людей тебя любят, тем больше счастья!

– Тетя Надя, а я вас люблю!

– Знаю, Дашутка! Спасибо тебе! Знаешь… А давай-ка мы все-таки споем с тобой.

– Правда?

– Да. Что-то захотелось…

И Даша с удовольствием подтягивала вслед за тетей Надей «По Дону гуляет…» или «Светит незнакомая звезда…» Эти песни соседка любила и умела исполнять так, что даже дядя Славик пускал слезу.

– Надюшка… Звездочка ты моя…

Даше в такие моменты хотелось его стукнуть. И посильнее! Сам обижает, а потом звездочкой называет?! Куда такое?!

Но тетя Надя останавливала ее взглядом.

– Не надо, маленькая моя… Ни к чему. И в нем есть что-то светлое. Жаль, что показывает он это не часто…

Насчет света в дяде Славике, о котором говорила тетя Надя, Даша сильно сомневалась. Как может человек любить бутылку больше, чем своих близких? Она слышала, как мама как-то спросила у тети Нади:

– Надюшка, что ты не разведешься с этим иродом?! Сколько терпеть можно?! Молодая да красивая! Даже пацан готовый, и тот есть! Найдешь себе получше!

– Я-то найду, – соглашалась тетя Надя. – А его куда девать? Ты же знаешь, что он гол как сокол! И ни родни у него, ни кола ни двора! Куда он пойдет? Где голову преклонит?

– Терпеть, конечно, лучше!

– Нет. Не лучше. Но он мне не чужой. Отец сыну моему. Да и люблю я его. Пусть и по-своему. Я же помню, каким он был! Как ухаживал за мной, как на руках таскал, когда я Сережку носила. Я до туалета дойти не могла, так штормило! А он и тазик подставит, и обмоет меня потом, и сухарик выдаст, чтобы полегче стало. Мог, когда хотел…

– А сейчас почему не хочет?

– Не знаю… Распоясался совсем. Нить потерял. А я тоже хороша! Нет бы в разум вернуть – все жалею…

– Терпение не кончилось еще?! Да уж, Надежда! С тобой не соскучишься! Сережку бы пожалела! Каково ему все это видеть?

То, что тетя Надя задумалась, Даша поняла. А вот почему ничего не сделала – не очень. Так и жила со своим Славиком, переводя крем и пряча глаза от сына…

– Дашутка, ну что ты скуксилась? Пойдем! Зови Сережку! У меня сегодня пирожки с картошкой и грибами. Ты же любишь!

Даша еще раз оглянулась на арку, ведущую во двор. Скорая давно уехала, и ей ничего другого не оставалось, кроме как махнуть Сережке и топать вслед за тетей Надей к подъезду.

Пирожки были вкусными, но Даша даже одного не съела. Надкусила, чтобы не обидеть тетю Надю, и отложила в сторонку.

Мысли путались от страха за маму.

Сережка притих, глядя на свою подружку, а потом притащил новые карандаши и альбом с красивой картинкой, который ему купила мама.

– На! Только не плачь! Все хорошо будет!

Они долго сидели рядышком на диване, впервые не желая прыгать и веселиться, пока Надежда не разогнала их по кроватям.

– Ложитесь! Утро вечера мудренее!

Сережка попытался было поболтать с ней как обычно, но разговаривать Даше совсем не хотелось. Она укрылась с головой одеялом и притихла. Сон не шел, и Даша сначала немножко поплакала тихонько, так, чтобы не услышал Сережа или тетя Надя, а потом принялась слушать тишину, как учила ее мама.

– Ты притаись и слушай.

– И что будет, мам?

– Тишина хитренькая. Она никому не рассказывает о том, какие у нее секреты есть в лукошке. Но если ты захочешь послушать, о чем она пожелает тебе поведать, глядишь, и покажет, что у нее там интересного.

С тех пор Даша любила слушать тишину. Особенно, когда было грустно. Лежишь вот так в темноте, тихо-тихо вокруг. И вдруг где-то на кухне звякнет чайная ложечка, которой мама в чашке чай размешивает, или ее смех, тихий, почти неслышный за закрытой дверью, донесется до детской… И станет так легко и хорошо.

Мама рядом. Смеется? Значит, все спокойно. Можно спать…

Тишина в квартире тети Нади была совсем другой. Недоброй.

Вот прошел тяжело по коридору дядя Славик, вернувшийся с работы. Стукнул по столу чем-то тяжелым и заворчал, заругался на тетю Надю. А та ответила. Голос тихий, спокойный. Пытается уговорить мужа, чтобы не буянил и не разбудил детей.

Да только дядя Славик не слушает. Бубнит что-то все громче и громче. И Даша даже уже отдельные слова разбирает. Что-то о том, что у людей хорошо все, а у него не очень. Что тетя Надя ему надоела своим блаженством, и лучше бы она ругалась, чем молчать.

А потом что-то грохнуло на кухне так, что Даша подскочила на своей кровати и, не раздумывая уже, рванула на помощь тете Наде.

Почему ей это в голову пришло? Ведь раньше она никогда даже не думала о том, чтобы вмешаться в конфликт взрослых.

Но страх за маму был так силен, что Даша решила, что это и есть самое страшное в жизни – сидеть и бояться, не зная ничего о том, что будет, то ли испугалась она за ту, в ком света было столько, что хватило бы на весь дом и еще осталось, а только Даша вылетела из комнаты, распахнула дверь на кухню и со всего маха ткнула головой в живот замахнувшегося на жену дядю Славика.

– Не тронь ее!

Славик выдохнул как-то странно, с трудом и сложился пополам от боли, а потом замахнулся уже на Дашу.

– Да я тебя!

И тут случилось что-то странное.

Надежда впервые за все время своей не слишком-то веселой семейной жизни взяла в руки сковородку и приложила своего благоверного аккуратно, но достаточно сильно по лысоватой макушке.

Даша только охнула, когда дядя Славик улегся на пол, аккурат между плитой и столом, на котором стояла бутылка, принесенная им.

А тетя Надя осторожно отстранила от него Дашу, подсунула мужу под голову подушечку-думку, которая лежала на маленьком диванчике, стоявшем на кухне, и взяла со стола бутылку. Вылив в раковину ее содержимое, она швырнула бутылку в мусорное ведро и отряхнула руки.

– Достаточно.

Слово это, сказанное с какой-то странной силой, почему-то показалось Даше настолько весомым, что она тут же успокоилась.

– Иди спать, Дашутка. Все хорошо будет! – погладила ее по голове тетя Надя. – Не бойся!

– А я и не боюсь! – улыбнулась, впервые за вечер, Даша. – Вы вон какая сильная!

– Скажешь тоже! – обняла девочку Надежда. – Кто у нас храбрый портняжка, так это ты! Чего ты на него кинулась-то?

– Он вас ударить хотел!

– Больше не захочет…

– Кончилось терпение? – спросила Даша, вспомнив давний разговор своей мамы с соседкой.

А Надежда посмотрела на нее как-то странно и кивнула в ответ.

– Да…

А потом Даша долго лежала, держа за руку тетю Надю и уже вместе с ней слушая тишину.

– А рожать – это страшно?

– Нет, Дашутка. Больно. Врать не буду. Но когда ребенок появляется на свет, ты обо всем забываешь! Я когда Сережку на руки взяла – обо всем на свете забыла! Надышаться им не могла!

– И я забуду?

– Забудешь… И радоваться будешь, что все позади, а ты – мама…

Даша слушала голос тети Нади, которая рассказывала еще что-то, и думала о маме… А потом сама не заметила, как уснула.

И проснулась только рано утром от того, что кто-то теребил ее за плечо.

– Дашутка, проснись! Ты сестричка теперь! Родила мама! Братик у тебя!

Тетя Надя плакала, а дядя Славик, стоявший за ее спиной, прятал глаза от стыда, но улыбался так открыто и радостно, что Даша тут же простила ему все, что было накануне.

А спустя несколько дней Даша обнимет маму и гордо возьмет на руки своего братишку.

– Головушку ему придерживай, доченька! – ласково улыбнется Даше мама. – Учись…

И Даша научится. Всему. И как за малышом ухаживать, и как кашу вкусную варить, и как любить того, кого доверили…

А потом применит все эти знания на своих детях.

– Мама Надя, ну что ты его кутаешь! На улице весна! – улыбнется она свекрови, которая заботливо укроет младшего внука, спящего в коляске. – Помнишь, ты мне рассказывала, как Сережку в детстве закаливала?

– Ага! Только толку от этого было ноль! Вы так и ходили в садик, обматываясь соплями по очереди! – рассмеется в ответ Надежда и поторопит невестку. – Идем! А то дед у нас удержу не знает! Накормит опять малых шоколадом и будет нам с тобой веселье на ночь глядя!

– Не накормит. Он мне обещал! А ты же знаешь, если что посулил, то слово сдержит! Сколько лет он о бутылке уже не вспоминает?

– Да столько же, сколько сам на той сковороде картошку жарит!

– Это же он мне тогда пообещал, что больше ни капли в рот не возьмет. И ведь сдержал слово! А ты говоришь – шоколад!

Даша толкнет перед собой коляску и улыбнется, услышав смех своих старших сыновей, носившихся по футбольному полю вместе с дедом и отцом.

– Опять извазюкаются все по уши! – проворчит Надежда.

– Пусть! – Даша возьмет на руки младшего сына. – Еще немножко и этот тоже за ними побежит… Мам, как думаешь, может теперь у нас с Сережкой девочка получится?

– А узи что? Ничего не сказали тебе?

– Стесняется… Опять не показался…

– Поглядим…

Дочку Даша и Сергей назовут Анечкой…

– И конфеток мне дай, тех, с кислинкой, что ты в прошлый раз советовала. Вкусные! – Дуся вынула кошелек из сумки и нахмурилась. К кассе подошла ее заклятая подружка, Наталья.

– Дуська, а ты чего это? Какие тебе конфетки? Уже и так поперек себя шире! На диету садись, а то совсем в двери не войдешь!

Дуся на зубоскальство отвечать не стала. Молча собрав с прилавка покупки, она затолкала их в сумку и пошла к выходу.

– Ой! Гляньте на нее! Обиделась! – Наталья фыркнула, но все-таки сменила тон. – Вечером приду сериал-то смотреть, что ли? Мои оглоеды не дадут же! Да и футбол там сегодня вроде. Сашка с утра рыбу из гаража приволок. Вкусная, зараза. Хочешь, принесу посолоноваться?

Дуся, не оборачиваясь, кивнула и вышла из магазина. Ругаться она не любила, да и незачем было. Кроме Натальи подруг у нее не было. Рабочий поселок был маленький, все друг друга знали. И не просто знали, а вся жизнь была на виду, не скроешь ничего. Вот и Дусину историю скрыть не удалось. А когда шепотки пошли гулять закоулками, только Наталья ее и поддержала, что было странно. Ведь до этого Дуся с ней не зналась, а так только, здоровалась.

Дуся подняла лицо к небу и зажмурилась. Осеннее солнышко было еще совсем теплым. Сменив гнев на милость, оно уже не пекло, а ласково грело, обещая напоследок, перед холодной и ветреной зимой, что не спрячется навсегда, а вернется, как только придет время. Зиму Дуся не любила. Не любила холод и гололед. Ей, с ее комплекцией и умением стоять на ногах, было сложно. Хоть из дома не выходи. Но деваться-то было некуда. Нужно было работать. Да и не было рядом никого, кто мог бы помочь. Даже за хлебом сбегать и то было некому. Поэтому Дуся цепляла на обувь странную конструкцию, которая состояла из пары бельевых резинок и металлической гребенки, и шагала по утрам в неясных сумерках до родной проходной, стараясь держаться поближе к стенам домов. Это тоже было страшно, ведь крыши чистили не часто и сосульки висели гроздьями, то и дело срываясь, когда наступала быстрая, заполошная оттепель. Но упасть для Дуси было страшнее. Она понимала, что поднять ее будет сложно, да и вряд ли кто кинется. Все спешат с утра, все торопятся.

Перехватив поудобнее не слишком тяжелую сумку, Дуся пошла по улице, рассеянно кивая тем, кто здоровался с ней. Таких было немного, но она давно перестала обращать на них внимание. К чему расстраиваться? У них своя жизнь, свои проблемы, а у нее – своя. И их жизнь Дуси не касается. Ей бы со своей управиться.

Стайка девчонок-старшеклассниц пробежала навстречу, и Дуся вздохнула. Когда-то и она была вот такой. Быстроногой и легкой. Глазастой. С длинной, почти до колен косой. Мама не позволяла Дусе обрезать волосы, лишь чуть подравнивала их изредка, проводя натруженной рукой по золоту, рассыпавшемуся по плечам дочки.

– Богато как! Не то что мои три пера. В отца у тебя кудри-то, Евдокия. Береги!

Да, тогда она была еще Евдокией. Строгой, ничего не знающей и, в этом незнании, сильной. Окончив школу в маленькой своей деревне, подалась в город, надеясь выучиться. Да только не поступила с первого раза. А возвращаться домой не стала. Там и без нее народа хватало. Евдокия была старшей из четверых. И мать, и отец всегда мечтали, что она «выйдет в люди», сможет жить в городе, имея семью и детей. Вот только ничего из их мечтаний не вышло. И винить кроме себя в этом Евдокии было некого. Сообрази она тогда съездить домой, посоветоваться с мамой, может и сложилось бы все по-другому. А так… Что получилось…

С Егором она познакомилась на танцах. Ох уж эти танцы! Сколько подметок истоптали они с девчатами на танцплощадке в парке! И откуда только силы брались, чтобы после смены бежать со всех ног домой, наводить «красоту», а потом отплясывать весь вечер? Дуся усмехнулась. Сейчас бы так! Ан нет. Не та уже. До магазина и то дойти тяжело, а тут и вовсе оплошала бы. А тогда… Лучшей плясуньи было еще поискать! И Егор, один из лучших токарей на заводе, сразу заприметил Евдокию. Большеглазая, стройная девушка с пышной косой вдруг запрыгала на одной ножке, смеясь, а потом скинула туфельку и показала подружке:

– Смотри! Опять!

Не думая, что делает, он подошел тогда к Евдокии, подхватил ее на руки на глазах у всех и на испуганный вскрик только улыбнулся:

– Такую как ты на руках носить надо! А это – не волнуйся! Починим!

Евдокия замерла в его руках, глядя прямо в глаза незваному кавалеру, а потом уперлась в грудь Егора ладошками:

– Пусти!

Скромность ее Егор оценил и ухаживать решил как положено. Только хватило его ненадолго. Родителей, которые направили бы его, подсказали как надо, у парня уже не было. Он жил сам-себе, прислоняясь то к одной, то к другой компании. Где-то ему были рады, откуда-то гнали взашей, но он не унывал, пытаясь найти себе тех, кто стал бы близкими людьми, с которыми можно идти по жизни, не боясь невзгод. Но то ли чувствовали люди какую-то червоточину в Егоре, то ли не хотели дело иметь с незнакомцем, а только все не складывалось у него с друзьями. И как назло, в то время, когда он познакомился с Евдокией, те, кто был с ним рядом, не отличались ни умом, ни сердцем.

– Что ты вокруг нее ходишь? Не знаешь, как девку уломать, что ли? Действуй!

Евдокия на тот момент влюбилась в Егора уже по самую макушку. Даже уши остались за той чертой, когда голова еще включается, а совесть шагнуть туда, откуда возврата уже не будет, не дает. На уверения милого Евдокия отнекивалась недолго. Верила… А только зря, как оказалось. Вся любовь их с Егором закончилась сразу, как только она сказала ему, что ждет ребенка. Те же «друзья», что и прежде, подняли ошалевшего от неожиданности Егора на смех:

– Мало ли от кого нагуляла! Ну ты и лопух, Егорушка! Нельзя же таким доверчивым быть!

Все, что он тогда сказал ей, Евдокия выслушала спокойно, без воплей и слез. Молча кивнула, легонько толкнула ладонью в грудь, заставив шагнуть за порог, и закрыла перед носом дверь. А потом, дождавшись, пока шаги Егора по гулкому длинному коридору общаги стихнут, села на табурет у маленького столика, где еще лежали ее тетрадки и учебники, и завыла. Плачем это назвать было сложно. Это был уже солидный такой, прорезавшийся, бабий вой, который появляется только тогда, когда понимает женщина, что выхода нет, а идти дальше все равно придется.

С того дня Евдокия стала Дуськой. Слухи по поселку разлетелись вмиг. Кто-то стыдил Егора, кто-то ее. И только Наташка, с которой Дуся никогда прежде не общалась толком, пришла как-то вечером к ней, поставила на стол литровую банку с медом:

– От бати моего. Пасека у родителей своя.

А потом оглядела комнату, покачала головой и сказала:

– Не реви, дурочка! Теперь не одна будешь. А на чужие языки внимания не обращай. Потреплют тебя, обмусолят и выплюнут, когда найдется другая такая. Надолго никаких сплетен не хватает.

Дуся потом не раз думала, что не будь рядом Наташки, она не выдержала бы всего того, что случилось после. Именно Наташка держала ее, не жалея и не давая раскиснуть. Ругала, заставляла что-то делать и не спускала с нее глаз. Это позже уже Дуся узнала, что делала это все Наталья не просто так.

– За сестру грехи замаливаю. Такая же была, как и ты. Глупая. Нагуляла, а потом не вывезла. Будь я рядом – может и уберегла бы ее. А я любилась со своим Сашкой… Не до того мне было.

– Что случилось с ней?

– Ничего хорошего. Не спрашивай! Не хочу об этом! Одно могу сказать, сестры у меня больше нет, а есть хороший памятник, который мы с Сашкой поставили ей… И фотографию тоже нашли хорошую. Она там молодая и красивая. Такая, как была… До всего…

Дуся спрашивать больше ничего и не стала. И так все понятно было. Но прятаться от Наташки перестала и не обращала больше внимания на ее резкие слова и подначки.

Ребенка Дуся потеряла на пятом месяце. Очнувшись в больнице, не сразу поняла, что случилось. Последнее, что помнила, был цех, где работала, и испуганные глаза напарницы:

– Дуся! Ты что? Плохо тебе?

Врачи хмурились, отказывались разговаривать с ней, а на все вопросы отвечали коротко:

– Время покажет.

Время и показало. Узнав, что детей у нее больше не будет, Дуся молча вышла из кабинета заведующего отделением и пошла прямо по коридору. Дойдя до окна, она задергала створку, злясь и ломая ногти.

– Не старайся, милая, не надо! Давно уж заколочено. Не одна ты тут такая.

Санитарка, которая мыла полы, швырнула в ведро тряпку, вытерла наскоро руки об халатик, а потом обняла Дусю, крепко прижав ее к себе.

– Ты поплачь, девонька, легче станет. А потом уж подумаешь, как тебе дальше. Мать-то есть у тебя?

Дуся молча кивнула, чувствуя, как уходит темнота перед глазами от этих мокрых, крепких рук, так похожих на мамины.

– Вот и беги к ней! Шибко беги! Только она тебя спрячет да пожалеет. Поняла меня?

Дуся ничего не ответила. Как ехать к родителям после такого? Как на глаза-то показаться?

К родным она так и не собралась. Пересидела, перегоревала все сама. Наташка крутилась рядом, но больше не ругалась, а только молча наблюдала. И, когда Дуся вышла на работу, отлежав положенное в больнице, а потом дома, только и сказала:

– Уехал он. Насовсем. Может, хоть так тебе полегче будет.

Легче не стало. Дуся под корень обрезала свою косу, оставив ее в парикмахерской, за что получила нагоняй от Натальи, подняла голову повыше и перестала реагировать на всякие замечания в свой адрес. Сплетники упоенно чесали языки до того момента, как один из старых приятелей Егора не решился зайти «на огонек» к Дусе. Хрупкая, лишь чуть набравшая на то время вес Евдокия отлупила его так, что даже бывалые врачи ахнули, а завод замолчал. Если другому не дала, значит не гулящая. Так рассуждали те, кто еще вчера потешался над Евдокией. Посрамленный «кавалер» к происшедшему отнесся с обидой, но в отделении, куда он пришел писать заявление на Дусю, его подняли на смех и долго потешались, пока он не плюнул на пол и обиженно не сказал:

– Все беды от баб! Вот попадете вы в такой переплет – я на вас посмотрю! Мужик мужика понимать должен!

Дружный смех стал ему ответом, и «героя» проводили под аккомпанемент громко и четко сказанного:

– Иди уже! Надо же! Мужиком еще называться вздумал! Девку тронешь – получишь еще!

Дуся всего этого не знала. У нее и своих забот хватало. Здоровье разладилось, и, как ни старались врачи привести в норму Евдокию, им это не удалось. Она располнела, маялась давлением, но никому не жаловалась. Даже Наташке.

Спустя пару лет ей дали квартиру от завода. Она потеряла тогда дар речи от нежданно свалившейся на ее голову удачи. Ходила по крошечной «гостинке» и не могла наглядеться на свое нехитрое счастье. Наконец-то не придется больше слушать охи-ахи соседок, вникать в их жизнь, чтобы не обидеть, и выслушивать:

– Не стыдно тебе, Дуська! Как чужая!

А они и были для нее чужими. И никого она рядом не хотела. Хотела жить спокойно, не давая отчета никому, не пряча глаз и не сжимая зубы, чтобы не закричать в ответ на набившие оскомину вопросы:

– Появился у тебя кто али как? Всю жизнь будешь по своему Егору сохнуть? Он про тебя и думать забыл, а ты все горюешь!

Горевать по нему Дуся и не думала. Обида была глубокой и горькой. Останься у нее ребенок – может и простила бы она непутевого своего «жениха», а так… Даже думать о нем не хотела. С годами страсти улеглись, образ Егора померк, а когда Дуся узнала, что он погиб, сорвавшись на стройке, где работал, с высоты, то в сердце шевельнулось и что-то вроде жалости. Семьи он так и не нажил, ничего хорошего, как поняла Дуся, тоже не видал. Так что уж теперь… Нет человека… И обиды больше нет.

Она успокоилась. Собравшись с деньгами, купила большой цветной телевизор, чуть не первый в поселке, и зажила так, как хотела. Ни перед кем не отчитываясь и вообще мало кого рядом с собой замечая. Проводив одного за другим родителей, она изредка выбиралась в гости к родне, но с годами стала это делать все реже и реже, не желая покидать насиженного места и довольствуясь тем, что имела.

Дуся кивнула соседкам, сидящим на лавочке у подъезда, и поднялась по ступеням. В подъезде опять не горели лампочки, пахло котами и затхлостью. Дуся вздохнула, нашарила в кармане плаща фонарик и пошла вверх по ступенькам. Путь этот был ей знаком, и очень она его не любила. Дом был построен странно, какими-то непутевыми лабиринтами и закоулками. Лифт вечно не работал, хотя именно им, первым в поселке, так гордились когда-то на заводе. Подниматься приходилось по темной лестнице, где никогда не было света, сколько ни ругались друг с другом соседи. Лампочки кто-то выкручивал, и все давно привыкли носить с собой фонарики, потому что ноги переломать не хотелось совершенно.

Дуся с трудом одолела предпоследний пролет и готова была уже обрадоваться тому, что вот-вот окажется дома, как узкий луч фонарика выхватил из темноты что-то непонятное в углу. Евдокия чуть не оступилась, в последний момент ухватившись за перила, и прохрипела испуганно:

– Ты кто?

Темный куль вдруг развернулся, и на Дусю глянули два внимательных глаза.

– Я.

– А кто я-то? – Дуся справилась со страхом и уже спокойно шагнула ближе.

Мальчишка был щуплый, маленький и, вроде как, незнакомый.

– Я – Иван.

– А что ты здесь делаешь, Иван? Почему сидишь на холодном полу в подъезде? Чего не дома?

Дуся повела фонариком в сторону мальчишки и ахнула. Большой синяк, который наливался под глазом Ивана, был самым безобидным из того, что она увидела.

– Кто тебя так? – голос не слушался ее.

– Никто! – Ваня жмурился, пытаясь увернуться от света.

– Сам ударился?

– Да!

– Заливаешь! – Дуся поставила сумку на пол. – Ну-ка, покажись!

– Еще чего!

Мальчишка вдруг ощерился, совсем как зверек, вжался в угол и выставил перед собой кулачки. Дуся удивленно глянула на него, а потом засмеялась. Большое тело ее колыхнулось, когда она сложила руки перед собой, пытаясь заставить себя не тронуть мальчишку, не прижать к себе, спрятав от всех и вся.

– Ты на меня-то посмотри! Разве я тебя обижу? Да и спрашивать больше не буду ни о чем. Захочешь – сам расскажешь. Где живешь ты? Может, домой отвести?

– Не надо!

Ваня, выкрикнув это, как-то сжался, пытаясь спрятаться от безжалостного света фонарика, присел на корточки и уткнулся лицом в колени.

– Нельзя мне туда.

– Почему?

– Папка… Получка сегодня…

Дуся замерла, услышав, сколько боли прозвучало в голосе Вани. Она растерянно смотрела на мальчика, пытаясь понять, что делать дальше.

– Вань… Ваня! Посмотри на меня!

Мальчик медленно поднял голову, пряча глаза.

– Ко мне пойдешь? Я одна живу. У меня тут бублики свежие и конфеты есть. Чаю хочешь?

Мальчишка молчал. Дуся не знала, что еще сказать, и поэтому молчала, ожидая ответа. А услышав тихое:

– Хочу… – выдохнула и поманила мальчика за собой.

– Идем!

Дома она быстро поставила чайник, а потом загнала Ваню в ванную и долго, чтобы не сделать больнее, обрабатывала все ранки и ссадины, которые обильно усеивали лицо и руки мальчика.

– Как это ты так?

– Стекло в двери кухонной выбил. Ай!

– Потерпи! Я дую! – Дуся водила смазанной йодом ваткой по лицу мальчика.

– Щиплет же!

Мальчишка так смешно морщился, что Дуся прятала улыбку, глядя на него, но больше всего ей хотелось сейчас все-таки плакать. Как можно так обращаться с ребенком? Господи, был бы у нее сын… Нет! Нельзя об этом! Ни к чему сейчас!

Отставив пузырек с йодом, Дуся спросила:

– А мамка-то есть у тебя?

Ваня нахмурился, а потом замотал головой, болезненно охнув.

– Нет. Нету. Сбежала. Батя суров больно. Особенно когда выпьет.

– И часто такое бывает?

– После получки всегда аккурат.

– А как же мамка тебя оставила с ним? Не забрала?

Ваня поднял на Дусю глаза, и та поразилась, сколько боли было в этом маленьком пока еще человеке.

– А куда ей? С прицепом? Самой бы справиться.

– Вань, не надо так. Она же мама твоя.

– Я знаю. Только… Бросила же. Знала, что он будет меня бить, и все равно – бросила. И меня, и Машку.

Дуся напряглась, стараясь не спугнуть откровенность Вани.

– А Маша – это кто, Ванечка?

– Сестра моя.

Дуся отвернулась и закрыла глаза на секунду, потому что голова закружилась и темнота немилосердно навалилась, грозя прервать разговор, который стал настолько важным и нужным, что, казалось, прервись он сейчас, и все… закончится сама жизнь.

– Сколько ей? – Дуся взяла-таки себя в руки.

– Шесть лет. На следующий год в школу пойдет.

– А ее… Отец тоже…

– Нет. Ее он не трогает. Пока… – Ваня отвернулся от зеркала, в котором разглядывал свою разрисованную йодом физиономию. – Говорит – мала еще. Потом воспитывать будет.

Дуся собрала грязные комочки ваты, выбросила их и, вымыв руки, спросила:

– Вы ведь недавно переехали? Я тебя не видала раньше.

– Да. Раньше в Омске жили. А теперь тут. Отец на завод устроился.

– Понятно… – Дуся с сомнением глянула на грязную рубашку Вани, но решила, что это подождет. – Пойдем чай пить? Или ты есть хочешь?

Ваня потупился было, размышляя о чем-то, а потом поднял глаза и сказал уже твердо:

– Хочу!

Наталья, которая пришла позже, удивленно глянула на уплетающего жареную картошку мальчика, но промолчала, решив отложить расспросы на потом. Она молча нарезала соленого леща, разложила самые лучшие кусочки на газете перед Ваней и скомандовала:

– Приступай!

А потом поманила за собой Дусю, видя, что мальчишке уже не до их разговоров.

– Ты где его взяла?

– На лестнице.

– А почему он такой… Кто его?

– Отец. Наташка, что делать? Домой его отпускать боюсь. Мало ли. А там еще девочка, сестренка Ванина. Куда все смотрят?

– А то ты не знаешь! – Наталья невесело усмехнулась. – Под нос себе! Нет же тут ничего интересного. Ну живут, ну лупит их батя, так что? Лучше в детдом, что ли? Никто не будет вмешиваться, Дуся. Никому это не надо. Со своими бы управиться.

Дуся покачала головой:

– Нельзя так! Неправильно это!

– А кому решать? Тебе? Или мне? Что мы можем, Дусенька? Всех не спасешь, не пригреешь. Да и здоровья у тебя нету. Кто тебе детей-то отдаст?

Они спорили долго, до хрипоты, чуть не разругавшись окончательно. Но как только в дверях появился наевшийся до отвала впервые за долгое время Ваня, сонно моргающий и готовый приткнуться где угодно, чтобы заснуть уже наконец, Дуся с Натальей замолчали и, глянув друг на друга, разом кивнули.

– Я быстро. – Наталья убежала домой, но когда вернулась с чистой рубашкой старшего сына, Ваня уже спал, уткнувшись носом в диванные подушки и не дождавшись, пока Дуся постелет ему.

– А где ты спать будешь? – Наталья смотрела, как Дуся стягивает дырявые носки с Вани и укрывает его вязаным покрывалом.

– А вон, в кресле подремлю. Ты мне лучше скажи, Наташка, что делать-то теперь? Я адреса его не знаю. Он не сказал. А отцу-то сообщить надо. Спохватится за ребенком, где искать будет?

– А он спохватится? – Наталья скептически поморщилась и покачала головой. – Не думаю. До утра так точно не до того ему будет, если я правильно поняла. Бутылка есть, сын воспитан – чего еще? Можно отдыхать. Завтра выходной, поэтому вряд ли ему до мальчишки будет. Давай участкового вызовем? Пусть сам с ними разбирается.

Дуся посмотрела на Ваню, раздумывая, а потом все-таки мотнула головой:

– Нет. Как бы хуже не было.

Они долго еще говорили, пытаясь решить, как быть дальше, а потом Наталья ушла, и Дуся вернулась в комнату, где постанывал, борясь с какими-то кошмарами, во сне Ваня. Она немного постояла рядом, наблюдая за ним, а потом нагнулась и, сама не зная зачем, подула легонько на макушку мальчика. Ваня глубоко вздохнул, поворачиваясь на другой бок, и затих. А Дуся, постояв еще немного рядом, села в кресло, накинула на ноги шаль и задумалась. Задачка была сложной, а решение все не находилось, и она незаметно задремала, так и не решив, что же делать дальше.

Утром, накормив Ваню завтраком, она спросила:

– Домой-то пойдешь или как?

Ваня, осторожно поставив чашку с какао на стол, вскинул на нее глаза, раздумывая, а потом спросил:

– А можно я еще приду?

– Конечно. В любое время.

– А… можно…

– Машу привести хочешь?

Ваня смотрел на нее так, что Дуся невольно поежилась.

– Приводи! Мог бы и не спрашивать.

С этого дня жизнь Дуси полностью изменилась. Теперь она не ходила, а летала, несмотря на свой немалый вес, который, к слову, стал постепенно, пусть и медленно, таять. У нее появились дети… Да, они были не свои и прав на них она никаких не имела, но они были. И ей стало вдруг так хорошо, как не было никогда с тех самых пор, как Егор, усмехнувшись ей в лицо, сказал:

– Уверена? А если не мой? Чужого растить не буду!

Ваня и Маша стали ей не чужими. Она обстирала и отмыла ребятишек. Накупила одежки и справила обувку. Отец ребят ничего этого не заметил. Он жил какой-то своей жизнью, совершенно не заботясь о том, где пропадают его дети. Сестру и раньше в садик водил Ваня, поэтому мужчина не удивлялся, просыпаясь утром и не видя детей рядом. Изредка они возвращались домой, стараясь сделать это в те дни, когда отец был трезв. Ваня караулил его у проходной и шел за отцом до самого дома, наблюдая. Если тот никуда не сворачивал – можно было идти домой. А если заходил по дороге в магазин, то лучше было и не появляться вовсе. В такие дни дети оставались ночевать у Дуси. Она купила два хороших раскладных кресла и теперь в маленькой комнатке было совсем не повернуться. Но теснота эта им совершенно не мешала.

Степан, отец Вани и Маши, о существовании Дуси узнал пару месяцев спустя после того, как она нашла мальчика в своем подъезде. Открылось все случайно. В тот день Маше стало плохо в садике, и, раньше, чем Степан успел добежать до него, скорая уже увезла девочку в больницу. Пытаясь узнать, что с дочкой, Степан совершенно не обратил сначала внимания на полноватую женщину, которая, появившись в коридоре приемного покоя, кинулась к стойке регистратуры. Только когда Ваня, не думая уже ни о чем, дернул Дусю за рукав и, зарывшись носом в ее вязаную кофту, прошептал:

– Она же поправится? Дусь, скажи! С ней все будет хорошо?

Степан удивленно моргнул, а потом поманил к себе сына и строго спросил:

– Это кто?

Ваня заметался было, не зная, как объяснить отцу появление Дуси, а потом вдруг успокоился, когда увидел, как та смотрит, и сказал:

– Дуся это. Она… наша. Заботилась о нас, пока ты…

– Пока я что? – голос Степана не сулил ничего хорошего, и Дуся шагнула ближе, взяла за плечо Ваню, и, заставив его сделать пару шагов назад, загородила собой мальчика.

– Пока ты пил да искал об кого кулаки почесать.

Ее ответ прозвучал так спокойно и веско, что Степан растерялся.

– А ты кто такая? Нет! Я тебя спрашиваю, ты кто такая, а?

– Евдокия Семеновна Рябцева. Твой кошмар ночной буду, если сейчас не угомонишься. У тебя дите оперируют, а ты тут права качать вздумал? Отец ты или кто? Иди к врачу, вон стоит, видишь? И постарайся узнать, что да как. Мне ничего не скажут. Я ей не мать, к сожалению.

То ли приказ Дуси прозвучал настолько властно, что Степан испугался, то ли остатки его совести все-таки проснулись от долгой спячки, но он почему-то послушался. Узнав все о дочке, он вернулся к Дусе с Ваней и сказал:

– Прооперировали. Аппендицит. Все хорошо. Сказали завтра вещи привезти ей и поесть домашнего.

– А что можно, сказали?

– Я не спросил.

– Ладно, это я сама. И вещи тоже привезу.

– Где возьмешь?

– Эх ты… папа… – Дуся покачала головой. – Твои дети у меня живут. Ты и не заметил, что они чистые ходят, а дома почти не ночуют. Совсем тебе гулянки твои глаза застили.

– Что ты обо мне знаешь?!

Степан поднялся было, но совершенно ледяное Дусино:

– Сядь! – мигом вернуло его на место. – Не знаю я о тебе и знать ничего не хочу. Неинтересно. Но то, что встретились мы, это хорошо. Сама уж думала, что надо бы поговорить с тобой, если еще не совсем мозги ты пропил.

– Ты это…

– Я то! Слушай молча, потом будешь умные мысли свои вставлять. – Дуся открыла сумку и вынула оттуда целую пачку каких-то бумаг и справок. – Видал? Все собрала, что мне в опеке сказали. Готово уж все. Были твои дети – станут мои.

– Да я тебя! – Степан почувствовал, как запульсировало в затылке и висках. Ярость накатила волной, грозя выплеснуться наружу.

– Ничего ты мне не сделаешь! – Дуся так же спокойно уложила документы в сумку и кивнула Ване. – Погуляй пока. Мне с отцом твоим серьезно поговорить надо.

Ваня дернулся было испуганно, но, внимательно посмотрев на Дусю, вдруг перестал бояться. Он медленно кивнул и пошел к дверям, которые вели из приемного отделения в больничный парк.

О чем Дуся говорила со Степаном, для него так и осталось загадкой. Он лишь видел через панорамное окно приемного отделения, как отец несколько раз вскакивал, замахиваясь на эту женщину, но та ни разу не уклонилась, не опустила глаз, прямо глядя на этого странного, почти спившегося мужчину. Ей нечего было больше бояться в этой жизни. Все страшное с ней уже случилось. И сейчас она отстаивала не только будущее Вани и Маши, но и свою жизнь. Ту, которой просто не будет, если она опустит сейчас взгляд, испугавшись занесенного над ней кулака.

А почти через год Маша возьмет из рук Дуси пышный букет и зашагает вслед за другими ребятами на свое место перед первой в своей жизни школьной линейкой. И Дуся махнет ей рукой, пристроившись так, чтобы девочка ее видела. А потом, не оборачиваясь, скажет:

– Пришел-таки? Ну, погляди, какая она у тебя красавица! Только подходить не вздумай! Ни к чему это. В порядок себя приведешь окончательно, тогда можно будет.

Степан, пряча глаза и одергивая видавший виды пиджак, молча кивнет, отыскивая взглядом дочку. А когда дети зайдут в школу и Дуся заторопится к выходу из школьного двора, чтобы успеть на работу, он тихо скажет, так и не решившись поднять глаза на эту женщину:

– Спасибо…

Дуся молча кивнет на ходу и зашагает быстрее. У нее слишком много дел, чтобы терять теперь время попусту. Дети, дом, да мало ли чего еще…

Осеннее солнце снова коснется ласково ее лица, как год назад, и она улыбнется, приветствуя новый день. День, в котором есть для чего жить.

– Слышь, мать! Хозяева дома? – рослый мужчина выбрался из-за руля иномарки и, чертыхнувшись, тут же кинулся подворачивать светлые джинсы. – Грязища тут у вас!

– А что ж тебя, сыночек, такого красивого в нашу глушь занесло? – Евдокия, которая присела на минутку на лавочку у своей калитки, чтобы погреться на осеннем, почти уже отыгравшем солнышке, приоткрыла глаз и усмехнулась. – Да еще в белых штанах! Ты, милок, в следующий раз шорты надевай! Так оно вернее будет! Калоши дать, пока совсем не измарался?

– Шутишь… – мужчина нахмурился. – И охота тебе?

– А отчего ж не пошутить? Жива-здорова, руки-ноги целы, давление в норме – можно и пошутить! – Евдокия поерзала на лавочке, устраиваясь поудобнее.

Спина ныла от того, что накануне пришлось переворошить и определить на хранение не один, а сразу два стожка сена. Мария, ближайшая соседка и, по совместительству, заклятая подружка, прихворнула, и нужно было помочь ей управиться по хозяйству. Пусть не большое, а все ж таки и курочки, и пара уток, и поросенок. А главное – козы, будь они неладны! Именно из-за них Евдокия почти полдня прыгала по овражкам в соседнем лесочке и умаялась так, что решила дать ногам отдых.

Дел было еще много, до вечера – далеко, и сидеть праздно на лавке было некогда. Но Евдокия отправила козу Марии, вредную Маркизу, в сарай, потом загнала во двор свою Звездочку, наподдав ей хорошенько под зад, чтобы не озоровала больше, и уселась на лавочку, ловя последнее тепло осеннего солнышка.

– И то правда! – незнакомец допрыгал через лужи до лавочки и вопросительно глянул на Евдокию. – Присяду?

– И то дело! Валяй, милок! В ногах правды нет.

Незнакомец пристроился рядом с Евдокией и вздохнул.

– Хотел бы я вот так же…

– Как? – Евдокия с любопытством покосилась на собеседника.

– А вот так! Чтобы не спешить никуда. Чтобы ни забот, ни хлопот!

– Думаешь, хорошо?

– А что ж плохого? Вам, небось, пенсия капает? Дом есть? Забот нет! Красота!

– А то! Конечно! – весело согласилась Евдокия. – Какие уж нам заботы? Тапки белые выбрать, да и всех хлопот! Да, миленький?

– Ну что вы так сразу? – смешался собеседник Евдокии. – Я не то хотел сказать.

– Так формулируй яснее! – Евдокия улыбнулась. – Что, молодежь, ясности бытия не хватает?

Мужчина смущенно крякнул.

– А кому ее хватает сейчас? Этой ясности?

– Ну не вам, милок. Это точно! Все бежите куда-то, летите, поспешаете… Все у вас свербит в одном месте! А может, и не в одном! Ты, вот, чего явился?

– Хотел с хозяевами этого дома переговорить.

– Купить хочешь, что ли?

– Как вы догадались?

– Тоже мне, бином Ньютона! – Евдокия рассмеялась. – Ну! Говори. Вот она я. Хозяйка.

– А муж ваш?

– Тебе которого, милок? У меня их три было.

– Богато!

– Ага! Да только я их всех пережила…

– А дети есть?

– А как же! Два сына и дочь. Правда, они все от моего второго мужа.

– Могу спросить?

– Да ты уже, вроде как, интересуешься.

– Как так получилось, что вы тут… И никого рядом. Тяжело вам одной?

– Да почему одной-то? У меня же дети! И внуков целый детский сад! Марья, опять же, воооон за тем забором. Только поворачивайся!

– И все-таки? Сейчас-то, как я вижу, никого рядом?

– Да так и получилось. Мужа своего третьего я уже лет пять, почитай, как проводила. С тех пор и кукую. Но это только по осени. Вот как сейчас. Зимой у меня тут весело. На праздники все мои собираются. Привыкли встречать Новый год все вместе. По весне огород опять же. Скучать некогда, да и незачем. Дети приезжают по очереди помочь. Сама-то я уж не справляюсь.

– А почему не заберут вас?

– А что я, чемодан какой? – Евдокия усмехнулась. – Нет, милок! Пока еще предмет одушевленный. А душа моя здесь. В этом доме. Его батюшка мой ставил для мамы моей. Очень уж хотел жениться.

– Расскажите!

– А зачем тебе?

– Интересно…

Мужчина смутился и опустил глаза.

– Дом-то себе покупать собрался или семью создать решил?

– Как вы интересно это… Создать… Обычно говорят – заводить.

– Заводят цыплят или уток. Козу еще можно завести. А семью, милок, создавать надо! Я вот не понимала этого по молодости. Натворила дел, а потом ох как сложно пришлось… Ломать – не строить. Это легко. А вот создать что-то и вдохнуть в это жизнь… Тут, милок, поработать надо и серьезно! Отец мой это знал. Но со мной наукой этой почему-то не поделился. То ли хотел, чтобы я сама до всего дошла, то ли еще какие мысли у него были, а только знай я их с мамой историю, своих ошибок бы не наделала. А если бы и наделала, то не так много…

Незнакомец слушал ее так внимательно, что Евдокия решила – пусть знает. В конце концов ее история никакая не тайна. Все уж быльем поросло. А ему, может, и нужно услышать то, за чем он сейчас тянется, словно мальчишка. Так же слушали Евдокию ее внуки, когда она рассказывала им о своем отце или деде.

– Как тебя зовут, милый? – Евдокия чуть поежилась, когда невесть откуда взявшийся ветерок прошелся по улице, и с благодарностью кивнула, когда собеседник стащил с себя куртку и накинул ей на плечи. – Не замерзнешь?

– Нет. Меня бабушка в детстве закаливала. Я крепкий. А зовут меня Андреем.

– А меня – Евдокия Павловна. Будем знакомы, Андрюша! Ну вот… Теперь, когда я имя твое знаю, могу и чем другим с тобой поделиться. Спрашивай. Что хотел узнать? О доме?

– И о нем тоже.

– Ну что тебе сказать… Дом этот много чего видал. Три поколения тут жили. Сначала отец мой с матерью. Она была дочерью председателя колхоза. Дед мой по материнской линии был ярый коммунист. Не признавал ни Бога, ни черта. Думал, что лучше всех все знает и никому отчет давать не должен. И маму мою воспитывать пытался так же. Она и пионеркой была первой в своем отряде, и комсомолкой не из последних. А замуж собралась за моего отца. Ну этого дед мой стерпеть никак не мог!

– А чем ему так ваш батюшка не угодил?

– Он был сыном ссыльного священника. Деда моего выслали из прихода и мотали по всей Сибири, не давая осесть на одном месте очень долго. Жена его, молоденькая совсем девушка, только и делала, что догоняла его. Переведут куда – она правдами-неправдами узнает куда, собирается, да и едет следом. Уж и папа мой у нее на руках был, а она все не сдавалась. Куда муж – туда и жена… Так она говорила. Сколько она перенесла – одному Богу известно! Чудо просто, что ей позволяли за дедом следовать и она узнать могла, куда его перевели в очередной раз. Потом уж какое-то послабление вышло перед самой войной, и дед мой на фронт отправился, а бабушка осталась в этой самой деревне одна с детьми. Освоилась как-то, прижилась. Люди у нас тут суровые жили. Чужих не жаловали. Но ее почему-то приняли. Помогли на первых порах, а потом уж общая беда всех сплотила…

– Дед ваш вернулся?

– Да. Все изведал… Дошел до самого Берлина. Он ведь у меня особенный был. В священники подался не сразу. Его отец был дворянином, хоть и из обедневшего рода, и очень верующим человеком. Прочил сыну церковную карьеру, а тот уперся – доктором хочу стать! Поступил в медицинский. Учился, и неплохо, до той поры, пока его не выгнали с треском, припомнив происхождение. Но чему-то он научиться все же успел. А пока гранит науки грыз, многое пересмотрел и переосмыслил. Решил, что отец прав был. Так что, когда на фронт попал, быстро сориентировался. Решил, что не станет скрывать того, что умеет, потому как пользы может принести куда больше, нежели в пехоте. Его откомандировали в санчасть и там он развернулся так, что врачи только диву давались. И работу умел наладить на пустом месте быстро и споро, и старухе с косой не отдавал никого просто так. Боролся до последнего! Где руками, а где и молитвой. Все об этом знали, но никто не проболтался ни разу. Дед мой говорил, что там атеистов не было…

Андрей кивнул.

– Понимаю. А как жизнь у него и семьи вашей сложилась после?

– А неплохо. Работали. Детей растили. У моего отца еще брат с сестрой были. Бабушка только и успевала, что поворачиваться. Все мечтала, что внуков увидит…

– Не пришлось?

– Нет. Они с дедом утонули. Аккурат перед отцовой свадьбой. Он ведь за мамой моей ухаживал долго. Родители согласия не давали. Отец ее лютовал очень. Не хотел, чтобы дочь его с таким, как мой папа, жизнь связала. Дед до поры до времени молчал. Думал, что сами молодые все уладят. Не получилось. Тогда надел свою гимнастерку и пошел свататься. Тут уж маминому отцу крыть было нечем. Язык не повернулся у него фронтовику отказать. Согласился дочь выдать за отца моего. Только условие поставил. Дом должен отец поставить свой.

– Ничего себе!

– Да. Сложно пришлось. Но где-то соседи помогли. Где-то родители расстарались. Мама продала кольцо свое единственное, которое ей свекровь на свадьбу подарила. Не великие деньги, но их хватило на то, чтобы закончить стройку. Уже накануне свадьбы дед с бабушкой поехали в город. Что-то подкупить хотели, наверное, к празднику. Баркас, на котором они плыли, ко дну пошел. Дед мой хорошо плавал. А бабушка вовсе не умела. Смеялась еще, что у разных рек всю жизнь жила, а воды большой не знала. Так, ноги помочит у бережка, и все. Плавать боялась. А дело было осенью… Холодно, ветер крепкий. Не справились они. Сгинули… Остался мой отец один с двумя ребятишками на руках…

– Плохо…

– Куда уж хуже… – вздохнула Евдокия. – Он понимал, какую ношу придется маме взять на себя. А потому пришел к ее отцу и честно сказал, что берет свое слово назад и жениться не станет. Не хочет, мол, невесте своей жизнь портить.

– Мужской поступок…

– Мамин отец то же самое сказал. А еще сказал, что пусть она сама решает.

– И что же она сделала? – Андрей подался вперед и даже открыл рот от напряжения.

– В тот же вечер собрала свои вещи и перешла в дом к отцу. Без всякой свадьбы. Ее они сыграли только год спустя, когда уже я на свет появилась.

– Тоже поступок… – Андрей откинулся на лавочке и вздохнул.

– Что, Андрюша? Не пойдет за тобой твоя вот так?

– Откуда вы… – Андрей вздрогнул и повернулся к Евдокии.

– Ну я же не первый день на свете живу. Что-то в этой жизни уже понимаю.

– Не пойдет… Она совсем не похожа на вашу маму. Ей нужен не я.

– А что же ей нужно?

– То, что я могу. То, чем являюсь. Не человеком. Функцией… Если я перестану быть тем, кто я есть сейчас, она уйдет и не оглянется.

– Тогда почему, Андрюша?

– Почему я с ней? Не знаю. Люблю, наверное…

– Это не любовь.

– Думаете?

– Чувствую. Вижу. По тому, как ты дышишь. Как говоришь о ней. Удобно тебе с ней?

– Да. Мы давно вместе. Все, или почти все, друг о друге знаем. И живем в правильном темпе… Соответствуем…

– Получается?

– Пока – да.

– Дом в деревне – это тоже темп?

Андрей вздохнул.

– Да. Она нашу жизнь на два десятка лет вперед расписала. Сейчас у нас период финансовых вложений. Квартира, дом, акции.

– А потом?

– Потом она будет рожать. Так решила. Говорит, что детей нужно заводить тогда, когда все, или почти все, уже есть.

– А потом?

– Потом мы будем их воспитывать.

– И?

Андрей опустил голову.

– А потом… Белые тапки…

– А жить когда, Андрюша? – тихо спросила Евдокия.

– Разве это не жизнь?

– Нет, Андрей, – Евдокия покачала головой. – Это программный код.

– Откуда вы такие слова знаете?

– А ты думал, что я совсем темная? – усмехнулась Евдокия. – Что, если живу в деревне, то и образование у меня три класса да пара коридоров? Я, Андрюшенька, кандидат наук. Физик. И на родину свою вернулась не так уж и давно. Лет десять назад. Муж мой третий болел очень. Вот мы и уехали из города. Здесь ему дышать было легче… Здесь он жил…

Андрей удивленно смотрел на Евдокию и явно не верил ей.

– Дипломы мои показать? – рассмеялась она, похлопав его по колену. – Могу! Да только не они мне ума добавили. Жизнь всему учила.

– Расскажите! – потребовал Андрей.

– Долго это.

– Я уже никуда не спешу! За час разговора с вами я узнал столько, что мне теперь думать и думать.

– Вот и хорошо! Думай! Полезное занятие. Что ты знать хочешь?

– Вы сказали, что у вас три мужа было?

– Все верно. Три. Один – по глупости да по молодости. И ничего хорошего из этого брака не вышло. Мы были студентами. Молодыми да резвыми. Легко сошлись. Легко расстались.

– А второй?

– Тут сложнее. С ним у меня любовь была. Но очень уж… – Евдокия вздохнула. – Корявая, что ли… Знаешь, когда растет деревце, а его кто-то – раз! Топориком… Не совсем, а так… Легонько… Больно, но терпимо… И оно дальше себе растет. Только уже не ввысь стремится, а в сторону его куда-то тянет. А потом снова недобрый человек мимо пройдет и опять деревце топориком… И оно в другую сторону клониться начинает… Исковерканное все. Неправильное… Я почему тебя так хорошо поняла? Потому, что сама через это прошла. С мужем своим вторым я сошлась на холодную голову. Он был старше меня, умнее, лучше. Я восхищалась им. Думала, что встретила человека, которому смогу посвятить себя, как мама – отцу. Да только…

– Что?

– Понимаешь, какое дело, Андрюша… Мама с отцом жили душа в душу именно потому, что служили друг другу. Они дышали друг другом. Жить не могли один без другого. А у меня вышло все не так. Сначала я не дышала, а потом, когда ко мне любовь пришла, он перестал. И мы жили, мучая друг друга, потому что уже был старший сын и ему нужна была семья. Потом, совершенно случайно, получился второй сын… А после, уже сознательно, назло, сама не знаю кому, я захотела иметь дочь. И вот она-то меня и спасла.

– Почему?

– Она родилась… – Евдокия перевела дыхание и сжала руки в кулаки. – Не совсем здоровой… Для меня это стало ударом. Наотмашь! По самому больному! Я дышать не могла. Спать перестала. Думала только о том, как ее спасти.

– А муж?

– Муж ушел. Сразу же, как только узнал о том, что наша дочь родилась такой. С ним пытались говорить врачи, родственники, друзья… Он никого не слушал. Твердил, что это я во всем виновата. А мне было не до него. Я впервые тогда поняла, как много времени потеряла.

– Ваша дочь…

– Здорова. Сейчас – да. Мне помогали тогда все. Мама, отец, дядя и тетя. Их семьи. Присматривали за моими мальчиками, помогали с поездками и операциями. И муж… Уже бывший. Тоже помогал… Деньгами, связями… Все время был. Но не рядом… И мы все смогли. Просто потому, что были вместе.

– Семья…

– Понимаешь, о чем я тебе говорила, Андрюша? Если нет в семье этого света, этого тепла, то и семьи нет. Пусть в ней и трое детей, а в паспорте у тебя будет стоять штамп. Пустое это все.

– Ваш муж… Он общался потом с детьми?

– Да. Со временем все наладилось. Я не приняла его обратно, когда он пришел и захотел вернуть все на свои места, но сделала так, чтобы дети общались с ним. Ни одного плохого слова, ни одного ненужного жеста в его сторону я не допустила.

– Вы очень мудрая женщина…

– Не я. Моя мама. Именно она настояла на том, что это необходимо. И была права! Она сказала, что я не могу разделить своих детей пополам. Ведь половина в них от меня, а половина от отца. И никто и ничто этого не изменит. Скажу я, что он плохой? И это будет значить, что часть этого плохого есть и в них тоже. И когда-то они это поймут. И спросят… А когда это время придет, не факт, что я смогу им ответить на их вопросы.

– Только сыновья?

– Нет. Дочь тоже. Но гораздо позже. Намного… Я никогда не рассказывала ей, почему мы разошлись. Она была лишь поводом, а не причиной. Все крылось куда как глубже. А дети… Они принимают жизнь такой, как она есть. Им нет дела до мотивов и глубинных переживаний взрослых. Поэтому я решила, что она встретится с отцом, когда он будет готов и она этого захочет.

– Получилось?

– Да. У них были прекрасные отношения. Она чувствовала себя любимой. Мой бывший муж ведь больше не женился. Мы не были друзьями, но и врагами не стали благодаря тому, что у нас были дети. Каждый делал свое дело. Да, он почти не участвовал лично в жизни дочери в первые годы ее жизни. Но благодаря его помощи она окончательно поправилась. И я никогда не забывала об этом, несмотря на все свои обиды.

Евдокия замолчала, и Андрей решился спросить:

– А третий ваш муж?

– Он был моей наградой, – просто ответила Евдокия и запрокинула голову, пряча слезы.

Слишком многое всколыхнул в ней разговор с Андреем. Словно вновь она прожила свою жизнь со всеми печалями и радостями. Вновь увидела всех, кого так любила и ненавидела. Вновь пережила и боль потери, и радость обретения.

– Мы были одним целым. Понимаешь, Андрюша? Впервые я поняла, что значит любить человека всем сердцем и всей душой. Не болезненной страстью, коверкающей все, что есть в тебе человеческого. Не равнодушной привязанностью, удобной и понятной. А просто любить, дыша каждым мгновением так, словно оно может стать последним…

– Красиво…

– А так оно и было. Он стал прекрасным отчимом моим детям. Я сказала бы отцом, потому что они его таковым и считали, но он никогда не позволял им называть себя так. Говорил, что у них есть родной отец. Он умел держать баланс и знал, как это важно. Дал мне то, чего так не хватало.

– Что же?

– Уверенность. В себе, в завтрашнем дне, в том, что счастье в мелочах, а не в глобальном. Он умел видеть эти мелочи. Жил, как дышал… И меня учил этому.

– Получилось?

– Научиться? – Евдокия улыбнулась сквозь слезы. – Да. Иначе бы я тут с тобой не сидела.

Они замолчали.

Вечер легким пологом укрывал деревню. Потянуло дымком. Где-то требовательно мекнула коза, и Евдокия подхватилась.

– Заболталась я. Пора и честь знать. Ну что, Андрюша? Будешь покупать дом-то?

– Вы же не продадите! – пожал плечами Андрей.

– Конечно, нет. Все правильно понял.

– Спасибо вам… – Андрей встал, принял из рук Евдокии свою куртку, помялся немного, но все-таки спросил. – Как думаете, стоит мне продолжать поиски?

Евдокия посмотрела ему в глаза.

– Это, милок, только тебе решать. Если ты про дом, то рядом с моим участок продается. Контакты хозяина дам. Он давно здесь не живет, но тебе, ведь, не сколько дом, сколько участок нужен? Думаю, поладите. А если ты про другое что… Жизнь, Андрюша, одна. Пока черновик готовить будешь – набело переписать, глядишь, и времени не останется. Думай.

– Я понял.

Больше они ничего друг другу не сказали. Раскланялись и разошлись в разные стороны.

Андрей уехал, а Евдокия поспешила в дом. Коз доить пора было, да и Марии что-то приготовить на ужин. Дел – только успевай поворачиваться!

Они встретятся с Андреем спустя несколько лет. Он подъедет к дому Евдокии, поможет выбраться из машины беременной жене и возьмет на руки сынишку.

– Айда знакомиться! Здесь Евдокия Павловна живет. Будем соседями!

Евдокия выйдет на крыльцо и прищурится, разглядывая гостей. А потом улыбнется, приветствуя их, и пробормочет себе под нос:

– Подумал. Молодец, Андрюша! Если любовь выбрал – значит повзрослел. А дальше все сладится!

И добавит уже громче:

– Добро пожаловать! Калоши дать?

– Мам, ну пожалуйста! Ты же понимаешь, ведь сама себе хозяйка столько лет! Я тоже так хочу!

– Кирюша, да я же не против! Хочешь заняться делом – пожалуйста! Образование у тебя есть, навыки тоже. За чем дело стало?

– Нужен начальный капитал, мама! Неужели не понятно?

– Почему же? Понятно все. Я тоже когда-то начинала. Носочками торговала на рынке поначалу. Да ты все знаешь! Я же рассказывала!

– Ой, только не начинай снова! Я все помню!

– Вот и умница! Еще и память хорошая! Все у тебя получится! Но за свой счет. Квартиру продавать не дам!

– Это моя квартира!

– Ошибаешься. Моя. По документам и по сути. Нельзя так, сынок!

– А как можно? Вот так, как ты? Отца выгнала, а теперь за нас с Артемом взялась?! Одна не боишься остаться?!

Вопрос не застал Елену врасплох. Она вдохнула, поставила перед сыном тарелку с блинчиками и чашку с чаем и присела рядом.

– Пугать меня вздумал? Кирилл, я пуганая. Ты забыл?

– Помню! Из-за тебя тогда все случилось! Я до сих пор помню тот подвал! – Кирилл сердито оттолкнул от себя, и пролитый чай оставил темное пятно на светлой скатерти.

Елена молча промокнула пятно салфеткой.

– Мам! Ты понимаешь, сколько должна мне и Артему? Ты должна нам целую жизнь! Мы росли без тебя! У нас был только отец! А ты, если и появлялась в доме, то либо молчала и отмахивалась от нас, потому что уставала, либо орала, если что-то мы делали не так! Я помню, как ты чуть не прибила меня за то, что я проспал экзамен. Будильник не услышал, а отец меня не разбудил. Я тогда в панику ударился, а он сказал, что ничего страшного не случилось, и посоветовал вовсе не ходить на экзамен. Сказал, что справку достанет.

– Достал? – Елена грустно усмехнулась. – Или рассказать тебе, в какую сумму мне обошлись твои пропуски? Был ведь не один экзамен, Кирилл.

– Ты опять о деньгах! А я тебе о том, что не было у меня матери! Некому было поддержать! Только папа был рядом! А теперь что? Ты его выгнала!

– Ты знаешь причину.

– Ой, мам! Ну что ты в самом деле?! С кем не бывает?! Это же была всего лишь интрижка! Ничего серьезного! А ты из мухи слона сделала! Отцу тоже внимание нужно было! А с такой, как ты – поживи-ка, попробуй!

– Какой такой? – голос Елены становился все тише, но Кирилл пока еще не понял, что грядет буря.

– Ты же стальная птица, мам! С большим таким клювом! Чуть что – тюкаешь по темечку и попробуй поспорь с тобой! Это невозможно! Невыносимо так жить!

– Как так? – Елена отодвинула подальше от себя чашку с чаем, боясь, что нервы не выдержат и бабушкин фарфор полетит на пол.

– Очень сложно, мам, когда тебя не любят и не слышат! Вот!

Последняя струна, на которой еще играла душа Елены, спела свою прощальную песнь, и Кирилл испуганно отпрянул от матери, увидев, как потемнели ее глаза.

Сложный серо-голубой их оттенок Елена унаследовала от бабушки. В зависимости от настроения хозяйки он мог меняться от нежно-голубого до почти черного. Конечно, так казалось тем, кто пытался заглянуть в глаза Елене, когда она сердилась или чему-то радовалась, но иллюзия была столь сильна, что Кирилл невольно вздрогнул и пошел на попятную:

– Мам, ну ты чего? Давай без твоих истерик, а? Мне пора уже! Потом договорим. Меня Мила ждет.

– Иди.

Ответ Елены был коротким и хлестким, как удар кнута. И Кирилл решил, что лучше принять его и дать деру, чем пытаться что-то доказать родительнице. Зная характер матери, он не сомневался, что затея эта не увенчается успехом. Толку не будет, а проблем можно отхватить сразу целый мешок.

Ссориться с мамой было не в его интересах. Ему нужно было добиться ее согласия на продажу квартиры, в которой они проживали сейчас с Милой. Иначе его девушка точно решит, что он неудачник, и уйдет.

– Мам, я к тебе попозже заеду, ладно? Мы же не договорили.

Кирилл натянул куртку и искоса глянул на мать. Сердится еще? Или уже успокаивается?

– Нет, сынок. Мы все обсудили. И говорить нам больше не о чем. Квартиру продавать я не дам. К этому вопросу мы возвращаться не будем. Жить – живите. А распоряжаться моим имуществом ты не будешь. Бери кредит, начинай свое дело. Советом я помогу, если попросишь. Даже какую-то сумму на развитие дам, но не все. Иначе это уже будет не твое дело.

– Что ты можешь дать, мама?! – не выдержал Кирилл. – Пустые обещания?! Как в детстве, когда ты говорила, что будешь встречать с нами Новый год, а сама уезжала?! Я тебе не верю!

– Твое право, сын. А теперь – иди. Миле привет передай от меня.

– Обойдется она без твоих приветов, мам. Да и я тоже!

Кирилл хлопнул дверью, и Елена без сил опустилась на стул, стоявший в прихожей. Пошарив в кармане своего пальто, нашла купленную накануне в аптеке упаковку и сунула таблетку под язык, и сердце, почему-то колотившееся где-то в районе макушки, притихло, возвращаясь на положенное ему место. Так оно умудрялось гулять уже почти год. С тех пор, как Елена решила, что с нее хватит, и начала менять свою жизнь. К лучшему или нет – пока не понимала. Но что необходимость менять все давно назрела – знала точно.

Темнота, которая почти накрыла ее, отступила, и Елена с трудом поднялась на ноги. Кот, задумчиво наблюдающий за нею, метнулся к ногам хозяйки, но она отстранила его.

– Погоди, Кузьма! Не сейчас!

Кот у Елены был умненький. Простой, не породистый, принесенный ею с помойки как раз год назад.

В тот день она выгнала из дома мужа и мусор ей пришлось выносить самой. Наревевшись до одури, она собрала пакет и отправилась на ночь глядя избавляться от того, что мешало. И уже закинув пакет в мусорный бак, услышала отчаянный вопль облезлого котенка, который даже не пытался подойти к ней ближе. Просто сидел в луже и орал, уже, видимо, не надеясь, что хоть кто-то его услышит.

Елена услышала.

Сграбастала маленькое всклокоченное чудовище, измазанное чем-то липким и гадким, прижала к себе и разревелась снова, чувствуя, как уходит боль, которая не давала дышать и думать.

Сыновья к тому времени уже не жили с нею, а потому ей даже показывать найденыша никому не пришлось. Она потратила вечер на то, чтобы отмыть котенка и накормить его. И ей уже некогда было думать о том, что случилось…

Она очень хотела забыть о том, как на ее пороге появилась молоденькая аспирантка ее мужа, теперь уже бывшего, которая призналась, что ждет от него ребенка.

– И отношения у нас серьезные! Вы не подумайте! Мы уже два года вместе! И все у нас будет хорошо! Даже не сомневайтесь!

Девушка эта, невысокая, худенькая, большеглазая, была похожа на маленького встрепанного воробышка. Она чуть подпрыгивала нервно всякий раз, когда ставила точку в своих утверждениях, и Елена почему-то подумала, совсем некстати, о том, что мечтала когда-то о дочери. Но муж был категорически против третьего ребенка, да и Елене, тащившей на себе и дом, и бизнес, было не до того.

Она почти не видела сыновей в то время. Возвращалась домой поздно, уходила по утрам очень рано и большую часть сведений о том, как растут ее дети, получала либо от няни, либо от мужа. Он, в отличие от Елены, домой всегда приходил вовремя. Работа преподавателя в вузе это позволяла.

– Я вам его не отдам! У моего ребенка будет отец!

Воробушек нахохлился и готов был уже кинуться в драку, но Елена, неожиданно для самой себя, рассмеялась.

– Да ради Бога! Пусть будет! Забирайте!

Кажется, своей выходкой Елена сломала тогда заготовленный сценарий, потому что ее соперница вдруг всхлипнула совсем по-детски, беспомощно и обиженно, а потом разревелась.

– Зачем вы так?! Что я вам плохого сделала?!

Вернувшийся с работы муж Елены застал весьма странную картину. Его женщины сидели на кухне и делали вид, что пьют чай. Они сидели рядышком и глазели на давно остывший напиток, уже не пытаясь выяснять отношения и загадывать что-то наперед. Ожидание развязки странным образом сблизило их, посадив в одну лодку и отобрав весла. И им не оставалось ничего иного, как греть руки о чашку с остывающим чаем и ждать.

– Что здесь происходит? – попытался нарушить вязкую, противную тишину муж Елены, но его проигнорировали.

– Пришел…

– Ага…

– Мы пойдем?

– Идите…

– Вы не держите зла… Я не хотела, чтобы вот так…

– А кто хотел? Иди… Пусть малыш будет здоров…

– Спасибо…

Елена встала, прошла в свою спальню, наскоро побросала в сумку какие-то вещи мужа и достала из ящика комода его документы.

– Держи.

– Лена, нам нужно поговорить!

– Нет. Не нужно. Постарайся хоть теперь создать что-то путное.

– Ты говоришь как твоя бабушка!

– Да? Что ж… Значит, она хорошо меня воспитала…

Скандала не получилось.

Как ни старался муж вывести Елену на эмоции, ему это не удалось. Ни в тот вечер, когда он долго топтался в дверях, пытаясь что-то объяснить то Елене, то своему воробышку. Ни после, когда пришел делить совместно нажитое.

– Что делить-то будем? Квартиру моей бабушки? Или те две, которые я купила детям?

– Они оформлены на тебя!

– Странно, что ты вообще об этом знаешь. Ты же говорил, что эти вопросы тебя не волнуют! Говорил, что деньги, заработанные мной – это не те финансы, которыми можно гордиться. Было такое?

– А что я должен был тебе сказать?! Ты! Преподаватель английского! С такой квалификацией! И вдруг – на рынок! Торговать носками! Позор!

– Да. Я это уже слышала. Ты забыл? Только странно как-то, ты не находишь? Зарабатывать так – это позор, а пользоваться заработанным – вполне себе норма. Так? Все эти годы мы жили вовсе не на твою зарплату. Детей возили на отдых, ели-пили, одевались и оплачивали учебу Кириллу. Хорошо еще, что Артем поступил сам! А то добавилась бы еще одна статья расходов. И не будь этих квартир, о которых мы сейчас с тобой спорим, оба парня жили бы сейчас с нами. В этой двушке. Которую ты тоже хотел делить.

– Не утрируй! Мне тоже нужно где-то жить!

– А у твоего воробышка нет своего жилья?

– А при чем здесь она?! Я – мужчина! Я должен обеспечивать ее и ребенка!

– Странно, что эта светлая мысль никогда не посещала твою голову раньше. Обо мне ты заботиться не желал почему-то. Все сама! Это было твое кредо. Ты считал, что я сильная и все могу вынести, если уж решила, что нужно сменить плащ интеллигентности на фуфайку базарной торговки. А теперь ты хочешь быть мужчиной? Какое счастье! Пусть хоть твоей новой избраннице повезет!

– Елена!

– Что?! Чего ты хочешь от меня?! Чтобы я отдала тебе квартиру Артема? Или Кирилла? Чью? Выбирай! Эту я отдать не могу. Она мне не принадлежит. Это наследство от бабушки, и я никогда не позволю ее продать. Когда меня не станет – пожалуйста. А пока я жива – нет! Она так хотела, и я не посмею ослушаться. Так что? Кому из детей мне звонить и приглашать на беседу?

– Никому!

Вопрос дележа был закрыт, но Елене долго еще чудилось, что муж может вернуться и снова начать что-то требовать. А она безумно устала от бесконечных обязательств. Устала от того, что все время кому-то что-то должна.

Леночка появилась на свет в семье художника и балерины. Ее родители были людьми занятыми, возвышенными и земли касались лишь изредка, по мере надобности, а потом снова возвращались каждый на свой Олимп и не оглядывались на простых смертных. Даже на собственного ребенка.

Лену воспитывала бабушка.

Женщиной она была простой, не слишком образованной и считала лучшим учителем саму жизнь. Однако сына своего учиться заставила, понимая, как много может дать ему знание вкупе с талантом. За что и была вознаграждена сторицей. Сын ее стал известным художником и разделил свой успех с матерью. Впрочем, она этого никогда не требовала и старалась держаться в тени, просто радуясь за своего единственного ребенка. Жив-здоров-счастлив? И хорошо. Что еще матери надо?

Внучку она любила без памяти, отдавая ей все свое время и накопленную с годами мудрость. Елена была счастлива и любима, а потому маму с папой с подачи бабушки воспринимала как небожителей и претензий к ним не имела.

Лихие девяностые прошлись по семье Елены катком. Сначала ушла мама после непродолжительной болезни, которая источила ее силы и сломала железную волю. Недуг этот унес не только жизнь мамы Елены, но и почти все, что ее родители нажили. Осталась только квартира, которую по счастливому случаю удалось когда-то купить отцу у своего приятеля, который уезжал на постоянное место жительства заграницу. Не торгуясь, тот отдал небольшую двушку в центре города почти за бесценок, попросив лишь об одном:

– Не продавай. Живи сам или оставь дочке. Это родительская. Я здесь вырос. Хочу, чтобы хорошие люди в ней жили…

В этой квартире росла Елена, которая почти все время жила с бабушкой, а потом ютились и мать с отцом, когда их большую, пятикомнатную квартиру на Патриарших пришлось отдать почти даром, так как срочно нужны были деньги на операцию. Операцию, которая не помогла…

Мамы Елены не стало. А после пропал отец.

Возвращаясь домой из мастерской, он просто сгинул в путанице переулков неподалеку от дома и его так и не нашли. Было ли дело в том, что помещение мастерской, расположенное почти в центре города, вдруг понадобилось кому-то, или же это был несчастный случай – так и осталось загадкой. Одно Елена знала точно – отец никогда не оставил бы ее и бабушку просто так. Он не мог сбежать, исчезнуть, начать новую, свободную от обязательств жизнь, когда болела его мама и плакала по ночам дочь.

После того, как пропал отец, бабушка совсем сдала. Она держалась только ради внучки, мечтая «доучить» свою девочку и выдать ее замуж. Но судьба бывает порой жестока. И Елена, спеша домой, чтобы порадовать бабушку тем, что стала невестой, еще не знала, что эта новость так и останется не озвученной.

Свадьбу сыграли только через два года. Скромную, почти без гостей. Не было денег. Откуда им было взяться у аспиранта и учительницы? Родителей мужа Елена не застала. Их не стало задолго до того, как она познакомилась со своим избранником. А потому поддержки ждать было попросту неоткуда. Мужу от них досталась комната в коммунальной квартире, которую он с гордостью величал приютом мух и жить там не собирался. Изредка сдавал ее или просто пускал пожить приятелей, но сам предпочел поселиться у жены, ценя уют и удобство. Квартира, которую Елене оставила бабушка, была в двух шагах от университета, в котором он учился, а после и преподавал.

Первые пару лет молодые жили довольно сносно. Учились экономить и затягивали пояса потуже, когда не хватало денег до зарплаты. Получалось. А потом родился Артем.

Сына своего Елена ждала, как мало кто из матерей ждет своего ребенка. Взяв на руки малыша, она горько расплакалась, вызвав удивление у тех, кто помогал ему появиться на свет.

– Что ж ты ревешь, глупенькая? Смотри, какой парень! Богатырь!

– Бабушка его не увидит…

– Хорошая женщина была, видать, раз так убиваешься. Не реви! Она бы не одобрила. Полюбуйся на сына и передай ему то, что она в тебя заложила. Вот и будет ей от тебя почет и уважение! Поняла?

Елене оставалось лишь кивнуть в ответ.

С появлением сына жить стало труднее. Муж Елены менять в своем графике ничего не собирался.

– Тебя что-то не устраивает? Лена, у меня диссертация! Я, по-твоему, должен все бросить и сделать что? Объясни мне – что?!

– Я не знаю! Но ты же видишь, что нам тяжело! Ребенку нужно хорошее питание, пока не начались серьезные проблемы со здоровьем. Он растет. Скоро нужны будут новые вещи. Одежда, обувь… Мне уже неловко принимать от подруг то, что они отдают нам. Да и размер не всегда подходит. Артем крупный мальчик…

– Лена, оставь меня в покое! Я помогаю с ребенком. Хожу гулять, встаю к нему по ночам. Чего тебе еще?! Я уверен, что ни у одной из твоих подруг мужья не делают и половины из этого!

– Я, конечно, благодарна тебе, но…

– Вот! Ты благодарна! А потому давай оставим этот разговор! Я тебя услышал!

Что и как услышал муж, Елена поняла, когда узнала, что он продал свою комнату в коммуналке и вложил деньги в какую-то финансовую пирамиду. Естественно, все потеряв без всякой надежды вернуть хотя бы часть вложенного в эту аферу. Переживал очень сильно, а потому Елена решила, что пенять ему на глупость будет жестоко. Хотел ведь как лучше…

Несколько лет они жили относительно сносно. Муж Елены нашел какую-то подработку, что-то делал, финансовый вопрос старались лишний раз не поднимать.

А потом Елена узнала, что ждет второго ребенка.

Это была катастрофа. Она понимала прекрасно, что они не справятся.

– Что делать? – она сидела на кухне и грела ладони о бабушкину чашку.

– А какие варианты? Ты сама все понимаешь.

– Да… Я понимаю…

Но избавиться от ребенка Елена не смогла. Дважды записывалась на процедуру, приходила, мялась у кабинета и уходила прочь, понимая, что не сможет отнять ту жизнь, которая уже росла у нее под сердцем.

Кирилл появился на свет в срок, но был слабеньким и капризным. Никакого сравнения со спокойным, всегда не по-детски деловым Артемом. Именно старший сын стал для Елены главным помощником. Артем присматривал за братишкой, старался занять его, пока Елена занималась с учениками, которые приходили к ней на дом. Но этих денег все равно не хватало. И тогда она решилась на то, о чем давно просила ее соседка, которая имела свою точку на рынке и торговала носками и колготками.

