Elena Fischer

PARADISE GARDEN

Перевод с немецкого Татьяны Набатниковой

Copyright © 2023 by Diogenes Verlag AG, Zurich

All rights reserved

© Набатникова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Этим летом у меня умерла мать.

Песня по радио была теперь лишь посторонним звуком, а не приглашением подпевать, как мы обычно делали, даже не зная текста. Ливень был теперь всего лишь погодой, а вовсе не поводом выбежать из дома и босиком приплясывать в луже.

Может, это и поэтично звучит, но разве что на бумаге. Четырнадцать – поганый возраст для того, чтобы потерять мать. Раньше печаль приходила и уходила, как прилив и отлив, а теперь поселилась во мне навсегда.

Мою мать хоронили в самый жаркий день года. Птицы сбивались с пути на белом небе, и ящерки забивались в тень могильных камней. У дорожек цвели розовые кусты, и ветер доносил до нашей могилы их сладкий аромат. Жара растягивала время и замедляла все движения.

Я вытирала потные ладони о подол платья и смотрела в яму у моих ног. Там, внизу, стоял гроб, на нём лежали цветы декоративного подсолнуха, а внутри его лежала моя мать. Тёмные локоны обрамляли её лицо, алые губы насмешливо улыбались, а ноги были обуты в белые ковбойские сапоги – так я это себе представляла.

А ещё я представляла себе, как мать внезапно окажется рядом со мной и спасёт меня. Разгладит ладонями свою юбку и проведет рукой по волосам. Потом скажет что-то вроде: «Ну чего ты так расстроилась, смотреть на тебя не могу!» Поцелует меня в пробор, возьмёт меня за руку и уведёт прочь, как бывало так часто.

Моя мать, конечно, не появилась.

Вместо этого пришли мои первые месячные.

Священник бросил на гроб горсть земли.

– Из праха ты была взята, к праху и возвращаешься, но Господь тебя воскресит, – сказал он нараспев, а из моего тела засочилась кровь, живая и тёплая. На секунду мне представилось, что я сейчас тоже умру, и я бы с радостью легла рядом с матерью. Мне показалось предательством со стороны моего тела, что месячные начались, как нарочно, именно сейчас. Я не пошевелилась. Закрыла глаза и надеялась таким образом стать невидимой. Лишь бы никто не заметил, что именно в этот момент я превращаюсь в женщину.

Я хотела втянуть свою кровь назад в тело, но не могла преодолеть силу тяготения. Кровь вяло стекала у меня по ноге. Всё стремится вниз, к земле. Я сжала бёдра и испачкала своё жёлтое летнее платье.

Будь там моя бабушка, она бы недовольно сжала губы – две узкие чёрточки, концы которых указывали вниз. Она бы беспрестанно плакала. В теле моей бабушки, кажется, таился бачок с водой, из которого подпитывались ручьи её слёз. Может, её лицо оттого было таким морщинистым, что вода бесконтрольно вытекала из неё, не оставляя после себя ничего, кроме засухи.

В день, когда умерла мама, я распалась на части. От меня осталась лишь череда букв, которые были когда-то моим именем.

Мама называла меня Билли. Б-и-л-л-и.

При этом её губы едва касались друг друга – коротко и мягко. Своё настоящее имя я впервые услышала в семь лет. В первый школьный день учительница по очереди выкликала всех детей. Я осталась лишней, вместе с именем, которое было мне незнакомо.

– Билли – это сокращённое от Эрцсэбет, – сказала моя мать. Её произношение было безупречным. Я хотя и понимала по-венгерски, но единственное, что я улавливала в этом звучании, было Эрше-бетт[1].

– А почему меня просто не назвали именем Билли?

– Твоя бабушка была против, – вздохнула моя мать. Я тогда не знала бабушку, но сразу уяснила, что она не находила хорошим то, что нравилось моей матери.

– А почему она была против?

– Имя Билли взято не из Библии, – сказала моя мать.

– А разве твоё имя Марика взято из Библии?

Моя мать помотала головой. И потом сказала:

– Не напрямую. Но Марика означает дар Божий. По крайней мере, это одно из значений.

– Тогда, значит, есть и другое?

Моя мать улыбнулась так широко, что я увидела её золотой зуб.

– Строптивая. Но про это твоя бабушка не подумала.

Но теперь назад, к началу.

Началом был последний день перед летними каникулами.

Началом была песня по радио.

Началом были большие планы.

Может, началом было всё это вместе.

Во всяком случае, я как раз вовремя вернулась из школы, чтобы «угадать мелодию» с ней вместе. Мы с матерью обе подсели на этот новый розыгрыш призов по радио.

– Сделай потише, – сказала я, когда вошла в гостиную.

Я ещё в холле нашего этажа услышала голос ведущего, его, наверное, слышали и все наши соседи.

– Тс-с, – ответила на мою просьбу мать, приложив палец к губам. В другой руке она держала наготове телефон. Я знала, что номер она набрала заранее. Мы это проделывали уже тысячу раз.

Моя мать сидела на нашем диване. Левой ногой она притопывала в ритм, а на лбу у неё блестели капельки пота. Стоял гнетуще-жаркий день. Она открыла все окна в квартире, но воздух в гостиной всё равно не циркулировал.

Едва я села рядом с матерью, как началось.

– Три, два, один, – сказал ведущий, и затем прозвучали первые звуки.

– Wicked Game![2] – воскликнула моя мать.

– Ни в коем случае, – сказала я. Я-то сразу узнала песню. – Это All My Tears![3]

– Ты уверена?

– Давай, звони!

Угадать песню – одно дело, но вот дозвониться – уже совсем другое. Самое обидное было, когда ты дозванивался, но не угадывал. Моя мать нажала зелёную кнопку и поднесла телефон к уху.

Выиграть деньги было бы для нас чем-то невероятным.

Там, где мы жили, большинство людей давно вычеркнули из своего словарного запаса слово «выиграть».

Никто не жил здесь, на окраине города, по своей воле. Наш жилой блок был самым высоким из пяти корпусов, расположенных полукругом и образующих особый маленький микрорайон. Каждый дом был покрашен в свой цвет – наш был бессильно-жёлтый.

Если ты называл этот адрес – претендуя на рабочее место, к примеру, – люди сразу знали, что почём. «Большое спасибо за ваш интерес, пожалуйста, следующий!» Моя мать могла спеть об этом песню.

Я задержала дыхание и насчитала четыре гудка. Прозвучало четыре гудка, и мы внезапно оказались на прямой линии.

Мы с мамой так разволновались, что заговорили наперебой. Моя мать то и дело срывалась с немецкого языка на венгерский и обратно, как часто бывает в моменты волнения. Но ведущий нас всё-таки понял. В конце он велел нам оставаться на линии. Мы едва могли поверить своему счастью.

– Хоть бы эта «петля ожидания» не сожрала наш выигрыш, – сказала моя мать. Она включила громкую связь и потёрла себе правое ухо. Оно горело.

Мы провисели в этой петле ожидания всего пять минут. Потом какая-то женщина поздравила нас и спросила у матери номер её банковского счёта. Она зачитала цифры со своей карты. Будто молитву, про которую она наперёд знала, что её слова будут услышаны.

Затем мать отложила трубку и заявила:

– Этим летом мы поедем в отпуск!

– В настоящий отпуск? – спросила я и уже видела перед собой пальмы на ветру, видела пляж и, разумеется, морскую даль.

– В самый настоящий, – подтвердила она. Потом встала, чтобы собраться на работу.

Я легла на кушетку. Меня совсем разморило от жары. Я закрыла глаза и слушала, как шумит вода в душе. В какой-то момент моя мать вернулась в гостиную в своём облике «я-всё-могу». Блёстки верхней части её наряда сверкали на солнце, джинсы сидели в облипочку. И к тому же она надела свои белые ковбойские сапоги, расписанные ягодами вишни. Она поцеловала меня на прощанье и уехала на автобусе в город, на свою вечернюю работу.

У моей матери было две работы.

По утрам она работала в большом стеклянном ящике, который состоял из множества маленьких загородок. Она убирала за другими сотрудниками, которые носили дорогие костюмы и галстуки. Кроме того, она подавала им скрепки, конверты и маркеры, а иногда – кубики для охлаждения напитков. Нередко случалось так, что кто-нибудь натыкался на стеклянную дверь или стенку. А по вечерам моя мать работала официанткой в баре.

– Работа в баре хотя и обеспечивает нам настроение, – говорила она, пересчитывая после смены чаевые, – но работа уборщицы обеспечивает жизнь.

В фирме, где работала моя мать, она видела самые безумные вещи. Причина таилась в том, что сама она была невидимой. Когда она в своих джинсах и рабочем халате шла по коридору, пополняла в принтере запас бумаги или мыла туалет, её никто не замечал. С годами к ней привыкли, как привыкают к контейнеру на колёсиках или торшеру. Только когда она приходила домой, переодевалась, распускала волосы и красила губы, она становилась тем человеком, каким, собственно, хотела быть.

Один раз за смену моя мать совершала обход всего офиса, чтобы опорожнить мусорные корзинки.

– Истинный характер людей узнаёшь по тому, как они обращаются с вещами, в которых больше не нуждаются, – любила говорить она.

Мужчина в конце коридора бросал в свою корзинку для мусора всё подряд: объедки, бумажный стаканчик с недопитым кофе, компакт-диски, башмаки. Однажды мать увидела там окровавленный носовой платок. Его корзинку не получалось опорожнить просто так, ей приходилось всякий раз совать туда руки, чтобы всё выгрести. Она выгребала из его корзины для бумаг половину его жизненного процесса.

Когда в тот вечер моя мать вернулась из бара, я ещё не спала.

– Подвинься немного, – сказала она и скользнула ко мне в кровать. Она повернулась, и мы очутились лицом к лицу.

– А мы сможем на те деньги поехать на море? – спросила я.

– Конечно, а на какое ты хочешь? – спросила моя мать и улыбнулась.

– На Карибское. Или на Атлантический океан.

Мне никогда не надоедало думать о море. Оно представлялось либо бурным, либо бирюзовым, как на плакатах в витринах бюро путешествий. Я тосковала по нему и в том, и в другом виде. Иногда эта тоска была как укус комара в том месте моего тела, куда я не дотягивалась почесаться.

– А я хочу во Флориду, – сказала моя мать. – Я бы каждое утро ела там на пляже оладьи.

– Конечно, ещё бы, – сказала я, и в животе у меня заурчало.

Моя мать сходила с ума по этой Флориде с тех пор, как посмотрела тот фильм. Там маленькая девочка и её мать живут в жилом вагончике. В нём не было примечательных событий.

– Для чего люди снимают фильмы, в которых ничего не происходит? – спросила я. Если бы я писала истории, в них бы чего только не случалось.

– Пока ничего не происходит, всё возможно, – сказала моя мать, и ведь это было верно.

Она встала.

– Сделаю-ка нам оладьи, – сказала она.

И скрылась на кухне.

Оладьи моей матери были лучшими, какие я только ела. Их всегда ставили на стол по случаю какого-нибудь праздника. И можете мне поверить: мы находили множество поводов попраздновать. Были, например, дни рождения. Не только наши, но и всех детей, живущих в нашем блоке. А жило здесь множество детей.

Мать принесла мне в постель целую тарелку и спросила:

– А они у тебя из носа не полезут?

Это она спрашивала каждый раз.

– Надо говорить «из ушей», – сказала я, окунула указательный палец в кленовый сироп и облизала. У моей матери всегда была проблема с немецкими поговорками. Она переворачивала вещи с ног на голову, не понимала смысла и говорила: «Этот идиот должен сперва схватиться за свой лоб» – вместо «подумать лбом».

Моя мать присела на край кровати.

– Всё со временем изнашивается.

– Песня, например, – сказала я.

Иногда я по многу раз слушала одну и ту же песню, а через какое-то время уже не понимала, чем она вообще мне понравилась.

– Да, например. Или человек, – сказала она. – Но не ты. Ты никогда не износишься, – и она обняла меня, тарелка чуть не выпала у меня из рук.

Сильно позднее, когда моя мать заснула в гостиной, я ещё раз встала. Я широко распахнула своё окно и высунулась наружу, вдохнув тёплый летний воздух.

Мы жили почти на самом верху. На семнадцатом этаже. Отсюда можно было бы увидеть море, если бы оно было. Но там был только автобан. Он змеился по территории природного заповедника, разрезая зелень на две части. Шум машин присутствовал всегда, но тут мы его почти не слышали. Раньше этот монотонный гул даже убаюкивал меня.

– Эй, ну что, не слышно тебе море? – шёпотом спрашивала моя мать.

В каникулы движение транспорта становилось плотнее. Иногда мать наливала фруктовый сок с кусочками льда в большие стаканы и украшала их розовыми соломинками и зонтиками. Она совала коктейль мне в руку, брала два шезлонга и ставила их снаружи в холле, между нашей входной дверью и балюстрадой, с которой во многих местах облупилась краска.

И тогда мы играли в отпуск.

Мы садились рядом – моя мать в белом бикини, я в купальнике – и подставляли наши животы солнцу. Мы радовались тому, что расслабляемся тут, в то время как люди на автобане торчат в своих машинах.

И вот я стояла у окна и прислушивалась.

Только теперь мне стала понятна правда. Она, разумеется, состояла в том, что мы бы не раздумывая поменялись с ними местами. Мы бы лучше торчали в машине, чтобы ехать в Италию, Францию или Испанию.

Я сидела в холле нашего этажа и листала каталоги туров. Они были толстыми, с обложками из глянцевой бумаги.

Мужчина в турбюро пытался добиться ответа, куда я хотела бы поехать, но я и сама не знала точно. Знала только, что хочу поразить мать какой-нибудь невероятной идеей.

– На море, – ответила я ему.

– В Европе? – спросил мужчина, и я кивнула. – В Португалии, Испании, Франции, Италии или Греции?

– Почти, – сказала я. – У вас нет каталога Венгрии?

– Но Венгрия не имеет выхода к морю, – сказал он и сунул мне в пакет стопку каталогов.

Я, конечно, знала об этом, как и о том, что моя мать ни за что не поехала бы в Венгрию. Но мне хотелось посмотреть картинки оттуда.

Я уже была в дверях, когда мне в голову пришла одна мысль.

– А есть у вас каталог Флориды?

И теперь я смотрела попеременно то на светло-голубое небо, то на дорогу, которая пролегала среди бирюзовой воды. Я видела пальмы у песчаных пляжей и розовые отели с гигантскими бассейнами, веранды с плетёными креслами-качалками и сады с растениями, цветы которых были размером с футбольный мяч.

А потом я увидела цены.

Такие, что мы не смогли бы позволить себе даже перелёт туда. Мы не потянули бы перелёт, даже если бы нам было разрешено лететь вдвоём на одном месте.

Я захлопнула каталог Флориды и закрыла глаза. Солнце стояло высоко в небе и окрашивало темноту позади моих век в красный цвет. Весь наш холл был в моём распоряжении, но я знала, что это ненадолго. Моя мать и я были не единственными, кто перемещал свою жизнь из квартиры наружу, как только становилось тепло. Мы делили этот холл с нашими соседями, которые, как и мы, не имели балкона.

К примеру, с Луной. Она была старше меня, но моложе моей матери. Сколько ей было в точности, мы не знали. Она говорила то 23, то потом 32. Правда играла в прятки где-то между двумя этими цифрами. Возраст Луны зависел от её самочувствия. Она работала поблизости, в студии загара «Сансет». Тех, к кому она хорошо относилась, она укладывала на скамью для облучения бесплатно. В карманах её джинсов всегда водились фальшивые монеты, которые можно было бросить в щель автомата вместо настоящих. Мы любили Луну, а Луна любила нас. Правда, никакого проку от этого не было ни нам, ни ей. Я была слишком юной, чтобы ходить в солярий. Туда допускались только с шестнадцати лет. Я не раз пыталась уговорить Луну, но она только мотала головой так, что её розовые волосы разлетались. А моя мать не нуждалась в загаре. Когда зимой кожа большинства из нас и окружающих приобретала цвет мясной колбасы, моя мать всё ещё оставалась смуглой.

– Это цыганская кровь, – говорила она и вздыхала. Никак не могла смириться с тем, что упускает шанс получить хоть что-то без необходимости платить за это.

Я раскрыла следующий каталог. Италия. Не Флорида, конечно, но там тоже были красивые пляжи и хорошая пицца. Причём в изобилии. Я сравнивала отели и кемпинговые площадки. Я перелистывала страницы вперёд и назад, и снова вперёд. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы прикинуть: нашего выигрыша попросту не хватит на отпуск. Его, может, и хватит на новый матрац или на один-два выезда в большой парк отдыха. Или на годовой абонемент в бассейн. Может быть, его хватило бы даже на дорогу в Италию на нашем «ниссане». Но что потом?

– Вы что, уезжаете этим летом? – вдруг спросил кто-то рядом со мной. Это был Ахмед. У него на плече висела спортивная сумка, а на ней – боксёрские перчатки. Кожа Ахмеда блестела от пота, но при такой погоде трудно было сказать, то ли он идёт на тренировку, то ли уже потренировался. Ахмед был ещё темнее, чем моя мать. Официально он был израильтянин, но на самом деле палестинец. Я не понимала, как это может быть, но в принципе мне было безразлично.

Я некоторое время раздумывала, не рассказать ли ему про наш выигрыш, но потом отбросила эту мысль. Я не хотела расстраивать его. Ахмед приехал в Германию, чтобы изучать химию, но по каким-то причинам не продвинулся в этом. Когда моя мать спрашивала его, как дела, он смеялся и всякий раз отвечал:

– Хорошо, хорошо!

Но с недавних пор он молчал. Я знала, что он потерял свою работу промоутера.

– Мы хотели поехать на море, – сказала я вместо этого. – Но скорее всего останемся дома, – я положила итальянский каталог рядом с собой на пол. – Всё слишком дорого.

– А вы поезжайте на Северное море. Это недалеко, и я слышал, что там очень красиво.

Ахмед открыл свою дверь. Он жил вплотную рядом с нами. Если нам требовалась какая-то помощь, мы просто стучали ему в стенку. Он был сильный, его большие руки могли открыть любую банку с вареньем. Мне Ахмед нравился. От него пахло мылом и кальяном, и у него были самые длинные ресницы, какие я только видела. Кроме того, у него всегда были хорошие идеи.

Я встала. Лучше бы мне было ещё раз зайти в бюро туризма и взять каталог Германии. Но после обеда бюро закрывалось. Поэтому я взяла из квартиры мой школьный атлас, бумагу, ручку и калькулятор. Я раскрыла атлас на странице общего вида страны. От нас на север вела не одна дорога. Автобаны, конечно, не упирались прямо в море. Никто не хотел бы сидеть на пляже, слушая, как у него за спиной проносятся машины. Но у моря было достаточно подъездных дорог. Я подыскивала кратчайшее расстояние. Потом пометила себе название местечка. И принялась подсчитывать расходы. У нас хватало денег, чтобы оплатить бензин. Может, мы могли бы даже переночевать одну ночь в отеле.

Под конец я нарисовала на бумажке солнце, пляж и море, а сверху надписала: «Северное море».

– Что ты тут делаешь? – спросила у меня из-за спины мать.

Десять минут назад она вернулась с работы. Мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что её джинсы и майка валяются в прихожей на полу. Когда она возвращалась из офиса, она просто сбрасывала с себя одежду. А потом ставила обед в микроволновку.

Она склонилась с дымящимся куском лазаньи над спинкой моего шезлонга.

– А я думала, у тебя каникулы, – сказала она, кивнув на мой атлас.

– Я планирую наш отпуск.

Я взяла тарелку и поставила её рядом с собой на пол. Моя мать придвинула второй шезлонг к моему.

– Покажи-ка, – сказала она.

Через три секунды она вернула мне мою картинку с Северным морем.

– Нет. Ни в коем случае. Что взбрело тебе в голову? – скрестила руки на груди моя мать.

– А почему нет? – спросила я.

– Что нам делать на Северном море? – спросила она. – Мёрзнуть на пляже? Мы же не любим ветер, ты что, забыла?

– Там тысяча градусов. Мы не замёрзнем.

– Поехали во Францию, – сказала моя мать и откинулась на спинку.

– Франция слишком дорогая, – сказала я. – Поехать-то мы могли бы. Но где мы будем ночевать?

– Что-нибудь придумаем, – парировала она и отпила глоток от моей колы.

– Да что ты говоришь! И что же?

– Сейчас тепло. Мы могли бы ночевать под открытым небом.

– А если пойдёт дождь?

– Тогда будем спать в машине.

Посмотрев мне прямо в лицо, она добавила:

– А ты знаешь, что есть люди, которые всю свою жизнь проводят в машине? Спорим, они каждый год красят свою машину заново.

Я любила наш «ниссан», с этим не было проблем. Он был единственной роскошью, какую мы себе позволяли. Но в основном мы ездили на автобусе. Иной раз даже покупали билеты. Только иногда, когда начинался новый месяц, мы ехали в город на «ниссане».

Проблема была в том, что вот уже год мы не проходили техосмотр. И пассажирская дверца плохо закрывалась. Но мать у меня была изобретательная: она привязала дверцу к корпусу прочной верёвкой. Однако на поворотах мне всё равно приходилось хвататься за неё, как за любимого человека, который склонился над пропастью.

– Ты ведь знаешь этих ретивых полицейских, они пристрелить тебя готовы за такое, вместо того чтобы ловить настоящих преступников, – сказала она как-то.

Но я всё равно не сдавалась.

– На Северном море красиво, – настаивала я.

– Тебе-то откуда это знать? – спросила моя мать.

– От Ахмеда. А тебе откуда знать, что это не так?

– Некоторые вещи я просто знаю – и всё.

Я понятия не имела, почему моя мать так настроена против Северного моря. Я встала, взяла стопку каталогов и бросила их на пол.

– Эй, что такое? – возмутилась мать.

– Если ты и так всё знаешь, зачем я их притащила?

Моя мать уставилась на каталоги. На верхней обложке красовался фламинго.

– Это Флорида?

Я кивнула.

Моя мать сдвинула солнечные очки на темя.

– Ты их принесла специально для меня?

– Да, – сказала я, и тут моя мать обняла меня. Конечно, я её тоже обняла. Когда вас всего двое, лучше мириться как можно быстрее.

– Эй, что тут у вас происходит?

Из своей двери вышла Луна. Её шлёпанцы оставляли на плитках пола чавкающие звуки. Она носила их всё лето. Нашла в интернете, пара шлёпанцев стоила не дороже одного шарика мороженого. А поскольку доставка обходилась вчетверо дороже, Луна просто заказала их целую гору. И теперь они были у неё всех цветов вселенной. Китайские шлёпанцы из пластика. Моя мать предупредила её, что она наживёт себе рак кожи на ступнях. Что это только вопрос времени.

Мы расцепились.

– Мы едем в отпуск, – сказала моя мать.

Луна взяла себе каталог и села между нами на пол. И тогда моя мать рассказала про наш выигрыш. А под конец добавила:

– Билли хочет поехать на Северное море, а я хочу во Францию.

– Франция! – мечтательно сказала Луна в мою сторону. – Сразу вспоминается хруст круассанов. И разве погода не лучше во Франции?

Далась им всем эта погода! Но не успела я ничего ответить, как Луна продолжила:

– Кроме того, у французов такой крутой стиль жизни. Как это говорят?

– Savoir vivre?[4] – спросила я.

– Не, это как-то по-другому называется.

– Laisser-faire?[5]

– Вот-вот, это самое, – сказала она.

Моя мать посмотрела на меня и усмехнулась. Мне стало ясно, что шансов у меня больше нет. Меня только что победили большинством голосов – причём за счёт того, кто даже не имел права голоса. Я вздохнула. Уж если моя мать что-то вобьёт себе в голову, её не переубедишь. И насчёт круассанов ведь Луна права.

Луна выудила из кармана своих шортов пузырёк лака для ногтей. Бросила его на колени моей матери и засмеялась, как будто над удачной шуткой.

Луна часто смеялась без видимой причины. Может, это объяснялось тем, что Луна была самым радостным и одновременно самым трагичным человеком из всех, кого я знала.

Луна в течение дня видела больше грёз, чем я за ночь. Самой большой её мечтой было выйти замуж за человека, который расплатится с её кредитами.

– Долго же ей придётся ждать такого, – сказала однажды моя мать.

Она отвинтила пробку флакончика и взяла руку Луны. Они с моей матерью часто красили друг другу ногти. Луна красила моей матери правую руку, потому что мать у меня правша, а она красила Луне левую руку, потому что та левша.

Лак походил на растаявшее ванильное мороженое.

– И когда же ты, наконец, получишь открытку из Голливуда? – спросила моя мать.

Пока Луна ждала настоящего мужа, она параллельно ещё пыталась стать актрисой. Это была её вторая мечта. Она подолгу заучивала тексты: в подвале нашего дома у стиральных машин, в очереди в дискаунтере и когда дезинфицировала лежаки в своей студии загара. Она ждала, что её заметят.

– Скоро, – сказала Луна. – И тогда я куплю большой дом, в котором мы сможем жить все вместе.

У Луны то и дело возникали такие идеи. А я подумала, что мы и так живём в большом доме вместе, даже стеной к стене, но ничего не сказала.

– А ты? О чём мечтаешь ты? – спросила Луна мою мать.

Та помолчала. Потом сказала:

– О кондиционере.

Луна засмеялась:

– Окей. А теперь серьёзно.

– О Франции. С сегодняшнего дня я буду мечтать о Франции.

Моя мать откинулась назад и закрыла глаза.

– А у тебя какая мечта? – спросила Луна у меня.

Мне не пришлось раздумывать долго.

– Я хочу стать писательницей, – сказала я.

– Ты смотри тут, осторожнее с языком. Следи за тем, что говоришь, – предостерегла моя мать Луну. – Она целыми днями что-то записывает в свою тетрадку.

Потом я наполнила пластиковую миску попкорном и поставила её на стол в гостиной вместе с бутылкой колы и стаканами. Луна принесла с собой чипсы.

– Сладкое и солёное, – сказала она и сунула в рот чипсы вместе с попкорном. – А если бы вам пришлось выбирать что-то одно… Что бы вы взяли?

– Я сладкое, – сказала моя мать.

– А я солёное, – сказала я.

Мы включили телевизор и ждали там появления Луны. Всё это время у меня в носу стоял аромат её свежевымытых волос. Они пахли кокосом.

– Вот! Там, сзади! – вдруг воскликнула моя мать.

Луна сидела в купе поезда и показывала контролёру билет. Мы перематывали эту запись раз, наверное, семьдесят восемь.

Любили мы предаваться тому, что Луна называла «гламурной жизнью».

Несколько дней спустя у моей матери был отгул. Одна хорошая новость. А вторая – начинался новый месяц. Всё равно что новая жизнь. В начале каждого нового месяца моя мать пыталась поправить дела конца предыдущего. Каждый раз в это время она говорила:

– Давай-ка устроим что-нибудь этакое.

Я прислушивалась к тихому скрипу из гостиной. Она сейчас проснётся. Она ворочалась на большом надувном матраце. С вечера она его накачивала, а утром снова выпускала из него воздух, складывала свою постель и совала за кушетку.

Потом я слушала, как моя мать шлёпает по кухне босыми ногами. Как наполняет водой кипятильник, открывает духовку, достаёт противень, снова задвигает его и закрывает дверцу.

Я лежала в своей кровати и мечтала о нашем отпуске. В последние дни я то и дело сравнивала фотоснимки с Северного моря с пейзажами из Франции. Разумеется, я раздобыла ещё и каталог Северного моря. Когда я пришла домой с ним под мышкой, моя мать лишь удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.

Потом произошло нечто примечательное. Чем дольше я разглядывала фотографии из Франции, тем бледнее становились снимки с Северного моря. Чем дольше я смотрела на бесконечные променады набережных, окаймлённые пальмами, на разноцветные старые города, гигантские яхты в порту и французские блинчики с шоколадом, тем больше мне хотелось поехать во Францию. Под конец я уже не была уверена, считается ли вообще отпуск, если остаёшься на него в Германии.

И когда моя мать этим утром внесла в мою комнату горячие круассаны и кружку кофе с молоком, я уже окончательно определилась.

– А во Франции это в тысячу раз вкуснее, – сказала она.

– Хорошо, поедем во Францию! – ответила я с набитым ртом.

Моя мать проделала танцевальное па и поклонилась:

– Merci, Madame!

Я думаю, это были единственные французские слова, какие она знала. Если не считать Croissant и Crêpe, конечно.

И потом она сказала:

– Давай устроим что-нибудь этакое. Поедем в город. Ты можешь подыскать там себе новое платье.

Мы припарковали «ниссан» в подземном гараже у реки. Оттуда пришлось идти в город минут десять, но оно того стоило. Подземный гараж был самый дешёвый. Кроме того, мы шли вдоль реки.

Река разделяет наш город на две половины. На нашей стороне был один участок берега, где разрешалось жарить на гриле. В тёплые дни люди собирались там семьями. Такими большими, что не разберёшь, кто там кому отец или дядя, родная сестра или кузина. Но это и не играло роли, потому что все они были заодно. Женщины сидели на пёстрых покрывалах, мужчины играли в боулинг или во фрисби. Потом они помещали на гриль огромные шампуры. Дети бегали вокруг и иногда ссорились. А затем просто находили себе кого-нибудь другого для игр.

Иногда и мы с Леей после школы валялись в траве на берегу. Лея была моей лучшей подругой. Мы вместе лежали на берегу и делали домашнее задание. По крайней мере, я. Лея в это время комментировала одежду людей, которые прогуливались вокруг. У Леи был какой-то пунктик насчёт одежды. Судя по её собственным платьям, у её семьи было достаточно денег, чтобы летать к морю, причём первым классом, заказывать себе обеды из трёх блюд, ещё даже не проголодавшись, или ходить на шопинг, не износив ещё старые вещи.

Когда мы с моей матерью добрались до центра, я уже решила направиться в наш привычный секонд-хенд, но она поймала меня за руку.

– Нет, сегодня будет что-то совершенно новое.

– Но… – начала было я, но мать приложила мне палец к губам.

И так получилось, что половину дня я провела в примерочной кабинке самого большого торгового центра в городе. Моя мать только успевала приносить мне платья одно за другим. Я все их перемерила и во всех казалась себе чужой и незнакомой. Мне не хотелось иметь лиловое платье в цветочек или в полоску.

– Посмотрим ещё, не найдём ли что-нибудь, – сказала моя мать.

Но этого не потребовалось. Моё платье не висело среди других. Оно пряталось среди джинсов. Я сразу же знала, что нашла то, что надо. Как будто на нём было написано моё имя. Оно было лимонно-жёлтое и сразу село на меня как влитое. Лямочки были шириной в два пальца и сдвоенные. На каждой стороне можно было подогнать их длину при помощи пуговицы. И самое прекрасное – пуговицы в форме подсолнухов.

– Ну, как тебе? – спросила я, выйдя из примерочной кабинки.

– Какие пуговки! – сказала моя мать. – Чудесно! Они фарфоровые?

Моя мать любила цветы подсолнуха. Совсем недалеко от нашего дома они росли во множестве. И когда моей матери требовалось какое-то утешение, она говорила:

– Эй, Билли, идём к подсолнухам!

Тогда мы оставались там до тех пор, пока жёлтые лепестки не начинали пылать в закатном солнце.

– Они умные, – говорила моя мать. – Всегда поворачиваются к свету.

Она бы никогда не срезала цветок подсолнуха и не поставила его в вазу.

– У насилия много лиц, – говорила она, – и срезать цветы – одно из них.

Продавщица завернула платье в бархатную бумагу розового цвета и потом уложила в белую коробку. А коробку вложила в белый пакет. В этот момент я поняла, что ни за что не выброшу упаковку.

Мы с матерью вышли из магазина рука об руку. Шли под солнцем, и моя мать спросила:

– Хочешь мороженое?

Мы зашли в «Венецию», и мне было позволено заказать себе «Райский сад», самую большую порцию, какая только была в кафе.