– Ленок, забирай мое место! Я все-все тебе покажу и расскажу! Что где брать и как продавать. Ты умная! У тебя дело пойдет. А я буду спокойна, что пристроила дело свое в хорошие руки, и уеду к дочери. Давно зовет, а я все никак не решусь. Жаль оставлять то, что кормило нас столько лет.

Так Елена оказалась на рынке. Сгорая от стыда поначалу, ведь район был не таким уж и большим, а ее многие знали. Но со временем она вспомнила все, о чем говорила ей бабушка, и решила, что нет ничего плохого в том, чтобы зарабатывать, пусть и стоя на рынке, и кормить своих детей.

Соседка ее оказалась права. Голова у Елены работала как надо, и дела пошли в гору достаточно быстро. Она умела хорошо считать и привыкла общаться с людьми. А потому для нее не было проблемой наладить торговлю так, что через год появилась еще одна точка, потом еще, а через несколько лет, когда дети немного подросли, Елена открыла собственный магазин и принялась осваивать Подмосковье.

Дело пошло. Но это сказывалось на отношениях в семье и общении с близкими. Елена почти не видела детей и мужа.

– Мальчишки растут без тебя! – кидал ей упрек муж, встречая поздно вечером вернувшуюся с работу Елену.

– Что мне сделать? Оставить бизнес? Продать все? Что мы сможем дать нашим детям тогда?

– У них есть я! – гордо заявлял муж, но Елена в ответ только вздыхала.

Его зарплаты не хватило бы и на то, чтобы прокормить кошку, не говоря уже о детях. Но упрекать мужа она даже не думала. Не всякому дано умение не просто зарабатывать, но и приумножать полученное. У нее этот талант был. У мужа – нет.

И все же был момент, когда Елена готова была бросить все. Для нее никогда не было ничего дороже жизни детей. И когда случилось так, что жизнь Кирилла оказалась под угрозой, она готова была отдать что угодно, лишь бы ее мальчик остался жив и здоров.

Один из сотрудников Елены связался с плохой компанией и решил, что ему позволено куда больше, чем любому смертному. А потому просто выкрал младшего ребенка своей хозяйки и потребовал за него выкуп.

На что рассчитывал – было совершенно не понятно. К тому времени Елена уже была довольно известным человеком в городе, многим помогала и среди тех, с кем она общалась, оказалась мать одного из работников прокуратуры. Не вникая в сложности ее отношений с сыном и невесткой, Елена помогла ей оплатить операцию и восстановить зрение. И через какое-то время, когда ее протеже все-таки помирилась с семьей сына, Елене было обещано, что она сможет рассчитывать на любую помощь в случае нужды.

Именно к этому человеку Елена и кинулась, когда узнала, почему ее Кирилл не вернулся из школы вовремя.

Надо отдать должное оперативности всех служб. Сработали они на совесть. Мальчик был найден почти сразу, и тот, кто его похитил, понес самое суровое наказание. Но те несколько часов, которые Кирилл провел в подвале какой-то старой дачи, где его держали похитители, навсегда остались в его памяти. Пара слов, неосторожно брошенных отцом в упрек матери, ее неуверенность в ответе и чувство вины, которое не покидало Елену, которая считала, что в чем-то муж и прав, ведь не будь у нее своего дела, дети были бы в безопасности, никак не способствовали тому, чтобы происшествие сгладилось из памяти ребенка. Напротив, Кирилл долгое время открыто винил мать в том, что случилось.

Но время шло и какие-то моменты забылись или вовсе стерлись из памяти. Жизнь брала свое, и все относительно наладилось.

Росли дети. Росло благосостояние семьи. Елена купила две небольших квартиры, планируя со временем отселить детей. Дала возможность получить образование старшему сыну и выдержала бурю с младшим, который учиться не желал, бросив один за другим два вуза. С помощью старшего сына Елена все-таки смогла убедить Кирилла, что учиться нужно, и немного успокоилась, когда тот согласился с доводами матери и брата и взялся-таки за ум.

И только она немного успокоилась и привыкла к тому, что дети пристроены, имеют работу, стабильный доход и налаживают личную жизнь, как грянул гром и Елене пришлось полностью переосмыслить свою жизнь – такую устоявшуюся и, казалось, уже незыблемую.

Развод дался ей непросто, но она справилась.

Спасала работа и новость от старшего сына, который решил жениться и узаконить отношения с девушкой, с которой встречался уже не один год. Елена планировала вместе с молодыми свадьбу, носилась по своим филиалам и коротала вечера в обнимку с котом.

Но свадьба Артема прошла, и Елена еще острее почувствовала свое одиночество. Кирилл не появлялся, обидевшись на мать, молодые были заняты своими делами и появлялись редко, и Елена затосковала. Приближались новогодние праздники, но на душе у нее мела такая вьюга, что веселиться совершенно не хотелось.

– Кузьма, вот ты мне скажи, почему я все время всем должна?! – она резала мясо для вьющегося у ее ног кота и ревела. – Сама виновата? Так и есть! Бабушка говорила, что не женское это дело – конем скакать! А то так и будешь рысью ходить до конца дней своих… А надо бы шагом… Как это я об ее словах забыла? Всех жалела, а себя – ни разу… Некогда было. Все время нужно было куда-то бежать, спешить, что-то делать… То одно надо, то другое… Не себе. Кому-то… А результат?! Дети меня не видели, муж ушел, а я… Ох, Кузя… Где взять мудрости? Да и время уже не вернешь… Ушло все… Не исправить… Если бы могла… Любовь свою дать, тепло, заботу… Да куда уже… Поздно…

Она так и продолжила бы жалеть себя, изливая душу изголодавшемуся коту, но звонок, прозвучавший в прихожей, поставил точку в ее плаче.

– Кто это еще? Я никого не жду…

Артем ввалился в квартиру матери морозной глыбой, таща елку и пакет с мандаринами.

– Мам, принимай!

– Сынок, зачем?! Для кого мне елку ставить?

– Как для кого?! – прогудел Артем и посторонился, пропуская в квартиру свою миниатюрную жену – Анюту. – А мы? Не люди, что ли?!

Елена только ахнула.

– Анечка, Артем, вы же собирались ехать на лыжах кататься! Что случилось?!

– Мама, ты только о плохом не думай! Все хорошо! – Артем скинул куртку и переглянулся с Аней.

Та не стала долго томить свекровь в неведении. Шепнула ей что-то на ухо, и Елена замерла, уже понимая, что ее жизнь только что начала новый отсчет времени. Времени, которое никто уже отобрать у нее не сможет…

– Правда?!

– Да! И сразу двое! Представляете?! Так что, без вас нам никак не справиться. Моя мама поможет, конечно, но я очень хочу, чтобы у детей были две бабушки. Я, конечно, понимаю, что вы заняты…

– Анечка, да какое там! Господи, я правда стану бабушкой?!

– Да!

И снова Елене пришлось менять все в своей жизни. Но на этот раз она делала это по собственной воле.

Встречая из роддома своих первых внуков, она спокойно кивнула бывшему мужу и его жене, которые тоже приехали, чтобы посмотреть на малышей. А потом взяла под руку Кирилла, который мялся в сторонке, не зная, как подойти к матери.

– Мам…

– Не надо, сын. Я все знаю. И что Мила ушла от тебя, и что планы твои грандиозные рухнули еще до того, как ты успел что-то вложить в их осуществление.

– Артем рассказал?

– В общих чертах. Не злись на брата. Он тебя любит.

– Да знаю я…

– Вот и хорошо. Я тут подумала… Мне управляющий нужен. С головой и руками. У тебя все это в наличии. Пока так. А дальше – посмотрим. Или носочки тебя не устроят в качестве начала?

Кирилл остановился так резко, что Елена невольно споткнулась.

– И ты мне доверишь?

– А почему нет? Ты мой сын. И желание работать у тебя есть. Зачем мне человек со стороны?

– Мам, только не говори, что ты на покой собралась!

– Пока – нет. Ребята дом строят. Помощь нужна. Но я не хочу все время проводить на работе. У меня теперь внуки…

Елена легонько коснулась руки сына и поспешила навстречу Анюте, которая вышла на крыльцо роддома и ахнула, увидев, сколько друзей и родственников приехало, чтобы встретить ее.

Спустя какое-то время Елена достанет бабушкину тетрадь с рецептами и в ее доме снова поселится детский смех и запах ванили. А когда через несколько лет у Кирилла родится дочь, счастье так прочно обоснуется в большом семействе, что она, наконец, вздохнет спокойно и, поставив как-то утром на стол тарелку с румяными блинчиками, скажет Кузьме:

– Время вернуть нельзя, Кузенька… А вот научиться дорожить им – можно. Что ты уши навострил? Ребята проснулись? Как раз вовремя! Завтракать пора!

– Нет, вы посмотрите на нее! Опять сидит и улыбается! Зина! Тебя не исправить! Что ты лыбишься, как блаженная?! Что опять такого хорошего у тебя? – Лидия Ивановна со вздохом опустилась на лавочку у подъезда и поставила тяжелую сумку на землю у своих ног.

Поставила и тут же подняла глаза, чтобы не видеть вздувшихся вен и растоптанных заношенных босоножек. Другая обувь давно уже была ей неудобна. Ноги болели так, что иногда доходило до слез.

Но кому это расскажешь? Кому пожалуешься?

Да никому!

У дочери своих забот полон рот, а сыну и вовсе дела до матери нет. Уехал в другой город и глаз не кажет! Да, Лидия сама виновата… С невесткой не поладила. Но разве ж это дело, чтобы молодая свекровь учила, как жить надо?!

Лидия снова вздохнула.

Ладно, придумывает она, конечно, больше, чем того было. Не учила ее Катя. Это уже позже, после отъезда сына с семьей, Лиде придумалось, будто невестка ей без конца перечила. Не было такого. Катерина воспитана была правильно и старших уважала. Но ведь и слушать как следует Лиду она не хотела! А разве такое не обидно?! Все-таки у Лиды и опыт, и возраст! Да и ума у Лидии побольше, чем у некоторых! Могла бы Катя ее и уважить!

– Что вздыхаешь, Лидочка? – Зинаида открыла глаза, и улыбка ее чуть угасла, когда она увидела лицо соседки. – Что случилось?

– Да ничего! – огрызнулась Лидия машинально. – Настроение паршивое с утра!

– А что так?

– Ну не всем же довольными быть! Это ты у нас такая! Тебе солнышко светит, и уже счастье! А некоторым людям чуть побольше нужно!

– И что же тебе нужно, Лидочка? – Зинаида разгладила на коленях теплый плед и по привычке ухватила пальцами длинную бахрому. Руки уже не слушались так, как раньше, и заплести даже самую простую косичку Зинаиде было теперь сложно. Но она старалась…

– Да то же, что и всем! Мира да добра! Чего еще-то?!

– И кто ж мешает тебе все это иметь?

– А как, Зина?! Это только в сказках так бывает, чтобы всем доволен и счастлив без повода! Вот ты! Почитай, уже пять лет в этой коляске катаешься. Хорошо тебе?

– Неплохо.

– Ври больше! – Лидия сердито фыркнула и полезла в сумку за водой. – Жара какая! Сил нет! А ты все кутаешься!

Лидия сделала глоток, другой и искоса глянула на неловкие теперь руки Зинаиды.

– А когда-то была самой лучшей мастерицей у нас в артели…

– Время, Лидочка, никого не щадит… – Зинаида оставила в покое недоплетенную косичку из бахромы и сложила руки на коленях. – Я ушла, а ты меня заменила. Разве плохо? Помню ведь, что у тебя в то время проблемы были. Муж болел. Так что, прибавка тебе совсем не лишней была.

– Мне-то не лишней, а вот тебе… Ты же тогда чуть на тот свет не отправилась!

– Ну! Не отправилась же! Не время мне. Поживу еще немножко.

– Да разве ж это жизнь? – невольно вырвалось у Лидии, и она тут же прикусила себе язык и виновато опустила голову не в силах смотреть на подругу.

Но Зинаида не обиделась. Тронула колеса коляски, толкая ее вперед, догоняя танцующую с солнышком тень от растущей у крыльца липы.

– Думаешь, что я должна роптать на то, что со мной случилось? Грозить небу кулаком и проклятия посылать? Так?

– Не знаю, Зина… Я бы, наверное, так и сделала…

– А я не стала, – улыбнулась Зинаида. – Я ведь только после того, что случилось, поняла, насколько все-таки счастливая!

– Что ты говоришь такое?! – Лидия удивленно охнула. – Как можно быть счастливой… Вот так?!

– Удивила я тебя?

– Не то слово!

– Можно, Лидочка. Можно! Я очень счастливая! И пусть ноги меня больше не носят, зато есть те, кто на руки возьмет и понесет. А разве этого мало?!

– Да уж, с мужем тебе, конечно, повезло. Был бы у меня такой Петя, я бы тоже спокойна была! Но это ж редкость музейная!

– Да? А не ты ли мне говорила, чтобы я в шею гнала такого милого? Что он не только меня, но и маму мою загубит? Было, Лидочка?

– Эвон, что вспомнила! А разве я не права тогда была? Ты же его чуть ли не с помойки вытащила! Жених! Курам на смех! Да и ты – невеста без места!

– А что ж? Если человек все потерял, в любви разуверился и хорошее видеть перестал, так его надо пнуть хорошенько напоследок, да так, чтобы у него и вовсе иллюзий не осталось, что есть Бог на свете и любовь еще не перевелась под небом?

Зинаида говорила спокойно, с улыбкой. Да только улыбка эта была вовсе не той теплой да ласковой, которую так хорошо знала Лида. Сейчас она больше подошла бы Снежной Королеве.

– Зин, ты не обижайся! Я все хотела у тебя спросить, да то времени не было, то забывала… Как получилось-то, что ты в Пете своем разглядела то золото, что сейчас рядом с тобой ходит? Ведь пьяница же горький был! Пусть и недолго, но мужики, ведь, как… Раз приложился по-черному, и уже не остановишь! А ты смогла. Если бы рассказала бабам нашим, как тебе это удалось, так они бы тебя озолотили!

– Мой эксперимент лучше никому не повторять, Лида. Результат непредсказуем. Ты же понимаешь!

– А все-таки? Ведь ты его тогда приняла таким, как был. Бухим, почти синим, и без кола, двора и прочих подробностей. В одних трениках к тебе пришел!

– Да. Было дело. Только никто не знает, что я его тогда не в мужья приняла, а в работники, – усмехнулась Зинаида, и Лидия увидела, что улыбка подруги снова начала теплеть.

– Как это?!

– А вот так! Ему иди было некуда! Жена Пети первая, Любаша, из дома его выгнала. И знать не знал никто – почему. Он ведь не так просто пить-то начал. Была причина.

– И что ж у них такое стряслось? Загулял? Или другое что?

– Другое. Заболел Петр. Сильно заболел. А лечиться отказывался. Трепал Любе нервы почем зря. То буянил да ругался, а то молчал сутками напролет, ни ее, ни дочку не замечая. Тяжело ведь это. Когда молчат да плачут. Пусть и без слез, а видно же все равно, когда душе больно. Вот и Люба видела, а совладать с гордостью его мужской да помочь Петру не смогла. Ее уж сколько лет на свете этом нет, а я все думаю, что поведи она себя тогда по-другому и не видать бы мне счастья как своих ушей… Больше десяти лет она с ним прожила, ребенка нажила, а ничегошеньки в его душе не разобрала. Это я не в упрек ей. Просто мыслями своими делюсь с тобой. Он ведь у меня скрытный. Не скажет ничего, пока не спросишь. Да и спрашивать с умом надо. В нужное время и так, чтобы услышал тебя.

– Ох, какие сложности! – Лидия поджала губы.

– Да никакие! Просто это на самом деле. Всякий человек хочет, чтобы к нему с лаской да с душой. По-хорошему. Разве это так сложно?

– Вот уж не знаю… Вроде и легко, а я вот не могу так. Даже с дочкой ругаемся почем зря на пустом месте, а что уж про чужих-то говорить!

– Петя тогда ко мне пришел в чем был. Я его на улице подобрала. Шла вечером с работы через парк. Да ты знаешь! Там тропинка самая короткая, но одной ходить боязно. Мало ли! И я бегом бежала, потому как маму нужно было обиходить. Она тогда как раз слегла. Ох, и тяжело мне было одной! Ее не оставишь, а работать надо. Я уж и на дом что-то брала, и по ночам работала. Семенихе спасибо! Добрая женщина была! Всем помочь старалась! Как узнала, что мама моя болеет, так и предложила мне работу на дом брать. Мол, какая разница, где ты свои кружева плетешь? Главное – план давай! Вот я и давала. Но иногда, когда начальство какое-нибудь приезжало, приходилось до минуточки высиживать положенное время на работе. В тот день как раз такая оказия вышла. Ну и вот… Бегу я через парк, а в кустах кто-то ворочается. Я шагу прибавила и молюсь про себя, чтобы пронесло и не обидел кто. А сама поглядываю на кусты-то. А как разглядела, что он там делает, так и кинулась. Боялась только, что не успею!

– И что ж он там делал? – подалась к подруге захваченная рассказом Лида.

– А веревочку к ветке прилаживал… Решил счеты с жизнью своей непутевой свести. Пьяненький был и обиженный. Да так, что руки не слушались. Плакал, а сам не мог голову в петлю засунуть. Вот я его и поймала за этим занятием.

– Да ты что! – ахнула Лидия.

– Да, Лидочка. Вот так дело было… Я тебе это потому рассказываю, что знаю – никуда не понесешь. Все вот здесь, на этом самом месте, и останется! Под липой этой, которую Петя мой посадил, когда дочь у него родилась.

– Могла бы и не говорить! Нашла болтушку! Когда я сплетничала-то?! – Лидия хмыкнула, но тут же напустилась с расспросами. – И что ж ты с ним делать стала, как из петли вынула? Домой вернула? Или как?

– Нет, Лидушка. Домой он не пошел. Наотрез отказался! Это уж после я узнала, что Люба, Царствие ей Небесное, выгнала его из этого самого дома в тот день и велела не возвращаться!

– Как жестоко…

– Не могу не согласиться. Хотя и ее понять можно. Намучилась она с ним. А тут еще дочка маленькая, да с работой, сама знаешь, как тогда было сложно. Есть иногда нечего было. Не до сантиментов!

– А у тебя кубышка, значит, полна была? Раз ты Петю своего приняла вот так, без оглядки?

– Не было у меня ничего. Мама больная да зарплата. Вот и все мои капиталы. Мне нужна была сиделка! А где ее взять?! И, главное, чем платить? Бесплатно-то никто за больной ходить не станет…

– Это да! Это точно! – поддакнула Лидия.

– Вот я Петю и подрядила, как он проспался да протрезвел. А он и согласился. Понимал, как плохо, когда болеешь. У него-то болячка была такая, что на ногах да в люди можно. Как взялись за нее хорошенько, так и побежала она и дала себя одолеть! И года не прошло, как ему врачи сказали, что все хорошо и жить он будет. А маму мою он ох как пожалел! Лучше меня за ней ходил! И ведь пить бросил! Сразу, как только понял, что у мамы счет уже днями пошел… Она совсем плохая была. Спала да плакала. И меня уже почти не узнавала. Иногда думаю, что и хорошо это было… Не разбирала, чьи руки ее моют да кормят. Без Петра я тогда бы и не справилась…

– Надо же… А сплетни какие ходили! И что ты гулящая, и что из семьи его увела, от жены да дочки, и что приворожила его! Вот до чего народ ты удивила! Бабы наши даже собирались тебе разбор полетов устроить, да Семениха запретила. Сказала, чтобы не лезли и не вмешивались! Сами, мол, разберетесь.

– Она с Любой разговаривала. И та ей все как есть выложила. А еще сказала, что жить с Петей больше не станет, потому как другой у нее давно.

– Петр об этом знал?

– Знал… Аккурат в тот день она Петру сказала, когда ему диагноз врачи объявили. И как после такого жить да радоваться? Любой бы запил да бежать!

– Вот жизнь!

– И не говори…

– Ты мне лучше скажи, как получилось, что Люба вам дочку свою отдала? Ведь любила ее больше жизни! А бросила…

– Не бросала. Петр, как узнал, что она с мужем своим новым собирается из города уезжать, пришел, да и предложил ребенка у нас оставить. Хотя бы на время. Чтобы школу Маришке не менять до летних каникул. Он-то Любу получше нашего знал. Вот и понял, что Марине с матерью лучше не ехать до поры до времени.

– И она согласилась?! – покачала головой Лида. – Как же это?! Ведь мать!

– Она тогда Сашу ждала. Знала уже, что беременна, но не уверена была, что на новом месте да с тем, кого в мужья выбрала, справится с двумя. Не любил ее Вася Маринку-то. Сразу не глянулась она ему. Все подбивал Любу отцу девчонку отдать. А куда отцу?! У него и жилья-то своего не было! Квартира-то, в которой Петр с семьей жил, Любиной матери была. Да и не стал бы он туда возвращаться!

– А вы тогда уже сошлись?

– Нет. Это уж позже было. Когда Марину забрали и все вместе жить стали. Я разрешение ему дала, чтобы он девочку в мой дом привел. Мамы уже не было, а куда мне такая квартира? Три комнаты! Хочешь песни пой, а хочешь барыню пляши! Мы ремонт небольшой сделали и Марине комнату выделили. Ох, как же она рада была! Я столько счастья и не видала до этого от ребенка-то! Своих-то не было…

– Да уж… Вот судьба-то! Кому все, а кому… И ведь ладно бы по справедливости! Так ведь нет! Лучшей матери я в своей жизни не встречала, а тебе Боженька только одно дите и дал! А надо бы с десяток!

– Нет, Лида! Не права ты! – нахмурилась Зинаида. – Как это – одно?! Машу я рожала, про то спору нет. Но и Саша с Маринкой мне не чужие! Все мои! И делить их я никому не позволяла!

– Тише, тише, Зиночка! – всполошилась Лидия. – Уймись! Я ж не обидное сказать хотела! Язык у меня, сама знаешь! Змеиный! Прости! Знаю я, что ты всем своим детям мать, какой еще поискать по белому свету! Это ж надо было додуматься! Пригреть ребенка бывшей своего мужика! Когда Любаня заболела, у нее ведь даже мысли не было, кому ребенка доверить! И Петр твой молодец! Не отказал ей! Хорошо, что она муженька своего второго, который, как выяснилось, и не муж ей вовсе, а так – сожитель, отцом Саше не записала! А то намаялись бы с бумажками-то! А так – все честь по чести – Петр – отец, Маринка – сестра. Кому еще отдавать мальчонку? Но то, что ты этого ребенка приняла как родного… Это всех очень удивило! Где ты такое сердце еще видала?!

– Ой, да что тут особенного-то? Какая баба дите не пожалеет?!

– А ходить за той, что не заслужила этого ничем и никак? Это что? Почему ты Любу к себе забрала, когда ей врачи всего пару недель жизни отмерили? Почему выхаживала ее, как маму свою, и дала не две недели, а целый год еще на сына да дочку любоваться? Почему с Маринкой ее помирила? Откуда в тебе все это, Зина?! Что ты знаешь такого, что нам всем неведомо?

– Да ничего! Живу я просто, Лидочка! Как мама меня учила, так и живу…

– А как она тебя учила?

– Делать учила все как для себя. Вот как хочешь, чтобы к тебе относились, так и к людям надо. За языком следить своим учила. Потому как слово, бывает, хуже ножа всякого ранит. И больно, и не заживает потом такая рана долгонько. Бывает, что и вовсе никогда не затянется. Слово, оно такое… И воскресить может, и жизни лишить… На иного человека глянешь, вот как на Петю моего, когда он ко мне пришел, а у него в глазах такая пустота, что аж страшно становится! И тянет тебя в эту пустоту, манит… А потому отталкиваешь ты от себя такого человека и ходу от него! Да подальше! За тридевять земель! Чтобы его пустота тебя не коснулась больше! Потому как страшно это очень! А ты найди слово нужное, скажи его. И не шепотом, а вслух да погромче! Чтобы беда услышала! И уже ей бежать придется! Так это работает. Мама говорила…

– Хорошая у тебя мама была, Зиночка… Правильному тебя учила…

– Я знаю… Жаль, что не всему я у нее научиться успела… Рано она меня оставила…

Лидия поправила плед на коленях Зинаиды и неожиданно, даже для самой себя, взяла руку подруги и поцеловала.

– Ты чего это? – удивленно спросила Зина, отнимая руку.

– Ты, Зина, сама не понимаешь, насколько уникальная… Сколько сердца в тебе и души, готовой всех и каждого обнять! И ведь не только даешь ты им любовь свою! Учишь любить! Вон мои дети про меня и думать забыли! А ведь родные… Мной в этот мир приведены… Но все сердятся чего-то на меня… Не приласкают и слово доброго не скажут лишний раз. Да еще и ругаются, когда я в праздник какой разревусь в ответ на такое слово, ими сказанное… Видно, сама я виновата… Недолюбила, недоласкала… Не дала чего-то главного… Чего, Зин?

– А ты про то и сама знаешь! – Зинаида внимательно посмотрела на подругу. – Все понимаешь, Лидочка! Зачем спрашиваешь?

– Наверное, потому и спрашиваю, что хочу это услышать от кого-то еще… Как думаешь, можно еще поправить что-то?

– Отчего же нельзя? Все можно! Пока мы живы, Лида, ничего невозможного нет! И не жаловаться надо, а дело делать! Дочь твоя тебя любит! Я же вижу! А что сердитая она да не всегда ласковая, так и ты ей не очень-то много доброго скажешь за день. Так?

– Верно… Все больше ругаюсь…

– Вот! А говоришь, что не понимаешь! Все ты о себе знаешь, Лида! Вот и не сиди тут попусту! Иди домой да обними свою девчонку! Толку, что она сама уже дважды мама! Для тебя-то она все равно дите! Или не так?

– Так…

– Вот и вспомни ее маленькой! Как коленки разбитые целовала да сарафаны шила, чтобы она самая нарядная во дворе была! Пожалей ее! Кто, кроме матери, ее еще пожалеет?! Ждет ведь…

Лида ничего не ответила. Молча кивнула, встала со скамейки и заковыляла к подъезду.

Права ведь Зина! Ох, как права! И не гоняет никто Лиду на рынок да по магазинам! Зять ей сколько раз пенял, что она сумки тяжелые таскает, когда в семье машина есть! Но она же упрямая! Все сама да сама! Привыкла командовать! Вот и Катя, невестка, строем ходить не пожелала. Удрала куда подальше и живет себе спокойно. Без ругани и дрязг бесконечных. Поди, плохо?! На характер Лидии, она и сама бы так сделала, если бы ее свекровь в командиры записалась. Так ведь нет! У самой Лиды свекровь золотая была! И с детишками помогала, и по хозяйству. Не хуже матери родной о Лиде заботилась. А память, вишь, подвела Лидочку… Напрочь стерла то, что нужно было крепче всего помнить! Надо, ох как надо позвонить сыну! Пусть приедет с семьей! Хоть на денечек! И сразу легче станет! И дело найдется, и на сердце потеплеет!

Лидия не стала искать ключи в сумке. Надавила на кнопку звонка, дождалась, пока дочь дверь откроет, и обняла ее, прижав к себе так, как делала раньше – крепко-крепко. Так, чтобы та охнула.

– Мам, ты чего?!

– А ничего! Соскучилась! – Лидия отпустила дочь и расставила руки, ловя внуков. – Идите сюда, золотые мои! Бабушка вам много чего вкусненького принесла!

А во дворе Зинаида расплела косичку из бахромы, расправила плед на коленях и улыбнулась каким-то своим, потаенным, мыслям.

Петр, который вышел во двор, чтобы помочь жене, так и замер на ступеньках крыльца, любуясь этой улыбкой. И перед ним была сейчас вовсе не женщина в годах, воспитавшая троих детей и перенесшая так много, что хватило бы на десяток жизней.

Нет! Перед ним была та, что светилась так, что глазам становилось немного больно. И свет этот был настолько теплым, мягким и радостным, что радовалось сердце, а на душе, несмотря на заботы-хлопоты, становилось легко и весело.

– Зиночка, Маришка уже на стол накрыла. Заждались тебя! Обедать пора, а ты еще не завтракала!

– Не хотелось мне, Петя. Я Саше кашу утром варила и чаю с ним выпила.

– А почему девчонок не разбудила?

– Зачем? Неужели я ребенку своему кашу сварить не смогу сама? В силах еще я!

– Кто бы сомневался! – усмехнулся Петр и подтолкнул коляску к пандусу. – Помочь-то позволишь? Или и тут сама?

– Нет уж! Мужу – доверю! – сложила руки на коленях Зинаида.

Счастливая она? Да кто ж поспорит!

– Мама Ира, у тебя седой волос! – Маринка дернула задремавшую было тетушку за волосы. – Ой! Еще один!

Ирина скатилась с дивана, спасая свою и без того не слишком-то густую шевелюру.

– Марина! Больно же! У меня и так три волосины в пять рядов, а ты последней красоты лишить хочешь?!

– Ир, ты бы в парикмахерскую сходила бы тогда, что ли. Хотя бы в свою! Это же седина! – припечатала Маринка, сделав страшные глаза. – Нельзя себя так не уважать! А еще ты не красишься почти! Ир, ты же уже это… Не молодая…

Маринка увернулась от подушки, запущенной в нее теткой, и покрутила пальцем у виска:

– Я тебе помочь хочу! А ты дерешься! Если бы не твоя внешность – уже давно бы замужем была!

В нахалку полетела вторая подушка, и Маринка сочла за благо ретироваться куда подальше от гнева тетки.

– Хочешь, я тебе свою тушь отдам? Ту, что ты подарила? Она новая почти! – выдала она напоследок из-за почти закрытой двери, но услышав, как Ирина засопела и сдвинула с места журнальный столик, ойкнула и удрала к себе в детскую.

Ирина выволокла из-под стола перепуганного кота, который мирно почивал после сытного ужина, пока хозяйка не свалилась с дивана, и задумалась, поглаживая своего любимца.

– Муля! Маринка сказала, что я старая? Так, что ли? – Ирина возвела взор к потолку, отказываясь верить в то, что сказала племянница.

Кот тактично промолчал. Но Ирина, которая уже завелась, потеряв сразу три драгоценных волосины, уже завелась.

Удар был сокрушительной силы. Ира подошла к зеркалу, висевшему на стене в прихожей, и хмыкнула:

– Молодая была не молода…

На мадам Грицацуеву Ирина, конечно, пока не тянула. Не хватало чего-то. То ли пару кило, то ли желания во взоре.

Генетика Ирине, к счастью, досталась лучшая из возможных. Она могла позволить себе умять половину тортика в полночь, закусить все это безобразие бутербродом с колбаской, чтобы отбить сладость, и завалиться на бочок, точно зная, что ни один лишний грамм не прилипнет к зоне галифе. Маринка, зная эту особенность теткиного организма, завидовала ей страшно, сетуя на то, что кому не надо достается все лучшее, а кому край как необходимо приходится довольствоваться родительской безответственностью.

Маме с папой Маринка была совсем не благодарна. Не за что было. Родители ей достались последние из непутевых. Сначала налюбили ее, горемычную, когда им было всего-то по семнадцать, а потом бросили ребенка в пустой квартире, ускакав на какую-то гулянку и напрочь забыв о том, что о младенцах положено заботиться. И если бы не Ирина, которая забила тревогу и приехала, чтобы узнать, почему больше суток никто не отвечает ни на звонки, ни на СМС-ки, Маринки и вовсе на свете не было бы.

История была прескверной, и вспоминать ее ни Ира, ни Марина не любили. Но из песни слов не выкинешь. Что было, то было. Правда, песенка эта была больше похожа на какую-нибудь заунывную балладу о бедных сиротках и злых людях, которую слушать не захотелось бы никогда и никому.

Ирине на тот момент, когда ей досталась в дочки племянница, было всего двадцать. Она училась в институте, зубрила по ночам, готовясь к экзаменам и зачетам, и мыла полы в подъездах двух соседних домов, чтобы заработать хоть что-то. Мать ее долгое время болела, а потом и вовсе оставила этот бренный мир. Отца же и след простыл, когда Ирина и ее сестра, Даша, были маленькими. Какое-то время помогали бабушки и дедушки, но потом кого-то из них не стало, кому-то самому понадобилась помощь, и как-то само-собой вышло, что Ирина оказалась в семье главной.

Мать Иры всегда была несколько инфантильной. А после того, как муж ее бросил, и вовсе решила, что мир слишком жесток для того, чтобы радовать его своим присутствием. И вообще, пусть с ним борется кто-то другой!

Кем-то другим оказалась как раз Ира. В свои девять она уже умела сварить суп, накормить сестренку, заплести ей косички и отвести в детский сад. А после наврать в школе, что мама слишком занята, чтобы явиться на родительское собрание.

Впрочем, училась Ирина хорошо, учителям не грубила, а потому и вопросов по поводу ее воспитания почти не возникало.

В первый класс сестренку Ирина тоже отвела сама. Купила букет попроще, так как давно уже привыкла экономить, и шепнула на ухо сестре:

– Веди себя хорошо! Маму не нужно беспокоить!

А мама Ирины на тот момент была уже совсем плоха. Она так поверила в то, что болеет, хиреет и лишается сил день ото дня, что и в самом деле стала не совсем здоровой. Она уходила из дома по ночам, шатаясь где-то до утра, а потом колотила в запертую дверь, так как дети были в школе, а ключи брать с собой дело не барское. Или же спала сутками, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и совершенно не волнуясь о том, что дети принадлежат сами себе.

Ей не было дела до них. А им не было дела до нее…

Ирине и впрямь некогда было заниматься еще и матерью. Она мечтала справиться хотя бы с Дашей и не запустить окончательно дом. Убирала она по вторникам, а еду готовила два раза в неделю – в среду и в воскресенье. Все остальное время они питались чем придется. Денег хватало едва-едва. Чуть легче стало, когда бабушка помогла Ирине оформить пенсию по потере кормильца. И вот тут-то выяснилось, что отцы у девочек разные.

– Мама! Как так получилось?! Почему?! – Ирина трясла мать за плечи, пытаясь добиться внятного ответа. – Из-за этого отец ушел?! Поэтому нас бросил?!

– Ой, отстань! Не твоего ума дело! Мала еще, чтобы мне такие вопросы задавать! – отмахивалась от Ирины недовольная мать. – Иди лучше сестру накорми чем-нибудь! Голодная же небось!

– А ты не хочешь заняться своим ребенком?! Хотя бы одним?! Я уж как-нибудь без твоей заботы обойдусь! Иди отдай Дашку отцу! Пусть воспитывает, раз матери до нее дела нет! Кто ее отец?! Ты знаешь?

– Это не важно! – гордо отворачивалась к стене мать Иры. – Вы никогда не узнаете этого от меня! Это не только моя тайна!

– Почему ты так поступаешь с нами, мама?! – кричала от бессильной злости Ирина, тормоша мать. – Почему?!

Ее вопросы так и остались без ответа. Кто был отцом Даши, Ирина так и не узнала.

Матери не стало, когда Ире едва исполнилось восемнадцать. Бабушка взяла опеку над сестрой Иры, но это была лишь формальность. Даша осталась жить с сестрой, наотрез отказавшись переезжать к бабушке.

– Не заставите! – кричала она, приплясывая на подоконнике. – Только посмейте! Я прыгну!

– Слезай уже! – устало плакала Ирина. – Никому я тебя не отдам! Ты же знаешь!

– Знаю! – спрыгивала с подоконника довольная Даша. – Это так. Для профилактики! Что ты на меня так смотришь, бабушка? Вам всем было плевать на нас. Только Ирка все время пыталась что-то сделать для меня. А вы где были?! А теперь хотите, чтобы я жила с вами? Дудки!

Она обнимала сестру, плакала, благодарила за что-то или предъявляла претензии, но каждый раз все заканчивалось одним – Даша творила, что хотела, не желая слушать ничьих наставлений. Она была уверена, что Ирина сделает все для того, чтобы их не разлучили.

А потом все стало совсем плохо…

В какой-то момент Ира поняла, что перестала справляться с ситуацией. Подростковый период у Даши затянулся, а потом и вовсе ураганно перешел в стадию острой влюбленности, когда только ветер в голове и наплевать на любые претензии.

В итоге, Ирина, которая сначала пыталась справиться своими силами, а потом подключила бабушку и органы опеки, вынуждена была признать свое поражение. Матери для Даши из нее не вышло…

Родители Дашиного кавалера, с которым у девушки был затяжной подростковый роман, засуетились, сыграли «детям» свадьбу и купили небольшую квартиру, узнав, что невестка ждет ребенка. Какое-то время они присматривали за «молодыми», но потом решили заняться своими делами и оставили их в покое. Почему? Ирина не знала. Она просто продолжала, как могла, контролировать ситуацию, когда ей это позволяли.

Чем «баловались» сестра и ее муж, Ирина так и не узнала. Это явно не продолжалось долго, так как Ира не замечала особых перемен в поведении сестры. Конечно, что-то прогнозировать с Дашей было попросту невозможно, но когда Ирина приходила, чтобы проведать племянницу, ребенок обычно был чист, накормлен и вроде бы как даже ухожен. Никаких внешних признаков того, что в доме неладно, не было. Но это было лишь иллюзией.

Дашу и ее мужа нашли в какой-то квартире на окраине города вместе с несколькими друзьями. Кто и зачем открыл там газ, а потом закрыл окна, так и осталось тайной. Дом чудом остался цел. Пострадали только те, кто был в тот момент в квартире. Шансов выжить не было ни у кого из них…

Маринка почти сутки провела в запертой квартире одна. Ирина, которая сначала пыталась дозвониться до сестры, а потом приехала к ней, нашла племянницу в одиночестве. У нее не было ключей от квартиры сестры. Но дожидаться, пока кто-то впустит ее в квартиру, Ирина не стала. Вызвала знакомого, который подрабатывал тем, что вскрывал замки для рассеянных хозяев, потерявших ключи от своего жилища, и попросила помочь.

– Ирка, это же не твоя квартира! А если мне прилетит?! – отказался было взломщик.

– Саш, там ребенок! И сколько она уже одна – я не знаю! Господи, ты же знаешь Дашку! Саш… Мне страшно, понимаешь?!

Спорить больше Александр не стал. Вскрыл замок и впустил Ирину в квартиру. Она пролетела мимо него, громко зовя сестру, но тишина в ответ была такой странной, что даже видавший виды Саша поежился невольно. Дальше порога он идти побоялся.

Маринка кричала долго. Сначала звала маму. А потом просто ругалась с этим миром, таким жестоким и несправедливым по отношению к ней. Устав, она попросту уснула, так никого и не дождавшись. И Ирина перепугалась до полусмерти, когда увидела, что ребенок лежит неподвижно в кроватке и не реагирует на ее голос.

Она выхватила племянницу из колыбельки, затрясла ее, зовя по имени, и выдохнула только тогда, когда потревоженный ребенок закричал громко и возмущенно.

– Маленькая моя! Слава Богу! Жива!

Ирина отвезла ребенка к себе, перепоручила бабушке и отправилась писать заявление о пропаже сестры. Но принимать его у Иры отказались.

– Погуляет и придет сестрица твоя! Приходи через три дня. Тогда примем. Пока рано. Не в первый раз ведь пропадает! Мы эту красавицу уже искали. Тебе сочувствуем, но есть правила. Хочешь – иди к волонтерам. Они помогут. Телефон дать?

– Есть у меня. Спасибо…

О том, что случилось с Дашей, Ирина узнала только через сутки из выпуска новостей…

Бабушка с дедушкой со стороны отца дружно открестились от Марины.

– Мы не уверены, что она наша внучка! Мы не можем себе позволить заботиться о чужом ребенке! Да и потом, у нас вообще-то уже есть внуки. Наши внуки! А эта девочка нам никто!

Спорить Ира не стала, хотя и не понимала, каким образом ребенок, которого вроде бы признавали ранее, вдруг стал чужим и ненужным. Она поревела немного, понимая, что история повторяется и теперь только от нее будет зависеть, куда определят ребенка, а потом пошла в опеку, где ее уже хорошо знали.

– Что делать думаешь, Ира? – спросили у нее там.

– Не знаю! – честно призналась Ирина. – С Дашей я не справилась. Сами знаете. А Маринка совсем маленькая!

– Решай. На таких малышей у нас очередь стоит.

Ирина задумалась. Она понимала, конечно, что сотрудники опеки правы. Ребенка поднять – это сложно. Уж ей-то об этом было известно куда лучше, чем любой новоиспеченной мамаше. Но отдать Маринку в чужие руки…

Нос-пуговица, Дашкины голубые глазищи и совершенно не вздорный характер… Плакала Маринка исключительно по делу, а в остальное время глазела на мир вокруг себя, словно что-то уже понимая про него, и радостно гулила, когда Ирина брала ее на руки.

Институт пришлось бросить. Одним из условий, которые выдвинула опека, стала работа со стабильным заработком. Подъезды и тряпка ушли в прошлое. Платили там мало, а Ирине нужны были деньги.

Она окончила курсы парикмахеров и устроилась на работу в салон красоты. Платили там немногим больше, чем на прежней работе, но Ирина всегда любила химию, и это дало ей преимущество. Уже довольно скоро к ней выстроилась очередь из клиенток, которые хотели, чтобы из них сделали блондинку, но «без желтизны», или брюнетку, но с условием, что седина будет закрашена целиком и полностью. Учиться Ирина всегда любила и не упускала шанса, чтобы узнать что-то новое. Стояла «над душой» у мастеров, которые сначала косились на нее, а порой и гнали от себя, но рано или поздно сменяли гнев на милость и позволяли задавать вопросы. По мере того, как росло ее мастерство, в Ирине росла и уверенность в завтрашнем дне.

Марину ей все-таки отдали. И Ира стала матерью. На этот раз официально. Удочерила племянницу, так как решила, что это будет правильно.

Личная жизнь для Ирины всегда казалась чем-то далеким и несбыточным. У нее хватало хлопот и забот и без мужчины в доме. Иногда бабушка намекала ей на то, что девушке в ее возрасте нужно подумать и о своей семье, но Ира лишь отмахивалась.

– Ба, когда мне на свидания бегать?! На кого я Маринку оставлю? Ты уже почти совсем не ходишь, а ее нужно из садика забрать, накормить, уложить… Да и шустрая она для тебя слишком. Носится, как электровеник! Только успевай за ней! Маленькая была такая спокойная! А сейчас?! Ураган!

– Вся в мать…

– Ба, я прошу, не надо о Даше… – Ирина хмурилась.

Воспоминания о сестре не давали покоя. Ира винила себя в случившемся. И пусть ей твердили все знакомые и друзья, что это не так, она убедила себя в том, что ответственность за то, что Даша так и не смогла стать взрослой, лежит только на ней. Ведь это она должна была присматривать за сестрой! Но не справилась…

Опомнилась она только тогда, когда бабушка как-то сказала ей:

– Ты себя за мать винишь, а сама по тому же пути с дочерью идешь. Почему так много Маринке позволяешь? Я знаю, что любишь ее и жалеешь, но ребенку гайки нужны. Они такая штука… Правильная. Если с умом. Перекрутишь – плохо, и не докрутишь – тоже плохо. Если ты ее дочерью назвала, то и принимай как дочь свою. Сядь и подумай, как ты относилась бы к своему ребенку. Насколько берегла бы ее и что позволяла. Вот и будет тебе ответ, на каком уровне должны быть закручены твои гайки. Поняла?

Ирина в ответ промолчала. Но поразмыслила над тем, что сказала бабушка. И пришла к выводу, что та права! Марина девочкой была не глупой. Вила веревки и из тети, и из бабушки. Где лаской, а где капризами добивалась своего. И становилась все больше похожа на мать…

Смену тактики ее воспитания Маринка приняла в штыки:

– Ты меня не любишь! – рыдала она в подушку, когда Ирина ставила ей условие – сначала уроки, а потом друзья.

– Люблю. Очень. Поэтому и стараюсь сделать так, чтобы у тебя все было хорошо!

– Нет! Ты хочешь, чтобы у меня все было плохо! Зачем я тебе?! Лучше бы отдала меня в детский дом!

– Да? Ты так думаешь? Лучше было бы?

– Да! Думаю! – Маринка размазывала по щекам злые слезы. – Лучше бы я там росла, чем с тобой!

– Это можно устроить.

Ирина злилась, но понимала, что ее срыв ничего не даст. Меры нужны были радикальные. Потерять Марину она попросту не могла! Как жить прикажете после такого?! Одного ребенка она уже не уберегла…

Начальник опеки давно сменился, но историю Ирины знали там все.

– Чем помочь тебе, Ира? Понимаю, что сложно тебе одной с ребенком. Все родители с этим сталкиваются. А она все про себя знает. Знает, что ты ей не мать, а тетя. Тут все сложнее. Психолог?

– И это тоже. Но у меня есть еще одна идея.

– Говори! Не бойся! Ты же ей мать!

– Скажите, я могу попросить вас Марину на недельку в детский дом пристроить?

– Зачем? – озабоченность ситуацией сменилась любопытством.

– Кричит, что там ей было бы лучше. Пусть попробует, каково это.

– В детский дом не могу. А вот в центр временного содержания – пожалуйста. Даже документы оформлять не будем. Там моя невестка начальник. Поможет, чем сможет. Ты все правильно делаешь, Ира! Не теряйся! Мы здесь для того и сидим, чтобы таким, как вы с Мариной помогать.

– Честно говоря, я боялась к вам идти. Мало ли! Заберете еще у меня ребенка…

– А зачем? Ты ей родная. Справляешься. Я сама в детском доме выросла. Знаю, каково там. Хотя наш дом был хорошим. Ничего плохого сказать о нем не могу. Но это все равно… другой дом. Не тот, который могут дать ребенку родные люди, понимаешь? Мы все там, поголовно, ждали маму. Даже те, кто знал, что маме совершенно наплевать на то, что происходит с ее ребенком. И те, кто знал, что она никогда не придет. Все равно ждали. И не чужую женщину, которая придет и удочерит или усыновит. Нет. Свою! Все отдали бы за то, чтобы она просто была… Пьяненькая, косенькая… Любая! Потому, что мама…

– Случалось, что приходила?

– За то время, пока я там была, лишь однажды. Муж ушел от этой женщины, и она крепко запила. Двоих ребятишек у нее забрали. Больше года она за них билась. И смогла выйти из того пограничного состояния, куда ее беда завела. Вернула детей. Но это был единственный случай, Ира! За много лет. Понимаешь? И я сделаю все, чтобы ты сохранила свою Маринку! Любая помощь, которая понадобится от меня – будет. Обращайся!

– Спасибо…

Марина не сразу поняла, что происходит.

– Зачем ты мои вещи собираешь? – спросила она, когда увидела, как Ирина роется в ее шкафу.

– Не знаю, что тебе там может понадобиться.

– Там – это где? Я в лагерь еду? Почему посреди года? А школа?

– Нет, Марина. Не в лагерь. Ты же сказала, что хотела бы жить в детском доме? Сказала, что тебе со мной плохо. Я слишком много требую от тебя. А тебе нужна свобода от такой бестолочи, как я, которая не понимает твоих потребностей. Думаю, что ты права! Лучше будет, если ты сама сможешь выбирать, где жить. Ты уже достаточно взрослая, чтобы сказать свое слово. Даже в суде спрашивают ребенка о том, где и с кем он хочет жить, когда ему исполняется десять лет. А тебе уже двенадцать. Ты свое мнение высказала. Я услышала.

Марина растерянно смотрела на тетю, не понимая, что сказать и что сделать. Закатить истерику? Пробовала уже. Результат не порадовал. Попытаться свести все к шутке? Но Ирина явно не шутит. Лицо зареванное, мешки под глазами. Видно, что всю ночь не спала. А тут еще и бабушка плачет в соседней комнате. Явно, что-то серьезное назревает.

– Ир…

– Нет, Марина. Не надо. Мы с тобой уже все решили. Если я сейчас сдам назад, то могу совсем потерять тебя. А так… Я буду навещать тебя. И постараюсь сделать все, чтобы ты получила хорошее образование. В опеке я договорилась. Школу менять тебе не придется.

– Ты совсем уже?! – взвилась Марина, понимая уже, что шутки кончились. – Я не хочу!

– Твои желания меняются так быстро, что я просто устала их отслеживать, Марина. Сегодня ты хочешь одного, завтра другого, а я все время не соответствую твоим ожиданиям. Может быть, ты и права? В детском доме, а точнее в интернате, тебе будет лучше?

Истерика была знатной. Марина сначала крушила свою комнату, не понимая, почему Ирина не реагирует на разбитую кружку, остатки чая из которой залили светлый коврик, разбросанные тетради и учебники. Тетка молча продолжала собирать ее вещи, и Марина просто отказывалась понимать, что происходит.

– Бабушка! Что она делает?! Хоть ты ей скажи! – кинулась Маринка к единственному человеку, который имел хоть какое-то влияние на Ирину.

– Может, так и лучше будет, детка? – плакала бабушка. – Ты совсем от рук отбилась. А Ира что? Ты же ее за мать не считаешь! Ведешь себя так, словно она тебе чужая и все время что-то должна… А она молодая еще… Может, у нее еще своя семья появится, детки… Что ж она все для кого-то живет?! Пора уже и о себе подумать!

Слова бабушки просто пригвоздили Марину к полу.

Что она такое говорит?! Разве Ирина не мать ей?! Разве не обязана заботиться о том, чтобы ей, Марине, было хорошо?! А теперь получается, что все это фикция? Пустой звук?! И можно вот так просто отказаться от ребенка, а потом родить себе нового?!

Откровение это было настолько ошеломляющим, что Марина растеряла весь свой запал почти мгновенно.

Ей вдруг стало страшно. До чертиков страшно! До дрожи в коленках и желания заорать так громко, чтобы все, наконец, ее услышали.

И именно это она и сделала. Зажмурилась, набрала воздуха побольше и закричала:

– Мама!

Вопль был такой силы, что кот, спавший на подоконнике, подскочил, запутался в занавеске и, пытаясь удрать куда подальше от того отчаяния, которое прозвучало в голосе Марины, расколотил сразу три горшка с бабушкиными кактусами.

А из детской прибежала Ирина…

Она не стала разбираться, что к чему. Просто схватила рыдающую Маринку, прижала ее к себе так крепко, как только могла, и заорала в ответ:

– Здесь я! Успокойся уже! Здесь!

Ира держала в руках сотрясающееся от рыданий хрупкое тельце и ругала себя на чем свет стоит. Довела ребенка! Мать называется! Грош цена такой любви, которая не умеет иначе, чем криком или страхом добиваться своего!

И все же, в глубине души, Ирина понимала, что все сделала правильно. Без шоковой терапии Марина просто распоясалась бы окончательно и как знать, где нашла бы ее Ирина через несколько лет? Возможно, в такой же грязной квартире, на полу, окоченевшую и жалкую, какой когда-то нашли Дашу… Думать об этом она себе запретила, но нет-нет, а противный липкий страх касался ее души, мерзко хихикая и дразня Иру:

– Не сможешь! Не убережешь! Не справишься! Потеряешь…

Успокоили Марину только к вечеру. Она то плакала, то смеялась, то требовала от Ирины, чтобы та снова и снова обещала, что Марине не придется менять место жительства.

Долго еще потом Ира корила себя.

– Ба, я, наверное, самая скверная мать, которую только придумать можно! Довела ребенка до ручки… А если бы она сорвалась? Если бы психика не выдержала?!

– Ира, успокойся! Тут еще не ясно, кто виноват больше – ты или я! А, впрочем, какая разница?! Результат-то оказался вовсе не таким уж и плохим! Марина успокоилась, а мне теперь и оставлять вас не страшно! Справитесь.

– Куда это ты собралась?! – возмущалась Ирина. – Даже не думай! Как мы без тебя?!

К сожалению, не всегда желания совпадают с возможностями. Бабушки не стало всего через год после случившегося. Болезнь, подтачивавшая ее здоровье долгие годы, взяла свое, и Ира с дочерью остались одни.

– Мам, как мы будем жить дальше? – Марина помогала матери наводить порядок в бабушкиной квартире.

– Не знаю пока… Хорошо будем жить! Чтобы бабушка нас там не ругала…

– Ага. Хорошо… Знаешь, я вот что подумала… Квартира у бабули на первом этаже. Может быть, тебе здесь салон красоты организовать? Что ты все время на кого-то работаешь? Будешь работать на себя!

Идею Марины Ира поначалу отмела, понимая, каких затрат это потребует, но потом задумалась. Попросила подругу, работающую в банке, помочь подсчитать все, и решила, что определенный резон в словах племянницы есть.

На то, чтобы открыть свой салон у Ирины, ушло два года. Пришлось влезть в кредиты, но место было хорошим, а мастеров она набрала из тех, кого хорошо знала. И дело пошло.

Поразмыслив немного, одним из администраторов Ирина предложила стать Марине.

– Будешь работать после школы. Ты шустрая. Справишься. Зарплата у тебя будет такая же, как у других девочек.

– Хорошо! Буду на учебу копить! – обрадовалась Маринка. – Ты репетиторов, которые мне нужны, не потянешь.

– Даже так? И куда же ты поступать собралась?!

– Косметологом хочу стать! Этой услуги у тебя в салоне не хватает. Но не абы каким, а хорошим! А для этого медицинское образование нужно получить. Мам, как думаешь, справлюсь я?

– Не знаю, – не стала лукавить Ирина. – Если постараешься, то все возможно, как мне кажется. Просто у тебя семь пятниц на неделе! Сегодня это хочу. А завтра – то! Хотя… Для твоего возраста это нормально. Но, Маринка, для такого ответственного шага подготовка нужна серьезная! И уйдет на нее не один год!

– Я знаю…

Следующие три года Ирина не уставала удивляться переменам, которые происходили с Мариной. Та и впрямь наметила себе цель и шла к ней упорно, не видя препятствий.

– Мам, я репетитора по математике поменять хочу.

– Почему?

– Не все объясняет. Если я прошу – отмахивается, что для сдачи экзамена мне, мол, не надо знать, а для общего развития – не обязательно. Меня это не устраивает!

– Хорошо. Что от меня нужно?

– Помоги найти другого. Может быть, кто-то посоветует хорошего? У меня еще два года в запасе. А на переправе коней не меняют!

– Марина!

– Что?! Я же образно! Поможешь?

– Конечно, помогу! А с русским как?

– Нормально. Пока справляюсь.

Часть расходов на оплату услуг репетиторов покрывала сама Марина, но большую все-таки пришлось взять на себя Ирине. Период подростковых скандалов и становления отнял у Марины львиную долю учебного времени, а потому теперь приходилось спешно латать дыры, образовавшиеся в результате пропусков занятий.

– Мам, мне иногда кажется, что я во сне спать хочу! Представляешь? Мне снится, что я сплю! – пристраивалась поздно вечером рядом с матерью Маринка. – Так бывает?

– Ага. У меня было такое, когда я в институте училась. А потом, когда тебя забрала. До подушки доползать не всегда получалось. Засыпала там, где минутку ловила.

– Трудно было тебе?

– А сама как думаешь?

– Думаю, что ты всего этого не заслужила! Бабушка права была. Тебе нужно было свою семью создавать. Детей рожать. Любить…

– А ты полагаешь, что может человек любить, предав кого-то близкого? Разве можно понять, что такое любовь, если думаешь только о себе?! Отдала бы я тебя в детский дом, и что? А если бы не нашлись родители для тебя? Какое будущее ждало бы? А я жила бы спокойно, своей жизнью?

– Прости! Глупость сморозила! – Маринка обнимала Ирину. – Мам, а у тебя был кто-нибудь за это время? Ну… Ты понимаешь…

– Ох, Маришка! Ты такая еще маленькая! Когда?! Вот ты скажи! Когда мне было романы крутить?! Бабушка болела. Ты чудила. Я разрывалась между вами и работой. Моей любовью была та самая минутка, которую я ловила, чтобы поспать. Конечно, я хотела бы, чтобы появился тот, кто поймет и примет такой, как есть – с ребенком, бабулей и всеми проблемами в комплексе. Но не судьба, видимо… Не было такого человека, Марина.

Конечно, Ирина не говорила дочери о том, что больше всего на свете иногда ей хотелось, чтобы такой человек появился рядом. Взял бы на себя хотя бы часть забот и помог. Да просто сказал бы, что все будет хорошо! И этого было бы достаточно, чтобы ноша, которую взяла на себя Ирина, стала немного легче.

Но такого человека не было… А Ирине оставалось только мечтать о том, что когда-нибудь он появится.

И если ее мечты оставались мечтами, то для Марины, нежданно-негаданно, появление такого человека стало вдруг реальностью.

Только вот, что делать с этой реальностью, Ирина не знала. Она будто вдруг вернулась на несколько лет назад и снова оказалась на развилке, как когда-то с Дашей.

– Мам, я влюбилась! – Маринка кружилась возле зеркала в новом платье. – Он такой… Такой…

– Какой, Марина? – Ирина чувствовала, как холодеют руки от страха и кружится голова.

Конечно, Марине уже исполнилось восемнадцать, и сравнивать ее историю с историей Даши было по меньшей мере глупо, но Ира ничего не могла с собой поделать. Ей казалось, что все повторяется. Ведь точно так же танцевала у зеркала счастливая Дарья, мечтая о большом и светлом чувстве. А получилось что?! Да и есть ли она? Эта самая любовь?! Ирина, работая в салоне, каждый день выслушивала множество откровений о жизни своих клиенток. И хорошего там было ой как мало… Конечно, она понимала, что о счастье своем человек скорее молчать будет, чем трубить на весь мир, но верить в доброе как-то не слишком получилось, опираясь на собственный опыт.

– Мариша, расскажи мне о нем. Кто он? Кто его родители?

– Мама преподает в колледже, а отца у Вити нет.

– Как нет?

– Он болел долго. Так Витя мне сказал. А потом отца не стало, и Виктор с мамой переехали в наш город. Тяжело было оставаться в том доме, где они жили все вместе.

Ирина задумалась. Если мальчишка единственный сын, то хорошего ждать особо не приходится. Скорее всего, такой же, каким был отец Марины – избалованный, инфантильный, безалаберный. И какое будущее ждет девочку с таким кавалером? Нет! Нужно решительно и резко пресечь все, что связано с этой темой! Рано еще Маринке романы крутить! Пусть учится!

Ира, конечно, понимала, что все ее страхи – это лишь отголоски того, через что ей пришлось пройти в свое время. Она так боялась потерять Марину, что невольно переносила на нее все то, о чем болела душа. Решив, что оттягивать разговор смысла нет, она на следующее же утро подняла вопрос о встречах дочери с Виктором и Маринкином будущем.

– Марина, я считаю, что тебе нужно хорошенько подумать над тем, что происходит. А чтобы тебя ничто не отвлекало, лучше будет, если ты перестанешь видеться с Виктором на какое-то время.

– Совсем?

– Не знаю. Возможно. Знаешь, говорят, что для того, чтобы проверить чувства, нужна разлука. Вот и посмотрите – любовь это или просто увлечение.

Запрет Марина приняла с пониманием.

– Мам, ты боишься?

Ирина растерялась и чуть не выпустила из рук утюг.

– Нет! С чего ты взяла?

– А то я не вижу! – усмехнулась Марина, собирая сумку и поглядывая на часы, чтобы не опоздать к первой паре. – Ты же сегодня всю ночь не спала! Сколько кофе выпила? Признавайся!

– Марина! Прекрати со мной так разговаривать! – насупилась Ира. – Какая разница?! Мы сейчас о тебе говорим, а не обо мне!

– Мы о нас говорим! – Маринка подошла к Ирине и обняла ее за плечи. – Чего ты боишься? Того, что я повторю судьбу своей мамы?

Ирина закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание и справиться с паникой.

Когда?! Когда дочь стала настолько взрослой, чтобы понять, что творится сейчас у нее на душе у нее?! Почему голос Марины звучит спокойно и ровно, в то время как ее собственный срывается на каких-то петушиных нотах всякий раз, когда она пытается донести свою точку зрения до дочери?! Неужели ее девочка действительно выросла?!

Марина взяла мать за руку и поманила за собой на кухню.

– Давай, я тебе завтрак приготовлю, а? Ты же не ела ничего! И вообще, тебе нужно успокоиться и выспаться! А потом мы поговорим. Одно я могу сказать тебе уже сейчас. Мам, я люблю Витю. Это не уехавшая крыша и не бабочки в животе, хотя отчасти все присутствует. Но лишь отчасти! Я понимаю, что сейчас не время. И ты же не думаешь, что я три года пахала для того, чтобы просто взять и все бросить сейчас?! Нетушки! Я же все понимаю! Если я сейчас все брошу, то снова поступить у меня вряд ли получится. Я только на первом курсе, а впереди еще столько всего! Поэтому мы с Виктором решили, что не станем торопиться.

Ирина слушала дочь и чувствовала, как сердце пропускает один удар за другим. Дышать стало почему-то тяжело, а перед глазами замелькали черные мушки. Последнее, что она услышала, был удивленно-испуганный возглас дочери:

– Мам, ты что?! Мама!

Скорая, к счастью, приехала быстро, и Ирину увезли в больницу.

– Такая молодая, а уже сердце! Разве это дело? – врач, который вышел к Марине, чтобы рассказать о состоянии матери, был немногословен. – Покой и никаких волнений! Понятно вам, красивая девица? Пожалеем вашу маму немного, договорились? Пусть восстановится. Если есть секреты, то лучше пока их не озвучивать. Всему свое время.

Марина хотела было объяснить, что никаких секретов у нее нет и маму она очень любит, но врач уже ушел, явно спеша куда-то.

Она съездила домой, собрала нужные вещи и отвезла в больницу, а потом поехала в университет, так как к Ирине ее просто не пустили.

– Завтра приходи! Завтра! Все хорошо будет с твоей мамой! Не волнуйся!

Потянулись странные дни. Утром Марина ехала в больницу, чтобы проведать маму, а потом спешила на учебу. На звонки Виктора отвечала коротко и без особого энтузиазма, чувствуя свою вину перед Ириной за то, что случилось. Ведь это разговор о Викторе стал причиной того, что мама попала в больницу!

Но каково же было ее изумление, когда, приехав как-то утром в больницу, она застала у постели Ирины мать Виктора – Галину Ивановну.

– А что вы здесь делаете? – вопрос был глупым и таким по-детски наивным, что Ирина и Галина невольно улыбнулись, глядя на Маринку.

– Проведать пришла твою маму, Марина.

– Но ей же нельзя волноваться! – Марина была настолько растеряна, что ляпнула первое, что в голову пришло.

– А кто здесь волнуется? – Ирина пусть и слабо, но улыбалась. – Марина, все хорошо! Что ты так перепугалась? Нам нужно было поговорить. И очень хорошо, что Галина нашла время и приехала.

Конечно, в подробностях о своем знакомстве и о разговоре, который состоялся между ней и Галиной, Ирина дочери рассказывать не стала. Не всегда детям нужно знать то, что на сердце у матерей. Увидев на пороге палаты Галину, Ира решила поначалу, что та пришла расставить все по своим местам и дать понять, что такая невестка, как Марина, не придется ко двору в ее доме. Но оказалось все с точностью до наоборот.

– Это бульон, – Галина, поздоровавшись, поставила на тумбочку термос и принялась разбирать свою сумку. – А это пирожки. По бабушкиному рецепту делала. На один укус. Она у меня знатная мастерица была. Жаль, что рано ушла. Не успела мне все передать. Но с тестом дружить научила.

– Галина… – Ира не знала, что сказать, глядя на баночки и свертки, которым, казалось, конца не будет.

– Возражения не принимаются! Витя сказал, что выписывать тебя пока рано. А значит, нужно хорошо питаться, чтобы этот день настал поскорее. Ой! – спохватилась Галина. – Прости, что я на «ты» перешла вот так запросто! Не против?

Ирине ничего не оставалось, как только кивнуть в ответ. А дальше все стало совсем странно.

Они говорили и говорили, не умолкая, и так, будто знали друг друга всю жизнь. И впервые, наверное, после ухода бабушки, Ирина доверила кому-то то, что было на сердце и тревожило душу.

– Молодые они еще, Галь. Куда им семью? Пусть оперятся немного. Подрастут.

– Даже спорить не буду! Все верно говоришь! Куда спешить-то? Нас, конечно, они вряд ли спросят, но я с Виктором поговорила серьезно. Он у меня парень ответственный. Все понимает. Когда мужа не стало, он как-то незаметно стал мужчиной в доме. Ему было всего пятнадцать, когда отец ушел из жизни, но уже тогда Витя понимал, насколько мне тяжело, и знал, как поддержать, успокоить… Летом устроился работать на автомойку. Я думала, он с друзьями гуляет, а он работал… Когда пришло время в школу собираться, сказал, что все уже сам купил и мне переживать не стоит. А потом бегал по урокам, подрабатывая репетитором для детворы, которая готовилась к поступлению в музыкальную школу. Витя очень хорошо на гитаре играет. Даже лауреатом международных конкурсов не раз становился. Правда, когда отца не стало, пару месяцев гитару даже в руки не брал. Тосковал очень…

– Хороший у вас сын…

– Очень! Конечно, любая мать своего ребенка похвалит, но мне не приходится душой кривить. Я очень горжусь Витей. Но в то же время понимаю, что гордость материнская может натворить. Нас в семье трое было. Я и два брата. Мама моя девочку не особо ждала. Думала, что еще один парень будет. Сыновей жалела, любила, а меня… Говорила, что ничего хорошего нет в том, чтобы дать жизнь такой же, как сама. Не понимала я ее очень долго. Обижалась очень. До тех самых пор, пока она мне не рассказала, как с отцом жила и сколько от него терпела. Странное дело, но так же жила и ее мама. Моя бабушка. Немного любили поначалу, а потом терпели, боясь уйти, так как дети будут расти безотцовщиной… Знаешь, она простить мне не могла, что я сломала эту систему. Муж меня очень любил. Но и выбирала я его очень долго. Так долго, что мама даже решила, что я в девках останусь. Мне ведь уже под тридцать было, когда я все-таки решилась связать свою жизнь с этим человеком. Он почти пять лет меня добивался. Не настаивал ни на чем, не требовал. Просто был рядом, когда мне было тяжело или плохо. Помогал… Брат мой младший связался с дурной компанией. Много плохого натворил. Но самое страшное, что под конец и за маму взялся. Требовал, чтобы она квартиру продала и деньги ему отдала. Угрожал, ругался и даже бил ее. А она молчала… Ни мне, ни старшему брату ничего не рассказывала. А когда мы узнали о том, что происходит, было уже поздно. Он… – Галина закрыла глаза, пытаясь бороться со слезами. – В общем, мама его простила. Уходила, а все его звала… Требовала, чтобы пришел. Хотела сказать, что зла не держит. Почти неделю мы молились, чтобы она выжила… Но чуда не случилось… Так что я очень хорошо знаю, что такое бездумно «любить» своего ребенка…

– Какая страшная судьба…

– Да. Очень! – Галина вытерла слезы и спохватилась. – Господи! Что это я?! Совсем безголовая! Зачем только растревожила тебя?! Ты прости, Ира! Я просто хотела, чтобы ты знала, что наша семья из себя представляет. Я же понимаю, что ты подумала, когда Марина тебе рассказала о ее отношениях с Витей! Время, конечно, покажет, но я тебе так скажу – девочка у тебя выросла замечательная! Умная, рассудительная и очень нежная. Я, когда вижу, как она на Виктора смотрит, понимаю, что сыну моему повезло так же, как когда-то повезло мне. Давай, не будем им мешать, а? Пусть общаются. А там видно будет.

Ирине оставалось только согласиться. Они долго еще говорили с Галиной, а когда та ушла, пообещав вернуться на следующий день, Ира впервые с тех пор, как попала в больницу, уснула спокойно. Ей не снились больше кошмары. Не приходила сестра, укоризненно качая головой и что-то требуя. Сон Иры был легок и приятен, а наутро врач сказал Марине, что появилась положительная динамика.

Марина и Виктор поженятся только через три года. К тому времени Галина с Ириной станут близкими подругами и примут решение «детей» с радостью. А первого своего внука они встретят с таким восторгом, что Марина рассмеется, глядя на них, и шепнет мужу:

– Кажется, одного ребенка нам будет мало!

Когда маленькому Сереже исполнится три года, Ирина, гуляя с ним в парке, познакомится на детской площадке со своим будущим мужем. Иван, вдовец с двумя детьми на руках, будет долго ухаживать за Ириной, но предложение она сделает ему сама.

– Думал, что ты решишь, будто я тебя ради детей сватаю! – с облегчением выдохнет избранник Ирины, принимая это необычное предложение.

Затейница судьба, разматывая нить жизни этой удивительной женщины, скрутит тонкую пряжу в очередной узелок, завязав его затейливым бантиком, и Ирина станет матерью двум смешным девчонкам – трех и пяти лет, которых доверит ей человек, которого она полюбит всем сердцем. Так, как когда-то мечтала…

А еще через пару лет она позвонит как-то утром дочери, и сонная Маринка удивленно пробурчит в ответ на новость, сообщенную Ириной:

– Мам, ну что за паника в самом деле?! Или ты не женщина?! Все ожидаемо! Отставить истерику! Выносим, родим, воспитаем! Ты же не одна! Так чего бояться?!

– Какой хорошенький! Спасибо, мам!

Маленькая вихрастая девчонка крутила в руках пупсика. Пупс был совсем крошечный. Не обычная кукла, а скорее пародия. Но Зойка была рада и этому. Ей редко перепадали игрушки, как мама ни старалась ее порадовать. Зарплата библиотекаря была такой же крошечной, как тот пупс, что Наталья принесла сегодня дочери. Куколку Ната увидела случайно. Многочисленные ларьки, которые появились не так давно везде и всюду, чем только не торговали. Наталья обычно пробегала мимо, не разглядывая особо, что там есть. Все равно позволить себе купить что-то она не могла. Все было посчитано до копейки и расписано на месяц вперед. С тех пор как не стало мужа, ей приходилось жестко экономить.

Кто же знал, что так все сложится? Что она останется вдовой в неполные двадцать шесть, с маленькой дочкой на руках и почти без всякой поддержки и помощи? Была только Света, но у той и своих проблем хватало. А родители Саши сразу отказались от нее с дочкой. Зойку видеть не хотели, ведь она была нежеланным для них ребенком. Мать Саши до сих пор винила Наталью в том, что сына не стало так рано.

– Это ты виновата! Не будь тебя, он учился бы дальше, а не мотался по экспедициям! Стал бы ученым! Великим человеком! Ты все испортила!

Наталья не спорила. Что тут скажешь? Виноватой себя она не считала, но и доказывать что-то смысла не видела.

С Сашей они учились в одном классе. Правда, не с самого начала. Наталья пришла в ту школу, где учился Саша, в девятом. Ее родители выгодно обменяли квартиру, но оказалось, что до старой школы добираться теперь страшно неудобно. Приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть к началу уроков. Наталья ревела, прощаясь с подружками, но понимала, что так будет лучше. Единственная поздняя дочь, она старалась беречь нервы родителей. А те страшно переживали каждый раз, когда она уходила из дома.

– Мамочка, не волнуйся! Смотри, ты будешь меня видеть из окна! Школа во дворе – разве не чудо?

Мама мелко кивала головой и обнимала Наташу. Они с отцом ушли один за другим, когда Наталья только-только окончила школу.

– Неразлучники… – Светлана, тетка Натальи, отбирала фотографии для памятника. – Всегда такими были. Куда она – туда и он. Даже сейчас себе не изменили… Как же ты теперь одна, Наташка?

– Это не самое страшное, тетя Света. Я давно привыкла со всем справляться, вы же знаете. Страшно то, что я домой прихожу, а здесь тихо…

Сбережений родителей хватило, чтобы продержаться до первой стипендии. Помогала и Света. Как могла, ведь у самой было трое. Она приезжала раз в две недели, привозя сумку с продуктами, в которой не было ничего особенного, так, картошка-морковка-лук. Но и этого хватало. И Наталья была благодарна тетке, что та не бросила ее, не забыла в ежедневных хлопотах и проблемах. Она старалась помочь Свете с детьми, забирая их к себе на все выходные. Ей нравилось возиться с детворой. Они были открытые, шустрые и очень любознательные. Открыв рот, они слушали двоюродную сестру, когда та пересказывала им какой-нибудь сюжет Жюля Верна или незнакомую сказку.

– Откуда знаешь?

– Прочитала!

– И я хочу!

К шести годам каждый из Светиных детей умел читать и писать. Наталья гордилась своими успехами на педагогическом поприще, но профессию выбрала все-таки другую.

– Библиотекарь? Наташка! Ни копеек, ни развития. Ты же понимаешь?

– Я знаю. Но это то, чем я хочу заниматься.

– Тогда ищи себе хорошего мужа! – вздохнула Светлана.

Наталья вдруг потупилась, пытаясь согнать со щек непрошенный румянец, а Светлана ахнула:

– Кто?

– Саша. Мы с ним в одном классе учились. Ты помнишь его. Он помогал, когда мама…

Светлана помнила. Парень, который так помог ей тогда, был немногословным и очень деловым. Он не тратил попусту слов, а просто кивал на любую просьбу, и можно было больше не волноваться – все делалось быстро и как надо. Света тогда еще подумала, что для такого возраста он слишком мужчина. Она видела, как старался он поддержать Наташу, но особого значения тогда этому не придала.

– Хороший парень… А родители?

– А что родители? – Наташа подняла глаза на тетку, не понимая.

– Как они к тебе относятся?

Наталья открыла было рот, но тут же передумала отвечать. Единственное, что просилось на язык – «никак». Родителей Саши она видела дважды за все время. Первый раз на выпускном, а второй раз совсем недавно, когда Саша объявил им, что она его невеста. Про то, что она услышала в свой адрес, Наташа не стала рассказывать даже Свете. Ей почему-то было невыносимо стыдно, хотя она прекрасно знала, что ни в чем не виновата.

Свадьба все-таки состоялась. И Света молча наблюдала, как мрачнеет с каждым сказанным тостом мать Александра, как теребит край скатерти, порываясь что-то сказать, но явно осаживая себя каждый раз. Видела, как муж берет ее за руку, стараясь успокоить, но тут же отпускает, укоризненно качая головой, услышав в свой адрес что-то сильно нелестное. Свете очень хотелось узнать, чем так не угодила им ее племянница, но спрашивать она побоялась. Побоялась испортить праздник Наташе, которая светилась от счастья, глядя на своего любимого.

После свадьбы родители Саши попытались было настоять, чтобы молодые жили с ними, но тут Наташа проявила несвойственное ей упрямство.

– У меня есть дом. И бросать его я не собираюсь.

Они жили своей семьей, изредка навещая родителей Саши. Визиты эти не доставляли Наталье никакого удовольствия. Она знала, что свекровь ее не любит. И поэтому, как только Зойка первый раз пнула маму изнутри, известив о том, что спокойная жизнь скоро закончится, Наталья перестала появляться в доме родителей мужа.

– Мне так спокойнее, да и им тоже.

Спорить с ней Саша не стал. Ему порядком надоело выслушивать от матери претензии в адрес своей жены. Он много раз спрашивал, почему мать не любит Наталью, но ответа так и не получил.

На выписку его родители не приехали, и Саша обиделся. Зойка стала его счастьем и радостью такого уровня, что делалось страшно от одной только мысли о том, что все это может оказаться сном. Отец из Саши получился отменный, и Наталья притихла, наслаждаясь свалившимся на нее счастьем. Потом она часто думала, что знай она хотя бы немногое из того, что будет, счастья этого, такого теплого, пусть и мимолетного, могло бы и не быть.

Саша окончил университет, и первые экспедиции не заставили себя ждать. Он и раньше уезжал то на практику, то просто помочь преподавателям, но сейчас это уже была работа и серьезная. Он с восторгом рассказывал жене, вернувшись из поездок по Сибири, как там красиво.

– А реки, Натка! Какие там реки! Могучие, сильные настолько, что становится страшно!

О, как проклинала потом Наталья эти реки! Те самые реки, которые забрали у нее жизнь Саши. Он утонул при сплаве по одной из них, несмотря на свой спортивный разряд по плаванию и прекрасную физическую форму.