– Ты им рисуешь, а не ешь, – смеялась моя мать, когда я перемешала сорта «земляника», «маракуйя» и «кокос» и назвала этот вновь возникший сорт «фламинго».

Когда я высосала всю эту густую массу через соломинку, моя мать попросила счёт. И дала хорошие чаевые.

Потом сказала:

– Сегодня мы прыгнем с десятиметровой вышки. Сегодня подходящий день для этого.

Её взгляд был мне уже знаком. Так она смотрела, когда сама себе удивлялась. То, что для других людей было рутинным делом, для моей матери было спонтанностью: это придавало ей твёрдую опору.

Во сне мне часто снилось, что я прыгаю с вышки. Но всякий раз перед тем, как нырнуть в воду, я улетала прочь. Когда я просыпалась, сердце сильно стучало мне в грудную клетку изнутри.

Не успели мы дойти до бассейна, как пошёл дождь и вдали загремел гром. Кассирша не хотела продавать нам входные билеты.

– Касса закрывается за час до закрытия бассейна, – сказала она через решётку оконца и положила свои толстые пальцы с красными лакированными ногтями и дешёвым колечком на стол перед собой. Рядом лежала пачка сигарет. Она была открыта, и оттуда выглядывала одна. Наверняка она планировала устроить перекур.

– Мы могли бы проскользнуть, – шепнула я моей матери на ухо, но она помотала головой и осуждающе цокнула языком, как всегда, когда считала, что я говорю глупости. Потом повернулась к билетёрше:

– У этой юной леди, – показала на меня моя мать, – тут есть кое-какие дела. И сейчас, – она демонстративно посмотрела на свои наручные часы, – ещё шестьдесят две минуты до закрытия бассейна.

Она скрестила на груди руки. И хотя она была изящного телосложения, этот жест подействовал.

Внутри было всего несколько купавшихся. Мы поставили свои сумки на травяной настил и разделись до нижнего белья. К счастью, на моей матери были нормальные трусы, а не из категории «у-меня-встреча-и-я-должна-хорошо-выглядеть».

Она прыгнула первой. Дошла, глядя прямо перед собой, до края платформы и на мгновение замерла. Потом подняла руки вверх, как будто хотела кончиками пальцев дотянуться до неба, и сложила ладони. Её тело натянулось как тетива лука, и она почти беззвучно вонзилась в воду. Превосходный прыжок головой вниз.

– А теперь ты, – улыбнулась она, когда подтягивалась вверх на бортик бассейна и сглаживала воду из волос. – Главное – не красивый вид. А то, что ты полагаешься на себя.

Моя мать всегда умела находить правильные слова.

Я поднялась по железной лестнице на самый верх. Моя мать уменьшилась, а голубая поверхность стала угрожающей. Я представила себе, что вышка – это скала, а бассейн – это море. Я представила себе, что я русалка, а море – моя родина.

И тогда прыгнула. Когда я выбралась из воды на дрожащих ногах, моя мать достала из сумки пакет:

– Для самой храброй девочки, какую я знаю, – сказала она. И погладила ладонями по бумажной обёртке. Бумага зашелестела. В ней был красный купальник. Спереди на нём красовался плавник акулы, а под ним надпись BEWARE OF THE SHARK![6] Это был самый крутой купальник, какой я когда-либо видела.

– Откуда он у тебя? – спросила я.

Моя мать засмеялась:

– Из магазина. Ты так долго там ковырялась, я могла бы купить ещё десяток вещей.

Я обняла её.

– Откуда ты знала, что я прыгну?

Она пожала плечами:

– Я как-никак твоя мать.

Всё сегодняшнее было лучшим «не-деньрожденным-подарком», какой я когда-либо получала.

Дома мы ждали, что до нас доберётся гроза, но ничего не случилось. Мы распахнули дверь квартиры и все окна. Мы надеялись, что к нам ворвётся свежий бриз, но гнетущая жара так никуда и не уходила. А потом небо просто разверзлось, и вода так и грянула с неба и с листьев деревьев.

Мы с матерью сидели на кушетке и ели арбуз.

Кушетка была у нас излюбленным местом. Моя мать несколько лет назад притащила её со свалки. Ахмед ей помогал, и это была его идея насчёт шампуня для ковров. Он чистил этим шампунем свои молельные коврики, которые сушились на солнце перед нашей квартирой, и моя мать почистила этим средством обивку из синего велюра, которая в нескольких местах была в пятнах.

Было в нашей кушетке что-то магическое, в этом я не сомневалась.

Она развязывала моей матери язык. Раньше я почти ничего не знала о её прошлом. Я не знала даже, кто был мой отец. Но иногда я всё же кое-что узнавала.

Например, что моя мать росла неподалёку от Будапешта в деревне. Её отец построил их дом своими руками.

Там были три детские комнаты, но использовалась только одна из них. Остальные были запланированы для братьев-сестёр моей матери.

– Но они так и не родились. Умерли до этого.

– Почему? – спрашивала я.

– Не знаю.

Рядом с домом были сад и хлев. В детстве моя мать играла с кошками, курами и козами. В нашей гостиной висело фото: она сидит верхом на свинье и смеётся в камеру. Тогда было много работы, а отца уже не было. Рак отнял его у моей матери, месяц за месяцем понемногу. Когда ей было десять лет, она села на край кровати своего отца и взяла его за руку.

– Его кожа была уже почти прозрачной, – рассказывала моя мать.

Ей пришлось пообещать ему, что она со всем справится одна.

В тот же день он и умер.

– А что было худшим в том, что ты осталась без отца? – спросила я.

– Остаться наедине с матерью, – коротко ответила она. – Рука у неё была всегда быстрее языка.

Может, как раз поэтому, думала я, мы ни разу и не ездили к ней в Венгрию.

Я откусила большой кусок арбуза. Сок потёк у меня по подбородку и закапал на бумажку у меня на коленях.

– Солнцезащитный крем, шляпы от солнца, солнечные очки, – диктовала мне мать и веселилась, что всё, что она назвала, было связано со словом «солнце». У моей матери было хорошее настроение. Не знаю, то ли причина была в шампанском, которое она подливала себе в сок, то ли во Франции.

Мы хотели уехать как можно скорее. Моей матери оставалось лишь кое о чём договориться у себя на работе.

Через полчаса список необходимых вещей был готов.

И тогда мне вдруг кое-что пришло в голову.

– Но у нас же нет чемодана. Или есть?

Моя мать долго смотрела на меня так, будто должна была сперва подумать, что я такое говорю. Потом она засмеялась. Смех лился из неё как лава из вулкана, и я была уверена, что её слышат все на нашем этаже. Когда она успокоилась, то пожала плечами и сказала:

– Мы просто бросим все вещи в машину.

В эту ночь я пробралась к матери на надувной матрац. В какой-то момент я проснулась, потому что мне приснился дурной сон. Сперва я скакала верхом на морском коньке по подводным мирам, ночевала в огромных морских раковинах и взбиралась по водорослям на поверхность воды, где сверкало солнце. Потом – вдруг – вокруг меня стало темнеть, становилось всё хуже видно. А мне самой становилось всё удушливее. Когда я проснулась, у меня колотилось сердце.

– Мне опять приснилось море, – сказала я.

– Что? – заспанно спросила моя мать.

– А мы никогда не жили на море?

– Разве что в другой жизни, – ответила она и снова заснула.

В следующие дни мы с моей матерью собирали по всей квартире вещи, которые предполагали взять с собой. В кухне мы складывали их на стол, в гостиной на кресло, в ванной на полку под зеркалом, а в моей комнате на полу. Только наша одежда там пока не лежала. Было ясно, что собрать её мы могли только перед выездом. У нас просто не было столько тряпок, чтобы они свободно могли целыми днями лежать на полу без дела. Мы пока ещё не знали точно, когда отправимся в путь. Но мы знали, что это будет скоро, и мы хотели быть подготовленными.

У моей матери оставался неизрасходованным почти весь отпуск. Там, где она работала, не было принято брать больше двух недель за раз. Но, к счастью, у моей матери были хорошие отношения с её начальством.

И однажды вечером, вернувшись домой с работы, она с улыбкой сказала:

– Выключай телевизор и запускай стиральную машину!

– С какого дня ты в отпуске? – спросила я.

– С завтрашнего!

Моя мать сказала протяжно «за-а-автра-а-ашнего», пританцовывая на каждом слоге. Потом она скрылась в кухне. Я слышала, как она достала из упаковки печеньку. С тех пор, как стало ясно, что мы едем во Францию, она ела только такие вещи.

– И надолго? – спросила я как о чём-то второстепенном.

– На четыре недели!

– На сколько?!

У меня в голове не укладывалось, что две трети моих летних каникул, или целый месяц, или тридцать дней, я проведу во Франции.

Мне было необходимо тотчас же рассказать об этом Лее. Всегда, когда была какая-то новость, я рассказывала ей первой. Я знала номер её телефона наизусть с тех пор, как она появилась в нашем классе год назад. Сперва я думала, что её родители переехали, и поэтому ей пришлось поменять школу. Но потом она села на единственное свободное место – рядом со мной. От неё пахло дымом, духами и жевательной резинкой. Она сказала:

– Я вылетела.

– Куда? – спросила я.

– Из школы.

– О. Почему?

– Меня застукали кое на чём.

Лея отмахнулась, закрывая тему. И я не допытывалась. Я не была уверена, хочу ли я знать, что произошло на самом деле. Лея излучала смесь бездумности и энергии, и это сбивало меня с толку.

– Давай встретимся в городе, – сказала она, когда я теперь позвонила ей и рассказала, что мы едем в отпуск. – У меня есть для тебя кое-что.

Всю дорогу в город я раздумывала, что же Лея хочет мне подарить, но так и не смогла догадаться.

Мы встретились у фонтанчика.

Лея обняла меня и отставила в сторону свой рюкзак. Из рюкзака выглядывало что-то лиловое из пластика или из резины, но опознать этот предмет я не могла.

– Что это? – спросила я.

– Это тебе, – сказала Лея и ухмыльнулась. Потом достала этот предмет из рюкзака и протянула мне.

– Ласты? – вырвалось у меня, прежде чем я поняла. Это были не просто ласты. – Русалочий хвост?

Я чуть не вскрикнула. Потом обняла Лею так крепко, что она чуть не потеряла равновесие.

– Это называется моноласта, – сказала Лея, садясь на ограждение фонтанчика. – Тебе нравится?

А я уже разулась и всунула ступни в эту моноласту. Потом развернулась внутрь ограждения и подставила ноги под струю воды. Лея тоже разулась и закатала штанины своих джинсов.

– Где ты раздобыла её так быстро? – спросила я, покачивая моноластой в воде.

– Мать подарила когда-то, – сказала Лея. – А я про неё вспомнила, когда ты сказала, что едешь на море.

– Я могу тебе потом вернуть, – сказала я.

– Ерунда, – сказала Лея.

Я так радовалась, что мне хотелось тоже непременно сделать для Леи что-нибудь хорошее. Немного подумала, и мне пришла в голову одна мысль. Я поискала в карманах брюк монетку.

– Загадай желание, – сказала я, зажав монету между большим и указательным пальцами.

Лея взглянула на меня скептически:

– Ты веришь в такие вещи?

– По крайней мере, не могу сказать, что НЕ верю, – ответила я. – Давай, загадывай. Но это должно быть что-то такое, чего нельзя купить.

Лея задумалась.

– И я могу сказать своё желание вслух?

– Конечно. Ты даже должна!

На самом деле я не имела об этом никакого представления. Я знала только, что, когда загадываешь желание на падающую звезду, его нельзя произносить. Но в нашем случае было что-то другое, и мне было интересно, что придумает Лея. Я показала ей, как она должна встать, и потом она бросила монетку себе за спину в фонтанчик.

Она закрыла глаза и сказала:

– Хочу, чтобы Билли и я дружили вечно.

На мой взгляд, это было расточительством. Мы и без того были подруги на всю жизнь. Но таково уж было желание Леи, и я не стала этому перечить. К тому же было поздно. Желание высказано, и поменять его на другое, как пару джинсов, было нельзя.

– Возьмём в киоске по мороженому? – спросила Лея.

– Мне для этого придётся снять моноласту?

Лея засмеялась:

– Думаю, да.

– Ну ладно, – сказала я. Я знала, что Лее нравится мороженщик. – Но потом мне надо вернуться домой, – я немного помедлила. И добавила: – Укладывать чемодан.

У нас не было чем вытереть ноги, ну и ладно. Лея так и так была в сандалиях, а я пошла босиком, тут недалеко. Кроссовки с носками внутри привязала к застёжкам моноласты.

Киоск был крохотный, выбор мороженого тоже.

Но Лее всё равно потребовалось время, чтобы принять решение. Дело было в том, что она была сосредоточена не на холодильнике, а на Давиде. Он сидел на складном стульчике среди журналов, сладостей, сигарет и алкоголя и читал книгу. Обложка была потёртая, страницы потрёпанные. Я попыталась прочитать название, но он держал книгу так, что прикрывал заголовок ладонью. Когда мы подошли, он мельком глянул на нас, кивнул и продолжил чтение.

Когда Лея наконец разорвала упаковку, я своё мороженое-кактус уже почти доела.

– Жаль, что не всё мороженое обсыпано этими хрустяшками, – сказала я. Мне нравились эти микровзрывы у меня во рту.

– Они жадины, – сказала Лея, надкусывая свое мороженое-сэндвич.

Мы ещё потоптались около киоска и полистали пару журналов.

В какой-то момент Давид спросил:

– Хотите купить какой-нибудь?

Лея показала ему средний палец:

– Теперь уже нет.

И мы отвернулась от Давида с его киоском.

Дома я положила моноласту в изножье своей кровати, причём так, чтобы она выглядывала из-под покрывала.

Потом перебрала свою грязную одежду. Поднимая и разглядывая каждую вещь по отдельности.

Своей красной выгоревшей майке я сказала:

– Вот ты в самый раз для дороги.

Джинсовым шортам:

– А с тобой будем вместе играть в пляжный волейбол.

Новому платью:

– А тебя я буду носить вечером, гуляя по променаду.

– И это тоже в стирку? – спросила моя мать, когда я шла мимо неё с полной бельевой корзиной. Она сидела на кушетке и тыкала в кнопки.

– Конечно, – сказала я. – Тогда мы сможем выехать уже послезавтра! Самое позднее!

Стирать бельё было моей задачей. У нас не было собственной стиральной машины, но в подвале стояли несколько стиральных машин и две сушилки. С машинами были одни неприятности: то заняты, то сломаны.

Иногда я бросала в щель монетку, но машинка не включалась. Тогда я стучала по металлическому ящику. На нём болтался навесной замок, а на стене был приклеен лист бумаги в прозрачном файлике: «Взламывать бессмысленно! Опорожняем каждый день!» Но я ещё ни разу не видела, чтобы их в самом деле кто-то опустошал. А вот взломанными их я уже видела. Я распрощалась с мыслью о шарике мороженого и скормила ящику вторую монету. После этого в шланге обычно начинала булькать вода, а барабан приходил в движение.

Но на сей раз мне повезло. Потому что люди в большинстве своём спят по ночам, все машины, кроме одной, были свободны. Я стирала и сушила одежду половину ночи, но мне это было нипочём.

Всё нипочём, когда ты веришь, что на следующий день или через день начнётся лучшее лето твоей жизни.

Лучшее лето моей жизни закончилось, так толком и не начавшись. Оно закончилось одним телефонным звонком.

Мы как раз загрузили в машину наши вещи. На это потребовалось больше времени, чем мы планировали. Нам вдруг вспоминалось то одно, то другое, что мы непременно должны были взять с собой. Маленькую солонку на случай, если в дороге нам захочется поесть яиц. Купальную шапочку моей матери – на случай, если там, где мы будем принимать душ, не будет ручного распылителя. Две новые тетрадки для заметок, потому что я хотела по дороге вести записи. И, конечно, книги. Я уложила в сумку столько книг, что моя мать только покачала головой. Она утверждала, что из-за этой сумки нам придётся заправлять топливный бак чаще, чем было запланировано.