Так нелепо и быстро закончилась ее семейная жизнь, оставив за собой дочку, тонкий аромат антоновки в деревенском доме, где они провели свой медовый месяц, и засохшие ромашки в одной из любимых книг Наташи. Эти ромашки привез ей муж из предпоследней экспедиции. Увядшие, обиженные, Наталья разложила их между страницами и нашла только год спустя после ухода Саши. Зойка тогда, увидев, как плачет мама, пришла к ней, забралась на руки и сидела долго-долго, ничего не прося и не спрашивая. Она так и уснула на руках у Натальи, забыв о том, что хотела есть и услышать продолжение сказки про Маленького Мука.

Зойка стала для матери единственным утешением. Она росла умненькой, послушной, только немного не от мира сего.

– Вы бы поговорили с дочерью, – Марина Аркадьевна, воспитательница старшей группы, почти шептала, не желая, чтобы кто-то кроме Наташи услышал ее. – Слишком мягкая. А надо иногда и сдачи дать. Знаю, что непедагогично я сейчас, но это жизнь. И нужно уметь за себя постоять, иначе дальше ей будет трудно.

Обо всем этом Наташа знала. Знала, что у Зойки настолько доброе сердце, что она не могла ответить кулаками на обиду. Даже слов у нее не находилось на обидчика. Она только укоризненно качала головой и старалась держаться подальше от того, кто обидел. Впрочем, стоило попросить у нее прощения или хотя бы просто дать понять, что было и прошло, как Зойка расцветала в ответ, мгновенно забывая об обиде. Она была легкой. И это Наташу смущало. Она тоже не умела таить в себе обиды, изгоняя их сразу, чтобы не лелеять и не давать им расти. Но при этом никогда не забывала о том, что ее огорчило, и старалась держаться подальше от человека, который расстроил ее. Это было ее защитой – выстроить стену, не подпуская больше к себе близко. Зойка так не умела или не хотела уметь.

В школе все оказалось сложнее, чем в садике. Времена менялись так быстро, что мало кто успевал отреагировать на них вовремя и так как надо. Школа, в которой когда-то учились родители Зойки и которая была не плохой и не хорошей, а просто школой с уклоном к иностранным языкам, вдруг стала гимназией. И Наталья поначалу обрадовалась тому, что дочка будет получать хорошее образование, а потом задумалась, не стоит ли перевести ее в школу попроще. Дело в том, что класс, в котором училась Зоя, набрали не из тех, кто жил по соседству. Наташа чуть опоздала с документами, и Зоя не попала в один класс с подружками из своего двора и садика. Она стала почти белой вороной в классе, где детвору к воротам школы привозили, а не приводили. Наташа старалась сделать так, чтобы дочь не отличалась от других детей, но ей это не удавалось. Зою начали дразнить. И только один из одноклассников заступился за нее. Серьезный, какой-то слишком взрослый для своих семи лет, Витя сам подошел к учительнице и попросил пересадить его к Зое.

– Ее обижают. Я не дам. Чтобы не было проблем, лучше сделать так.

Связываться с Витей одноклассники, и правда, не рискнули. Высокий, крепкий, он стоял первым на уроках физкультуры, изредка поглядывая в конец шеренги, где стояла мелкая, невысокая Зойка. Присматривал.

Учился Витя хорошо, но читал мало. И Зойка стала для него неисчерпаемым источником интересного.

– Откуда ты все это знаешь?

– Так из книг, Вить. Я у мамы на работе знаешь сколько читаю? Уроки сделаю быстренько и, если в музыкалку не надо, можно сидеть хоть до вечера. Все только рады. Я не мешаю, а мне интересно.

Она таскала своему защитнику книги, беря их на свой формуляр, безошибочно угадывая, что может быть интересно Вите. На родительских собраниях ухоженная и очень красивая Витина мама говорила Наталье:

– Я так благодарна вашей девочке! Виктора моего просто не узнать! Я его с книжкой в руках и представить не могла, а сейчас он читает!

Их дружба была крепкой и странной. Виктор чувствовал себя защитником и гордился этим, а Зойка была так благодарна ему за защиту, что не знала, как угодить. Она хвостиком ходила за ним везде, но Витю это не напрягало. И только в старших классах Зоя, словно что-то сообразив, отстранилась сама, стараясь не обидеть Виктора, понимая, что тому нужна свобода. Девчата заглядывались на него, перешептываясь за спиной и стараясь привлечь внимание, а он по-прежнему видел рядом только Зойку, да и то в качестве друга.

Появление рядом с Зоей Михаила Виктор пропустил. Занятый подготовкой к выпускным экзаменам, он как-то упустил из виду подругу. Зоя экзаменов совершенно не боялась. Она лучше всех в классе писала сочинения и твердо знала, что пойдет по стопам матери. Ей нравилось работать в библиотеке, где она давно помогала матери наряду со штатными сотрудниками. Нравился запах книг, четкий порядок и возможность дарить людям что-то новое. Как часто ее спрашивали:

– Девушка, а что вы мне посоветуете?

А потом благодарили, удивляясь ее умению угадать, что именно будет интересно. А Зойка играла. Она давно придумала себе эту игру. Наблюдала за людьми, стараясь понять, как они живут, чем интересуются. Психология тогда еще не была популярной наукой и только позже Зоя поймет, как много может дать ее увлечение. А пока она будет тихо радоваться, что снова угадала и кто-то остался доволен полученной книгой.

Наталья, наблюдая за дочкой, тревожилась. Дочь была чудесной. Доброй, нежной, умела радоваться любому пустяку вроде распустившейся на подоконнике фиалки или купленным по случаю туфелькам. Но в то же время Зоя была слишком открытой и слишком уязвимой. Она готова была помочь всем и вся, забывая про себя. Сколько раз Наташа вздыхала, видя дочь на пороге с подобранным щенком или котенком:

– Доченька…

– Я все знаю, мам. Это не насовсем. Просто он маленький и больной. Станет здоровым, и кто-то его возьмет.

Найденышей Зойка пристраивала всех до одного. Она давно облюбовала место на «птичьем» рынке и ходила туда регулярно с Витей или сама. Глядя на синеглазую маленькую девчонку, за спиной у которой маячил высокий спортивный парень, люди невольно останавливались. И тут наступало Зойкино время. Она говорила спокойно и тихо, но почему-то ее всегда слышали. И очередной заморыш, найденный ею и, несмотря на оказанное им отчаянное сопротивление, вернувшийся, благодаря ее усилиям, к жизни, находил свой дом.

Лишь одного котенка она не отдала. Ревела белугой, стоя под дождем и держа в руках крошечный комок непонятного цвета. Котенок был совсем маленький, чуть ли не новорожденный. Она нашла его по дороге в школу и на уроки в тот день так и не попала. Найденыш лежал на краю лужи, доживая свои последние мгновения. Где была кошка и как он тут оказался, Зоя даже думать не стала. Схватив его, она стащила с себя шапку, завернула в нее котенка и помчалась домой. Что делать – она знала. Но все, кто прошел через ее руки до этого, были старше. И она не знала, хватит ли сил у этого тельца, которое мелко дрожало под ее ладонями, чтобы выжить.

Наталья, так и не дождавшись дочь в тот день в библиотеке, только всплеснула руками, увидев, чем была так занята Зоя.

– Не выживет же, Зой. Реветь будешь… – Наталья легонько коснулась пальцами найденыша. Котенок не реагировал. Он лежал, закутанный в старый Зойкин шарф, и боролся за каждый вздох и выдох.

– Я уже, – Зойка ткнулась носом в плечо матери. – И больше не буду. Мам, пусть он останется?

– Его кормить по часам надо, он же маленький совсем.

– Мам…

Наталья только махнула рукой. Она уже поняла, что в их доме появился еще один жилец. Ей предстоял очень «веселый» месяц, в течение которого она присматривала за найденышем полдня, как самая заправская кошка.

Котенок выжил. И оказался котом. Большим и очень добрым.

– Вот, нашли вы друг друга! – хохотала Наталья, отбиваясь от Маркиза и Зойки, которые поздравляли ее с днем рождения. – Оба сумасшедшие!

Она смеялась чуть ли не впервые с того момента, как не стало Саши. Она не умела как дочь радоваться всему, что окружает. Ежедневные хлопоты заслоняли для нее мир серой туманной завесой. Сквозь нее не было видно ни погожих летних дней, ни снежной зимы, ни усыпанного листьями осеннего парка, который так нравился ей когда-то. Была только невнятная муть, сквозь которую так тяжело было пробиться чему-то хорошему. В детстве Наташа часами бродила там с родителями, собирая огромные букеты из кленовых листьев. А с Зойкой в парк она сходила лишь раз, вскоре после того, как не стало мужа, и после не нашла в себе больше сил. Прошлое держало ее так крепко, что становилось страшно. Нужно было думать о будущем.

А будущее уже стояло на пороге, в лице Михаила, который появился в жизни Зойки неожиданно и очень напористо.

– Ты мне нравишься!

Почему ей хватило этих слов? Зойка не знала. Она впервые услышала от кого-то такое признание. Да, был Витя, но он никогда не говорил ей подобного. Они знали друг о друге все и без слов. Но на него она никогда не смотрела так, как посмотрела сейчас на Мишу. Посмотрела и пропала.

Выпускной, поступление, первый курс для Зойки просто пролетели. Она не могла думать об учебе, считая минуты до того, как увидит Михаила.

Наталья снова беспокоилась за дочь, убеждая подождать:

– Рано, Зой, рано. Поверь, я знаю, о чем говорю. Подождите! Проверьте чувства и подумайте хорошенько. Это же не шутки, а семья.

Но ни Михаил, ни Зоя слушать ничего не хотели. Без всякой свадьбы, они тихо расписались, не говоря ничего родителям. Наталья обиделась так, что растеряла все слова. Зойка пыталась поговорить с ней, объясниться, но Наташа только покачала головой:

– Тебе жить.

Разрыв мучил обеих, но Зоя, закрутившись в вихре новых чувств, забывала обо всем в своем счастье, а Наталья только молилась тихонько, чтобы у дочери все сложилось, и гнала от себя нехорошее предчувствие.

Которое, впрочем, ее не обмануло. Зойкина семейная жизнь закончилась так же скомкано и непутево, как и началась. Появившийся на свет сын словно поставил точку в ее отношениях с мужем. Михаил стал чаще где-то пропадать вечерами, приходил навеселе и не желал слушать ничего из того, что могла сказать ему Зойка. А она, попробовав пару раз поговорить с ним, замолчала. Видела, как мается муж, который оказался совершенно не готов к таким скорым переменам, и… жалела его. Ей было противно и больно от того, что Михаил не счастлив рядом с ней и сыном. Она наблюдала за мужем и все больше приходила к выводу, что семейная жизнь, о которой предупреждала ее мать, и правда, оказалась непростой штукой. И нельзя насильно привязать к себе человека никакими узами, пусть даже и ребенком, потому что счастья тогда ждать не придется никому из тех, кого они свяжут.

Она молчала, ожидая, когда Михаил сам что-то скажет, но он не спешил. Тогда Зойка собрала вещи и позвонила матери.

– Мам…

Наталья все поняла без слов. Она коротко кинула:

– Скоро буду.

И уже через час перевезла дочь и внука к себе, забрав Зою из съемной квартиры.

– Прости… – Зойка плакала, сидя на кухне и глядя, как мать готовит свои фирменные оладьи.

Наталья вытерла руки, поставила перед дочерью тарелку и сказала:

– Ешь!

Говорить было незачем и не о чем. Нужно было думать, как жить дальше. Ведь одно дело – помогать сыну снимать жилье, а другое – содержать внука. Родители Михаила оказались к этому не готовы. Да Зойка и не просила. Она устроилась в соседний продуктовый магазин, не уставая благодарить мать за помощь, и теперь работала в вечернюю смену, поклявшись себе не бросать учебу.

И снова потянулись дни, наполненные заботами и суетой. И теперь Зойка лучше понимала, через что пришлось пройти матери, чтобы дать ей в детстве то, что она имела. Она не растеряла своей способности радоваться каждому пустяку, но теперь это больше касалось сына, чем себя. Новая игрушка, красивая футболка, возможность сводить малыша в цирк или зоопарк – вот теперь были ее радости. Они жили тихо и скромно, не ожидая ни от кого помощи и не прося ее. Михаил про сына не вспоминал до поры до времени, а потом встретил другую девушку, женился и неожиданно появился снова, попросив у Зои разрешения видеться с сыном. Та согласилась, чем немало удивила бывшего мужа.

– Я думал, ты будешь против.

– Почему? Разве Мите будет лучше, если он тебя и знать не будет?

Михаил в который раз удивился Зойкиной беззлобности.

– А почему на алименты не подала?

– Да откуда у тебя? Ты же сам студентом был, как и я. И так сложно все было, так еще и из-за этого ругаться? Нет уж. Мы и так справились.

С этого дня Михаил стал помогать Зое. Пусть немного, пусть нерегулярно, но он присылал деньги, старался побаловать сына подарком и иногда забирал его на выходные. Зоя поначалу переживала, а потом познакомилась с новой женой Миши и успокоилась. Аня была яркой, смешливой и очень простой.

– Чего плохого-то? Это ж ребенок! Будет у моего потом старший брат! Ух, как я в школе об этом мечтала! Чтобы был защитник рядом!

Зоя в ответ на эти слова вдруг вздрогнула. А ведь и у нее когда-то был защитник…

Она знала, что Виктор уехал в Петербург, выучился и теперь работает в крупной строительной фирме. Они изредка переписывались, поздравляя друг друга с праздниками и обмениваясь фотографиями. Ей вдруг подумалось, а как бы сложилась ее жизнь, если бы они с Виктором не расстались после школы? Картинка получилась смазанной и странной, и Зойка отмахнулась от этих мыслей, как делала всегда, когда в голову лезли всякие глупости.

Виктор появился спустя полгода после этого разговора с Аней. Зоя вечером выкупала сына и собиралась уже укладывать его спать, как в дверь позвонили. Наталья была с подругой в театре, и, сунув в руки Мите стакан с молоком, Зоя погрозила пальцем:

– До капельки! И не разлей.

Свет на площадке не горел, и она помедлила мгновение, сомневаясь, открывать ли? Наталья должна была остаться ночевать у подруги, чтобы не ехать через весь город, но мало ли… Отодвинув в сторонку прибежавшего на помощь Маркиза, Зоя открыла дверь, и Митя выронил-таки стакан, услышав, как завизжала от радости мама.

Виктор так и остался немногословным. Отшвырнув в сторону букет, он подхватил Зойку, зарывшись лицом с ее пушистые волосы, обнял ее, прижав к себе, и спросил:

– Теперь ты свободна?

Зойка со смехом покачала головой:

– Нет!

– Я зря приехал?

– С ума сошел? – Зойка недоуменно вытаращилась на своего друга и, кажется, уже не только друга.

Митя появился в дверях спальни со стаканом в руках и в мокрой пижаме.

– Мам…

– Вот все мои обязательства, Вить! – Зойка вывернулась из рук Виктора и распахнула дверь шире. – Заходи!

А потом, уложив Митю, они просидели всю ночь на кухне, не умолкая ни на минуту, ведь столько скопилось всего того, что следовало и не следовало сказать друг другу. И снова было все как в детстве – без утайки и оговорок. Они просто решили, что им больше нечего скрывать друг от друга.

Поженились Зоя с Виктором спустя несколько месяцев. Буря, которую Виктору пришлось выдержать от матери, сравнима была с небольшим торнадо.

– Зачем?! Ты мне можешь объяснить? Зачем тебе эта мышь, да еще с ребенком? Ты можешь выбрать себе любую, сын! Посмотри на себя – мечта просто! Умный, красивый, состоятельный, а ты выбираешь… кого?

– Мама! Научись, пожалуйста, уважать мой выбор. Иначе мы поссоримся.

Виктор уронил это так веско, что Карина, его мать, замолчала. Она знала, что, когда сын начинает говорить таким тоном, который был точь-в-точь похож на тон его отца, лучше не спорить. Мужа в гневе Карина боялась, как огня. Он не скандалил, не поднимал руку, а просто переставал с ней разговаривать и вообще замечать. И это было страшнее, чем самый большой скандал. Эмоциональная, взрывная Карина была в душе очень доброй и ранимой. «Ее мужчины», как она называла мужа и сына – были для нее всем. Она безмерно гордилась сыном, который взял на себя заботы о ней после того, как не стало мужа. И, наверное, поэтому никак не могла смириться с тем, что он выбрал для себя в спутницы кого… Зою?! Эту девочку, которую она помнила недалекой глупышкой, всегда и всем улыбающейся… Карина не знала сама, почему ее так задевает наличие у Зои ребенка, но Митю она не приняла. Мальчик раздражал ее так же, как и его мать.

Приезжая в гости к сыну, куда она зачастила после его свадьбы, Карина пыталась найти хоть что-то, чтобы «открыть» ему глаза. Но ей это не удавалось. Карину выводила из себя счастливая улыбка Зои, которая просто расцвела после свадьбы, сбросив с себя груз ответственности, ведь теперь рядом снова был Виктор и ей можно было уже, наконец, подумать и о себе.

Она устроилась на работу в крупную библиотеку и наслаждалась каждой минутой, которую дарила ей жизнь. Петербург покорил ее. Она никогда не была в этом городе, зная его лишь по страницам любимых книг. И теперь могла часами бродить по улицам с мужем, сыном или, вообще, одна, поражаясь архитектуре и ловя себя на мысли о том, сколько людей ходило по этим улицам до нее и сколько их еще пройдет после… Она примеряла улицы к прочитанному, и скоро у нее родилась необычная идея. Виктор ее одобрил, и скоро появилось маленькое агентство, где студенты и бодрые пенсионеры, которых Зоя тщательно отбирала, начали водить экскурсии по ее авторской программе – «Литературный Петербург».

Карину все это совершенно не радовало. Не радовали успехи невестки, ее воспитанный и очень послушный мальчик, который начал называть ее сына отцом. Это, наверное, стало последней каплей. Карина устроила сыну очередной скандал, но он только предложил ей собрать вещи.

Инсульт хватил Карину через неделю после возвращения домой. К счастью, случилось это на работе, и скорая приехала быстро. Но последствия все равно были тяжелыми. Она тихо плакала, лежа на койке в больничной палате, когда дверь распахнулась и вошли Виктор с Зоей.

Карина замычала, задергалась, пытаясь сказать, что не хочет видеть Зою возле себя, но язык не слушался. Зоя сделала вид, что ничего не поняла и скоро развила такую бурную деятельность, что Виктор только кивнул, предоставив решать все жене. Она оставила сына на Виктора и няню, перебралась к матери и принялась выхаживать свекровь. Карина злилась, но постепенно начинала понимать, что Зоя вовсе не так проста, как кажется. Ее доброта не была наигранной. Она была ее сущностью. Не обращая внимания на капризы и недовольство Карины, она просто делала то, что нужно, приговаривая:

– Ничего! Вы у меня еще встанете! И мы пойдем с вами за грибами. Вы знали, что в поселке, где Витя нам дом строит, огромный лес? Ладно, может и не огромный, но я вообще леса никогда не видела до этого, поэтому для меня он очень большой. И грибов там видимо-невидимо. Мы с мамой совершенно городские жители, а вы, я знаю, разбираетесь. Научите меня? А то я из негодных грибов только мухомор знаю. Хотя где-то читала, что в нужных пропорциях и он полезным может быть. Представляете?

Карина поправлялась, но медленно. Как только стало можно ее перевозить, Виктор забрал мать к себе. Зоя радостно выдохнула, оказавшись дома, и с новыми силами взялась за свекровь.

– Надо разрабатывать руки и речь. Вот! – Зоя высыпала в миску пакет гречки. – Самая лучшая тренировка. А потом будет пшено!

Карина сердито отодвигала от себя миску. Перебирать крупу она ненавидела. Зоя заставляла ее, но все время искала что-то еще, видя, как не нравится свекрови это занятие. Помог Митя.

– Мам, а вот это подойдет?

Он поставил на стол перед Кариной коробку с конструктором. Собирать его он обожал и давно перешел на модели для взрослых, с которыми легко справлялся с помощью Виктора. Детали в этих наборах были мелкими и отлично подходили для задуманного.

– Отлично! Только я не умею их собирать, а тут надо показать.

– Я справлюсь. – Митя посмотрел на Карину.

Та, готовая уже отмахнуться от мальчишки, вдруг передумала. И легкий кивок вызвал у Мити улыбку, которая поразила Карину. Так похожа была она на улыбку Зои. Такая же открытая и бесхитростная.

Виктор, увидев вечером, как увлеченно собирают конструктор Митя с Кариной, на следующий день привез большую коробку, которая заставила Митю ахнуть от восторга:

– «Черная жемчужина», пап?

Карина дернулась было, но тут же осадила себя. Пусть. Этот мальчик уже не раздражал ее. Было в нем что-то настолько светлое, что у нее проходила даже головная боль, когда он садился рядом и высыпал из коробки детали очередного конструктора.

Корабль, о котором Митя только мечтал, но ни разу не заикнулся Виктору, они собрали за месяц. Карина снова говорила, пусть и не так четко и связно, как раньше, но это уже был прогресс и оставалось только надеяться, что на этом все не остановится. Митя радовался каждому ее слову так, как будто это была его личная заслуга. И Зоя с улыбкой кивала, глядя, как он заставляет Карину сделать что-то еще, сверх положенных упражнений.

Карина как-то спросила Зою:

– Почему ты такая неправильная?

– В смысле?

– Слишком добрая, все тебе надо. Таких, как ты, сейчас не бывает! Люди стали другого формата. Даже меня взять. Другая бы просто наняла мне сиделку и не прикоснулась бы ни разу. Ведь сколько я всего и тебе, и Вите наговорила. А ты… Забыла уже?

– Почему же? Помню. Просто не считаю нужным вспоминать. Зачем? В жизни и так хватает плохого. Из дома выйдешь и – на тебе, кто-то кричит, кто-то ругается. В транспорте, в магазине, на улице. Все злые стали, вы правы. Так зачем все это тащить в свой дом? Будет хорошо мне от этого? Нет! И вам хорошо не будет. Я ведь знаю – вы сердитесь не потому, что я вам так уж не нравлюсь, а потому, что за сына переживаете. Что хотели бы для него лучшего. Как и я для Мити. Это нормально.

Карина задумчиво смотрела на невестку и молчала. Сказать ей было нечего.

А спустя еще месяц Зоя как-то утром вышла из ванной совершенно ошеломленная, забыв даже причесаться. Она так и притопала на кухню в халате, со смешно торчащими во все стороны вихрами и рухнула на стул, налив себе только воды и не думая о завтраке. На вопросительный взгляд Карины, Зоя развела руками и сказала:

– У вас будет внук.

Карина сначала не поняла, что сказала ей Зоя, а потом расцвела улыбкой, которая хоть и вышла чуть кривой, потому что мышцы лица еще не до конца восстановились, но была такой искренней, что Зоя улыбнулась в ответ.

– Первый внук… Рады?

– Второй. – Карина отодвинула от Зои стакан с водой и сделала ей бутерброд. – Один у меня уже есть. Будет двое. Ешь! Теперь тебе нужно хорошо питаться.

Она сделала еще один бутерброд:

– И мне надо. И на ноги надо встать поскорее. Дел много, да?

Зоя, дожевывая бутерброд, кивнула.

– Да!

– Прелестный ребенок у тебя, Зоя! Такая нежная, такая послушная, просто чудо! – Анна потрепала за щечку дочь соседки.

Иринка и правда была похожа на ангелочка. Светлые кудряшки, голубые глаза, румяные щечки – хоть сейчас на картину художников Возрождения. Как только Зоя начала гулять с дочкой во дворе после рождения, неизменные восторги сопровождали ее девочку. А когда Ирочка подросла, то к нежной внешности прибавился и такой же прекрасный, покладистый характер. Соседки только умилялись, глядя на чистенькую, аккуратную всегда Иришку, которая шла из школы, степенно ступая по тротуару, в отличие от других детей, которые вихрем носились туда-сюда по двору.

– На кого ты похожа! – Анна, пытаясь пригладить непокорные, растрёпанные волосы собственной дочери, Аси, устало вздыхала. – Где бант опять посеяла? Уже второй за неделю…

Ася выпутывала из косы второй бантик и уносилась гонять в футбол с мальчишками.

– И что с ней делать? – разводила руками Аня. – Чтобы через час дома была! – кричала она вслед дочке, не особо ожидая, что та хотя бы услышит.

А Ирочка приходила из школы, так же степенно обедала и садилась за уроки, а потом шла на занятия в музыкальную школу, хотя это совершенно не доставляло ей удовольствия. Но признаться маме в этом было совершенно немыслимо. И Ира просиживала положенные два часа за инструментом, вполне успешно, как впрочем и все, что она делала, сдавала экзамены и, снова и снова, выслушивала в свой адрес, какая она умница.

Зоя никогда не повышала голоса на дочь, всегда общаясь с ней в подчеркнуто вежливом тоне. Главной мыслью, которая с самого детства вбивалась в голову Иришки и которая стала лейтмотивом всей ее жизни, стала: «Ты должна сделать так, чтобы я тобой гордилась! Не разочаруй меня!».

О! Ирочка вряд ли могла разочаровать хоть кого-то. Любую просьбу она встречала с легкой улыбкой и старалась сделать все так, чтобы ее непременно похвалили. Зоя не знала проблем ни с Ирочкиным поведением, ни с учебой. Она чуть ли не единственная в классе из родителей, кто никогда не краснела за ребенка на родительских собраниях и всегда выходила оттуда с гордо поднятой головой, ловя на себе, часто недовольные, взгляды. Почему эта девочка настолько идеальна?

А Иришка и не была идеальна, но она до истерики боялась огорчить маму, вызвать ее недовольство и перестать быть ее «гордостью». Поэтому с самого раннего детства привыкла жестко контролировать и анализировать, хоть и слов-то таких не знала, каждое свое действие.

У Зои были свои, очень четко сформулированные понятия о жизни, о том, как должна себя вести женщина и что она должна из себя представлять. Ира с самого раннего возраста воспитывалась именно в этих традициях и ей даже в голову не приходило, что можно что-то сделать иначе.

– Женщина – это не просто вторая половина для своего мужа, – поучала Ирочку мать. – Она должна ему соответствовать во всем. Должна поддерживать порядок не только в доме, но и в атмосфере семьи. От женщины зависит то, как будут складываться отношения в паре.

– Муж – голова, а жена – шея? – спрашивала Иринка, где-то услышав запомнившуюся фразу.

– Что за глупость?! Где ты этого нахваталась? – Зоя грозно сдвигала брови.

– Прости, мама, я неправильно тебя поняла, да?

– Абсолютно точно! Муж – голова, тут ты права, но не вздумай позволять себе даже мысли о том, чтобы вертеть этой самой головой! Твое дело – это создать ему такие условия для жизни, чтобы он и помыслить не мог, что где-то есть лучше. И только. Ты – исполнитель! Понятно?

– Да, мама.

И Ирочка старалась.

Мама говорила, что у женщины должно быть хорошее образование, иначе она не может рассчитывать на хорошую партию, и Ирочка училась. Золотая медаль, лучший вуз в городе, престижная профессия. Этот пункт был выполнен на ура.

Мама говорила, что женщина должна быть всегда красивой, ухоженной, что на ней должен отдыхать глаз, и Ирочка делала все, чтобы ее красота сияла. Это было не очень сложно, ведь она от природы была красива, и пока это не требовало серьезных вложений.

Мама говорила, что не нужно обращать внимания на посредственность, нужно сразу ставить планку и искать себе лучшего спутника, и Ирочка упорно ждала того самого «принца», напрочь изгнав от себя мысль, что рядом может быть кто-то, даже отдаленно напоминающий идеал, который она себе нарисовала в воображении.

Ася, которая выскочила замуж почти сразу после школы и уже нянчила своего первого сына, искреннее не понимала Ирину.

– Тебе самой не тошно быть все время такой правильной, Ирка? Оскомину не набило тебе все это? Никогда не хотелось сделать что-нибудь такое, что ух?!

– Что ух, Ася? Кому это надо? Маму до инфаркта довести? Да и что ты имеешь под этим «ух»?

– Не знаю… Сигануть с парашютом, например? Влюбиться так, чтобы сердце останавливалось каждый раз, когда его видишь? Сбежать с ним из этого идеального болота, в котором ты увязла по самое не могу? Выйти за него замуж и ревновать к каждому фонарному столбу, потому что лучше его на свете нет? Родить самого красивого на свете ребенка от любимого человека?

– А что такое любовь, Аська? Вот ты своего Максима любишь, а толку? Чуть не через день ругаетесь, потом миритесь и так по кругу? Гришу по любому поводу стараешься сплавить к бабушке, чтобы провести время без него. Нет, я так не хочу. Ребенок должен расти в атмосфере любви, заботы и доверия. А значит, что чувства нужно убрать на дальнюю полочку и включить мозг. Если я хочу стать матерью, то должна правильно выбрать себе мужчину, от которого я буду рожать.

– Ох, Ирка, какая же ты… правильная! То есть ты считаешь, что любовь тут совершенно не при чем, а выбирать надо умом, а не сердцем?

– Разумеется. Только так можно проконтролировать ситуацию.

Ирина не хотела рассказывать ни Асе, ни кому-то еще о том, что та самая «любовь» уже у нее случилась, да только ни радости, ни счастья, а уж тем более исполнения ею задуманной для себя жизни, она не принесла, да и не могла принести.

Влюбилась Иришка очень «неудачно». Избранник ее не подходил под понятие «правильный» совершенно. С Владом они учились в одной школе, только был он на два года старше Ирины. За ним ходила слава «ненадежного элемента», так как на все у Владика имелось собственное мнение. Он сам выбирал, что для него важно, а что второстепенно.

Поэтому учителя его не жаловали, родители были частыми посетителями приемной директора, которая хоть и объясняла каждый раз им необходимость научить ребенка правильно вести себя, в то же время постоянно подчеркивала, что мальчик умный, жаль будет, если все его способности не найдут применения.

Ирочка не позволила себе ничего по отношению к Владику. Она только молча, на расстоянии любовалась им, придумывая в тайне, как он на нее посмотрит, как заметит. Но когда это на самом деле случилось и он обратил внимание на Ирочку, она в своей милой, но твёрдой манере дала понять, что он ей не нужен и не интересен. А потом рыдала в подушку по ночам, думая о том, что поступила-то вроде правильно, но тошно так, что хоть на край света беги.

Годам к двадцати пяти Ирочка все еще была не замужем и даже кавалеров серьезных, при всей ее красоте, не наблюдалось в ближайшем окружении, и Зоя спохватилась. Надо было решать вопрос. Девочке давно пора заводить семью и детей. Разумеется, даже речи не шло о том, чтобы дать Ире право выбора. Если до сих пор не справилась, значит надо взять все в свои руки. И Зоя очень постаралась. С помощью подруг и знакомых был выбран достойный кандидат, Ирочка была поставлена перед фактом и дальше все прошло по заранее продуманному плану. Ирина и здесь оправдала все надежды мамы. Кандидат был совершенно очарован милой Ирочкой, а Зоя, при помощи матери Александра, как звали молодого человека, быстро довела дело до ума. Свадьба была сыграна, молодые отселены в отдельную квартиру, которая находилась в шаговой доступности от матери Ирины, и обе семьи стали ждать появления на свет внуков, чтобы план, который они составили для «детей», был бы выполнен досконально.

Вот только что-то не заладилось, видимо, где-то там в эфире, и Ирочка, как ни старалась, не могла забеременеть. Обследования, анализы, безумное количество пройденных процедур, и никакого результата. Саша как мог поддерживал жену, которая с каждым днем все больше мрачнела, ведь ее такая выверенная и правильно устроенная жизнь почему-то дала сбой.

– Ну что ты так переживаешь? Масса семей живут без детей по каким-либо причинам. Может быть нам не дано? Так что теперь? Я тебя люблю, мне главное, чтобы ты была рядом.

Не могла же Ирочка сказать мужу в открытую, что ее чувства не настолько сильные и, на самом деле, ребенок должен был, в ее понимании, стать тем самым связующим звеном, которое помогло бы ей уже без прикрас утверждать, что они настоящая семья. Она только молча плакала, уткнувшись в плечо Саши.

Обе мамы тоже забили тревогу, но каждая по-своему.

Зоя вызвала дочь на разговор и популярно объяснила ей, что будет, если Ирочка не постарается в ближайшее время решить проблему.

– Мужчину удержать сложно, а такого как твой – вдвойне сложнее. Найдется масса охотниц, которые с радостью возьмут на себя заботы о таком прекрасном мужчине. Помнишь, что я тебе говорила? Ты должна ему соответствовать! А в его случае это означает семью, в которой минимум двое детей. Это создает образ человека ответственного, что немаловажно для карьеры.

– Мама, я все понимаю, но что я могу? Мы прошли не одно обследование, оба здоровы, но почему-то не получается…

– Значит, есть проблема и тебе ее решать! – отрезала Зоя и встала из-за столика в кафе, где они встречались. – Подумай над этим и реши уже ее, наконец. Если нужна какая-то помощь – ты знаешь, я всегда помогу.

– Да, мама. Спасибо…

Зоя давно уже ушла, а Ирина все сидела за столиком, опустив голову и роняя в чашку с недопитым кофе слезы.

– Девушка, я могу вам чем-то помочь? – вопрос официантки заставил Иру собраться и встать.

– Нет, благодарю вас! – она очаровательно улыбнулась и, рассчитавшись, пошла к выходу.

Надо что-то делать, мама ведь права… Но что? На это у нее ответа не было.

Свекровь же Ирины, Ольга Михайловна, тоже вызвала на разговор. Только сына.

– Давай тарелку, я тебе еще котлетку добавлю!

– Мама, я сейчас лопну! Спасибо, но я уже сыт. Ты меня позвала, чтобы закормить окончательно и бесповоротно? – рассмеялся Саша.

– Нет, сыночек, совершенно для другого. У меня серьезный разговор к тебе.

– Какой?

– Я правильно понимаю, что у Иры проблемы со здоровьем?

Саша помрачнел, понимая, куда клонит мама.

– Мы не знаем точно, у нее ли проблемы или у меня. Однозначно врачи не говорят.

– Разумеется, у нее. Ты абсолютно здоров, это я могу утверждать с полной уверенностью.

– Мамочка, этого не знает никто, даже ты, – Саша встал и приобнял мать за плечи. – Мне пора ехать, уже поздно.

– Нет, погоди, я еще не все сказала, – Ольга Михайловна потерла виски. – Я хочу, чтобы ты серьезно подумал, нужна ли тебе такая жизнь и эта женщина. Сашенька, ты спокойно можешь найти себе другую, здоровую девушку, которая подарит тебе прекрасных деток, а нам с папой – внуков. Обещай мне, что подумаешь над этим?

– Нет, мамочка, извини. Даже думать не буду!

– Почему? – Ольга Михайловна возмущенно отстранилась от сына.

– Потому что другую такую я не найду. Я люблю Иру, неужели ты до сих пор не поняла?

– Все я поняла. Но иногда чувства надо убирать далеко и надолго, а думать головой, особенно когда это касается твоего будущего.

– Спасибо за ужин, мам, я поехал. А то Ирочка будет волноваться.

Он вышел из кухни и через минуту хлопнула входная дверь. А Ольга Михайловна с досадой грохнула в раковину посуду, которую убирала со стола, и, разочарованно охнув, посмотрела на любимую чашку сына, которая осталась без ручки из-за ее недовольства.

– Ирочка будет волноваться… – передразнила она сына и сердито захлопнула дверцу шкафчика с мусорным ведром. – Да никогда она за тебя волноваться не будет! Потому что не любит тебя нисколько. Робот, а не женщина!

А Ирина продолжала методично сдавать анализы, снова и снова выслушивая очередные рекомендации. И все это длилось бы еще непонятно сколько времени, если бы она, возвращаясь в очередной раз от врача, не встретила по дороге домой Асю.

– О, Ирка! Привет! А ты чего такая мрачная? – Ася присмотрелась к подруге и сдавленно охнула. – Да на тебе лица нет…

– Привет, Ася… Ты прости, нет ни сил, ни желания разговаривать сейчас. – Ира чуть не плакала. Когда ее такая устроенная, продуманная жизнь успела превратиться в эту бесконечную гонку с препятствиями, которые все появлялись и появлялись на пути, которому не было видно ни конца, ни края? Когда она перестала быть успешной молодой женщиной, которая по праву гордилась своей красотой и умом? Когда она стала той, кто прячет глаза от подруги, чтобы та не заметила, насколько ей плохо.

– Вижу я все! Знаешь что? Я тебя почти полгода не видела и, похоже, зря. Пошли!

– Куда? Ася, мне некогда, правда, скоро Саша вернется, мне нужно его встретить.

– Ничего с твоим Сашей не случится, взрослый мальчик вроде уже. И мы недолго. Вон скамейка. Удели подруге полчасика! Это невежливо – отказывать, когда тебя просят! – Ася лукаво усмехнулась.

Неожиданно для себя, Ирочка рассказала Асе обо всем, что происходило последнее время в ее жизни. Она рассказывала и от души ревела, уже не стесняясь и не обращая внимания на прохожих. Ася развернула коляску так, чтобы загородить хоть немного подругу, и слушала, не перебивая, понимая, что Ире просто надо хотя бы выговориться.

– Вот и все… Ась, мне так плохо, ты даже себе не представляешь… Я устала, утром не могу с кровати себя поднять. Не могу смотреть в глаза Саше, маме, свекрови…

– Ну вот что! – решительно перебила подругу Ася. – Нагрузила ты себя по самое не могу! Нельзя так, Ирочка! – Ася обняла подругу. – Ты сломаешься! Если уже не сломалась. Какое тебе дело до того, кто и что там думает, хоть бы это были и мамы или муж. У тебя вся проблема в том, что своей жизни, своей радости у тебя никогда не было. Ты все время пыталась угодить другим. Все время исполняла чьи-то указания, прихоти, желания… Свои-то у тебя когда-нибудь были?

– Были…

– Какие?

– Я хотела поехать на Кубу…

– Куда? – Ася удивленно отстранилась и посмотрела на подругу.

– На Кубу. Всегда мечтала там побывать. С тех пор, как училась в школе.

– А кто мешает? Вроде не бедствуешь, зарабатываешь хорошо, да и Саша у тебя не жалуется.

– Не знаю…

– Ирка! Слушай! Я знаю, что тебе надо сделать. Вот только не смотри на меня сейчас так! Я далеко не всегда умные советы раздаю, но тебе – так уж и быть! – Ася улыбнулась. – Плюнь на все!

– Как это?

– А вот так! – Ася плюнула на дорожку и рассмеялась. – Некультурная я сейчас, но это для дела. Плюнь! На все и на всех! Сделай хоть раз в жизни то, что хочется именно тебе. Поезжай на свою Кубу. Одна.

– Ты что?! Как я могу, я ведь замужем.

– За мужем, Ирка, за ним, понимаешь? А ты этого мужа выбирала? Ты его любишь? Что тебя с ним связывает? Вот и будет у тебя время подумать. Или поезжай с ним, как раз в себе разберешься, без всяких капельниц.

– Без кого? – Ира улыбнулась сквозь слезы.

– Без капельниц! Без мамы твоей, без свекрови, без всех тех, кто кап-кап-кап на темечко! Это же пытка такая в средние века была. От нее, Ирка, люди с ума сходили, это я тебе авторитетно, как историк, заявляю!

– Историк! Ты диплом-то защитила?

– А то! Еще три месяца назад. Так что теперь я дипломированный специалист. Немножко поздно, но лучше так, чем никогда.

– Не знаю, Ась, это странно как-то. Вот так сорваться, уехать…

– Да сделай ты хоть раз что-то не по плану! – Ася с досадой стукнула кулаком по поручню коляски и тут же начала катать ее туда-сюда, потому что Илюшка, второй сын Аси, завозился, грозя проснуться. – Плюнь на планы! – сердито зашипела она. – Дали они тебе хоть что-то, кроме того, что ты сейчас имеешь? Я имею ввиду тебя саму. Ведь без слез на тебя смотреть нельзя! Все, не получится, проснулся… – Ася взяла на руки сына и поцеловала теплую щечку сонного малыша. – Ирка, вот это счастье должно в любви получаться, когда его хотят. Тогда и ребенок счастливым будет. А у тебя в этом уравнении чего-то не хватает. Думаю, и сама понимаешь. Добавь к своей жизни элемент неожиданности и собственной радости. Может, что и получится?

Они распрощались, и Ира пошла к дому. С каждым шагом она все больше понимала, что даже если Ася не права, определенно логика в ее словах есть. Она вошла в квартиру и поняла, что Саши дома нет. Быстро приготовив лёгкий ужин, она взяла планшет и устроилась на диване. И сама не заметила, как увлеклась, и, к тому времени, как Саша приехал домой, у нее было готово уже минимум три предложения по поездке. Удивленный донельзя Саша только оторопело кивнул на вопрос жены, могут ли они поехать туда, куда ей так хочется.

– Конечно, можем. Только это так неожиданно… Не замечал у тебя склонности к внезапности.

– Дорогой, ну женщины всегда немножко взбалмошные особы. Или тебя это сильно смущает?

– Не особо! – Саша обнял жену.

– Только можно просьбу?

– А давай! Мне уже нравится эта загадочность.

– Давай мы ничего не скажем родителям. Вот ничегошеньки. Уехали и все. А куда, зачем – мы же взрослые детки уже, можем не говорить?

– Согласен! – Саша внимательно посмотрел на жену. – Странная ты сегодня, но улыбаешься, а я уже успел соскучиться по твоей улыбке.

Они улетели, действительно никому ничего не говоря, и провели две недели на Кубе, выключив телефоны и включая их на пару минут в день для того, чтобы спросить все ли в порядке, и тут же отключаясь, хохоча как дети, если кто-то из матерей решал почитать им нотацию, в духе «как можно так относиться к родителям».

А жаркими ночами Ирочка лежала без сна рядом со спящим мужем и разглядывала его, понимая, что давно уже любит Сашу, только за всеми своими рассуждениями и мыслительными процессами до сих пор не давала себе даже допустить мысль о том, насколько он стал ей дорог за то время, пока она носилась по врачам, а он ни словом, ни делом ни разу не только не задел ее чувства, но и старался быть рядом, поддерживать ее всеми силами. Ведь она слышала отрывки разговоров по телефону Саши с матерью и понимала, что, не оправдав ее надежд, стала неугодной. Видела, как Ольга Михайловна поджимала губы, когда они встречались. Но Саша не позволил ей ни разу ни словом, ни взглядом упрекнуть Иру.

– Ты мой любимый… – Ирочка шептала эти слова тихонько, чтобы не разбудить Сашу, и привыкала к их звучанию. Ведь никогда и никому в жизни, даже маме, она не говорила, что любит. Зоя считала это ненужным сотрясанием воздуха, считая, что дела говорят о человеке лучше, чем слова.

А Саша, в свою очередь, глядя на свою загоревшую, немного встрепанную и от того невероятно красивую жену, понимал, что такая Ирочка ему нравится гораздо больше. Спокойная, веселая, словно скинувшая с себя огромный груз, который тащила на себе многие годы, она заразительно хохотала и впервые за все время их брака позволяла в любое время брать себя за руку, с готовностью отвечая на поцелуи, не обращая внимания на то, где они находятся и кто на них смотрит.

Вернувшись домой, они окунулись в дела, наверстывая время, ушедшее на отпуск. Ира прекратила ходить по врачам и впервые позволила себе спокойно, но твердо осадить и мать, и свекровь в их требованиях.

– Когда у нас появятся новости, мы вам сообщим.

Возмущению предела не было, но Ирина уже поняла, что эта поездка стала переломным моментом в ее жизни.

– Знаешь, Аська, это как после тяжелой болезни. Я когда-то болела гриппом, вот точно так же. Проходит период, когда у тебя температура и тебе совсем плохо, и в один день ты просыпаешься и понимаешь, что тебе легче, и даже не просто легче, а почти хорошо. Вот так и у меня сейчас. Я больше не хочу соответствовать кому-то. Я хочу соответствовать себе. А мое внутреннее состояние сейчас просто кричит, что мне хорошо. Хорошо от того, что я, наконец, поняла, чего я хочу.

– И чего же?

– Жить, любить и немножечко что-нибудь вытворять! – рассмеялась Ира. – Что-нибудь, чего давно хотелось. Пока время есть.

– Что это значит? – напряглась Ася.

– А это значит, что времени у меня на «почудить» осталось не так много. Скоро я буду гулять с тобой рядышком, катая коляску, и буду уговаривать себя не становиться самой правильной мамой на планете.

– Ирочка…

– Да, Ась! Четвертый месяц. Врач сказал, что так бывает, если резко сменить климат и место. Кроме Саши еще никто не знает. Решили, что пусть родители подольше побудут в неведении, а то замучают меня советами и указаниями.

– Поздравляю! – Ася обняла подругу и, отстранившись, внимательно глянула на нее. – А ты изменилась, Ирочка. Очень изменилась.

– Может и не в лучшую сторону, не знаю пока. Время покажет. Но, сдается мне, очень вовремя.

– Это точно! Главное – вовремя! – расхохоталась Ася.

– Тетя Оля, почему? Почему она так поступает со мной? Ведь я же ее ребенок! А она…

Катя ревела так, что Ольга не знала за что хвататься. То ли за стакан с водой, то ли за полотенце. Платки, в количестве четырех штук, валялись вокруг девочки уже насквозь мокрые.

– Так, успокойся! Вы опять друг друга не поняли. Разберемся! Все будет хорошо!

– Не будет! – Катя швырнула о стену стакан с водой. Крик получился таким громким, что из соседней комнаты послышался голос Лидии Михайловны, матери Ольги.

– Олюшка, что случилось? Что разбилось?

Звон стекла и Ольгин перепуганный взгляд немного отрезвили Катю.

– Прости… – она икнула, пытаясь подавить готовый сорваться крик. – Я не хотела…

– Ничего, Катюша. Посиди пока. Не вставай. Я осколки уберу. А потом мы поговорим, хорошо? Тебе просто нужно немного успокоиться.

Пока Ольга подметала пол и вытирала воду, Катя сидела на краешке стула и плакала. Теперь это уже был не возмущенный рев обиженного ребенка, а слезы человека, который только что понял, что его бросили. Выкинули на помойку как сломанную игрушку, хотя поломку, из-за которой это случилось, так и не смогли найти. Потому что ее не просто не было, а и быть не могло.

И без того пухленькое Катино личико отекло, глаза превратились в узкие щелочки, и Ольга, вздохнув, протянула ей свежее полотенце.

– Катюша, прекращай. Все наладится. Я поговорю с твоей мамой.

– А какой смысл с ней разговаривать? Она все для себя уже решила. Знаешь, что мне сказал Олег? – голос Кати звучал теперь совершенно спокойно и безжизненно.

– Что же? – Ольга напряглась.

Такой она крестницу раньше никогда не видела. Катя всегда была очень жизнерадостной девочкой, и то, что происходило с ней сейчас, до истерики пугало Ольгу.

– Что я уже взрослая. И я должна оставить маму в покое. Ей нужно устраивать свою жизнь. Понимаешь? Я ей больше не нужна…

– Катюша! – Ольга присела на корточки и взяла девочку за руки. Пальцы Кати были ледяными. – Так не бывает! Она твоя мама! Понимаешь? Она тебя носила, рожала, кормила… Растила столько лет. Даже кота или собаку вот так просто из жизни своей не выбросишь, а тут ты… Человек… Ее девочка…

– Я больше не ее девочка… – Катя подняла глаза и посмотрела прямо на Ольгу. Ее темно-голубые глазищи, опушенные длинными густыми ресницами, сейчас были почти черными. И та боль, что таилась в них, была такой силы, что Ольга просто прижала к себе девочку. Страх накрыл ее с головой. Что, если этот ребенок… ее ребенок… сорвется?!

– Не надо! Катюша, не руби с плеча! Я с тобой! Мы все решим!

– Ничего уже не решится. Все решено.

Катя обмякла в руках Ольги и прижалась лбом к ее плечу.

– Тетя Оля, можно я у тебя пока останусь. Ненадолго. Переночевать. Я боюсь сейчас идти на улицу. А завтра я уйду.

– Куда это? Что ты выдумываешь?! Никуда я тебя не отпущу! Так… Ты голодная? Есть хочешь?

Катя покачала головой.

– Нет. Очень спать хочу.

– Тогда ложись. Давай, я тебе постелю. А я пойду маму искупаю и чай тебе сделаю потом, хорошо? Мы выпьем с тобой его, если не уснешь, и постараемся успокоиться.

Катя только молча кивнула в ответ. Ее вдруг охватила апатия. Сколько она бродила по улицам, пока не пришла к Ольге? Катя не помнила. С мамой они поругались ещё утром, перед школой. Олегу снова не понравился внешний вид Кати, и он устроил скандал.

– Куда ты смотришь?! – почти кричал он на Катину маму. – Ты видела, в чем она собралась в школу идти? И вообще, туда ли она собралась? Или в другое место? Юбку можно и подлиннее надеть!

Катя одергивала недавно купленную матерью юбку и чуть не плакала. Какое Олегу дело до того, какую одежду она носит?! В школе был строгий дресс-код и короткие юбки были под запретом. Поэтому та, что была на Кате, выглядела вполне прилично. Но Олег так не считал.

Он вообще придирался к Кате по малейшему поводу. Не так смотрит, не так стоит, не так сидит, не так посуду моет.

– Тебя мать ничему не научила! Ничего. Я займусь твоим воспитанием!

Катя искренне не понимала, почему этот странный человек, которого она знает без году неделя, командует.

– Ты на ноги свои посмотри! – презрительно фыркал Олег. – С такими мини не носят! И вообще! Похудеть тебе не помешает! Будешь бегать по утрам!

Поначалу Катя эту угрозу всерьез не приняла. Но уже на следующее утро отчим просто стащил ее с кровати, заставил натянуть спортивный костюм и кроссовки, а потом выставил за дверь квартиры.

– Вперед!

Бегать Катя, конечно, не стала. Она никогда не любила спорт и занималась в секции волейбола лишь по настоянию матери. Нагрузок ей вполне хватало. А то, что она была пухленькой? Так стройности взяться было попросту неоткуда. В роду Кати все женщины были такими – невысокими, немного полноватыми, но с хорошей фигурой. Не всем же быть худышками!

Пока Катин папа был жив, он умилялся, глядя на дочку. А когда его не стало, никому больше не было дела до того, как Катя выглядит. Кроме Ольги. Та покупала крестнице нарядные платьица и костюмчики, приносила заколочки и бантики, которые потом валялись на комоде в спальне Катиной мамы, так как у той попросту не было времени, чтобы заплести дочери косички.

Да и косичек у Кати тоже не было. Она носила короткую стрижку, потому, что мама очень уставала на работе и ухаживать за длинными волосами дочери ей было не с руки.

Катина мама, Елена, очень много работала. А когда она не работала, то ухаживала за бывшей свекровью и своим отцом, разрываясь между двумя квартирами, которые были расположены в разных частях города.

– Лена, может быть тебе нанять сиделку? – Ольга пыталась хоть как-то донести до подруги, что ребенку нужна мать.

– Денег где взять на это, Оль? – устало вздыхала Елена. – Я бы и рада была! Катюшку жалко… И себя жалко… И маму, и отца… Они же не виноваты, что болеют!

– Нужно уговорить их хотя бы съехаться! Тогда тебе не придется мотаться по городу!

– Не хотят! Я уж и так, и эдак, но они уперлись! Плакать начинают, просить… А что я могу поделать? Взяла крест – тащи! И не ной! Так моя бабушка говорила…

– Глупости говорила твоя бабушка! – сердилась Ольга. – Вон, твой крест сопит! Уже неделю тебя не видела! Чьим-то капризам ты потакаешь, а ребенка своего услышать не хочешь! Она скучает, Лена! Я не могу ей заменить тебя!

– Знаю, Оленька! И я очень благодарна тебе за то, что ты мне так помогаешь! Но они же мои родители… Отец, как мамы не стало, совсем плох… А свекровь… Ты же знаешь, сколько она для меня сделала! Как поддержала после того, как мужа моего не стало! С Катей помогала, меня подняла, когда я решила, что мне жизнь не мила. Как я ее теперь брошу?! Нет! Нельзя! Она себя не жалела, хотя ей тоже плохо было. Может быть, даже хуже, чем мне! Сына ведь потеряла! А она не себя, а меня тогда жалела… Разве теперь не моя очередь ее пожалеть?

Ольге ничего не оставалось, как согласиться. Она, конечно, помогала, как могла, забирая девочку сначала из детского сада, а потом и из школы, но этого явно было мало.

Катя почти не видела мать. Она засыпала раньше, чем Елена приезжала за ней, и частенько девочку даже не будили, чтобы не прерывать первый, самый нежный сон.

– Пусть у меня остается. Я завтра ее отведу.

Ольга, у которой личная жизнь так и не сложилась, привязалась к Кате и иногда гнала от себя мысль, что девочке куда лучше было бы с ней, чем с родной матерью.

А потом все изменилось. Сначала ушел отец Лены, а чуть позже, всего через несколько месяцев, и свекровь.

Елена оплакала свои потери и занялась дочерью.

Кате было хорошо с мамой. Они много времени проводили вместе. Елена сменила работу, и у нее появилась возможность общаться с дочерью не по полчаса в день.

Катя отпустила волосы, ходила с мамой по магазинам, выбирая себе наряды, и хвасталась крестной подарками, которыми радовала ее теперь Елена.

Все так и продолжалось бы, легко и приятно, если бы Елена не встретила Олега.

То ли длительный целибат, то ли безрадостная жизнь, к которой Елена уже успела себя приучить, стали причиной того, что у нее совершенно пропало чувство меры в этих отношениях, но она не видела никого и ничего вокруг, кроме Олега.

– Околдовал он тебя, что ли? – недоумевала Ольга, когда подруга, сияя от счастья, рассказывала ей о своей жизни. – Лен, опомнись! Я только и слышу от тебя – Олег то, Олег это. А где твой ребенок во всем этом? Катя где? Она звонила мне на днях. Плакала… Ей плохо, Лен. Она скучает по тебе!

– Что за глупости, Оля?! Катя при мне! Она с нами! У нее все есть, и она ни в чем не нуждается! Чего еще-то?

– А ты не понимаешь?! Маму ей нужно! Маму! Поговорить с тобой, поделиться чем-то, рассказать, как дела… Ты же даже дневник у нее перестала проверять! И классная ее отругала. Сказала, что если не будет подписи родителей, то разговаривать они будут в кабинете у директора! Ты понимаешь, чем это грозит?!

– Чем же?

– Катю могут у тебя забрать!

– Что за ерунда! Кто может у меня забрать ребенка?! Я отличная мать!

– Не знаю… Ты так в себе уверена! А я вижу, что Кате плохо… Лен… Ты только не ругайся сразу, но… Может быть, ты отдашь мне Катю? Пусть живет у меня, как раньше! А ты устраивай свою жизнь. У вас с Олегом может появиться свой ребенок…

Елена даже отвечать Ольге не стала. Просто встала и ушла.

Так они поссорились, хотя даже не ругались…

Кате запретили звонить крестной, но она все равно это делала, одалживая телефон у кого-то из подруг.

– Тетя Оля, он купил собаку!

– Что?!

– Добермана! Не щенка, а уже взрослого пса! Сказал, что он будет меня гонять, чтобы я бегала! Я его боюсь!

– Кого, пса?

– И его тоже…

Ольга несколько раз пыталась вызвать на разговор Елену, но та или не отвечала на звонки, или сбрасывала вызов, услышав голос подруги. А когда Ольга приехала к ней, потеряв всякое терпение, просто не открыла подруге дверь.

А потом Катя пришла среди ночи к Ольге вся в слезах.

– Я не смогла… – Катя сжимала в руках чашку с горячим чаем так, что Ольга мягко, но решительно отобрала ее, боясь, что девочка обожжется. – Тетя Оля, я не смогла…

– Что ты не смогла, Катюша? – обнимала девочку, пытаясь ее успокоить, Ольга.

– Не смогла прыгнуть…

Этот плач шепотом, тихий и беспомощный, был самым страшным, что слышала в своей жизни Ольга.

– Откуда ты собиралась прыгнуть? Зачем?

– С моста… Который над железной дорогой… Ребята говорили, что если оттуда, то… сразу… Но мне стало так страшно!

– Господи! Катя! Ты что?!

– А что мне делать?! – Катя плакала так горько, что Ольга не знала то ли вызывать скорую, то ли пытаться успокоить девочку самостоятельно. – У меня теперь никого нет! Я одна!

– Катюша, а я? – Ольга заставила девочку поднять голову. – Я с тобой, слышишь?! И если твоя мама тебя не слышит, то меня она услышит точно!

– Не думаю…

Через час, когда Катя, наконец, уснула, Ольга прокралась на цыпочках в комнату матери.

– Мамочка, мне нужно уйти. Я быстро. Туда и назад. Дверь запру. Ключи оставлю тете Вале на всякий случай. Боюсь, как бы Катя не проснулась и глупостей не наделала.

– Успокоилась она?

– Не знаю. Я, конечно, постаралась ее успокоить, но мне кажется, что единственный, кто может это сделать – это Елена.

– К ней поедешь?

– Да.

– И что скажешь?

– Пока не знаю. И как пойдет там все – не знаю. Поэтому и попрошу тетю Валю, чтобы она за вами присмотрела.

– Поезжай! Ты все делаешь правильно, доченька! «Кто обидит одного из малых сих…» Я буду молиться!

– Да, мама. Молись! Мне так страшно никогда не было! Если Елена меня не услышит, то я напишу заявление на нее и Олега. Не могу я оставить Катю с ними, понимаешь? В следующий раз она шагнет с этого моста… И как мне потом с этим жить?!

– Все верно! Ты права! Поезжай!

Сидя в такси, Ольга прикидывала то так, то этак, как начать разговор с подругой, но все пошло совсем не по плану.

– Ты! Как ты посмела сюда явиться?! Где моя дочь?! – Елена чуть не с кулаками накинулась на Ольгу. – Отвечай! У тебя она?!

– Да.

– Видишь? Я же говорил! Все с твоей Катей в порядке! Пороть ее некому! – ухмыльнулся Олег, поглаживая собаку, которая жалась к его ноге. – Разбирайтесь здесь сами, девочки. Мне завтра на работу.

Он свистнул собаке и прикрыл за собой дверь в квартиру.

И вот тогда Ольга не сдержалась. Она была куда сильнее и выше Елены, а потому, когда та принялась опять распекать ее за то, что Катя нашла приют в доме крестной, просто влепила подруге две увесистых пощечины.

– За что? – Елена, отлетев к стене, просто потеряла поначалу дар речи.

– За все хорошее! – впервые за все годы знакомства с Еленой Ольга не скрывала свою злость. – Опомнись, Лена! Что ты творишь?! Дочь на штаны променяла?! Ты знаешь, что твой ребенок сегодня чуть не решил, что жизнь не стоит того, чтобы радоваться ей хоть немного?! Что ты за мать такая, если девочка твоя уходит из дома?! Своего дома! Где командует теперь посторонний мужик! Неужели этот человек, который нагло ухмыляется мне в лицо, зная, что его усилиями мы рассорились после стольких лет дружбы, стоит того, чтобы так за него держаться?! Или ты любишь его настолько, что готова забыть обо всем?! В том числе, и о своем ребенке?!

– Оля… Ты меня ударила…

– И не жалею об этом! Все это время вы вот так, наотмашь, били Катю! Своим равнодушием, своей уверенностью в том, что делаете все правильно! Худеть ей надо?! На себя посмотри! Ты же никогда не была стройной! Мешало это тебе? Нет! За тобой бегали самые красивые мальчики сначала в школе, а потом и в институте. Ты выбрала того, кого полюбила, и вышла за него замуж. Пусть ваша жизнь семейная была не очень длинной, но она была! Лен! Была! И Катя у тебя была!

– Есть…

– Нет, Лена! Она у тебя была! И теперь тебе придется очень постараться, чтобы это слово сменилось на другое. На то, которое вернет вам ваше время! Твое и твоего ребенка! Я не знаю, простит ли она тебя… Слишком много там боли! Той боли, которую ты ей причинила! И твой Олег тут совершенно ни при чем! Это был только твой выбор – сделать так, чтобы твоему ребенку захотелось уйти от тебя!

– Про меня говорите, девочки? – Олег приоткрыл дверь, прислушиваясь к разговору. – Лена, хватит уже! Мне завтра вставать рано! Завязывай! Ольга! Если хочешь забрать Катю – бери! Отрезанный ломоть! Все равно у нас будут свои дети, да, Лен? А эта все равно больше жила у тебя, Ольга, чем с матерью, вот и отбилась от рук! Что теперь с ней сделаешь? Лен, ты чего?

Олег попятился, когда Елена шагнула вдруг к нему и прошипела, будто разъяренная кошка:

– Не тебе решать!

А потом метнулась в квартиру, оставив Ольгу и изумленного Олега на пороге. Через минуту на лестничную клетку полетели вещи Олега, и Ольга, усмехнувшись, погрозила ему пальцем:

– Попробуй, тронь ее!

– Это ты во всем виновата! – разъяренный Олег схватил за ошейник отчаянно лаявшую собаку. – Вы у меня еще попляшете!

Угроза эта так и осталась угрозой. Больше Олег в жизни Елены так никогда и не появился.

А утром Катя проснулась и, вспомнив о том, что случилось, заплакала. Теплые, такие знакомые ладони прошлись по ее щекам, вытирая слезы, и девочка открыла глаза.

– Мама…

– Прости меня…

И тишина обняла их, а потом укрыла мать и дочь легким покрывалом нежности.

Потому что иногда не нужно слов, чтобы понять и простить того, кого ты любишь. И не хватит никаких слов, чтобы вымолить прощение за то, чего уже не вернуть. Можно лишь попытаться построить что-то новое, освободив душу и сердце от руин несбывшихся надежд и забытых желаний. А насколько удачной будет эта попытка, покажет время.

Ольга прислушалась к тому, что происходило за дверью комнаты, где провела ночь Катя, а потом на цыпочках пробежала по коридору в спальню мамы.

– Ну как, Олюшка?

– Мама, я ужасный человек! Я сделала то, что ты мне всегда запрещала! Влепила пощечину и, кажется, даже не одну Лене…

– Помогло?

– Мам!

– Ответь мне!

– Кажется… Но это же неправильно!

– А кто знает, как правильно, Оля? Кто знает, как жить так, чтобы не жалеть ни о чем? Я тебе отвечу! Никто! Потому что нет универсального рецепта! И еще…

– Что, мамочка?

– Мне так жаль, что у тебя нет детей… Ты была бы самой лучшей мамой на свете! Я это точно знаю!

Спустя несколько лет, в одном из лучших ресторанов города, невеста пройдет по залу, неся в руках две тарелочки с кусочками свадебного торта.

– Мамы! Я вас потеряла! Держите! – протянет она тарелочки Елене и Ольге.

Маленькая девочка, спавшая на руках Ольги, хныкнет и проснется, вызвав своим пробуждением дружный смех всех троих женщин.

– Вовремя! Мама Оля, давай я ее подержу! – отберет Катя у Ольги свою крестницу.

– Катюша, она тебе платье помнет!

– Ну и пусть! Подумаешь, платье! Все! Мы – танцевать! Догоняйте!

Фотограф, увидев невесту с нарядной, заразительно хохочущей девчушкой на руках, спохватится и начнет снимать, подгоняя своих помощников и не желая терять удачные кадры.

Гости зааплодируют, глядя, как Катя танцует с малышкой, и кто-то спросит у нее, чей это ребенок.

– Какая разница? – улыбнется Катя. – Дети чужими не бывают! А эта девочка – дочь той, что всегда это знала!

– Мама Лара, Павлик кашлял ночью. Если гулять пойдете – потеплее оденьте его, хорошо? Холодно сегодня.

Светловолосая молодая женщина с короткой модной стрижкой присела на корточки, поцеловала сына в нос и спросила:

– Ну, Павел Сергеевич, бабушку слушаться будешь?

– Да!

– Молодец! Я завтра утром тебя заберу, хорошо?

– Хорошо! Мам, а ты что будешь делать? Кого-то лечить?

– Ага! У меня дежурство сегодня.

– Малыша?

– И не одного. Завтра тебе расскажу. Все! Я побежала!

Мимолетный поцелуй в щеку для Лары и каблучки застучали по ступенькам.

Первый – пошел!

Лариса перекрестила Аню вслед и повернулась к внуку.

– Дорогой мой, каша тебя заждалась!

– Бабуль! А можно не кашу?

– А что ты хочешь?

– Блинчик!

– Можно! Арину подождем с Артемом? Или голодный?

– Подождем! С ними веселее!

– Тогда иди в комнату. Поиграй пока. А я блинчики сделаю.

– А можно я с тобой посижу?

– На кухне? Отчего же нельзя? Пойдем. Поможешь мне!

Румяные блинчики укладывались на тарелку один за другим. Лара охала-ахала, слушая Павлика, который рассказывал о прошедшем утреннике, и прислушивалась.

Оля звонить не станет. Будет стучать. И тихонько. Привычка. В ее многодетной семье всегда был кто-то младше, и Оленька привыкла вести себя так, чтобы никого не побеспокоить. Привычка эта приняла со временем странные формы, и там, где надо было бы кричать – Оля молчала. Как в первом браке.

Замуж впервые она вышла рано. Едва восемнадцать исполнилось. Не потому, что сама так уж хотела. Родители настояли. Учиться Оле не дали, денег лишних не было. Выдали замуж. Так было проще. За того, кто ее два года караулил. Сосед. Вдовец. Сын маленький от первого брака. Хозяйка в доме нужна была. Да желательно не абы какая. Чтобы и с ребенком могла управиться, и по дому все умела.

А Оля что? Спорить с родителями не приучена была. Согласилась. Куда ей было деваться?

Муж ей достался – не приведи Господи! Страшный человек был… Быстро понял, что жена досталась безответная, и измывался над девочкой как хотел. А она терпела. Кому расскажешь о таком? Родителям? Так отца уже не стало к тому времени, а мать… Что могла сделать? Да и не до старшенькой ей было. Малышей бы поднять. Зять ей подачку какую кинет, и Оля молчит, понимая, что это значит для семьи.

А вот мальчика, который ей вместе с мужем достался, приняла как своего. С ее-то сердцем и не полюбить ребенка? Быть такого не могло! Единственный раз с мужем заспорила как раз из-за сына, когда тот сказал, что она не мать Артемке:

– Давай документы оформим! Усыновлю его. Буду матерью! Плохо это, когда мальчик меня мамой зовет, а все ему кругом тычут, что я – никто!

Удивительно, но спорить Олин муж не стал. Дал согласие. И только-только они успели бумаги оформить, как судьба поставила точку в Ольгиных мучениях.

Технику безопасности муженек ее никогда не считал нужным соблюдать. Мнил себя бессмертным. А стройка – дело такое… Не уберегся.

Оля осталась вдовой.

Благо, к тому времени уже работала в магазине, жилье было, и поэтому Артема не забрали. Мать, конечно, запричитала, что лишний рот в семье и помощи теперь ждать неоткуда. Но тут уж Ольга характер проявила.

– Не твоя забота! Он – мой сын! Точка!

А мальчишечка хороший такой. Чуть постарше Павлика. Первый помощник для Лары. И за младшими присмотрит, и по дому что-то сделать никогда не отказывается. Странное дело. Маму он, конечно, свою не помнит. Та роды не перенесла. И что там был за характер у нее – Лара не знает. А Артем похож на Олю. Такой же спокойный, деловитый, уважительный. Правильно, видно, говорят – «та, что воспитала»…

– Бабушка!

Павлик дернул Ларису за рукав.

Надо же как задумалась! Внук возле нее скачет, а она и не заметила!

– Что ты, мой хороший?

– А Артем тоже сегодня у тебя останется?

– Да! И Ариша. Если тетя Оля разрешит. Будете все вместе.

– Здорово! – Паша заскакал по кухне, потревожив прикорнувшую на диванчике кошку.

Дородная пушистая Василиса приоткрыла глаз, стрельнула зеленой искоркой и снова зажмурилась. Котята… Шумные, озорные, баловные. Но хорошо, что они есть. Вон хозяйка как радуется, когда они рядом.

– Павлик! Осторожнее, милый, а то мы все без завтрака останемся! – Лариса отодвинула подальше от края блюдо с блинами. – Соскучился?

– Очень!

– Так вы же недавно виделись. Когда Арише день рождения отмечали.

– Там много людей было. Мы с Артемом даже поиграть не успели. И ручка у него болела. Он мне новую машинку подарил. Хочешь, покажу?

– Давай!

Тихий стук в дверь Лариса услышала почти случайно. Павлик восторженно расхваливал подаренную братом машинку, а говорить тихо он никогда не умел.

– Приехали! Беги, встречай!

Оля, свежая и бодрая, как всегда, приобняла свекровь и вручила ей внучку.

– Мам, она не голодная. Рано встала, поэтому пришлось покормить.

– Снежиночка моя! – Лариса расцеловала румяные щечки двухлетней Ариши. – Как дела, Оль? Что врачи?

– Хорошо все! Андрюшу выписать обещали через пару дней. Теперь осталось его удержать, чтобы сам раньше времени не сбежал. Надоело в больнице. Ничего, потерпит! Мам, ну что ты?! Не плачь! Все налаживается! Радоваться надо!

Ольга помогла Артему стащить куртку и поправила перевязь.

– Осторожно с рукой, сынок. Хорошо? Павлик шустрый у нас, поэтому береги себя сам.

– Мам, я что, маленький?

– Большой! – Ольга взяла лицо сына в ладони. – Ты у меня самый-самый умный и взрослый, сын. И ты это знаешь!

Лариса поежилась. Не дай Бог кому вот так взрослым становиться!

Авария, конечно, была страшная. Когда Лара увидела, что осталось от машины, ей стало плохо с сердцем. А когда Оля рассказала ей, как Артем вытащил из машины Аришу, а потом успокаивал ее, пока спасатели родителей доставали, пришлось вызывать скорую.

– Ангелы-хранители у ваших детей сильные! – санитарка, убиравшая в палате, где лежал Андрей, сын Лары, качала головой. – Это надо же! Так побиться и все живы! Успел руль вывернуть видно. Жену и дочку оберег! Молодец! А то, что сам поломался немного, так это ничего! Ничего, касатка! Поправится! У него вон как богато! И мать, и жена! Обиходите!

Лара сжимала руку сына, а сама молилась:

– Господи, спасибо! Спасибо Тебе, что спас и сохранил!

Андрей о машине мечтал с детства. Пропадал в гараже с отцом, помогая приводить в порядок старенький «жигуленок». На иномарку Лара с мужем так и не заработали.

Зато детей подняли – дай Бог каждому. Что Сережа, что Андрей – гордость, да и только. Умные, красивые… И не только телом, но и душой. Соседки Лару спрашивали, как ей удалось так детей воспитать, а она не знала, что ответить. Ничего ведь специально не делала. Сами все. Когда ей было ребят за руку водить? Работали с мужем как проклятые. Только и успевали поворачиваться.

А когда младшему, Андрею, исполнилось девять, родители мужа Ларисы слегли. Сначала мать, а потом и отец. Сын у них был единственный, и понятно, что кроме Ларисы ухаживать за ними было некому. А она и не противилась.

Всегда считала, что ей повезло.

В семью мужа ее приняли сразу и без оговорок. Со свекровью отношения всегда были ровными и спокойными. Ни разу ведь не поругались! Бывает же такое… Лариса слушала соседок и сотрудниц на работе и поражалась – что ж все так ругаются с родней? Как будто в запасе еще одна жизнь есть. Эту можно на склоки потратить, а та точно лучше будет.

Странные люди… Ведь нет ее, другой… И не будет!

Свекровь Лары это тоже понимала, потому и жила с невесткой в мире. Зачем тратить свое время на скандалы? Тем более, что все люди взрослые, а невымытая тарелка не стоит того, чтобы отношения портить. Учила… Не словами, не требованиями, а своим примером. Именно тогда Лариса поняла, как надо строить отношения с теми, кто рядом. Она-то сама была «гонористая». Так мама ее называла. Говорила, что гонора много в дочке, не уживется ни с кем. И очень удивлялась, что Лара нашла общий язык не только с мужем, но и с его родителями.

– Ларка, как подменили тебя! Откуда что берется?

А Лариса пожимала плечами. Как можно ругаться с теми, кто к тебе по-доброму? Зачем?! Она забот не знала, когда одного за другим родила сыновей. И помощи хватало, и любили ее детей так, что оставалось только жить да радоваться.

Жаль, что радости этой отмеряно было не так много…

Досмотрела. И мать, и отца. Сумела сохранить баланс в доме. Чтобы чисто, сыто и всем хорошо. Правда, свое здоровье пришлось порастратить. Теперь то спина болит, то ноги ноют, но это мелочи. Главное, что дети видели – в семье должно быть вот так! Чтобы никто не лишний и все в тепле да под присмотром. Помнила сказку про корытце. Не дай Бог собственные сыновья решат когда-нибудь, что она им не нужна.

Правда, этого Ларисе бояться не приходилось. Дети у нее получились просто чудные. То, что любили – это понятно. Мать она и есть мать. Как ее не любить, если она тебе ничего плохого не сделала? А вот уважение – это другой вопрос. Лару сыновья уважали, и это ее очень радовало. Со своими вопросами и проблемами шли сначала к ней, а потом к отцу. Знали, что мама плохого не посоветует.

– Ларка, в чем секрет? Почему дети тебя чуть не на руках носят? – соседки завистливо вздыхали, а Лариса пожимала плечами.

Знать бы… Она же ничего такого специально не делала. Просто не орала, как некоторые круглыми сутками, и не давила там, где не надо. Выбор своего ребенка принять всегда непросто, но нужно. Как без этого? Мужчины же! Пусть сами и решают.

Только раз за все время сорвалась. Когда младший, Андрей, соврал ей. Она тогда сигареты нашла у него в кармане. Знала, что многие подростки покуривают. Спросила, а сын в отказ. Не мое, мол! А от самого – как от табачной плантации! Ох, и гулял тогда ее тапочек!

Даром, что сын выше нее ростом уже был, но, когда она за тапку взялась, не найдя ремня поблизости, растерялся и даже не пытался отбиваться.

– Мам! Да понял я, понял! Больше не буду! – хохотал Андрей, пытаясь обнять маму. – Ты только не нервничай!

Ага! Не занервничаешь тут! Никогда ее дети не обманывали!

Надо отдать должное мальчишкам – больше подобного не было. Если и таили что от матери, то так, что она даже не догадывалась. Потому и спала спокойно.

Когда мужа не стало, сыновья ее даже на минуту одну не оставляли. Толклись рядом, пока не прогнала своими делами заниматься. Плохо ей… Да… Но быстро это не пройдет и сразу хорошо не станет.

А жизнь на месте не стоит…

Сергей успел Анечку привести и познакомить с отцом. Она, конечно, врача «включила» сразу. Пыталась помочь. Нашла каких-то грамотных специалистов и хорошую клинику. Да только поздно уже было. Не успели…

А Лара порыв будущей невестки оценила. И, вспомнив все уроки своей свекрови, приготовилась доказывать, что она не хуже. Да только не пришлось. Аня без матери росла и быстро поняла, что может дать ей Лара. Деловая, собранная, целеустремленная, а тут как воробышек под крыло нырнула. Вот как такую не обнять и не принять? Это у себя в больнице она заведующая отделением патологии новорожденных, а дома, для Лары, – Анютка. Прискачет после дежурства Павлика забирать, а сама голодная, как сто волков! Сутки гоняет, не евши. Это как?! А времени, говорит, не было! Да и откуда оно возьмется, если она каждую кроху на руки принимая не дышит? Боится. Вдруг не получится, не справится, не убережет… А ведь выхаживает даже тех, на кого и дышать-то страшно! Маленькие, недоношенные – слезы одни. А Аня постарается, и, глядишь, выписка… И мать держит своего кроху так же, как и та, что выпестовала, отобрала у смерти… Сложная работа, но такая нужная, важная… И попробуй все успей! Свой же сын тоже рук требует. Аня старается. И Павликом заниматься, и Сереже дом дать. Пусть не всегда прибранный так, как надо, но теплый. Там, где ждут. Где любят…

Как тут не помогать? И Лара тоже старается. Понимает, как сложно сохранить семью, когда и работа, и ребенок, и командировки у Сергея бесконечные. Они с Аней друг друга почти не видят. То смены в больнице не совпадают, то еще что. Потому и настояла Лариса, чтобы Павлика Аня привозила, когда Сергей приезжает больше, чем на пару дней. Так получается, что и с сыном повидался, и с женой время проведет. Молодые же, хочется вдвоем побыть. А ей, Ларисе, не сложно с внуком посидеть, да и в радость.

Павлушка же у нее первый был. Артема она тоже своим считает, но появился он в семье уже после того, как Павлик родился. Да и время понадобилось, чтобы привыкнуть друг к другу. У Тёмы бабушки до этого не было, и как себя вести он совершенно не понимал. Сторожился. И еще смотрел, как Лариса с Олей общается. Берег маму свою…

Ольгу Лариса приняла не сразу. Нет, виду, конечно, не подала, когда Андрей привел свою избранницу. Но не понравилась ей Ольга поначалу. Слишком уж какая-то… Запуганная, что ли… В глаза не смотрит, сидит как на иголках. А когда Андрей сказал, что она замужем была и ребенок есть, чуть не расплакалась. Лариса потом сыну попеняла. Не мог рассказать о ней до того, как в дом привел? Разве не проще было бы тогда Ларисе понять, кто такая Оля и чем дышит? А так… Осадок какой-то остался, недосказанность. Не разобрала Лара девочку сразу.

Чуть позже все о ней поняла. Когда в больницу попала. Смех и грех! Аппендицит в ее-то возрасте! Как ни крути, а операцию пришлось делать. Вроде и сложного ничего, но наркоз плохо перенесла. Да и ухаживать за собой сыновьям не позволила. Мальчишки все-таки, а она – мать… Неудобно…

А Оля разрешения у нее не спросила. Приехала сразу, как узнала, отыскала палату и осталась. Взяла на работе отпуск за свой счет и не успокоилась, пока Ларису не выписали. Анюта, которая только-только из декрета вышла, прибегала после смены и шептала свекрови:

– Наш человек! А что молчаливая такая – ничего! Разговорим! Вот успокоится, поймет, что ее у нас не обидят, и все будет! Не волнуйся, мама Лара!

Права оказалась Анютка. Так и получилось. Правда, успокоилась Оля совсем не скоро. И глаза прятала от Лары еще долго. Аж до тех пор, пока Аришу не родила. На выписке впервые глянула прямо на свекровь и протянула ей внучку:

– Спасибо…

Больше ничего говорить и не надо было. Все всё и так поняли.

Артем Ларису принял гораздо раньше матери. Присматривался, думал, а потом выдал как-то:

– Ты совсем не похожа на бабушку Нину. Она меня не любит. А ты – хорошая! Почему у тебя такие руки теплые? Потому что ты добрая?

Лариса не нашлась, что ответить. Просто обняла мальчишку, хлюпая носом.

Нину, мать Ольги, она видела всего пару раз – на свадьбе да на выписке Оли из роддома.

Худощавая, строгого вида женщина была похожа на сухую ветвь. Ничего живого. Поджатые губы, недовольный взгляд. Сразу дала понять дочери, что помощи ждать от нее не стоит. Оно и понятно. У Ольги младшие братья-сестры еще не слишком взрослые. Матери хлопот и с ними хватает. Но почему старший ребенок должен в сторонке стоять – этого Лара не понимала. Хоть обнять-то можно? И порадоваться, что у дитя твоего все хорошо сложилось? Откуда такая черствость?

Но больше всего ее удивило отношение к Артему. Когда Нина на крыльце роддома брезгливо как-то отстранила от себя ребенка, Лариса чуть не ляпнула того, о чем потом пришлось бы жалеть. Разве это женщина?! Понятно, что не свой, но нельзя же так! Он маленький! Никому ничего плохого не сделал! Не его вина, что жизнь вот так сложилась!

Возможно, именно тогда Лара приняла Артема. Увидела, как обида пригнула его голову и сколько боли мелькнуло в глазах, которые мальчишка так же, как и Ольга, тут же спрятал, пытаясь не выдать себя, и зашлось сердце. Не должно так быть! Детей любить надо! Отдала Андрею Арину и подхватила на руки мальчика.

– Ну что, мой хороший! Ты теперь старший брат? Сильный-сильный, умный-умный! Очень повезло Аришке! И Павлику тоже! Будут тебя слушаться, а ты будешь за ними присматривать, да? Будешь мне помогать?

– Буду…

Теплая ладошка несмело тронула ее за щеку, и Лара чуть не разревелась. Господи! Как мало этому птенчику надо…

Ольга раздела дочку, поцеловала в белобрысую, как у отца, макушку и выпрямилась:

– Мам, я сейчас к Андрею в больницу, а потом на рынок. Он бульон куриный просил.

– Погоди. Я как раз сварила. Думала детям лапшу сделать на обед. Отвезешь.

– Ой, как хорошо! Спасибо! Тогда я в больницу, а потом детвору заберу.

– А, может, оставишь до завтра? Пусть побудут все вместе? Павлик по Артему соскучился.

Ольга рассмеялась, глядя на отчаянно кивающего за спиной бабушки сына.

– Хорошо! Пусть остаются. Я как раз дом в порядок приведу. А то Андрея выпишут, а у меня конь не валялся. Спасибо! Тогда до завтра!

Ольга уехала, а Лариса пошла на кухню. Планов – громадье! Погода хорошая, значит, можно сходить с детьми в зоопарк. Хорошо, что рядом и ехать никуда не надо. А потом… Да какая разница! Главное, что день сегодня хороший будет. А что уж они еще придумают – детвора решит. Ей все в радость.

И вечером Лара уложит внучку, окинет взглядом комнату, по которой словно ураган прошел, рассмеется тихонько и достанет с полки старенькую книжку со сказками. Затрепанная, много раз подклеенная, она все равно была самой любимой. Сначала у ее сыновей, а теперь вот у внуков…

– Какую сказку хотите? – Лариса пристроится в кресле у дивана, на котором тихонько буду подпрыгивать от нетерпения мальчишки.

– Про Маленького Мука! – Артем глянет на брата и уже уверенно кивнет. – Да! Эту!

– Ну, хорошо! Только вы ложитесь, хорошо? Хватит прыгать. А то Аришку разбудите, и будет вам тогда не сказка, а театральная постановка. С песнями и плясками!

Василиса притопает в комнату чуть позже. Удивленно дернет хвостом, глядя на безобразие, которое предстанет перед ней, а потом тронет уснувшую хозяйку лапой за ногу.

– А? Что, милая? Ох, ты… Уснула я…

Лариса погладит кошку, подоткнет одеяло мальчишкам и включит ночник.

– Теперь и нам спать пора. Пойдем! – поманит она за собой любимицу.

Тишина на цыпочках прокрадется вслед за Ларой, укрывая дом теплым пологом. Проверит каждый уголок, погладит ухо дремлющей Василисе, заглянет в кроватку к Арине, потопчется возле что-то бормочущих во сне мальчишек, а потом устроится рядом уже по-хозяйски до утра, раскинув крылья над сонным счастьем.

– Мамочка, нам еще долго ехать?

Алинка проснулась и потерла глаза. Старенький автобус нещадно подбрасывало на каждой кочке. За окном виднелись какие-то деревья, которые быстро мелькали мимо, сменяясь бесконечными полями. Хмурое небо висело над ними так низко, что казалось, будто просто лежит на земле. Дождь иногда усиливался, и тогда пейзаж за окном как будто размывало и все становилось серым, сливаясь в одну сплошную массу. Алинка поежилась и прижалась к маме.

– Замерзла? – Катя накинула на плечи дочери концы своего длинного шарфа и покрепче прижала ее к себе. – Скоро уже, насколько я помню. Давно не была в деревне. Последний раз мама привозила маленькую, чуть постарше тебя.

– А почему мы туда едем? – Алинка проснулась окончательно и заерзала на коленях Кати, устраиваясь так, чтобы видеть лицо матери.

– Потому что нам придется там пожить какое-то время. Больше негде.

– А дома? – Алина удивленно посмотрела на мать.

– А дома теперь не получится, родная.

– Из-за этого? – девочка легонько тронула пальцами плохо замазанный синяк на скуле Кати.

– И из-за этого тоже. Давай мы не будем об этом говорить, хорошо? Лучше подумаем, как мы будем жить на новом месте. Там есть дом, сад, огород. Правда, я ничегошеньки не умею сажать, но до весны еще немножко времени есть, попробуем с тобой научиться, да?

– Да! – Алинка кивнула. – Мам?

– Что?

– А теперь мне можно будет завести котика или собачку?

– Да хоть обоих, – Катя улыбнулась и поправила капюшон куртки дочери. – Бабушка всегда говорила, что в доме должно быть хозяйство.

– А что это значит?

– Она имела в виду животных. У нее была козочка, много курочек, гуси. Я их страшно боялась. Они были такие огромные и так громко шипели! Не на меня. Но почему-то мне всегда было страшно. А потом бабушка дала мне хворостинку и показала, как их надо выгонять пастись на полянку за огородом. И я бояться перестала. Теперь боялись гуси. – Катя улыбнулась, и Алинка, впервые за последнее время, рассмеялась.

Автобус в очередной раз подпрыгнул на кочке, сзади что-то щелкнуло, девочка вздрогнула и закрыла глаза.

– Не бойся! Все хорошо! – Катя перехватила дочь поудобнее. – Больше ничего не бойся. Мы никогда туда не вернемся!

Катя погладила дочь по голове и посмотрела в окно. Дождь и не думал сдавать позиции, напротив, полил еще сильнее. Дом наверняка выстыл совершенно. Хорошо еще, если дрова есть, а если нет, тогда что делать? Катя понимала, что затея ехать сюда без всякой подготовки была, мягко говоря, не самой лучшей, но выхода у нее не было. После того как вчера ночью она прибежала к матери полуодетой, с плачущей Алиной на руках, все завертелось с такой быстротой, что опомнилась она только в автобусе, который увозил ее с ребенком в далекую деревушку, где когда-то жила Катина бабушка и сама Катя до пяти лет.

Катя не знала, почему ее воспитывала до пяти лет бабушка. Мама оставила ее в деревне, у бабушки, и вернулась за ней, только когда Кате исполнилось пять. Ни до, ни после в своей жизни Катя так не плакала, как тогда, когда мать увозила ее от привычного мирка, где она прожила всю свою, крошечную пока, жизнь.

– Что ты рыдаешь? Будешь жить в городе. Там теперь твой дом!

Катя сердито замотала головой и ткнула пальцем в исчезающий за поворотом дом бабушки.

– Вот Катин дом!

– Нет! Забудь! – мать сердито дернула ее за руку и зашагала быстрее.

Именно тогда Катя первый раз поняла, что ее сил может быть недостаточно, чтобы изменить что-то в жизни.

Бабушку Катерина почти не помнила. Так, какие-то образы. Теплые, немного заскорузлые от постоянной работы на земле, но все равно такие мягкие и ласковые руки. Мягкий живот, с неизменным фартуком на нем, в который так уютно было уткнуться носом и пожаловаться на все на свете. И, главное, глаза. Голубые, прозрачные, как вода летним днем. Такие же глаза были у нее самой и у Алинки. Только у бабушки всегда таилась смешинка. Даже тогда, когда было плохо или грустно. Глаза на мгновение становились темнее, глубже, а потом где-то в глубине рождался тот самый секретик, и вот уже бабушка начинает тихонько, а потом все громче напевать свое любимое: «Ой, цветет калина…» и все становится на свои места.

– Нечего грусть-тоску разводить! Легче не станет!

Бабушки не стало, когда Кате исполнилось пятнадцать. Мама не взяла ее с собой в деревню, чтобы проститься. Почему? Катя не знала. К тому времени отношения с матерью у нее уже испортились.

В доме появился Юрий, мамин новый муж, и мама, совершенно непонятно почему, стала вдруг жесткой и колючей. Катя гадала, что случилось, пока подружка ее, Ленка, не объяснила ей все просто и понятно.

– Ревнует она тебя.

– К кому? К Юре?

– А ты думала! Мать твоя уже немолодая, а ты как раз выросла уже почти. Ты что, Катя, совсем уже? Могла бы и сама догадаться.

Катя сидела на лавочке рядом с Ленкой совершенно оглушенная услышанным. Ерунда какая! Мама и ревнует… Да к кому? К этому плешивому Юре?

– А он к тебе не приставал?

– Нет! Ты что! – Катя возмутилась было, но осеклась. Почему-то вспомнились странные взгляды, которые Юра бросал на нее на кухне, когда она, придя из школы, грела обед ему и себе. Юрий работал таксистом и обедать предпочитал дома.

– Вот то-то! Ты поосторожнее, подруга, а то мало ли… – Ленка сочувственно посмотрела на Катю. – А то, хочешь, перебирайся ко мне? Мама все равно раз месяц дома ночует со своими поездками, а мне скучно.

Мать Ленки, Света, была «челночницей». Вечно куда-то спешащая, растрепанная и заполошная, но очень добрая женщина билась как рыба об лед, чтобы поднять дочь и дать ей образование. Из каждой поездки она привозила Ленке тряпки и обувь, которыми та щедро делилась с подругой, понимая, что у Катиной матери одеть дочь, не то что модно, а хотя бы просто по сезону, получается не всегда. Света, раз заприметив новые дочкины джинсы на Катерине, молча стала возить обновки в двойном экземпляре и раз и навсегда запретила Кате даже заикаться на эту тему.

– Я что, не понимаю? Или девчонкой не была? Носи на здоровье! Пусть хоть вам будет полегче, да красивенького перепадет, – Света вздыхала и, перецеловав девчонок, уносилась снова «по делам».

Первый раз Катя на приглашение Ленки ответила отказом. С какой стати? У нее дом есть! Но уже спустя месяц передумала после того, как Юра прижал ее к стенке в коридоре и что-то жарко зашептал на ухо. Ни слова из этого Катя, до смерти напуганная, не разобрала и в тот же вечер ушла к Ленке, которая не стала ничего спрашивать, а достала из аптечки у матери валерьянку, накапала щедрой рукой двойную дозу, заставила Катю выпить и вытащила из шкафчика коробку шоколадных дорогущих конфет, которые Света приберегла на новогодние праздники.

– Нам нужнее!

Приехавшая из очередной поездки Светлана только обняла разревевшуюся Катерину и сказала:

– Жаль, девочка, что тебе пришлось с изнанкой жизни этой поганой так рано столкнуться. Но ты не плачь, не надо. Слезами тут не поможешь. Берись за ум, тебе помочь больше некому. Придется самой! Катя, нужен аттестат. И не абы какой, а поприличнее, чтобы куда-то поступить можно было. А иначе придется тебе идти работать сразу, а тогда пиши-пропало и образование, и хорошая жизнь.

Катя прислушалась к Светлане. Они с Ленкой просиживали за учебниками вечера вместо того, чтобы шататься по соседним дворам с компаниями, за что быстро заработали прозвище «зубрилки». Но результат не заставил себя ждать. Вполне прилично окончив школу, они поступили в один вуз, правда, на разные факультеты. Лена выбрала юридический, а Катя – экономический. Когда они учились на втором курсе, Света открыла свой первый магазин и взяла Катю на работу.

– Привыкай. Будешь моей правой рукой и левой ногой. Тебе доверю. А больше никому верить нельзя. Мотай на ус, Катерина. Все врут!

К окончанию института Катя уже заведовала всеми тремя магазинами Светы в городе и еще пятью в области. Она научилась водить машину, перешла на заочное отделение и начала довольно прилично зарабатывать. Света уже не была той заморенной и уставшей женщиной. Ухоженная, холеная, она твердой рукой правила в «своей империи», по-прежнему не доверяя никому, кроме Кати.

Именно она познакомила Катю с одним из своих многочисленных партнеров по бизнесу, который быстро разглядел в тихой и с виду очень скромной девушке и волю, и характер.

Катя потом гадала, может именно тогда Влад поставил себе целью сломать ее? Уничтожить в ней все то, что так не давалось ему самому. Целеустремленность, уверенность в своих силах и желание жить по собственной мерке, без оглядки на кого-либо.

Поначалу он восторгался ее умом и постоянно твердил, как ему повезло, но когда Катя с радостью согласилась выйти за него замуж, потому что успела крепко влюбиться в этого обаятельного и, казалось, знающего цену словам и делам парня, то его отношение стало меняться. И вот уже ее слова встречаются ироничной усмешкой, а планы – сомнениями. Влад стал твердить, что для него главное семья и дети, уговаривая ее бросить работу. Катя долго сомневалась, ведь то, чего она успела добиться, было для нее важным, да и Свету подводить она не хотела. Но когда, будучи уже на третьем месяце, она неожиданно потеряла сознание за рулем, когда ехала по трассе в соседний городок, вопрос решился сам собой. Она съехала в кювет, лишь слегка поцарапав машину, но испугалась так, что решила прислушаться к словам мужа. Никакая работа не стоит жизни ребенка, да и ее собственной.

– Катюша, подумай хорошо! Я дам тебе отпуск. На столько, на сколько ты скажешь. Родишь, отсидишь декрет и вернешься.

Катя, которая вся ушла в мысли о грядущем материнстве, только кивнула, понимая, что вряд ли уже вернется. Влад все больше и больше давил, постепенно лишая ее возможности сказать хотя бы слово поперек. Все подавалось под соусом любви и заботы. Он и правда был очень заботлив и нежен. И, хотя Катя не страдала какими-то особыми предпочтениями в еде, каждый вечер приносил домой полные пакеты деликатесов, пытаясь понять, чего же сегодня захочется его жене. Самая красивая и дорогая кроватка, лучшая коляска и бесподобно красивые вещички на ребенка. Любые капризы выполнялись тут же при одном условии. Катя должна была молчать и восхищаться.

Что-то в их отношениях неуловимо менялось, но Катя пока не могла понять, к чему все идет. Влад то казался самым заботливым и любящим человеком на свете, главным для которого было радовать ее каждую минуту, то вдруг превращался в холодного и странного незнакомца, который странно смотрел на нее, и Катя долго не могла понять, что смущает ее в этом взгляде, пока однажды, щелкая кнопкой пульта по каналам, не наткнулась на передачу о животных, в которой леопард следил за своей добычей. Взгляд хищника настолько напомнил ей Влада, что она вздрогнула и испуганно выключила телевизор.

Первая размолвка случилась у них по поводу имени для дочери. Они сидели в ресторане, отмечая день рождения Кати, когда Влад услышал разговор между Катей и Леной, в котором Катерина сказала, что хотела бы назвать дочь Алиной. Бесцеремонно вмешавшись в беседу, он приобнял Катю и, четко выговаривая каждое слово, отрезал:

– Ева будет. Я сказал!

– Тоже красиво. Ева Владиславовна. Не вычурно? – Лена внимательно посмотрела на Влада, который никогда ей особо не нравился, чем-то отдаленно напоминая собственного ее отца, которой смертным боем бил Светлану, пока не попал под машину, освободив мир от своего присутствия. Лене было тогда всего шесть, но она уже очень хорошо начала понимать, что такое ненависть.

– Что бы ты понимала! Моя дочь должна носить идеальное имя и быть идеальной.

– Ух ты! А если вдруг не оправдает? Ну, вот не станет идеальной?

– Значит, ей придется сильно постараться! – Влад встал, больно сжав плечо Кати, и навис над столом, сверля глазами Ленку, которая с интересом наблюдала за ним.

Катя никогда не видела Влада таким. На какую-то секунду ей показалось, что он сейчас ударит подругу, и Катя, легонько ущипнув под столом Ленку, попыталась сменить тему:

– Вот смешно будет, если мальчик родится! Врачи же могут ошибаться. Все эти новомодные исследования…

– Какой мальчик? – Влад как будто переключился и повернулся к жене, которая испуганно отпрянула, настолько пустым был его взгляд. – Ева! Я сказал!

Катя смотрела на мужа и не узнавала его. Списав поведение Влада на то, что он слишком много выпил, она дернула за руку Лену и встала из-за стола.

– Наказание просто. Каждые пять минут бегаю. Владик, выпусти меня.

Муж тяжело глянул на них и посторонился.

В дамской комнате Ленка повернула замок на двери и в лоб спросила подругу:

– Лупит тебя уже?

– Лена, ты с ума сошла! Да он ни разу на меня руку не поднял!

– Когда поднимет – будет поздно! Беги от него сейчас, пока еще можно что-то сделать. Потом не уйдешь. Будешь терпеть ради ребенка. Я тебя знаю. Он ее завалит подарками и будет строить заботливого папашу, но ровно до того момента, как она скажет или сделает что-то не так, как ему понравится.

Катя стояла, опершись руками о столик с раковиной, и смотрела на себя в зеркало. Она не была наивной и прекрасно понимала, что Лена, хоть и утрирует, в чем-то точно права. Но бросить мужа, уйти вот так, беременной в никуда… Пока ведь не было никаких особых звоночков. Сегодняшний разговор можно оправдать тем, что Влад устал за последнее время и слишком расслабился, стараясь снять напряжение.

– Хотя бы подумай, Катя. Это в твоих интересах. И в интересах твоей дочки. Да, Алинка? – Лена тихонько погладила подругу по животу.

В тот вечер, приехав домой, они первый раз серьезно повздорили с Владом, который настаивал, чтобы Катя прервала всякое общение с Леной и Светланой.

– Хватит! Они мне уже поперек глотки. Мутят что-то, настраивают тебя против меня. Без конца эти звонки от Светы. Ты у нее уже полгода не работаешь, что она все тебе названивает? Я хочу, чтобы ты полностью сосредоточилась на ребенке!

– Влад, это мы даже обсуждать не будем! Лена и Света моя семья. Когда мне было плохо и некуда было пойти – они приняли меня. А сколько Света сделала для меня за эти годы – никаким аршином не измерить. Я буду с ними общаться! И дружить тоже буду! И, если ты не хочешь ругани в доме, больше мы возвращаться к этому вопросу не будем.

Лицо Влада потемнело. Он сжал кулаки и замахнулся. Катя испуганно сделала шаг назад и не удержалась на верхней ступеньке лестницы, которая вела на второй этаж их дома. Дома, который был так любовно обихожен ею и где Катя мечтала свить свое родовое гнездо.

Все, что случилось дальше, Катя потом вспоминала, словно пробираясь через густой туман. Скорая, операционная, ее руки, хватающие воздух и не находящие опоры, пока чьи-то другие, крепкие и уверенные, не взяли ее за запястья.

– Тише, девочка, не волнуйся! Все будет хорошо!

Последнее, что услышала Катя в тот день, был крик ее новорождённой дочери. Алина родилась почти на месяц раньше срока. Влад метался по приемному отделению, доводя врачей бесконечными претензиями и не находя себе места. Катя отказалась с ним разговаривать, когда пришла в себя, передав записку, в которой просила не трогать ее больше.

В день выписки, который наступил совсем не скоро, под окнами роддома стоял Влад с огромным букетом и связкой шаров. Когда Катя вышла на крыльцо, держа в руках сверток с дочерью, он встал на колени.

– Простите меня, девочки мои! Катюша, Алинка! Простите!

Света, которая приехала на выписку, чтобы забрать Катю, поскольку Ленка где-то умудрилась поймать очередной грипп, внимательно посмотрела на Катю и кивнула.

– Смотри сама. Если что – я рядом.

Дальше все пошло ровно так, как предсказывала Лена. Катя превратилась, совершенно незаметно для себя, в обслугу для ребенка. Влад, поначалу еще как-то пытавшийся наладить отношения с женой, быстро остыл к этому занятию и теперь только требовал ежевечерних отчетов о том, как растет и развивается Алина. Катя махнула рукой и сосредоточилась на ребенке, решив взять паузу на то время, пока дочь подрастет настолько, чтобы можно будет выйти на работу. Пока же она полностью зависела от мужа. Его поведение иногда пугало ее, а иногда заставляло озадаченно хмуриться, как тогда, когда он потребовал предоставлять ему отчет по тратам и не просто общий, а до копейки. Катя, у которой был собственный счет в банке, в один прекрасный день обнаружила, что документов, которые она всегда хранила в папке в столе, на месте нет. На ее вопрос, Влад пожал плечами:

– А зачем они тебе? Если что-то надо – скажешь мне, я сделаю.

Катя не стала ничего больше спрашивать, но при первой же возможности позвонила Ленке и попросила совета.

– Так! Паспорт потеряла, свидетельство тоже. Штраф заплатишь и все. Я помогу. Но ему об этом знать совершенно ни к чему, поняла меня? – голос Лены звенел от еле сдерживаемой злости.

Катя готова была уже уйти от мужа, но Алина, неожиданно для всех, начала сильно болеть. То ли сказались ранние роды, то ли что-то еще, но иммунная система ребенка не хотела работать как надо. Алинка то металась с высокой температурой, то лежала тряпочкой на руках Кати, выдавая на градуснике значения гораздо ниже нормальных. Они ездили по врачам, Влад требовал постоянного отчета о том, как Катя выполняет рекомендации. Именно тогда он начал поднимать на нее руку. Катя, измученная бессонными ночами и страхом за ребенка, не могла думать ни о чем, кроме здоровья Алины. Она безмолвно подчинялась Владу, понимая, что без его денег, связей и прочего она сейчас с болезнью ребенка не справится.

Влад же, пару раз «проучив» жену, удовлетворенно притих, получив то, чего так добивался. Покорную и сломленную женщину, которая полностью зависела от его воли.

Постепенно Алине стало лучше, и врачи стали осторожно говорить, что организм справился и теперь нужно просто поддерживать все на нужном уровне. Катя возила дочь на море и по санаториям, радуясь возможности сбежать из дома, к которому потеряла всякий интерес, уже поняв к тому времени, что свое предназначение он не будет выполнять никогда.

Влад заговорил о втором ребенке, но Катя твердо ответила, что подумает об этом после того, как Алина окончательно поправится.

В тот день, который стал переломным в ее жизни, они только-только вернулись с Алиной с очередного курса в санатории и Влад, подхватив на руки дочь, бросил Кате:

– У Алины теперь будет няня. Ты больше не справляешься. Ребенку нужны занятия и нормальное воспитание.

Катя на секунду опешила, а потом потянулась к дочери.

– Почему? С чего вдруг такие странные решения?

Влад отдал ей Алину, а потом неожиданно ударил Катю раз, потом другой. Алинка заревела, Катя испуганно отшатнулась.

– Кто-то спрашивал твоего мнения? – вкрадчивый голос прозвучал так тихо, что Катя едва расслышала сказанное.

– Нет.

– Именно. А будешь возникать – Алину больше не увидишь, поняла меня?

– Да.

– Не трогай маму! – голос Алины взвился под высокий потолок и испуганной ноткой зазвенел на весь дом.

– Что ты сказала? – Влад удивленно посмотрел на дочь и снова перевел взгляд на жену. – Ты когда успела настроить ребенка против меня?

– Я не настраивала…

– Ты злой! – Алина сердито смотрела на отца.

– Да я тебя за такие слова!

– Не смей ее трогать! – голос Кати прозвучал странно спокойно и очень тихо.

Влад внимательно посмотрел на нее и сделал шаг назад.

– Иди, занимайся ребенком, пока я добрый. А с завтрашнего дня я буду думать, насколько ты мне тут нужна.

Тем же вечером Катя, чувствуя себя героиней какой-то весьма паршивой мелодрамы, достала пузырек с таблетками, которые ей когда-то, еще до беременности, прописал врач от бессонницы. Дата на пузырьке была немного просроченной и оставалось только надеяться, что они все-таки сработают. Сработали. Влад, приняв ее подобострастные вопросы о работе и усталости за чистую монету, выпил предложенный чай и милостиво выслушал, как Катя нахваливала его, говоря о том, что лучшего отца для Алины она бы не желала. А после того, как муж уснул, уронив голову на стол рядом с компьютером, где играл в очередную «стрелялку», Катерина быстро собралась, вызвала такси и, схватив сумку с документами и детскими вещами, взяла на руки сонную Алину. Она до истерики боялась, что Влад проснется, поэтому одевалась в спешке, даже не натянув на ноги носки, а всего лишь сунув ноги в полусапожки и натянув на домашнюю водолазку пуховик. Алина всхлипнула, когда Катя взяла ее на руки, но, почувствовав на щеке теплое дыхание мамы, тут же успокоилась. Через полчаса Катя стояла на пороге квартиры матери, где до сих пор была прописана.

– Что ты здесь делаешь? – сонная мать Кати стояла, чуть покачиваясь на пороге. – Да еще и с ребенком. Ох, какая ты красивая…

Мать разглядела в сумраке подъезда наливающийся синяк на щеке Кати и посторонилась, пропуская их в квартиру.

– Жить не пущу, сама понимаешь, места и так мало! Да и с мужем твоим связываться не стану.

Мать прикрыла двери в прежнюю Катину комнату, чтобы не разбудить младших детей, братьев Кати.

– Я все понимаю, мама. Но мне просто нужно немного времени, чтобы понять, что делать дальше.

– Что делать? К мужу возвращаться! Что тут думать? Он с тебя пылинки сдувает, дочку любит. Хотя с тебя может уже и не сдувает… И что ты думаешь дальше делать?

– Мне нужно уехать. Здесь он меня в покое не оставит. Когда поостынет, тогда и будем разговаривать. Можешь мне телефон принести?

Мать молча вышла из кухни. Алина спала на руках у Кати, тихонько вздрагивая во сне.

Набрав номер Лены, Катя вкратце рассказала той, что случилось. Получив приказ сидеть на месте и ждать прихода Светы, которая должна будет отвезти их на освидетельствование, а потом на вокзал, Катя повернулась к матери:

– Ну вот. Все решилось.

– Куда ты поедешь?

– Не знаю пока. Подальше. Я не пропаду.

Мать покачала головой и вынула из кармана связку ключей.

– Поезжай в деревню. Бабушкин дом еще стоит. Документы сейчас принесу, переоформишь на себя.

– Спасибо… Мам…

– Что?

– А почему ты меня тогда не взяла с собой, чтобы попрощаться с бабушкой?

– Стыдно было! – мать сердито запахнула поплотнее халат и вышла из кухни.

– А Лена где? – Катя поудобнее перехватила Алину и зашагала по лестнице вниз вслед за Светланой, которая несла ее легкую сумку.

– Ждет нас в травмпункте. Сначала нам туда. Потом заявление писать будешь.

Катя молча кивнула.

Они ехали по ночному городу, и только сейчас Катя поняла, что расслабилась немного. Ее отпустила та противная дрожь, которая мешала думать и действовать весь вечер. Рядом была Света, а она ее в обиду не даст.

– Куда мы едем? Это же не к нашей больнице дорога.

– Нет. Лена сказала везти тебя в областную. Зачем – не знаю. Так надо. Катя, она очень зла сейчас. Поэтому просто делай то, что она говорит. Ленка горы свернет, но твой Влад к тебе даже на пушечный выстрел не подойдет больше.

– Я знаю, тетя Света…

Ленка ждала их на крыльце больницы. Кивнув матери, она обняла Катю.

– Пошли. Будем делать этому гаду нехорошо.

Освидетельствование заняло почти час.

– Ленка, но тут же больше написано, чем есть… – Катя пробежала бумагу глазами.

– Конечно, больше. Или ты думаешь, один фингал даст нам на него много? Нет, моя дорогая. Закон у нас что дышло, куда повернул… Вот и повертим его по-своему.

– Так у меня ничего не сломано, а тут написано – два ребра.

– А это ты видела? – Лена кивнула на снимок, который врач вертел в руках. – Жень, есть там что?

– Как не быть. Вот они, родимые! Вот один, постарше, а вот другой, явно помоложе. Нехороший человек, ваш муж, Екатерина Алексеевна. Весьма паршивый, уж простите за прямоту. Вы же не боксерская груша, зачем позволяли на себе такие удары отрабатывать?

– Женя, ну а то ты не знаешь! Как первый раз замужем, ей Богу! – Лена забрала снимок из рук врача и осторожно засунула в бумажный пакет. – Где ты видел битых жен, которые голову включают вовремя? То-то же! Катя, не обижайся! Ты умная, но иногда даже самые умные люди попадают в беду. Женечка, спасибо тебе, дорогой! Целую крепко! Пошли, Катерина!

Лена выпорхнула из кабинета и почти бегом кинулась по коридору.

– Прибавили! Времени мало. Надо до утра тебя из города отправить. Дальше мое дело, а ты посидишь пока в своей деревне тихо-тихо, поняла? Мать не скажет, куда ты уехала?

– Не должна… – Катя помотала головой, пытаясь успеть за подругой, которая даже на шпильках умудрялась бегать как хороший спринтер.

– Зайду к ней.

– Лен, не надо.

– Кать, надо! Если бы не ее кренделя, то у тебя жизнь совсем по-другому бы сложилась.

– Да я сама виновата, Ленок, надо было головой думать вовремя и как следует. Хотя, что уж теперь.

Они вышли из больницы и сели в машину.

– На вокзал теперь. – Катя прислушалась к дыханию дочери, которая крепко спала.

– Пока нет. Сначала еще в одно место. – Света завела машину и покатила по темным улицам. – Ты с собой только детское взяла?

– Почти. Некогда было толком собираться.

Света остановила машину перед одним из своих магазинов.

– Лена, посиди пока. Мы быстро.

Через полчаса сумка с вещами, которые Света собрала для Кати, заняла место в багажнике, и они покатили к вокзалу.

– На первое время хватит, а потом я приеду или Ленка, привезем остальное.

– Куда мне столько? Там же целый гардероб! Спасибо!

– Потом будешь «спасибать», когда весь этот кошмар закончится. Господи, Катя, у меня до сих пор в голове не укладывается. И ведь это я тебя с ним познакомила. – Светлана в сердцах стукнула по рулю.

– Тетя Света, ну вы-то здесь при чем? Даже я его не сразу разобрала. Ведь он был такой замечательный поначалу. Просто супермен, а не мужчина. Разве можно было тогда что-то предвидеть? Нет.

– Успокаиваешь меня. А сама трясешься, как осиновый лист. Ладно, Катюшка, прорвемся! И не с такими справлялись. Ленка со своей стороны зайдет, а я со своей попробую.

– Что вы задумали? Не дай Бог что, я же не прощу себе потом. Тетя Света, прошу, не надо, не вмешивайтесь. Пусть Лена займется и все будет по закону. Я же знаю, что, где надо, она нажмет на все рычаги.

– Еще как нажму! Но и от маминой помощи не отказывайся. Катя, здесь все средства хороши! – Лена погладила светлые волосы своей крестницы. – Какие косы отрастили уже. Я ведь ее почти полгода не видела.

Машина остановилась у вокзала, и Катя взяла на руки дочь. К счастью, первый автобус уходил рано и скоро они уже тряслись по плохой дороге и Катя украдкой смахивала слезы, благодаря небо за то, что у нее есть Света и Ленка.

– Девушка, а вам куда? На Сосновку или в центральную усадьбу?

– На Сосновку, – Катя вздрогнула, услышав вопрос водителя, и не сразу сообразила, о чем он ее спрашивает.

– А вы чьи ж будете?

– Клавдии Андреевны.

– О как! Так ты Катерина, что ли?

– Да… – Катя удивленно посмотрела на водителя.

– Не узнаешь меня, – рассмеялся водитель и лихо выкрутил руль на повороте, – а я тебя еще маленькой помню. У меня мать в Сосновке живет, баба Маша. Ну, да ее ты, наверное, тоже не помнишь. Раз ты своя, я вас прямо до дома доставлю, нечего по мокроте топать. Сейчас в полях не пролезешь, а от остановки до деревни еще километра полтора.

– Спасибо большое!

– Долгонько ты собиралась погостить. За домом мама, конечно, приглядывала, как просили, но сад и огородина… Заросло там все. Помощь нужна будет – обращайся. У меня трое сынов, пособим.

– Спасибо! – Катя переглянулась с дочкой и улыбнулась.

Автобус остановился на краю деревни, и Катя с жадностью принялась вглядываться в такой знакомый до боли дом. Сколько раз он снился ей в детстве!

На удивление выглядел он вполне прилично. Катя думала, что увидит почти развалины, но внешне все осталось как есть. Только наличники на окнах были покрашены в голубой цвет, а Катя помнила их зелеными.

– Выгружайтесь, дамочки! – водитель открыл дверь и протянул руку Алинке. – Меня звать дядя Федор. Будем знакомы!

Алина глянула на мать и протянула ему руку.

– А меня – Алина! Приятно познакомиться!

– Ишь ты, какая воспитанная барышня! Очень приятно! Конечно!

Катя кивнула водителю и, еще раз поблагодарив, толкнула калитку. Дверь в дом открылась удивительно легко, и Катя чуть поморщилась. Пахнуло сыростью, но не так, как она ждала. Видимо, дом топили, но нечасто. Немножко пахло мышами, старым деревом и почему-то яблоками. Алинка с удивлением разглядывала расшитые занавески, которые разделяли комнаты, часы-ходики на стене и старые черно-белые фотографии.

– Это прабабушка? – она показала на фотографию, которая висела на самом видном месте.

– Да, Алиночка. Это моя бабушка, а твоя прабабушка, Клавдия. А рядом мой дедушка – Александр. Я его не помню. Он воевал, был ранен, потом болел долго. Его не стало еще до того, как я родилась. Я тебе потом расскажу про них. А пока давай-ка подумаем, как нам печку растопить.

– А что тут думать? Не нужна она. Если только газ выключат. Мы ж теперь модные.

Катя подпрыгнула на месте и повернулась к дверям. Там стояла маленькая, кругленькая как колобок старушка и улыбалась во весь рот.

– Здравствуйте…

– Здравствуй, Катерина. Не помнишь меня? Ну, это дело наживное. Я баба Маша. Соседка и ближайшая подруга бабушки твоей, Царство ей Небесное. – Мария Кузьминична привычно перекрестилась, глянув на икону, которая висела в углу. – На меня она дом-то оставляла, чтобы я тебе его передала в целости и сохранности. Дом соблюла, а за остальное – прости. Сад и огород мне уж не по силам. Восьмой десяток разменяла. Ну да, сын мой поможет тебе, ежели что. Ты как, насовсем или погостить?

– Не знаю пока. Возможно, что надолго.

– И то дело. У нас в деревне хоть и осталось три калеки, да и те на припеке, но дружка для дочки твоей найдем и автобус у нас школьный ходит. Кирюшка-то уже во второй класс пойдет. А ты, егоза, в каком?

– Я пока ни в каком. Мне только шесть лет, – Алинка с интересом разглядывала расшитый передник бабы Маши. – А это птички?

– Птички. Это специальные птички. Они весну зовут. Я тебе потом расскажу и покажу. Хочешь?

– Очень хочу!

– Вот и ладненько. А пока давай-ка поможем мамке твоей сделать дом теплым, – Мария Кузьминична поманила за собой Катю. – Бабушка твоя большая умница была. Икону видела в углу? Будут большие деньги предлагать – не продавай! Ездит тут у нас один. Любитель. Гони в шею, как увидишь его. Дрянь человек. У бабушки твоей еще одна такая икона была. Старинная и дорогая. Так вот он ее чуть не украл, ирод!

– Как это? – ахнула Катя.

– Ездил все, уговаривал ее продать, да только Клава против была. Вот он и подменил ее. Уехать не успел. Клавдия подмену сразу разобрала. Ох, и драпал же он от Клавиного кобеля. Да ты его помнишь, застала.

– Буян?

– Он! Гнал его аж до леса, поросенка. А икону эту бабушка твоя все-таки продала потом, правда не ему, а в музей. Очень хотела, чтобы тебе не развалюха досталась, а крепкий дом. Надеялась, что приедешь. Настоящей цены не дали, но она и тому рада была, что не сгинет она у людей не понимающих, а будут ее видеть. Денег-то все равно много было. Шибко редкая она оказалась. На них она газ провела, благо повезло нам, тянули мимо на центральную усадьбу и нас зацепили, дом подновила, удобства провела, все говорила, что ты теперь городская, привыкла там, а остальное приказала сохранить. Я тебе потом отдам. Все до копеечки соблюла. Раньше бы передала, да только где искать тебя – не знала. Адреса мать твоя не оставила. Ну вот, смотри…

Мария Кузьминична быстро показала, как включать котел, и скоро в доме стало теплее.

– Ну вот! – повторила баба Маша. – Устраивайтесь, а я попозже забегу.

Мария Кузьминична двинулась к дверям и столкнулась там с высокой и худой, одетой во все черное старухой. В руках та держала банку с молоком, а под мышкой зажат был каравай хлеба.

– Здорово, Глаша! Как нога?

– Лучше, Машенька, спасибо. Хороши у тебя травки. Здравствуй, Катя. Как дочку звать?

– Алина. Здравствуйте.

– Держи, – Глаша протянула ей банку с молоком. – Свежее, только что доила. А хлеб вчерашний, сегодня еще не стряпалась.

– Спасибо большое! Сколько я должна?

Старушки переглянулись между собой и дружно рассмеялись. Глаша погрозила пальцем Кате.

– Совсем тебя город испортил! Ешьте на здоровье! Банку потом вернешь, они у меня в дефиците. Нет, Маша, ты слышала? Должна она!

Все еще посмеиваясь, старушки вышли, Алинка тут же прижалась носом к краю стола, на котором лежал каравай.

– Мама! Как пахнет!

Катя открыла дверцы буфета и задохнулась. Чашки стояли рядком точно так же, как она помнила их. Ее детская чашка с вишенками стояла в первом ряду, и она бережно взяла ее в руки.

– Смотри, Алинка, это моя любимая чашка…

– А можно мне ее?

– Можно…

Ее вдруг охватило такое чувство покоя, что Катя даже качнулась от того, что закружилась голова. Она дома! Наконец-то…

Она быстро ополоснула чашки, и скоро они уже сидели за столом, запивая вкуснейший хлеб парным молоком. Катя спохватилась было, что нужно бы прокипятить, а потом махнула рукой. Если ей в детстве годилось, то и Алинке сойдет.

Весь день они провели, приводя в порядок дом. И концу этого длинного дня успели перезнакомиться со всем небольшим населением деревни.

– Мама, а почему на пять бабушек только один дедушка, да и тот не чей-то, а сам по себе дедушка? – Алинка с аппетитом ела запеченную картошку, политую домашней сметаной.

Катя на секунду задумалась, а потом рассмеялась.

– Не знаю. Так получилось.

– Они все такие старенькие.

– Но ты обратила внимание, какие крепкие?

Алина кивнула, вспоминая всех, кого она сегодня увидела.

Бабу Сашу, которая принесла им свежих яиц и картошки.

Бабу Галю, которая принесла смешные булочки. У них были клювики и хвостики, как у птичек.

– А это и есть птички. Жаворонки. Их пекут, чтобы весну позвать и встретить.

– Спасибо! – Алинка погладила пальцем хвостик одной из птичек.

– Ешь на здоровье!

Дед Коля, который пришел после, молча кивнул и потопал на кухню. Катя удивилась, а потом поняла зачем. Ножи у нее в тот день все были заточены так, что она запретила Алине подходить к столу и трогать их.

Последней пришла баба Вера с внуком. Тем самым Кирюшкой, который сначала минутку разглядывал Алинку, а потом таинственным шепотом позвал ее во двор.

– Только не за калитку! – Катя, занятая разговором с бабой Верой, кивнула дочери. – Во дворе можно.

Дождь почти закончился, и Алина смогла разглядеть гнездо, которое показал ей Кирилл.

– Там ласточки живут. Вот сейчас потеплеет, и они прилетят. Будут птенчиков кормить. Если на яблоню залезть, то хорошо видно.

– Я не умею по деревьям лазить.

Кирилл покровительственно смерил ее взглядом и солидно почти пробасил:

– Ладно, научу!

Каждый день теперь для Алины был полон новых и таких интересных занятий, что она совершенно забыла свои страхи и полностью погрузилась в непонятную пока, но такую чудесную жизнь. Одни цыплята, которых Фёдор привез целую коробку, чего стоили!

Она смотрела на маму и не узнавала ее. Ведь Алинка привыкла видеть Катю бледной и уставшей, вечно куда-то спешащей. А сейчас она была совершенно другой. И Алина, глядя, как мать моет окна или стирает, выводя: «Ой, цветет калина…», удивленно смотрела на эту резко помолодевшую и посвежевшую женщину, которая похожа была сейчас скорее на ее сестру, чем на мать.

– Мама, а тебе здесь хорошо?

Катя на секунду остановилась, опустив руку с тряпкой, которой домывала окно, и посмотрела на дочь.

– Очень хорошо. Я дома, доченька. А где человеку может быть лучше?

– Значит и мне хорошо тоже! – Алина удовлетворенно кивнула и принялась домывать чашки, оставшиеся после завтрака.

Катя удивлялась тому, что дочь совершенно не спрашивает об отце. Пока ночью не услышала, как всхлипывает Алинка, укрывшись с головой одеялом.

– Доченька, ты что? – Катя притянула к себе дочь, с которой спала на одной кровати, и обняла ее. – Соскучилась?

– Нет! Я боюсь.

– Чего?

– Что он нас найдет…

– Кто он? Папа?

– Да! Мама, а если он приедет?

– Он ничего нам сделать не сможет, поняла меня? Ничего! – Катя прижала к себе дочь и принялась ее баюкать. – Я больше не дам ему сделать нам больно, слышишь? Ни мне, ни тебе! Никому!

Алинка постепенно успокоилась и притихла, а Катя задумалась. А ведь дочь права… На следующий день она утром поехала на почту, чтобы позвонить Лене.

– Все идет как надо, подруга. Потерпи немножко. Дело завели, скоро вызовут тебя. Я приеду или мама. Но, Катя, до суда дело может и не дойти.

– Почему?

– Влад сильно влип. Ты знала, что у него долги? И большие!

– Нет. Откуда, Лен? Он со мной не делился.

– Я не знаю, по каким каналам мама это раскопала, но он здорово нахимичил что-то с документами на крупную партию белья. Его уже ищут.

– А мне это что даст, Леночка?

– Пока не знаю. Но как только будет что-то известно – позвоню или как-то сообщу.

Катя вышла из здания почты и задумалась. Если у Влада неприятности, может быть, это отвлечет его от них с Алинкой? Знать бы наверняка… Можно было бы выдохнуть и не бояться больше.

Зря она на это надеялась. Не прошло и трех дней, как Влад напомнил о себе.

Катя убирала курятник, готовя его к новым жильцам, когда во дворе вскрикнула Алинка.

– Доченька, что? – Катя выглянула из сарайчика и похолодела. Во дворе стоял Влад и, усмехаясь, смотрел на дочку, которая пятилась к Кате, испуганно глядя на отца.

– Что, думали, спрятались от меня? Я вас, девочки мои, и на краю света найду. Алинка, доченька, иди ко мне! – Влад присел на корточки и поманил к себе дочь.

– Нет!

– Почему? Я тебе подарок привез. В машине лежит. И не один. Посмотришь. Мы с тобой на море поедем. Я там дом купил, будем вместе жить.

– Я никуда не хочу с тобой! Я с мамой останусь!

Губы у Алинки тряслись. Она резко побледнела, а потом покраснела, и Катя поняла, что сейчас у дочери опять начался уже почти забытый приступ. Через час температура поднимется до сорока и ее ждет еще одна ночь, которую она проведет у постели дочери, пытаясь хоть как-то помочь своему ребенку.

Она краем глаза увидела мелькнувший за забором огненный вихор Кирилла и поняла, что он побежал за помощью. Хотя чем помогут ей пожилые женщины и дед Коля? Разве что свидетели будут…

– А кто тебя спрашивать будет? – Влад поднялся и нахмурился. – Или мать твою безумную. Мало того, что сама уехала, так еще и ребенка притащила непонятно куда! У тебя мозгов вообще нет? Куда ты ее привезла? Что это за халупа? Ты можешь хоть на помойке жить, а она моя дочь! И будет жить в нормальных условиях. Я долго терпел твои выкрутасы, но теперь с меня хватит. Ребенка ты больше не увидишь!

Влад двинулся по двору в сторону Кати, которая сжала кулаки и задвинула за себя дочь, и тут произошло сразу несколько событий.

Сначала раздался спокойный, как всегда, голос Глаши.

– Ты, милок, если в гости пожаловал, так веди себя прилично! У нас так-то в деревне не принято хозяев оскорблять.

Катя удивленно открыла рот, глядя на то, что находилось за спиной Влада, но он не обратил на это внимания. А зря! Потому что в калитке, которая соединяла Катин двор с соседским, принадлежавшим Марии Кузьминичне, стояла сама баба Маша и держала в руках… ружье. Катя перевела взгляд на бабу Глашу и увидела, что и та держит в руках то же самое.

– Ты, милай, ехал бы восвояси подобру-поздорову. Катя здесь останется. И девочке с ней лучше будет, чем с отцом-садистом. Что ты на меня так смотришь, Катюша? Или ты думала, что мы ничего не поймем, когда ты появилась тут избитая? Не для того, детка, мы с бабушкой твоей дружбу водили, чтобы позволить какой-то нечисти так над тобой измываться!

Влад обернулся и замер на секунду, а потом рассмеялся.

– Вы где это старье откопали? И кому грозите? Да я вас в порошок сотру.

– Ты, прежде чем хвалиться, для начала глянь-ка на шапку на голове своей дочки. Видишь? Это Глаша подарила на днях Алинке. Это беличий мех. Знаешь, как белку добывают, чтобы мех не повредить? В глаз бьют. Шапка эта новая, вот и делай выводы, промажет али нет Глаша-то…

– Думаете, напугали? Да вы, старые, совсем с ума посходили? Или думаете, я вас испугаюсь? – Влад развернулся, уже не обращая внимания на женщин, и снова двинулся в сторону Кати.

– Ну, не испугаешься, так и ладно. И не боись, милок, не боись…

Баба Маша вскинула ружье и спокойно разрядила оба ствола.

Катя схватила Алинку и повернула ее лицом к себе, не давая смотреть в сторону Влада. Глаша усмехнулась, а Федор, который уже открывал калитку, что войти во двор Кати с участковым, укоризненно протянул:

– Мама! Ну можно же было закона дождаться!

– Баба Маша! – участковый погрозил пальцем старушке. – Ты что творишь?

– А что? Ну сесть не сможет пару недель, так ему только на пользу пойдет. Он же парнишка резвый, вот и пущай побегает.

– Чем ты его?

– Солью. Не зверь же я, по живым людям картечью палить.

– Все равно, я тебя теперь арестовать должен и наказать за хулиганство. Вот что ты со мной делаешь?

– Васенька, ты мне племянник или кто?

– Участковый я сейчас, тетя Маша.

– А ты сделайся на пять минут моим племянником снова и сделай вид, что ничего не видал.

– И как же я это сделаю, если вон он, лежит да стонет. Больно же человеку.

– Да был бы то человек, а то так, орясина.

– Неважно. Нарушать-то закон все равно нельзя.

– Ладно, заарестуешь меня, я согласная. Слышь, милай? – баба Маша подошла поближе к ругавшемуся на чем свет стоит Владу. – Вишь вон ту голубятню? Так вот знай. Мы там по очереди дежурить будем. И любая из нас точно достанет тебя оттуда, ежели вздумаешь нашу Катю обижать. У нас на шестерых ни одних очков до сих пор нет. И стрелять умеют все. Только уж не солью, не обессудь. Нам терять нечего, мы свое пожили. А защищать баб да ребятишек нас сызмальства приучили.

– Ну, баба Маша! Ну нельзя же так! – Василий схватился за голову.

– А лупить женщину можно? Кто его только воспитывал, ирода? Ежели ты ее как закон защитить не можешь, так мы сами. Нам не впервой, ты ж знаешь.

– Знаю! И про подвиги ваши во время войны, и про партизанский отряд, и про то, что вы слов на ветер не бросаете. Только можно я сначала с ним поговорю?

– Валяй. – Мария Кузьминична отошла к Кате и потрепала по щечке плачущую Алинку. – Не реви, детка, все хорошо будет с твоим папкой. Там соль мелкая. Дед мой, Царство ему Небесное, так-то по мальчишкам палил, когда они в сады колхозные за яблоками лазили. Пару дней столбиком постоит и все пройдет.

– Правда?

– Честное слово! Вон, смотри, он и встал уже.

Алина посмотрела на отца, который слушал участкового, и нерешительно двинулась к ним, остановившись неподалеку.

– Уезжай! – Влад повернул голову и внимательно посмотрел на дочь. – Я не хочу с тобой жить. Ты плохой. Ты маму обижал.

– Но тебя-то я не трогал? Почему же ты меня гонишь, Алина?

– Потому что и маму ты сначала тоже не трогал.

– Кто тебе сказал? Мама?

– Нет. Я сама догадалась. Я альбом видела. Там много фотографий. Сначала она улыбалась, а потом перестала. Я не хочу, чтобы так было со мной.

Влад замер, забыв про боль и людей вокруг. Сейчас он видел только глаза дочки, которая смотрела на него, и во взгляде читалось что угодно, только не любовь к нему. Он вдруг дернулся, как будто его ударили, а потом, пошатываясь, направился к калитке, отмахнувшись от Василия и не обращая внимания больше ни на кого. Взвыл мотор внедорожника, и Влад уехал.

– Мама! Все хорошо, не плачь! – Алинка обняла мать.

Соседи переглянулись и тихонько разошлись.

А несколько месяцев спустя, ранним майским утром на крыльцо Катиного дома вышла Света. Она потянулась и засмеялась, напугав копошащихся возле крыльца кур.

– Доброе утро! – Катя вышла из курятника, неся миску со свежими яйцами.

– Катерина! Я решила у тебя навеки поселиться!

– Ой, да я только рада буду! А как же ваши магазины?

– Да пропади они пропадом, когда здесь такая красота! Вот Ленка родит – отправлю ее к тебе. Пусть мой внук будет здоровым и крепким.

– Она не поедет! – засмеялась Катя.

– Потому что ей, козе такой, работа важнее, чем собственное здоровье!

– Если бы не ее работа, я бы до сих пор с Владом отношения выясняла.

– Не объявлялся он? Все-таки несправедливо, что ему условный срок дали.

– Как же, объявлялся. Перевод прислал Алине и сказал, что бумаги по разводу получил.

– И все?

– Пока все. У него вроде бы новые отношения, как я поняла. Так что может быть и оставит нас в покое.

– Твои слова, да Богу в уши, Катюша. Ладно, давай не будем о грустном в такой день. Как у вас тут День Победы празднуют?

– Сама пока не знаю, но подозреваю, что с размахом. Они ведь все воевали, оказывается, тетя Света. Все, кроме деда Коли и Веры. Они сильно моложе остальных. А так и не скажешь.

– Погоди, а как же они воевали? Им лет-то сколько?

– Так за восемьдесят всем хорошо. Трое – одноклассницы, а значит одного года, а Глаша чуть старше. Они с отцами в партизанском отряде всю войну прошли. Точнее отцы там, а они в деревне. Связными были и продовольствие поставляли как могли. Разве могли подумать немцы, что эти девочки восьми-девяти лет за ними внимательно следят и хлеб партизанам таскают по ночам. Из них только Глаша в сорок втором ушла в отряд, потому что могли угнать на работы. Возраст вышел. Ей же уже за девяносто. Тетя Света, представляете, у нее в ее возрасте зрение – единица. Вот как такое?!

– Это же надо… Ведь дети совсем были… А сейчас! Чтоб мне в их годы столько энергии иметь! Катя, надо же их как-то поздравить?

– А я сегодня на хозяйстве, как самая младшая. Через пару часов все тут соберутся, вот тогда и посмотрите на них во всей красе. И подарки я им уже приготовила.

– Мам! Где моя пилотка? – Алина высунулась в окно, чуть не сбив горшок с подаренной бабой Машей геранью.

– На столе лежит. А куда ты собралась?

– Меня Кирилл ждет. Мы хотим всех поздравить первыми. Открытки зря, что ли, рисовали всю неделю?

– Хорошо, идите, только потом чтобы быстро домой. Помогать мне кто будет?

– Я! Ты только пирог без меня не начинай делать, ладно? Я буду косички плести для украшения. Баба Маша сказала, что у меня лучше получается, чем у тебя.

Катя рассмеялась и посмотрела вслед дочке, которая вихрем пронеслась по двору и скрылась за калиткой.

– Мама! Мама! – Алинка распахнула калитку и кинулась через двор.

– Что? Что ты кричишь? Напугала! – Катя выглянула из кухни, держа на весу белые от муки руки.

– Где мои сапоги?

– Какие еще сапоги?

– Резиновые! Мы в лес пойдем!

– Какой лес? Зачем?

Калитка за спиной Алины стукнула, и во двор вошла баба Маша.

В резиновых сапогах, но в «выходной» юбке и кофте. На голове яркий платок.

– Баба Маша, куда это она собралась?

– А не только она. И ты тоже. Сколько тебе еще с готовкой возиться?

– С час где-то.

– Вот тогда и двинемся.

– Да куда?!

– А посмотришь. Все расскажем и покажем. Мы так-то каждый год ходим на День Победы. Увидите. А пока покажи-ка мне, где стол накрывать думаешь?

Катя кивнула и ушла в дом.

В самой большой комнате, которую бабушка когда-то называла «зала», уже стоял накрытый белой скатертью стол и вокруг него суетилась Светлана.

– Доброго дня! – кивнула Мария Кузьминична и обвела взглядом комнату. – Молодец, Катюша! Все хорошо! Только вот к этой стенке нужно лавку поставить. Ту, которая у Клавдии в горнице стояла. И застелить ее надо чем-нибудь. Скатеркой какой, поняла?

– Поняла. Она и сейчас там стоит. Хорошо, принесем. Еще что надо? Баба Маша, вы говорите, а то я же не знаю ваших обычаев. Я все сделаю.

– Больше ничего, остальное мы сами.

– Баба Маша, посмотри, какой пирог у нас получился! – Алинка вихрем обвилась вокруг Марии Кузьминичны и подняла на нее глаза.

– Пойдем, пойдем, покажешь! Господи, как глянешь на меня – я как с Клавой своей повидалась… До чего же ты на нее похожа…

Баба Маша обняла девочку и пошла за ней на кухню.

– А ведь Алинка совсем другая стала. Такая бойкая, веселая, носится как ураган. – Света поставила на стол последние тарелки и принялась раскладывать приборы. – Любят ее здесь.

– Да не то слово, тетя Света! И избаловали вконец. Домой не дозовешься. У них же у всех, кроме бабы Веры, все дети да внуки давно уже разъехались. Живут далеко, приезжают очень редко или совсем не приезжают. Кирюшка и Алина им только в радость.

– Пойду я, Катюша! – баба Маша заглянула в комнату. – Через часик-полтора жди нас. Пирог – хорош! Ох, и хорош! У меня такие никогда не получались. И как это ты с Клавиной духовкой поладила? Она все жаловалась, что не печет или пригорает с одного боку. Забыла только с какого.

– А это мне дед Коля помог. Вчера полдня возился. Ножки регулировал и что-то крутил там. Получилось, видимо. Потому что и пирог, и пирожки отличные вышли и ни один не подгорел.

– У Коленьки руки всегда откуда надо росли. Золотой человек.

– Баба Маша, а почему он почти не разговаривает? Все молчком. Я уж думала, что он немой, но здоровается же.

– Заикается он. Всю жизнь заикается. Через это и семью не завел. Любил одну больше жизни, а она за заику замуж не пошла. Нашла себе другого. Красивый был, слов нет, да и языком болтать тоже мастак был. Вот только пил очень. Недолго они прожили. Она ребятенка родила, а как ему два годика исполнилось, они в баню пошли. Хорошо, что мальчонку с бабкой оставили. Угорели. Нашли их только утром. Бабка у них уже древняя совсем была. Дитя этого, Матвейку, хотели в детский дом забирать, а Коля не дал. Оформил на себя и вырастил как сына своего. Матвей теперь в городе живет, большой начальник на заводе. Семья у него, детишки, внук уже есть, а Коле стало быть – правнук. Приезжают каждое лето да по праздникам, не забывают старика.

– Понятно… А я уж думала, что что-то не так делаю, раз он разговаривать со мной не хочет.

– Нет, Катюша, стесняется он просто. Ну ладно, заболталась я совсем. Заканчивай свои дела, одевайтесь потеплее, да сапоги не забудьте, там сейчас иначе не пройдешь по лесу.

Баба Маша ушла, а Света с Катей забегали, пытаясь управиться поскорее и параллельно гадая, что же там затеяли старики.

Через час в двор Кати вошла целая делегация. Впереди шел Кирюшка, неся в руках старую черно-белую фотографию. Уже потом Катя разглядела, что на ней было изображено. Возле новенького здания школы стояли люди. Мужчины, женщины, детвора, старики. Все нарядные, смеющиеся.

Следом за Кириллом рядком следовали все жители Сосновки. У кого в руках была одна фотография, у кого две. Замыкала шествие баба Вера, которая несла большую корзину.

– Вот и мы! – Глаша вдруг низко, в пояс поклонилась Кате. – Принимай гостей, Катерина!

– Добро пожаловать! – Катя отступила в сторону от распахнутой двери. – Проходите!

Очень чинно, не спеша, явно давно определившимся порядком старики зашли в дом, и вот уже на лавке, которую приготовили Катя со Светой, застелив ее чистыми рушниками, в рядок выстроились фотографии и перед каждой баба Вера ставила стакан и накрывала его кусочком хлеба.

– Ну вот! Все они тут, родные наши! – кивнула на лавку Глафира Ивановна. – С нами вместе в этот праздник великий…

Тишина стала ей ответом. Алина внимательно разглядывала фотографии, а потом повернулась к бабе Глаше.

– А вы нам расскажете про них?

– Конечно, детка. Про всех расскажем. Чтобы, когда мы уйдем, вы их помнили. Готовы? – она придирчиво оглядела одевшихся, как им велели, Свету и Катю. – Головы только покройте, да и двинулись.

Через несколько минут деревня опустела и только на тропинке, которая вела в лес, мелькнула яркая красная куртка Алины.

Природа словно решила повременить с капризами и уже неделю радовала погожими деньками. Тропинки в лесу подсохли, а на полянках уже вовсю зазеленела мягкая еще травка и зажелтели одуванчики. У Кати слегка кружилась голова, и она шла по тропинке вслед за дочкой, зачарованно глазея по сторонам и невольно вспоминая, как ходила в этот лес с бабушкой. Тогда эти походы были долгожданным и самым желанным развлечением. Бабушка с вечера пекла пирожки, собирала корзинку с едой и всем необходимым, приговаривая:

– Что потопаем, то и полопаем. Будет нам и супчик грибной зимой, и варенье, да, Катюша?

И маленькая Катя радостно кивала. Ведь идти с бабушкой в лес означало для нее попасть в волшебный мир, где есть и хорошее, и плохое, а каждый кустик и деревце могут рассказать свою историю или интересную сказку. Сказки, конечно, придумывала бабушка, но до поры до времени все растения в лесу были для маленькой Кати живыми и говорили за себя сами. Вон та самая березка – спящая царевна, которая ждет не дождется своего королевича, а вон, рядышком, дубок – богатырь, который лес охраняет. Только не дубок он уже, а дуб настоящий, вон как вымахал…

Впереди расступились деревья, и они вышли на поляну, растянувшись по краю и повернувшись лицом в середине, где стоял простой обелиск, у которого сейчас лежали свежие цветы.

– Вот и пришли. Первые наши здесь остались, – Глаша вздохнула и кивнула Алине. – Спрашивала ты, детка, кто там на фотографиях. Я тебе потом всех покажу, кто здесь остался. Мой отец здесь и мама, Машин отец, Колин дед и бабушка, и Галин старший брат с невестой.

– Ванечка… – Галина Петровна всхлипнула. – И Манечка его.

– Расскажите… – Катя тихо коснулась руки Галины Петровны.

– По соседству мы жили. Ванечка был на год постарше Маши. Когда война пришла, ему только пятнадцать стукнуло. Хотел он на фронт сбежать, да поймали его и обратно вернули. Отец серчать не стал, объяснил только, что голодный солдат много не навоюет и кормить бойцов наших – это труд большой. Ваня и послушался. Отец наш председателем колхоза был. А год спустя уже на пороге у нас война стояла. Отец с Ваней в партизаны ушли, а Манечка в деревне осталась. Надо было ей потом с Глашей уйти, да побоялась она. Мамка прятала ее, чтобы не мелькала лишний раз по двору, да только не помогло это. Когда стали подростков отбирать, чтобы на работы угнать, Маня в бега подалась вместе с несколькими подругами. А когда поняла, что гонятся за ними, девчат по вооон той тропинке пустила, показала дорогу, а сама на поляне осталась. Что уж она им сказала, не знаю, а только ушли они. Когда Ваня ее нашел, она как живая лежала, только дырочка махонькая под сердцем была. В лес дальше немцы-то не сунулись. Может побоялись, а может решили, что она одна была. А Ванечка всего через пару месяцев, как облаву пустили, здесь с остальными прикрывал отход детишек да стариков, когда они от погромов спасались. Да тут и остался. Кто видел, когда хоронили, рассказывал, что он на том самом месте лежал, где и Манечка его.

Катя плакала, не скрывая слезы, ясно представив себе этих молодых людей, которым жить бы еще да жить… Алинка, глядя на мать, заревела тоже, но ее тут же успокоили, наперебой рассказывая, как жили в землянках, пили воду из родника и собирали ягоду на болотах.

– А где это?

– А пойдем, – Глаша взяла девочку за руку и, низко поклонившись вслед за остальными обелиску, пошла дальше по тропинке в лес. Через какое-то время тропинка стала вилять, а потом и вовсе стала еле видна, и скоро все снова дружно остановились, глядя на раскинувшееся перед ними болото.

– Вот тут и прятались наши партизаны. Нет, Алиночка, нельзя туда! – Глаша придержала девочку, которая уже готова была пойти дальше по тропинке, терявшейся между кочками.

– Почему?

– Потому что дорогу туда знать нужно или сгинешь. Утонешь и не найдут тебя, поняла?

– А ты знаешь? – Алинка с любопытством посмотрела на бабу Глашу.

– Лучше бы не знала, моя хорошая. Но туда мы не пойдем сегодня. Просто вспомним здесь всех тех, кто жизнь свою оставил в этих болотах, но остановил наступление тогда. Сберег детей, которых и не было бы уже на свете. Отцов наших и матерей, которые рядом встали, дедов, братьев и сестер. Всех, кто воевал здесь, и тех, кто не вернулся с фронта.

Рядом стоящие кивнули, вытирая кончиками платков глаза и гордо подняв головы. Они дружно, не сговариваясь, поклонились и тихо запели. Алинка и Кирюшка подхватили вслед за взрослыми знакомую уже им песню «День Победы».

Последние звуки затихли над болотом, и люди стояли тихо-тихо, слушая звонкую птичью перекличку.

– Ну вот… Вспомнили наших, теперь можно и праздновать.

Баба Глаша кивнула, взяла за руку Алинку и повернула назад к деревне.

– Пойдем, попробуем твой пирог. Баба Маша сказала, что ты сильно постаралась.

– Не я, а мама.

– А ты не помогала, что ли?

– Помогала. Но немножко. Я же еще маленькая.

– А немножко – это тоже помощь. «Немножко» можно очень сильно помогать. Вот слушай, я тебе расскажу. Когда война случилась, наши отцы, деды, братья поуходили. Кто на фронт, а кто в партизаны.

– Это туда? На болота?

– Ага. Туда. Только там на болоте есть же нечего было. Да и как воевать, если ты ничего про противника не знаешь? Большим-то опасно было оттуда появляться в деревню. Тогда баба Маша и придумала по очереди хлеб носить партизанам. Маленькая была, чуть постарше тебя, а умная. Мама ее пошила девчатам одинаковые платья и косынки. Чтобы не поняли, кто есть кто. Как кто-то из них в лес уходил, на дворе у нее бегала другая. Чтобы думали, что дома она. Младшие только ходили в лес-то, их за людей не считали. А все мы, дети, внимательно смотрели, считали и разговоры слушали. Кто постарше, по-немецки понимали, потому что в школе учили до войны. Слушали внимательно, а потом пересказывали старшим, а младшие уже носили новости на болота.

– Баба Саша, а страшно было? – Алина повернулась к молчавшей весь день Александре Матвеевне.

– Страшно, Алиночка, очень страшно. Леса-то мы не боялись. Все здесь хожено-перехожено. И болото тоже свое, все мы там знали. И где клюква растет, и где посуху пройти можно. Страшно было, что если поймают, то всю семью… Никого бы не пожалели, ни старых, ни малых.

Алина затаила дыхание и тихонько спросила:

– И поймали? Кого-нибудь?

– Да где им, Алиночка! – рассмеялась баба Саша. – Мы маленькие были, да удаленькие.

Катя толкнула калитку и удивленно выдохнула. Во дворе было полно народа. Она почти никого не знала, кроме Федора и Василия.

– Ну что, мама, поклонились? – Федор обнял мать и кивнул остальным старикам.

– Как всегда. А вы могли бы и пораньше приехать.

– Так мы думали, что успеем. Вы сегодня рано ушли.

– Ладно. Катюша, командуй. Потом потихоньку перезнакомитесь.

Тот день лег в копилку Катиной памяти как один из самых значимых и самых хороших, теплых. Она внезапно почувствовала себя частью какой-то большой и очень крепко спаянной семьи. К концу дня она перезнакомилась со всеми, кто приехал в деревню, чтобы помянуть родных, которые ушли, и поздравить живых. Дети, внуки, правнуки… Малышня носилась по двору, иногда замирая, когда в небо взлетали звуки гармошки, заливавшейся в руках Федора, и все взрослые дружно запевали очередную песню, от которой становилось весело или грустно, но которую непременно почему-то хотелось петь вместе со всеми. И про платочек, и про батальон, и про Катюшу, которая особенно понравилась Алинке и ее повторяли снова и снова.

Баба Маша рассказывала поочередно обо всех семьях, которые жили в деревне перед войной. Катя слушала и понимала, что из тех, кого она увидела на фотографии в руках у Кирилла, до конца войны дожили только несколько человек.

– А как же, баба Маша? Родителей не осталось, а дети? Куда их?

– Как куда? По домам разобрали. Мама моя вот Глашу забрала к себе и еще двух ребятишек. Те маленькие совсем были. Это вот Тани с Сергеем дети. Мои брат и сестра. Брата уж нет, в прошлом году не стало его, сын его приехал и внуки, а сестра вон сидит, с дочкой рядом. Шестеро детей у нее, и все в люди вышли. Много таких ребятишек было, но никого из нашей деревни в детский дом не забрали. Все тут выросли.

– Это ведь тоже подвиг, – Катя задумчиво разглядывала на фотографии совсем молодых Татьяну с мужем. Она уже знала, что они были учителями в той самой новенькой школе, которую сожгли, уходя из деревни, фашисты. – Пусть и не в годы войны, а после, но подвиг.

– Конечно, Катюша. Ведь тяжело было, хоть и на земле.

Катя глянула на Алинку, которая, обняв за шею Глафиру Ивановну, что-то шептала той на ухо и подумала о том, какие же они счастливые, что живут здесь и сейчас.

Алина кивнула бабе Глаше и подбежала к матери:

– Мамочка, а почему ты плачешь? Мне баба Глаша сказала, что они даже в войну не плакали. Некогда было.

Катя смахнула слезы.

– А и правда, чего это я… Пойдем-ка самовар ставить! Там дед Коля настоящий принес. Пусть покажет нам, как его «заводить».

– Я только Кирилла позову, ладно? – Алина унеслась.

А Катя вошла в дом и осторожно поставила на лавку фотографию, которую все это время держала в руках. Она подумала секунду, а потом низко, как это делала баба Глаша, поклонилась.

– Спасибо… За все, что вы сделали… За то, что вы были…

– Девочка, а что ты здесь делаешь? Где твоя мама? – Эля остановилась у лавочки во дворе, удивленно разглядывая ребенка.

Малышка сидела на скамейке совершенно одна. Все бы ничего, но на часах была уже половина одиннадцатого вечера, а на улице было совершенно темно.

– Что ты здесь делаешь? – Эля повторила вопрос, и малышка подняла глаза, крепче прижав к себе тряпичную куклу.

– Маму жду! – бровки сошли к переносице, и девочка сердито шмыгнула носом.

– А где твоя мама?

– Я здесь. Что вы хотели?

Эля обернулась и увидела, как из-за куста шиповника, возле которого стояла лавочка, выходит молодая женщина в халатике и с веником в руке.

– Ничего не хотела. Просто удивилась, что ребенок один на улице в такое время.

– Я не одна! Я с мамой! – малышка возмущенно насупилась.

– Теперь я вижу! – Эля улыбнулась. – Хорошего вам вечера!

– И вам! – женщина устало кивнула и вернулась к работе.

Эля поднялась по ступенькам и, открыв дверь в подъезд, оглянулась. Малышка баюкала свою куклу, что-то ей рассказывая и поглядывая в сторону мамы, которая тщательно обметала площадку перед подъездом. Только сейчас Эля заметила ведро, метлу и совок, которые лежали у лавочки. Странно… Она жила в этом доме почти месяц, но впервые сегодня увидела уборщицу. Еще в тот день, когда она первый раз приехала смотреть квартиру в этом доме, которую собиралась купить, Эля обратила внимание, что подъезд очень тщательно убран. Окна сверкали чистотой, на лестницах не было ни соринки.

– Очень чисто здесь.

– Да! – риэлтор, который боролся с замком, пытаясь открыть дверь в квартиру, тут же оживился. – Очень хорошая управляющая компания. Следят за домом.

Квартира Элю устроила, и она согласилась на сделку.

– Мамочка, очень светлая и просторная. Проемы широкие. Тебе будет удобно!

– А вам с Сережей и Митенькой?

– И нам тоже. Мамочка, четыре комнаты, как мы и хотели!

– Я рада, Эленька. А когда же переезд?

– Через недельку, мам. У меня сейчас завал на работе, да и Митя болеет. Вот как раз все успокоится и переедем.

Эля не стала говорить матери, что в квартире еще придется провести кое-какие переделки. Коляска, на которой передвигалась Вера Ильинична, была, конечно, очень компактной, но в двери новой квартиры проходила бы все равно с трудом. Недели хватит, чтобы расширить проемы и заменить двери там, где нужно. Благо, ремонт в квартире был сделан совсем недавно, и бывшие хозяева рассказали Эле, где заказывали двери и мебель.

– Главное, мамочка, я совсем забыла! Там есть пандусы! Дом новый, все оборудовано. И замечательный зеленый дворик. Ты сможешь гулять!

– Эленька, давай мы не будем загадывать пока, хорошо? Нам бы переехать!

Эля вздохнула. Ну нет так нет. Настаивать все равно бесполезно. Хорошо, что в новой квартире две прекрасные просторные лоджии. На одной придется сделать зимний сад, чтобы маме было где гулять. Жаль только, что ухаживать за цветами она совершенно не умеет. Кроме чахлого кактуса, который каким-то мистическим образом выживал у ее компьютера уже десятый год, ни один цветок, посаженный в горшок, не продержался рядом с Элей и пары недель.

– Карма у меня такая! Губит все живое на корню! – Эля огорченно выбрасывала в мусорное ведро очередной подарок от неугомонной Нинки, своей самой близкой подружки. – Ты зачем опять мне цветок приволокла?

– Пытаюсь наладить твою карму! – хохотала Нинка. – Я, конечно, тот еще цветочек, но меня же она пока не сгубила? Значит, не все потеряно!

– Нина! У меня уже пять дежурных горшков и ни одного растения в них! Хватит издеваться над культурными посадками, а?

– Точно! Надо притащить тебе что-то дикое! То, что в природе выживает и тебя вынесет! – продолжала смеяться Нинка, и Эля, махнув рукой, присоединялась к подруге.