– Сперва прочитай до конца хотя бы это, – сказала она, указывая на «В дороге» Джека Керуака. Я подобрала эту книгу на одной автобусной остановке. «Для того, кто мечтает сбежать» – было написано синей шариковой ручкой на титульной странице. Теперь она лежала в моей сумке на самом верху.

В конце концов, мы управились со сборами, но половины дня уже как не бывало, а мы ещё даже не съехали со стоянки. Мы решили отправиться только на следующее утро. Рассчитывали выехать с восходом солнца.

Моя мать и я уютно устроились на кушетке и поедали чипсы. Мы перепробовали множество разных вкусов, пока она не нашла наконец по-настоящему острые. Настолько, что губы горели, а во рту собиралась слюна.

Я листала журнал, который у нас забыла Луна.

– Прочитай-ка мне мой гороскоп, – сказала моя мать, облизав с кончиков пальцев порошок чили и уменьшив громкость телевизора.

Созвездием моей матери был Водолей. Под ним стояло: «Зачем вам сдерживаться, ведь живём один раз. Спокойно выходите из зоны комфорта и рискуйте. Побалуйте себя разнообразием и начните что-нибудь новое».

Моя мать была большим мастером начинать что-нибудь новое. Прежде всего тогда, когда речь шла о мужчинах. Я знала, что это была не лучшая идея – читать ей её гороскоп. Я пробежала глазами остальные знаки и выбрала гороскоп Тельца: «Используйте свой рассудок, когда планируете что-то важное, иначе вы можете больно удариться носом о землю!» – зачитала я, пытаясь быть серьёзной, как диктор новостей.

И как раз когда моя мать открыла рот, чтобы возразить, зазвонил телефон. Она снова закрыла рот, встала и подошла к зарядному устройству, но телефона на месте не оказалось. Она перевернула диванные подушки и подняла с пола стопку рекламных буклетов.

– Билли, да помоги же мне его найти!

Мне не хотелось вставать. Я надеялась, что он сейчас перестанет звонить. Но он продолжал. Я нашла телефон в ванной. Но не успела ответить, как мать взяла его у меня из рук.

– Да? – сказала она.

Потом села на крышку унитаза и долго больше ничего не говорила. Лицо у неё ничего не выражало, но по тому, как она правой рукой обхватила своё тело, я видела, что происходит что-то неладное. Я корчила гримасы, пытаясь языком жестов выяснить, с кем она разговаривает, но моя мать отмахнулась и больше не смотрела на меня. Я ткнула её в локоть, но она раздражённо отмахнулась и вытолкала меня из ванной.

Я смирилась и решила отнести Луне её журнал, пока моя мать не заметила, что я зачитала ей не тот гороскоп.

Луна открыла сразу. Её загорелые ноги торчали из голубых джинсовых шортов с растрёпанными краями. Майка была без рукавов, бирюзовая, как Карибское море. Иногда я думала, что все те его фотографии, должно быть, поддельные. Быть того не могло, чтобы существовала на самом деле такая красота.

– Привет, малышка!

Луна часто называла меня так, но меня это не смущало. Наоборот, мне даже нравилось. В этом было что-то утешительное для меня. Как будто она мне сестра.

Мы сидели с ней на полу в позе портного. У Луны не было мебели, кроме кровати, стула, на котором лежали её платья, и туалетного столика, перед которым стоял пуфик. Её квартира была ещё меньше нашей. Как только войдёшь, сразу оказываешься в её спальне, куда была встроена и кухонная ячейка.

– Надеюсь, ты пришла не для того, чтобы вернуть мне журнал, ведь нет? – спросила она.

У Луны было чутьё на такие вещи, шестое чувство.

Я помотала головой. Моя мать ещё никогда не забивалась в ванную для разговора по телефону. Я догадывалась, что это не предвещало ничего хорошего.

– Она сама тебе расскажет, в чём там дело, – сказала Луна. – Думай о чём-нибудь другом.

Луна умела просто гасить какие-то вещи. Она говорила, что ей приходится это делать, чтобы не сойти с ума, когда, например, она после кастинга сидит дома и ждёт ответа. Моя мать говорила, что это была причина, почему Луна ещё жива. И ещё ей в этом помогали торты. Она их пекла, когда не могла заснуть. Такие красивые, она могла бы брать деньги только за один их просмотр. С украшениями в пастельных цветах и всегда немного переслащённые.

Словно прочитав мои мысли, Луна встала и вынула из холодильника торт с прошлой ночи. И отрезала от него два куска.

– С начинкой из малины, – сказала Луна.

– Вкусно, – сказала я с полным ртом.

– Не послушать ли нам музыку? – спросила Луна. Она была большим фаном Дженис Джоплин.

– Она так притягательно несчастна, – сказала однажды моя мать, и я не знала, кого она имела в виду – Луну или Дженис.

– Обеих, – был её ответ.

Мы лежали на кровати Луны. Вентилятор, закреплённый на потолке, вяло вращался. Я пыталась не моргать. Досчитала до одиннадцати, а потом всё-таки зажмурилась.

– О чём она поёт? – хотелось мне знать.

– О любви. И о тоске. Не хочешь того, что получаешь, и не получаешь то, чего хочешь.

– Это как-то слишком сложно, – сказала я.

– Да вся жизнь сложна, – сказала Луна и закурила сигарету. Потом протянула пачку мне. Я взяла одну, и Луна поднесла мне огонь. Я вообще-то не курила. Курила только, если мне кто-нибудь давал сигарету. У меня не было денег, чтобы приобрести зависимость.

Луна сделала глубокую затяжку.

– Может, твоя мать разговаривала с мужчиной?

– Не думаю, – сказала я.

Я вспомнила про Адама. Прошлым летом моя мать сходила по нему с ума, но дело было уже давно. С тех пор она больше никого не упоминала. Правда, это ничего не значило. Ведь моя мать не говорила и о моём отце. Но это же ничего не меняло в том факте, что где-то там, снаружи, ходил человек, который был моим отцом.

По крайней мере, история с Адамом началась в церкви, а не где-нибудь. Ни с того ни с сего моя мать повадилась ходить туда. В первый момент я подумала, что она нашла у меня в комнате духи. Может, она хотела потащить меня на исповедь.

А духи я украла вместе с Леей.

Но это другая история.

– С каких это пор ты решила ходить в церковь? – спросила я у моей матери.

– С сегодняшнего дня. И ты пойдёшь со мной.

– Но Бог же вездесущ, он всюду, и дома тоже.

– Не воруй мои собственные выражения, – сказала мать и ухмыльнулась.

Я вспомнила резкий аромат благовоний, неудобные деревянные скамьи и скучные проповеди.

– А можно мне взять с собой книгу? – спросила я.

– Ну, если надо, – сказала моя мать и скрылась в ванной.

Вернувшись, она заблагоухала, а её локоны заблестели. Она обулась в босоножки на высоком каблуке и надела жакет, которого я у неё ещё не видела.

– Обновка?

– С суперраспродажи, – сказала моя мать и провела рукой по волосам. Её браслеты зазвенели.

У меня тотчас возникло подозрение, что мать так прихорошилась не для Бога.

И я была, конечно же, права. Причиной был органист.

Когда мы пришли, служба уже началась, и церковь была полна народу. Моя мать решительно прошла вперёд и втиснулась во второй ряд. Так у неё был прекрасный вид на мужчину, который на возвышении сидел за органом. Ей оставалось лишь повернуть голову. Что она и делала время от времени.

– Ну, разве он не играет как молодой бог? – шептала мне на ухо моя мать, и её дыхание было на два градуса жарче, чем обычно.

Органист то подавался вперёд, то откидывался назад, кренился то в одну, то в другую сторону. Мне это казалось сильным переигрыванием.

– Очень хорошо, – согласилась я и опять углубилась в свою книгу. Там было как раз самое интересное место, но я не могла сосредоточиться, потому что моя мать не давала мне покоя.

– Он белокурый, как ангел, – говорила она, и слова сыпались у неё изо рта, как спелые яблоки с дерева. – Как ты думаешь, это натуральный цвет волос?

– Откуда я знаю, – сказала я, но моя мать больше ничего не слушала.

Она сидела прямо, как свечка, и то и дело поправляла локоны. Мне было ясно, что она бы сейчас улеглась перед ним прямо на клавиши. Я ткнула её в бок, сложила из ладоней сердечко и закатила глаза так, что остались видны только белки. Я твёрдо вознамерилась никогда в жизни не влюбляться.

Поскольку моя мать не знала его имени, она окрестила его «органист Адам». Она считала, что это имя ему подходит.

– Если верить, что человека создал Бог, то этот, пожалуй, был его шедевром, – сказала она.

Позднее выяснилось, что Адама на самом деле зовут Самюэль. Моя мать радовалась, что она не так уж сильно и ошиблась. Во всяком случае, Самюэль – тоже библейское имя. И чем дольше она об этом думала, тем больше он ей нравился. Она вдруг стала такой восторженной: восхищалась лужей, улыбкой, рукояткой душа. И потом однажды вечером она после работы официантки не пришла домой. После того как я прождала её уже целый час, зазвонил телефон.

– Мы увидимся завтра утром, моя радость. А сейчас закажи себе пиццу, хорошо? Деньги лежат под правой подушкой на кушетке.

Она ещё несколько раз ночевала у органиста, а потом вдруг перестала. Когда я спросила о причине, она сказала только:

– У Самюэля женщин больше, чем клавиш у его органа.

Голос моей матери звучал наконец-то снова нормально. Пока она с ним встречалась, он постоянно взвивался на половину октавы выше, с кем бы она ни говорила.

В последние годы у моей матери было несколько свиданий с мужчинами, но мало кого из них я видела больше одного раза. Никто из них не был достаточно хорош для нас. Когда она возвращалась поздно вечером и смотрела какой-нибудь любовный фильм, я знала, что в очередной раз всё закончилось. Это правда, моя мать никогда не была долго ни с одним мужчиной.

Из уроков физики я знала, как функционирует магнит. Похоже, моя мать была очень сильным магнитом. Она притягивала мужчин, как северный полюс притягивает южный. Потом она меняла своё мнение с плюса на минус и отталкивала их всех.

– Билли, – спросила теперь Луна.

– Что? – ответила я вопросом.

– Я хочу набить себе татуировку, – сказала она. – Взгляни-ка.

И она показала мне несколько рисунков солнца.

– Который тебе больше нравится?

– Вот этот, – сказала я и ткнула пальцем в солнце с дружелюбным лицом и лучами, похожими на языки пламени.

– Лучше всего подходит для луны, да?

Я кивнула.

На одной лопатке у неё уже была татуировка с луной. Там можно было различить даже кратеры и горы. Над рисунком было размашисто написано её имя. Как будто Луна должна была убедиться, что она есть.

– А почему тебя вообще зовут Луна?

Она прочесала пальцами свои волосы.

– Когда я родилась, у меня были волосы – светлые, как луна. Поэтому моя мать выбрала мне такое имя.

Вполне могло быть, что она выдумала эту историю. Я знала, что её мать умерла несколько лет назад.

– Её нашли на полу в ванной. Ты же видела у Луны на полке сумочку и прочие разные штуки?

Я кивнула. Паспорт, две детские фотографии Луны, зубная щётка и паста, трусы, пустая записная книжка и несколько купюр в фарфоровой вазочке. Луна никогда к ним не прикасалась. На купюрах был слой пыли, будто масла на хлебе.

– Вся жизнь матери Луны уместилась в одну сумочку, – сказала моя мать. Мы обе немного погрустили над этим алтарём в квартире Луны.

– Думаешь, Луна сумасшедшая оттого, что её мать была зависимой?

– Может быть. Но заметь, нельзя говорить «сумасшедшая». Это называется психически больная.

Иногда я не понимала мою мать. Она могла целый день напролёт повторять «проклятье» и «чёрт возьми», а другим нельзя было сказать даже «сумасшедшая».

Я спрыгнула с кровати.

– Мне надо домой.

Луна сделала музыку потише.

– Окей. Увидимся, малышка. Удачи!

Я только закрыла за собой дверь Луны, как увидела Юту. Половиной своего тела она придерживала дверь, ведущую в холл. И потом потащилась с двумя хозяйственными сумками по холлу. Я пошла за ней, чтобы помочь ей, но она уже дошла до двери своей квартиры. Её дверь была второй, если войти в холл.

– Лифты опять все сломаны, – сказала она, но её голос походил скорее на хрип с одышкой.

– Чёрт возьми, – сказала я.

Мне вспомнилось, как моя мать однажды сказала про лифты:

– Если живёшь на семнадцатом этаже, считай, что у тебя тут фитнес-студия.

– Ты можешь передать своей матери, что мне надо с ней поговорить? – спросила Юта.

– Конечно.

В последнее время Юта подолгу разговаривала с моей матерью. Я понятия не имела, о чём. Всякий раз, когда я потом расспрашивала об этом мать, она молчала или просто меняла тему. Она и молчать умела как никто. Особенно молчаливой она становилась, когда я хотела что-нибудь узнать о её прошлом.

Юта наклонилась, чтобы открыть дверь. В этот момент от её декольте отделилась золотая цепочка. На ней висел медальон, а внутри было фото леди Ди. Здесь все знали, что между гигантских грудей Юты болталась леди Ди.

Юта не делала тайны из своего обожания королевской семьи.

– Скандально и закономерно, – прокомментировала она смерть леди Ди. Скандально, потому что леди Ди вогнали в эту смерть, а закономерно, потому что она погибла за любовь своей жизни.

Я была уверена, что Хайнц не был любовью жизни Юты. Хайнц целыми днями просиживал перед телевизором. Летом – в трусах, зимой – в лилово-зелёном тренировочном костюме. Он вставал только по двум поводам: либо чтобы достать новое пиво из холодильника, либо чтобы позаботиться о своих птицах. Вся квартира была забита птичьими клетками. Луна однажды сказала, что он любит своих птиц больше, чем жену.

Иногда Хайнц приглашал нас на колбаски, когда жарил их на гриле в холле, хотя жарить на гриле здесь было запрещено, но кто же его выдаст? Наш домоуправ ни о чём особо не заботился. Ни об исправности лифтов, ни о нас. И мы о нём не вспоминали. Моя мать умела всё улаживать сама. Она знала, как закрепить штангу душа или как отполировать столешницу.

Я нашла мою мать в ванной. Она так и сидела там, где я её оставила. Она смотрела перед собой и не двигалась. Телефон лежал у неё на коленях.

– Что случилось? С кем ты говорила? – спросила я.

Моя мать медленно повернула голову, как будто только что очнулась:

– Не поесть ли нам? Что-то я проголодалась.

Теперь я уставилась на неё. Это было всё, что она собиралась мне сказать?

Рука моей матери потянулась ко рту. И она принялась грызть ноготь указательного пальца. Давно она не делала ничего подобного.

– Кто тебе звонил? – ещё раз спросила я.

– Твоя бабушка, – ответила наконец моя мать и вздохнула.

Я не могла припомнить, чтобы мать хоть раз говорила с бабушкой по телефону.

– И чего она хотела?

– Она болеет.

Это звучало не так, что у неё насморк или кашель.

– Что, рак?

Моя мать отрицательно помотала головой. Я хотя и не знала свою бабушку, но всё равно почувствовала облегчение.

Я к этому времени уже усвоила, что нет болезни хуже рака. Я ведь знала, как моя мать лишилась своего отца.

– Врачи не знают, отчего у неё боли, – сказала моя мать и теперь встала. – И для чего только они учатся целую вечность, если потом всё равно ничего не знают?

У меня на это тоже ответа не было.

Она принялась убирать со стола на кухне. Я всегда выполняла там своё домашнее задание, она красила там ногти, латала дырки в нашей одежде или учила английские слова, пока еда оттаивала в микроволновке. Потом мы ели в гостиной на кушетке, держа тарелки у себя на коленях. Но теперь мать прибрала в гостиной и потом накрыла стол. Накрыла так, будто ждала гостей. Даже свернула салфетки и положила их рядом с тарелками.

– А что такого? – спросила она, наткнувшись на мой взгляд. – Мне надоел наш хаос.

Мы уже сидели за столом, когда моя мать вспомнила, что у нас кончилось сливочное масло.

– Сбегаешь быстренько за пачкой? – спросила она.

Сунула мне в руку монету. Этого было слишком мало, чтобы купить масло, но я ничего не сказала.

По дороге в наш дисконтный продуктовый магазин я сообразила, что нам за один вечер не съесть целую пачку масла. А после отпуска всё равно придётся его выбросить. Но потом я увидела велосипед и думать забыла про масло. Велосипед стоял, просто прислонённый к стене дома. Он был красный, а седло кремового цвета. О таком велосипеде я всегда мечтала. Я быстро огляделась, потом села на это седло. Мои волосы трепетали на ветру, а когда я катилась под горку, то расставила руки в стороны. Будто летишь.

Красть в дисконтном магазине было проще простого. Я бросила масло себе в рюкзак. Потом протиснулась мимо очереди в кассу. Только и всего-то. Правда, была разница между пачкой масла и велосипедом. Я сделала ещё один маленький круг и потом поставила велосипед на место. Я утешала себя мыслью, что лето так и так уже почти закончится к тому времени, когда мы вернёмся из Франции.

Ещё в прихожей я услышала, что моя мать не одна. Сперва я думала, что она снова говорит по телефону. Но телефон лежал в прихожей на тумбочке.

Ещё до того, как я разглядела Юту, я увидела её голубой глаз. Он просиял мне навстречу, когда я остановилась в дверях гостиной. Юта сидела на нашей кушетке и тяжело сопела. Моя мать мягко её увещевала. В одной руке она держала руку Юты, в другой – пачку моцареллы. Я не сразу поняла, что Юта охлаждала сыром свой глаз. Он у неё заплыл, оставалась лишь узкая щёлочка. Юта не смотрела на меня – и своим здоровым глазом тоже.

– Она упала с лестницы, – сказала моя мать и выпроводила меня в мою комнату. Я не поверила ни одному её слову. Не такая же я была дура. Могла с первого взгляда опознать синяк под глазом. И знала, что виноват в этом был Хайнц.

Когда он встречал меня вместе с моей матерью, он меня игнорировал. Но однажды, идя мимо, погладил меня по локтю. Я была так ошарашена этим, что не нашла что и сказать. Сразу после этого я встала под душ и трижды промыла руку с мылом – от плеча до запястья. Но всё равно ещё долго ощущала на коже липкое прикосновение его пальцев.

Когда я рассказала об этом матери, она сказала:

– Если он ещё раз до тебя дотронется, пинай его по яйцам, ты поняла?

Потом она привязала подушку себе между ног и велела мне тренировать пинок. Я не решалась. Я боялась причинить ей боль. Уже в двенадцать я была сильнее и крупнее неё. Моя мать имитировала мужской голос, низкий и хриплый, и сказала:

– Ну-ну, милашка, не прикидывайся.

Она выглядела агрессивно, как один из питбулей, живущих в нашем блоке. Я поневоле рассмеялась, и на этом наша тренировка закончилась.

Я лежала в кровати и слушала музыку. И тут вошла мать.

– Подвинься, – сказала она и прилегла рядом со мной.

– Она ведь вовсе не упала с лестницы, так? – спросила я.

Моя мать потёрла лицо обеими руками и помотала головой:

– Нет. Но она не хотела, чтобы ты это узнала.

– Узнала что? – Я хотела услышать это из её уст.

– Что Хайнц разрисовал ей лицо.

Я вздохнула. У моей матери легко получалось облекать ужасное в приемлемые слова.

– В этом есть моя вина? – спросила я.

– Нет! Почему ты спросила?

– Я забыла тебе передать, что Юта хотела с тобой поговорить.

– Даже если бы ты мне передала, это бы ничего не изменило, – сказала моя мать.

Мы какое-то время смотрели в потолок. Там висели мои звёзды. Они были из пластика и светились в темноте. Наш город был слишком ярко освещён, поэтому видеть звёзды на небе мы не могли.

– Ты думаешь, она его бросит? – спросила я.

– Нет, – сказала моя мать. – Она его любит.

– Как можно любить того, кто тебя бьёт?

– Некоторые вещи не так просты, Билли.

Я не понимала, что тут было такого сложного.

– Идём, поужинаем наконец, – сказала моя мать и встала.

– Это ты для Юты накрыла стол? – спросила я.

Моя мать отрицательно помотала головой:

– Я и не знала, что она зайдёт. – Она протянула ко мне обе ладони: – Я накрыла стол для нас с тобой.

На сыре и на колбасе к этому времени выступили капельки, а хлеб подсушился. Масло в тепле совсем размягчилось. Я забыла выложить его в холодильник. Наши ножи скользили по ломтям хлеба, а масло тонуло в его порах, как будто я украла не масло, а какой-нибудь маргарин.

В этот вечер моя мать больше не заводила разговор о бабушке, а я не расспрашивала. Для меня бабушка оставалась чужим человеком, о котором я почти ничего не знала. Она была так же далека от моей жизни, как Земля от Луны.

Лишь на следующее утро стало ясно, что так уже не останется.

Первое, что мне сказала моя мать на следующее утро, было не «Иди в душ, мы сейчас уже выезжаем!». Она даже «Доброе утро» не сказала.

Первое, что я услышала, было:

– Когда человек заболеет, он нуждается в семье.

Когда я вошла в гостиную, как раз светало. Я специально поставила будильник на раннее утро. Я не могла дождаться, когда же мы наконец поедем. Может, уже сегодня вечером мы сможем сделать первый заплыв в море.

Моя мать сидела на своём надувном матраце в позе портного. На ней было то же платье, что и вчера вечером, и похоже было, что она не снимала макияж. Казалось, она вообще не спала.

Она провела ладонями по бледному лицу и сказала:

– Присядь.

Мне не хотелось долго разговаривать:

– А мы не сможем поговорить по дороге?

– Я должна тебе кое-что сказать. Сядь, пожалуйста.

Мне стало как-то не по себе. Не знаю, может, дело было в том, что я ещё не завтракала, или в том, что моя мать вдруг была такой серьёзной.

Она не смотрела на меня.

– К нам приедет твоя бабушка.

– Что? Когда? – спросила я.

– Послезавтра.

– Послезавтра? Не может быть, – сказала я. – Послезавтра мы будем уже валяться на пляже.

– Нам придётся перенести наш отпуск.

Нет, моя мать не могла говорить это всерьёз. Я вскочила:

– Что?!

– Я знаю, это глупо, но… – начала моя мать.

– Это не глупо, это катастрофа! – закричала я, и моя мать велела мне быть тише. – А как же твой отпуск?

– Мне его всё-таки придётся взять.

– Но тогда мы в этом году уже не сможем никуда поехать!

– Поедем на будущий год, – сказала моя мать. – Это я тебе обещаю!

– А что, она не может приехать после нашего отпуска?

Моя мать помотала головой:

– Ей сейчас очень плохо.

– А почему бы тогда нам не поехать в Венгрию?

Картинки Атлантики у меня в голове моментально сменились на виды Балатона, а французский променад приобрёл сверкающий силуэт Будапешта. Пусть моя мать сперва позаботится о бабушке, а потом мы устроим себе отпуск в Венгрии. Венгрия, конечно, не Франция, но всё же лучше, чем ничего.

Но мать отрезала:

– Она нуждается в хорошем лечении.

– А в Венгрии нет хороших врачей?

Моя мать отрицательно цокнула языком и отмахнулась:

– Больницы там плохо оборудованы, и всё слишком дорого.

– Но у нас ведь нет места, где же она будет спать?

– В твоей комнате.

У меня в голове не укладывалось, что моя мать сперва отменила наш отпуск, а потом не моргнув глазом лишила меня моей комнаты.

– И где мне тогда спать?

– В гостиной.

– Но ведь здесь же ты!

Наша гостиная была проходной комнатой с тремя дверьми. Она находилась между моей комнатой и кухней и имела выход в прихожую. Никакого покоя.

– С каких пор это тебе мешает? – спросила моя мать.

– Мне это не мешает, но она не должна у нас жить!

– А где же ей ещё жить? Если ты выиграешь в «Лото» и купишь виллу, тогда и говори.

– А почему бы ей просто не остаться в больнице?

– Потому что больница не отель.

– Но ведь у нас и без того тесно! – простонала я.

– Билли, я уже приняла решение.

Моя мать поднялась. Вид у неё был усталый.

– Ты же и сама не рада своей матери! – сказала я.

– Но она всё равно моя мать.

– Но она подло с тобой поступала.

– Люди могут меняться.

Я представила себе, как старая женщина, которую я вообще не знала, будет лежать в моей постели. Наверняка моя комната после этого пропахнет так, что годами не выветрится.

– Тогда я переселюсь в нашу машину.

Моя мать посмотрела на меня так, будто я потеряла рассудок. Потом она громко рассмеялась.

– Но ты же и сама собиралась во Франции в ней ночевать? Кроме того, ты говорила, что есть люди, которые живут в своей машине, – ворчала я.

– Да. Но не ты.

– Почему бы нет?

Чем дольше я над этим раздумывала, тем больше мне нравилась эта мысль. А ночью можно было бы через заднее стекло видеть звёзды.

– Хочешь, чтобы явилась служба опеки и забрала тебя в детский дом? – мать взяла меня за плечи и прижалась своим лбом к моему. Потом она вытерла мои слёзы своим рукавом. – Мы ещё съездим с тобой куда-нибудь вместе. Обещаю тебе. Она же не навсегда приезжает.

«Не навсегда» звучало как нечто близкое к вечности. Солнце ведь тоже будет гореть не вечно, а растянет этот процесс на три с половиной миллиарда лет и за это время выпарит все земные моря. Я знала, что «не навсегда» говорят только по двум причинам: либо когда сами не знают, сколько это продлится, либо когда хотят кого-то утешить. Иногда то и другое сразу.

– Но я не хочу снова всё распаковывать, – сказала я. – Горячего шоколада хочу.

Моя мать принесла мне горячий шоколад, а сама потом снова легла в свою постель. Я долго прислушивалась к звукам в гостиной. Моя мать долго ворочалась, и иногда её дыхание перебивалось вздохом. В какой-то момент – я как раз читала книгу – я услышала, как она встала.

Потом она принялась за уборку и не могла остановиться. На неделе у моей матери почти нет времени на это, а к выходным она всегда устаёт. Но тут она вдруг принялась вытирать пыль с кухонных шкафов, с самого верха.

– Какого же роста твоя мать? – спросила я, но она пропустила мою усмешку мимо ушей.

Управившись с кухней, она принялась за ванную, а потом очередь дошла и до гостиной. Между делом она звонила своему шефу. Пыталась отменить свой отпуск, хотя бы частично. Что касалось её офисной работы, уже ничего нельзя было изменить. Это означало, что четыре следующие недели моя мать будет свободна часов до семнадцати. Потом она звонила Ларри. Ларри – это был её начальник в баре «Океан», где она работала официанткой. Для Ларри не было проблемой, если она хотела работать как обычно.

– А я могу взять несколько дополнительных смен? – спросила она.

– Дополнительных смен? – переспросила я, когда она положила трубку.

– Твоя бабушка должна принимать душ, есть и смотреть телевизор, – сказала моя мать. – Для этого я должна зарабатывать больше.

Я уже представляла себе, как моя бабушка берёт пульт телевизора и меняет установленные мной программы на свои.

– Ты не хочешь немного прогуляться? – спросила моя мать.

– Там дождь, – сказала я, не глядя на мать. И включила телевизор.

Через день наша квартира была чистой как никогда, и Луна признательно присвистнула сквозь щель между зубов.

Она упала на нашу кушетку, раскрыла принесённую с собой папку и достала из неё толстую пачку бумаги. Потом разложила листы перед собой на маленьком столе, а поскольку места не хватило, она продолжила раскладывать их и на полу. Скоро половина гостиной была устлана белой бумагой. Листы были исписаны вдоль и поперёк. Луна смахнула прядку волос со вспотевшего лба и сказала:

– Я написала роман!

Мы всё это время стояли в дверях и просто смотрели, что она делает.

– Когда? – удивилась моя мать.

И Луна сказала:

– Прошлой ночью!

Мы с матерью переглянулись. Никто не напишет роман за одну ночь. Я это знала совершенно точно. Моя мать прошла по гостиной, переступая ногами, как фламинго, и пытаясь не наступить на листы. И села рядом с Луной. Под её задом хрустнули страницы рукописи, но Луна не обратила на это внимания. Она долго меняла позу, разглаживала руками то волосы, то лицо. Моя мать обняла её и стала тихо о чём-то уговаривать. Потом подала мне знак.

Я выбежала за дверь – и в соседнюю квартиру – Луны. Если Луна не спала ночами, это становилось проблемой. Мы уже научились правильно толковать эти знаки. Довольно часто мы слышали среди ночи звуки из её квартиры.

Луна ходила, прибиралась, варила, пекла, звонила по телефону. Когда она с этим управлялась, то снова начинала сначала. Луна была как игрушечные часы, которые надо было заводить снова и снова. Если такие ночи повторялись, то Луна вскоре исчезала, иногда на несколько дней, а однажды почти на две недели. Потом снова появлялась, и тогда забивалась в свою квартиру, как раненый зверь. Мы прижимались ухом к межквартирной стенке, но всё, что мы слышали, был приглушённый, монотонный шум телевизора и наше собственное дыхание. Если Луна вообще открывала дверь, то стояла перед нами в пижаме. Её глаза говорили миру «нет», а её слова застревали внутри её, там, куда у нас не было доступа.

– Луна у нас как море, – говорила моя мать. – Когда вода после прилива схлынет, остаётся только серая трясина.

Я включила свет и пошла прямиком в ванную Луны. На полке стояла её косметичка. Я высыпала её содержимое в раковину. Блистерные упаковки и флаконы с пилюлями покатились по белому фарфору. Я брала каждый медикамент в руки и по очереди возвращала их в косметичку, пока не нашла баночку с таблетками, которые искала целенаправленно. Она была почти полной.

– Она забывает, что больна, как мы летом забываем, какова зима, – сказала как-то моя мать.

Сперва Луна упиралась.

Моя мать долго её убеждала, прежде чем Луна открыла рот. А я тем временем собирала с пола листы.

Остатки дня я лежала на кровати и делала записи в мою тетрадку. Писать было единственным средством, что помогало против моего плохого настроения. Я пыталась позвонить Лее. Хотела рассказать ей о нашем пропавшем отпуске и спросить, не хочет ли она пойти со мной в торговый центр, но к телефону никто не подошёл. И я продолжала писать дальше.

Я писала: Это самые пропащие летние каникулы в моей жизни, и мне сразу становилось легче. Обычно я не делала дневниковые записи, а писала настоящие истории.

Моя тетрадь была уже полна историй, и все они заканчивались хорошо. Некоторые истории такими и оставались, по крайней мере, почти всегда. Если же мне не нравился конец, я его просто переписывала. Я просто продолжала писать дальше, пока всё не становилось хорошо.

У моей матери было слишком мягкое сердце. Бездомному, который побирался около нашего дискаунтера, она всегда давала один евро, который торчал в нашей тележке для покупок, хотя тот и не просил.

Она выслушивала все истории Юты, хотя уже заранее знала, что они ничем не отличаются одна от другой.

И она распахнула дверь перед моей бабушкой, хотя некоторые двери всё-таки должны оставаться запертыми. В тот момент, когда бабушка вошла в нашу квартиру, я задержала дыхание и так больше никогда и не выдохнула.

Ранним утром моя мать встретила бабушку на вокзале и привезла её на нашем «ниссане». Бабушка приехала из Будапешта ночным поездом.

Сквозь замочную скважину ванной я наблюдала, как моя мать втащила в прихожую чемодан бабушки.

За ним последовала и его хозяйка.

Её кожа была немного темнее, чем у моей матери, и гораздо темнее, чем у меня. Мы от поколения к поколению становились всё светлее.