Эля вдруг так ясно представила себе зеленые растения и довольную маму, что решила, саду – быть. Пусть и стоить это будет ее усилий. И если не сама, то придется кого-то искать. Есть же люди, которые умеют этим заниматься?

Вера Ильинична ходить перестала не сразу. Долгая и мучительная болезнь свела на нет все усилия Эли сохранить здоровье маме. Чего только они не перепробовали: клиники, реабилитация, санатории – все без толку. Год назад Вера Ильинична слегла, и только забота близких смогла вернуть ей вкус к жизни. Почти месяц ушел у Эли на то, чтобы уговорить маму сесть в коляску, которая давала хоть какой-то вариант движения. Помог Митя. Играя с бабушкой в шахматы, он несколько раз кряду будто случайно перевернул доску и возмущенно заявил:

– Бабушка! Так неудобно! Лучше бы мы с тобой играли за столом! А то и доска нормально не стоит, и ты поле не видишь. Получается, что ты мне поддаешься, а это же неправильно?!

Вера Ильинична обожала внука, и любое его желание было для нее сродни закону. Уже через пару дней она могла высидеть в коляске партию, а дальше пошло веселее. По дому Вера Ильинична передвигалась теперь без проблем и даже пыталась что-то готовить на кухне, но на улицу выходить категорически отказывалась. Эля пыталась настоять, но мама расплакалась и разговоры на эту тему были прекращены.

Переезд состоялся, и Эля вздохнула спокойнее. Теперь до работы было пять минут неспешным шагом и в перерыв она могла сбегать домой, чтобы проверить маму.

– Совершенно лишние хлопоты, Элечка! Я вполне самостоятельная единица!

Как-то выходя из дома после такой «проверки», Эля снова увидела девчушку с лавочки.

– Привет!

Девочка с любопытством разглядывала ее, стоя у приоткрытой двери в соседнюю квартиру, но молчала.

– Как тебя зовут? – Эля нажала кнопку лифта и улыбнулась малышке.

– Я с незнакомыми не разговариваю! – девочка сдвинула брови, но потом неожиданно улыбнулась.

– Вспомнила меня? – Эля подмигнула.

Девчушка кивнула и оглянулась на дверь.

– Маму ждешь?

Снова кивок. Дверь открылась, и уже знакомая молодая женщина вышла, на ходу застегивая куртку.

– Леночка, с кем ты… Здравствуйте!

– Здравствуйте! А мы, оказывается, соседи?

– Да.

– Так будем знакомы. Я – Эльвира. Можно просто Эля. Живу теперь вот в этой квартире с мамой, мужем Сергеем и сыном Дмитрием.

– А я – Елизавета. Можно просто Лиза. Моя дочь – Леночка, – Лиза на секунду запнулась. – Живем мы вдвоем.

– Вот и познакомились! Леночка, теперь ты можешь со мной разговаривать?

Девчушка застенчиво кивнула и спрятала лицо в ладошках, лукаво поглядывая на Элю.

Они спустились на первый этаж, и Лиза повернула к двери, ведущей в подсобку.

– Мы идем работать! – Леночка фыркнула и помахала рукой Эле.

Остаток дня Эля то и дело ловила себя на том, что улыбается, вспоминая смешно сморщенный нос и «суровые» бровки Леночки.

Забавная девица! Эля подумала, что нужно будет познакомить Митю с Леночкой. До школы всего ничего, и они с Сергеем решили не отдавать Митю в садик. Вера Ильинична сама готовила внука к школе.

– Иногда мне кажется, что с целым классом работать гораздо проще было, чем с тобой одним! – смеялась Вера Ильинична, разглядывая каракули внука. – Твоей будущей учительнице придется пройти курсы дешифровки. Это совершенно незнакомая письменность!

– Как у инопланетян? – Митя хохотал, глядя, как бабушка пытается понять, что же он написал в прописях.

– Хуже! Они бы тоже ничего здесь не поняли!

Отсмеявшись, они усаживались рядом, и Митя старательно выводил буквы, пытаясь сделать все так, как велела бабушка.

– С почерком мы еще разберемся, а вот читаешь ты уже гораздо лучше! – Вера Ильинична целовала макушку внука.

Вечером после работы Эля зашла в контору управляющей компании, чтобы отдать последние справки и переоформить квитанции на себя.

– О, так вы в семьдесят восьмую въехали? – улыбчивая и говорливая сотрудница ловко подшивала в папку документы.

– Да.

– С Лизкой соседями будете.

– С кем? – Эля не сразу поняла о ком речь. – А, с Елизаветой?

– Елизаветой! – хмыкнула женщина и захлопнула папку. – Была она когда-то Елизаветой, а стала Лизкой! Вы замужем?

– Да.

– Вот и поосторожнее с ней! А то она у нас девушка слишком уж общительная!

Эля промолчала и, выйдя из конторы, поймала себя на мысли, что ей хочется вымыть руки. Вроде бы ничего особенного сказано не было, но ей почему-то было очень противно. Она не терпела сплетен и всегда злилась, когда кто-то пытался «ввести ее в курс дела».

– Я не деловая! – говорила она Нинке, которая тут же начинала смеяться.

– Как не женщина, ей Богу! Что ж может быть слаще свежей сплетни?

– Нин, ну одно дело, когда мы Светке моем кости, разглядывая ее новое леопардовое платье и сапоги на метровых каблуках, а другое, когда про человека говорят гадости!

– Гадости – это неинтересно! Прям все святые, ага! А вот платье – это да! Ты бы видела, в чем она на встречу выпускников пришла! Даже в самые смелые свои времена такое мини она себе не позволяла!

Эля хохотала до слез, глядя, как Нинка изображает общую их одноклассницу, и думала о том, какое же счастье, что есть рядом человек, который не только понимает, но и разделяет твои взгляды.

Историю Лизы она узнала случайно спустя буквально пару дней. Новый ремонт оказался не совсем качественным, и как-то утром Элю сорвал с работы звонок соседки:

– Вы нас заливаете!

Эля сдала норматив по бегу и уже через пару минут была дома.

– Мама!

– Элечка, не волнуйся, я перекрыла воду!

Эля, пытаясь отдышаться, полезла под раковину, справедливо решив, что Сергею звонить не стоит, быстрее будет вызвать сантехника.

– Кажется, это фильтр потек. Но пусть лучше специалист посмотрит.

Соседка снизу оказалась милейшей женщиной, которая и не подумала поднимать скандал.

– Я, конечно, слегка понервничала, ведь капало весьма бодро поначалу. А сейчас это всего лишь мокрое пятно. Высохнет и все.

– Давайте мы посмотрим, хорошо? Если будет заметно, я оплачу ремонт потолка.

– Деточка, я думаю, вам есть куда девать ваши миллионы! – хохотнула соседка, Мария Петровна. – А моему потолку уже ничего не поможет. Сын обещал мне капитальный ремонт через пару месяцев, вот тогда я вам и отомщу страшно! Будут у меня тут гудеть и тарахтеть как минимум пару месяцев.

– Да ради Бога! Лишь бы не по ночам! – Эля улыбнулась.

– Ну что вы! Я не настолько мстительна!

Они разговорились, и Эля получила общую информацию обо всех соседях, с которыми не успела пока познакомиться.

– И, наконец, Лиза. Замечательная девочка! Я хорошо знала ее маму, мы дружили. Жаль, что ушла так рано.

– А что случилось? Она болела?

– Инфаркт. Скорая не успела. Никогда не жаловалась на сердце. Но стрессы такого масштаба, как пришлось пережить ей, не проходят бесследно. – Мария Петровна помолчала, а потом махнула рукой. – Все равно узнаете. Лучше я расскажу, чем кто-то гадостей наговорит про Лизу.

– Уже!

– Что уже? – испуганно спросила Мария Петровна.

– Я получила предупреждение от бухгалтера нашей управляющей компании, когда ходила на днях туда оформлять документы.

– Вот язва! Никогда не умела держать язык за зубами! И что же она вам наговорила?

– Сказала, чтобы я присматривала за своим мужем.

Мария Петровна охнула и ругнулась, тут же хлопнув себя по губам рукой.

– Простите! Сорвалась! Элечка, прошу вас, не верьте этим глупостям. Порядочнее Лизы нужно еще поискать.

– Мария Петровна, я никогда не верю людям на слово, предпочитая составлять собственное мнение о чем бы то ни было. Или о ком бы то ни было.

– И правильно! – закивала Мария Петровна. – Лизочка – замечательный человек! Досталось ей по жизни, это – да! Но с каким достоинством она все это вынесла! И до сих пор несет. Не всякому это дано. И девочку свою воспитывает прекрасно! Это единственный ребенок во дворе, который здоровается всегда.

Эля улыбнулась, вспомнив Леночку, но тут же сделала себе зарубку на память, что нужно поговорить с Митей. Хорошие манеры лишними не бывают.

– Многие презрительно поглядывают на Лизу, зная ее историю и как ей приходится сейчас зарабатывать на жизнь. Но пусти их по той дороге, которую прошла эта девочка – вряд ли они хоть пару шагов по ней бы сделали, не упав в грязь. А Лизу эта грязь не коснулась. Как была чистой, так и осталась. Лиза ведь была всегда умницей-красавицей. Отличница! Мамина гордость! Отца ее не стало, когда Лизе только-только четырнадцать исполнилось. Золотой ребенок! И сама не сломалась, и мать подняла после такого горя. Инна, мать Лизы, все мечтала, что дочка врачом станет. Деньги собирала, чтобы оплатить девочке учебу в хорошем вузе, если вдруг не получится поступить самой.

– А почему? Ведь отличницей была?

– Да. Только очень уж переживала всегда на контрольных. До обмороков дело доходило, так волновалась. К девятому классу легче стало, но все равно Инна переживала, мало ли. Лиза сутками над учебниками сидела, понимая, что на репетиторов денег нет особо. Другие девчонки по танцулькам бегали, а она училась. Ребята на нее особо внимания никогда не обращали. Она какая-то нескладная подростком была. Высокая, но стеснялась роста и сутулилась постоянно. Волосы длинные, красивые, но прятала их то в косу, то в гульку. А потом как-то резко, буквально за лето расцвела, похорошела и кавалеры забегали. Только ей не до того было. Девятый класс, самое время думать, что дальше делать. Инна посоветовалась кое с кем, и решили они с Лизой, что нужно поступать в медицинский колледж. Оттуда и в университет проще, и, если что, профессия уже в руках будет. Лиза стала готовиться. А тут, как назло, нарисовался у нее ухажер. Ну как нарисовался… Она его не замечала, а он за ней упорно бегал. Под подъездом караулил, до дома провожал. У Лизы подруг особо не было. Ближе всего дружила она с Олей, дочкой того самого бухгалтера из нашей конторы. Вот Оля ее и позвала на свой день рождения. Первый раз пригласила, до этого ни разу не звала, хоть и подружкой считала. Лиза не хотела идти, но мать уговорила. Инна переживала, что девочка все в учебниках закопавшись сидит, а ни друзей, ни подружек, слишком уж серьезная. Это потом уже мы узнали, что парень этот Олечке денег дал и много за то, чтобы она ему встречу с Лизой устроила таким образом. В общем, случилась там беда. Лиза домой пришла уже под утро, вся избитая, ну и… Как потом оказалось, родители Олины на дачу уехали с ночевкой в тот вечер. Ребята погуляли, а ближе к ночи Ольга всех разогнала и сама ушла к подружке ночевать. Что уж он там с Лизой делал в запертой квартире – это только следователь знает. Только в больнице она потом почти месяц провела. Вышла уже не цветочком, а сухоцветом. Как выжали всю жизнь из ребенка. Ведь ребенок же совсем была. Только-только шестнадцать исполнилось. – Мария Петровна вытерла глаза и продолжила. – Инна совсем себя тогда потеряла. Так переживала, так нервничала! А когда узнала, что Лиза ребенка ждет, так и вовсе чуть ума не лишилась. Но вовремя себя в руки взяла, понимала, что дочь без нее не справится. Сначала хотели они прервать, да врачи отсоветовали. Все-таки возраст, да и здоровье не то. И Лиза сама передумала. Сказала, что ребенок ни в чем не виноват.

– Так это Леночка? – ахнула Эля.

– Да. И знаешь, Элечка, вот правду говорят, что небеса все видят и решают по-своему. Она ведь только на мать похожа. От этого… ничегошеньки не взяла.

– Его наказали?

– Да. Над тобой Михаил Александрович живет. Очень хороший адвокат. Он Лизиными делами занимался. И в суд с ней ходил, и после того, как Инны не стало – помогал. Инна ведь держалась. Все суды прошла с дочкой, внучку приняла на руки, но все сказалось. Леночке еще и двух не было, когда не стало Инночки. Лизе очень сложно было. Ведь кроме матери ее всего несколько человек поддержали. Остальные точно с ума сошли. Все твердили, что она сама виновата. В чем только? Что чистой была? Наивной? Что зла не знала? – Мария Петровна снова вытерла слезы. – Так что, Элечка, ничего плохого не слушай о ней! Вот как есть я тебе все рассказала.

– А почему Лиза работает уборщицей?

– А это у нее вторая работа. Она ведь колледж закончила все-таки. Работает теперь медсестрой в поликлинике у нас. Так что, если маме нужны будут уколы или что еще – обращайся. Ей лишняя копеечка, а маме твоей – хорошо. Лиза замечательно уколы делает. Рука легкая. Ей бы доучиться, и замечательный бы врач вышел. Но она одна, помощи нет, вот и крутится, как может. Гордая очень, жизнь научила. Помощь не принимает, старается сама справляться.

– Спасибо, буду иметь в виду!

Случай представился очень скоро. Очередной курс лечения вылился в настоящую проблему. Эле предстояла командировка, Сергей уехал по делам и возить Веру Ильиничну в поликлинику было некому.

– Ничего страшного! Отложим на время!

– Мамочка, это нельзя откладывать! – Эля накинула кардиган и взяла ключи с тумбочки в прихожей. – Я быстро!

– Куда ты?

– Попытаюсь раздобыть тебе квалифицированную медпомощь! – улыбнулась Эля матери.

Лиза согласилась сразу же.

– Конечно. Назначения есть?

– Все есть. Спасибо вам!

– Можно на «ты». К чему церемонии между соседями? Все сделаю в лучшем виде. Вашей маме понравится. – Лиза вдруг улыбнулась, и Эля поняла, что имела в виду Мария Петровна, говоря о том, что Лиза «чистый ребенок». В этой улыбке было столько тепла, что Эля поразилась. Как может человек, пройдя через такие трудности в своей жизни, сохранить в себе такой свет?

Приехав через неделю из командировки, Эля припарковала машину и собралась уже было подниматься в квартиру, как вдруг услышала:

– Эленька!

Вера Ильинична махала рукой дочери, сидя под кустом жасмина, растущем во дворе.

– Мамочка! А как ты…

– Это все Лизонька! Уговорила меня. Мы уже третий день гуляем. Так хорошо, Элечка!

Эля растерялась. Сколько она уговаривала маму, и ни в какую та не соглашалась, а тут всего несколько дней и такой результат. Она огляделась и увидела Митю с Леночкой, которые качались на качелях, и Лизу, убирающую двор. Подойдя к ней, Эля поздоровалась.

– Лиза, вам и в самом деле нужно быть врачом! Вы умеете лечить даже словом! Я маму никак не могла уговорить на прогулку. А что будет, если дать вам возможность врачевать?

– Я бы с радостью! Но у меня нет возможности учиться дальше. Нужно работать, да и Леночку оставить не с кем. Скоро в школу. Так я хотя бы рядом.

Эля задумалась.

– Лиза… Выслушайте меня. И очень прошу, не отказывайтесь сразу. Иногда нужно немного отодвинуть в сторонку гордость и принять помощь. Я это точно знаю, потому что мне помогали так, когда заболела мама. Тогда я не могла за ней ухаживать, потому что потеряла второго ребенка и долго лежала в больнице. Моя подруга, Нина, взяла на себя все хлопоты.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– А вот зачем. Лиза, что если я предложу вам бартер?

– Как это?

– Вы помогаете мне с мамой, когда это необходимо, а мы поможем вам доучиться? Присмотрим за Леночкой. Моя мама педагог со стажем и ей это будет только в радость. Она очень страдает от того, что нечем заняться. Мити ей мало. – Эля улыбнулась, а Лиза задумалась. – Думайте, Лиза, и не отказывайтесь сразу. Я понимаю, что мы мало знакомы, но… просто подумайте.

Полгода спустя.

– Где они, Элечка?

– Вон, мам, самые крайние стоят. Хотя их за букетами и не видно! – Эля улыбнулась и повернулась к Лизе. – Леночка сама выбирала?

– Молчи, грусть! – рассмеялась в ответ Лиза. – Вцепилась в этот и не отдала. Он чуть не с нее ростом! Как она только его держит? Даже у меня рука устала!

– Пусть помается! Может поймет, что школа – это не курорт! – хохотнула Вера Ильинична. – Хотя Леночке учиться будет куда как проще, чем Мите. И усидчивее, и соображает быстрее. Вся в маму. Скоро, Лизавета, дочь твоя будет пятерок получать гораздо больше тебя, а?

– Хоть бы! – Лиза сжала легонько руку Веры Ильиничны.

– Придется тебе, матушка, подтянуться, чтобы не стыдно было ребенку зачетку показать! – Вера Ильинична улыбнулась. – Хорошо, что в один класс идут, мне легче будет с ними заниматься.

Линейка закончилась, и детвора потянулась к входу в школу. Глядя, как сосредоточенно поднимаются по ступенькам малыши, Вера Ильинична тихонько перекрестила их.

– В добрый путь, мои дорогие! Пусть вам будет интересно!

– Ой, тетя Шура, что-то вы придумываете! Ну какая такая война?! Кто к нам сунется?! – Ольга смахнула с лица прядку, выбившуюся из-под косынки, и принялась снова месить тесто.

– А ты меня все-таки послушай, Олюшка! – Александра Ивановна, соседка Оли, качала головой. – Сунутся – не сунутся – наше дело, бабье, маленькое. Не нам о том рассуждать.

– А кому же?

– Мужу твоему. Мужчинам. Им виднее. А наше дело простое, но важное.

– Это какое же? – Ольга отставила в сторонку миску с тестом и накрыла ее чистым полотенцем.

– Сделать так, чтобы все сыты и целы были, Оль. Вот какое наше дело. Запас карман не тянет. А в нужную минуту – выручит. Не сгодится тебе – соседям поможешь. Мы уж старенькие с Марией Андреевной. Вот и будешь нам кашку варить! Сделай, как я прошу. Уважь меня!

– Тетя Шура, да я тебя и так больше всех люблю! Ты же знаешь? – Ольга подошла к соседке и обняла ее. – Как родителей моих не стало, кто меня в детский дом не отдал? Ты! Школу кто помог окончить и в институт поступить? Тоже ты! Замуж выдала, с Лидочкой мне помогаешь! Золото, а не человек! И Мария Андреевна тоже. Вы мне самые родные!

– Вот потому, Оля, я и прошу – послушай, что мы тебе говорим! – Александра Ивановна была серьезна как никогда. – Жизнь – штука сложная. Если есть возможность соломки подстелить – делай. Набросай стожок да побольше! Не тебе, так кому другому пригодится!

– Хорошо, хорошо! Сделаю…

Ольга согласилась тогда с доводами соседки неохотно, ведь думала, что все это выдумки пожилой женщины, которая и тени-то собственной боялась. А ну-ка, столько перенести! Ребенка потеряла в младенчестве, мужа, чуть работы не лишилась, вот и наложило все это отпечаток. Кто ж такое выдержит?! Ольга видела, как смотрела на ее дочку, Лидочку, Александра Ивановна. Глаз не сводила! А все потому, что похожа была девочка на дочку тети Шуры. Такие же кудряшки темные, такие же глазки-вишенки… Фотография дочери стояла у Александры Ивановны на самом видном месте.

– Видишь, как бывает, Оленька… Врач, а собственного ребенка уберечь не смогла. Не боги мы, врачи-то… Что бы там ни говорили… Не все можем…

– Это не ваша вина! Вы же знаете!

– Знаю… И от этого мне еще тяжелее… Я, Олюшка, привыкла своей жизнью сама руководить. А тут… Нет ничего страшнее на этом свете, чем уход твоего ребенка, да еще когда ты сделать ничего не можешь… Бессилие – это невыносимо! Ты пока этого не понимаешь, и надеюсь, никогда тебе не придется! Я хочу, чтобы ты знала – вы с Лидочкой утешение мое… Марусе моей сейчас столько же было бы, сколько тебе. А Лидочка… Она похожа на нее очень… Не знаю, как такое возможно, ведь мы не родственники, но ты же сама видела фотографии Муси. Копия… И я сделаю все, чтобы Лидочка росла здоровой и счастливой…

– Спасибо вам!

– За что, Оля?!

– Благодаря вам у моего ребенка бабушка есть!

– Да, очень жаль, что мама твоя так рано от нас ушла… Таким хирургом была замечательным! Столько жизней спасла! Так работала, что на себя времени не хватило… Мы частенько, Оль, как те сапожники – без сапог остаемся. За чужим здоровьем следим, а о своем забываем. И я тоже хороша! Подругу проморгала! Как Мусеньку…

– Не надо, тетя Шура! Что вы могли сделать? Вы же маму почти не видели! То вы на работе, то она… Всю вину мира на себя брать не стоит! Кому от этого легче станет?

– Права ты… Никому…

– Жить надо, тетя Шура! У нас вы есть, а у вас – мы! Разве этого мало?

Конечно, Ольга понимала, что мало. Но утешить человека как-то надо? Ведь у тети Шуры никого, кроме подруги – Марии Андреевны, кота и соседей.

– Машка моя – огонь девица! – смеялась на кухне коммунальной квартиры Александра Ивановна. – Представляешь, Олюшка, она вчера чуть дом не спалила!

– Как это?! – ахала Оля, грозя пальцем Лидочке, которая под шумок подбиралась к сахарнице, стоявшей на столе.

– Поставила кашу варить и пошла к себе. Схватилась за книжку – и пожалуйте! Пожар! Благо, сосед дома был. Отсыпался после смены. Унюхал запах дыма и успел погасить занавески, которые уже занялись. А так бы оставила всех без жилья!

– Ну как же так?! – недоумевала Ольга. – Ведь Мария Андреевна такая собранная всегда.

– Это пока томик стихов в руки не возьмет! Машка же старая дева! У нее до сих пор на уме принцы да кони. Причем кони на первом месте! Сколько раз я ее уговаривала уехать из Ленинграда и работать на каком-нибудь конезаводе – так нет! Не хочет! Клянется, что не может оставить берега Невы и город, в котором прошло ее детство! Вот и приходится преподавать. А ей бы в поле чистое да в ночное… Она же бредит этим!

– Ничего! Скоро в отпуск – успокоится! – Оля выдавала дочери кусочек сахара и выпроваживала из кухни. – Тетя Шура, а почему Мария Андреевна замуж так и не вышла?

– Да особо не звали, – вздыхала Александра Ивановна. – Был один кавалер. Она и пошла бы за него, если бы предложил. Но ему аэропланы были куда важнее любви. Так и летает где-то, а Маша кукует, в небо глядя. До сих пор его ждет, представляешь?! Уж столько лет прошло, а она все вздыхает! Оно, конечно, и понятно! Такой бравый командир, да еще и с мечтой. Да только Машуне бы приземлиться хоть на минутку, и, может, разглядела бы кого еще рядом. Но она размениваться не привыкла.

Именно Мария Андреевна принесла Ольге первые два килограмма манки.

– Вот, Оленька! Было приказано доставить!

– Спасибо, Мария Андреевна! Тетя Шура чудит, конечно…

– Нет, Оля! Это серьезно все. У Шурочки совершенно потрясающая интуиция! Она всегда и все чувствует заранее. Предвидит, что ли… Дано ей это. Ни разу не ошиблась. И о муже своем знала, перед тем как за ним пришли, и о дочери…

– А почему же…

– Не смогла спасти Мусю? Не Господь Бог потому что! Ты пойми, Оля, есть такие вещи, которые не под силу человеку. Жизнь сохранить – это очень сложная задачка. Так просто ее не решить. Вот и Шура все себя корит, а за что? Она же врач! Понимает, что сделать ничего не смогла бы!

– Ох, Мария Андреевна, как же это сложно все… И все-таки я не понимаю, зачем все это? – Оля кивнула на сумку Марии Андреевны. – К чему все эти запасы?

– Не знаю, Оленька! Наше дело с тобой – молчать да делать. Шуре виднее!

Как же часто вспоминала потом этот разговор Ольга! Забитая почти под потолок кладовка вызывала у нее не просто вопросы, а оторопь всякий раз, когда Александра Ивановна качала головой, оглядывая свои запасы:

– Мало… Очень мало…

– Да для чего, тетя Шура?! – не выдерживала Ольга.

– Не знаю пока! Но мало!

Первый год блокады они встретили почти без страха. Теперь Ольга понимала, что сделала для них с дочерью соседка.

– Молчи, Оля! Молчи! Никому не рассказывай о том, что здесь есть! Поняла меня?! От этого зависит жизнь Лидочки! Раз уж с эвакуацией не вышло, нужно сохранить девочке жизнь здесь! И я это сделаю, чего бы мне это ни стоило! Ей и тебе!

– А себе?

– Моя жизнь, Олюшка, уже ничего не стоит! Кому я нужна – гриб старый?!

– Мне! Лиде! Марии Андреевне! Всем!

– Точно! Машка! Где она запропала?! Не появляется уже который день! Надо зайти к ней, когда за водой пойдем.

– Надо…

Но Мария Андреевна пришла сама. С трудом дотопала на четвертый этаж и, распахнув шубку, скомандовала:

– Забирайте!

Что-то глухо звякнуло в больших карманах, пришитых к подкладке шубы, и Александра Ивановна ахнула:

– Достала?! Машка, да тебе цены нет!

– Не мне! А вот этим вот бутылкам! И не спрашивай, сколько это стоило. Мамина брошь, кольцо, серьги… Все ушло…

Мария Андреевна подозвала к себе Лиду и обняла ее.

– И не вздумай морщить нос, девица! Это – сама жизнь! Скажи, Шура?

– Не то слово!

Александра Ивановна доставала из карманов бутылочки с рыбьим жиром. Их было мало, но они действительно были драгоценнее, чем что угодно в стылом городе, наполненном сокровищами.

– Спрячь, Оля! И обязательно давай Лиде каждый день! Ты слышишь? Каждый! Обещай мне!

– Обещаю…

Марии Андреевны не станет к концу той страшной зимы. Она переберется к подруге и будет жить вместе с Александрой Ивановной. И однажды ночью уснет, сжав в руке томик Пушкина, чтобы утром просто не проснуться.

Ольга и Александра Ивановна оплачут ее, но Лидочке плакать не позволят.

– Не надо, маленькая! Бабушка Маша не хотела бы, чтобы ты плакала…

– Откуда ты знаешь, мама? – зареванная Лида шмыгала носом.

– Просто знаю! Не спрашивай!

В тот день Лида, которую оставили дома одну, нашла первого ребенка.

Она сидела, как было велено, укутавшись в одеяло, в обнимку с котом Александры Ивановны и читала, когда услышала какой-то странный звук. Он не был похож ни на что из того, что слышала Лидочка раньше. Кто-то словно тянул одну, невыносимо высокую, острую, отчаянную ноту и не собирался умолкать. Звук то слегка стихал, то вновь набирал силу, и Лидочке стало по-настоящему страшно. В тишине, которая царила в доме уже довольно давно, так как ни у кого не было сил, чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие в этом мире, этот звук звучал так жутко, что даже кот насторожился.

– Ты слышишь, Василек? Мне страшно…

Но Лидочку воспитывала не только мама и отец, который был теперь на фронте и от которого не было вестей уже так долго, что даже Ольга перестала говорить о нем, чтобы не волновать дочь, но еще и бабушка. А та никогда и ничего не боялась. И Лиде было об этом прекрасно известно.

– Надо посмотреть, Васенька… – Лида откинула одеяло и спустила ноги с кровати. – Там кто-то есть…

Ей было строго-настрого запрещено выходить из квартиры в одиночку. И Ольга, и Александра Ивановна до истерики боялись потерять единственную ниточку, которая еще связывала их с реальностью – Лидочку. Но в этот день Лида ослушалась приказа. Она приоткрыла дверь и долго стояла, слушая страшный звук, а потом все-таки решилась и пошла вверх по лестнице, уже понимая, откуда он идет.

Дверь в квартиру, откуда доносился звук, была почему-то открыта. Лида шагнула за порог и на цыпочках прошла по коридору к дверям кухни.

О том, что она там увидела, Лида не рассказывала потом никому. Даже маме. Ее психика была достаточно устойчивой, чтобы напрочь заблокировать ту картину, которая могла стоить рассудка взрослому человеку. В тот момент Лида помнила только одно – наставление Александры Ивановны, которое та твердила снова и снова изо дня в день:

– Сначала – дело, Лида! Потом все остальное.

И Лида сделала так, как ей говорили. Она взяла за руку маленького мальчика, который кричал, стоя посреди кухни, и скомандовала:

– Идем со мной! Сейчас!

И мальчишка оборвал страшную ноту. Еще не понимая, что происходит, он просто пошел вслед за Лидочкой к двери. И уже почти дойдя до нее, вдруг остановился:

– Мне нельзя. Там Верочка…

Младенца, который уже не кричал от бессилия, Лида принесла в свою квартиру сама. У мальчика, которого звали Сережей, просто не хватило на это сил.

Вернувшиеся домой Ольга и Александра Ивановна ахнули:

– Лида, откуда здесь дети?! И чьи они?!

– Теперь – наши, мамочка. Они голодны.

– Но, Лида…

– Мама, сначала – дело! Ты помнишь? – Лидочка посмотрела на мать так серьезно, что той оставалось только кивнуть.

– Хорошо. Я сейчас…

– И еще! – остановила Ольгу Лида. – Мама, они же могут быть не одни. Ты понимаешь?

То, что увидела Лида днем, вдруг встало у нее перед глазами, и девочка пошатнулась, чувствуя, как темнота накрывает ее. Александра Ивановна поймала Лиду, прижала к себе и переглянулась с Ольгой:

– Она права, Олюшка… Ох, как же она права! А я теперь знаю «зачем»…

Лида, Ольга и Александра Ивановна спасли больше десятка малышей. Они снова и снова обходили квартиры своего дома и двух соседних, пока не поняли, что забирать больше некого, а их силы на исходе.

Всех, кроме Сережи и его сестренки, Верочки, Ольга смогла передать в руки людей, которые занимались эвакуацией. До конца своих дней она будет помнить те темные ночи, когда стояла у окна, зная, что именно в этот час детей пытаются вывезти из Ленинграда. Ее никто и никогда не учил молиться, но в те моменты она шептала что-то похожее на молитву, умоляя небо позволить этим детям жить. Александра Ивановна стояла рядом, и Ольга точно знала, что в душе у нее звучит тот же набат.

И их молитва, по-матерински сильная, была услышана. Почти всех тех, кого Лида находила, каким-то безошибочным чутьем определяя, есть ли в квартире живые люди, спасли.

Правда, Ольга об этом уже не узнает. Ее не станет через пятнадцать лет после окончания войны. Она успеет встретить мужа, который вернется к ней и Лиде, пройдя до самого Берлина. Попрощается с Александрой Ивановной. И выдаст Лиду замуж, наказав ей заботиться о брате и сестре, ведь Сережу и Верочку Ольга с мужем усыновят.

И уже Вера вместе с дочерью Лиды найдут почти всех тех, кого спасли Ольга и Александра Ивановна той страшной зимой.

И Лида, совсем как Ольга когда-то, будет стоять у окна и молиться за тех, кому сохранила когда-то жизнь, будучи сама ребенком.

У Лиды будет трое детей и семеро внуков. У Сергея – четверо детей и двенадцать внуков. Но все рекорды в семье Ивановых побьет Верочка. Она станет мамой шестерым своим и трем приемным детям, а когда на ее даче будет собираться вся семья, то даже Лида, ставшая известным математиком, всякий раз будет сбиваться со счета, пытаясь понять, сколько и чьих внуков-правнуков носится по полянке перед крыльцом.

– Как же их много, Верочка! – в конце концов рассмеется Лида, устав и сбившись в очередной раз со счета.

– Жизни, Лидочка, много не бывает! – Вера обнимет сестру. – Или я не права?

– Как никогда, милая… Как никогда…

– И чашки достань! Мамины, с цветочками!

– Любушка, там на одной трещина.

– Ох, беда! А я и забыла… Ладно, давай сколько есть целых, а детям я из другого сервиза добавлю. Они за маленьким столом сядут и незаметно будет.

Любовь Григорьевна Кравцова, среди своих семейных просто Любушка или Любаша, поправила скатерть и бросила на стул посудное полотенце.

– Готово! Красиво, Сашенька?

– Да, очень хорошо! С цветами это ты хорошо придумала. Почему мы раньше их на стол не ставили по праздникам?

– Не знаю. Мама всегда так делала. А я почему-то забыла об этой традиции, когда замуж вышла. Я вообще много чего забыла.

Голос Любы зазвучал глуше, и Александр Васильевич засуетился. Расстроится жена – пиши пропало. Будет грустить весь вечер и слова лишнего не скажет. А ведь он знал, как она любила поболтать с детьми и как долго ждала этого дня. Юбилей все-таки.

– Любушка, может быть, пирог глянуть? Вдруг пригорит?

– Рано! – Любовь Григорьевна приосанилась и лихо развернула свою инвалидную коляску к буфету. – Подай мне лучше вон то блюдо с верхней полки. И помоги фрукты вымыть. Скоро дети приедут, а у нас конь не валялся.

Тут Любовь Григорьевна лукавила. К празднику своему она начала готовиться чуть ли не за месяц. Были заказаны подарки для детворы, вязались и шились сюрпризы для дочерей и невестки. Кому – комплект постельного белья с ручной вышивкой, а кому – скатерть и салфетки. Александр Васильевич помогал, как мог. Кроил, сидел рядом с женой и нажимал по команде на педаль новенькой швейной машинки.

– Ах, какое чудо, правда, Саша?

– Да уж, замечательно шьет. А ты ругала девочек, что они такой подарок тебе сделали.

– Дорого, Саша! Пусть бы лучше на детей эти деньги потратили!

– Любушка, так нельзя! Нужно позволять делать себя счастливой. Вот ты сидишь, шьешь сейчас, а вдруг девчонки скажут, что им это не надо, потому что дорого? Скажут, что лучше бы ты лекарства или витамины купила на эти деньги. Приятно тебе будет?

– Пусть только попробуют!

– Вот-вот! И я о чем! Обидишься ведь. Так почему сама их огорчаешь? Они эту машинку искали по всему городу. А когда не нашли – заказали из Москвы. И ждали так, как, наверное, только детей своих в роддоме. Парни уж беспокоиться начали. Павел грозился сам в Москву поехать, только бы они себе нервы мотать перестали из-за задержки. А ты говоришь!

– Молчу я, молчу! – Любовь Григорьевна улыбалась, и улыбка эта не сходила с ее губ до самого вечера.

А вслед за ней улыбался и Александр Васильевич. Пусть жена о хорошем думает. Лишь бы о бедах своих не вспоминала и не грустила. Все минуло, все прошло. Сколько осталось времени – все до капельки он сбережет и постарается сделать счастливым для той, что подарила ему столько света.

Любашу Александр Васильевич впервые увидел во дворе своего дома. Ему было тогда всего семнадцать, и смешная девчонка, прыгавшая по расчерченному асфальту, ни за что не привлекла бы его внимания, не будь рядом с ней здоровенного пса.

– Ого! Ничего себе! Не кусается?

– Нет.

– А погладить можно?

– Не нужно.

– Почему? Ты же сказала, что он не кусается.

– Меня не кусал.

Пес сидел спокойно и на Сашу совершенно не реагировал. Но ровно до того момента, как парень не сделал шаг в сторону подъезда. Вещи, кучей сваленные у скамейки, видимо, принадлежали хозяевам собаки, потому что пес медленно поднялся и вдруг зевнул во весь рот, клацнув при этом зубами так, что Саша отлетел в сторону.

– Скажи ему! – Саша спрятался за соседский «Запорожец» и только тогда выдохнул.

– Что сказать?

– Чтобы не трогал меня!

– А он и не трогал. Я думала, такие большие мальчишки ничего не боятся.

– А я и не боюсь! С умом надо! Если твой волкодав меня загрызет, то и от ума моего ничего не останется.

– Дик – не волкодав. И грызть тебя не будет. Ты – невкусный!

– Почему?

– Вредный потому что. И собак не любишь. Ты его боишься, и он это чувствует. Иди уже!

Девчонка взяла за ошейник собаку, и пес улегся рядом с ней, мгновенно перестав обращать внимание на странного парня.

Эпизод этот был тут же вытеснен из памяти Александра каруселью событий его молодой и такой тогда веселой жизни. Уже была Алла. Уже были планы. Скучать было некогда и некогда было вспоминать о смешной девчонке с каким-то слишком серьезным, недетским взглядом.

Любу он, конечно, изредка видел во дворе то одну, то с Диком. Кивал издали и убегал по своим делам.

А потом была армия. И университет после службы. Была Аллочка, которая дождалась и согласилась выйти за него замуж. Была студенческая свадьба, потому что отец Саши на тот момент уже ушел из жизни, а мама, потеряв работу из-за долгой болезни, едва устроилась на новую. Да Саша ее помощь и не принял бы. Он учился на заочном и работал, хватаясь за любую «шабашку», которую только мог найти.

Мать Аллы, которая жила в соседнем городе, на свадьбу дочери ехать отказалась категорически. Зять ей при первой встрече не понравился, и она упорно игнорировала его, не желая ни знать, ни видеть.

Но Саша на это и внимания особо не обращал. Подумаешь! Не все же тещи принимают выбор дочерей. Время покажет.

Ему некогда было скандалить. Нужно было работать, содержать жену и маму да еще как-то получить-таки диплом. И ему это удалось. Не без труда, но они с Аллой всегда говорили родным:

– Мы сами!

Это стало девизом их с Аллой семьи. Они не просили о помощи, пытаясь справляться самостоятельно, как могли, с бытовыми и прочими трудностями. Маленькая комнатка в коммуналке, доставшаяся Алле от бабушки, была темной и сырой, но их это совершенно не смущало. Они распахивали окно в любую погоду и усаживались на широкий подоконник, сплетясь руками и ногами так, что не разобрать было где чьи. И им было хорошо…

А потом родилась Маша и жизнь снова изменила свой ход. Мать Александра слегла, и ему с семьей пришлось перебраться к ней. Алла разрывалась между ребенком и свекровью, но ни разу не попрекнула мужа ни словом, ни взглядом. Встречала после работы, обнимала крепко и заглядывала в глаза:

– Привет! Как ты?

Через полтора года матери не стало и Саша, сделав ремонт в квартире, впервые пригласил в гости тещу, Галину Степановну.

– Посмотрите хоть на внучку. У нее теперь только одна бабушка осталась.

Что сыграло свою роль? Эта вскользь брошенная фраза или все-таки время пришло, но мать Аллы приехала. Осмотрелась, скупо похвалила зятя, обронив почти недовольно – «золотые руки», и… осталась. Сначала на время, так как Маша мгновенно завладела сердцем бабушки, не слезая с рук и не давая сказать резкого слова. Чуть только бабушка начинала сердиться, Мария Александровна поднимала такой рев, что взрослые поняли – лучше, когда в доме тихо и никто не ссорится.

Когда отпуск Галины Степановны подошел к концу, она обняла напоследок внучку, что-то шепча на ухо, а потом глянула на Сашу:

– Что скажешь, если я переехать надумаю?

– К нам? Милости просим. Только рад буду.

– Нет. С вами жить не хочу. Да и тесно у вас. Две комнаты всего, а ну как дети еще пойдут? Лучше свою квартиру обменяю. – Галина Степановна помолчала, глядя в глаза зятю, а потом улыбнулась. – Спасибо…

Хрупкий мир был установлен. Укрепило его рождение еще одной внучки. И Галина Степановна решила, что глупо тратить свое время на скандалы. И так есть чем заняться. Она, как могла, помогала с внучками, и Алла, наконец, выдохнула. Теперь она могла устроиться на работу. И, с радостью воспользовавшись этой возможностью, Алла принялась строить карьеру.

Все оборвалось на излете. Самолет, в котором мирно спала Алла, летевшая в командировку, разбился, и Саша не сразу поверил, что его жены больше нет.

От темноты и отчаяния его удержало только то, что дети, ничего не знавшие о случившемся, вдруг стали просто невыносимы. Они плакали, капризничали, жались к отцу и бабушке. Галина Степановна перебралась к зятю, чтобы помочь с детьми.

Получалось у нее плохо. Она то застывала над плитой, задумавшись и не замечая, как солит своими слезами и без того уже соленый детский суп, то уходила в свою комнату, чтобы хотя бы мгновение побыть в тишине и попытаться услышать голос Аллы:

– Мамочка…

Саша все это видел, а как помочь не понимал. В конце концов он не выдержал и вечером, когда дети уже спали, подошел к теще на кухне, где она мыла посуду, развернул ее лицом к себе и обнял так крепко, как только смог.

– Мам… Я знаю, как тяжело… Что мне сделать? Как облегчить тебе эту боль? Отдай мне хоть немного, а? Отдай…

И Галина дрогнула. Раскололась пополам та глыба гранитная, что росла внутри все это время. И хлынула оттуда боль, невыносимая и острая, как битое стекло. Разрывающая душу боль…

Но с этой болью пришли и слезы. Не те, горькие, соленые как яд, что выматывали, не давая дышать и думать, а легкие, светлые, в которых было все – и любовь к Алле, и тревога за внучек, и жалость к себе, и даже благодарность к этому чужому по сути мужчине, который стал для нее в этот момент родным.

Горе может разобщить даже самых родных людей. Разорвать связи, заставить забыть о том, что больно кому-то еще, кроме тебя самого. А может сплотить. Заставить объединиться. Дать новый смысл и новую опору.

Так случилось и с Галиной.

Она сдала свою квартиру и перебралась к зятю, чтобы растить внучек.

Прожили они так три года. Александр работал, зная, что дома все в порядке. Девочки под присмотром и их любят.

Именно тогда он снова, совершенно случайно, встретился с Любой.

Новая сотрудница, пополнившая штат бухгалтерии на том предприятии, где он работал уже несколько лет, показалась ему смутно знакомой.

Он давно уже почти не встречался с соседями, уезжая рано утром и возвращаясь поздно вечером. Выходные они с Галиной и детьми предпочитали проводить на даче, которую купили вскоре после того, как не стало Аллы. Там каждый находил себе уголок и дело по душе. Саша сажал розы, Галина Степановна – зелень, а девчонки не сажали ничего. Они носились по большому участку, изредка притаскивая в кухню найденные под соснами, которыми он зарос, грибы.

Галина перебирала находки и хвалила внучек:

– Умнички! Вот этот нам не нужен, плохой. Ну его! А вот из этих мы супчик сварим. А ну-ка, Маша, где твой фартук? Помогать будешь! И ты, Катюша! Куда же без тебя! Что нам нужно для супа? Вот молодцы! За работу!

О том, что зять с кем-то встречается, Галина догадалась почти сразу. Молчала, тая непонятную ей самой обиду и пытаясь разобраться в своих чувствах. С одной стороны – память дочери, а с другой… Александр давно уже был ей не чужим. В этом рано поседевшем молодом мужчине она видела теперь сына, о котором когда-то так мечтала. И теперь нужно было выбрать – прошлое или будущее. Она боялась за внучек, не желая им мачехи, но понимала, что рано или поздно должно было случиться так, что у Саши кто-то появится.

А Александр не понимал, что с ним творится. Он совершенно потерял голову, стараясь даже в коридорах не встречаться с той, что смутила его покой. Ему казалось, что он предает память Аллы, но поскольку с собой ничего поделать не мог, ему было мучительно стыдно от того, что с ним творилось.

Люба обо всех этих терзаниях ничего не знала. Она улыбалась Саше, встречая его во дворе или на работе, но не тешила себя иллюзиями. Она знала обо всем, что случилось от соседей, и искренне сочувствовала Александру.

Они так и ходили бы вокруг да около, не решаясь сделать первый шаг навстречу друг другу, но судьба, которой надоело любоваться на их метания, решила все-таки вмешаться.

В воскресное утро, когда во дворе еще не было никого из соседей, Люба вывела на прогулку Дика. Он был уже стар настолько, что у него едва хватало сил, чтобы доковылять до скамейки, на которой так любила сидеть Люба. Дик усаживался рядом, клал голову ей на колени и мог сидеть так часами, изредка вздыхая, когда тонкие пальчики пробегали по его носу и ушам.

– Дик, Дикушка, хороший мой…

Окрик, раздавшийся за ее спиной, Люба сначала не приняла на свой счет.

– Катя, нельзя! Он тебя укусит!

Люба невольно улыбнулась. Кто укусит? Дик? Глупости какие! Да добрее существа на свете нет, а потому сказанное точно не касается ее пса.

Однако маленькая темноглазая девочка лет трех обежала скамейку и замерла прямо перед Любой, смело протянув руку к Дику.

– Можно?

Любе оставалось только кивнуть в ответ. Детские пальчики коснулись носа Дика, и тот вздрогнул вдруг всем телом, подавшись навстречу неожиданной ласке. Испуганный вздох заставил Любу обернуться.

– Не бойтесь! Дик детей очень любит. Он не тронет.

– Какой он огромный!

– Был еще больше. Старенький уже.

Катя, осмелев, подошла ближе, и Дик блаженно прикрыл глаза, подставляя ей свое ухо.

– Ласковый…

Галина Степановна присела на другой край скамейки, и колесо судьбы завертелось, наконец, в нужную сторону.

Именно Галина, подметив, как поздоровался с соседкой Александр, вызвала зятя на разговор и, поставив перед ним тарелку с окрошкой, потребовала отчета.

– Что у тебя с этой девочкой, Саша?

Врать Александр, конечно, умел. Но в тот момент вдруг смешался, не зная, как ответить на такой прямой и бесхитростный вопрос.

– Ну? И что ты оробел? Саша, ты молодой мужчина! Тебе жить да жить! Неужели ты думаешь, что я тебя осужу за то, что ты жизнь свою устроить хочешь? Вот только…

– За девочек переживаете?

– Да! – Галина Степановна, кивнув, присела к столу. – Как они с мачехой-то?

Александр взял за руку тещу и задумчиво спросил:

– А если сложится? Разве плохо девочкам будет, если у них не мачеха, а… – Саша поймал отблеск боли в глазах Галины и покачал головой. – Нет, не мама! Я понимаю, что мама одна и другой не будет. А если просто близкий человек? Разве это плохо?

– Хорошо, Саша… Хорошо. Только обещай мне кое-что.

– Что же?

– Если ты поймешь, что дети ее не приняли, то отдашь девочек мне. Я никуда не уеду, мы будем жить рядом, и ты сможешь общаться с детьми сколько угодно. Обещаешь?

– Нет.

– Почему?

– Это мои дети. Как я могу их отдать? Они же не вещь!

Галина Степановна улыбнулась.

– Спасибо! Ты все правильно понял. Теперь и мне не страшно. Ты никому их в обиду не дашь. Живи, Саша! Я думаю, что Аллочка моя этого тоже хотела бы. Она так любила тебя и детей… А когда любят… Хотят, чтобы любимый был счастлив.

– Откуда вы знаете?

– Она же моя дочь. Я ее воспитывала. Алла никогда не рассказывала тебе о своем отце?

– Так, совсем немного. Знаю только, что он ушел, когда ей исполнилось два года.

– Да. Я его отпустила.

– Как это?

– Он полюбил другую женщину. А я любила его…

– Тогда зачем? Не понимаю…

– Затем, Саша, что со мной он уже не был бы счастлив. Я видела, как он тяготится мной, домом нашим, жизнью своей вот такой… И даже Аллочкой… Ему все было не в радость. Потому что радость для него была уже где-то там, а не рядом с нами. А кто я такая, чтобы отнять радость у любимого? А ведь я его очень любила. Больше жизни. Потому и замуж больше не вышла.

– У него сложилось… С той женщиной?

– Нет. Разбежались через несколько лет. Он приходил. Я не пустила.

– Почему?

– Вина, Саша. Это страшная подруга. Нельзя ее пускать в свой дом. А он чувствовал себя виноватым передо мной и дочерью. А я… – Галина Степановна чуть наклонилась вперед и подперла подбородок ладонью. – Я никогда и никому не позволяла себя жалеть. Потому что это убивает. Дай хоть раз пожалеть себя и все пропало. Через какое-то время эта зараза и тебя возьмет в свой оборот. Ты начнешь жалеть себя, и твоя жизнь превратится в ад, в котором только и останется места, что на обиды и горечь от несбывшихся надежд. А разве можно так жить?

– Нет…

– То-то! А потому отставь жалость, гони ее. Живи, люби, если небо послало тебе такое благословение снова, и не забывай о своих детях. Заглядывай им в глаза почаще, спрашивай, что и как. И они не уйдут от тебя. Понял?

Галина Степановна встала, забрала у зятя тарелку и коснулась его волос.

– Перец с солью…

– Что?

– Так говорят, когда волос наполовину седой становится. Саша, сколько нам отмерено? Всего ничего. Живи, родной мой, и не оглядывайся ни на кого!

Люба и Александр поженились ранней осенью. Очень тихо, безо всяких торжеств. Галина Степановна, стоя в ЗАГСе, держала за руки нарядных внучек и улыбалась, чем вызвала немало удивления у родителей Любы.

Но они быстро поняли, что улыбка эта была искренней. Длинные вечера на даче, когда собиралась вся семья, быстро расставили все по своим местам.

Галина Степановна перебралась в свою квартиру, но продолжала помогать с внучками, чем очень радовала Любу, которая ждала своего первенца. Затянувшийся токсикоз выматывал молодой организм, не давая сосредоточиться на главном.

– Любаша, ты бы полежала.

Галина Степановна заставала Любу на кухне и отбирала у нее нож.

– Давай, я.

– Неудобно! Вы и так много нам помогаете!

– Неудобно, милая, спать на потолке. А готовить я люблю. Только вот теперь особо не для кого. Девчонки стали носы воротить от моей стряпни. Говорят, что ты лучше готовишь.

– Нагло врут! – Люба, придерживая большой живот, садилась у стола и подвигала к себе миску с фасолью. – Я же к плите не подхожу почти.

– Видимо, им и этого хватает. Что ты делаешь?

– Фасоль перебираю. Лобио делать буду.

– Ну вот! А говоришь, что не готовишь!

Галина Степановна смотрела на осунувшееся лицо Любы и ей почему-то становилось очень жаль эту молодую и такую открытую женщину. В ней не было ничего, что раздражало бы. Иногда Галина ловила себя на том, что ищет его, этот раздражитель, пытаясь примириться с новой реальностью. И не найдя его – радуется, сама не зная чему.

С детьми же Люба быстро нашла общий язык. Не обделенные лаской от бабушки, они были открыты для любви настолько, насколько это вообще было возможно. И новость о том, что у них будет брат или сестра, привела их в полный восторг.

– Толкается? – то и дело подбегали они к Любе и прикладывали ухо к ее животу. И если тот, кого они так ждали, давал о себе знать, восторгу предела не было.

Последние месяцы беременности Любы омрачились болезнью ее мамы. Врачи разводили руками, не зная, чем утешить родных, а мать Любаши запрещала родственникам докладывать дочери о ее состоянии.

– Не сметь! Она должна быть спокойна!

Галина Степановна, поразмыслив, взяла на себя уход за матерью Любы, ни с кем не советуясь и не прося разрешения. Просто пришла и осталась.

– Зачем это вам? – сгорающая от боли женщина смотрела на Галину.

– Так правильно. Так надо.

– Кому?

– Вам, мне, Саше с Любой. Детям. Для чего нужны близкие, как не для того, чтобы взять на себя хоть немного ноши? Чтоб стало чуть легче…

– Спасибо… Мне и правда легче…

Мать Люба потеряла на следующий день после рождения сына. Она еще успела сообщить родителям, что они стали бабушкой и дедушкой, а уже на следующее утро, увидев глаза мужа, все поняла.

Стресс дал о себе знать, и Люба плакала после выписки, пытаясь накормить сына, но молока у нее не хватало. Александр пытался хоть как-то успокоить жену, но у него это никак не получалось.

И снова вмешалась Галина Степановна.

– Люба, не изводи ты ни себя, ни ребенка! Я Аллу тоже смесями кормила и ничего. Выросла умница-красавица. Давай-ка мне Павлика и иди умойся!

И что-то неуловимо менялось в доме. Переставал плакать сытый мальчишка, рядом с которым все время крутились сестры. Люба впервые за две недели спокойно засыпала, понимая, что рядом есть та, кто поможет и поддержит.

А Галина думала о том, что не всегда родные – это те, в ком течет такая же кровь как у тебя.

Судьба еще не раз раскрутит свое колесо. И много еще в жизни будет всякого.

И авария, в которую попадут Люба с Катей. По дороге на экзамен в музыкальную школу таксист, который будет везти их, не справится с управлением. Люба в последний момент закроет собой девочку, и Катя отделается легким испугом и царапинами, а вот Любаша уже никогда не сможет ходить. И Галина снова сдаст свою квартиру и переберется в дом, где она будет так нужна. Легкая, маневренная инвалидная коляска, которую она купит Любе, станет настоящим спасением для молодой матери.

– Теперь я смогу с Павликом гулять.

– Это еще не все! – Галина погрозит пальцем подпрыгивающим от нетерпения внучкам. – Смотри, что у меня есть!

Новенькие права, полученные Галиной, вызовут такой восторг, что она заткнет уши, уговаривая «своих девчонок» не вопить так громко.

– Соседей напугаете! Что скажешь, Любаша? Теперь я смогу возить всех вас, а Саша будет спокойно работать. Как же я раньше не догадалась? Может, и не было бы всего этого…

Люба дотянется до руки той, что стала ей так близка, и прижмется губами к натруженной ладони.

– Спасибо!

А чуть позже на участке, где стояла когда-то старенькая дача, вырастет небольшой дом с просторной верандой и широкими, устроенными специально для Любы, дверными проемами.

И дом этот станет тем местом, где тепло и спокойно будет всем. Детям, взрослым, собакам, котам и даже морской свинке, которую притащит в дом Павлик, мечтающий стать ветеринаром.

И пройдет много лет. И судьба будет снова и снова крутить свое колесо, раздавая дары и забирая то, что сочтет нужным.

И тихим летним вечером, когда спадет жара и в маленьком пруду, устроенном на участке Машей, запоют лягушки, Люба прислушается, улыбнется и крикнет мужу:

– Саша! Дети приехали! Зови маму Галю и встречайте! Пора!

И дом наполнится такой радостью и светом, что не нужно будет больше гадать, в нужную ли сторону крутится сейчас это колесо.

– Люсенька, приберите, пожалуйста, за Марго. Она сегодня на редкость рассеяна. Совсем старенькая стала. – Мария Николаевна ловким движением маленькой цепкой ручки, затянутой в перчатку, сунула купюру в карман халатика невысокой светловолосой женщины, которая устало кивнула в ответ. – Спасибо, милая! Как хорошо, что вы у нас есть.

Тяжелая дверь подъезда захлопнулась за маленькой, с трудом ковыляющей собачкой и ее хозяйкой, а Люся выкрутила тряпку и снова принялась мыть ступени. Оставалось совсем немного. Домыть здесь, убрать за собакой и можно идти домой. Гошка, наверное, уже вернулся с тренировки. Поест он сам, а вот с уроками придется разбираться коллективно. Сын так же, как и она сама, не был семи пядей во лбу. Учеба давалась с трудом, но благодаря усидчивости Гоши ей не приходилось краснеть на родительских собраниях. Сын вообще у нее получился замечательным.

Люся убрала выбившуюся из-под косынки прядь и вздохнула. Вспоминать, как именно стала она матерью, не хотелось. Она до сих пор помнила насмешливые взгляды, которые кидали ей вслед соседки, и откровенно издевательский шепоток за спиной:

– А что еще могло случиться с девочкой из такой семьи? Дорожка-то одна.

Ей тогда так хотелось повернуться к этим неугомонным соседкам, которым до всего было дело, и крикнуть, что они ничегошеньки не понимают, ничего о ней не знают и не им судить. Но понимая, что от этого ничего не изменится, Люся только выше задирала подбородок и шла дальше. Пусть! На чужой роток… А она сама знает, что ей делать и как. И никто ее ребенку не посмеет сказать, что у него мать «не такая».

Свое детство Люся помнила смутно. Уже став взрослой, она услышала где-то, что человеческий мозг блокирует плохие воспоминания. Удивившись такой мудрой особенности, Люся бросила вспоминать то, что не давало ей покоя. Зачем? Чем поможет ей в жизни то, что она вспомнит, как мать била ее свернутой скакалкой, думая, что это самый верный способ для того, чтобы вырастить «хорошую» девочку, или то, как отец «воспитывал» ее, приходя вечерами домой с работы в совершенно невменяемом состоянии? Для нее все это осталось где-то далеко в прошлом, которое было ненужным и пустым. В нем не было детских или семейных праздников, не было ни любви, ни заботы. С того самого момента, как Люся стала понимать, что происходит вокруг, она знала – именно ей отведена очень важная роль. Роль той, что «испортила жизнь» двум людям, заставив их сойтись, жить вместе и «заботиться» о ребенке, который не был никому нужен с самого начала. Мать винила ее в том, что отец пьет. Отец винил в том, что привязан теперь к матери. Им не приходило в голову разобраться со своими взрослыми проблемами так, чтобы Люся перестала быть лишней и ненужной. Гораздо больше родителям нравилось винить друг друга в несостоявшейся жизни. И маленькая Люся стала наблюдателем. Она молча наблюдала за тем, как самые близкие люди постепенно становились совершенно чужими ей и друг другу. К тому времени, как она окончила школу, их семью не связывало больше ничего, кроме общей жилплощади. Да и на ту она права не имела…

– Собирайся и уматывай! Сколько еще будешь сидеть на моей шее?

Красные, воспаленные от недосыпа глаза отца с презрением смотрели на Люсю, которая вернулась из школы. Вечер, на котором вручали аттестаты, закончился для нее очень быстро. У ребят из ее класса сегодня выпускной, но ей там не место. И хотя классный руководитель, Александр Петрович, и мама Кристины, которая была председателем родительского комитета класса, пригласили ее, уговаривая остаться, Люся отказалась. Она боялась. За все годы учебы в школе она ни разу не поучаствовала ни в одном празднике или утреннике, так как родители запрещали ей, мотивируя это тем, что там делать нечего. Со временем ребята в классе стали воспринимать Люсю как предмет обстановки. Вот она есть и ладно. Этакая тумбочка. Стоит в углу и, вроде, никому не мешает, а если что ее и подвинуть можно. Поначалу Люсю такое отношение обижало, а потом она нашла в нем немало выгоды. Чем меньше ее замечали, тем спокойнее ей жилось. Все было тихо и спокойно до того дня, как Митя Кошелев, самый красивый мальчик в классе, вдруг обратил на нее внимание. Девятый класс и так стал испытанием для Люси, которая с трудом продиралась сквозь тернии школьной программы, выслушивая оханье учителей, что, жалея ее, ставили дежурные «тройки», а тут еще добавилось это.

Митя был предметом грез всех девочек не только их класса, но и школы. Что нашел он в тихой, как мышь, Люсе, не понял никто. Учителя пожимали плечами, а мальчишки посмеивались, глядя на то, как Люся несется по коридору к раздевалке, пытаясь убежать из школы раньше, чем Митя догонит ее, чтобы проводить до дома. С девочками дела обстояли гораздо сложнее.

– Миронова! Ты совсем с катушек слетела? Куда ты лезешь?

Люся сжималась в углу, пытаясь ускользнуть от насмешек и угроз, но ей это помогало мало.

– Чтобы не смела к нему подходить! Поняла? – Кристина легонько щелкала ее наманикюренными пальчиками по носу и со смехом отходила. – Вы посмотрите на нее, девочки! Это же ужасно!

Люся злилась, но внутренне соглашалась с Кристинкиной оценкой. Ничего прекрасного в себе она не видела. Украдкой разглядывая одноклассниц, она отмечала и красивую, явно дорогую, одежду, и ухоженные личики, и тщательно уложенные прически. У нее всего этого не было. Одежду Люся носила в основном ту, что матери отдавали коллеги по работе. Сразу две женщины, дочери которых были чуть старше Люси, взялись опекать девочку, передавая те вещи и обувь, что становились малы их девочкам. Ничего дорогого, да и особо красивого, по меркам моды, там, конечно, не было. Эти женщины так же, как и мать, работали на фабрике и детей предпочитали одевать скорее практично, чем модно. Но Люся была рада и этому. Девчонки, от которых ей доставались вещи, были достаточно аккуратными, и никому бы в голову не пришло попенять Люсе, что она ходит в обносках.

А на все остальное у Люси просто не хватало времени и, конечно, денег. Косметикой Люся не пользовалась, а на хороший шампунь мать жалела денег даже для себя. Она покупала в аптеке травы, готовила какие-то одной лишь ей известные отвары и заставляла Люсю полоскать этим волосы. Может быть, при правильном употреблении это и должно было давать какой-то эффект, но мать Люси понятия не имела, как это работает, и поэтому делала все по собственным фантазиям и «на глазок». В итоге на голове Люси красовалось обычно классическое «воронье гнездо», которое она тщетно пыталась привести в порядок расческой. Волос не слушались, не желая укладываться даже в банальный «хвост». Со стороны Люся себя не видела, и ей казалось, что она страшненькая и ничем не примечательная. Откуда ей было знать, что у нее хорошая фигура, красивые, выразительные глаза, а то самое «воронье гнездо» с недавних пор вдруг стало считаться модной прической? То, что не видела она, видели окружающие ее девочки. И если раньше их это никак не смущало, потому что они не считали Люсю конкурентоспособной, то после того, как Митя стал проявлять к ней интерес, ситуация резко изменилась.

– Почему ты все время от меня убегаешь? – Митя, догнав Люсю, пристраивался рядом и пытался приноровиться под ее быстрый шаг. – Я тебе совсем не нравлюсь?

Люся молча шагала вперед, боясь даже глянуть в сторону Мити. Что она может ему сказать? Что нравится он ей? И даже больше, чем нравится? А толку? У них никогда и ничего не получится. Она много раз видела мать Мити в школе и понимала, что в такой семье девушке, подобной ей, никто не обрадуется.

– Люся! Пожалуйста!

– Чего ты от меня хочешь? – Люся останавливалась и сердито разворачивалась к Мите. – Где ты? А где я? Перестань за мной ходить! У нас ничего не выйдет!

– Да почему?!

– Потому что мы слишком разные! Не ходи за мной! Я не хочу!

Люся уносилась дальше по улице, а Митя оставался стоять на месте, не понимая, почему эта странная девушка, с такой мягкой улыбкой, вдруг становилась сущей гарпией.

Придя домой, Люся тихо ревела в подушку, стараясь делать это так, чтобы вернувшаяся раньше отца с работы мать не услышала.

Мити хватило на полгода. Те самые полгода, которые оставались до окончания девятого класса. Люся тихонько обмирала от ужаса, представляя, что на выпускной линейке ей предстоит танцевать вместе с Митей, но случайно подслушанный ею разговор Кристины с подружками разом избавил девушку от этого страха.

– Такую Буренку у нас еще не видели! Девочки! Вы представляете, что это будет? Как она будет кружиться в вальсе? Да и еще с Митей?! Надо отговорить его от этой затеи! Нечего позориться!

Люся тихо отошла от двери в класс, и злые слезы непрошенными гостями явились, не спрашивая ее желания. С этого дня она упорно избегала репетиций, стараясь уйти пораньше и отговариваясь домашними делами. А дел этих, и правда, хватало. Мать болела, проводя в больнице большую часть времени, а отец совершенно перестал разбирать, где день, а где ночь, и начал приводить в дом «друзей». Люся запирала дверь в свою комнату, подпирала ее спинкой кровати и так ложилась спать, боясь даже нос высунуть из комнаты, пока на кухне шло веселье. Матери она ничего не рассказывала. Она смотрела на эту осунувшуюся, разом постаревшую женщину и с ужасом понимала, что, вот так же точно, жалела бы кого угодно чужого. Люся варила бульоны, перетирала овощи и стирала белье, но все это делала не потому, что очень любила мать, а просто потому, что так было нужно.

Мамы не стало в апреле. Весна как раз вступила в свои права, согрев землю и раздвинув наконец серую завесу из низко висящих облаков, изредка выдававших холодный дождь. Люся, провожая мать, удивлялась тому, как ярко светит солнце и как громко поют птицы. Разве это правильно? Ведь у нее сегодня горе. Или не горе. Понять толком она не могла. Обнимая маминых подруг, которые подходили, чтобы выразить ей сочувствие, Люся прислушивалась к себе. Ничего… Она ругала себя, пытаясь понять, почему ей не больно от того, что теперь нет, казалось, самого близкого человека, но услужливая память, которая никогда не желала ей повиноваться, подсовывала одну за другой картинки из детства, после которых всякая мысль о родительской любви испарялась еще до того, как Люся успевала за нее ухватиться.

Отец вспоминал о Люсе только тогда, когда она принималась убирать в квартире. Он молча следил за тем, как она моет замызганный пол и собирает со стола и пола пустые бутылки. Съев одну за другой две тарелки пустого борща, который Люся научилась варить сама, найдя в школьной библиотеке кулинарную книгу, непонятно как туда попавшую, он швырял тарелку в раковину и уходил в свою комнату. Люся убирала кухню, точно зная, что вечером снова будет компания и завтра ей предстоит то же самое.

На торжественную линейку она не пошла. Слушая, как восхищенно вздыхают одноклассницы, обсуждая танец Кристины с Митей, Люся тихо радовалась, что ей не пришлось быть объектом насмешек. Ведь это только в сказке Золушка, покружившись немного с метлой, приходит на бал и танцует лучше всех. А на деле… Люся танцевать не умела совершенно и понимала, что Кристина окажется совершенно права, сравнивая ее грацию с не самым изящным животным.

– Что уставилась? Слышала, что я сказал?! – отец злился, и Люся по привычке съежилась, ожидая продолжения, но шагнув назад, она вдруг остановилась.

Что если она сейчас сделает так, как он говорит? Куда ей идти? На вокзал? Мысли путались, не давая Люсе ответов, но создавая все больше вопросов. Глядя, как поднимается, пошатываясь, из-за стола отец, Люся вздрогнула, понимая, что сейчас что-то будет и это что-то ей точно не понравится.

– Пап… Папа… Куда я пойду? – она сделала еще шаг назад, уперевшись спиной в простенок у дверей кухни.

– А мне какое дело? Мотай, куда хочешь! Или я за себя не отвечаю!

Люся ахнула, уворачиваясь от летящей в ее сторону тяжелой хрустальной пепельницы. Сколько она себя помнила, эта пепельница всегда стояла на кухонном столе. Мать ее иногда отмывала до блеска и давала поиграть маленькой Люсе.

– Только не разбей! А то отец с тебя шкуру спустит.

И вот сейчас эта пепельница врезалась в стену рядом с ее головой, Люся почувствовала, как что-то ужалило ее в щеку, и кинулась к входной двери. Как была в тапочках, она выскочила на улицу и, пробежав через двор, спряталась в дальнем углу, за кустом сирени, где стояла старая лавочка. Уткнувшись в колени, она ревела, стараясь не всхлипывать громко, чтобы никто не услышал. Хотя слушать было и некому. Время было к полуночи и во дворе давно никого не было. Изредка Люся поднимала голову и смотрела на окна. Свет на кухне горел, а это означало, что отец не спит и домой идти нельзя. Она продолжала сидеть на лавке, боясь встать и боясь остаться здесь насовсем. В голове крутилась какая-то старая песня, но Люся почему-то никак не могла вспомнить слова. Только навязчивая мелодия не давала покоя, заставляя пытаться вспомнить то, о чем пелось в этой песне.

Услышав за спиной чей-то голос, Люся испуганно охнула и съежилась, закрыв голову руками.

– Эй! Ты чего? – молодой парнишка в форме удивленно разглядывал Люсю. – У тебя случилось что? Может, помочь могу?

Люся подняла голову и удивленно посмотрела на паренька.

– А ты кто?

– Я? Новый участковый. Игорь Михайлович меня зовут.

Паренек обиженно насупился, когда Люся расхохоталась сквозь слезы.

– Михайлович! Грозно так! – она вдруг осеклась, разглядев в свете фонаря, как насупился паренек. – Прости, пожалуйста. Я не хотела тебя обидеть.

– Еще я на девчонок не обижался! – Игорь подошел к лавочке и бесцеремонно уселся рядом с Люсей, подтолкнув ее локтем. – Подвинься-ка!

Люся сдвинулась в краю лавочки, и тут Игорь разглядел ее лицо.

– Что это? Ты почему вся… Ты поранилась?

Люся замерла, когда он коснулся кончиками пальцев ее щеки, и тут же зашипела от боли.

– Прости! Это порез, что ли?

– Да. Стакан разбила, когда посуду мыла. – Люся прикрыла щеку ладонью и стиснула зубы. Не будет она реветь больше! Не дождутся!

– Ничего себе! – Игорь отдернул пальцы и покачал головой. – Тебе ко врачу надо.

– Не надо! Само заживет.

– А если шрам останется?

– Да и пусть. С моей неземной красотой… Подумаешь?

– Но ты ведь красивая. Зачем тебе шрамы? И почему ты так говоришь?

Люся засопела и отвернулась. Нашел красавицу! И вообще, чего он к ней пристал? Шел бы по своим делам! Его, небось, мама дома ждет. Чай горячий и что-нибудь вкусное… Люся сглотнула и вспомнила, что сегодня только завтракала утром. Есть захотелось вдруг с такой силой, что она невольно поежилась и снова глянула на окна. Свет на кухне все еще горел, и она опустила голову. Ладно. Ей не привыкать быть голодной.

– Слушай. А ты давно здесь живешь? Ну, в этом дворе? Всех знаешь? – Игорь поерзал на лавочке, устраиваясь поудобнее.

– Да. А что?

– Сестры Мальцевы. Знаешь их?

– Теть Нину и теть Зину? Конечно. Соседки мои. Хорошие тетки. Добрые.

– Нины не стало сегодня. Я чего и сижу тут. Жду, пока сестра немного в себя придет, чтобы объяснения взять. Хотя там и так все понятно. Просто дочка Нины попросила немного времени дать тетке.

– Жаль… Она хорошая была. А что с ней случилось?

– Болела, – Игорь замялся. – Я понимаю, что это странный вопрос, но опросить соседей должен вроде как. Скажи, они ладили? Не было там чего-то такого?

– Какого? – Люся, не понимая, подняла брови. – Ты о чем вообще?

– Ну, могла ли…

– Совсем уже?! – Люся сорвалась со скамейки и встала перед Игорем, глядя на него сердито и недоумевающе. – Ты откуда такой странный взялся? Да они любили друг друга так, как меня, вон, никто и никогда любить не будет!

– Это ты с чего взяла?

– Что они любили друг друга?

– Нет. С этим все понятно. А вот почему тебя никто любить не будет, я не понял.

– А и понимать тут нечего, – Люся села обратно на скамейку и натянула куцый подол домашнего платья на озябшие коленки. – Кому я нужна?

– Да уж… Да ты и сама себя не любишь… – Игорь покачал головой и порылся в кармане. – На! Щеку вытри.

Протянутый платок Люся не взяла.

– Не надо. Само пройдет.

– Как тебя зовут?

– Люся.

– Так вот, Люся. Девчонка ты красивая и умная, значит, найдется и тот, кому ты нужна будешь. Поняла меня?

– Ага. Только к уму и красоте еще что-то полагается. Вроде жилья или еще чего-нибудь. А у меня ни кола ни двора. Не тот вариант я. Для «любови».

– Почему это ни кола ни двора? – Игорь удивился. – Ты же в этом дворе живешь?

– Жила. Меня отец из дома выгнал сегодня, – Люся вскинула голову и прищурилась. – Хороша девица? Вот так вот, Игорь Михайлович!

– Какая квартира?

– У кого? У Мальцевых? Так ты же там был!

– Да при чем здесь они? У тебя! У тебя какая квартира?

– А тебе зачем?

– Надо! – отрезал Игорь и встал с лавочки. – Ну?!

– Тридцать седьмая.

– Сиди здесь! И только попробуй куда-то дернуться! Я быстро.

Люся смотрела вслед уходящему Игорю и понимала, что сил у нее не осталось. Надо было подумать, куда податься, но она продолжала сидеть на лавочке, зажав ладони между коленями и слегка покачиваясь. И когда Игорь вернулся спустя полчаса, она даже не посмотрела в его сторону.

– Все. Можешь идти домой. И ничего больше не бойся. Если что, звони мне. Телефон вот я тебе на бумажке записал. Поняла?

Люся только молча кивнула, взяла бумажку и пошла к своему подъезду. Спохватившись уже на ступеньках, она обернулась и поискала глазами Игоря, но тот уже ушел.

– Спасибо… – прошептала Люся и пошла домой.

Отец спал, развалившись на кровати у себя в спальне, и Люся, тихо прикрыв дверь туда, пошла на кухню, чтобы выпить чаю. В шкафчике нашлись старые сушки, и она впилась в засохший кругляшок зубами, думая о том, что вкуснее ничего не ела.

С Игорем они больше не виделись. Отец притих, даже как-то успокоился. Компании в доме теперь появлялись реже, и Люся облегченно выдохнула. Понимая, что учиться ей все равно никто не даст, она устроилась на работу и принялась мыть подъезды. Иногда кто-то из жильцов просил убрать квартиру, и тогда у Люси появлялись лишние деньги, о которых отец ничего не знал. Их она тщательно копила, складывая в тайник за шкафчиком в своей комнате. У нее не было особенной цели, на которую нужно было собирать эти деньги. Но каждый раз вспоминая ту ночь, в которую познакомилась с Игорем, Люся понимала, что будь у нее тогда хотя бы какие-то деньги, она предпочла бы не возвращаться домой, а нашла бы себе другое место.

Сергей появился в ее жизни через год после того, как она окончила школу. Простой парень, работяга, как и ее отец, он жил в соседнем доме. Люся, моя полы в его подъезде, снова и снова натыкалась на щуплого парня чуть старше себя.

– Ты – Люся? – спросил Сергей где-то через месяц после того, как она устроилась на работу.

– Да.

– Вечером что делаешь?

– Стираю. И есть готовить буду.

– А что готовить будешь?

– Борщ. Отец борщ любит.

– Я зайду.

Его бесцеремонность настолько поразила Люсю, что она не нашлась что ответить. А Сергей уже шагал вниз по только что вымытой ею лестнице.

Вечером она достала мамин любимый фартук и причесалась особенно тщательно. Звонок в дверь раздался как раз тогда, когда она сдвинула кастрюлю с готовым борщом в сторону и поставила на плиту чайник.

– Годится, – Сергей отложил ложку и встал. Подойдя к Люсе, он по-хозяйски притянул ее к себе. – Хорошая из тебя жена будет. Готовить умеешь, а остальное… Разберемся.

Их недолгий вроде как «брак» продлился три года. Расписаться Сергей не предлагал, а Люся спрашивать не спешила. Отец ругался, гнал Люсю с Сергеем из квартиры. Притих только тогда, когда на свет появился внук – Гошка.

– На меня похож!

Удивленно разглядывая сонно покряхтывающего младенца, отец Люси качал головой.

– Ладно. Живи. Только без вот всякого там! – махнув рукой, он вышел из комнаты, а Люся взяла на руки сына.

Гошка стал для нее откровением. Она и не знала, что можно любить кого-то вот так. Чтобы замирало сердце, сбивалось дыхание и где-то далеко начинал тоненько звенеть колокольчик.

Она жила и дышала теперь сыном. Сергей злился поначалу, а потом перестал, отстранился и, в конце концов, объявил, что уходит.

– Не мое это все. Не нагулялся я еще.

– А зачем тогда?

– Если бы меня не было, то и сына бы у тебя тоже не было? Так?

– Так! – Люся согласно кивала и понимала, что ей совершенно все равно, уйдет Сергей или останется. Все то, что ей было нужно в этой жизни, сопело сейчас в кроватке, что стояла в ее узкой комнате, которая раньше была детской.

Разошлись они мирно и по-хорошему. Общаться с сыном Сергей желанием не горел, но деньгами помогал регулярно.

Люся работала теперь для сына, и ей это доставляло огромную радость. Новые сандалики, красивые футболки и шортики, настоящий футбольный мяч… Гошка мало в чем знал отказ. И, странное дело, его это не испортило. Он не был избалован. Каждый раз, когда Люся приходила с ним в магазин игрушек, он обнимал мать за ноги и заглядывал ей в глаза.

– А тебе?

За эти слова Люся готова была петь в голос посреди площади, не обращая внимания на окружающих ее людей.

Когда Гоше исполнилось четыре года, не стало отца Люси. Пьяный водитель сбил его на пешеходном переходе и уехал, даже не остановившись, чтобы оказать помощь. Люся примчалась в больницу, куда увезли отца, но попрощаться с ним не успела.

– Мам, ты плачешь? – Гошка, прижавшись к Люсе, вытирал соленые капельки с ее щек. – Не надо! Я с тобой!

Поставив родителям памятник, Люся вычеркнула из памяти все, что было с ними связано. Теперь у нее была своя жизнь, и в ней она не хотела помнить о плохом.

Гошка рос, Люся работала. В ее жизни не намечалось никаких перемен. Да они ей были и не нужны. Она, наконец-то, начала планировать что-то наперед. Заветная коробочка наполнялась, обещая долгожданный ремонт и первую в жизни Гошки поездку на море. Сорвалось все в один миг. Ночью Люся проснулась, не понимая, что случилось. Она спала крепко с тех пор, как не стало отца. А тут вдруг открыла глаза, не понимая, что происходит. Часы, мигающие зелеными цифрами в темноте, показывали три часа ночи. Она приподнялась на кровати, прислушиваясь к тишине в квартире, и тут поняла, что ее разбудило.

– Гошка! Вставай! Пожар! – она сорвалась с кровати и кинулась в детскую.

Гоша спал, разметав в разные стороны руки-ноги. Мигом сдернув с сына одеяло, Люся завернула мальчишку в него и потащила к дверям. Огня она не видела, но чувствовала отчетливый запах гари. Выскочив на лестничную клетку, она поставила проснувшегося сына на пол и подтолкнула:

– Вниз! Во двор! Живо!

А потом заколотила в двери соседей:

– Пожар! Пожар!

Люди выскакивали, кто в чем был.

– Где горит-то? Люсь? Вы, что ли?

Сосед Люси, дед Василий, заковылял по ступенькам, но оглянулся на соседку.

– Не знаю! У себя не видела огня. Запах чувствуешь?

Пожар был не у Люси. Зина, вторая из сестер Мальцевых, забыла выключить плиту и открыла окно на кухне на ночь. Легкий летний ветерок развернул занавеску, а потом играючи кинул ее в сторону плиты. Эти занавески не раз были предметом споров у сестер. Нина просила сестру снять их, мотивируя тем, что на кухне длинные совершенно ни к чему, но Зина упорно не желала ничего слышать. Зина до двери не дошла. Пожарные вытащили ее, когда она потеряла сознание. Соседние квартиры не пострадали, и Люся с сыном под утро вернулась домой. Уложив сына спать, она открыла нараспашку все двери и окна и принялась варить бульон.

– Мальцева здесь? Это же шестая палата? – Люся обвела глазами палату и замерла.

Не может быть! Уже не щуплый и совсем не такой маленький, каким она его запомнила, но это точно был Игорь.

– Привет, Игорь Михайлович! – Люся поставила у кровати Зины сумку и улыбнулась. – Странные у нас с тобой места для встречи. Что ты здесь делаешь? Все еще участковым?

– Нет, – Игорь, который поначалу растерялся, разулыбался в ответ. – Случайно узнал, что у вас случилось ночью, и приехал проведать тетю Зину. Мы же с ней старинные знакомцы, да?

Бледная еще Зинаида кивнула и взяла за руку Игоря.

– Спаситель мой, Люсенька. Если бы не он, то Нинина дочка меня бы из квартиры выжила. А он заступился. И помирил нас. Она мне дожить позволит. Квартира ведь Ниночкина. Я там просто прописана была. Правда, теперь ругаться будет… – Зинаида заплакала было, но Игорь тут же успокоил ее.

– Не будет. Я уже ей звонил. Не переживайте!

Люся слушала, не перебивая, попутно доставая из сумки приготовленную еду и чистые вещи.

– Давайте! Покормлю вас и поеду. А то мне работать надо.

Игорь вышел из палаты, и Люся чуть нахмурилась. Даже не попрощался. Но хмурилась она зря. Он ждал ее на крыльце корпуса, когда она, закончив с Зинаидой, спустилась вниз, раздумывая, как добираться до дома. Больница была далеко от дома, а время уже поджимало.

– Подвезти тебя? – Игорь разглядывал Люсю совершенно не стесняясь.

– Что? Не узнал? Так изменилась?

– Вообще не изменилась. Такая же, как и была.

– Ладно тебе, – Люся отмахнулась. – Никого возраст не красит.

– Даже меня? – Игорь приосанился и глянул на Люсю.

Она рассмеялась и взяла его под руку.

– Если есть время и не сложно, то подвези. Ехать далеко, а у меня уже времени совсем нет.

– Спешишь?

– Да. Работать надо. У меня сын.

– И у меня. Сколько твоему?

– Одиннадцать будет. А твоему?

– Моему – шесть. Воспитывать пытаюсь, но слабо выходит.

– А жена что же? Хотя… Мальчик же.

Игорь помрачнел, и Люся внимательно глянула на него.

– Что ты?

– Нет у меня жены. Точнее, она была, конечно, но больше не живет с нами. Не вынесла тягот моей профессии. Ушла…

Люся ахнула:

– А сын? Как же она так?

– А вот так. Оставила в надежных руках, по ее собственному выражению. – Игорь повернулся к Люсе и грустно улыбнулся. – Да ты не думай чего не надо. Я ребенка у нее не забирал. Сама оставила. В новую жизнь без балласта…

Люся сердито фыркнула и ущипнула Игоря.

– Сам ты! Балласт…

Год спустя.

– Мам! Мама! Санька на яблоню залез, а слезть не может!

– Гош, у меня руки грязные! Сейчас я с тестом закончу и сниму его. Пусть сидит и не дрыгается!

Люся уложила тесто в миску, накрыла чистым полотенцем и выскочила на крыльцо.

– Чудо мое! Ты как туда залез? А главное – зачем? – прикрыв глаза рукой от яркого солнца, она задрала голову, пытаясь разглядеть на развесистой старой яблоне младшего сына.

– За Мурзиком, мам! Он плакал.

– Уже не плачет?

– Нет. Только руки мне расцарапал. Я его держу.

Люся переставила к яблоне лестницу, которая стояла у крыльца, и махнула Гошке.

– Снимай их. Только осторожно. Я лестницу держу, а ты потихоньку лезь.

Приняв Сашку с котенком внизу, Люся осмотрела обоих и, прижав к себе мальчика, поцеловала в вихрастую макушку.

– Ну, мам! – Сашка ужом крутанулся в руках Люси, на секунду все-таки прижавшись щекой к ее ладоням.

– Ладно-ладно, больно взрослые все стали. И что делать бедной женщине? Ни обнять никого, ни поцеловать! Беда!

– Папа вечером приедет, вот он тебя пусть и целует! – Сашка увернулся от полотенца, которым Люся со смехом замахнулась на него. – Мы на речку!

– Только осторожно! Утонете – домой не приходите!

Люся глянула на часы и заторопилась. Игорь вернется уже скоро, а у нее ничего не готово. Все-таки дачная жизнь расслабляет. Даже при наличии двух детей очень веселого возраста.

Спустя полчаса над садом поплыл аромат свежего хлеба. Мурзик заглянул в кухню, но, понимая, что не стоит мешать хозяйке, растянулся на пороге, лениво жмурясь. Люся вышла на веранду, осторожно отодвинув ногой кота, и поставила на стол тазик с вишней.

– Помогать мне будешь, злодей? Или ты только по яблокам специалист?

Мурзик не ответил. Он растянулся во весь рост, подставляя бока вечернему солнышку, и принялся наблюдать, как ловко снуют руки Люси. Она тихо напевала, методично освобождая вишню от косточки до тех пор, пока чьи-то руки не обняли ее сзади:

– Люся!

Глядя, как обрадованно вспыхнули глаза у хозяйки, Мурзик поднялся и пошел на кухню. Скоро вернутся мальчишки и тогда можно будет еще раз слазить на яблоню, а потом сходить с ними за молоком к соседке. А потом можно будет свернуться калачиком на коленях у Люси и сидеть там до тех пор, пока она не соберется идти спать. И ее руки, такие теплые и добрые, будут гладить его тихо и ласково, а потом легонько турнут с колен:

– Иди, укладывай мальчишек!

– Девушка, милая, вы мне проезд перекрыли!

Максим постарался убрать из голоса нотку раздражения, но вышло как-то не очень. Опаздывать он себе никогда не позволял, а встреча, которая была намечена в этот день, была для него крайне важной. От нее зависело, останется ли он в городе или придется ему все-таки переезжать. Поэтому испуганная, чуть встрепанная девица на старенькой иномарке, припарковавшаяся рядом с его машиной, просто попала Максиму под горячую руку. В любое другое время он помог бы ей отогнать машину, но в этот момент ему было совсем не до того. Не умеешь ездить и парковаться – не садись за руль, пока не научишься!

Возмущение его поперхнулось, устыдилось и испарилось почти мгновенно, стоило девушке открыть заднюю дверь своей машины и выудить оттуда голосящего младенца.

– Вам помочь? – Максим сменил гнев на милость, сообразив, что мамаша, видимо, потеряла ориентиры, спеша доставить малыша в больницу.

– Ой, да! Если не сложно! Подержите! – девушка, ничтоже сумняшеся, сунула Максиму в руки ребенка и нырнула в недра своей «коробчонки».

– И что ж ты так кричишь-то? – Максим привычно перехватил младенца, тут же умолкшего почему-то. – Болит у тебя что, маленький?

– Температура вторые сутки! – девушка хлопнула дверцей, перекинула через плечо сумку, в которую спокойно можно было уместить половину магазина детских товаров, и протянула руки. – Давайте!

– Нет уж! – Максим помотал головой. – Если уж испортили мне день, то должен же я понять в честь чего? Идите за мной!

– Эй! – переполошилась девушка, глядя, как уверенно Максим направился к входу ближайшего к парковке здания. – Куда вы?! Ребенка верните!

– Я – врач! Догоняйте!

Максим делал свою работу, а сам поглядывал на мать малыша.

Красивая… Даже слишком. Светлые волосы, высокие скулы, ресницы как у Мальвины и глаза такие, что утонуть можно в этой синеве. И фигура – не придерешься!

Но себя почему-то не любит…

Это было видно по тому, как двигалась эта молодая женщина, стараясь уйти в тень при малейшей возможности, как прятала глаза, стоило обратиться к ней кому-то из персонала, как чуть не расплакалась, когда добрейшая, но всегда строгая с новенькими Маргарита Ивановна, старшая медсестра, сердито пробурчала:

– Что ж так долго собиралась, мамулька? Раньше надо было ляльку везти! Глядишь, уже и полегчало бы маленькому!

Максим не успел вмешаться.

– Я не могла раньше… – шепот был таким тихим, что он его едва расслышал. – Простите…

Маргарита глянула на Максима, и он готов был поклясться, что она едва удержалась, чтобы не покрутить пальцем у виска. Поведение молодой матери и впрямь выглядело странно.

– Ничего страшного не вижу пока. Анализы возьмем – посмотрим. Давайте пока в палату, а я позже подойду! – Максим незаметно кивнул Маргарите, которая давно уже научилась разбирать знаки от «своих» докторов.

Поручив мать и малыша медсестре, Маргарита велела отвести новеньких в палату, а сама задержалась в смотровой.

– Ты бы, Максим Петрович, топал к главному. Он тебя, поди, заждался уже.

– А ты уже в курсе? – невольно улыбнулся Максим.

– А то! Из мальчишки-несмышленыша, каким я тебя помню, получился такой хороший врач, что его заведовать клиникой пригласили! Могла я пропустить такую новость?!

– Страшный ты человек, Маргарита Ивановна! С такой-то памятью!

– Тебе бояться нечего, Максимка! Маменька твоя, Царствие ей Небесное, очень хорошим человеком была. И как она тебя воспитывала, я видела. Краснеть теперь ей бы точно не пришлось. Иди, милый, иди! И не вздумай отказываться от того, что предложили!

– Боязно, Маргарита Ивановна! А ну как не справлюсь?

– Ты-то? – Маргарита рассмеялась. – Максим! Прекращай кокетничать! Ты ж не девица! Шуруй уже к главному! А я пойду гляну, как там новенькие устроились.

– Тебе не показалось, Маргарита Ивановна, что эта девушка кокетничать как раз не умеет? – Максим нахмурился.

– Показалось.

– Выясни, что сможешь. Хорошо?

– Ой, не пугай меня, Максимка! Неужели запала в душеньку? Ты ж у нас калач тертый! И вдруг – вот так запросто взяла и понравилась?

– О чем ты, Маргарита Ивановна? – Максим сделал вид, что не понимает. – Я за пациентов волнуюсь!

– Ага! Так тебе и поверила! И пациент-то твой – мальчишка! А что за мамулька у него – это мы еще поглядим.

– Очень на это надеюсь! – Максим приобнял Маргариту Ивановну и чмокнул ее в щеку. – Спасибо!

– Да пока не за что… – Маргарита вздохнула и украдкой перекрестила Максима в спину.

Не чужой поди! Маргарита Максима знала с самого рождения. Он был сыном ее лучшей подруги.

С матушкой Максима, Ольгой, Маргарита не просто дружбу водила. Они были не разлей вода – ближе родных. Так уж сложилась жизнь.

Познакомились они еще в ранней юности, и так случилось, что сошлись не только характерами. Родители Ольги очень помогли в свое время матери Маргариты. Та разошлась с мужем, который поколачивал ее, и осталась на улице. Своего жилья у матери Маргариты не было, а в квартире, где они жили с мужем, дым стоял коромыслом и оставаться там с девочкой-подростком не было никакой возможности.

Отец Ольги занимал в то время пост главного врача и лучшей своей медсестре отказать в помощи просто не мог.

– Не волнуйся! Чем смогу – помогу. Для себя никогда ничего не просил, но для тебя – сделаю! А пока вот что… Поезжай-ка ты к моим. На дачу. Люся моя тебя там встретит. Там воздух свежий, девчонки давно друг друга знают. Пусть общаются! А мы пока с жильем для вас что-то придумаем.

– Я не могу так… Это неудобно!

– Неудобно спать на потолке! Нерационально. Одеяло падает! А позаботиться о том, чтобы твоему ребенку было хорошо и тепло – нормально! Ты уже это сделала! Ушла же от мужа? Вот и не буксуй! Поезжай!

Комнату – большую и светлую, пусть и в коммунальной квартире, матери Маргариты все-таки дали. Расстарался отец Оли. И с папенькой Маргариты он переговорил. Алименты на девочку стали поступать в срок, и жизнь постепенно наладилась.

Жаль только, что ненадолго. Маму Маргарита потеряла, когда училась в восьмом классе.

– Куда меня теперь, Оль? В детский дом или в интернат?! – ревела она на плече у подруги.

– Глупая, что ли?! Разве мои родители такое позволят?! – утешала подругу Ольга.

– Кто я им? Чужая…

– Да какая же ты чужая, глупенькая? – невольно улыбнулась Ольга. – Ты мне почти сестра!

Оля была права. Ее родители даже на мгновение не задумались, взяв на себя все хлопоты, связанные с устройством судьбы Маргариты. Единственное, с чем они долго не могли согласиться, так это с тем, что девушка решила поступать в медучилище.

– В институт надо, Марго! С твоей головой и руками – только туда! Из тебя же первоклассный хирург выйти может!

– Нет! Мне работать надо. Не могу же я у вас на шее сидеть еще несколько лет!

– Что за глупости! Не обеднеем! Поступите с Олькой вместе и будете учиться!

– Не уговаривайте меня. Я все решила.

Спорить с Маргаритой, если уж она что-то задумала, было совершенно бесполезно. Характер у нее был такой, что отец Ольги только посмеивался:

– Ох, Марго, достанется же твоему мужу!

– А я, может, замуж и вовсе выходить не буду!

– А дети как же, Маргаритка? – Ольга качала головой.

– А для детей муж необязателен!

– Ну вот еще! – фыркала Ольга. – Ты не выдумывай давай! Сначала замуж, а потом – дети! Так правильно!

– Мало ли! Жизнь штука сложная, Оленька! – не лезла за словом в карман Марго. – Как получится.

Бравада ее закончилась, когда перед самым выпуском из училища Маргарита познакомилась с будущим мужем. И свадьбу родители Ольги играли для своей приемной дочери такую же, как для родной.

– Ох, Маргаритка, а говорила… – ревела Оля, обнимая сестру-подругу. – Счастлива?

– Да…

А через семь лет Маргарита потеряет мужа. Он будет спешить домой после вахты и вместо того, чтобы дождаться такси, поймает попутку. Сболтнет ли он лишнего или же люди в машине просто решат ограбить его, а только до дома он не доедет…

И свет померкнет в глазах Маргариты. А Ольга, которая будет ждать сына, махнет рукой на предписания врачей и сбежит из роддома, где будет лежать на сохранении, придерживая тяжелый живот.

– Марго… У тебя сын! Нельзя уходить! Не бросай его! – будет реветь она вместе с подругой. – Ты ему нужна! Ты мне нужна!

Слова ли Оли вернут Маргариту к реальности или маленький сын, который притопает из детской и, обхватив колени мамы руками, будет плакать вместе с ней, но ей придется вернуться к тем, кто ее любит.

А Ольга, убедившись, что Маргарита пришла в себя, уедет рожать раньше времени прямо из ее квартиры.

Максим появится на свет через сутки. И с самого первого дня у него, как и у сына Марго – Андрея, будет две матери.

Время зашагает широко, стирая плохое и подчеркивая хорошее, совсем как в школе сказуемое – двумя черточками для верности.

Уйдет от Ольги муж, умудрившись расстаться с женой и сыном на хорошей ноте и остаться в дружеских отношениях. Максим, общаясь с отцом, не раз будет задавать ему вопрос, почему так случилось.

– Так бывает, сын. Люди живут вместе, любовь перерастает в привычку. А потом ты встречаешь кого-то, кто становится для тебя снова дороже жизни. И все начинается заново…

– А мама тоже была для тебя дороже жизни?

– Да. Была.

– Тогда объясни мне, почему перестала?

– Не знаю…

– Я так не хочу!

– Твое право. Свою жизнь каждый устраивает по-своему. И я буду очень рад, если у тебя все сложится иначе.

Не сложилось.

Максим, встретив сразу после мединститута свою первую любовь, решил, что это навсегда. Но его избранница так почему-то не считала. Они поженились, прожили всего два года, и Алиса ушла от Максима, бросив напоследок злое и веское:

– Ты – ноль! Пустое место! Ни денег заработать, ни дом нормальный построить. Хорошо еще, что детей у нас не было! Таким, как ты, их иметь просто нельзя!

– Почему?

– Ты не способен быть отцом! Вот почему!

– Не аргумент.

– Не начинай, а? Все равно умного ничего не скажешь! Неудачник!

Конечно, Максим в тот момент будет понимать, что слова Алисы и ее злые слезы будут всего лишь реакцией на то, что творилось у нее на душе, после того как любовник, на которого она так рассчитывала, бросил ее. Признание среди ночи, когда Максим вернулся домой после тяжелой, многочасовой операции, едва держась на ногах, ее слезы, упреки и раздражение, а потом короткий звонок от того, к кому Алиса планировала уйти, и крах всех ее надежд, были достаточным поводом для того, чтобы не принимать на себя все сказанное в пылу гнева обиженной женщиной.

И все же сомнение, непрошенное и незваное, прочно поселится в душе Максима.

Что, если Алиса права? Что, если ему впрямь не стоит иметь семью и детей?

Конечно, претензии жены по поводу его работы Максим не воспринимал остро. Кому понравится, что муж посреди ночи вскакивает и несется куда-то по первому звонку, объясняя это тем, что это его профессия?! Алиса требовала, чтобы Максим прошел переобучение и занялся пластической хирургией. И его мнение по этому поводу ее не интересовало.

– Так и будешь горбатиться за копейки! А мог бы зарабатывать прилично и семью содержать не впроголодь!

– Алиса, мы же неплохо живем. Отдыхать ездим, куда ты захочешь. Покупаем то, что нравится.

– Даже не заикайся об этом! Ты думаешь, что это предел моих мечтаний? Да я просто жалею тебя, милый мой! Ты же не можешь дать мне больше! Поэтому приходится довольствоваться тем, что имеем. А ребенок появится – мне тоже копейки считать?! Подумай об этом!

Максим думал. Но пока он думал, Алиса по-своему решила эту проблему, найдя, как ей показалось, того, кто сможет обеспечить ей желаемый образ жизни.

Ее уход стал ударом для Максима, но рефлексовать по этому поводу ему было попросту некогда. Маргарита, несмотря на то, что Ольга запретила ей озвучивать сыну свой диагноз, приехала к Максиму и выложила ему все, как есть.

– Плохо все, Максимка! Времени у Оли совсем нет. Она не хочет тебя тревожить, понимая, что и так тебе тяжело. Но ты ей нужен! Сейчас нужен, а не потом когда-нибудь, когда отпустит! Плюнь и разотри! Не стоила тебя эта Алиска! И ты сам это знаешь! Купился на внешность, а о душе поинтересоваться не потрудился. Скажи спасибо ей, что ребенка не родила тебе! А то было бы сейчас еще на одного несчастного человека больше.

– Маргарита Ивановна!

– Я за нее! И знаю все, что ты мне сказать можешь! Но давай мы оставим это на потом, а? Поезжай к матери! Ты же знаешь, с тех пор как не стало твоих бабушки и деда, у Оли никого, кроме тебя…

– И тебя!

– Я – это само-собой! А ей сейчас родной человек нужен рядом!

– А ты что? Не родная, что ли? – Максим обнял Маргариту. – Поехали!

– Э, нет! Сам! Я сегодня там буду лишней.

В тот же день Максим перебрался к матери. А еще через пару недель туда же переехала Марго. Они, сменяя друг друга, старались сделать все, чтобы облегчить Ольге уход. И когда это случилось, Маргарита разбудила Максима, прикорнувшего у постели матери, и обняла его:

– Ну вот, сынок… Остались мы совсем одни с тобой… Но ты знай – я у тебя всегда буду. Пока живу… Пока дышу… Я Оле обещала…

Обещание свое Маргарита держала крепко. За Максимом присматривала так же, как за своим Андреем. Тот служил в Североморске, изредка наведываясь к матери, и давно уже привык об ее здоровье справляться у Максима.

– Здорово, брат! Как сам? Как мама наша?

– Привет! Здоровее всех здоровых маменька! Вчера меня пирогами угощала. Сетовала, что ты, поросенок, совсем про нее забыл!

– Забудешь тут! Макс, ты присмотри за ней там, ладно?

– Куда ж я денусь?! Только это скорее она за мной присмотрит! – смеялся Максим.

С Андреем у него сложились самые теплые отношения. Они считали себя братьями. Пусть не по крови, но по факту. И было само собой разумеющимся, что Максим взял на себя заботу о Марго, пока Андрей нес службу вдали от дома.

Но, заботясь о приемной матери, Максим все время забывал, насколько острый ум у Маргариты и как умеет она по малейшим признакам определить, когда ее сыновьям нужна поддержка.

– Ты, Максимка, что-то совсем смурной стал, как я погляжу? – потчевала чаем с пирогами Маргарита своего помощника в выходной день. – Что случилось? Уж не в этой ли красавице дело, которая с мальчонкой в отделение поступила?

– А что, ты что-то выяснила? – тут же встрепенулся Максим.

– Все узнала. Только вот не знаю рассказывать ли тебе теперь об этом…

– Не томи, Маргарита Ивановна! Сама же все понимаешь!

– Ой, понимаю! Только гляди, Максим! Там все не так просто!

– Рассказывай!

История оказалась простой, но в то же время очень запутанной.

– Полина от мужа сбежала. Среди ночи подхватилась с ребенком и ушла куда глаза глядят. Младенчику ее нехорошо стало. Она просила мужа отвезти их в больницу. А тот даже думать об этом запретил! Велел самой справляться. Вот и пришлось ей украдкой из дома сбежать. Своего жилья у нее нет. От отца только машина осталась, которую он Поле купил незадолго до рождения внука. Полинка ведь приемная. Родители ее детей иметь не могли. Взяли девочку из детского дома. По каким-то причинам вовремя не озаботились тем, что будет с девчонкой, когда их не станет. Квартиру у Полины родня отсудила. Как уж там все это получилось – не знаю. Не спрашивала. Мотивировали это тем, что она замужем и все у нее есть – и дом, и муж, и ребенок. Живи, мол, да радуйся!

– А она?

– Она не радовалась, Максим! Нечему было там радоваться! Муж ее поколачивать начал еще до рождения сына. Она же чисто фиалочка! Нежная, безответная, слова поперек не скажет! Я уж своих гоняла, когда увидала, как они ее малышу уколы делали. Ты же знаешь, девчонки у меня за словом в карман не лезут. А эта молчит да плачет. Не умеет правильно на чужое раздражение в свой адрес реагировать! Голову в плечики втянет, мальчишечку к себе прижмет и ревет! Куда такое?! Я вообще не пойму до сих пор, как она умудрилась смелости набраться и от мужа сбежать! Подозреваю, что дело в ребенке. То ли он на сына руку поднял, то ли пригрозил этим, а только за мальчонку своего Полинка и чертей не побоится в ад обратно отправить! Хорошая девчонка! Правильная! Жаль только, что себя защитить не может…

Максим слушал, но что делать не понимал. Ему нравилась эта тихая молодая женщина, которая, в отличие от других мам в отделении, все свое время проводила рядом со своим ребенком, не выходя из палаты даже вечером, когда в коридоре собиралось почти все отделение на посиделки. Но взять на себя ответственность за ее жизнь и жизнь малыша, который доверчиво тянул к Максиму ручки всякий раз, когда тот заходил в палату, было сложной задачей, которая требовала взвешенного решения.

Но человек предполагает, а располагает Бог. И случай решил все за Максима, поставив точку в его сомнениях раз и навсегда.

Как-то утром, перед самой выпиской ребенка Полины, Максим приехал на работу чуть раньше обычного. И уже поднимаясь в отделение, понял, что творится что-то неладное.

Кто-то кричал в отделении. Отчаянно, громко, требуя, чтобы его услышали. И еще прежде, чем Максим сообразил, что кричит Полина, он кинулся на помощь, понимая, что в этот момент в отделении только Маргарита, старенький Владислав Сергеевич, который готовился сдавать смену, да медсестры.

– Никогда больше ты сына не увидишь! – мужской голос, доносившийся из палаты, был незнаком Максиму. – До больницы ребенка довела! Попляшешь теперь у меня!

– Отдай!

– Выкуси! Документы ребенка где?!

– Не отдам!

– Руки убрала! Не доводи до греха! Ты ему больше никто! У него другая мать будет!

Максим распахнул дверь в палату, и Полина ахнула.

– А это еще кто?!

– Врач!

– Так я тебе и поверил! Почему без халата?! Хахаль твой?!

В тот момент Максим благословил память своей мамы, которая настаивала на том, что мальчишке обязательно нужно уметь за себя постоять. Секция бокса, в которую он ходил, научила его не только держать эмоции под контролем, но и правильно рассчитывать время для удара.

– Здравствуйте! Я врач. Максим Петрович. Я оперировал вашего сына. Вы, я так понимаю, отец?

– А то кто же! – мужчина, державший на руках сына Полины, был куда крепче Максима. – Ты, доктор, мне тут не финти! Где документы ребенка? Я его забираю!

– Как угодно. Только у мальчика еще процедуры на сегодня назначены. Вы не будете против, если мы сначала сделаем их, а потом я подготовлю для вас выписку?

– Нет! – Полина рванулась было к Максиму, но Маргарита, стоявшая рядом с ней, намертво вцепилась в ее руку и не дала ей и шага сделать.

– Делай свою работу, доктор. И смотри у меня! Ежели что не так будет – спрошу! – мужчина протянул ребенка Максиму, и дальше все пошло уже совсем не по придуманному им сценарию.

Максим подхватил плачущего мальчика и тут же передал его медсестрам, которые столпились в дверях палаты. А потом точно выверенным левым хуком, который когда-то принес ему не одну победу на соревнованиях, отправил мужа Полины в нокаут.

– Полицию вызывайте! – кивнул он на лежавшего на полу мужчину.

– Уже! – выдохнула Маргарита и отпустила Полину. – Забирай ее, Максим. Ты же видишь, какие дела? Не даст он ей жизни!

– А это мы еще посмотрим!

И Максим впервые обнял Полину, которая на мгновение прижалась к нему, благодаря, и тут же вырвалась, метнувшись вслед за сыном, которого унесли из палаты.

А через несколько дней они покинут все вместе родной город Максима, перебираясь туда, где ждало его новое место работы и новый дом.

– Берегите себя! – перекрестит их на перроне вокзала Маргарита.

– Я тебя жду, Маргарита Ивановна!

– Как только, так сразу! Максимка, у меня тут дел – невпроворот! Как разгребусь – так приеду! Андрей будет звонить, скажи, чтобы перестал в прятки со мной играть. Пусть везет свою невесту! Не съем я ее!

– А откуда ты…

– Ох, дети! – покачает головой и рассмеется Маргарита. – Думаете, что мы про вас ничего не знаем и не понимаем…

– Я этого не говорил!

– Да, попробовал бы! – Маргарита отмахнется от Максима и обнимет на прощание Полину. – Он хороший, Полюшка! Поверь мне! Отогрей его, дай ему тепла и не будет для тебя мужа лучше!

– Я постараюсь…

Маленький Саша, сын Полины, назовет Максима папой в свое время. А когда на свет появится Сашина сестренка, его родного отца все-таки лишат родительских прав. Процесс будет долгим и непростым, но помогут друзья Максима, и они с Полиной справятся и с этим. А чуть позже Максим усыновит мальчика.

И Марго, приехав к Максиму и Полине, чтобы помочь на первых порах с младенцем, будет плакать от счастья, держа на руках свою крестницу:

– Ишь, удумали… Маргарита…

– Хорошее имя! Мне нравится! – Максим подмигнет жене. – Я же говорил, что реветь будет!

– Второй раз за полгода! Сначала Андрей свою дочку Ольгой назвал, теперь вы порадовали… – Маргарита прижмет к себе девочку. – Господи, да лишь бы они счастливыми были, маленькие мои!

– Они уже счастливые… – тихо отзовется Полина. – У них семья есть…

– И то верно! – кивнет в ответ Маргарита и подзовет к себе Сашу. – А тебе бабушка столько подарков привезла! Аж сумка не закрывалась! Пойдем смотреть?!

– Пойдем! – Саша доверчиво уцепится за палец Маргариты и тут же спохватится. – А сестренке?

– И ей тоже! Как же бабушка одного порадует, а другую нет? Так не бывает, малыш! Вы все у меня самые любимые!

– Катюша, погоди, дай фату поправлю! – Настя остановила дочь и легкими движениями привела в порядок слегка растрепавшуюся прическу и поправила шпильки, которые держали легкое кружево. Как долго они искали именно такую фату! Катя мечтала, чтобы она была похожа на мамину, а Настя смеялась, ведь, расскажи она дочке, где взяли они с Танюшкой ту фату, в которой сама она выходила замуж, Катя просто не поверила бы.

Танечка была ее подружкой столько, сколько Настя себя помнила. Жили они дверь в дверь, родились с разницей в месяц и все звезды сошлись так, что деться им друг от друга было совершенно некуда. Обе были единственными детьми и обе росли без отцов. Настю отец бросил, подавшись на заработки и устроив там личную жизнь с новой женой, а Таня осталась сиротой, когда ее отец замерз, возвращаясь из гостей, не дойдя до собственного дома всего ничего. Ни та, ни другая непутевых своих родителей толком не помнили. О них заботились матери, не всегда даря им тепло и ласку, но стараясь сделать так, чтобы жизнь их детей была лучше собственной.

Мать Настены работала чуть ли не сутками, как и мать Танюшки, а за девочками смотрела старенькая прабабушка Тани. Самое счастливое время для них наступало тогда, когда обе, всегда синхронно, подхватывали очередную простуду и оставались вместо садика дома. Не было большей радости, чем, сидя рядком на диване, потягивать теплое молоко, щедро сдобренное медом, слушать сказки, которые так виртуозно рассказывала баба Глаша, и смотреть, как она вышивает, вяжет или плетет тоненькое игольное кружево.

Настю завораживали четко выверенные, точные движения пальцев, в которых рождалась такая нежная, ажурная, совершенно неописуемая красота. Трогать такое тончайшее кружево было страшно, и она легонько касалась его пальцами, каждый раз затаив дыхание и забывая дышать.

– Красиво? – бабушка Глаша, прищурившись, улыбалась.

– Очень!

– Подрастете немножко и вас научу. Пригодится.

Научить она не успела, показав только самое начало, азы. Вечером легла спать, как обычно, а утром мать Тани, тронув ее за плечо, зажала рот ладонью, а потом разбудила дочь и отвела ее к соседке. Таня и Настя тогда только-только пошли в первый класс. Сказки закончились, как и блинчики с молоком, кружева и теплота простого человеческого счастья, ведь уставшим, вечно за чем-то гоняющимся матерям было вовсе не до детей. Нужно было выживать. Тогда почти никто не жил просто так, все выживали. Доставали, добывали… От бабушки Глаши остались воспоминания и те вещи, которые она делала своими руками: покрывало на кровати, полотенца, накидки на подушки, которых по-старому, еще деревенскому обычаю было много, мал мала меньше. Их полагалось уложить горкой на кровати, а потом накинуть на них кружевную накидку.

Такая вот накидка и стала фатой на Настиной свадьбе. Фату, которую она купила, перед самым приездом жениха, мать Насти уронила на пол и, потянувшись, чтобы поднять, случайно опрокинула на нее чашку с чаем, стоявшую на краю стола.

– А как же… Что же теперь делать? – Настя чуть не плакала, а Таня метнулась домой и развернула перед Настей тонкую паутинку, которую та не видела до этого, хотя все произведения бабы Глаши знала наизусть, часами просиживая, разглядывая и рисуя, чтобы попытаться повторить ее узоры.

– Как красиво!

– Еще бы! Бабушка для меня делала, в приданое. Спрятала. Мама только недавно нашла на антресолях. Смотри, она размером как раз как твоя фата.

Таня накинула кружево на голову невесты, поддела шпильками, и Настя тихо выдохнула:

– Господи, красота какая! Спасибо!

– Глаза вытирай, краситься будем заново, времени совсем нет.

Никто не догадался, где взяли ту «фату». Гости восхищенно ахали и говорили, что красивее невесты не видели. Впрочем, эту фразу на своей свадьбе слышала почти любая невеста хотя бы разок.

Катя, разглядывая маму на свадебных фотографиях, все время твердила:

– Буду такой же красивой! В такой же фате!

– Лучше будешь, красивее меня! – целовала дочь Настя.

– Нет, мамочка, ты у меня самая красивая! – Катя прятала лицо в ладонях матери, вдыхая такой знакомый, с детства любимый аромат. Мамины руки всегда пахли немножко ванилью, немножко лавандой, запах которой она обожала и раскладывала туго набитые сухими цветами мешочки в шкафу между простынями, немножко детским мылом, которым Настя привыкла мыть руки, и свежестью, происхождение которой Катя не могла объяснить, но знала и помнила, пытаясь уловить еще где-то в этом мире. Не получалось. Так пахли только мамины руки.

Фату, которая была сейчас на Катюше, они нашли в маленьком салоне, почти смирившись с тем, что нужно либо покупать обычную, либо придумать что-то с прической так, чтобы вообще обойтись без нее.

– Мама… – Катя восхищенно выдохнула, когда хозяйка салона, маленькая чернявая женщина, едва глянув на фото, улыбнулась и достала коробку с верхней полки.

– Похожа, правда, доченька? Смотри, красота какая!

– Она, конечно, не ручной работы, но тоже очень красивая! – Луиза, хозяйка свадебного салона, внимательно присмотрелась к девушке и глянула на Настю. – Сложная судьба у твоей девочки. Но хорошая будет. Как тебя зовут? Катя? Слушай меня, Катюша, я редко кому не из своих такое говорю. Главное, не останавливайся на пути и слушай свое сердце! Делай то, что сочтешь нужным, и не сомневайся. Все будет во благо! Поняла меня?

Катя прижала к себе тоненькое кружево и кивнула, совершенно не удивившись почему-то странным словам.

На следующее утро она открыла глаза и улыбнулась. До свадьбы всего неделя. Как много еще сделать надо, но как же хорошо, что эти дела есть. Сегодня обязательно нужно в университет. До ординатуры осталось всего ничего. Она потянулась и вскочила с постели, на секунду зажмурившись от яркого солнца, которое вдруг брызнуло золотом, пробежалось лучиками по комнате, задев краешек свадебного платья, которое висело на вешалке, заботливо разглаженное Настей.

Катя позавтракала, поцеловала мать и выскочила из дома, глянув на часы:

– Не понимаю! Вовремя встаю, время рассчитываю вроде, а все равно всегда опаздываю!

Потоптавшись минут десять на остановке, Катя махнула рукой и зашагала пешком, через мост. Узкая речушка, такая знакомая с детства, сейчас была скована льдом, которому оставалось уже совсем недолго. Какой-то месяц и все вокруг преобразится, зазеленеет и придет весна, а с нею и тепло, которого уже так хочется. Катя всегда была мерзлячкой, несмотря на то, что выросла в Сибири, где спокойно выходили гулять детворой в мороз, не обращая особого внимания на термометр.

Она шагала через мост, щурясь от ветра и яркого солнышка, которое сегодня разгулялось не на шутку, когда что-то темное мелькнуло у противоположного берега, а потом раздался слабый детский крик:

– Помогите…

Катя кинулась к перилам. В воде, возле самого берега, где лед был тонким, барахтался мальчишка лет семи. Лед ломался под его руками, не давая найти опору. Минута, и Катя уже стояла в ледяной воде, выудив за капюшон куртки парнишку и толкая его к берегу. Вода доходила ей до груди, а мальчишке, который был маленьким и щуплым, в этом месте было «с головой».

– Чего тебя сюда понесло, горе мое? – Катя пыталась вытолкнуть мальчика на берег, но тот неожиданно резко крутанулся в ее руках.

– Вытащи его! Утонет!

– Кого? – Катя оглянулась и тут поняла, почему мальчик оказался в воде. У кромки, дрожа, сидел маленький щенок.

– Ты за ним полез? – она одной рукой ухватила за шкирку щенка, а другой держала мальчишку, пытаясь вытянуть обоих к берегу, что оказалось совсем нелегкой задачей. Сил не хватало, она уже почти не чувствовала ног, когда чья-то теплая рука ухватила ее за запястье.

– Нашли время устраивать водные процедуры! – усатый, грузный мужчина разом выдернул из воды сначала мальчика, а потом и Катю. От дороги бежали еще люди, где-то далеко взвыла сирена скорой помощи, и Катя выдохнула. Она прижала к себе мальчишку.

– Живой? Болит что-нибудь?

– Спасибо! Не, не болит, холодно только и мокро.

Настя примчалась в больницу сразу, как только узнала обо всем, и успокоилась только тогда, когда врач ее уверил, что с Катей все хорошо. Заглянув в палату к Диме, как звали мальчика, они не стали его будить и уехали домой, где Катя залезла под теплый плед и, приняв из рук матери чашку с горячим молоком, выдохнула.

Свадьба была веселой и шумной. Катя светилась от счастья, успокаивая мать, которая никак не могла перестать плакать.

– Настя, ты чего? – Татьяна, которая приехала вместе с дочерью, обняла подругу. – Радоваться надо!

– А я и радуюсь! Это от счастья слезы, Танечка. Забыла, как сама рыдала, когда Валю твою замуж выдавали?

– Забыла! Представляешь, совсем забыла! – рассмеялась Татьяна, обернувшись на дочь, которая, осторожно ступая, дошла до столика, где они должны были сидеть, и устроилась, оберегая округлившийся животик.

– Бабушка! Можно мне конфеты взять? И шарик? Там их много! – к Татьяне подбежала девочка лет четырех и, наклонив голову в нарядном ободке, подпрыгивая от нетерпения, ждала ответа.

– Маша! Нельзя так себя вести! Мы же не дома! Я потом тебе конфетки дам, когда все за стол сядут. Побегай пока с другими ребятами. Скоро уже.

– Погоди, Танюша. Держи, Манечка! – Настя достала из вазочки на ближайшем столике горсть конфет и высыпала в подставленные ладошки. – Только все сразу не ешь, а то животик заболит.

– Спасибо! Хорошо! – вихрь по имени Манечка унесся дальше по своим ребячьим делам, а Настя повернулась к Тане.

– Это та самая приемная дочка Вали, про которую ты мне писала?

– Она. Ох, Настюша, натворили мы дел. И как теперь все это разгребать – не знаю.

– В смысле? – Настя нахмурилась, глядя, как подруга смотрит на шуструю девчушку в нарядном платьице, которая бабочкой порхает по залу, угощая конфетами всех детей, которых встречает на своем пути. – Что-то не так с ней?

– Все не так, Настена. Пойдем сядем где-нибудь, и я все тебе расскажу.

Валентина, дочь Тани, была старше Кати почти на пять лет. Танечка рано выскочила замуж, став замечательной женой и очень заботливой, хоть и молоденькой мамой. Девочку свою она любила, баловала, но спуску не давала, воспитывая в строгости. Все это дало свои результаты, и Валюшка, окончив школу с золотой медалью, легко поступила в университет, став переводчиком. На работе познакомилась с будущим мужем, который не стал долго раздумывать и довольно скоро позвал ее замуж. Все бы хорошо, но несколько попыток стать матерью закончились для Вали печально. Она теряла своих будущих детей на ранних сроках, и ей оставалось только горько плакать да пытаться найти причину того, что происходит. Врачи старались, но помочь Вале не могли. В конце концов, Игорь, муж Валентины, положил конец этому, сказав жене, что хочет взять паузу и, если детей им иметь не дано, значит так тому и быть. Валентина спорить не стала, сделала вид, что согласна, а сама пыталась найти другие способы, уговорив мать поехать с ней по монастырям.

– Я уже не знаю, кого просить о помощи, может быть хоть так что-то сдвинется?

Глядя на усталую свою дочку, которая так мечтала стать матерью, Таня, конечно, согласилась. В одном из монастырей, к Вале, стоявшей перед иконой Богородицы, подошла игуменья. Весь разговор Татьяна не слышала, но то, как загорелись глаза у Вали, заметила сразу.

– Что, доченька? Что она тебе сказала?

– Сказала, что, если Бог сразу ребенка не дает, – это испытание. Мама, она сказала, что надо что-то сделать. Например, сироту пригреть. А там видно будет. Получится ребенок – хорошо. Нет – будет приемный.

– Валюша, но это такая ответственность! Ведь ребенок – это не игрушка…

– А ты думаешь, я этого не понимаю?

Таня, обняв дочь, гладила ее по голове, прижав к себе, а сама думала о том, что вряд ли понимает ее девочка, не видя за своим желанием иметь собственного ребенка того, чем может обернуться такое сложное решение. Ведь это чужой ребенок…

Валя, которая всегда отличалась редкой решимостью, прошла этот путь, и вскоре в их семье появилась Машенька. Глазастая полугодовалая кроха мигом покорила сердца Вали и Игоря. В Доме Малютки девочка не пробыла и двух недель.

– Родители разбились в аварии, бабушка отказалась забирать. Здоровая, хорошая девчоночка. У нас на таких очередь всегда стоит. Думайте, но поскорее!

Валя глянула на мужа и твердо кивнула:

– Берем!

Машенька росла шустрой, смышленой и очень красивой. Валя гордо вышагивала с коляской, в которой сидела нарядная, похожая на куклу кроха, и неизменно собирала целый ворох комплиментов, возвращаясь домой совершенно счастливой.

Все бы ничего, но предсказание, которое Валентина получила в монастыре, сработало, и, спустя несколько лет с тех пор, как в их семье появилась Маша, женщина с удивлением узнала, что ждет ребенка. Счастью предела не было, но спустя какое-то время Татьяна, а потом и Игорь заметили, что Валентина стала тяготиться старшей дочкой. Ласковая, не в меру иногда живая Маша хотела как можно больше времени проводить с матерью, а той хотелось тишины и спокойствия. Первый раз, когда Валя в сердцах прикрикнула на ребенка, она сама испугалась, тут же замолчав и пряча глаза от полного слез взгляда Маши. Но потом такие случаи стали повторяться все чаще, пока Валентина, наконец, разрыдавшись, не призналась матери, что не может больше выносить присутствия дочери.

– Мама, ты же знаешь, я старалась, все делала, но сейчас не могу! Не могу больше! Она не моя…

– Валечка, погоди, успокойся! Тебе нельзя нервничать! – Таня металась по кухне, пытаясь успокоить дочь, но потом махнула рукой и вызвала скорую, решив не рисковать.

Как потом выяснилось, решение это было абсолютно правильным. Валентина провела в больнице почти два месяца и, выйдя оттуда, переговорила с мужем и матерью, твердо сказав, что если не может дать ребенку любви и материнского тепла, то нечего над Машей издеваться. Она еще маленькая и, возможно, найдется другая семья, в которой девочку будут любить больше.

Игорь, для которого главным было здоровье Вали и будущего сына, готов был на все, а Татьяна только покачала головой, опасаясь спровоцировать новый приступ у беременной дочери.

– Вот так, Настена. Маша у нас теперь уже ненадолго. Начали документы оформлять.

– Как же это Таня… Ведь она жила в вашей семье почти с рождения и Валя для нее – мама… Неправильно это все.

– Ох, Настена, все я понимаю! И согласна с тобой. Была мысль забрать ее к себе, но… В общем, дела у меня невеселые, Настя. Надеюсь на операцию, вдруг поможет. Вроде есть еще надежда, как врачи говорят.

– Ты что, Таня?! Какая операция?

– Та самая… Мало ты женщин знаешь с такой бедой, как у меня? Чуть не каждая вторая. Другое дело, что на себя я уже не надеюсь, а значит и о Машеньке позаботиться не смогу.

Долго они еще сидели, обнявшись, делясь с друг другом тем, что накопилось за последние несколько лет. И не заметили, как пролетело время, как отгремела свадьба и гости разошлись. Игорь давно уже увез домой семью, когда к матери подошла уставшая, но счастливая Катерина.

– Мамочка, мы поехали! Завтра у нас рано самолет, так что не увидимся.

Она обняла мать, потом Татьяну и порхнула к мужу, который ждал ее у входа.

– Красивая, как сказочная принцесса! Вся в тебя, подруга! – Татьяна смахнула слезы, глядя на дочь подруги. – Как быстро выросли наши дети, да, Настена?

– Слишком быстро… – согласно кивнула Настя.

Катя с мужем вернулись через две недели, вдоволь погревшись на жарком солнышке. Закрутилась привычная канитель обычных дней, и они погрузились в нее, наверстывая упущенное за отпуск время, которое там словно замерло, а теперь заспешило, заторопилось, словно стараясь обогнать само себя.

Катя стала замечать что-то странное почти сразу по возвращении, а еще неделю спустя пошла ко врачу, и мир ее мгновенно изменился, превратившись в один сплошной кошмар. Череда операций и приговор, который она выслушала, гордо подняв голову, а потом рыдала, уткнувшись в колени матери.

– Мама, почему?! Почему я?

Ледяная купель не прошла даром. Матерью Кате было уже не стать. Она ушла с головой в свое горе, гоня от себя мужа.

– Найдешь другую, зачем тебе я?!

Так длилось до тех пор, пока ее свекровь не приехала к ним и, тяжело ступая больными ногами, не преодолела два лестничных пролета, и, отправив сына, не обняла крепко Катерину.

– Не кличь беду, девочка, там, где ее нет. Он тебя очень любит. А я, как бы ни хотела стать бабушкой, понимаю, что для него ты – самое важное. Да, и есть в его биографии пятнышко, ты забыла? Я ведь, Катя, сама не знаю, сможет ли он детей иметь. В детстве переболел сильно. Я тебе говорила перед свадьбой, помнишь? Что ты мне тогда сказала? Отмахнулась и сказала, что он для тебя главное. Так почему его ты этого права лишаешь сейчас? Выбирать, что главное для него?

И Катя сдалась, обмякла и, отревевшись, первый раз назвала свекровь не по имени и отчеству, а мамой.

Постепенно их жизнь наладилась и Катя, поняв, что ничего исправить уже нельзя, успокоилась, постаравшись принять то, что отмерено было ей судьбой. Она окончила университет и стала кардиологом, устроившись работать в областную детскую клиническую больницу, решив, что если уж своих детей иметь ей не дано, то хотя бы чужим она помочь и вернуть детство постарается. И ей это удалось. Детвора «доктора Катю» обожала, матери готовы были молиться на нее, а она сидела вечерами, выискивая новую информацию, и старалась не пропускать даже малейшей возможности хоть как-то повысить свой уровень, понимая, что от ее компетенции зависят жизни маленьких пациентов.

– Катерина Ивановна, у нас сложный случай! – правая рука Кати, Верочка, положила на стол очередную папку с документами.

– Что там, Вера?

– Девочка, девять лет. Детдомовская, хотя там какая-то мутная история. Вроде бы взяли ее маленькой в семью, а потом вернули в детский дом. Катя, я не знаю, тебе виднее, посмотришь сама, но мы уже третья больница, куда ее привозят. И нигде толком ничего сказать не могут.

– Посмотрим. Где она?

– В седьмой.

Катя шла по коридору, кивая с улыбкой мамам и детям, но не останавливаясь, отложив все вопросы на потом. В седьмой палате гомонили малыши, которых здесь было аж четверо. Рассевшись на одной кровати, они играли в какую-то веселую игру, поминутно хохоча.

– Мариша? – Катя улыбнулась одной из матерей, которая, мигом поняв, что от нее требуется, вывела детвору в коридор. – Спасибо!

Девочка лежала на кровати, отвернувшись к стенке. Тонкий палец водил по штукатурке, рисуя только ей понятные узоры.

Катя подошла к кровати и придвинула стул.

– Привет!

Девочка замерла и медленно повернулась.

– Меня зовут Екатерина Ивановна, я твой лечащий врач. Давай знакомиться?

– Маша… – голосок звучал хрипло, как будто ребенок долго и сильно кричал, а потом связки так и не восстановились. Катя, конечно, не знала, что именно так оно и было.

– Скажи мне, Машенька, что тебя беспокоит? Болит что-то?

– Ничего. Меня все об этом спрашивают. Я не знаю, что сказать. У меня ничего не болит.

Катя видела, что девочка в плохом состоянии. Масса признаков говорила о том, что здоровье ее оставляет желать лучшего. Через Катины руки прошел не один детдомовский ребенок, и она знала, что крепче этих ребят еще поискать надо. Они цеплялись за жизнь так, что бывалые врачи только диву давались. Катя же давно поняла, что это происходит потому, что им просто не на кого рассчитывать, кроме себя. И там, где «домашний» ребенок начинал плакать, канючить и капризничать, детдомовские дети только стискивали зубы и гордо терпели даже на самых неприятных процедурах.

Сейчас же перед Катей лежала маленькая старушка. Когда Маша повернулась к ней, Катя невольно вздрогнула, сколько боли было в глазах этой маленькой еще девочки.

– Машенька, а давай мы договоримся? Я очень хочу, чтобы ты была здорова и счастлива. Если ты разрешишь мне помочь тебе, вместе мы сможем этого добиться.

– Я понимаю. Только я здорова. А счастлива… Разве оно бывает?

– Счастье? Конечно, бывает! Ты в этом сомневаешься?

– Я знаю, что его нет. – Маша отвернулась от Кати и, глядя в потолок, спросила. – Мне встать?

– Не нужно. Я так тебя послушаю.

Катя наклонилась к девочке и замерла. Откуда взялся этот аромат чистоты, той самой, маминой? Она невзначай принюхалась и поняла, что этот запах, такой родной и знакомый, идет именно от Маши. Как странно… Она быстро провела все манипуляции и погладила Машу по волосам, отметив, как мгновенно сжалась девочка, инстинктивно пытаясь убрать голову из-под ее ладони. Откуда было знать Кате, что это та самая девочка, что угощала ее конфетой на свадьбе, настаивая, чтобы невеста ее съела, ведь Маша выбрала для нее самую вкусную…

Что тронуло ее в это сломленной и угасающей девочке, Катя и сама тогда не поняла. Почему так захотелось обнять этого ребенка, далеко не первого и не последнего в ее практике, и не отпускать от себя, оберегая от любой несправедливости, на которую так богат этот странный и порой такой жестокий мир? Ни тогда, ни потом она не смогла бы ответить на этот вопрос, ограничившись только единственным:

– Она моя, мамочка… – на вопрос Насти, который та все-таки задала, видя, как мечется ее ребенок, пытаясь принять правильное и выверенное решение.

– А если твоя, то чего тут думать? – Настя обняла дочь. – Помнишь, что тебе Луиза сказала? Делай…

Луиза стала подругой Насти, которая, возвращая в салон свадебное платье Кати, которое та брала на прокат, неожиданно для себя осталась на кофе и поняла, что ей легко и спокойно с этой мудрой и такой открытой женщиной.

Историю Маши Катя узнала, когда оформляла на нее документы. И, позвонив Насте, сказала:

– Мамочка, Таня твоя подруга, но ни Валю, ни ее мужа я больше видеть не хочу. Если какие-то праздники или встречи, то теперь без меня. Без нас.

Настя приняла и поняла это, разом отрезав все контакты с той стороны. Татьяна болела, ей было не до встреч, а Валя обиделась, когда Настя отказалась приехать на день рождения ее сынишки.

– Да и к лучшему! – пожала плечами Настя, отложив в сторону телефон.

Следующие несколько лет всем дались непросто.

Маша, в которой страх и недоверие пустили такие глубокие корни, что Катя иногда приходила в отчаяние, привыкала очень тяжело. Катя видела, что девочке очень хочется и тепла, и ласки, но подпустить к себе кого-то близко она панически боится. Их отношения были похожи на странный танец, в котором шаг вперед сменялся несколькими шагами назад. Когда становилось совсем невмоготу, Катя ехала к Луизе, и та, перевернув на блюдце чашку и разглядев в кофейной гуще что-то, понятное только ей, снова улыбалась:

– Будет, все будет, не сомневайся даже!

И Катя ей верила, потому что очень этого хотела. Хотела так, как не желала ничего в своей жизни.

И когда Маша, в свои пятнадцать, первый раз увидев море, о котором страстно мечтала всю свою, такую еще недолгую жизнь, рассмеялась и, повернувшись к Кате, крикнула:

– Мама, мамочка, море! Какое же оно красивое! Еще лучше, чем я представляла!

Катя, которая, наконец, дождалась этого заветного и такого желанного слова, разрыдалась так, что люди, идущие по набережной, оборачивались, гадая, что же случилось. Кто-то подошел и предложил воды, а кто-то только удивленно посмотрел на эту странную женщину, которая, обнимая высокую, стройную, как тростинка, девочку, покрывала ее лицо поцелуями, приговаривая:

– Ты моя, родная, ты моя…

– Ее опять нет дома, Алеша! Время за полночь, а она где-то шатается!

– Подружкам звонила?

– Не хочу я никуда звонить! Сколько можно позориться? На нас уже и так косо смотрят!

– Тебе важно, как на тебя смотрят, Люба, или где сейчас твой ребенок?

– Это не мой ребенок! – Люба сорвалась-таки на крик. – Это была твоя затея! Ты навязал мне эту девочку, а теперь говоришь, что она моя и я должна за нее переживать. Я не могу! Не могу, понимаешь? Я смотрю на нее и каждый раз думаю, а почему она? Почему вот это непутевое пустое создание живет, дышит, ходит, портит мне нервы, а мои девочки… – Люба разрыдалась.

– Любаша, ты себя слышишь? – Алексей снял очки и устало потер переносицу. Не первый разговор и истерика тоже не первая. Да и сколько их еще таких будет. Он встал и подошел к жене.

– Не трогай меня! – Люба скинула с плеча руку мужа. – Кому нужны твои утешения?

Алексей притянул к себе жену и обнял ее.

– Любаша, чего ты хочешь? Вернуть тебе наших детей я не могу. А Наташа… Она же не виновата в том, что их нет. Чего ты хочешь?

– Леш… Давай вернем ее? Не могу больше! Она чужая. Совершенно чужой мне ребенок.

– Люба… Она с нами уже четырнадцать лет. Какая же она чужая?

– Не моя… – Люба прижалась к мужу и спрятала лицо. – Где она может быть? Уже темно совсем. Только бы живая домой пришла!

Наталья сидела в этот момент на краешке обрыва над рекой. Где-то тихо пели сверчки, какие-то шорохи слышались то и дело в кустах неподалеку да внизу тихо плескалась вода. Наташа размазывала по лицу слезы и думала о том, что домой она не вернется. Нет больше дома. И родителей у нее тоже нет. Она так часто задавала себе вопрос – почему же мама ее так не любит? Почему все время шпыняет? Ведь Наташа старалась делать все, чтобы быть хорошей. Да, учеба давалась тяжело, но она упорно сидела за учебниками. Ей всегда было сложно сосредоточиться на чем-то долго, но отец как-то дал ей книгу, где говорилось о том, как тренировать память. И Наташа упорно делала упражнения, пока это не стало приносить результат. Потому что стыдно быть неучем в семье кандидата наук и преподавателя университета. И отец, и мама были очень умными, а Наташа понимала, что ей никогда не дотянуться до их уровня. Сколько раз, стоя перед зеркалом, она задавалась вопросом – почему она совершенно на них не похожа? Рост еще можно было списать на отца, ведь он тоже был настоящим богатырем, высоким и крепким, но остальное… Откуда у нее этот нос картошкой, крупное, словно вылепленное торопливым скульптором лицо? Мама была миниатюрной, стройной, с точеным профилем камеи. Совершенно ничего общего. На пианино в ее комнате стояла фотография старших сестер Наташи – вот там все было в порядке. Совершенная копия. Те же черты, те же живые глаза и миниатюрные ручки-ножки. Не то что ее ладони-лопаты. Ее и в секцию баскетбола взяли именно за рост и крупные руки, в которых мяч умещался как родной. Да толку-то? Ни разу мама не пришла на игру. Даже на ту, когда команда заняла первое место в области. Отец был, но Наташа все равно шарила глазами по трибунам, надеясь, что мама появится хотя бы под конец. Она так и не пришла…

Родителей Наташа любила. Любила и жалела. Они были похожи на потерявшихся детей.

Отец, вечно в размышлениях, совершенно рассеянный и мама, такая собранная, уверенная в себе и в то же время совершенно беззащитная перед любым, даже самым легким проявлением грубости или хамства. Даже будучи маленькой, Наташе все время хотелось ее защитить, как тогда на детской площадке, когда соседский мальчишка кидался в нее песком, а мама пыталась защитить ее.

– Нельзя так делать!

– Можно! А ты глупая и некрасивая! Моя мама лучше!

Наташа видела, как удивленно поднялись брови матери и уголки губ опустились, как происходило всегда, когда она была сильно огорчена.

– Сам глупый! – лопатка как будто сама проделала путь до лба несносного Вадика и громкий рев стал ответом на возмездие.

– Наташа! Нельзя же так!

– Он тебя обидел! – хмурая Наташа проводила глазами любимую лопатку, которую мама тут же спрятала в сумку с игрушками.

– Все равно нельзя так себя вести! Ему же больно!

– А тебе?

Мама тогда ничего не ответила, только погладила Наташу по голове. Девочка до сих пор помнила это ощущение счастья, которое охватило ее, когда теплая рука мамы прошлась по ее волосам.

– Ужас! Все волосы в песке! Как же мне теперь тебя отмывать?

И трехлетняя Наташа первый раз без протестов уселась в коляску сама.

– Водичкой!

Почему она вспомнила этот день именно сейчас? Ей бы вспомнить что-то плохое, обиды или придирки, а в голову ничего не лезет.

Она – приемыш! Чужая и никому не нужная девчонка, которую взяли из детдома! Наташа стиснула кулаки. С тех пор как она нашла бумаги во время уборки, прошло уже несколько часов, но чувства ничуть не притупились. Наоборот, что-то темное и страшное поднималось изнутри, грозя раздавить ее. Почему ей ничего не сказали? Почему это вот так? Зачем они взяли ее, если она никогда не была нужна? Ведь она же не глупая, всегда это чувствовала. И снова мамина теплая рука как будто провела по волосам, и Наталья услышала голос Любы: «Почему ты так поздно? И голодная же! Ну-ка быстро марш за стол! Ешь и спать! Иначе завтра будешь весь день клевать носом».

Наташа опустила глаза и снова посмотрела на свои кеды, которые белели в темноте. Под ногами была пустота. Если оттолкнуться посильнее, то полетишь вниз и… Она испуганно подобрала под себя ноги. Нет! Пусть даже она им и не нужна совсем, этим «родителям», но себе пока еще не надоела. Может быть так и лучше? Теперь многое стало понятно и надо подумать, как быть дальше. Правильно говорит Светка: «Все в твоих руках и твоей голове! Всю жизнь тебя нянчить никто не обязан!» Светка умная. Станешь тут разумницей, если на тебе четверо братьев и сестер, а мать пьет беспробудно. Отца ни Светка, ни другие дети тети Маши никогда не видели, поэтому хочешь – не хочешь, а приходится крутиться самой. Наташа усмехнулась. Мама всегда приходила в ужас, когда видела, как они идут из школы.

– Наташа, это совершенно неподходящая для тебя подруга!

– Светка хорошая!

– Я не спорю! Может быть. Но я не хочу, чтобы ты с ней общалась слишком тесно. Все-таки у вас разный круг общения.

Круг общения… Знала бы мама, какой круг общения ждет ее с «детками из приличных семей». Только раз Наташа попала на день рождения к Вадику. Ей хватило, чтобы понять – это не ее компания. Вадик был тот самый, который в детстве целых две недели ходил с шишкой после встречи с Наташиной лопаткой. Он был легким и не злопамятным. Они не дружили, но волей-неволей встречались довольно часто на всяких мероприятиях, куда брали их с собой родители. Сидя где-нибудь в углу, чтобы не испачкаться и не нарваться на замечание, они часами болтали обо всем на свете. Наташа знала, что Вадику приходится еще сложнее, чем ей. Ведь Наташиным воспитанием хотя бы занималась мама, а Вадика воспитывала няня. Его маме было всегда некогда, она занималась серьезной научной работой, и Вадик точно знал, что услышит, если попытается войти в кабинет, где стоял его диванчик, до того времени, как придет время ложиться спать:

– Вадим! Выйди и закрой за собой дверь! Ты мешаешь!

У Вадика были самые лучшие игрушки и самые модные тряпки, но больше всего ему хотелось, чтобы мама хоть раз заступилась за него так, как это сделала тетя Люба на площадке, когда они с Наташкой были маленькими.

На том дне рождения Наташа впервые попробовала шампанское. К счастью, мамы дома не было, когда Ната вернулась. Отец ее не выдал. Он молча держал косы Наташи, пока ее тошнило, а потом умыл ее холодной водой и уложил спать. На утро же сделал вид, что ровным счетом ничего не произошло, а когда Наташа попыталась извиниться, сказал:

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать, когда совершила ошибку, так? Вот и делай выводы. Забыли!

Наташа точно знала, что мама бы этого так просто не спустила.

Глянув еще раз на темную, почти неразличимую уже внизу воду, Наташа поднялась, качнувшись на краю, потому что ноги совершенно затекли.

– Свалиться от того, что отсидела себе все на свете, пока ревела? Что может быть глупее! – Наталья хихикнула и подобрала с земли сумку. Нужно идти. Да, теперь для нее просторная квартира с высоченными потолками и огромными окнами, которые она так любила мыть, уже не дом, но они будут волноваться… Наташа поймала себя на мысли, что больше не может назвать родителями тех людей, что ее вырастили. Она даже запнулась на секунду. А почему? Может быть потому, что теперь она вовсе не уверена, хотели ли они ее растить? Пусть даже и взяли из детского дома.

Картинка постепенно складывалась. Наташа отлично знала, что до нее в их доме жили другие дети. Большая светлая комната, которая теперь стояла закрытой, была когда-то детской. Наташа раз вытащила из ящика в мамином столе ключ и зашла туда, пока родителей не было дома. Комната была совершенно пустой, даже полы были сняты и стены ободраны до штукатурки. Лишь на стене висела большая фотография. Две девочки-близняшки хохотали, сидя на ромашковой поляне. Снимок был черно-белым, но Наташа точно знала, что у девочек были яркие рыжие кудри, точно как у мамы, и зеленые глаза. Нина и Лида. Ее старшие сестры. Точнее родные дети Любы и Алексея. Менингит. Такое противное слово! Наташе всегда казалось, что оно похоже на склизкую и почему-то многоногую то ли ящерицу, то ли змею. Приползает и уносит с собой детские жизни. Наташа почему-то очень ясно представляла себе, как кричала от ужаса и боли мама, когда поняла, что ничего поделать с этой змеей не может. И Наташе становилось ужасно ее жаль. В тот день мать застала ее, когда Наташа плакала, встав на цыпочки и гладя пальцем такие родные и в то же время незнакомые лица.

– Пойдем! – она вывела Наташу из комнаты, заперла дверь и больше за весь день не сказала ей ни слова. Ключ мама перепрятала, и Наташа больше никогда не заходила в эту комнату. Только слышала, как по ночам там плачет иногда мама. Ей хотелось пойти к Любе, обнять, утешить. Но девочка понимала, что мама ждет совсем другие руки и не Наташины поцелуи стали бы утешением для нее. И больше всего Ната боялась, что мать оттолкнет ее и скажет, что она не нужна. Этот страх был самым огромным в ее жизни. Иногда ей даже снилось, что мама вырывает руку, за которую цепляется она сама, еще маленькая, и уходит, а Наташа никак не может догнать ее. После таких снов Наташа ходила совершенно потерянная, и родители начинали волноваться, что с ребенком что-то не так. Таскали по врачам, но никто толком не мог сказать, почему ребенок вздрагивает от каждого шороха.

– Да вы посмотрите на свою девочку! Просто розанчик! Щечки такие! Хорошая, здоровая девица! Витамины, прогулки и положительные впечатления. Все наладится!

Вот только ничего не наладилось…

Наташа тихонько повернула ключ в замке и вошла в темную прихожую. Если ей повезет, то родители уже спят, а если нет… Будет очередной скандал. Она замерла, прислушиваясь к звукам в квартире, и вздрогнула, когда в коридор выглянул папа.

– Иди спать! Утром поговорим.

Наташа опустила голову, делая вид, что развязывает шнурки. Утром так утром. Ей тоже есть что сказать.

Говорить не пришлось. Утром мама молча поставила перед ней завтрак, а папа сказал, что она едет в лагерь. На две смены.

– Почему? – Наташа удивленно подняла брови. Ее никогда не отправляли в лагерь. Она ездила отдыхать только с родителями. Светка каждый раз расписывала ей прелести лагерной жизни, но Наташа только вздыхала. Ей такие «изыски» были недоступны. Дискотека, разные кружки и вообще столько всего интересного!

– Мы решили, что ты уже достаточно самостоятельна, чтобы поехать.

Наташа молчала, не зная, как реагировать. Радоваться или, наоборот, задуматься о том, что родители хотят от нее избавиться.

– Хорошо! – она кивнула, торопливо доедая завтрак.

Люба еле слышно выдохнула и посмотрела на мужа. Алексей стоял, глядя в окно, и рассеянно допивал кофе. На рубашке расплывалось пятнышко от пролитого напитка, но он этого даже не заметил.

– Смени рубашку.

Люба вышла из кухни и прикрыла за собой дверь спальни. По привычке погладив снимок, стоявший на пианино, она стала собираться на работу. Почти два месяца тишины и отсутствия нервотрепки. Это уже праздник. А там видно будет, что делать дальше. Ее пальцы, порхающие по лицу, нанося макияж, вдруг дрогнули. Правильно ли она поступает? Наташа всегда была домашним ребенком, а тут… Люба решительно стряхнула лишнюю пудру с кисточки и прищурилась, глядя на себя в зеркало. Все верно! Им нужно отдохнуть друг от друга и так будет спокойнее. Пусть лучше занимается чем-то в лагере и под присмотром, чем болтается весь день по улицам одна или с этой ужасной Светкой.

Через неделю Люба с Алексеем провожали Наташу в лагерь. Суета и крики вдруг как будто исчезли, когда Люба посмотрела на свою дочь. Неуклюжая, большая, нескладная. Наташа стояла, чуть ссутулившись, держа в руках сумку, и Люба видела, что пальцы девочки побелели от напряжения. Она вдруг представила, что вот так же Наталья будет стоять на пороге интерната, когда они отвезут ее туда после каникул. Что-то внутри дернуло, заныло, и Люба схватилась за сердце.

– Ты что? Любаша, тебе плохо? – Алексей переполошился, глядя на жену.

– Нет. Все в порядке. Леша! Она тоже едет?! – Люба показала глазами на идущую к автобусу Светку. За ней, как цыплята за курицей, вприпрыжку скакали младшие.

– Да. Я достал им путевки.

– Зачем? – Люба недоуменно посмотрела на мужа.

– Вот за этим! – Алексей кивнул на дочь, и Люба увидела, как выдохнула с облегчением и разулыбалась Наташа, увидев подругу.

– Ты же знаешь, что я против их дружбы.

– А я нет. Света серьезная и очень ответственная девочка. В ее возрасте так заботиться о младших…

– Может быть она о них и заботится, но ты слышал, как она разговаривает?

– Слышал. Да, недалеко ушла от народа. И я понимаю, что ты хочешь, чтобы Наташа общалась в другом кругу, но может быть оставить ей хотя бы одного человека рядом, который ее любит без всяких условностей!

Алексей сердито поправил манжеты рубашки и махнул дочери.

– Хорошего отдыха! Наталка, я побежал, опаздываю уже!

– Пока! – Наташа махнула рукой, и Люба вдруг поняла, что она не назвала Алексея привычным «пап».

Автобусы уехали, а Люба все еще стояла на площади, глядя им вслед. Как-то Наташа там справится…

Наталья справилась вполне успешно. Ей все было интересно и все в радость. Она ловила себя на мысли, что первый раз за долгое время ей хорошо и спокойно. Наташа с удовольствием соглашалась на любые мероприятия и даже собрала команду по баскетболу, которая обыграла отряд воспитателей. Все шло замечательно, ровно до того момента, как неделю спустя после начала смены ее не вызвали к начальнику лагеря.

– Наташа? Присядь…

Дальше все слилось для нее в сплошной кошмар. Какие-то люди, какие-то пустые слова, Светка, которая тормошила ее сначала, а потом собирала ее вещи.

– Я поеду с ней.

– Мы не можем тебя отпустить.

– А вы скажите, что я сбежала! Неужели вы не понимаете, что я нужна ей сейчас?

Директор лагеря молча кивнул.

Наташа сидела на лавочке у корпуса и пыталась осмыслить то, что ей сказали. Папы больше нет… Разве так может быть? Он же молодой еще, сильный, какое сердце?

– Это неправда! – крик вырвался у нее и показался ей страшно громким, хотя на деле она шептала. Потому что голос у нее пропал в ту минуту, как сообщили об отце.

– Наташка, я с тобой! – Светка размазывала по щекам потеки туши, стараясь взять себя в руки, и обнимала подругу.

– Я знаю… – Наташа прохрипела и спрятала лицо в ладонях. Вот теперь дома у нее точно нет. Можно даже не сомневаться.

Следующие несколько часов слились для нее в одно темное и пустое мгновение. Очнулась Наташа только на пороге своей квартиры. Светка стояла рядом и теребила ее:

– Мне остаться?

– Нет. Спасибо. Иди пока домой. Завтра, – Наташа еле выдавливала из себя слова. Ей было безумно страшно шагнуть за порог и увидеть мать. Хотелось заорать Светке: «Не уходи!». Но она прекрасно знала, как Люба относится к Свете. Лучше будет ее сейчас не расстраивать еще больше. Наташа обняла подругу и шагнула в квартиру. Дверь была открыта, по коридору ходили какие-то люди. Наташа, ни на кого не обращая внимания, прошла по коридору. Она точно знала, где сейчас мама. Дверь детской была плотно закрыта. Наташа рванула на себя ручку. Люба сидела на полу у стены, напротив фотографии с девочками. Она уже не плакала, просто молча смотрела на снимок и чуть покачивалась из стороны в сторону.

– А, это ты… – она коротко глянула на Наташу и снова повернула голову. Ее взгляд был таким пустым, что Наташа испугалась.

– Мам?

– Иди поешь чего-нибудь. Ты же голодная.

– Не голодная.

– Хорошо.

Наташа тихо опустилась рядом с матерью.

– Тогда посиди со мной. Ты уже знаешь? Папы больше нет.

– Знаю.

– Как странно все. И как глупо, да? Была жизнь и нет. Все растеряла…

Наташа не знала, что сказать. Она молча сидела рядом с матерью, боясь прикоснуться к ней, боясь сделать еще больнее. Они молча сидели рядом до самого вечера. Никто не решился зайти в комнату, потревожить их.

– Иди спать, Наташа… – Люба даже не глянула в сторону дочери, не сводя взгляд со снимка.

Наталья молча встала и вышла из комнаты. Ее шатало. Дойдя до своей спальни, она села на кровать и закрыла глаза. Весь этот страшный день крутился перед глазами, в голове гудело, и она решила, что приляжет. Всего на минутку.

Очнулась Наташа спустя четыре дня. Она открыла глаза и удивилась. Потолок был чужой. Их квартира была в старинном особняке и на потолках сохранилась лепнина. Наташа знала на своем потолке каждый цветочек и лепесточек. Тот потолок, который она увидела сейчас, был совершенно гладким и очень белым. Наташа полежала минутку, пытаясь понять, что происходит, а потом шевельнула ногами. На месте. А руки? Одна болела. Наташа скосила глаза и увидела тонкую трубочку, которая тянулась куда-то наверх. Капельница… Странно. Зачем? Вторая рука не шевелилась. Наташа повернула голову и увидела, что Люба спит, положив голову на край кровати. Именно она держала руку, сжимая ее так крепко, что Наташа не могла ею даже пошевелить.

– Мама… – голос не слушался. Наташа приподняла голову и позвала снова. – Мама!

Люба открыла глаза, еще не понимая, что происходит. Она охнула. Затекшая шея отозвалась болью. Потирая свободной рукой затылок, она подняла голову и поймала взгляд Наташи.

– Доченька… – голос изменил ей. Некоторое время она молча смотрела на Наташу, а потом поднесла ее руку к губам. Она поцеловала пальцы Наты и улыбнулась сквозь слезы. – Как же ты меня напугала!

– Прости…

– Все хорошо! Ты очнулась, а это главное!

– А что было? – в горле першило, но попросить воды Наташа не решалась.

– Тебе стало плохо. Ты потеряла сознание, а нашли мы тебя не сразу. Думали, что спишь. Прости меня, девочка моя! Это я виновата…

– Не надо. Не извиняйся. И я не твоя девочка. Мам… Люба. Я много думала. Я хочу, чтобы ты меня вернула.

– Куда?