Бабушка была маленького роста, гораздо меньше моей матери. И тем больше казался её чемодан. Как шкаф. Какое-то время я даже ждала, что сейчас она скажет: «Вот видишь, я прихватила с собой и кровать!» И потом откроет чемодан, ляжет в него и продемонстрирует, как удобно спать в чемодане.

Бабушка была вспотевшей. Из-под её головного платка выбилась длинная седая прядь. Она всунула её обратно и огляделась. Гардероба у нас в прихожей не было, только три крючка на двери. Все крючки были заняты нашей одеждой.

– Это твой платок, Марика? – этот шейный платок я подарила моей матери на день рождения. Бабушка пропустила его сквозь пальцы и сказала: – Красный цвет пошёл бы тебе больше.

Я нажала кнопку смыва. Потом вышла в прихожую. Бабушка оглядела меня. Не успела я открыть рот, как она сказала по-венгерски:

– А это у нас, должно быть, Эрцсэбет.

Я кивнула.

Моя мать встала у меня за спиной и положила ладони мне на плечи:

– Да, это Билли.

Бабушка посмотрела мне прямо в глаза:

– Привет, Эрцсэбет. Это большая честь – носить такое имя, никогда не забывай об этом.

Руки моей матери тяжело нажали мне на плечи. Наконец и я ответила, тоже по-венгерски:

– Привет, нагимама, как прошла твоя поездка?

Моя бабушка схватилась за сердце:

– Очень тяжело! – И потом сказала, обращаясь к моей матери: – Ты научила её венгерскому!

– Разумеется! – сказала моя мать.

Она не особенно напрягалась, обучая меня венгерскому. Но она учила меня не врать. Теперь мне стало ясно, что отныне у нас будут действовать другие правила.

– Ребёнок без родного языка – что дом без фундамента, – сказала бабушка.

Я подумала, что вообще-то у меня есть родной язык. Немецкий. Но мой отеческий язык был венгерский. Когда я объявила моей матери, что хочу выучить венгерский, мне было уже восемь. Я представляла себе, как бы мной гордился отец, если бы однажды возник у нас на пороге, а я поздоровалась бы с ним по-венгерски.

– Твой отец никогда не возникнет у нас на пороге, – сказала моя мать, но я уже не могла остановиться.

Когда я выучила первые слова, она сказала:

– Что ты собираешься делать с языком, на котором никто не говорит?

Моя мать терпеть не могла, когда люди с первого взгляда определяли, что она не коренная немка.

– Буду разговаривать с другими венграми.

– Все венгры, каких мы знаем, говорят по-немецки.

Мы знали только одного-единственного венгра, это был наш стоматолог, и мне до него не было дела.

– Но если я когда-нибудь поеду в Венгрию, чтобы найти моего отца, я смогу с ним поговорить.

– С чего ты взяла, что он живёт в Венгрии? – сердито спросила моя мать.

– То есть он где-то в другом месте живёт?

Моя мать молчала, как и всякий раз, когда я пыталась что-нибудь выведать о моём отце.

Бабушка не стала дожидаться, когда мы покажем ей нашу квартиру. Она обошла и оглядела все её уголки, как будто приехала специально для того, чтобы купить её. Я уже ждала, что она начнёт с нами торговаться, чтобы сбить цену, потому что её не устроило, как квартира выглядит.

Моя мать прилагала большие усилия к тому, чтобы место, где мы живём, выглядело красиво. Она не хотела, чтобы человек, пришедший к нам в дом, сразу видел, что в конце месяца мы питаемся макаронами с кетчупом.

В каждой комнате прямо в воздухе витал аромат усилий моей матери, как ощущался запах кальяна в подъезде дома. Её рука виднелась на каждом предмете нашей мебели. Ни один из них не был новым, мы всё брали либо с блошиного рынка, либо с обочины улицы. Всюду облупившаяся краска, шрамы или трещины. Ничто ни к чему по-настоящему не подходило. Древесина стояла рядом с пластиком, пластик соседствовал с металлом, а металл со стеклом.

Усилия моей матери отражались в потёртой обивке нашей кушетки, в табуретах, которые она сама сколачивала из товарных поддонов, в картинках на стенах. Картинки, которые мы вешали у нас в гостиной и в прихожей, были вырезаны из старых календарей. Самые красивые мать приносила домой. Мы вырезали из них основные мотивы и приклеивали их скотчем на стену.

– Места как люди, – сказала однажды моя мать. – Когда-то привыкаешь к их ошибкам.

Но под взглядом бабушки каждая ошибка увеличивалась до размеров позорного порока, который нам было уже никогда не поправить.

– Нельзя так, – вздохнула она, когда закончила свой обход, а моя мать поставила греться воду.

– Что нельзя? – спросила я.

– Вот так жить, – сказала бабушка и махнула рукой так, будто хотела смахнуть прочь всё, что увидела.

– Чаю? – спросила моя мать. И ещё до того, как кто-то смог ответить, она плеснула горячей воды в наши чашки так резко, что она перемахнула через край.

– Ох, – сказала она. И вытерла посудным полотенцем все мокрые места.

Бабушка молча нагребла в свою чашку сахару. Я окунула мокрые пальцы в сахарницу и облизала их. Бабушка метнула в меня уничтожительный взгляд. После этого я сунула в рот пальцы другой руки, один за другим.

– Билли, прекрати! – сказала моя мать.

Я не могла это понять. Бабушка была виновата в том, что мы не поехали в отпуск. И теперь она всё делает только хуже, чем было и без того. Неужели моя мать не видит, что она поганит всё, что для нас было важно? Я хотела спросить её, почему мы не должны «вот так жить», но едва я открыла рот, как моя мать уже задала свой вопрос:

– Как ты себя чувствуешь?

И бабушка принялась рассказывать и больше уже не останавливалась. Казалось, она долго копила запас слов, от которого теперь, наконец, хотела избавиться, потому что истёк срок их годности. Она рассказывала, что однажды вечером у неё стало давить в груди и закружилась голова.

– Я сразу поняла, что это, – сказала она. – Инфаркт.

Санитары тоже так подумали и увезли её с собой.

– Вам когда-нибудь приходилось ехать с голубой мигалкой? – спросила бабушка. – Как будто шофёр – Моисей, и перед ним расступается Красное море.

В больнице её обследовали. Врачи изучили её тело снизу доверху, вдоль и поперёк и слева направо. И ничего не нашли. Они сказали, что она совершенно здорова.

– Как можно быть совершенно здоровой, когда у тебя такие боли? – спросила бабушка. – Они просто не хотели ничего искать, потому что я старая женщина!

Боли становились всё хуже, но врачи ничем не могли ей помочь. Поэтому бабушка стала молиться ещё чаще, чем обычно.

Она положила руки на стол и сказала:

– Поскольку Христос принял телесные муки, он и нам заповедал то же самое. Ибо кто испытывает телесные муки, тот избавлен от грехов.

Я подумала: так вот они, руки, которыми ты била мою мать. Бабушка вытерла слезинку из уголка глаза. А моя мать сжала её руку и сказала:

– Аминь.

А на её словах: «Мы найдём, чем тебя вылечить!» я сразу поняла, что мы пропали.

Бабушка не пробыла у нас и половины дня, как уже все свои вещи перетащила в мою комнату.

Её чемодан лежал раскрытым в прихожей, потому что не прошёл бы в мою дверь. Бабушка вынимала из него свою одежду стопку за стопкой и складывала на мою кровать. Моя мать ей помогала. А я стояла, привалившись к письменному столу, и смотрела на всё это.

Потом бабушка открыла мой платяной шкаф. Энергичным движением руки она отодвинула мои вещи в сторону.

– И это всё? – спросила она. – У юной девушки должно быть больше платьев.

Бабушка выглядела такой озабоченной, как будто узнала, что у меня выпали все зубы оттого, что я не ем овощи.

– Я не особо озабочена шмотками, – сказала я, пока моя мать ещё не успела раскрыть рот. Это была, конечно, только половина правды.

Бабушка принялась развешивать на плечики свои юбки. Казалось, она вообще носила только их. Одна была страшнее другой. Все были узорчатые, с ярким рисунком.

Когда она разместила свои платья, настала очередь остального. Оно лежало на дне чемодана. Бабушка постепенно – одна вещь за другой – превращала мою комнату во что-то вроде сундука. Под конец я её больше не узнавала.

– Постарайся не переживать, – сказала мне мать.

– Поздно, – прошипела я.

На моём подоконнике выстроились в ряд фарфоровые фигурки. Я к ним не очень-то присматривалась, но заметила деву Марию, один раз с Иисусом и один раз без, и опознала пару ангелов.

На стене, у которой стояла моя кровать, висели два постера. На одном была надпись: «Everything you can imagine is real»[7]. Это была цитата Пабло Пикассо. На другом постере был изображён пристреленный голубь. Он кренился в воздухе с выпученными глазами.

Оба эти постера я любила.

Но бабушка сняла постер с голубем и положила его лицом вниз на мой письменный стол.

– Кто же вывешивает такое по собственной воле? – спросила она.

– А что с ним не так? – спросила я.

– Безвкусица.

Я сказала ей, что художник раньше был участником уличной банды. Я сказала ей, что в тюрьме он пришёл к Богу и к искусству и теперь стал очень богат, но бабушка больше не слушала.

– Пейзажи, написанные маслом, – шепнула мне моя мать. – Для неё существуют только пейзажи, написанные маслом. Или картины с Иисусом.

Бабушка и впрямь повесила потом такой пейзаж рядом с постером, цитирующим Пикассо, правда, не в масле. То было фото Балатона, сделанное с высоты птичьего полёта. Я бы и не знала, что это Балатон, если бы там не стояла надпись “Gyönyörü Balatonunk”. Это означало нечто вроде «нашего прекрасного Балатона».

Потом она попросила у моей матери гвоздь и молоток. Она встала на мою кровать коленями, вбила в стену гвоздь и повесила на него деревянный крест.

Я находила, что она очень даже подвижна для старой, больной женщины. Но потом я подумала, что она вовсе не так уж и стара, по крайней мере для бабушки. Ей было шестьдесят. Просто моя мать родила меня, когда была ещё совсем юной.

Когда крест уже висел, бабушка убрала с ночного столика мои книги и вместо них поставила Иисуса. Он был из фарфора и тащил на себе собственный крест. Рядом с ним она положила две Библии и чётки.

– Зачем ты привезла две Библии? – спросила я.

– Если одна потеряется, у меня останется другая, – сказала бабушка.

Потом она ещё раз изменила порядок расстановки, и в конце концов Иисус расположился на Библиях. Будто он их охранял.

Мне пришлось убираться отсюда.

Под вечер я отправилась к Лее. Бабушка уже легла спать, а мать уехала на работу.

Лея жила со своими родителями совсем недалеко, но её жизнь была голливудским вариантом моей. Позади набережной, дом номер 5. Там все мои мечтания обретали имя. Дом, в котором жила Лея, был огромный. В нём было три этажа, и каждый этаж был больше квартиры, в которой жили мы с матерью. В дом можно было входить только без обуви, так там было чисто.

– Как узнать, есть ли у человека деньги? – однажды спросила моя мать.

– Может, по машине?

Моя мать помотала головой и сказала:

– По чистящему средству. У кого нет денег, моет квартиру с уксусом. А другие берут моющее с лавандой. В бутылке его вполовину меньше, а стоит оно в два раза дороже.

Конечно же, у них в прихожей пахло лавандой.

У каждого была своя комната, у Леи была даже своя отдельная ванная. А позади дома располагался сад. В нём кресло-качалка, собачья будка и бассейн. У Леи была большая семья: мать, два брата и отец. И не тот, что сидит дома и пьёт пиво, – он работал в банке, а после работы ехал на своём «мерседесе» за покупками. И покупал он не в дискаунтерах. В рекламные брошюры он не заглядывал. И не знал, где со скидкой молоко, а где стиральный порошок. Я ещё в самый первый раз, когда пришла к ним, заметила маленькую табличку на их почтовом ящике: «Без рекламы!» По субботам отец Леи часто проводил время с сыновьями, а Лея болталась по городу с матерью.

Мать Леи не работала.

– Она занимается работой на общественных началах, – говорила Лея. – Спасает румынских бродячих собак.

– Билли, радость моя! – воскликнула мать Леи и раскрыла объятия. – Входи! Беги сразу наверх, Лея тебя уже ждёт. Или хочешь что-нибудь покушать? Сегодня у нас на обед жаркое из ягнёнка с зелёным горошком.

Я поблагодарила и отрицательно помотала головой.

Интересно, мать Леи когда-нибудь перестанет обращаться с нами как с маленькими детьми? И вечно совать голову в дверь. То она принесла нам домашнее печенье и банановые молочные коктейли. То она пришла забрать посуду, а ещё она задерживается у нас при малейшей возможности, чтобы поболтать. Я не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, я хотела бы остаться с Леей наедине, а с другой стороны, печенье чертовски вкусное.

Лея лежала на своей кровати на животе и даже не взглянула, когда я вошла. На ней была мини-юбка в красную клетку, а её босые ступни, казалось, парили в воздухе. На правой щиколотке она носила серебряную цепочку с маленькими подвесками. Майка у неё задралась, оголив загорелую спину. Длинные светло-золотые волосы падали ей на плечи тяжёлыми, гладкими прядями.

– Привет, – сказала я и помахала, и тут Лея заметила меня и сняла наушники.

– Привет-привет, – сказала она, завела прядь за ухо и улыбнулась мне.

Та самая улыбка. С самого начала я залипла на эту улыбку, как сахар прилипает к влажной детской ладошке.

– Ну, как там с твоей бабушкой? – спросила Лея и подвинулась, давая мне место.

– Да ничего, – сказала я, садясь на кровать рядом с ней. Потом я рассказала ей про все фарфоровые фигурки, про кресты и Библии в моей комнате. Глаза Леи выпучивались всё больше.

– Она живёт в твоей комнате?

– Да.

– Ну и дела, – сказала Лея. – И надолго она приехала?

Я пожала плечами.

– Не навсегда. По крайней мере, так сказала моя мать. Но разве человек складывает в чемодан весь свой дом, если уезжает всего на несколько дней?

– А хочешь, живи здесь, – сказала Лея. – Места у нас хватит.

Комната Леи была вдвое больше моей и втрое красивее как минимум. У неё была кровать – из этих модерновых, которые чуть ли не лежат на полу. Белая и простая, она выглядела очень благородно. Лея хотела как можно дальше отойти от всего этого «розового, которое всё в цветочек». Но больше всего мне нравился туалетный столик Леи. Деревянный, белый и с овальным зеркалом. Перед столиком стоял подходящий маленький пуфик с тёмно-зелёной бархатной обивкой. На столе расположились баночки и тигель, лежали кисточки разных размеров и зажимы для волос. И стояло дерево для украшений, на нём висели бусики, браслетики и серьги.

Не то чтобы я так уж часто красилась или носила побрякушки, даже если бы я могла их себе позволить. Это было излишество, которое меня очаровывало.

– Не пойти ли нам в бассейн? – спросила Лея.

– Я не взяла с собой купальник, – сказала я.

– Можешь взять какой-нибудь из моих, – сказала Лея, встала и открыла свой платяной шкаф. Но у Леи вообще не было цельных купальников, только бикини. Верхняя их часть была мне великовата, и, разглядывая себя в зеркале, я сама себе казалась незнакомой.

Когда мы спустились вниз, там никого не было.

В гостиной Лея отодвинула в сторону большую стеклянную дверь, ведущую в сад, и кондиционер перестал гудеть. Бассейн раскинулся перед нами, голубой и гладкий. Мне вдруг захотелось нарушить гладь этой воды, плюхнувшись в неё с разбегу седалищем.

Лея вытащила на солнце двуспальный лежак и постелила на него большое полотенце, и мы улеглись на мягкую подстилку. Через пару минут Лея потянулась к бутылке с маслом от солнца.

– Повернись на живот, – сказала она.

Я никогда не обгорала. Может, где-нибудь на юге и обгорела бы, думаю. Но протестовать не стала. Масло пахло кокосовым орехом, и Лея не торопилась. Она тщательно распределила масло по моей спине, а потом стала его втирать.

Я закрыла глаза. Внезапно оказалось не так уж плохо быть не во Франции.

– Вот вы где, мои красавицы! – вырвала меня из дремоты мать Леи. Я жмурилась в тени, солнце скрылось за домом, стоящим наискосок напротив. Лея лежала на последнем пятнышке солнечного света в бассейне, на надувном островке.

– Через десять минут будет готова еда, – сказала мать Леи и скрылась в доме.

Всякий раз, когда я была у Леи, меня приглашали к столу.

В гостиной был обеденный уголок, и мы сели к большому дубовому столу.

– Кое-что лёгкое, в такую жару, – сказала мать Леи, внося тарелки. На каждой тарелке лежало по два гавайских тоста, а на столе стояла большая миска с салатом.

– А где папа? – спросила Лея.

– Он придёт позже. Ему ещё надо работать, – сказала мать Леи, накладывая салат нам на тарелки.

– Опять работать? – недовольно спросила Лея, но её мать уже повернулась ко мне:

– Билли, как дела у твоей матери?

– Спасибо, хорошо.

– Тогда я за неё спокойна, – сказала она.

– А что такое, в чём дело? – встревожилась Лея.

– Ах, просто она не была на родительском собрании, – сказала мать Леи. – Правда, это было уже последнее собрание в старом учебном году.

– Мама! – с укоризной сказала Лея.

– Ей нужно было работать, – объяснила я, но это была ложь. Моя мать терпеть не могла родительские собрания. А с тех пор, как мать Леи стала членом родительского комитета, и вообще перестала туда ходить. Но раньше иногда ходила, если родительское собрание случайно приходилось на день под девизом «я-всё-таки-должна-быть-хорошей-матерью». Но чаще всего она просто полагалась на то, что я расскажу всё, что ей нужно знать.

– Кому-нибудь добавки?

Я отказалась, но мать Леи всё равно положила мне на тарелку ещё один тост.

После еды она спросила:

– Давай я упакую тебе остальное с собой? – и её голос стал очень мягким.

В этот вечер я принесла домой гавайский тост в одном пластиковом контейнере, а салат в другом. Моя мать и бабушка сидели в кухне и пили чай.

– Что это? – спросила моя мать, увидев контейнеры.

– Мать Леи дала мне с собой остатки нашего ужина, – сказала я. – А ты почему уже дома? Ларри отпустил тебя пораньше?

Моя мать встала, взяла контейнеры и бросила их в мусорное ведро, не заглянув внутрь.

– Эй!

– Мы не записывались в неимущие! – в сердцах кинула она. И после этого взяла ключ от машины.

– Марика! – воскликнула бабушка, но моя мать уже была в прихожей. Когда она сердится, она всегда садится в «ниссан» и жмёт на газ. Едет куда глаза глядят и слушает музыку, пока не успокоится.

– Она всегда так крута на расправу? – спросила бабушка.

Я пожала плечами:

– Иногда бывает.

Но то, что она выбросила еду, было внове. Такой негодующей я видела её лишь пару раз. Последний раз это было, когда я спросила у неё о моём отце.

Мой отец был загадкой. Я не знала о нём почти ничего. Знала лишь, что он бросил мою мать, когда я была совсем маленькой. А её белые ковбойские сапоги были его подарком. В тот день я запомнила нечто новое: моя мать вообще не хочет о нём говорить.

– Некоторые темы лучше всего не вспоминать, – сказала она и накрасила себе губы перед зеркалом над раковиной.

Но я не унималась, и моя мать взорвалась:

– Прекрати ковыряться в прошлом, – крикнула она, а потом ушла.

Может, мой отец был миллионером или знаменитым политиком. Но, может, он был и просто всего лишь скучным человеком, и про него нечего было даже рассказать. А моя мать была как водоём, на дно которого не заглянешь.

Бабушка достала контейнеры из мусорного ведра, выложила еду на тарелку и поставила в холодильник. А контейнеры вымыла, вытерла и отдала мне:

– Скажи своей подруге, что мы в следующий раз приглашаем её пообедать у нас. Я приготовлю. Что-нибудь венгерское.

Я и представить себе не могла, что моя дружба с Леей после этого перестанет быть такой, как прежде.

Когда на следующее утро я вышла на кухню, мои мать и бабушка были уже там и завтракали. Во всяком случае, бабушка завтракала. На тарелке моей матери лежал надкушенный тост. Моя мать склонилась над справочником организаций «Жёлтые страницы» и грызла карандаш. Вокруг неё лежали бумажки.

– Что это вы тут делаете? – спросила я.

– Доброе утро, Эрцсэбет, – сказала бабушка.

– Садись, поешь, – сказала моя мать.

– Я пока не хочу, – ответила я, но всё-таки села.

– Ты растёшь, тебе надо есть, – сказала бабушка. – Сделать тебе какао?

Я отрицательно помотала головой.

– Ну, тогда так и останешься маленькой, – сказала бабушка и отломила маленький кусочек от своего мягкого, белого тоста. Обмакнула этот кусочек в свой переслащённый кофе и сунула его в рот.

Бабушка добавляла сахар во всё, будь то чай, кофе, гавайский тост или салат – не играло роли.

– Почему она так делает? – спрашивала я у моей матери.

– Кто привык, чтобы всё было сладким, уже не может от этого отказаться, – ответила она. – Да и зачем ей отказываться? Она старая и больная.

Моя мать отломила ещё один кусочек от своего тоста. Он был с венгерской салями. Моя мать купила её специально для бабушки. Бабушка была единственной, кто её не ел.

– В ней венгерского – разве что краска на упаковке, – сказала она вчера вечером, изучив состав колбасы и понюхав один ломтик. После этого она разогрела в микроволновке гавайский тост матери Леи.

Я взяла одну из бумажек. Моя мать записывала имена и специализацию разных врачей, а к ним номера телефонов и приёмные часы.

После завтрака бабушка опять прилегла, а моя мать принялась звонить. После каждого звонка она делала пометку. Я сидела на кушетке и пыталась читать. Это длилось всю первую половину дня, пока моя мать не управилась.

– Свинство, – сказала она и села рядом со мной.

– Что? – спросила я.

– Что старой, больной женщине так долго надо ждать приёма у врача!

Я в тревоге захлопнула свою книгу.

– Три месяца! – сказала моя мать. – Большинство из них назначают ей приём только через три месяца!

Я так и представила, что бабушка будет жить здесь до самого Рождества. Я уже видела, как она будет есть оладьи, испечённые мной, и как она будет вязать мне колючий пуловер.

– Есть только один врач, который сказал, что она может зайти к нему завтра, – сказала моя мать. – Но и тут есть одна проблема.

– И какая же? – прорычала я. Мне было ясно, что моя мать сейчас скажет нечто такое, чего я не хотела слышать.

– Время приёма шестнадцать часов. А Ларри спрашивал, не могу ли я завтра прийти пораньше. Надо обслужить одно закрытое сообщество. Заранее подготовить столы и всё такое.

– И это значит?

– А можешь ты поехать с ней к врачу?

Я вздохнула.

– Ну пожалуйста, – взмолилась моя мать и взяла меня за руки. – Я всё подготовлю. И если всё получится, мы потом хорошо проведем время. Озеро, бассейн, ярмарка – всё, что захочешь. Только мы вдвоём, окей? Обещаю!

Разумеется, я сказала «да». Я всё ещё немного сердилась на неё за то, что она отказалась от нашего отпуска. И всё равно часы с ней вдвоём я бы завернула в пакет, чтобы доставать их всегда, когда заскучаю по нашей прежней жизни.

Мы с ней любили ходить на ярмарку.

Три раза в году наш променад на набережной превращался в сияющую разноцветную ленту. Моя мать продумывала ещё накануне, что она наденет. У неё было платье для цепной карусели – с кистями, которые взлетали, когда она вращалась по кругу, и была майка с Франкенштейном для комнаты ужасов.

Однажды у моей матери была идея: несколько дней перед ярмаркой не есть сладости.

– Ты не пожалеешь, – сказала она. – Помнишь, какой вкусной казалась пицца после той истории с твоим кишечником?

Это точно. Только через три дня я, наконец, снова могла что-то съесть. А через пять дней моя мать заказала доставку пиццы, чтобы отпраздновать моё выздоровление.

– Ну вот видишь. Первый кусочек был… м-м-м… – В её глазах плясали безе, жареный миндаль и фруктовые жевательные тянучки.

– Ни в коем случае, – сказала бабушка, когда моя мать объявила, что к врачу её буду сопровождать я. – Она ещё ребёнок. И кроме того, я не хочу ехать на автобусе, – сказала бабушка.

– А в чем проблема поехать на автобусе? – удивилась моя мать.

– Да ну, заражусь ещё там чем-нибудь, – сказала бабушка.

– Но ведь сюда ты приехала на поезде, и ничего, – вмешалась я.

– А что, мне пешком было идти? – бросила бабушка.

– Ты можешь замотать лицо шарфом, – предложила я.

– Ты хочешь, чтобы я выглядела полной идиоткой?

– Мы могли бы попросить Ахмеда, может, он её отвезёт, – предложила моя мать.

– Кто такой этот Ахмед? – спросила бабушка.

– Наш сосед. Ты его вчера видела, когда приехала, – сказала моя мать.

Бабушка наморщила лоб. Казалось, она не могла припомнить.

– Он как раз выбивал свой ковёр.

– А, еврей! – сказала бабушка. – Тогда уж я лучше поеду на автобусе.

– Ахмед араб, а не еврей, – сказала моя мать.

– Час от часу не легче. Кроме того, я его совсем не знаю.

– Шофёра автобуса ты тоже не знаешь, – сказала я.

– Это совсем другое.

Я объяснила ей, что Ахмед уже не раз нам помогал и никогда ничего не хотел взамен. Но она только и сказала на это:

– В шкуре ягнёнка может сидеть волк.

Потом она взяла одну из диванных подушек:

– Я могу тебе на ней вышить что-нибудь красивое, Марика. Может, оленя? Или лошадку?

Остаток их разговора я уже не слушала. Я встала, пошла в мою комнату и закрыла за собой дверь. Я держала свою тетрадь для записей в выдвижном ящике стола. Я достала её и сделала такую запись: Моя бабушка – самый сложный человек, какого я только знаю.

В дверь постучали:

– Билли?

Я впустила мать.

– Чего ты вдруг убежала? – спросила она и села на кровать.

– У неё нет совести! – сказала я.

– Она наша гостья, не забывай это.

– Самая бессовестная гостья из всех, какие у нас когда-либо были. И она не любит евреев. И арабов.

– Я знаю… – вздохнула моя мать.

– Ну и? – спросила я. – Что ты выбрала – оленя или лошадку?

Моя мать засмеялась.

– Монгольскую степную лошадку.

Тут я тоже поневоле засмеялась. Убрала свою тетрадку и подсела на кровать к матери поближе.

– Ты какая-то растрёпанная, не причёсывалась сегодня утром? – спросила она и погладила меня по голове.

– Нет, – сказала я.

И тогда она причесала меня. Давно уже она этого не делала. Она вела щётку по моим локонам равномерно и медленно. Она продолжала меня расчёсывать и тогда, когда мои волосы уже давно перестали оказывать всякое сопротивление.

– А что бабушка имела в виду вчера, когда говорила, что это честь – называться Эрцсэбет? – спросила я.

– Эрцсэбет была святой в католической церкви, а ещё так звали одну венгерскую принцессу.

– Но мне не интересны ни принцессы, ни церковные святые.

– К счастью, – сказала моя мать.

– А почему бабушка сказала, что мы не должны так жить?

– Ах, просто она всегда всё знает лучше всех.

Только потом, когда я обдумала эту фразу, до меня дошло, что это не было искренним ответом.

В дверь ещё раз постучали, и на сей раз уже бабушка вошла в комнату.

– Что вы тут делаете так долго?

– Прячемся от тебя, – сказала я, и бабушка засмеялась, потому что приняла мои слова за шутку.

– Пустомеля, – сказала она. – Вся в мать пошла.

– А какой бы я была, если бы пошла в отца? – спросила я.

Моя мать замерла посреди движения. Я не могла её видеть, потому что она сидела позади меня. Но я видела, как взгляд бабушки на какой-то момент метнулся к моей матери. А когда бабушка потом сказала: «На это я не могу тебе ответить», на её лице уже снова установилась непроницаемая маска. Её «покерфейс» был таким непоколебимым, что позавидовал бы любой карточный игрок.

– Я тут подумала, – неожиданно сказала бабушка. – Я поеду с Ахмадом.

Я повторила имя Ахмеда, поправив её, но никто не обратил на это внимания. Я уже видела, как моя мать вручает Ахмеду ключ от машины, и их ладони смыкаются.

– Билли всё равно может с вами поехать, – сказала моя мать.

– Нет, нет, – бабушка отрицательно цокнула языком и отмахнулась. Один в один как её дочь. Я подумала: то ли это типично венгерское, то ли просто такая привычка, как бывает, люди долго ерошат свои волосы или теребят себя за мочку уха. – Пусть уж твоя дочь наслаждается летними каникулами, – сказала бабушка. – А сопровождать старую женщину к врачу – какое уж там удовольствие.

Я не могла понять, с чего это бабушка вдруг стала такой покладистой. Меня уже начала мучить совесть, что я припрятала ту пластиковую штуковину. Бабушка привезла её с собой и гордо махала ею у нас перед носом. Ею можно было открыть любую баночку с вареньем, это было очень просто. Но я её припрятала, я не хотела лишать Ахмеда работы, он и без того был безработный. Моя мать недолго её искала, а потом закупила много варенья, как будто должна была что-то загладить.

Я чуть было не сказала: «Мне это ничего не стоит, я с удовольствием съезжу с ними». Но потом я подумала, сколько всего я могла бы сделать за завтра, я вспомнила, что хотела встретиться с Леей, и о том, что бабушка в этом вопросе совершенно права. Ехать с ней к врачу не доставило бы никакого удовольствия.

Вечером мы с моей матерью вместе управлялись в ванной.

– Я хотела перевести заключение врача, но она его даже не привезла с собой! – сказала она, выщипывая пинцетом брови. Я понятия не имела, что такое «заключение врача». Моя мать мне объяснила.

– А почему она его не привезла?

Моя мать взяла влажную салфетку и стёрла губную помаду.

– Она говорит, потому что врачи у неё так ничего и не нашли.

– Окей, – сказала я. – Но здешним врачам не следует знать, что тамошние врачи ничего у неё не нашли?

– Да, – сказала моя мать. – Но твоя бабушка думает, что будет достаточно, если она им это просто скажет. Твоя бабушка – уникальный человек.

Моя мать повернулась ко мне, улыбнулась, и на какой-то момент у меня возникло чувство, что всё было как прежде.

С тех пор как бабушка была у нас, мы с матерью спали вдвоём на надувном матраце в гостиной, как тогда, когда я была ещё совсем маленькая. Я представляла себе, что мы плывём на плоту. Надо мной сверкают миллиарды звёзд, а подо мной на глубине простирается морское дно. Я однажды читала, что космос исследовать проще, чем глубины океана. Я лежала на спине, на границе между водой и воздухом, и давала воде укачать и убаюкать меня.

Я снова и снова загадывала желание, чтобы бабушка исчезла. Я закрывала глаза и заставляла её исчезнуть, как фокусник заставляет исчезнуть кролика. Я мысленно засовывала её в чемодан, закрывала крышку, а когда снова её открывала, бабушки там не оказывалось.

Но постепенно я привыкала к тому, что она была у нас. Дни шли за днями, и чаще всего вечером я уже не знала, у какого врача она была утром.

Первый врач, к которому Ахмед отвёз бабушку, был домашний врач общей практики. Он обследовал бабушку и потом отправил её к ушнику, чтобы выяснить, отчего у неё кружится голова, но отоларинголог не нашёл причины. Зато он обнаружил, что бабушка обладает на удивление хорошим слухом. После этого моя мать и бабушка опять сидели в приёмной у домашнего врача. Тот направил бабушку к кардиологу, и кардиолог провёл с ней целую серию тестов: ультразвук, электрокардиограмма, ЭКГ под нагрузкой – и прописал ей долговременную ЭКГ. С сердцем у бабушки всё оказалось в полном порядке. Но она всё равно настаивала на том, что с ней что-то не так.