– В детский дом. Или в интернат. Как там правильно?

– Ты знаешь? – Люба выпрямилась.

– Да. Нашла документы, когда убирала.

– Давно?

– Нет. Перед лагерем…

– Наташа… – Люба опустила голову и замолчала. Наташа попыталась освободить пальцы, но Люба только крепче сжала ее руку, подняла глаза и заговорила. – Послушай меня. Я прошу у тебя прощения!

– За что?

– За всё. За все эти годы. За то, что я тебя не любила. Точнее не так. За то, что я тебе не давала ничего, что могла бы. Наташа, девочка моя, я была такой глупой. Я ничего не понимала. Не хотела понимать.

– Зачем вы меня взяли?

– Понимаешь… после того, как мы потеряли девочек… Я жила в каком-то аду. Все было и ничего не было. Не было мира вокруг, понимаешь? И твой папа решил, что раз мы не можем больше иметь своих детей, может быть мы сможем дать дом чужому? Такому же как мы? Обездоленному, у которого никого нет в этом мире…

– Вы хотели заменить мной девочек?

– Да… Наверное, да…

– Не получилось.

– Нет. Не получилось. Ты совсем другая.

– Я знаю.

Они замолчали. За окном начинался новый день, свет в палате помутнел, смешиваясь с дневным. Наташа молча плакала, глядя на ветки дерева, которое росло под окном ее палаты.

– Ната…

– Не надо. Не извиняйся больше. Вы дали мне очень много. Ты и папа. Вы растили меня. Я же видела, как живут другие дети. Вадик… А ты занималась мной сама. Водила меня везде, делала со мной уроки… Ругала, если я что-то делала не так. Ругала, как родного ребенка. Спасибо за это…

– Наташа!

– Мне трудно говорить, не перебивай меня. Невозможно заставить себя любить кого-то. Можно привыкнуть. Можно сломать себя и заставить заботиться, но полюбить силком – нельзя. Ты сделала все, что могла. Сделала то, что планировала. Дала мне дом. А это много. Но я понимаю, как тебе тяжело было жить со мной в одном доме. Теперь понимаю. И поэтому больше не хочу делать тебе больно. Я хочу уйти. Так будет лучше.

– Нет. Не будет, – Люба снова прижала пальцы Наташи к губам. – Сколько лет я цеплялась за то, чего уже нет, а то, что было рядом – не видела, не хотела замечать. И только когда поняла, что могу потерять и тебя, я узнала, что такое любить. Любить своего ребенка. Пусть ты родная мне не по крови, но ты стала моей за все эти годы. Родной моей девочкой… Я никому тебя не отдам, слышишь? И пусть не могу тебе пообещать, что мы ни разу больше не поссоримся или не будем выяснять отношения, я хочу, чтобы ты понимала. Что бы ни происходило между нами – ты моя дочь! И может быть сейчас тебе будет даже сложнее, чем раньше.

– Потому что раньше ты делала все как для чужой?

– Да. Я не буду тебя обманывать. Да… Как для приемной, которая вырастет и уйдет.

– А сейчас?

– А сейчас буду делать как для своей. Так что – держись! – Люба вытерла глаза и улыбнулась сквозь слезы. – Наташка, не бросай меня, а…

Наташа легонько пошевелила рукой, и на этот раз Люба отпустила ее пальцы. Ната осторожно провела по щеке Любы кончиками пальцев, смахивая слезы.

– Не брошу… А ты меня…

– Никогда…

Они помолчали. Что-то изменилось в палате. И это было вовсе не солнце, которое как раз в этот момент решило, что пора заглянуть и проверить, а все ли здесь в порядке. И не гомон воробьиной стаи, усевшейся на ветке напротив окна, который вдруг ворвался в открытую форточку. Наташе вдруг показалось, что у окна стоит отец. Он кивнул, улыбнулся и, прежде чем она успела что-то сказать, – исчез.

– Мам…

– Что, родная?

– Пить хочу.

– Сейчас принесу. Ой, я совсем забыла! Там Светка ждет со вчерашнего дня. Как тигрица билась с врачом, пока не пустил ее в коридор. Знаешь, а она хорошая… Зря я ее гоняла от тебя.

Наташа улыбнулась.

– А я тебе говорила.

– Плохо я тебя слушала. Теперь буду лучше. Ладно, сейчас позову ее и принесу тебе воды. Пока больше ничего нельзя. Чуть позже врач придет и тогда мы спросим, что можно. Мороженого хочешь?

– Очень!

– Пойду поищу врача.

Люба вышла из палаты, в дверь заглянула Светка, и Наташа вдруг подумала, что больше не видит вокруг черноты, которая стала привычной для нее последнее время. Той самой, что тонкой вуалью затягивала все вокруг, не давая рассмотреть мир и скрывая краски. Все было таким четким, ясным, что Ната удивилась.

– Ну что, подруга, жить будешь? – Светка вцепилась в спинку кровати, и Наташа увидела, как побелели ее пальцы. Переживала. Ната улыбнулась и подмигнула.

– Буду! С чувством! С толком! С расстановкой! Как ты учила.

– Моя девочка! – Светка плюхнулась на стул у кровати и выудила из кармана шоколадку. – Ешь!

– Так может мне нельзя?

– А ты как лекарство!

Они жевали шоколад, и Наташа все время поглядывала на дверь.

– Помирились?

– Так мы и не ругались.

– Ты поняла.

– Ага. Свет, она моя мама…

– Точно?

– Ага.

– Так бывает. Не у всех материнский инстинкт просыпается сразу. А у кого-то и вовсе никогда не заработает. Радуйся! Повезло тебе!

– Свет…

– Аюшки!

– Как думаешь, стоит ей верить?

– Стоит попробовать, Наталка. Хуже уже точно не будет.

– Да, хуже не будет…

– А лучше – очень даже может быть! Хватит кукситься, подруга! Говорят, что шоколад способствует положительным эмоциям… Вот и не позорь людей, сделавших такое великое открытие!

Наташа откусила еще кусочек и улыбнулась.

– Так-то лучше! – Светка фыркнула и протянула подруге оставшийся квадратик шоколадки. – Тебе нужнее!

Спустя четырнадцать лет Люба возьмет на руки свою первую внучку и удивленно ахнет. Ребенок будет так похож на ее девочек, что она не поверит своим глазам.

– Я тоже заметила, мам. Удивительно, правда?

– И странно…

– А, по-моему, ничего странного. Все закономерно.

В палату заглянет Светка и подмигнет Наталье:

– Пошли на обработку, мамаша! Пусть бабушка наслаждается.

– Ох, Света, как же хорошо, что ты в городе была! Я спокойна была, что Ната у тебя рожает!

– Зря вы меня гоняли, что ли? Теперь я понимаю ваш коварный замысел! Заставили учиться, чтобы было кому внуков принимать? – Светка рассмеялась и махнула рукой Наталье. – Пошли! А то у меня еще сегодня две плановых.

– Бегу! – Наташа с трудом переставляла ноги.

– Пока нет. Через недельку-другую будешь. Потому что надо меньше было жрать! Я говорила? Четыре триста! Куда это? Еле щеки пролезли!

– Не ругайся! Она все слышит! Прекрасные у моей дочки щеки! Самые лучшие щеки на свете!

– Да кто бы спорил! – Светка взяла Наталью под локоток. – Не скучайте девочки – мы скоро!

Люба улыбнулась и прижала к себе внучку. Сколько всего было за эти годы… И хорошего, и плохого. Одно она знала точно. Они с Наташей всегда будут рядом, всегда вместе. И не потому, что так надо. А потому, что детей не выбирают. Они приходят сами и их просто нужно любить.

– Мне бы раньше это понять, мое солнышко! – Люба поправила пеленку. – И маме твоей было бы легче, и мне. Ничего! Главное, что теперь мы все вместе…

– Без обид? Оль, ну скажи, что ты на меня не обижаешься! Нам же было хорошо вместе?

Оля шмыгнула носом, посмотрела на Сергея и кивнула.

– Было…

– Ну и прекрасно! Но разве нам с тобой обязательно ругаться напоследок? Мы же можем остаться друзьями!

Сергей протянул было руку, но Оля шагнула в сторону, спрятала ладошки за спину и помотала головой.

– Нет!

– Надо же. Я думал, что ты умнее! Ладно. Бывай!

Сергей зашагал в сторону выхода из парка, а Оля плюхнулась на мокрую скамейку, усыпанную листьями, и заревела.

Занятию этому она отдалась со всей страстностью. Даже зонт забыла открыть, хотя дождь припустил с удвоенной силой, решив, наверное, что если Оленька плачет, то и ему не грех.

Пореветь от души ей хотелось уже давно, но все как-то причин не было. Точнее, они были, но серьезными, чтобы вот так – до соплей и слез, их назвать как-то язык не поворачивался.

Подумаешь, Сергей забыл о том, что они договаривались встретиться, и умотал с друзьями в баню! Просто забыл человек о своем обещании. Бывает…

Подумаешь, целовал в щечку всех девчонок в группе при встрече, для каждой находя комплимент и улыбку! Что такого? Он просто парень, который точно знает, чего хотят все девушки. Внимания… Такая мелочь, а как приятно, когда тебя замечают…

Подумаешь, три года отношений, знакомство с родителями, планы на будущее и все это ушло в никуда, как только стало известно, что ее, Олю, в аспирантуру берут, а Сергея – нет… И оказалось, что она далеко не самая прекрасная девушка на свете. Есть и получше… Лера, например. Длинноногая, загадочная, словно сфинкс, и настолько безразличная ко всем окружающим, что Сергей решил, что он не он будет, если не расшевелит эту снежную королеву.

У него получилось…

И сегодня Оля узнала, что быть милой – это, оказывается, недостаток, любить – надо уметь, а Сергей принял серьезное решение и женится через месяц. И вовсе не на Оле…

Поводов для того, чтобы пореветь, теперь было более чем достаточно, и Оля решила, что хуже от этого точно не будет. Тем более, что стесняться в это время в парке было некого.

Почти…

Кот, который взялся непонятно откуда, так важно промаршировал по мокрой дорожке мимо скамейки, на которой мерзла и тихо подвывала от жалости к себе Оля, словно дождя не было и в помине. Его облезлый хвост прошелся по Олиным кроссовкам, и девушка брезгливо поджала под себя ноги. Хвостатых и усатых она не очень любила с тех самых пор, как бабушкина кошка оцарапала ей нос в далеком детстве. Оля лезла к ней целоваться, но кошка порыва не оценила и дала Оленьке по носу, чем раз и навсегда убедила девочку в том, что от семейства кошачьих лучше держаться подальше.

Олин жест не остался незамеченным. Кот остановился, пару раз дернул нервно хвостом и запрыгнул на скамейку.

– Нет! Уходи! – запротестовала было Оля, но осипший от долгих слез и холода голос не слушался ее.

Кот потоптался по мокрым листьям и уселся рядом с Олей, вопросительно глянув на зонтик, который она держала в руках.

– Еще чего! – фыркнула девушка, правильно расценив кошачий взгляд. – Я тут страдаю! А ты мне мешаешь! Брысь!

Кот даже ухом не повел. Вздохнул только. Совсем по-человечьи. И Оле будто послышалось:

– Что ж ты так орешь, девица?! Я тебе ничего плохого пока не сделал. Поддержать решил вот. А ты кричишь. Нехорошо! Сидишь тут, мерзнешь… Мокрая, вон, вся… Того и гляди – разболеешься! Странные вы все-таки, люди! У вас есть теплый дом и еда, а вы себе придумываете какие-то проблемы и думаете, что так и надо…

Оля услышала этот монолог так ясно, что даже потрясла головой, думая, а не сон ли это?

Но мокро было по-прежнему, кот никуда не делся, а руки у нее замерзли настолько, что с первого раза зонт открыть не получилось. Она все еще возилась с кнопкой, сердито шмыгая носом, когда кот вдруг подобрался, выгнул спину и зашипел.

– Эй, ты чего? – Оля оставила в покое зонт и невольно потянулась к коту, чтобы успокоить.

Но не тут-то было.

Кот взмыл над скамейкой, уворачиваясь от здоровенной овчарки, которая появилась, будто чертик из табакерки, из-за скамейки, и почему-то решил, что прятаться лучше всего на руках у Оли. Острые когти вцепились в ее куртку, девушка ахнула, вскакивая на ноги, и кот решил за благо забраться повыше.

Хозяин овчарки, решивший, что в это время в парке людей быть не должно, и отпустивший свою любимицу с поводка, застал лишь развязку этой трагикомедии.

Его собака стояла возле скамейки, на спинке которой балансировала, вытянувшись в струнку, девушка. А на голове у девушки, вцепившись когтями в ее шапку, сидел мокрый, воющий на всю округу кот.

На морде овчарки, украшенной сделанным на заказ намордником, было написано такое изумление, что ее хозяин не выдержал и рассмеялся:

– Грета, ко мне!

Команда была выполнена тут же, а парень поспешил к скамейке:

– Девушка, милая, слезайте! Давайте, я вам помогу! Не бойтесь! Вы не заметили? Она же в наморднике! Вам нечего бояться!

Олю аргументы хозяина Греты может быть и убедили бы, а вот кота – нет. Он продолжал самозабвенно выть даже тогда, когда Ольга с помощью незнакомца спрыгнула на землю и попыталась отодрать хвостатого от своей шапки.

Хозяин овчарки, видя тщетность Олиных попыток, все-таки вмешался.

– Дайте-ка, я вам помогу! – он ухватил кота за шкирку, и тот вдруг успокоился и повис тряпочкой, чем немало удивил исцарапанную Ольгу.

– Как вы это сделали?!

– А как мамка его в детстве! У меня всю жизнь кошки были. Вот и насмотрелся! – хозяин Греты вручил Ольге хвостатого возмутителя спокойствия. – Держите! Да, вот так, за шкирку! А еще лучше засуньте его под куртку. Он согреется и успокоится.

– Да? – Ольга посмотрела на кота и ей вдруг стало его жаль.

Разве не сидела она только что, такая же мокрая и обиженная жизнью, пытаясь собрать остатки самоуважения в кучку? Так чем отличается она от этого хвостатого, который был единственным, кто оказался рядом в этот момент? И если уж кот ее не бросил, то как она может теперь бросить кота?

Нет! Так не годится!

Ольга расстегнула куртку, затолкала кота за пазуху и кивнула незнакомцу:

– Спасибо!

– Не за что! А почему вы плакали?

Ольга удивленно обернулась:

– Это просто дождь!

– Ага! А я папа римский! Девушка, а давайте я вас провожу? Темнеет уже, а вы с котом. Вдруг кто-то решит покуситься на вашу честь?

Ольга усмехнулась.

– Пусть попробует! Вы шапку мою видели? Как думаете, что останется от того, кто на это решится, если я выпущу своего боевого кота?

– А он уже ваш?

Ольга задумалась на минутку.

– Знаете, есть такой закон – если где-то убыло, то должно где-то прибыть.

– У вас убыло или прибыло?

– Да вот не разобрала пока, – задумчиво протянула Ольга. – Думаю, что скорее все-таки второе.

– Вот и замечательно! Значит, кот, говорите? И как же вы его назовете?

– А надо?

– Думаю, да.

Кот получил все, чего искал в тот холодный промозглый день в осеннем парке. Имя, дом, хозяйку и… хозяина. Да еще и большую теплую подругу в придачу.

И пусть с Гретой кот поначалу не особо ладил, со временем им пришлось найти общий язык. Ведь шуметь в доме позволялось лишь одному созданию.

И хвоста у этого создания не было… Зато молоком от него пахло так нежно и сладко, что и кот, и собака, смирив свою гордыню и забыв о ссорах, тихонько устраивались поближе к колыбели, которую качала Ольга.

– Ох, Анютка! Ох, егоза! Туго тебе придется в жизни, если головушкой своей бедовой думать не научишься! – Полина Степановна мазала коленки внучки зеленкой.

– Почему?

– Надо так потому что! Умный человек за собой следит да размышляет, прежде чем начудить чего! – сердито ворчала Полина. – Зачем тебя понесло на ту черешню?! Сколько раз я тебе говорила, чтобы не лазила так высоко?!

– Бабуль, не ругайся! Наверху самые вкусные ягодки! Их же солнышко целует! Ты сама мне говорила! – Аня одергивала подол куцего сарафанчика, из которого почти выросла.

Сарафан был прошлогодний, а Анюта изрядно вытянулась с тех пор. Полина сделала себе зарубку на память – сшить внучке новый. Ситец есть, а шитья на такую пигалицу – полчаса делов!

– Язык мой – враг мой! Иди уже!

Полина Степановна ласково хлопнула внучку по мягкому месту и отправила в курятник. За свежими яйцами к завтраку. Не мала уж. Пора бы и помогать!

Внучку Полина забрала к себе зимой. Сразу после того, как вернувшийся из города сосед – Василий, пришел к ней, долго топтался на пороге, а потом выдал:

– Совсем твой сын с катушек слетел, Степановна! Дитя своего собрался в детский дом отдавать!

– Это как же? – ахнула Полина, выронив из рук спицы.

Кофточку внучке вязала. Красивую…

– А вот так! Видал его нынче в городе. Сказал, жена совсем плоха и с ребенком возиться некому. Одна докука, мол! Вот и придумал он дитя отдать государству. Ты как хочешь, Степановна! Можешь обижаться на меня, если душа твоя пожелает. А руки я твоему Петру больше не подам! Так и знай!

– Прости, Вася… Стыд-то какой… – Полина засуетилась, пряча глаза. – Автобус уж, чай, ушел?

– Да. Сегодня уже опоздала ты. Да не волнуйся так! Вечор уж! Сегодня ничего не сделает. А хочешь, я тебя завтра сам свезу? У меня еще дела в городе есть. Да и тебе пособлю. Внучку-то забирать будешь аль нет?

– Зачем спрашиваешь?

– А и то верно! Незачем глупые вопросы задавать. Спокойной ночи!

– И тебе, Васенька… – пожелала машинально Полина, утирая слезы.

А сама подумала – какой уж тут покой, когда такие дела творятся?!

Сына своего, Петра, Полина не растила. Так получилось. Отец мальчика, уходя из семьи к любовнице, отобрал ребенка у Поли.

– Куда тебе с дитем? Свою жизнь устраивай!

– Ты мою жизнь загубил, Егор! А теперь и сына отнять хочешь?! Совесть-то есть у тебя? – обнимала сынишку Полина.

– Этого добра у меня навалом! А ты меня не совести! Сердцу не прикажешь! Собирай мальца! Не будешь спорить – позволю видеться вам.

– Я?! Я у тебя разрешения должна спрашивать на то, чтобы сына своего увидеть?! – Полина чувствовала, как уходит опора из-под ног.

Теплые, нагретые солнцем доски пола, которые она еще утром старательно отскоблила дочиста, пока спал Петя, словно подались под ее ногами, в глазах потемнело, и будто издалека донесся голос мужа:

– В себя придешь – тогда поговорим!

Очнулась Полина от того, что кот цапнул ее лапой за щеку. В доме пахло гарью, а входная дверь была распахнута настежь. Ни мужа, ни сына Полина, как ни искала – не нашла…

Замуж Полина вышла совсем молоденькой. Только-только восемнадцать исполнилось. Отец, который давно уже привел в дом молодую жену на смену ушедшей слишком рано Полининой матери, только обрадовался, когда в дом к нему пришел Егор.

– Отдай за меня дочь! Холить и лелеять буду!

– Она же еще школу не окончила!

– Подожду. Но как выпустится – сразу под венец! Мне чистая нужна.

– Обидеть хочешь?

– И в мыслях не было! Люблю я ее!

Уже потом, став старше, Поля думала: откуда там было любви-то взяться?! Они и незнакомы почти были. Так, пару раз видела, как Егор ее у школы караулил. Курил в кулак и наблюдал издалека, как идет она в сторону своего дома с подружками. Ни разу не подошел, не заговорил с нею. Просто смотрел.

Это уже после замужества она узнала, что Егор навел справки о ней и ее семье везде, где только мог. И по соседям прошелся, и с завучем школы, которая приходилась ему теткой, переговорил. Думал…

Замуж сразу после школы Поля не собиралась. Учиться хотела. Мечтала в город уехать, заручившись поддержкой мачехи. Та обещала уговорить отца отпустить Полину.

С мачехой у Поли отношения были прохладными, но не совсем плохими. Сказывалось то, что Полина помогала с младшими. Брат и сестра любили ее, и мачеха молчала, а порой и заступалась за подчерицу перед отцом, который иногда любил пропустить стаканчик-другой с друзьями, а потом заняться «воспитанием» своих чад. Малышей он почти не трогал, а вот Полине доставалось за троих.

– Ты, Полинка, смотри мне! Коли опозоришь фамилию, я не посмотрю на то, что ты моя дочь! Вышвырну из дома, как шелудивого котенка! Поняла?!

– Да, папа…

– Подакай мне еще! Ишь, согласна она со всем и сразу! Натворила уже чего?! Отвечай!

– Нет, папа!

– Полина, иди помоги мне! – нарочно подпускала в голос строгости и нерва мачеха. – Почему это я должна все сама делать по дому?! Марш картошку чистить! А то отец с работы пришел, а у меня ничего не готово! Весь день кручусь, как белка в колесе, а помочь некому!

Поля, радуясь тому, что разговор с отцом прервали, летела на кухню, слыша за спиной:

– Вырастил на свою голову! Куда девать теперь?!

С мечтами об учебе пришлось распрощаться сразу, как только в доме отца появился Егор.

– Замуж пойдешь! – сказал Полине отец, как отрезал. – И без разговоров! Мне лишний рот ни к чему!

– Папа, я же хотела в город… Учиться…

– Хотела?! Так перехочешь! Бабье дело – мужа ублажать да детей рожать! Какая тебе учеба еще нужна?! Тому, чему надо, тебя там не научат! А вот испортить могут! Нечего тебе в городе делать, я сказал! Решено все! Спорить будешь?!

Полина, видя, что отец под хмельком, перечить не стала. Себе дороже! Решила поговорить с ним позже, когда протрезвеет.

Да только и это ничего не дало. Слушать ее отец не стал.

– Я все тебе сказал! Повторить надо?!

Полина попыталась было обратиться за помощью к мачехе, но та только головой покачала в ответ:

– Чем мне тебе помочь, Поля? Ты же знаешь, у меня даже копейки нет, чтобы помочь тебе хотя бы на первых порах, пока в городе устроишься. Ну, сбежишь ты, а дальше что? Представляешь, что с тобой отец сделает, если найдет потом?! Надо оно тебе? Покорись воле отцовской. Не самая плохая доля – замуж выйти. А Егор этот… Он, конечно, старше тебя, но, может, оно и к лучшему? У него дом свой, хозяйство. Со свекровью жить не придется. Я слыхала, что мать он где-то с год назад потерял. Будешь сама себе хозяйка! Да и красивый он. Видала, небось, его-то?

– Видала… – Полина чувствовала, как холодеют руки.

Никто ей не поможет. Никому до нее дела нет! Была бы мама жива, а так…

Не хватило у Полины характера. Не пошла она против отца. Согласилась замуж за Егора выйти.

А тот и рад стараться! Свадьбу организовал так скоро, что Поля опомниться не успела, как прошло положенное время и она уже стояла в ЗАГСе в белой фате и свадебном платье мачехи. Тратиться на новое отец не пожелал.

Первое время жили хорошо. Егор был работящим, с хозяйством управлялся споро, не позволяя молодой жене прикладывать руки там, где требовалась грубая сила. Жалел или берег до поры до времени, Поле сказать потом было сложно. Она перебирала свою жизнь по капельке и понять не могла, где и когда случилось страшное. Она только-только начала думать, что мужа все-таки любит и судьбе благодарна за то, что она свела ее с Егором, как в одночасье лишилась всего – и мужа, и сына.

О том, что у Егора есть вторая семья, Полина, конечно, не знала. Откуда?! Никакого повода думать об этом муж Поле не давал. Исчезал, правда, из дома бывало на пару дней, объясняя это тем, что у него дела в городе или рыбалка с друзьями, но Поле даже в голову прийти не могло, муж ей изменяет. Хотя, как потом выяснилось, не очень-то и понятно было, кому именно он изменял. Ведь Нина, любовница Егора, появилась в его жизни гораздо раньше Полины.

О подробностях их отношений Поля узнала от самой Нины. Та приехала как-то в поселок, прошла по улицам, гордо неся свою красивую голову с уложенной в городской парикмахерской модной прической, и по-хозяйски вошла в дом Поли.

– Ну, здравствуй, соперница моя! Как мужа нашего делить будем?

Полина, сонная оттого, что ночь прошла под плач сынишки, у которого резались зубки, не сразу поняла, кто эта женщина и чего от нее хочет.

– Здравствуйте…

– И тебе не хворать! – усмехнулась Нина. – Сама отступишься? Или воевать будем?

Как Полина не вцепилась сразу ей в волосы? Как не устроила скандал?! Она и сама понять не могла. Хныкнул в спальне Петя, пропустило удар сердце, и Полина кивнула на табурет незваной гостье:

– Садитесь. Я сейчас.

Егора дома не было. Он еще с вечера уехал на рыбалку с другом и планировал вернуться не раньше полудня. Качая малыша, Поля думала о том, как построить разговор с незнакомкой.

Ругаться? Не узнаешь ничего. Оставалось одно – беседовать, даже если душа воет так, что и волкам бы ее жалко стало.

– Ты вот что, Полина… – не дожидаясь расспросов, сама начала Нина, когда Поля прикрыла дверь в спальню, прислушиваясь к дыханию уснувшего сынишки. – Зла на меня не держи. Мы с Егором познакомились еще тогда, когда ты с портфеликом в школу бегала и знать его не знала. Отношения у нас сложные. Тебе не понять. Но я люблю его. А он так ко мне присох, что уже и не оторвать. Ругаемся мы, миримся, и снова вместе. А ты… Ты была его местью мне. Мы с Егором тогда здорово повздорили, и я взяла, да и выскочила замуж за своего бывшего одноклассника. Он давно за мной бегал и счастлив был меня женой назвать. Егор-то с женитьбой все тянул, а мне замуж хотелось. Из-за того и поссорились. Он тогда на свадьбу ко мне приехал. Подкараулил меня у ресторана, где мы гуляли, и сказал, что тоже женится. Что найдет себе самую лучшую. Не мне чета! Нашел… Да только уже через месяц после вашей свадьбы снова ко мне вернулся. Уговорил от мужа уйти. Обещал жениться. Теперь уже твердо.

– И вы согласились?

– А что ты мне выкаешь? Чай, не чужие! – горько усмехнулась Нина. – Ты, Полина, не серчай. Не хотела я тебе дорогу переходить. Да и нет ее у тебя. Есть только наша с Егором. Никуда он от меня не денется. А я от него. Любовь это… Единственное, о чем прошу – сына ему отдай. У меня детей, скорее всего, не будет. Потеряла я ребенка нашего… А теперь врачи говорят, что пустая… Я Петю твоего как сына воспитаю. Обещаю тебе!

Вот тут-то Полина и очнулась.

– Сына? Тебе?!

А дальше она почти ничего и не помнила. Очнулась на руках у соседок, которые держали ее, растрепанную и страшную в гневе.

– Полинка, да ты ураган просто! Правильно говорят, что в тихом омуте черти хороводы водят! Ишь, как разлучницу отметелила! Только пятки сверкали!

– Где она? – прохрипела Поля, брезгливо стряхивая с пальцев светлые волоски.

– В город умелась! Еле отбили ее от тебя! Ты, Полина, последи за собой. Не ровен час, оставишь сына сиротой при живой матери! Нельзя такую волю себе давать!

Егору о случившемся Поля рассказать даже не успела. Как и ответа потребовать. Он вернулся домой только ближе к вечеру. Злой, как сто чертей, прошел, не разуваясь по чистым половицам, и с размаху приложил Полю о косяк двери.

– Ты! Как посмела?! Тебя не спросили, как нам жить! Ребенок где?

Полина метнулась в спальню и, выхватив из колыбели сына, прижала к себе:

– Не отдам!

– Да кто тебя спрашивать будет?!

Петю своего Поля искала долгих семнадцать лет…

Егор с Ниной сразу после того, как забрали ребенка, скрылись в неизвестном направлении. И как ни билась Полина, валяясь в ногах у участкового и его коллег в городе, ничего поделать не смогла. В розыск Петю и Егора объявлять не стали.

– Отец же забрал. Чего вы хотите от нас? – отвечали Полине на ее стон материнский и слезы. – Договаривайтесь между собой. Это дела семейные!

А с кем ей было договариваться? Ни адреса, ни весточки за долгие годы… Поля разыскала всех соседок и подруг Нины, обошла родственников, но никто не знал, куда та уехала.

И когда Полина совсем уже отчаялась найти сына, ей вдруг пришло письмо. Не от Егора. Его к тому времени уже в живых не было. А от Нины.

«Прощения у тебя просить не стану. Не прощают такое. Одно скажу – Петю я любила. И воспитывала его так, как если бы он был моим сыном. О наказании за мои грехи не волнуйся. Бог меня так наказал, что даже в самом страшном сне не могла бы я представить такой боли, какую терплю сейчас. Врачи обещали мне пару месяцев, а живу я с этой болью уже больше года. Силы мои на исходе, и вряд ли мы с тобой встретимся. Приезжай! Забери сына. Не хочу, чтобы он один остался!».

Уже через час после того, как в руки ее попало это письмо, Полина тряслась в стареньком автобусе, спеша в город.

Дорога ей предстояла долгая. Обосновались Егор и Нина, как выяснилось, далеко. Аж на Дальнем Востоке.

Как добиралась до места, Полина потом вспомнить не могла. Летела, словно на крыльях. Сын ведь ждет!

Да только не ждал ее никто. На пороге дома, в котором зеркала были затянуты черным, ее встретил совершенно чужой человек.

– Зачем вы здесь?

– Петя, сыночек, я мама твоя…

– Нет! Матерью мне была она! – Петр ткнул пальцем в большой портрет, висевший на стене. Нина на нем была еще молодой и красивой. – И другой мне не надо! Уходите!

– Не гони меня сразу! – взмолилась Полина. – Позволь помочь тебе!

– Обойдусь! Мне теперь никто не нужен! Я сам по себе!

Ни слезы Полины, ни ее мольба не смягчили сердце Петра.

И Поле пришлось смириться с желанием сына.

Дорога домой показалась ей бесконечной… А как иначе, если надежда не ведет?

Петр приехал к ней после армии. По-хозяйски, вразвалочку, совсем как Нина когда-то, вошел в дом, оглядел придирчиво родные когда-то стены и хмыкнул:

– Тут ловить нечего. В городе обоснуюсь.

Полина, не зная как и справиться с такой радостью, кинулась было обнять сына, но тот отстранил ее:

– Не надо! Лишнее это.

Отношения между ними установились странные. Если нужна была какая-то помощь – Петр тут же извещал мать, и Полина неслась на всех парусах в город, оттягивая руки битком набитыми сумками.

Свое же все… Домашнее… Сына побаловать…

Но ни благодарности, ни простого человеческого «спасибо» ни разу от сына не дождалась.

Год спустя после переезда Петр женился.

Полину на свадьбу он не позвал. Но с женой своей – молоденькой и такой же тихой девушкой, какой была когда-то Поля, мать познакомил. Катя свекровь почему-то побаивалась, а потому старалась держаться на расстоянии. Петр в это не вмешивался. Он принимал помощь от матери, изредка удостаивая ее беседой, и позволил приезжать Полине к внучке, которая вскоре появилась на свет. У Кати родни не было и помочь с ребенком на первых порах ей было попросту некому. Полина же на эту роль вполне годилась.

Впервые взяв на руки внучку, Поля аж зашлась.

– Радость ты моя… Долгожданная…

Крошечная Анюта, появившаяся на свет чуть раньше срока, голосила день и ночь и успокаивалась почему-то только в Полининых руках. Измотанная тяжелыми родами Катя с радостью приняла помощь свекрови.

– Спасибо…

Полина, разобрав, наконец, что невестка не без причины дичится ее, а попросту боится, взялась за обеих.

– Ешь дюжей! – потчевала она Катю привезенным из дома свежим творогом и молоком. – Худенькая такая… Куда это годится?!

Отношения между ними постепенно наладились. Теперь они были заодно. Между ними была Анютка, и этого хватило для того, чтобы Полина с Катей нашли, наконец, общий язык.

Как-то раз, приехав проведать внучку, Полина стала свидетелем страшного.

Разгрузив привезенные сумки, она забрала малышку и ушла с нею гулять по просьбе невестки.

Анютка капризничала. Спать в коляске отказалась. И Полина, покружив с нею по скверу, решила вернуться и уложить ребенка не на шумной улице, а дома.

Ключи ей перед уходом выдала Катя.

– Я голову собиралась мыть. Если что – откроете дверь сами, хорошо?

– Как скажешь.

Анюта притихла, пока Полина поднималась в квартиру, и заголосила только тогда, когда услышала раздраженный голос отца:

– Я кому сказал! Ты еще спорить со мной будешь?!

Звук пощечины Полина не перепутала бы ни с чем!

Она кинулась на помощь невестке:

– Петя! Сынок! Что же ты творишь?!

И тут же осеклась.

Перед ней стоял не Петр, а Егор! Тот же взгляд – тяжелый, исподлобья, те же сжатые до побелевших костяшек пальцев кулаки… И то же холодное:

– Не лезь! Тебя не спрашивали!

Мать Петр выставил из своего дома тут же. Не дал даже с внучкой попрощаться.

– Не твоего это ума дело, поняла? Это моя семья! А ты тут никто и звать тебя никак! Катись и не вздумай возвращаться!

Полине показалось, что мир ее рухнул снова.

Она растерялась. Как же так?! Ведь думала, что все наладилось… Что сын ее принял. Что есть теперь у нее Анечка… Что Катя ей стала дочерью, о которой Полина всегда мечтала…

Но оказалось, что это лишь иллюзия! Мечта, которая так и не стала явью…

Сердце скакало в груди бешеным зайцем, в глазах темнело, но слезы не шли. Полина добралась до автовокзала, присела на лавочку в ожидании автобуса и потеряла сознание. Люди вокруг заметили это не сразу. И когда скорая, наконец, забрала Полину, время было упущено.

В больнице ей пришлось провести довольно долгое время. Забирали ее Василий с женой. Полина их об этом не просила, но они приехали и отвезли ее домой. А потом взялись выхаживать.

– Давай, Полюшка! – высыпала на стол перед Полиной целую миску гречки жена Василия, Светлана. – Вперед! Переберешь это – я еще принесу!

– Зачем? – Полина смотрела в окно, за которым набирал обороты ливень.

Весна, лениво примеряющая наряды почти два месяца и заигрывающая с никак не хотевшей покидать край зимушкой, вдруг опомнилась и запела дождями, забубнила сердито грозами, спеша наверстать упущенное. Полина смотрела на бьющие по стеклам капли и думала о том, что и жизнь ее вот так же по капельке уходит из нее, оставляя за собой только горечь да страхи.

– Ты, Полинка, не ленись! Все поправить можно. Только постараться для этого придется. Маму мою так на ноги подняли после инсульта. И тебя поставим! Как ты собралась Анютку к себе на лето брать, если ноги не слушаются? Нет, милая моя! Надо жить!

– Кто мне ее даст-то? Анютку? – плакала Полина. – Не увижу я больше свою девочку…

– А это бабушка на двое сказала! – решительно подвигала поближе к Полининым рукам горку гречки Светлана. – Делай-ка, что велено! А там видно будет!

Она не хотела до поры до времени говорить Полине о том, что Василий ездил в город и договорился с Петром о том, что с внучкой бабушке видеться позволят. Это стоило Василию двух поросят и десятка кур, но Петр согласился. А это было главное.

Полина не хотела обижать Светлану, а потому принималась перебирать гречку.

– Умница! – Света ставила тесто на пирожки и причитала. – Господи, да когда же уже дожди закончатся?! На солнышко бы, да, Поля?

– Мне уже все равно…

Но настойчивость Светланы сделала свое дело. И уже к лету Полина сама потихоньку начала выходить на крыльцо, приволакивая ногу, а Василий все-таки рассказал ей о разговоре с Петром, утаив только одно – чего ему стоило согласие на свидания соседки с внучкой.

– Выправишься немного, и я тебя сам в город свезу, чтобы ты Анютку повидала.

– Спасибо тебе, Вася! И Свете твоей без меры моя благодарность! Если бы не вы…

– Пустое, Полина! Разве мы чужие? Столько лет бок о бок живем! Все сладится! Дай только срок.

Знал бы Василий, как судьба будущее Полины править надумает…

Той вьюжной, холодной зимой, когда он принес Полине вести про внучку, Василий взял на себя почти все. Возил Полю в город, договаривался с врачами, которые с большим опасением отнеслись к тому, что свекровь хочет забрать к себе больную невестку.

– Ей два понедельника осталось… – качал головой лечащий врач Катерины. – Я вам сейчас все как есть говорю. Ничего не скрываю. Тяжелая она очень… И сделать мы уже ничего не можем. Время упущено… Жаль! Молодая совсем женщина! Жить да жить еще!

– Позвольте Полине Степановне о ней позаботиться. Да и мы поможем, ежели что. Дома-то всяко лучше? И ребенок рядом будет. Как матери без дитя?

– Ну, не знаю… Все-таки свекровь и невестка…

– Глупости все это! Не такие там отношения, чтобы о том думать. Полина к Катерине как к дочери относится. Я-то знаю. Вы не думайте, доктор! У нас все на глазах. Не потаишься особо. Не в городе живем. И боль, и радость, все поровну делим.

– Ладно… Я рекомендации вам распишу, а вы держите меня в курсе и звоните, если что понадобится.

– Заметано! – Василий пожал руку врачу и вздохнул. – Как же так получается, доктор, жизнь устроена, что плохие люди живут и здравствуют, а хорошим времени меньше достается?

– Может, для того и дается это время, чтобы человек о себе подумал? Плохому-то это нужнее, чем хорошему? – пожал плечами врач в ответ.

На том и разошлись.

А через полгода Полина сполоснет ягоды, собранные внучкой, и поставит тарелку на тумбочку у кровати Катерины.

– Ешь, Катюшка! Егоза твоя расстаралась! На самый верх лазила. Хоть я ей это и запретила делать.

– Не ушиблась?! – Катя приподнимется на подушке, тревожно прислушиваясь к тому, как хохочет во дворе дочь, гоняя котов.

– Нет! – улыбнется Полина. – Ловкая растет и смелая. А еще – добрая очень… А таких так просто не возьмешь, да, Катюшка? Ты у меня такая же! Ешь, доченька! А чуть попозже еще завтрак тебе принесу. И гулять пойдем. Сегодня погода хорошая! Солнышко ласковое и не жарко совсем.

Полина вслед за невесткой прислушается, охнет и заспешит во двор.

– Анютка-прибаутка! А ну, оставь котов в покое! Ты зачем их на дерево загнала?! Они потом мышей ловить не будут!

– Они, бабуленька, и так их не ловят! Лентяи! Воспитывать их некому было, да? Они тебе клубочки все-все размотали!

– Вот безобразники!

– Ты не волнуйся только! Я сейчас их с дерева поснимаю и все ниточки для тебя распутаю!

– Солнышко ты мое! – шепнет Полина, глядя, как карабкается внучка вслед за котами на черешню. – И за что мне счастье такое? Чем заслужила я его?

Анюта залезет на дерево, усядется на ветку рядом с котами и без страха глянет вниз:

– Бабуленька! Смотри, как я высоко!

– Птичка моя, слезай! Мама ждет! Завтракать пора!

– Сейчас! Только солнышко поцелую еще разок, ладно?!

– Ох, уж эти нежности! – усмехнется Полина. – Ладно! Целуйтесь уже! И марш за стол! Нам с тобой сегодня и компот варить, и огород полоть, и на речку еще успеть надо. Пойдем на речку-то?

– Да!

– Раечка! Это же невозможно! Неприемлемо! Нельзя позволять так с собой обращаться! – Ирина Петровна в сердцах поставила чашку с кофе на блюдце так, что половина ароматного напитка расплескалась. Она достала салфетку и промокнула капли на столе, сердясь на себя за несдержанность.

Миловидная темноглазая женщина с улыбкой забрала со стола начальницы чашку и через минуту вернула полной, аккуратно поставив подальше от бумаг так, чтобы не мешала.

– Спасибо! Простите меня, дорогая, что-то я не в себе. Раечка, как мне вам помочь?

– А чем тут поможешь? – Рая пожала плечами и налила себе кофе. – Она же мать.

– А вы кто? Мальчик рос с вами все эти годы. Вы свою жизнь так и не устроили. А теперь извини-подвинься? А что Максим говорит по этому поводу?

– Ничего. Он не знает.

– Раечка! – почти простонала Ирина Петровна. – Разве так можно? Он первый должен об этом знать. Это же его касается.

– Не хотела волновать его. Все-таки и работа, и экзамены, и диплом, и семья. Вон сколько всего. И так переживает.

Ирина Петровна покачала головой и задумалась.

– Вот что. Вы, конечно, человек взрослый и не мне вам советовать. Но позвольте, я все же немного вмешаюсь. Раечка, вы замечательная! Я столько лет вас знаю, и, вот честно, вы единственный человек в моей жизни, о котором я не могу плохого слова сказать. Ничего в голову не придет. Но сейчас наступил такой момент, когда нужно стать немножечко плохой и недоброй по отношению к некоторым. Выстроить границы. Ради Максима, ради себя.

– Спасибо вам, что так переживаете за меня. Я подумаю, – Рая улыбнулась и открыла папку с очередным отчетом. Работу никто не отменял, а личные дела подождут до вечера. Она тихонько вздохнула. В последние дни ей совершенно не хотелось уходить с работы. Здесь она чувствовала себя спокойно, а дома это спокойствие закончилось с тех пор, как приехала сестра, Светлана.

Раечка была младшей в семье. Последыш, которого никто не ждал и не так чтобы желал. Мать Раисы, Наталья, долго думала, прежде чем решила рожать. Двое детей уже наполнили ее жизнь смыслом, а третий… Сложные времена диктовали сложные меры. И, стоя у окна в темной кухне, она целую неделю не спала, решая, как же быть. И в одну из таких ночей, уже под утро, она вдруг отчетливо услышала плач ребенка. Конечно, она знала, что это плачет сын соседки, которому было на тот момент около месяца, но почему-то именно сейчас этот звук хлестнул ее наотмашь, затопил сердце и она испуганно положила руки на живот.

– Нет! Не могу…

Раечка родилась в срок. Персонал в роддоме невольно улыбался, глядя на малышку.

– Рано ей еще, а смотри-ка – улыбается.

Наталья молча прикладывала ребенка к груди, разглядывая новую свою дочку. Она была совершенно не похожа на старших детей. Что Света, что Алексей родились белесыми, большеголовыми и очень горластыми. Все в отца. Такими и росли. Раечка же была темненькой, похожей на саму Наталью, ладно скроенной и очень тихой. Она почти никогда не плакала, еле слышно покряхтывая, словно пытаясь извиниться за то, что ей неудобно или голодно.

С того самого момента, как девочке дали имя, никто не называл ее иначе чем Раечка. Официальное имя осталось только в документах.

Старшие брат и сестра не слишком обрадовались пополнению в семье. И хотя рождение третьего ребенка привело к тому, что родителям выделили новую квартиру чуть раньше срока и у ребят появилась отдельная комната, Раечка все равно была для них раздражителем. Они возмущались, гнали ее от себя, не желая играть с малышкой. Надо отдать должное Рае – она не настаивала. Приносила альбом, карандаши и тихо садилась в комнате со старшими рисовать, радуясь уже тому, что они рядом. Наталья пыталась разговаривать с детьми, но результата это не дало, и она махнула рукой. Все-таки разница в возрасте. Кому охота возиться с малышней?

Уже в садике начались проблемы. Раечка была патологически доброй. Могла отдать котлету и компот по первому требованию, чем беззастенчиво пользовались одногруппники. Наталья поняла, что ребенок ходит полуголодный только после того, как участковый педиатр напустилась на нее с упреками. Девочка теряла в весе, стала вялой и часто болела. С этого момента нянечка сажала Раечку поближе и следила, чтобы ребенок съедал все, что положено. Раечка повеселела и начала таскать в садик свои игрушки и редко достающиеся из-за тотального дефицита конфеты, чтобы задобрить тех, кто дулся на нее из-за утраченной возможности съесть лишнюю порцию. В группе не было ребенка, который так жалел бы всех подряд, начиная от божьих коровок на площадке и заканчивая грустной нянечкой тетей Пашей, которая рада была бы жить в садике, лишь бы не уходить домой, где ждал ее пьющий муж. Ласковая Раечка стала для нее светом в окошке, ведь своих детей у няни Паши не случилось. Наталья, глядя, как ребенок обнимает перед уходом няню, сердилась и по дороге домой отчитывала дочь:

– Что ты к ней липнешь, как к родной? Она посторонний человек. Блаженная ты, ей Богу!

Раечка, пытаясь успеть за быстро шагающей матерью, только молча улыбалась, и на следующий день повторялось все то же самое.

На выпускном в садике няня Паша горько плакала, а после узнала, в какую школу отдали Раечку, и устроилась туда работать уборщицей. Когда несколько лет спустя муж няни Паши ушел, наконец, к давней своей любовнице, а сама Паша собралась уезжать к матери, которая тяжело заболела, Раечка горько плакала, обнимая свою «подругу».

– Вот, моя хорошая, пусть у тебя будет. – Паша застегнула на шее девочки цепочку с маленьким крестиком. – Ты посмотришь и меня вспомнишь, а я тебя никогда не забуду. И знай! У тебя есть я. Что случится – пиши мне, я приеду!

Раечка кивала и только крепче стискивала руки, обнимая Пашу.

Школа стала для Раечки суровым испытанием. Она всех любила, но не все любили ее. Добрая и открытая девочка не умела отстаивать свои границы, и Наталья без конца ругалась, удивляясь, как можно быть такой растеряхой. К тому времени жизнь семьи немного наладилась. Отец Раечки стал неплохо зарабатывать, уйдя на новую работу. И, хотя Раечке все еще приходилось донашивать вещи за Светланой, у нее появился и красивый пенал, и новые фломастеры, которые, правда, тут же выпросила у нее подружка, за что Рае очень сильно попало от матери. Фломастеры вечером принесла мать подруги, и Наталья долго ругала дочь, пытаясь объяснить ей, что нужно думать не только о других, но и о себе.

Раечка очень хорошо училась и не было в классе того, кому она отказала бы на контрольной. Успевая за урок решить два-три варианта, о чем прекрасно знали учителя, она окончила школу с медалью и спокойно поступила в институт.

К тому времени Светлана и Алексей уже обзавелись семьями и жили отдельно от родителей. Брат уехал в другой город, а сестра появлялась в родительском доме только по праздникам. И как-то само собой получилось, что все заботы сначала о больном отце, а потом и о матери легли на плечи Раечки. У красивой, улыбчивой девушки недостатка в кавалерах не было, но постепенно все они куда-то пропали, ведь Раечка никак не могла выкроить время даже на простую прогулку. После лекций она почти бегом бежала домой. Уборка, стирка, готовка, уход за лежачим отцом – все было на ней. И здесь она не слышала ни доброго слова, ни благодарности. Все принималось как должное. Мать ворчала:

– Что ты все время улыбаешься? Что тут может быть достойного улыбки? Блаженная!

А Раечка только тихо качала головой и гладила исхудавшие руки отца, который после очередного инсульта уже не мог говорить, но плакал каждый раз, как она к нему прикасалась.

И, сжимая в кулаке Пашин крестик, она сама плакала в церкви, когда его отпевали, от всей души молясь о том, чтобы там, куда он ушел, не было боли.

Мать ушла следом за отцом через пять лет, напрочь измотав Раечку упреками и все пытаясь объяснить, что нельзя быть такой бесхребетной.

– Неужели ты не понимаешь, в каком мире живешь? – сердилась Наталья и отворачивалась от ложки, которую держала перед ней младшая дочь. Руки у нее из-за артрита уже совсем не действовали и боль выматывала так, что даже слез уже не оставалось. – Сожрут тебя, Раечка! И не подавятся! Нельзя так!

Наталья прекрасно знала, что старшие дети отказались от нее, прикрывшись заботами и сбросив всю ответственность на младшую. И если Алексей просто сослался на то, что не может приехать, а помочь материально не позволяют расходы на семью, то Светлана, никак не участвуя в уходе и не оказывая ни малейшей помощи, регулярно приходила в дом матери с «проверками».

– Почему это белье несвежее? Вчера стелила? А надо каждый день менять! И полы бы помыла. Чем ты вообще думаешь? Маме каково в такой грязи?

Раечка, которая разрывалась между работой и домой, только кивала. Правда, уже без улыбки. Она настолько устала за эти годы, что от цветущей молодой девушки осталась просто тень.

– Раечка, почему ты ей это позволяешь? – Паша, которая, бросив огород и хозяйство, примчалась на помощь, как только узнала о том, что Наталья слегла окончательно, гладила по голове свою любимицу, уплетающую привезенные няней пирожки.

– Господи, Пашенька, как же вкусно!

Знакомая улыбка резанула по сердцу Пашу, и она прижала к себе Раечку.

– Вот ты говоришь, позволяю… А что мне сделать? Скандалить? Выгнать ее? Заставить помогать? Ты же понимаешь, что все это невозможно. Пашенька, я хочу, чтобы мама ушла спокойно. Ей и так больно и плохо. Зачем же добавлять? – Раечка прижалась к Паше и закрыла глаза. Как же хорошо, когда рядом тот, кто тебя любит…

С приездом Паши дела пошли немного веселее и даже Наталья слегка оттаяла, перестав попусту придираться к дочке. В последние дни она много говорила с Раечкой, просила прощения и ушла тихо и спокойно во сне, дав дочери надежду, что все ее старания были не зря.

Брат и сестра уже на поминках завели разговор о наследстве, и Паша, сердито гремя тарелками, не сдержалась:

– Что ж вы за люди-то такие?

– Обычные, – дернула плечом Светлана, поправляя черную повязку на голове. – У нас семьи, дети, а Рая одна. На что ей такие хоромы?

Раечка молча встала и вышла из комнаты, не желая продолжать разговор. Жена Алексея тронула его за рукав, но он сердито отмахнулся.

– Потом!

Квартиру разделили быстро. Раечка переехала в маленькую однокомнатную квартирку и, наконец, вздохнула свободно. Устроившись на новом месте, она купила билеты и уговорила Пашу поехать с ней на море.

– Пашенька, смотри какая красота! – Раечка, раскинув руки, стояла на краю пирса и жмурилась от яркого солнца.

– Куда уж лучше! – Паша удивленно разглядывала людей, чаек, корабли, стоявшие у причала, море, небо.

Вместе они провели в Геленджике почти две недели, которые остались в их памяти на всю жизнь как самое счастливое время.

Вернувшись домой, Раечка увидела в дверях записку, которую оставила ей Светлана. Бросив сумки, она развернулась и, не откладывая, поехала к сестре.

В квартире Светы царил хаос. Сама она металась по комнатам встрепанная и зареванная.

– Ушел! Бросил! Меня! И хватило же совести!

Раечка, мигом оценив ситуацию, выудила из-за дивана своего маленького двухлетнего племянника, который прятался там, совершенно устав плакать, и увела его на кухню.

Наскоро приготовив поесть ребенку, она принялась кормить его, рассеянно слушая стенания сестры, которая ни на минуту не умолкала, сама себе задавая вопросы и тут же отвечая на них.

– Плохо ему было со мной? Хорошо! Дом плохо вела? Да таких хозяек еще поискать! Ребенка ему родила! Что еще надо-то?

Раечка держала на коленях маленького Максима, который вздрагивал каждый раз, когда мать выкрикивала очередное обвинение в сторону отца, и легонько гладила его по спинке, уговаривая поесть хоть немного.

– Что ты с ним возишься? Захочет – поест! – Светлана потянулась было к сыну, но Раечка отвела ее руку.

– Светочка, давай я тебе тоже чайку сделаю? Нельзя так себя изводить! Он того не стоит.

Светлана, с радостью ухватившись за последнюю фразу, тут же переключилась и оставила в покое ребенка.

Несколько месяцев она металась, не зная, как пережить развод и измену мужа. Все это время Максим жил у Раечки, которая уговорила сестру заняться делами и отдать ей мальчика на время. Постепенно малыш успокоился, перестал плакать по ночам и начал улыбаться. Светлана приезжала пару раз в неделю и, устроив очередную «проверку», отбывала снова «по делам», оставив сына на безотказную Раечку. И ни Рая, ни Максим сильно не удивились и не огорчились, когда Светлана объявила, что уезжает в Москву на заработки, потому что находиться в одном городе с бывшим мужем ей просто невыносимо. Уехав, она первое время держала связь, изредка присылая сыну подарки, но потом пропала окончательно, поставив сестру в известность, что вышла замуж и ждет еще одного ребенка. Раечка съездила к отцу Максима, и заверив его, что он может в любое время общаться с ребенком, уговорила его установить график общения.

Светлана после развода была категорически против того, чтобы бывший муж общался с ребенком, но Раечка рассудила по-своему, ничего ей не сказав. Постепенно отношения у Максима с отцом наладились, и мальчик с удовольствием проводил время со сводными братом и сестрой, по-прежнему живя с теткой. Несколько раз Раечка возила мальчика в Москву, к матери, но быстро поняла, что там он не нужен, и на встречах настаивать перестала.

Раечка окончательно поставила крест на своей личной жизни и сосредоточилась на воспитании племянника. Две спортивные секции и биологический кружок, школа обычная и музыкальная. У Максима были все возможности, которые могла предоставить ему тетка. Раечку он называл не иначе чем «мама Рая» и платил ей такой же горячей привязанностью, как и она ему.

Лето они проводили в деревне у Паши, изредка выбираясь на море, когда была возможность. Глядя, как носится с деревенскими ребятишками крепкий, загорелый мальчишка, Раечка ловила себя на мысли, что думает о нем не иначе как о собственном ребенке.

С сестрой и братом отношения Раечка поддерживала сама. Они не горели желанием общаться с младшей и нехотя отвечали на поздравления с праздниками, на письма не отвечая вовсе. А после того, как Светлана высказала Раечке свое недовольство тем, что та привезла Максима на каникулы не вовремя, ездить в гости к родным Рая с мальчиком вовсе перестали, ограничиваясь редкими звонками и письмами.

За несколько лет до окончания школы Максимом, она, наконец, подкопив, поменяла свою маленькую квартирку на просторную трешку. И пусть новое жилище находилось почти на окраине, там же, где и ее прежняя скромная квартирка, но район был тихий и школу Максиму менять не пришлось. Они ходили с Максимом по гулкой, пустой пока квартире и, перекликаясь, выбирали себе комнаты.

– Мама Рая, а ты счастлива?

– А как же, родной? Ты со мной, а это ведь главное. – Раечка обняла племянника за плечи и подтолкнула. – Иди-иди, выбирай комнату. Эта сторона солнечная, а та – нет. Какая тебе больше нравится?

Максим окончил школу и, поскольку мать наотрез отказалась принять его у себя, решил остаться в родном городе и поступать в местный медицинский институт, о котором мечтал чуть не с первого класса. Раечка помогала как могла. Урезала расходы, но нашла лучших репетиторов. Максим поступил.

На третьем курсе он привел к Раечке свою будущую жену.

– Мама Рая, это моя Маринка.

Раечка внимательно посмотрела на покрасневшую Марину и крепко обняла ее.

– Рада тебе, девочка! Сладкое любишь? Я «Наполеон» сделала.

– Очень…

– Вот и нашли, на чем сойдемся! Я жуткая сластена, – Раечка улыбнулась, и Марина расцвела в ответ.

Светлане невеста сына не понравилась, о чем она не стесняясь высказалась на свадьбе.

– Та еще! Гонору как у королевны! Вот посмотришь, потреплет тебе еще нервы! Видно же, что характер!

Раечка только покачала головой, любуясь на Максима с невестой, которые танцевали свой первый танец. Про характер Марины она уже все знала. Девочка, которая два раза в неделю помогала в доме престарелых как волонтер, сразу стала для Раечки чуть ли не святой. А учитывая то, что вредной Марина не была, Максима любила, а твердость и настойчивость, которую Светлана приняла за отрицательные стороны, проявляла только там, где касалось дело учебы или работы, то для Раи лучшей кандидатуры в жены для племянника не было. Они спокойно ужились на одной кухне, не видя смысла во взаимных претензиях. Ни та, ни другая не хотели тратить на это время, которое можно было употребить на другие дела.

И когда год спустя Марина вручила Раечке первого внука, счастливы были все. В ребенке Рая души не чаяла, а Марина, не обращая внимания на «мудрые» советы приехавшей свекрови, с каждым вопросом бежала к Раечке, чем вызвала немалое недовольство Светланы, которая уехала раньше времени, хлопнув дверью и заявив, что ноги ее больше не будет у сестры.

Только вот обещание она свое не сдержала и вернулась очень скоро. Ничего не объясняя, она просто поставила сестру перед фактом:

– Поживу у тебя.

– Что случилось? – Раечка переполошилась и сыпала вопросами, устраивая сестру. – Поругались? А дети?

– Рая, помолчи, а? – Светлана устало рухнула в кресло и поморщилась. – Много будешь знать… Разошлись мы. Дети с отцом остались. Там школа и все остальное.

Раечка покачала головой и накапала сестре валерьянки. Светлана брезгливо отстранила стакан и сказала:

– Сама пей. Мне без надобности. Максим где?

– В институте. А Марина с Сашенькой к матери поехала навестить.

– Дома не сидится ей. Таскает ребенка по холоду. Ладно. Ты иди, мне отдохнуть надо.

С этого дня спокойная жизнь в квартире Раечки закончилась. Светлана изводила сына и Марину бесконечными претензиями, пока Раечка была на работе. Маринка же, зная, что у Раи начались проблемы со здоровьем, молчала, ни словом, ни жестом не выдавая усталости и раздражения. Впрочем, Раечка быстро смекнула, что к чему, и вызвала сестру на разговор. К тому времени она уже знала, что Светлана изменила мужу, за что тот выгнал ее из дома. Что дети наотрез отказались уйти от отца вместе с ней, ведь, как и Максим, от матери они не получали ничего кроме претензий и указаний. Что от денег, вырученных за родительскую квартиру, давно уже ничего не осталось, ведь Света так любила путешествовать, используя для этого любую возможность. Отсюда следовало, что жить Светлане негде, ведь дом, в котором они жили с мужем, принадлежал только ему, построенный и любовно обихоженный еще до их свадьбы.

– Что делать дальше думаешь? – Раечка поставила на стол чашки с чаем, присев напротив сестры.

– Жить думаю.

– А где?

– Как где? – Светлана ошарашенно посмотрела на сестру. – Ты что, меня выгонишь?

– Света… – Раечка пыталась найти слова, чтобы и не обидеть сестру, и донести свою точку зрения. – Я, конечно, тебя не гоню, живи, сколько хочешь. Но так тоже нельзя. Я же вижу, Марину ты не любишь. Но она же жена Максима, мать его ребенка. Чего ты добиваешься? Чтобы они развелись?

– А хоть бы и так. Невелика потеря. Таких Марин у него будет…

– Нет! – Раечка прервала сестру, чем немало ее удивила, ведь Светлана привыкла, что ее слово – закон и младшая сестра была последним человеком на Земле, кто осмеливался ей возражать. – Нет, Света! Это неправильно!

– Правильно-неправильно! Рая, тебе ли с твоим блаженством о жизни рассуждать? У тебя ни семьи, ни детей! Так откуда тебе знать, как правильно? А я все вижу. И Маринка эта совсем не пара Максиму. Прицепилась как репей – не оторвешь. Я же ее насквозь вижу. На перспективу работает. Максим через пару лет хорошим врачом станет, вот она и думает, что будет в потолок плевать и ничего не делать.

– Что ты говоришь такое? – Раечка возмутилась и всплеснула руками, опрокинув чашку с чаем. Испуганно охнув, она схватила полотенце и принялась вытирать стол. – Марина сама учится. И скоро станет таким же врачом, как и Максим. А может и лучше.

– Ты говори, да не заговаривайся. Станет она! Все, Рая, давай оставим эту тему. У меня свое мнение на этот счет, а твое меня мало волнует. Ты бы лучше подумала о том, как мы все здесь разместимся.

– Света, а что тебя не устраивает? Я же тебя в самой большой комнате поселила.

– Только она – проходной двор! Ребенок все время у меня толчется. Ни отдохнуть, ни подумать.

– Он же маленький, ему ходить надо, а у ребят в комнате места мало.

– Пусть на улице гуляют.

– Вот что, Света! – Раечка нахмурилась и взяла себя в руки. – Чтобы нам всем вместе жить, нужно как-то договариваться…

– Конечно, нужно! Вот и поговори со своей обожаемой Мариной, чтобы занялась уже ребенком и усвоила, что я буду жить там, где мой сын, а кого что не устраивает – все идут налево и направо. Все понятно?

– И я? – Раечка улыбнулась, но впервые в этой улыбке не было ни доброты, ни тепла.

– Не лезь в бутылку, Рая. Нам с тобой делить нечего. – Света поднялась и вышла из кухни, поставив точку в разговоре.

Именно тогда, придя на следующий день на работу, Раечка выдала себя, насыпав в кофе вместо сахара соль, и Ирина Петровна, отплевавшись, выведала у нее, что происходит. После разговора с начальницей Рая крепко задумалась, пытаясь решить, что делать дальше.

Домой она в тот день вернулась вовремя, пытаясь по дороге придумать, как и что сказать сестре, чтобы расставить все по своим местам. Открыв дверь своим ключом, она поняла, что в доме опять скандал. Что-то кричала Светлана и плакал Сашенька. Раечка, не разуваясь, прошла в комнату и увидела, что Марина стоит, держа на руках сына, а Света кричит на нее, размахивая руками.

– Что происходит? – голос Раи прозвучал так неожиданно, что Светлана осеклась на полуслове.

– Ты уже дома?

– Я задала вопрос. Что здесь происходит? – Рая смотрела не на сестру, а на Марину.

– Ничего, все в порядке, мама Рая. Я сейчас Сашу успокою и уберу.

Только тут Раечка заметила, что у журнального столика валяется разбитая ваза. Осколки хрусталя блестели по всему полу.

– Господи! Саша не порезался? – Раечка шагнула к невестке, а та неожиданно заплакала и, прижав к себе сына, выскочила из комнаты.

– Что я тебе говорила? Совершенно непутевая! Я костьми лягу, но ребенка у нее заберу. Ему же опасно с этой ненормальной жить! И Максим должен понять…

Светлана осеклась, когда увидела лицо сестры, которая повернулась к ней. Никогда еще она не видела Раю в такой ярости.

– Ты сейчас же соберешь свои вещи и мне совершенно все равно куда ты пойдешь! – голос Раи прозвучал так тихо и так угрожающе-спокойно, что у Светланы мороз прошел по коже.

– С чего ты решила, что я куда-то уйду? Это Максим решать будет. Он мой сын, он здесь прописан, так что это и его квартира тоже. Ему и решать!

– Что мне решать? – Максим, вернувшийся с работы, заглянул в комнату и, мигом оценив ситуацию, встал рядом с теткой.

– Сынок, она меня гонит. Куда я пойду? Ты же знаешь, мне некуда. Хоть ты ей скажи! – Светлана мигом сменила выражение лица. – Я же мать тебе. Твоя единственная семья.

– Ничего не перепутала? – Максим приобнял Раечку и почувствовал, как та дрожит. – Вот моя семья. И Марина с Сашкой. А тебя я столько лет не видел и еще столько же не видал бы. С тех пор как ты появилась, в доме покоя нет. Надоело. Так что я с Раечкой совершенно согласен. Пора и честь знать. Мам, – Максим повернулся к Рае, – а где Маришка?

– Сашу укладывает.

– Пойду помогу. – Максим поцеловал тетку в висок и вышел.

Рая молча смотрела на сестру, которая, совершенно растерянно глядя вслед сыну, стояла посреди комнаты.

– Рая, как же так? Что он сейчас сказал-то? – глаза Светланы наполнились слезами, но тут же высохли. – Ты его настроила! Тихушница! Хорошо поработала!

– Света… – Раечка устало провела по щеке рукой. – Когда ж ты уже начнешь слушать кого-то, кроме себя? Когда поймешь, что твое мнение не единственно правильное и вокруг есть другие люди со своими мыслями и желаниями? Со своей жизнью?

– Где уж мне! Это ты у нас всегда все понимала. А я не ты! Я не блаженная, чтобы жизнь свою на других положить! Почему я должна под кого-то подстраиваться, а не они под меня? Вот ты так жила и что у тебя есть?

– А у тебя? – Раечка внимательно посмотрела на сестру, и Света сникла. – Стой на месте, я сейчас веник принесу и тапки тебе. Порежешься.

Раечка вышла из комнаты и спустя час проводила сестру на вокзал. Светлана решила уехать к брату. Вернувшись домой, Рая устало села у стола на кухне, думая о том, что нужно бы сделать себе хотя бы бутерброд, иначе ночью она спать совсем не сможет, ведь больной желудок уже дал о себе знать. Но сил у нее не было совсем. Она никогда не умела выяснять отношения.

На кухню заглянула Марина и тут же засуетилась, доставая кастрюльки из холодильника и разогревая еду. Поставив тарелку перед Раечкой, она присела напротив и притихла.

– Успокоилась? – Рая взяла вилку и попробовала жаркое. – Очень вкусно! Спасибо, родная! – Раечка отложила вилку. – Сил нет совсем. Устала. Марина, скажи мне, а почему ты расплакалась и убежала?

Глаза Маринки снова наполнились слезами, и она взяла Раю за руку.

– Это потому, что я увидела, как вы за Сашку испугались. И сразу видно стало, кто его настоящая бабушка и кто кому родной. Он ведь так испугался, когда вазу уронил! Простите, мы купим другую.

– Да Бог с ней! Нашла о чем переживать! Скажи мне лучше, не порезался он? И ты сама?

– Не успел. Я его сразу на руки схватила.

– Что-то я не пойму, а как эта ваза на столике оказалась? Ведь наверху стояла. Я сама ее туда убрала.

– Светлана Евгеньевна сказала, что ребенку не место в ее комнате и она будет там устраивать все так, как ей нравится. Я Сашку весь день караулила, а тут не уследила. – Марина покраснела и опустила глаза.

– Что случилось? – Рая насторожилась.

– Мне плохо стало, еле до ванной добежала. А он из комнаты удрать успел.

– Ты не заболела? – Раечка встревоженно посмотрела на невестку.

– Нет, – Маринка замотала головой. – Не знаю, как сказать…

– Ну, что ты мнешься? – Раечка впервые за вечер улыбнулась. – Второго ждешь?

Марина кивнула и подняла глаза.

– И что ты на меня так смотришь, глупенькая? Это же счастье!

– Я думала, вы ругаться будете…

– Плохо меня знаешь, что ли? Когда это я ругалась? – Раечка встала и, подойдя к Маринке, обняла ее. – Я рада, Мариша. Очень рада. Будет еще одна радость по дому топотать. И Сашке не скучно будет. Разница получается небольшая. Надо вот только подумать нам тогда как быть с твоей учебой. Но это уже мелочи.

Маринка закрыла глаза и прижалась к Раечке, думая о том, какое же счастье, что именно она ее свекровь, а не Светлана. Сонный Максим заглянул на кухню и сгреб в охапку обеих.

– Полуночницы! Вы спать сегодня думаете?

– Думаем! Интересно, а почему ты не спишь? Тебе же на смену завтра?

– На смену, а потом в институт. Первый раз, что ли?

– Вот и идите спать. А то тебя будильник поднимет, а Маринку – Сашка. И неизвестно еще, кто раньше запоет.

Раечка выпроводила их из кухни и, щелкнув выключателем, подошла к окну. Дождь тихо стучал по подоконнику, навевая дрему. В соседних домах кое-где светились еще окна. Глядя, как они гаснут одно за другим, Рая думала о том, что за каждым из этих окошек чья-то жизнь. Со своими горестями и радостями. Со своим, у каждого особенным, счастьем. А ее счастье сейчас тихо сопело втроем в соседней комнате. Раечка улыбнулась и поправила себя. Не втроем – вчетвером!

Она посмотрела на светлеющее небо, сжала в руках Пашин подарок и тихо шепнула:

– Храни их! Пожалуйста!

И, все еще улыбаясь, пошла спать.

– Здравствуй, Иван!

Старуха, сидящая на завалинке, прикрыла ладонью глаза от солнца и улыбнулась беззубым ртом.

– Живой…

– Здравствуй, бабка Марья! И ты, я гляжу, еще небо коптишь? Помирать-то собираешься аль нет?

– Нет, милок! Куда уж! Коль такую беду перетоптала, так поживу еще!

Иван скинул с плеча вещмешок, обнял старуху, расцеловав ее в обе щеки, и присел рядом.

– Рассказывай! Что тут без меня деялось?

– Ох, милай! Столько всего, что и не упомнишь… Да, может, и не надо оно? Память ведь такая баба. Дурная… Что плохое – помнит, а хорошее запрячет в свой сундук так, что искать будешь – не найдешь. Почему так? Кто знает… Мамонька моя говорила, что все беды людские от того, что памяти нет. Помнили бы про хорошее – кто помог кому, словом приветил или делом пособил, вот и было бы иначе все. А так… Я вот тебя мальчонком помню. Как бегал, озоровал по садам. Грушу, которую еще батюшка мой сажал, изломал, паршивец! А потом прибёг ко мне и прощения попросил. Мамка тогда отправила тебя или как?

– Сам…

– За то и ценю! Не за то, что ты мне потом огород полоть помогал все лето, а за то, что совесть поимел. Милее этого ничего на свете нет. Была бы совесть у всех да у каждого, ээээ, милай! Как бы хорошо мы тогда жили! Чего ты мнешься? Кури, если хочется. Разговор у нас с тобой долгий будет. Много воды утекло, с тех пор как ты на фронт-то подался. Про что-то ты уж знаешь, а про что-то я тебе расскажу. Чтобы ты понял, как тебе дальше жизнь свою вершить. Ошибиться-то, Ванечка, просто. А вот правильное решение принять – это сердце иметь надо. Кто-то скажет, что и головы для этого хватит, а я тебе скажу – нет. Мало. Потому как человек не только головой живет. Ум – это, конечно, хорошо, да только толку от него, коль сердце пустое. И никого оно не любит, никого не жалеет. Какая уж тут жизнь? Нет ее и быть не может. Потому что жизнь любовью дышит. Где есть она, любовь-то, там и дыхание. Знаешь поди?

– Да…

Голос Ивана был глух и почти неслышен. Он знал, о чем сейчас говорит Мария Афанасьевна. Нечем ему дышать было, когда получил он письмо от соседей, в котором те описывали, как погибла жена его, Стеша.

Когда пришли в деревню те, для кого чужая жизнь ничего не значила, Стеша с другими бабами по избам попрятались. Зачем гусей дразнить? Авось, да обойдется. Вот только партизанам без хлеба шибко худо зимой. И так холодно и конца да края этой напасти не видать, а тут еще и голод. Какие запасы были – все подъели, и пришлось бабам в деревне что-то решать.

А что тут придумаешь? Пока судить да рядить будут – кто-то от голода помрет. А это же не дело! Вот и затеялись они запасы партизанские пополнить.

Да какая-то осечка вышла. Может предал кто, а может следили за ними. А только пришли к Стеше в дом… Выволокли ее на снег, с ночи нетронутый, под родными окнами, да и порешили… Другим в назидание…

Всего ничего прошло после этого. Даже недели не минуло, а уже погнали наши эту нечисть дальше, да только поздно было.

Иван о том узнал нескоро. Больше месяца писем из дома не было. А потом пришло коротенькое письмецо от соседки. Так, мол, и так. Дети одни остались.

Как не сорвался тогда, как не кинулся? Нельзя было… Кто ж его отпустит? Зубы сцепил и дальше пошел. Гнал и гнал тех, кто столько горя принес на его родную землю, до самого Берлина. И как только можно стало, рванул домой. Спешил, как только мог. Знал, что его ждут.

– Где дети мои, бабка Марья? Все так же, у Симы?

– У нее! – кивнула старуха и глянула на Ивана. – Помнишь Симу-то?

– Да как не помнить. С малолетства ведь знались.

– Знались… Знал ты ее, да не ведал, Ванечка. Она твоих детей сберегла. Их ведь чуть с матушкой рядом не положили. Лютовали эти нехристи тут шибко. Так Сима не побоялась. Кинулась. Младшего твоего, Васятку, из люльки вытащила, старших ухватила, да собой и закрыла. Сначала меня, говорит! Почернела вся, как туча грозовая. Я такой страсти никогда и не видала, сколько живу на свете! Ровно выросла она разом до неба. Стоит и аж светится вся! А эти что ж… Они может так и сделали бы, да только тут офицер подошел. Холеный такой, важный. На Симу посмотрел, ногу ее убогую приметил, да и махнул рукой – нечего, мол. Вот так дело было. Помнишь, как охали все, когда Сима родилась? Говорили, что счастья девке не видать с таким уродством. А оно, вишь, как обернулось? Не только ее счастье то самое уберегло, но и еще три души невинных.

– А потом? – Иван растер между пальцами остатки самокрутки, которую так и не раскурил за время разговора.

– А потом она детвору твою к себе забрала. Уж не знаю, как бы она с ними справилась, да только опомнились люди. Помогать стали. Кто краюху тащит, кто молока кружку. Сладили. Только с Васей беда была. Болел он очень. Мы уж думали, что за мамкой вслед уйдет. Да только Сима услыхала, что на станции поезд стоит санитарный. Скрутилась, меня позвала, чтобы я за детьми приглядела, и ушла. В ночь. Через наши леса. А до станции-то почитай три часа ходу. Как она туда дохромала? Не знаю. Про то, Ваня, только Господь Бог знает. Он, видать, ей и силы давал. Я знаю, вы теперь шибко умные стали. Говорите, что нет Его, да только я-то подольше на свете живу и всякое повидала. И вот что я тебе скажу. Все Им движется да существует. И не спорь со мной! Не могла Сима успеть к поезду. Никак не могла. А вот поди ж ты! Успела. И не просто успела, а уговорила врача, чтобы он Васю посмотрел. Что уж там случилось на станции, я не знаю, а только задержали поезд почти на сутки. Приказ какой им там вышел, что ли…

И врач успел приехать. Сима ему руки целовала, провожая, а он осерчал так-то, надулся, думала – закричит, заругается. Ан нет! Обнял он ее и плачет. Сколько я, говорит, людей не встречал разных, а таких, как ты – мало. Росиночка ты моя, говорит, светлая душа…

Распрощался и уехал, а Васятка через неделю уже на ножки поднялся. Выходила его Сима. Что смотришь на меня? Спросить что хочешь?

– Хочу, – Иван ковырнул сапогом землю и, не поднимая глаз, заговорил. – Я, Мария Афанасьевна, тоже много чего повидал. И хорошего, и плохого. Жизнь ценить научился. И чужую, и свою. Но мне до тебя далеко. Вот и спрошу у тебя, а ты мне ответишь. Только говори без утайки, вот как есть. Что мне теперь делать?

– А то ты не знаешь!

– Знаю. Да боюсь. Смогу ли я полюбить ее так, как она меня любит? Смогу ли дать ей то, чего ждет?

– Понял, значит, все про Симу. Это хорошо. Я все гадала, хватит ли у тебя сердца, чтобы понять, или совсем оно там, на проклятой этой войне, очерствело. Что сказать мне тебе? Что девка по тебе сохнет еще с той поры, как вы в школу вместе бегали? Что сидела у тебя на свадьбе не жива ни мертва, понимая, что жизнь ее мимо проходит? Что детей твоих любит больше жизни своей, потому что они твои? Так про то ты и сам все уже знаешь. Я тебе другое скажу. Если ты боишься, что счастья ей дать не сможешь, значит близко оно. Рядом стоит. Только руку протяни, и оно пойдет за вами, научит как жить надо. А про то, что хроменькая она – забудь. Красивее девки и на свете нет. Мы ведь как? Что глазу видно, то и ладно. А в душу заглянуть – тут одного зрения мало. Ты по краешку вот прошелся и углядел, какое сокровище там скрыто. А шагни подальше, открой засовы, которые она сама на свою любовь понавешала, и удивишься, сколько там всего тебе достанется. Стеша твоя хорошая женщина была. Любила тебя. Жила как дышала. Наследство после себя вон какое оставила! Сходи на кладбище, поклонись ей за все и на небо глянь для порядка. Твое дело теперь какое? То наследство сберечь. И одному тебе тут никак не справиться. Стеша это получше тебя понимала.

Потому и взяла с Серафимы слово, перед тем как тесто на те хлеба творить, что ежели что с ней случится – детей не бросать. Хоть и знала, что та тебя любит без памяти. А вот доверила… Не всяк мужик такое поймет.

– Почему?

– Да потому, что детишкам мамка нужна. Маленькие они еще и все в тебя – ласковые как телята. Приголубь, пожалей и глядишь, что подсолнушки твои развернулись к тому, кто пригрел. У Симы этого тепла – еще на десяток хватит. Стеша это видела. И знала, что дети твои ее матерью назовут, если судьба так распорядится. Они и зовут. Два года уж как. А ты сейчас явишься, да ту, что им мамку заменила, прогонишь от них? Ладно ли это будет?

– Нет!

– Вот и я так думаю. А потому – ступай-ка ты, Иван Алексеич. Хватит тут со мной лясы точить. Ждут ведь тебя дома-то! А как обживешься, попривыкнешь – милости прошу! Только помни! Ежели ты Симу обидишь – никто из соседей тебе руки не подаст. Лучше уж сразу тогда собирайся и уезжай отсель. Разумеешь?

Иван встал, оправил гимнастерку, а потом расцеловал бабу Марью в обе щеки так крепко, что она зарделась, будто молоденькая.

– Спасибо тебе за науку и за доброе слово!

– Охальник! – Марья Афанасьевна засмеялась, поправила платок и махнула рукой. – Иди ужо! И дай Бог тебе и семье твоей!

Она долго еще сидела на завалинке, подставляя солнышку то одну щеку, то другую. А то сушило слезы, лаская каждую морщинку.

И Марии Афанасьевне не нужно было идти за Иваном, чтобы увидеть, как он откроет дверь и войдет в горницу, ища глазами ребятишек.

Как Сима от неожиданности вывернет на пол полный чугунок каши, разревется как маленькая, а потом спрячется за печку, не зная, как смотреть в глаза тому, кого так ждала. Как завторят ей дети, глядя на отца, которого не видели так давно, что уже успели и позабыть. Как шагнет Иван к той, что ждала его все эти годы, обнимет крепко, суша слезы поцелуями, и скажет:

– Ну что ж ты плачешь, глупая? Вот он я! Живой. И ты – живая. И дети живее всех живых! Вон как голосят! Всю деревню уж на уши поставили! Будем жить, Сима!

И эхом откликнется ему та, что о жизни этой давно уже все поняла:

– Будем жить!

– Софья Ивановна, у вас чайник опять убежал! – Лидочка раздраженно стукнула костяшками пальцев в приоткрытую дверь.

– Боже мой! Я опять про него забыла! Спасибо!

– Хоть бы себя ты не забыла! – Лида недовольно поджала губы, но сказала это так, чтобы Софочка не услышала. Все на нее ворчали, но обижать не спешили. Да и как можно было обидеть этот Божий одуванчик?

Очень маленького роста, хрупкая, почти невесомая, с огромными прозрачными голубыми глазами, Софья Ивановна словно сошла с одного из портретов своего обожаемого Русского музея, где она много лет работала смотрителем.

В большой коммунальной квартире Софью Ивановну за глаза иначе никто не называл. Только Софочка! Давно уже сменились все, кто знал ее маленькой, когда Софочкой ее называла мама, но почему-то даже те, кто въехал сюда гораздо позже, со временем начинали называть ее не иначе как этим уменьшительно-ласкательным именем. И никто никогда не принимал ее всерьез!

Соседи никогда особо не интересовались тем, как живет эта маленькая седая старушка. Она была почти призраком, этаким фамильным привидением этой большой гулкой квартиры с высоченными потолками, украшенными лепниной, странной планировкой и коридорами, в которых можно было заблудиться навсегда, чтобы никогда уже не найтись. Но тот, кто осваивал все закутки и секреты, вдруг понимал, что оказался в удивительном месте, где история дышит до сих пор и стоит выйти на лестницу, спуститься пару пролетов и окажешься прямо в центре Северной столицы, среди дворцов и парков. И никто не знал их лучше Софочки. Пока она была в силах, к ней без конца приходили просителями те, к кому приезжали родственники и друзья:

– Софья Ивановна, выручайте! Времени совсем нет, а обижать не хочется. Помогите!

И она брала в руки свой старенький, потертый ридикюль, оставшийся ей от мамы, повязывала на шею нарядный платочек и уходила с гостями в «загул». Первые два дня гости стонали и кряхтели после этих прогулок, но потом втягивались и уже не спрашивали, сколько времени осталось и куда они теперь пойдут. Они внимали. По-другому назвать это было сложно. Софочка удивительно владела словом. Когда она начинала говорить – замолкали даже самые хулиганистые дети. Не повышая голоса, очень спокойно, она рассказывала так, что перед глазами немедленно вставали в полный рост и Петр Первый, и Екатерина, и Елизавета, и прочие, кому повезло в тот день оказаться «на повестке дня». Не скатываясь до банальных фактов, Софочка рассказывала то, что невозможно было найти в путеводителях. И неудивительно. Ведь сама она выросла на этих историях. Ее мать была историком, а отец – искусствоведом. Правда, папу своего Софочка почти не помнила. Его не стало очень рано, Софье едва исполнилось три года. Мама Софочки решила тогда, что жизнь ее окончена, смысл потерян, и, не обращая больше никакого внимания на заплаканную дочь, она переколотила коллекцию слоников, стоявших на полке большого дивана, а потом легла, отвернувшись к стенке, и затихла. Маленькая Софочка сначала попыталась разбудить маму, но потом поняла, что это бесполезно. Она еще немного поплакала, а после пристроилась рядом на коврике, взяла маму за край халатика, который свисал с дивана, и принялась ждать.

Именно так нашла ее соседка по коммунальной квартире спустя двое суток.

– Это что такое? – голос изменил бабе Насте, и вместо громоподобного баса, которым она славилась на весь дом, прозвучало какое-то невразумительное сипение. – Что это, я спрашиваю, делается?

Софочка приоткрыла глаза и увидела перед собой две колонны. Это были ноги бабы Насти. Девочка попыталась посчитать полоски на теплых носках, надетых на эти колонны, но все сливалось, перепутывалось, и она оставила это занятие. Говорить она уже не могла, поэтому вопросы бабы Насти остались без ответа.

Подхватив с пола ребенка, Настя сокрушенно охнула и кинулась на кухню.

– Бабы! Вы только гляньте, что делается! – голос ее вернулся, и в квартире дрогнули не только стекла.

Через пару минут Софочка уже сидела в тазу, а дочь бабы Насти, Елена, пыталась накормить ее кашей.

– Ешь, моя хорошая! Ешь! Мам, что делать, она не жрет ничего?! – Елена чуть не плакала, глядя то на Софочку, то на своего пятилетнего Димку, который крутился тут же. Щеки Димки были размерами с хорошее яблоко и почти такого же цвета, а на Софочкины лучше было не смотреть, потому что искать их пришлось бы очень долго.

Баба Настя, которая за десять минут умудрилась накрутить фарш и поставить варить бульон, бросила доску, на которой лепила котлеты, и вытерла руки о передник.

– Дай мне! – она забрала у дочери тарелку с кашей и грозно глянула на Софочку. – За матерью решила податься? Не дам! Ладно, она умом не блещет, но ты-то в отца пошла? Он у тебя шибко умный был! Вот и не будь дурой! Открывай рот!

Софочка мало что поняла из сказанного, но грозный вид бабы Насти на нее всегда действовал безотказно. Она сделала все, что от нее требовалось, и, поев, уснула наконец, прямо сидя в тазу.

Девочка не проснулась, ни когда ее вытирали, ни когда натягивали ночную рубашку, ни когда отнесли в комнату к бабе Насте и уложили на огромную кровать, которую делали на заказ под хозяйку. Не слышала она и того, как баба Настя поднимала ее мать, от души нахлестав той по щекам, чтобы привести в чувства.

Баба Настя была очень простая женщина с огромной душой. Не задумываясь, она подалась вслед за мужем в далекий город, оставив такое понятное и родное хозяйство в одном из хуторов. Пугаясь каждого звука поначалу и боясь выходить на улицу, она научилась жить в городе. Родив и подняв четверых детей, она всех, кроме младшей дочери, потеряла в блокаду. И там, где другого свалила бы с ног череда горестей, баба Настя становилась только сильнее.

В квартире и тогда не было человека, который бы ее не боялся. Отец Софочки называл Настю неизменно на «вы» и только по имени-отчеству, за что та его уважала безмерно, краснея и пряча глаза, когда он к ней обращался.

– Что значит культурный человек!

Может быть поэтому Настя взяла под крыло его осиротевшую семью. И до самого своего конца не спускала глаз с матери Софочки, не давая той ни на минуту забыть, что кроме своих страданий она должна еще видеть рядом ребенка.

Софочка почему-то все, что тогда случилось, запомнила очень хорошо, правда, стараясь не расстраивать маму, никогда об этом не рассказывала.

Елена, дочь бабы Насти, уехала вслед за мужем на Урал и со временем с мамой общаться перестала. Письма приходили все реже и реже, и Настя стала сдавать. Один инсульт, следом второй, и Софочка незаметно для всех вдруг стала единственным человеком, который заботился о ней. Ее никто об этом не просил, никто не требовал. Пятнадцатилетняя на тот момент Софочка тщательно записала в ученическую тетрадку все назначения врача, уговорила медсестру научить ее делать массаж и взялась за дело. После первого инсульта Настя не только встала, она почти вернула себе речь и научилась справляться без посторонней помощи со всеми делами. Софочка заставляла ее перебирать целые мешки с крупой, стояла над душой, пока Настя снова не взяла в руки крючок и спицы, которыми до болезни владела виртуозно. Врачи восхищенно смотрели на эту хрупкую девчонку, которая, стоя рядом с огромной, как дом, Настей, сидящей на стуле, легонько поглаживала ту по плечу:

– А мы сегодня гулять ходили. Почти до Невского.

Настя прожила на семь лет больше, чем давали ей доктора. И Софочка проводила ее, не опуская сухих глаз, а потом в голос ревела на всю квартиру, отчаянно мотая головой, когда кто-то пытался подойти с утешениями. Елена приехала спустя месяц, с очередным грудным сыном на руках и долго сокрушалась, что так и не смогла показать его матери.

– Она ждала. – Софочка держала на руках круглолицего бутуза, который смотрел на нее Настиными глазами. – Держалась. Знала, что тебе рожать. Но, видно, не судьба.

– Спасибо тебе за маму…

Софочка вскинула на Елену свои прозрачные, как озера, глазищи и сказала, как отрезала:

– Не за что!

Елена с мужем перебрались в комнату матери спустя пару месяцев. С ним приехал и старший сын Елены, тот самый Димка. Удивленно глянув на подружку детства, он присвистнул и приступил к решительным действиям.

Софочка, которая была совсем не избалована вниманием сильной половины человечества, растерялась. Она старалась лишний раз не выходить из комнаты, чтобы не наткнуться на слоняющегося по коридору ухажера. Елена быстро смекнула в чем дело и пришла к Надежде, матери Софочки, с разговором.

– Что вокруг да около ходить! У тебя товар, у меня купец, как говорится. Что думаешь?

– Но Софочка еще совершенный ребенок!

– А никто и не торопит. Пусть погуляют пока, а там честным пирком, да и за свадебку, а?

Надежда удивленно посмотрела на дочь, которая из-за спины Елены подавала ей знаки, и твердо ответила:

– Решать будет Софочка.

Елена недовольно фыркнула и распрощалась, но с этого самого дня жизнь Софочки превратилась в ад.

– Опять грязь у порога! Софья, ты же сегодня дежуришь? Почему не убрала? И свет забыла выключить в кухне! А мы плати за тебя! Вот погоди, попляшешь ты у меня!

Софочка превратилась в совершенную тень. Надежде пришлось взять на себя готовку, что она терпеть не могла, но, глядя, как плачет после посещения кухни дочь, не выдержала. Есть то, что она готовила, было решительно невозможно. Надежда собирала со стола почти нетронутые тарелки и смущенно пожимала плечами:

– Прости, доченька, никогда не умела этого делать.

И в один прекрасный день Софочка не выдержала. Честно пытаясь давиться пригоревшей кашей, она вдруг замерла, а потом встала и вышла из комнаты, не ответив на испуганный возглас матери. Спустя несколько минут она вернулась, неся сковороду с аппетитно скворчащей яичницей, а следом в комнату влетела Елена.

– Да как ты смеешь! Надежда! Приструни свою дочь или я за себя не отвечаю!

Софочка спокойно поставила сковороду на подставку и повернулась к Елене.

– Я все сказала. Выключите громкость, пожалуйста. И передайте Дмитрию, чтобы перестал караулить меня в коридоре. Я выхожу замуж!

Елена открыла рот и потеряла дар речи. Ровно то же случилось с Надеждой. Они молча смотрели, как Софочка доела свой завтрак и, подхватив сумочку, вышла за дверь.

– Почему ничего мне не сказала? – Елена возмущенно повернулась к Надежде, проводив глазами идеально ровную спину несостоявшейся невестки.

– А я ничего не знала…

Никакого жениха у Софочки, конечно, не было. Просто она безумно устала отбиваться от нападок Елены. Дмитрий быстро успокоился, решив, что ловить здесь больше нечего, и уже через пару месяцев привел в дом невесту. Елена переключилась на домашние хлопоты, и Софочка снова получила долгожданную свободу.

Сережа появился в жизни Софьи спустя почти десять лет. Надежда тяжело болела, и новый терапевт почему-то зачастил в их дом, засиживаясь дольше обычного, когда дома была Софочка. Полный, круглый как румяный колобок Сергей Васильевич вовсе не прельщал ее как мужчина, но Софочка всегда умела находить в людях то, чего не видели другие. Глядя, с каким вниманием Сергей выслушивает жалобы матери, она понимала, что вот так же он будет слушать и ее, и тех детей, которые когда-нибудь появятся на свет.

Проводив маму, Софья поняла, что теперь осталась совершенно одна, и ей стало страшно. Но приди Сергей к ней тогда с предложением, она бы отказала. И вовсе не потому, что не любила его. К тому времени Софочка уже очень хорошо поняла, что значит для нее этот человек. Нет! Но тот внутренний камертон, который звучал внутри всю жизнь, очень четко дал бы понять ей, что это предложение продиктовано жалостью. А этого она стерпеть бы не смогла. Сергей оказался очень проницательным и, повременив, позвал Софочку замуж лишь спустя год после того, как не стало Надежды. Они тихо расписались, и Сергей, у которого не было своего жилья, перебрался к жене.

Они жили очень тихо и очень счастливо. Правда, счастья этого отмерено было им всего ничего. Сережи не стало через семь лет после свадьбы. Он шел к пациенту и вдруг осел прямо посреди тротуара. Прохожие вызвали скорую, но медики уже ничем не могли помочь ему. Софочка осталась вдовой с годовалым сыном на руках.

Она не позволила себе, как когда-то Надежда, потерять ориентиры и, оплакав единственную свою любовь, которая таковой и осталась до конца ее жизни, взялась за воспитание сына.

Павлик рос очень умным и начитанным ребенком. Он настолько был похож на отца, что Софочка невольно замирала, ловя каждый жест его и улыбку. Ей казалось, что Сережа снова рядом и именно его слова она слышит из уст своего сына. И ее нисколько не удивило, когда еще в начальной школе сын объявил, что хочет стать врачом. По-другому и быть не могло. И Софочка полностью поддержала выбор Павлика.

Павел Сергеевич стал одним из лучших терапевтов в крупной клинике. Его потрясающие способности диагноста оценили очень быстро, и Софочка могла по праву гордиться сыном. И когда его так же, как и отца, не стало вдруг и сразу, она потеряла дар речи и замолчала. Мир перестал быть разноцветным. Краски выцвели и все окрасилось в черный. Не было больше ничего, что держало бы Софочку на Земле. Она перестала выходить из комнаты, совершенно игнорируя тех, кто пытался хоть как-то расшевелить ее. Поставив на стол фотографии мужа и сына, она часами просиживала в кресле, отлучаясь лишь на работу. Друзья постепенно забыли про нее, ведь у всех были свои проблемы, и она осталась один на один со своей болью.

– Тише, а то она услышит! – громкий шепот потревожил тишину Софочкиной комнаты.

– Она такая странная!

– Не странная, а страшная! Как ведьма из сказки. Помнишь, нам в школе читали?

Софочка прислушивалась к детской беседе и постепенно оживала. Дети… Чьи? Скорее всего Дмитрия. Только у них с женой, Натальей, были дети. Никто не понял, как у Дмитрия в его возрасте и у Натальи, которая хоть и была значительно моложе мужа, но ярлык «старородящей» получила по праву, могли вообще получиться дети. И не просто дети, а двойня, удивившая не только жителей квартиры, но и врачей, которые ее принимали.

– Ты посмотри! Силен Боженька на чудеса, не иначе! У таких алкашей и вдруг вот так! А дети отличные! Даже отдавать жалко. Загубят малышей…

Загубить, конечно, не загубили. Какие-то материнские инстинкты у Натальи поначалу работали. Но чем старше и самостоятельнее становились малыши, тем чаще и сильнее срывалась их мать. Соседи молча подкармливали малышей, не желая вмешиваться в жизнь Дмитрия с Натальей и провоцировать лишние скандалы.

В остальных комнатах квартиры жили либо бессемейные, либо бездетные пока люди. Софочку никто из них всерьез не воспринимал.

– Живет мухомор! Ни тепла, ни пользы, – Наталья фыркала, глядя в спину выходящей из кухни Софочки.

– Что вы там шепчетесь? Заходите! – Софочка открыла дверь, и детвора брызнула по коридору прочь.

Сашка и Машка, двойняшки Дмитрия, добежали до своей двери, но в комнату заходить побоялись. У родителей опять были гости.

И если бы папа увидел, что они вернулись, то им крепко досталось бы. Они оглянулись на Софочку, которая стояла в дверях своей комнаты на другом конце коридора, и Маша вдруг прошептала:

– Смотри! У нее крылья…

Свет, который падал сзади из окна комнаты на Софью, создал странный эффект. У нее и правда как будто раскрылись за спиной тонкие прозрачные крылья. Оптическая иллюзия, не более, но дети пока об этом ничего не знали. В школу они пошли совсем недавно.

– Значит, она не ведьма? – Саша посмотрел на сестру.

– Не знаю.

Софочка поманила их, и дети, переглянувшись, осторожно пошли обратно. Все лучше, чем сидеть под запертой дверью, откуда слышны крики и хохот.

В тот день Софочка первый раз с тех пор, как проводила сына, улыбнулась. Проказливый Саша и спокойная, рассудительная Маша покорили ее сразу и навсегда. Выставив им все немудрящие угощения, которые нашлись, Софочка сделала себе пометочку на память – купить сладостей и конфет. Они пили чай, потом поиграли, и Софочка, заметив, как клюет носом Маша, спросила, почему родители до сих пор за ними не пришли.

– Они заняты, – Саша насупился и отвернулся.

Софочка взяла чайник и, сказав, что хочет еще чаю, вышла в коридор. «Праздник» набирал обороты. Она тихонько постояла у двери и решительно вернулась к себе.

– Будем ложиться спать! – она достала из шкафа постельное белье и вздрогнула, когда повернулась к диванчику, на котором спал раньше сын. Решительно тряхнув головой, она застелила его и кивнула детворе.

– Тесно, конечно, но вы поместитесь.

Саша выдохнул и повеселел, а Маша с опаской покосилась на дверь.

– Не бойся, Машенька, им сейчас совершенно не до вас. – Софочка достала из шкафа две чистых футболки своего Павлика и протянула детворе. – Большие, конечно, зато тепло будет.

Наталья вспомнила про детей на следующий день лишь ближе к обеду. Ни слова не сказав Софье, она забрала их и увела к себе.

С тех пор в комнате Софочки и на душе у нее стало чуть светлее. Саша с Машей теперь после школы бежали к ней в комнату, разогревали обед, который она им оставляла, и садились за уроки. Придя домой, Софочка проверяла их, а потом начиналось веселье. Они читали, играли или, если была хорошая погода, шли гулять. В выходные Софочка с самого утра забирала детвору, и они на весь день уезжали в какой-нибудь музей или за город. Дмитрий пару раз пытался возмутиться, но Наталья, быстро смекнувшая, что эта странная забота Софочки дает ей, запретила мужу вмешиваться.

Елена к тому времени уехала из города, и Дмитрий с женой заняли ее комнату безраздельно. Пьяные компании сменяли одна другую. Работать он не хотел, и Наталья, которая работала кондуктором, периодически стала выгонять его из дома. Потом они мирились и все начиналось снова. Дети старались лишний раз дома не появляться. Со временем все их вещи и учебники перекочевали в комнату Софочки. Теперь здесь стало еще теснее, потому что Софья продала диванчик, на котором когда-то спал Павлик, и купила двухъярусную кровать. На ней спали теперь дети.

Шли годы. Дети росли. И вот уже Саша ушел в армию, а Маша переехала к мужу. Софочка снова осталась одна. Писала письма Саше, ждала, когда появится на свет первенец Маши. И снова грустила. Стала совсем рассеянной, забывала на плите чайник, могла забыть, что нужно поесть. Правда, до сих пор помнила все сонеты Шекспира на память и по-прежнему водила экскурсии.

В квартире к тому времени уже сменились все жильцы, кроме Дмитрия с Натальей. Лида с мужем и маленьким сыном, пожилая пара из Казахстана, перебравшаяся поближе к детям, и двое молодых студентов, которым комнату сдала безвестная новая хозяйка закутка у кухни, который раньше был чуть ли не чуланом. Жили почти мирно, занятые каждый своими делами и проблемами. Софочка никогда не вмешивалась в конфликты, а просто молча брала тряпку и шла мыть кухню или туалет. Соседи редко ругались между собой и чаще всего это касалось гулянок, которые устраивали Дмитрий с Натальей.

– Мы когда-нибудь из-за вас будем иметь серьезные проблемы! – Лидия никак не могла подумать, что сказанное окажется пророчеством, которое свершится очень скоро.

Пятница стала неожиданно тяжелым днем для Софочки. Несколько хулиганов, которые безобразно вели себя в ее зале, давка в транспорте, плохая погода. Всего этого хватило, чтобы Софья пришла домой совершенно без сил. Махнув рукой на чай и ужин, она сжевала бутерброд, переоделась и уселась в любимом кресле. Через полчаса книга, которую она читала, упала на пол и Софочка уснула. Сон ей снился странный. Она никогда до этого не видела во сне ни покойного мужа, ни сына, а тут оба сразу пришли к ней и уселись за стол.

– Мама, а что к чаю?

Софочка смотрела на своих любимых и боялась почему-то подойти, что-то сказать. Она молчала и пыталась запомнить каждую черточку их лиц, почему-то четко понимая, что спит и когда откроет глаза – рядом снова никого не будет.

– Мама! Ну что же ты? Поставишь чайник?

Софочка вздрогнула и проснулась. Поставить чайник… Она поднялась и, все еще не понимая, зачем она это делает, направилась на кухню. Открыв дверь в коридор, она закашлялась. Что это? По коридору стелился дым.

– Пожар… – почему-то шепотом сказала Софочка и тут же очнулась. – Пожар! – уже громче закричала она и кинулась колотить в двери.

Все спали. На часах было три часа ночи. Но это все поняли уже позже. А пока маленькая белая фигурка металась по коридору, пытаясь разбудить соседей.

Сонные, ничего не понимающие люди выходили в коридор и тут же кидались к выходу. Лида промелькнула мимо Софочки, прижимая к себе сына. Пронеслись студенты, имена которых Софочка так и не запомнила. Проковыляли, поддерживая друг друга, супруги из комнаты напротив. Не было только Дмитрия с Натальей.

Софочка уже задыхалась.

– Ната! Ната! Пожар!!! – она толкнула дверь в комнату, и та поддалась.

Дмитрий лежал на полу, а Наталью Софочка увидела не сразу. Укрывшись с головой грязным одеялом, она спала на кровати.

– Дима! Вставай! – Софочка прижала к лицу подол ночной сорочки и потянула за руку Дмитрия.

Тот никак не отреагировал. Схватив его за обе руки, Софочка поднатужилась. Никто потом не мог понять, как удалось этой хрупкой женщине вытащить из квартиры сначала здорового крепкого мужика, а потом и Наталью, которая тоже была не сильфидой. Но Софочка справилась.

Сидя под подъездом, она почувствовала, как перед глазами все темнеет, и еще услышала, как ахнула Лида:

– Софочка! Вам плохо?

Темнота накрыла ее и все исчезло.

Маша горько плакала, выбирая цветы.

– Ну почему?! Почему она? Это неправильно, несправедливо!

Мрачная Наталья стояла рядом с дочерью и пыталась ее успокоить.

– Тебе нельзя! Ребенку навредишь! Мы с отцом живы, чего еще-то? За матерью бы так убивалась…

Маша вдруг почувствовала, как высохли слезы и ее накрыла какая-то волна.

– Матерью? Это ты себя матерью называешь? Матерью мне была Софья! Запомни это! Если бы не она, где бы мы с Сашей сейчас были? Сильно вы о нас заботились? Кому из вас, тебе или отцу, мы нужны были, а? Ответишь?

Наталья опустила глаза и молча слушала.

– Она вам жизнь спасла… Отдала свою… Ваши никчемные жизни, от которых никому ни тепла, ни пользы. Помнишь? Неужели и сейчас ничего не дернет? Не изменится?

Маша махнула рукой и тяжело двинулась к выходу.

Саша вернулся спустя несколько месяцев. Нянча на руках племянницу, он спросил у сестры:

– Как назвали-то? Ты мне не написала.

– А были варианты?

– Ну, привет, Софочка! – Саша прижал к себе младенца и поцеловал. – Самое лучшее имя тебе досталось! От очень хорошего человека…

– Женщина! Женщина, вам плохо?

Кто-то хлестал Тоню по щекам. Голова ее моталась безвольно туда-сюда. Гладко зачесанные волосы растрепались, а тушь, которую Тоня вчера забыла смыть на ночь, стекала по щекам черными ручейками, уродуя миловидное лицо.

– Что с вами? Откройте глаза! Я скорую вызвала, но пока доедут!

Участливый голос начинал скатываться в панику, и Тоня попыталась сделать над собой усилие. Нет, не получается… Ее пальцы слабо шевельнулись и тут же их обхватили другие – теплые, почти горячие.

– Господи, да что же мне с вами делать?! Помогите кто-нибудь!

– Оставьте ее в покое! Скорая приедет и разберется. Вам что, больше всех надо? – насмешливый голосок соседки по ларьку Тони прозвенел в морозном воздухе и тут же оборвался под шквалом ругательств.

Басовитый, как обычно злой голос Федорыча Тоня тоже узнала сразу. Сильные руки подхватили ее.

– Куртку ей под голову суй, тетеря! Вот так! Пусть лежит! Ничего что на холодном – скорее очунеется. Тонечка! Слышишь меня? Открой глаза! Нельзя тебе спать сейчас! Не проснешься!

Тоня снова попробовала открыть глаза. Слабость растекалась по телу волнами, не давая двигаться, успокаивая и баюкая. Вот сейчас ты уснешь и все будет хорошо… Спокойно будет… Никто тебя, Тонечка, больше не обидит и больно не сделает…

Больно не сделает… Обида снова поднялась волной, закручивая темноту внутри в водоворот и не давая дышать. Как же так! Ведь все им, до последней крошки, а они что?

Низкое зимнее солнце выглянуло из-за темной тучи, которая сулила снег с утра, и Тоня невольно зажмурилась покрепче.

«Не хочу! Свет этот не хочу видеть! Людей – не хочу! Ничего не хочу и никого мне не надо!»

Федорыч крякнул, приподнимая вдруг ставшую тяжелой Тоню, и заорал:

– Сюда! Где вас носит, черти полосатые!

Тоня почувствовала, как чьи-то руки нашарили застежку на пуховике и осторожно освободили ее руку.

– Ничего, сейчас все сделаем! Женщина, вы меня слышите? Как ее зовут?

– Антонина.

– Тоня, глазки откроем? Давайте, давайте, потихонечку! Вот, молодец! Скажите, аллергия у вас есть на что-нибудь?

Тоня шевельнула побелевшими губами, но звука не было. Впрочем, молодой врач все понял и так.

– Хорошо! Сейчас полегче будет. Потерпите немного!

Больше Тоня ничего не запомнила. Ни как Федорыч взревел, когда она потеряла-таки сознание. Ни как Аська, соседка по ларьку и бывшая подружка, усмехнулась вслед мужчинам, которые, распихивая толпу, почти бегом пронеслись по рынку к скорой. Ни дороги в больницу, когда скорая летела, считая перекрестки, а прохожие оборачивались вслед – спешат, значит, очень плохо кому-то.

В себя она пришла уже в больнице.

– Инфаркт.

Пожилой врач смотрел на нее слегка укоризненно.

– Голубушка, что же вы себя так не бережете? Нервничали?

Тоня отвернулась. Не расскажешь же всего. Чужой человек, а тут такое, что и близкому не доверишь.

Федорычу, вон, могла бы. Да только не знала, что он уже вернулся от дочери.

Хороший он, внимательный. Судьба такая тяжелая, а все равно человеком остался. Двоих детей без жены поднял. Та родами ушла, оставив ему дочку старшую и сынишку-кроху. Федорыч с женой оба сироты, в одном детдоме росли. Поэтому и помощи ждать неоткуда было.

И ничего! Справился! Детей поднял, на ноги поставил. Дочь его медсестрой работает в соседнем городе в больнице. А сын – моряк. Внуков трое уже. Один от сына, а двое – от дочки. Она только-только родила, вот и ездил помогать ей, бросив рынок.

Сколько лет уж тут грузчиком. Каждая собака знает его. А он – всех. И не просто знает, а… Держит. Весь рынок держит. Ссоры разбирает, «залетным» воли не дает, за порядком следит. Никто его не ставил. Само так получилось. Уважают его. Потому что людей он видит. Чувствует их.

И ее, Тоню, знает как облупленную. Как и то, что с ней творится. Понимает все. Жалеет даже. А ведь Тоня ему даже малой толики того, что на самом деле происходит, не рассказывает.

Да и никому не рассказывала никогда. Больно. Таким не делятся. Это сегодня ее Аська случайно застукала, когда на работу раньше времени заявилась.

Тоня вздрогнула, вспоминая, как холодно было ночью в ларьке. Обогреватель у нее, конечно, есть, но на улице мороз такой, что дышать больно. Тут никакой обогреватель не поможет. Сибирь, что уж тут говорить. Когда муж ее сюда привез тридцать лет назад, глупенькая, молоденькая Тоня даже подумать не могла, что все вот так обернется.

Легкая улыбка тронула заветрившиеся губы.

Володя…

Был бы он жив, так ничего этого и не было бы. Как он ее любил… Тоня потянула в рот уголок подушки, чтобы не разреветься в голос.

Разве не была она тогда самой счастливой?

Сильная, быстроногая, легкая как перышко! Куда что девается? Разве можно сейчас узнать в ней ту девушку? В зеркало глянешь – плакать хочется! Ни лица, ни фигуры. Сначала после первого сына переболела сильно гриппом и посыпалось все. А потом после младшего на себя времени все жалко было, чтобы здоровьем заняться. Двое детей, куда там о своих болячках печалиться? Да и время какое тяжелое было. Работали вдвоем с мужем, а все равно не хватало почти ни на что. Что там той зарплаты у водителя да учительницы?

Володя ее, конечно, сиднем никогда не сидел. Калымил, вагоны разгружал, чинил соседям что по мелочи. Зарабатывал. Сколько мог и как мог. Она никогда ему не жаловалась и не пеняла. Справлялись. Может быть потому, что не жаловалась, и был в доме лад? Как знать… У Володи уже не спросишь, а сама Тоня знала, что будь он богат – относилась бы к мужу так же. Ведь любят-то не за деньги.

Тоня отлично помнила, как муж вставал по утрам на час раньше, чтобы помочь со стиркой. Машинки-то не было. Приходилось руками.

Это потом уже муж подарил Тоне стиральную машину.

Счастья было! Чудо техники. И стирает сама, и отжимает. Как же Тоня тогда радовалась…

Знать бы только ей, что всего через полгода Володи не станет. А болячка, которая сожрет его, впиваясь отточенными болью зубами так, что каждый приступ будет чувствовать не только он, но и она сама, не оставит ни единого шанса тому, кого Тоня так любила.

Володи не стало, а дети остались. Они и держали. Цепко, хватко, требуя внимания и заботы. И Тоня жила. Наперекор всему.

Ушла из школы, где проработала столько лет, потому что на зарплату учительницы прожить было нереально. И устроилась работать на рынок. Пусть ненамного, но заработок больше. Да и при продуктах. Дети голодными не сидели.

Сыновья поначалу не возражали. А потом подросли. И Тоня впервые услышала, что она их позорит.

Как? Чем? Понять не могла. Разве работа может быть позором? Она же не ворует, не обвешивает никого. Товар у нее такой, что не обманешь покупателя особо. Да она и не пыталась никогда. Воспитание не позволяло. Начальник ее поначалу крутил у виска, не веря тому, что она ведет торговлю честно. А потом даже зауважал слегка. И, открыв второй ларек, поручил Тоне присматривать за продавщицами. Доверил. Тоня поначалу радовалась, а потом загрустила.

Что толку, если тебя чужой человек ценит, а свои собственные, родные дети ни в грош не ставят? Что она им плохого сделала? За что они с ней так?

Медсестра зашла в палату, поменяла капельницу и легонько погладила Тоню по руке:

– Вам лучше?

Эта мимолетная, скупая ласка от чужого человека почему-то так больно ударила Тоню, что она разревелась горько и безутешно, совсем как в детстве. Медсестра испуганно вскрикнула и куда-то унеслась, а, вернувшись, сделала Тоне какой-то укол, и все вокруг стало ватно-сахарным, тягучим, но, наконец, спокойным. Мысли потекли вяло, еле-еле догоняя друг друга, но так было легче.

– Вам бы поспать.

Этого Тоня очень хотела. Но как объяснишь этой милой девочке, что спать она перестала уже давно. Так, проваливалась на какие-то полчаса, а потом просыпалась, будто и не было этих коротких минут отдыха, и снова думала, думала.

Где упустила она своих детей? Где недоглядела? Как могла не дать их сердцам хоть какого-то тепла, способного согреть такие каменные души?

Сыновья Тони росли отказа не зная. Сначала при отце, а потом, когда его не стало, Тоня решила, что негоже обделять мальчиков, которые и так лишились опоры. Себя таковой она не считала. Что может женщина? Одеть-обуть? Борща наварить на неделю? А поговорить по душам? Ума дать? Мужское это дело. Не женское.

Это теперь она понимала, что нельзя было так. Не готовы были ее мальчики к тому, чтобы остаться один на один с этой жизнью. Старшему – Мите было тринадцать, когда отца не стало, а младшему – всего десять. Сейчас посмотришь на них и не скажешь, что тощими были как цыплята. И так же к матери жались, требуя, чтобы пожалела, обняла, приласкала. Старший раньше самостоятельным стал, а вот младший – Саша, до последнего ластился. В армию ушел, а оттуда совсем другим вернулся. Железным каким-то стал, неприступным. Тоня не винила сына. Мужчина же. Может и правильно, что от материнской юбки отцепился и сам зашагал? Только вот… Не сам. Невесту привез ведь. Оттуда все горести Тонины и пошли.

Она Ингу приняла сразу. Девочка культурная, воспитанная. Бабушка, которая ее воспитала, всю жизнь в школе проработала. Тоня и обрадовалась. Значит, знала, как ребенка воспитать правильно. Да и девочка молоденькая совсем – всего-то девятнадцать исполнилось. Без мамы росла. Вот Тоня и решила, что мать, может, и не заменит, а свекровью хорошей станет. Да и много ли надо? В отношения молодых не лезть, помогать, когда попросят, да лаской, а не окриком ладить.

Только никогда она до этого в своей жизни так жестоко не ошибалась. И понять сразу не смогла, что не так пошло, пока бабушка Инги не приехала погостить на недельку. К тому времени молодые уже где-то с год прожили. Не с Тоней. Квартиру снимали. Но в гости захаживали и к себе звали по праздникам. А тут выяснилось, что Инга ребенка ждет.

Как же Тоня радовалась! Еще бы – первый внук! Старший сын к тому времени уже в соседнем городе обустроился, но семью заводить не спешил. Все сетовал, что денег нет, а бабы все ушлые нынче. Расходов требуют. Тоне такие разговоры не нравились, но сыну она сильно не перечила. Не хотела ссориться. Митя с возрастом перестал походить на отца и стал непонятно в кого – колючий, злой, нетерпимый. Тоня привыкла гладить его по шерстке, чтобы не наживать себе лишних проблем. А может и не надо было? Может, будь она построже – и вышло бы все по-другому? Кто знает?

Так или иначе, от старшего сына Тоня внуков дождаться отчаялась, а тут такая радость. Летала ведь. Как на крыльях неслась домой, чтобы приготовить что-то, отвезти, порадовать. Инга ходила тяжело. Токсикоз донимал. К плите даже близко подойти не могла, а Саша сердился. Оно-то и понятно. С работы домой придет, а там шаром покати – есть нечего. Вот Тоня и взяла на себя эти хлопоты. Сыну – одно, невестке – другое. У нее диета, да и что-то вообще в рот взять не может. Рыбу, например, на дух не переносила.

А Тоне разве сложно? Дети же.

А только оказалось, что никому ее забота и даром была не нужна.

Об этом ей Матильда Яковлевна, бабушка Инги, объявила сразу по приезде.

– Оставьте эти пустые хлопоты, Антонина Ивановна! Все равно, все то, что вы привозите, тут же летит в помойку. Есть это совершенно невозможно.

Тоня тогда просто потеряла дар речи. Ведь не жаловались ни разу. А ее пирожки Инга всегда нахваливала.

– А что было делать бедной девочке? Приходилось давиться вашей стряпней. Она слишком хорошо воспитана, чтобы отказать вам от дома. Все-таки, вы мать ее мужа.

Тоня в тот день ничего не ответила на эти упреки. Да и что тут скажешь? Забрала то, что принесла, вышла на улицу и дошла до мусорки. Как назло, вокруг не было ни кошек, ни собак, чтобы скормить кому-нибудь то, что люди есть отказывались. Зато у самой мусорной площадки сидел оборванный худой бомж. Увидев, как Тоня переминается с ноги на ногу и крутит головой по сторонам, он откашлялся и спросил:

– Что-то потеряла, красавица? Или ищешь кого?

– Да собаку какую или кошек. Рыба у меня тут и мясо тушеное.

– Такое богатство и на помойку? С ума сошла, голуба? Отдай мне! – глаза бомжа блеснули льдинками. – Пожалуйста…

Еду Тоня бомжу отдала. И пока он ел, выспросила у него, как оказался на улице. История была простая и до невозможности горькая. Жил с женой и тещей в их квартире, заболел, а они его выгнали.

– Не нужен стал. Работать не могу, пенсия по инвалидности – маленькая. Хорошо еще, что прописку не отобрали. Какая-то копейка да капает. Правда, снять на эти деньги даже угол в коммуналке не хватает. Друзья выручают, конечно. Помыться там или зимой переночевать, когда морозы сильные. А так-то еще приюты разные есть. Я не жалуюсь.

– А как же ты лечишься?

Голубые, чистые глаза снова глянули на Тоню.

– Да никак. Лекарства дорогие. Да и зачем мне? Раньше помру. Кому я нужен?

Тут Тоня не выдержала. Не должно ведь так быть! Не может человек вдруг стать никому не нужным, лишним везде! Врагу такого не пожелаешь!

Помог Федорыч. Сторожем при храме пристроил бедолагу. А там хорошо. Сторожка есть, кормят. И врач среди прихожан нашелся. По просьбе батюшки занялся здоровьем нового сторожа.

От благодарности Тоня отмахнулась. Не за что тут благодарить и точка! Не в волчьей стае живем. Да и волки лучше людей иногда бывают. Помогают друг другу, присматривают. А тут что? Раз болен – так иди прочь? Неправильно это.

К сыну с невесткой Тоня больше не ходила. Да те и не настаивали особо. Матильда Яковлевна объявила, что перебирается к внучке, чтобы помогать с ребенком, и Тоня решила, что навязываться больше не станет.

Купила подарок на выписку, посоветовавшись с сыном. Сжала зубы и промолчала, чтобы не портить праздник, когда пришлось выслушать, что коляска не та.

И отправилась восвояси, пореветь по-бабьи да пожаловаться портрету Володи, что все, о чем мечтала, стало совершенно недосягаемым в один миг.

Воевать с Матильдой Яковлевной она и не думала. Где уж ей? Та могла с ходу приложить словом так, что сжималось все внутри и становилось так гадко, будто сразу полк тараканов маршировал по душе, цепляясь проворными лапками за самые нежные ее места.

Не успела Тоня отойти от этой беды, как на нее свалилась новая.

Старший сын, Митя, вдруг вернулся домой. Да не один, а с женщиной. Не женой, нет. Женой он Свету делать не спешил. Но в дом привел. И ее саму, и двух ее детей от первого брака.

Тоня сперва опешила от неожиданности, а потом решила, что страшного-то ничего и нет. Подумаешь – дети! Кому они помешать могут? Тем более, что девочки были тихими, некапризными.

Светлана, их мать, сориентировалась на месте быстро. Девочек пристроила в школу, а сама нашла работу в салоне красоты. Света была отличным мастером-парикмахером. Зарабатывала очень неплохо, и Тоня даже обрадовалась было, что наконец-то в квартире сделают ремонт и будет порядок. Она уступила девочкам свою комнату и перебралась на диванчик, стоявший в просторной кухне. На вопрос Федорыча, зачем она это сделала, Тоня только пожала плечами:

– Дети же. Да и Светлана попросила.

– И как тебе там живется?

Тоня промолчала. Жилось неважно. Света нет-нет, а поджимала недовольно губы, когда, опаздывая по утрам, заставала Тоню в постели. В рабочие дни Тоня вставала рано и уходила из дома еще до того, как все просыпались. А в выходные любила полежать часок с книжкой, прежде чем встать и приняться за домашние хлопоты. Выходных у нее было всего ничего. Тоня стала брать подработку, ведь расходы сильно выросли. Да и ей самой хотелось побаловать девчонок, которые тихонько, пока не слышала мать, называли ее бабушкой.

Но если с детьми Тоня общий язык нашла быстро, то с сыном и будущей снохой отношения не ладились.

– Мешаю я им. – Тоня подливала кипяток в кружку Федорыча и открывала баночку с медом. Это было единственное лакомство, которое тот признавал и очень любил. Мед Тоня держала в ларьке всегда, потому что знала, друг ее непременно заглянет к ней хотя бы на минутку, чтобы спросить как дела.

– С чего бы это? В своей квартире-то?

– Митя же здесь прописан. Это и его квартира тоже. Знаешь, я и рада бы уйти, да только некуда мне.

Федорыч хмурился, сердито звенел ложечкой, размешивая чай, а потом, сплюнув в сердцах, уходил из ларька, оставляя Тоню в полном недоумении. Что она сказала-то? Чем обидела?

Развязка не заставила себя ждать. Через год, после того как Митя со Светой, после очередного грандиозного скандала, все-таки расписались, Тоня вынуждена была уйти из дома.

Она никогда не умела спорить. А тем более с собственными детьми. И после того как сын пришел к ней вечером на кухню, турнул девчонок, которые, сидя на диванчике Тони, уплетали плюшки с теплым молоком, а после долго молчал, водя ладонью по столу, не решаясь начать разговор, она поняла – ей пора.

Паника, охватившая тогда Тоню, была сродни лавине. Она снесла на своем пути все, что связывало Антонину с домом, оставив только одну мысль – сын просит… Тоня почти ничего не слышала из того, что Митя говорил ей. Разум выхватил из всего монолога лишь одно:

– Мама, понимаешь… Ты мешаешь. У нас и так места мало, а тут еще на кухне утром не развернуться. Ни позавтракать, ни на работу собраться. Света бьется, старается. На ремонт деньги почти собрали. Хотим, чтобы дети жили хорошо, понимаешь? И это… Света ребенка ждет.

Больше Тоня ничего слушать не стала. Подошла к сыну, обхватила его голову, заставив чуть наклониться к себе, поцеловала в лоб и сказала:

– Я поняла.

И в тот же вечер Тоня ушла из дома.

Обида билась в сердце словно птица в клетке. Тоня и рада была бы выпустить ее на волю, но ключ от этой клетки где-то затерялся так давно, что она и не помнила уже, как же открывается тот хитрый механизм, который давал свободу или запирал горе внутри, не давая ни малейшего шанса дышать вольно.

Она приехала на рынок, заперлась в своем ларьке и дала волю слезам. Здесь можно было выть в голос, никого не стесняясь. И Тоня это сделала. Причитала, ругала себя, жизнь свою непутевую, Володю, который так рано оставил ее… И тут же следом просила у мужа прощения за то, что не смогла воспитать детей так, как он хотел бы.

– Не хватило у меня сил, Володенька… Ты уж прости! Мальчики у нас хорошие выросли, но что-то с ними не так. Ты же знаешь, я ради детей на все готова! Только… Куда же мне теперь? Я никому не нужна… Одна, как перст… Почему? Володя, ну почему ты меня оставил?

В полуночи слезы почти иссякли и Тоню охватило странное оцепенение. Она сидела у маленького столика, где стоял обычно чайник, и смотрела в одну точку. Чай, который она сделала себе, когда поняла, что в ларьке становится все холоднее, давно остыл, но Тоня про него даже не вспоминала.

Перед глазами ее шагала жизнь… Ее жизнь.

Вот она молоденькая девчонка. Лет тринадцать ей. А соседский паренек прибежал похвастаться новеньким велосипедом, подаренным ему отцом. И задорный его крик:

– Тонька, садись! Прокачу! – заставляет Тоню сорваться с места, бросив вишню, которую мать приказала перебрать для варенья.

Возмущенный мамин окрик догоняет еще Тоню, но она уже не слушает. Ветер бьет по щекам, смех замирает в груди, и ей так хорошо, как не было еще, наверное, никогда.

Вот она в городе. Приехала поступать. Страшно! Все новое, незнакомое вокруг. Тоня отчаянно трусит, но все-таки берет себя в руки. А проходит всего год, и она уже своя здесь. Друзья, учеба, жизнь…

Вот… Володя… Знакомство. Потом скромная свадьба. Дети…

Тоня, вздрагивая от холода, закрывает глаза, и ей становится чуть легче. Темнота обволакивает ее мягким пологом, обещая покой, но остренькое бьется внутри, не давая хоть на мгновение забыться, перестать думать о том, что случилось.

Она сама виновата! Дети тут ни при чем! Не смогла воспитать… Не объяснила, как нельзя.

Слезы снова подступают, но Тоня сердится на себя. Чего реветь? Что теперь исправишь? Пусть живут. Если не у нее, то хотя бы у них пусть все будет хорошо!

А ей что, много надо? Снимет какую-нибудь комнату и будет дальше жить.

Но почему же так больно…

А к утру сердце Тони все-таки засбоило, и Ася, которая приехала почему-то на работу чуть раньше обычного, удивленно вскинула тщательно выщипанные бровки и стукнула в дверь ларька:

– Тонька! Ты здесь, что ли? Тебя из дома твои детки выставили или как? Что молчишь? Угадала? Кто везет, Тонечка, на том и едут! А как на тебе не ездить и не погонять? Ума-то небогато! Даром, что учительница!

Слова Аси мостили тяжелыми булыжниками те места Тониной души, где еще оставалось место. И места этого уже оставалось там так мало, что в какой-то момент брусчатка боли оказалась уложенной аккуратно и ровно, стройными рядами, а Тоня поняла, что все… Ее время, наверное, закончилось… И смысла сопротивляться той апатии, которая стерегла ее всю ночь, больше нет. Она шагнула через порог, отстранив со своего пути Асю, которая пыталась заглянуть в ларек, и тяжело осела на ступенях, наконец закрыв устало глаза и призвав на помощь забытье.

В больнице Тоня провела больше двух недель. Врачи качали головами и не спешили отпускать странно тихую пациентку.

Тоня никуда и не спешила. Она лежала, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Нехотя принимала тарелки с едой в обед, возвращая их после нетронутыми. И оживлялась немного только тогда, когда Федорыч приходил навестить ее.

– Ты, Тонечка, вставай потихоньку. Надо. Жить надо.

– Зачем? – светлые серые глаза Тони давно перестали отливать серебром и сейчас были больше похожи цветом на кусок застиранной ветоши. – Ради чего жить, Федорыч?

Вопрос этот ставил мужчину в тупик. Спроси кто-нибудь его, он, даже не задумываясь, ответил бы – ради детей, ради внуков. Но Тоне сказать ему было нечего.

Злило это его невероятно.

Как? Как можно вот так запросто выставить из дома мать, которая дала тебе столько? Разве это справедливо? Разве можно вот так с людьми?

Федорыч точно знал, что с ним такого не случится. Сын и дочка наперебой звали к себе, прося о переезде и сетуя на то, что отец каждый раз на такие просьбы отвечает отказом.

А он не мог согласиться. С некоторых пор так и вовсе перестал об этом думать. Все мысли его были заняты совершенно иным. Но как подойти к решению задачки, которую загадала ему жизнь, он пока не знал. Понимая, что прямой разговор может дать совершенно не тот результат, на который он рассчитывал, Федорыч ждал, когда Тоня немного придет в себя.

Но Антонина не торопилась. Она угасала на глазах, и Федорыч злился, что ничем не может помочь той, что с некоторых пор стала для него дороже жизни.

К концу первой недели в палате Тони появилась еще одна пациентка и наметился пусть небольшой, но сдвиг.

Мария Ильинична была сухой, седенькой и страшно любила поговорить. Сил ни на что другое у нее не осталось. Перенеся подряд два инфаркта, она не могла даже толком держать в руках ложку. И Тоня, понаблюдав немного, как мучается соседка по палате, со вздохом поднялась. Обед, ужин… И впервые тарелки Тони оказались пусть не пустыми, но хотя бы и не полными.

– Я, милая, кого угодно заговорить могу! Не веришь? Так у меня же бабка знахаркой была! Не ведьмой! Ты не думай! Ничего такого! А вот травки знала и людей чувствовала. Меня учила кой-чему. Вот я вижу, что больно тебе. Так больно, что душа отлетает. А ты не давай! Держи ее, родимую! Вцепись крепко и не давай ей воли. Потому как рано еще.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Когда пора – тогда видно. А у тебя еще хорошее впереди.

– Что же?

– Про то не скажу. Сама не знаю. А только вижу, что не все дела ты свои еще переделала на этом свете. А это значит, что тебе на ту сторону хода нет. Даже не думай! – Мария Ильинична, грозно нахмурившись, погрозила Тоне пальцем. – Всему свое время, милая! И подгонять его не след. Ничего хорошего из этого не будет.

Тоня слушала, машинально поднося ложку ко рту Марии Ильиничны, а сама думала о том, что ничего хорошего в этой жизни ее уже точно не ждет.

Неделя пролетела незаметно, и Тоню наконец начали готовить к выписке.

Она собирала вещи, которые принесли ей товарки по работе, когда в палату заглянул Федорыч и поманил за собой:

– Выйди на минутку, Тонечка.

Мария Ильинична, которая только что спала так крепко, что не слышала даже, как медсестра поменяла ей капельницу, приоткрыла вдруг глаза, сверкнувшие васильковой искоркой, и молвила:

– Хорошее пришло. Не упусти, Тонечка!

Пожав плечами и ничего еще не понимая, Антонина вышла в коридор.

– Что-то случилось? – она смотрела на Федорыча встревоженно, видя, как тот волнуется. – С детьми моими что?

– Нет, Тоня. О них ничего не знаю.

– Что тогда?

И тут случилось такое, от чего Тоня ахнула, попятилась и, замахав руками, запричитала:

– Окстись, Федорыч! Какой замуж?! Не смеши людей!

– А чем это я людей насмешил? – Федорыч теребил в руках кепку и исподлобья поглядывал на Тоню. – Ты меня знаешь. Я слов на ветер бросать не привык. Пойдешь за меня? Увезу тебя отсюда. Я дом в поселке купил, недалеко от города. Там условия хорошие. Горы рядом, река. Пасека большая. Будем с тобой пчел разводить. Соглашайся, Тонечка. Я ведь давно об этом думал. Да, мы не молоды. И жизнь свою уже наполовину отсчитали. Но разве не можем мы оставшееся время прожить так, как хотим? Ни на кого не оглядываясь и ни перед кем не отчитываясь?

Тоня молчала, прижавшись к стене так, словно хотела слиться с ней.

– Знаю, что не молод уже. Но еще в силах, Тоня. И позаботиться о тебе смогу. Что скажешь?

Пауза, повисшая между ними, все длилась и длилась, а голова Федорыча опускалась все ниже и ниже. Откажет… Как пить дать – откажет… Зачем он ей? Она вон какая – молода еще совсем, красивая, а сердце такое, что кажется, будто тепло от него. Даже сейчас, вон, греет как доброе солнышко.

И когда надежда уже совсем было оставила его, Тоня вдруг шагнула навстречу, коснулась ладонью его щеки и просто сказала:

– Пойду. Только звать тебя теперь буду не по отчеству, а по имени. Алексеем.

И Алексей Федорович выдохнул с таким облегчением, что засмеялись сестрички на посту, а Тонечка смущенно зарделась и ушла обратно в палату.

А спустя два года в небольшом поселке в горах Краснодарского края на крыльцо аккуратного домика из белого кирпича вышла женщина. Она от души потянулась, ловко собрала длинные волосы, свернув их затейливым узлом и держа в зубах шпильки. Большой полосатый кот закрутился у ее ног, а лохматый пес лениво вылез из конуры, чтобы поприветствовать хозяйку.

Женщина накинула на голову косынку и сбежала по ступенькам, выискивая глазами мужа.

– Тонечка! Я здесь!

Дымок, поднимающийся над мангалом, заставил Тоню потянуть носом.

– Хорошо! А почему не разбудил меня? Дети скоро приедут, а я не прибранная!

– Ты так сладко спала. Жалко было!

У ворот просигналила машина, и Тоня улыбнулась.

– Приехали!

И двор наполнился гомоном детских голосов, а Тоня закрутилась в привычных хлопотах, по очереди обняв пасынка и падчерицу, а потом перецеловав всю детвору и подхватив на руки самого младшего внука.

– Ох, как подрос-то ты! Вроде только недавно виделись, а совсем другой стал!

– Осторожно, мама Тоня! Он кусается! – Ирина, дочь Алексея, ловко засунула в рот младшему сыну пустышку и рассмеялась. – Наказание просто! Нижние зубы вылезли и теперь хоть плачь!

– Этой беде мы поможем!

Смешной полотняный зайчик с длинными ушами, которого Тоня шила всю неделю и теперь протянула малышу, тут же был опробован «на зуб» и признан годным.

– Ничего себе! Я ему столько прорезывателей купила, а все не то.

– Можно было вообще кусочек ткани чистой дать. Платочек или еще что.

– Век живи – век учись! – Ирина, чмокнув Тоню в щеку, вдруг обернулась к калитке и с тревогой глянула на своего мужа. – Мама Тоня…

– Что, моя хорошая?

– Ты только не волнуйся, ладно? – Ира махнула отцу и встала рядом с мачехой.

– А чего мне волноваться, вы же уже…

Тоня не договорила.

Растерянно глядя, как Саша идет к ней по дорожке, ведя за руку старшего сына, Антонина вдруг растеряла все слова. Что-то кольнуло внутри, слегка напомнив о той боли, что вывернула когда-то наизнанку всю ее жизнь, но это ощущение тут же пропало, смытое теплой волной счастья. Сын Саши был так похож на своего отца, что Тоня вдруг на мгновение решила, что она снова молодая и здоровая, а навстречу ей, смешно переставляя ноги в новеньких кроссовках, шагает ее собственный сын.

Ирина осторожно приняла из рук Тони своего ребенка и легонько тронула ее за плечо:

– Как ты решишь – так и будет. А мы всегда рядом. Ничего не бойся, мама Тоня…

– А я больше ничего и не боюсь! – отзывалась эхом Антонина, коснулась кончиками пальцев щеки Ирины, а потом шагнула навстречу сыну и внуку. – Здравствуй, Саша!

– Все! Сил моих больше нет! Когда это прекратится?! – Эля оглядела комнату, пытаясь понять, куда попряталась банда, устроившая погром на первом этаже ее дома. – Выходите по-хорошему! А то худо будет! Нервы у меня не железные! Их, если и было, то уже нет! Начну искать – не обижайтесь!

Из-под дивана раздалось что-то вроде «мяу», но тут же оборвалось на излете.

– Ясно! По-хорошему не хотите? Пеняйте на себя!

Эля вздохнула поглубже разок-другой и плюхнулась на пол.

– Костик! Швабру мне!

– Мам, а может не надо?

– Тоже под диван хочешь?! – Эля грозно глянула на заступника, и Костика тут же как ветром сдуло.

Уж он-то знал – спорить с мамой, когда у нее нервы, себе дороже!

Увлекательный аттракцион с извлечением из-под дивана банды успехом не увенчался. Из темной вселенной, которая была недосягаема для швабры, таинственно что-то выло, чихало, кряхтело, но на свет, а точнее, пред грозные очи хозяйки, появляться и не думало. Эля даже легла на пол, чтобы сунуть нос под диван, но вместо того, чтобы продолжить шуровать шваброй, вдруг замерла, разглядывая что-то.

– Мам, что там? – не выдержал Костик и плюхнулся на пол рядом с матерью.

– Там… Звезды, Костик… Смотри!

Под диваном было темно, немножко страшно и очень весело. Звезды светились таинственным светом и подвывали немного, опасаясь покидать свою вселенную. Понимали же, как им прилетит за то, что натворили!

– Забавная вселенная, да? Звезды в ней бубумкают… – задумчиво произнесла Эля, громыхнув шваброй по полу и вызвав очередной приступ паники под диваном.

– Мам, звезды не могут бубумкать! В космосе вакуум!

– Дитя мое, они бубумкали, когда тебя даже на свете не было! Мы с твоим папенькой ходили в видеосалон смотреть «Звездные войны» и вот там все было как надо! И бабахало так, что мы аж подпрыгивали! А все потому, что Лукас – это голова! Знаешь, что он ответил, когда ему сказали, что бабах в космосе невозможен? «Знаю. А у меня звезды бубумкают!» Вот почему он великий!

– Почему, мам? Потому что законы вселенной ему не указ?

– Нет, сын. Потому что этот человек понимал: не всегда законы вселенной – повод запрещать себе что-то и не творить чудеса, когда тебе этого очень хочется!

Банда притихла, прислушиваясь к голосу хозяйки и понимая, что буря почти на исходе.

– Ладно! Вылезайте, злодеи! И скажите спасибо, что ваши звезды сегодня сошлись нужным образом! – Эля поднялась с пола и с удовлетворением отметила, что белая футболка на ней чистая.

Мамины уроки даром не прошли! В доме у Эльвиры был идеальный порядок. Вот только о том, какими усилиями ей это давалось, лучше было не думать.

– Элечка, у женщины в доме всегда должны быть три вещи!

– Какие, мам?

– Порядок, достаток и еда.

– С первым и последним понятно. А достаток… Мам, ну это как пойдет. Не все же богато живут.

– Эля, я сказала богато?

– Нет…

– Достаток, милая, это когда твои дети сыты, а у тебя на душе спокойно, потому что в кармашке есть пусть небольшая, но денежка.

– Зачем?

– На всякий случай.

– Какой случай, мам?

– Да мало ли! Заболеет кто-то, или в гости тебя позовут. Да просто что-то себе купить захочешь. Вот на такой случай. И еще – это должна быть тайная денежка. Чтобы о ней не знал никто.

– Очень интересно! Это почему же? Папа про твои денежки тоже не в курсе? – рассмеялась Эля, зная, что у родителей нет тайн друг от друга.

– А что ты хохочешь? Да! Не про все! – совершенно серьезно ответила ей мама. – Это, милая, не я придумала. Прабабушка твоя меня научила. Она такой денежкой всю семью спасла, когда нужда пришла.

– Как это? – Эля смеяться перестала.

– А вот так! Прабабка твоя была отменной мастерицей. Кружева плела, шила отлично, вязала… Да много чего умела! Была лучшей портнихой в городе. К ней очередь всегда стояла за нарядами. И расписано было все на несколько недель вперед. Она шила платья и пальто, а прадед твой творил костюмы мужские и брюки.

– Творил?

– Именно! Так и говорил – творю! Сшить, мол, может любой портной. Мастер – творит!

– Это прабабушка тебя так шить хорошо научила?

– Нет. Не успела толком. Самые азы показала только. Все твердила, что откроет мне секреты, когда подрасту. Не успела…

– Мам, а что с денежкой?

– Ах, да! У бабушки и деда был совместный бюджет, конечно. Вместе зарабатывали и вместе тратили. Но не все. Бабушка то и дело немножечко пополняла свою личную кубышку.

– Тайком от мужа?

– Не совсем. Она с ним сразу договорилась, что если ей «на чай» дают клиентки, то это только ее копеечка. А одаривали бабушку щедро.

– Почему?

– Потому что у нее была отменная память и очень хороший вкус. Она по выходным выводила деда на прогулку. Но не просто так! В городском саду она усаживалась на лавочку и раскрывала глаза пошире. Дамы прогуливались, а бабушка запоминала, какое на ком платье. А потом своим заказчицам шила совершенно другое. Пусть даже из похожей ткани, но умудрялась скроить так, что ни одна из тех, для кого шились платья, не пожаловалась. Каждое было уникальным! Вот за это ее и благодарили. А дед был не против, что бабушка что-то оставляет вне семейного бюджета, ведь ему казалось, что там так, глупости. Она никогда не озвучивала ему суммы чаевых. А потом его благодаря этой «мелочи» выкупила! И его, и детей!

– Как это?!

– А вот так! Дед мой хромой был. Нога у него одна почти не работала. Ходил с палочкой, да и то с трудом. В детстве в соседский сад за яблоками с мальчишками полезли и он, удирая от сторожа, в канаву свалился. Да неудачно. На всю жизнь запомнил, что воровать нельзя… Когда война пришла, его не взяли, хотя он и просился на фронт. Негоден, сказали. А когда город взяли, он на подполье работал. Но его вычислили. И пришли за ним сначала те, кто предал родной город и служил захватчикам. А дед мой их знал, конечно. Штаны-то красивые все хотели носить. И бабушка их жен знала. А потому время терять не стала. Кинулась к той из них, что повлиятельнее была, и выложила все, что у нее было, в обмен на жизни мужа и детей. Свою готова была отдать, только бы спасти их!

– Получилось?!

– Если бы не получилось, то я бы с тобой не сидела здесь. Мой отец на свет появился уже после войны. Когда все закончилось… Бабушка говорила, что подлую натуру нельзя разжалобить, потому что она сама себя не жалеет, но можно купить… А дед так никогда и не узнал, сколько бабушка за него заплатила. Она ему не призналась.

– Много?

– Да. Дом можно было бы хороший купить. Она очень хорошо шила… Сейчас ее назвали бы кутюрье, а тогда она была просто портнихой…

Эля тряхнула головой, гоня от себя воспоминания о разговорах с мамой. Уже несколько лет прошло с тех пор, как мамы не стало, а Эля все еще отчаянно скучала по ней. Только мама умела заставить ее «прибрать» нервы, когда это было необходимо. И банда Элину маму любила, наверное, даже больше, чем свою хозяйку.

– Я сказала – марш на кухню! – голос Эли неуловимо изменился, и банда, всегда умевшая с точностью камертона определять все его вибрации, появилась из-под дивана и снова озадачила Элю.

– Господи, а почему вы все в пыли?! Откуда?!

Банда, состоявшая из двух котов и собаки неведомой породы, которую добросердечный Костик притащил в дом около года назад, воззрилась на хозяйку.

– Мам, а они так испугались твоего нерва, что забились слишком далеко. Туда твоя швабра, наверное, не достает? – невинно округлил глаза Костик и тут же понял, что очень зря это сделал.

Разбитую любимую бабушкину вазу, которую банда снесла в пылу игры с Костиком, Эля может быть и простила бы. А вот беспорядок – нет!

– Бежим… – шепотом скомандовал Костик банде, поглядывая на мать, которая весьма сосредоточенно изучала швабру.

Уж он-то понимал, что ваза – это ерунда и грядет настоящая буря! Банде-то было неведомо, что такое гости и насколько Эле важно, чтобы мамины сестры увидели, что в ее доме царит мир и благодать. А какая благодать может быть во вселенной, где звезды бубумкают?! Да еще когда не надо?!

Правильно, граждане! Никакой!

– Константин…

Элин голос был ласков и почти нежен, но впечатление это было весьма обманчивым. Костик придал ускорения младшему из котов и рванул в свою комнату вслед за бандой.

– Мам, я забыл алгебру сделать! А завтра контрольная!

Догонять его Эля не стала. Притащила ведро с тряпкой и принялась за уборку.

Тетя Лида с тетей Ниной были те еще чистюли. Даже маму Элину за пояс затыкали с легкостью, когда та, взяв с собой дочь, приезжала в гости к сестрам. Встречали их неизменно щедро накрытым столом и вопросом:

– Все ли хорошо, девочки?

Маленькой Эля не понимала, что это не просто вопрос. Только став старше, она оценила, что значили для всех троих семейные узы. Несмотря на то, что жили сестры в разных концах страны, связь они постоянно поддерживали. И вопрос, который встречал Элю и ее мать, был скорее риторическим. Потому что все трое всегда знали, какие трудности есть у родных и чем можно помочь. Никто не спрашивал, какая сумма нужна, если вдруг случалась беда. Высылали все, что было в наличии, и не требовали отчета.

Так было, например, когда Эля сломала ногу перед самым выпускным. Перелом был сложным, и она горько ревела, лежа на больничной койке. Вечер, конечно, прошел без нее. И Эле оставалось только радоваться, что маме не пришлось тратиться ей на наряд.

А вот тетушки так не думали. И едва Элю выписали из больницы, тетя Лида прислала деньги на билеты и гостиницу в Москве, а тетя Нина – на то, чтобы «одеть девочку как следует».

Эля с мамой провели почти две недели в столице. И это были самые счастливые дни в жизни Эльвиры, если не считать свадьбы и рождения сына.

Когда мама Эли заболела, ее сестры бросили все и примчались, чтобы помочь беременной на тот момент Эле.

– Не реви, девонька! Не дело! Ребенку твоему плохо от этого! Мама твоя сильная! И мы не лыком шиты! Поборемся!

Если бы не они, Эля не справилась бы. Нина с Лидой подняли на ноги сестру, хотя врачи в один голос твердили, что это почти невозможно, а потом приняли на свои руки Костика.

– Экий бутуз! Элечка, а не зря мы тебя кормили так хорошо, да? – смеялась Нина, целуя малыша в пухлые щечки.

– Тетя Нина!

– Бабушка Нина! Бабушка! Господи, счастье-то какое! Эля – ты умница! И да! Теперь будем тебя кормить еще лучше! Мать должна хорошо питаться, чтобы ребенок был здоров!

Почти полтора года тетушки прожили с Элей, ее мужем и мамой, пока все не наладилось. И только убедившись, что все в порядке, отбыли по домам, пообещав, что будут держать руку на пульсе.

Муж Эльвиры, проводив тетушек в аэропорт, страдал:

– Элька, у тебя совершенно невероятные родственники!

– Что есть, то есть! Правда, хорошие у меня тетушки?

– Лучшие! Я таких пельменей отродясь не едал! А пироги тети Нины… Элька, это песня! Если ты не научишься печь такие же, я с тобой разведусь!

– Кто еще с кем, обжора! Бери Костика и шуруйте на улицу! Я полы мыть буду!

– Твоя тяга к чистоте меня начинает пугать!

– Ребенок в доме!

– Уже нет! Мы – гулять!

Первого кота в дом притащил именно муж.

– Олег! Что это такое?! – Эля, вынимая из коляски сына, чуть не уронила ребенка, когда из-под люльки выбрался маленький серый котенок.

– Кот. Эль, я всегда мечтал о коте! Ты же знаешь! Пока твоя мама болела, было не до того, и я боялся, что тетушки не одобрят появление кота в доме, где есть грудной младенец.

– Костик, вообще-то, и сейчас грудной! – Эля разглядывала котенка, который каким-то непостижимым образом понял, что его судьба зависит от женщины в смешных лохматых розовых тапочках.

Подобравшись поближе, котенок пристроился у ее ноги, ткнувшись носом в розовое безумие, подаренное Эле на прощание тетушками, и притих.

– Олег, это нечестно! Я не могу его выгнать… – Эля держала на руках радостно гукающего сынишку и чуть не плакала, глядя на кошачьего ребенка, который так доверчиво искал ее покровительства.

– И не надо! Элька, у нас теперь есть кот! Как назовем?

– Мурзик?

– Фу! Банально, Элечка!

– Да? Тогда дай-ка подумать…. Тоша! Вот нормальное имя для кота! – положила конец спору Эля, все еще боясь пошевелиться. – Ты голодный, беспризорник?

Котенок всем своим видом изобразил, что не ел как минимум шесть дней и готов умолять о еде даже на французском, и Эля, аккуратно стряхнув его со своей ноги, скомандовала:

– На горшок сначала! И чтобы без приключений! Беспорядка в доме я не потерплю!

Тоша в ее доме не просто прижился. Он стал в нем полноправным хозяином. Вторым, разумеется, после Эли. Больше ничей авторитет кот признавать не собирался. Элину маму он любил, Костика обожал, Олега терпел, а Элю боготворил всеми фибрами своей кошачьей души. И ни разу ей не пришлось жаловаться на его поведение до того момента, как в доме появился Нафаня.

Взрослого уже кота с перебитыми лапами принесла в дом Элина мама.

– Элечка, я просто не могла оставить его там, у подъезда! – плакала она. – Он просто замерз бы! Что теперь делать? Ему же больно!

Но Эле ничего и не нужно было говорить. В течение пяти минут она собралась сама, одела сына, вытащила Тошину переноску и осторожно уложила туда кота.

– Поехали! Клиника работает до семи, а уже почти полседьмого. Надеюсь, успеем!

Кот за все время, пока его везли и уговаривали потерпеть, не издал ни звука. И только в клинике, когда его уложили на стол, чтобы осмотреть, он тихонько заворчал, ткнувшись носом в руку Эли, которая его держала.

– Не бойся! Все будет хорошо! Я тебя никому не отдам! – неожиданно для самой себя пообещала коту Эля. – И скажи спасибо за науку моей маме, которая тебя подобрала. Денежка из кубышки сейчас очень кстати пришлась!

Кот поправился. Иногда, правда, заигравшись, он начинал приседать на задние лапы, но Эля знала – это уже не страшно. Главное, что у кота есть дом и те, кто о нем позаботится. К выходной двери Нафаня даже не подходил. Понимал, где теперь его место.

Так в доме Эли появилась банда. Пока еще не в полном составе, ведь о собаке не тот момент и речи не было. Но Эле хватало и котов. Она приходила вечером домой после работы и понимала – все хорошо. Нафаня гоняет, воспитывая, Тошу. Костик носится за котами. Олег счастлив, потому что у него есть не один, а сразу два кота. А мама… Мама тоже счастлива, ведь она видит счастье своей дочери.

А Эля была счастливой! По-настоящему, без прикрас. Ей не нужно было никому и ничего доказывать. Она просто знала – счастье, это когда все дома. А чтобы это работало и с головой тоже, нужно просто знать, что с твоими близкими все хорошо. Им тепло, уютно, чисто и у них есть еда. Это она могла дать. А еще доброе слово и объятия по поводу и без. Костик, даже став старше, ничуть не смущаясь обнимал Элю при друзьях и ни разу не услышал в свою сторону какой-нибудь глупости по этому поводу. Никто не называл его «маменькиным сынком». Напротив, друзья даже немножко завидовали ему, не всегда понимая, почему Косте так легко с родителями.

А ответ был прост. В его доме так было принято. Плохо кому-то – обними и пожалей. Но не дай распустить нюни! Лучше помоги понять, что любая проблема по плечу, если рядом те, кому не все равно, что с тобой происходит.

Банда помогла Эле пережить уход мамы. Коты просто не отходили от нее ни на шаг, сменяя друг друга. Один из банды всегда был рядом с Элей, а другой – с Костиком. Олега коты, видимо, считали главой семьи, а потому не особо жалели. Лишь позволяли ему утешать Элю, когда ей становилось совсем невмоготу.

– Спокойно у вас, Элечка… – тетя Нина обнимала Нафаню. – Хорошо, когда такая поддержка… Чуть-чуть, а легче становится… Завести себе кота, что ли?

– Мама говорила, что не мы к ним приходим, а они к нам. А Нафаню и вовсе считала ангелом. Знаете, он не отходил от нее в последние дни. Не ел, не выходил из ее комнаты. Даже воду пить отказывался. Лежал под ее рукой и все время мурчал… Как заведенный… А мама говорила, что ей становится легче от этого…

– Не плачь, девочка моя! Ей уже не больно… А Нафаня твой – молодец! Нет, все-таки мне срочно нужен кот!

– Своих не отдам!

– Да я и не прошу. Мало их, что ли, по улицам бегает и по приютам сидит?! Найду себе животинку. Но и вы меня не забывайте! Плохо одной…

Тетя Лида промолчала, но Эля все поняла и без слов. Тетушки боялись. Чувствовали, как рвутся ниточки связи с родными людьми, и отчаянно боялись остаться в одиночестве. И тогда Эля дала себе слово, что сделает все, чтобы этот страх никогда больше не коснулся их сердец.

На это ушло немало времени. Но они с Олегом справились. И теперь большой дом, который Эля с мужем выстроили в пригороде, готовился принять родных и любимых.

– Костик! Приехали! – Эля отставила в сторонку швабру, услышав, как подъехала машина мужа.

Она откроет дверь своего дома и распахнет объятия, встречая тетушек.

– Элечка, я привезла еще одного бандита для твоей банды. Не ругайся! – тетя Нина выпустит из переноски котенка. – Примут?

– Куда денутся! – Эля грозно глянет на котов, но это будет лишним.

Тщедушное создание со смешным хвостиком выгнет спинку, но ему тут же дадут понять, что бояться попросту нечего.

– Нафаня! Осторожнее! – Эля покачает головой, глядя, как старший из ее банды тащит за шкирку младшего. – Подозреваю, что у нас есть полчаса тишины. Предлагаю не тратить время! Костик, покажи бабушкам их комнаты, а я…

– А ты, девочка моя, расскажешь нам свои новости! – шепнет Нина, глядя вслед довольной банде.

– Откуда вы знаете?! – ахнет Эля.

– Элечка, а разве нужно скрывать радость от тех, кто тебя любит? Срок какой?

– Третий месяц…

– Вот и слава Богу! Ну, Лидочка? Я же говорила, что нам здесь дело найдется?! – Нина подмигнет сестре и обнимет Элю. – Похудела-то как! Ничего! Я тобой займусь! И не нервничай! Тебе вредно. Будут у нас самые красивые и здоровые дети!

– Дети?! – Эля переглянулась с Лидией.

– А что ты на меня так смотришь, Элечка? – усмехнулась в ответ та. – Любви в этом мире всегда мало. И если она есть, то грех ею не делиться!