– Оно то пропустит удар-другой, то двоит, то бьётся учащённо, просто какой-то хаос, – сказала она, и кардиолог обследовал её второй раз. Он пришёл к тому же результату, что и раньше: сердце бабушки было исправно, как у юной девушки.

На третьей неделе я уже потеряла нить событий. Помню только, что бабушка ходила ещё к гастроэнтерологу, ортопеду, диабетологу, аллергологу, неврологу и ревматологу. Правда, я не могу поручиться, что перечислила их в правильной последовательности.

И моя мать тоже потеряла терпение на третьей неделе. Правда, она бы в этом никогда не призналась. Но я и так это знала.

– Стоит только однажды начать ходить по врачам, и уже никогда не остановишься, – сказала она. И тут же добавила: – Спущусь-ка я ненадолго.

Прождав её час, я отправилась на поиски.

Я нашла её в «ниссане».

– Ваши документы! – потребовала я низким голосом полицейского. Моя мать вздрогнула. Стекло было наполовину опущено. Вся машина пропахла дымом. Пепельница стояла на пассажирском сиденье, мать смастерила её из фольги. В ней лежали три окурка, все выкуренные лишь наполовину.

– О господи, как ты меня напугала! Зачем? – рассердилась моя мать и быстро загасила следующий окурок. От трупа сигареты поднималась последняя, тонкая струйка дыма. Я знала, что моя мать тайком курила, и она, вероятно, знала, что я тоже покуриваю.

– Ха! Ты сбежала, – сказала я.

– Вовсе нет, – сказала моя мать.

– Потому что у тебя больше не хватает терпения на собственную мать.

– Это не так, – сказала она.

– Можешь спокойно признаться, что ты бы предпочла сейчас лежать на пляже во Франции и поджариваться на солнце, потягивая сок кокосового ореха…

– Мне не в чем признаваться, потому что это не так, – сказала моя мать.

– Поднимешься со мной?

– Да, сейчас. Ты иди, я скоро.

Я вздохнула и ушла.

Когда я вернулась в квартиру, бабушка лежала на кушетке и слушала музыку.

– Марта Шебештьен?[8] – спросила я.

Бабушка села. Она вся светилась, как будто кто-то зажёг внутри неё свечку.

– Откуда ты знаешь Марту? – спросила она, как будто певица была её подругой.

– Мне нравится венгерская музыка, – сказала я. – А «Андо Дром»[9] ты знаешь?

Бабушка отрицательно помотала головой.

Я пошла в свою комнату, взяла с полки компакт-диск и дала его бабушке.

– Цыганская музыкальная группа? – спросила она.

– Да.

Я поставила диск, и глаза бабушки заблестели. Она тут же начала покачиваться в такт.

– Очень красиво играют! – воскликнула она, и я уменьшила громкость. – А я и не знала, что эту музыку можно купить и в Германии.

– Я беру диски напрокат в библиотеке, – сказала я.

– Очень красиво, – ещё раз сказала бабушка. – Никогда нельзя забывать, откуда ты родом.

В этот момент в гостиную вошла моя мать.

– Что здесь происходит?

– Вечеринка, – сказала я.

– Ну-ну, – сказала моя мать. – Это худшая вечеринка, на какой мне приходилось бывать.

– Тебе виднее, – сказала бабушка.

Моя мать метнула в сторону бабушки резкий взгляд.

– Ко скольки тебе сегодня в бар? – спросила я у матери.

– К восьми, – сказала она.

– У нас ещё пять часов! – прикинула я. За пять часов можно было сходить в бассейн, съесть в городе мороженое, можно было посмотреть два фильма и побродить по блошиному рынку.

– Сварю-ка я нам что-нибудь, – сказала бабушка. – Скажи своей подруге, что мы приглашаем её сегодня на ужин.

– Ты бы сперва спросила, согласны ли мы, – сказала моя мать.

– Согласны ли вы сегодня вечером съесть что-нибудь, что не начинается со слов «глубокая заморозка»? – спросила бабушка. – Вам надо бы есть побольше овощей!

Я ухмыльнулась.

Но моя мать совсем не находила в этом ничего забавного. Она скрестила на груди руки, и вид у неё был такой, будто её того и гляди стошнит.

Я понятия не имела почему, но мне казалось, будто моя мать раздражалась тем сильнее, чем лучше было понимание между мной и бабушкой. Конечно, я предпочла бы остаться вдвоём с моей матерью. Но что-то было непохоже на то, что бабушка так уж скоро уедет от нас. И я пыталась заключить с ней мир, коли уж она здесь.

Иногда я с ней немного болтала, когда моя мать уезжала на работу. Тогда бабушка чаще всего рассказывала мне что-нибудь про Венгрию.

Она рассказывала, что кубик Рубика изобрёл венгр, что в Венгрии растёт самая крупная в мире паприка («Она может достигать пятидесяти сантиметров!»), что дети и пенсионеры могут там ездить бесплатно на автобусах и на метро и что венгерские родители должны выбирать имя своему ребёнку из списка.

– Что это ещё за список? – спросила я.

– Список с законодательно разрешёнными именами. Они отобраны академией наук.

– А есть в этом списке имя Билли?

– Разумеется, нет! – сказала бабушка. – Поэтому твоё настоящее имя Эрцсэбет.

– А мама ничего мне не рассказывала про список. Она говорила, что Эрцсэбет меня назвали потому, что ты была против Билли.

Бабушка рассмеялась. Этот звук немного походил на лай собаки.

– Твоя мать всё равно делает так, как она хочет. Потому и хорошо, что для такого случая существуют законы.

Иногда она пыталась что-нибудь вызнать от меня о моей матери. Однажды бабушка сказала:

– Твоя мать хотела, чтобы тебе было лучше. Она надеялась, что в Германии у тебя будет лучшая жизнь.

– «Лучшая жизнь»? – переспросила я.

Бабушка кивнула:

– Да. Образование и, как, бишь, это называется?

Я понятия не имела, какое слово она ищет.

– Больше социальных благ в распоряжении. Так говорят по телевизору.

Мы немного помолчали. Потом бабушка сказала:

– Твоя мать всегда хотела уехать. Потому и сбежала.

– В Германию или как?

– Сперва в Будапешт. Я чуть с ума не сошла от тревоги за неё. Ей было всего четырнадцать.

– Что? И ты её не разыскивала?

Бабушка отрицательно цокнула языком:

– Она бы этого не хотела.

– Почему?

– Когда умер отец Марики… – начала бабушка. Какое-то время она смотрела на свои руки и молчала. Потом наконец сказала: – Если убрать из пазла одну детальку, вся картина разваливается.

– И что она делала в Будапеште? – спросила я.

– Она хотела стать танцовщицей.

Я представила себе мою мать. Её руки и ноги были гораздо грациозней и длиннее, чем мои. Я вспомнила, как она прыгает с десятиметровой вышки, как она владеет своим телом. Всегда, когда она входила в воду, я мысленно отматывала плёнку назад. И тогда она летела вверх, на платформу.

– И что же было потом? – спросила я.

– А ты лучше спроси об этом у неё самой, – сказала бабушка. И принялась за своё вышиванье. Голова монгольской степной лошадки была у неё уже готова.

Я позвонила Лее, чтобы пригласить её, но какая-то часть меня хотела, чтобы у Леи не нашлось времени. Она была у нас дома всего один раз. Она ни слова не сказала насчёт того, как мы живём, но я видела в её глазах сострадание.

И вдруг мне стало стыдно.

За то, что у нас мало денег. За то, что вокруг нашего дома всюду валяется мусор. Мы называли территорию позади нашего блока кладбищем железа. Люди сваливали туда всё, что им было больше не нужно. Телевизоры, обогреватели, мини-духовки. Бывало и так, что люди выбрасывали что-нибудь сверху, через балюстраду. Поэтому идти вдоль стены дома было опасно. Это был один из немногих запретов, которые мне выставляла мать. Однажды на нас чуть не упал матрац, когда мы смотрели на небо. Он был весь в больших коричневых пятнах, как будто кто-то на нём умер. Моя мать сказала: «Что ж, это вполне возможно». И потом: «В следующий раз, может, и человек свалится с неба». Моя мать засмеялась, а я поневоле подумала про Юту и Хайнца.

Лея оказалась свободна и согласилась прийти.

И тут мы занялись приготовлениями. Бабушка составила список того, что надо купить. Он был такой длинный, что я и моя мать не смогли бы всё притащить на себе. И мы поехали на «ниссане».

– Для чего ей надо столько всего? – спросила я свою мать, когда мы искали в супермаркете стручки ванили и гвоздику.

– Когда бабушка приглашает кого-то на обед, она не ограничивается половинными мерами.

И это так и было.

Бабушка четыре часа простояла на кухне. Она варила и пекла одновременно, а в конце вся наша квартира благоухала.

Когда раздался звонок, бабушка как раз поставила на кухонный стол последнюю миску и вытерла руки о свой передник. Щёки у неё были красные, а лоб влажно блестел, когда она подала руку вошедшей Лее.

– Добро пожаловать! – сказала она по-немецки.

– Köszönöm[10], — сказала Лея.

Бабушка обняла её за плечи и повела в кухню. Потом представила Лее всё, что наготовила.

– Все эти блюда… – начала она по-венгерски, потом ткнула меня локтем в бок и сказала: – Можешь перевести?

И я перевела:

– Все эти блюда – венгерские лакомства.

Мы сели за стол.

Бабушка взяла прежде всего тарелку Леи, нагрузила её едой, а потом стала нагружать остальные тарелки. Затем она опустила голову, молитвенно сложила ладони и произнесла:

– Твоею милостию, Господи, мы живём, и всё, что мы имеем, исходит от Тебя. Посему благодарим Тебя и славим, благослови нас Своим присутствием. Аминь.

В качестве закуски были Töltött tojás, то есть фаршированные яйца, и салат из огурцов. Не успели мы управиться с этими закусками, как бабушка уже выяснила, какие школьные предметы у Леи любимые, кем она хочет стать, за какую партию голосуют её родители, любит ли она готовить, была ли она хоть раз в Венгрии, есть ли у неё братья и сёстры, верит ли она в Бога и есть ли уже у неё друг.

По крайней мере, бабушка думала, что теперь знает всё это. Я позаботилась о том, чтобы бабушка и Лея хорошо понимали друг друга. Все щекотливые вопросы я заменяла более безобидными. И давала бабушке самые любезные ответы.

Моя мать помалкивала. Лишь один раз она не смогла сдержаться и поперхнулась от смеха. Она поперхнулась так сильно, что бабушка с размаху ударила её по спине между лопаток. Кусочек картофеля пролетел через всю кухню.

После еды мы перебрались в гостиную, и бабушка всем налила шнапса.

– За Венгрию! – сказала она, поднимая свой стаканчик.

– За Венгрию! – подхватила Лея.

– За Венгрию! – сказала я.

Только моя мать не произнесла ничего.

– Почему ты с нами не чокаешься? – спросила бабушка.

– Не буду я чокаться за Венгрию, – сказала моя мать и скрестила руки на груди.

– Венгрия – твоя родина, – сказала бабушка. – Что худого в том, чтобы чокнуться за неё?

– У меня нет родины, – сказала моя мать. – У меня есть только мой ребёнок.

Она выпила свой стаканчик и потянулась к бутылке.

– Глупости городишь, Марика, – сказала бабушка довольно резким тоном. И потом взяла бутылку из рук моей матери.

– А можно, сегодня Билли переночует у меня? – спросила Лея. Я ошеломлённо посмотрела на неё. Ведь об этом мы не договаривались. – Моих родителей сегодня не будет дома, – шепнула она, наклонившись ко мне, но на нас так и так никто не обращал внимания.

Бабушка и моя мать в это время дискутировали между собой, и когда я спросила: «Так мне можно?», моя мать лишь коротко глянула на меня и сказала:

– Да, да, какие проблемы.

Родители Леи ушли на бал благотворительной организации. Лея сказала, что бал как-то связан с румынскими собаками.

Мы сидели на белом кожаном диване, ели сладости и пили колу. Лея отослала своих братьев наверх. Они с перепачканными шоколадом ртами играли в своих комнатах, набив карманы штанов жевательными мишками.

Сладости я ещё дома быстренько сунула в свой рюкзак. Я знала, что братья Леи сходят с ума по нездоровым лакомствам, потому что им никогда не разрешают их есть.

– Бедные малыши, – сказала моя мать, когда я ей об этом однажды рассказала, и потом положила в нашу тележку в супермаркете ещё несколько плиток шоколада.

Телевизор был включён, но мы его не смотрели.

– И часто твои бабушка и мать ссорятся между собой? – спросила Лея.

– В последние дни всё чаще.

– У вас просто очень тесно. Я бы не выдержала. Не удивительно, что вы все действуете друг другу на нервы. Ты всегда можешь прийти ко мне, когда уже не будешь выдерживать.

– Спасибо, – сказала я и принялась играть с диваном. У него в щели между сиденьем и подлокотником были серебряные кнопки. Смотря по тому, на какую кнопку нажать, с тихим жужжанием приходила в движение верхняя или нижняя часть. Жужжание походило на мурлыканье кошки.

– А ты уже знаешь, как долго ещё твоя бабушка пробудет у вас? – спросила Лея.

Я помотала головой.

– Но у вас теперь, по крайней мере, настоящая семья. И твоя бабушка очень вкусно готовит.

Что-то в словах Леи было неправильно, но я не знала точно, что именно.

Лишь позднее мне стало ясно, что наша с Леей дружба лишь на первый взгляд была нормальной. Она скорее походила на дом с лестницами, которые никуда не вели, и с дверьми, за которыми подстерегала пропасть.

В эту ночь Лея тесно придвинулась ко мне, как она всегда это делала. Когда я ночевала у неё, мы спали в одной кровати и в одной и той же позиции: Лея лежала позади меня, как будто мы были сиамские близнецы. Мне это нравилось. Мне нравилось, как она пахнет, её тёплое дыхание у меня на затылке и тяжесть её руки на моём теле.

Но в эту ночь я столкнула с себя руку Леи.

– Слишком жарко, – сказала я и немного отодвинулась.

В какой-то момент я проснулась, потому что захотела пить. Леи рядом со мной не было. Я не стала включать свет, когда спускалась вниз по лестнице. Дверь кухни стояла полуоткрытой. За столом сидели Лея и её мать. Я помедлила и осталась стоять в темноте.

– …воняло, – услышала я голос Леи. – И под конец они обе напились и поругались. Это было ужасно. – Она захихикала.

– Вонь скорее всего из-за платьев из полиэстера. Тут даже удивляться нечему, – сказала мать Леи. – Не надо лучше тебе туда ходить. Мне куда спокойнее, когда она у нас здесь. Да и для неё, пожалуй, так лучше.

Мне не надо было подслушивать дальше, чтобы понять, о ком шла речь. Я вернулась наверх, оделась, взяла свой рюкзак – и была такова.

Я уже стояла перед нашим блоком, когда мне стало ясно, что я не поднимусь наверх. Была середина ночи. Я не могла сказать матери о том, что произошло. Я не могла ей сказать, что Лея над нами смеялась. Я не могла ей сказать, что потеряла свою лучшую подругу. Я знала, что это разобьёт ей сердце.

Было уже позднее утро, когда я открыла дверь нашей квартиры. А ночью я стояла перед нашим блоком и не имела представления, куда же мне пойти.

Сперва я позвонила в дверь Луны. Никто не открыл. Тогда я позвонила к Ахмеду. Он открыл дверь и впустил меня, ни о чём не спросив. Потом сунул мне в руки чашку чаю и ждал, когда я сама начну говорить.

Когда я рассказала ему, что произошло, он сказал:

– Вот ведь дрянь какая. У нас говорят: золотое седло ещё не делает осла лошадью.

Ахмед встал, достал из шкафа простыню и постелил её на кушетку. Дал мне подушку и одеяло.

– Отдохни немного.

И потом ушёл к себе в спальню.

Я лежала с открытыми глазами, таращилась в темноту. Снова и снова видела Лею и её мать, сидящих в кухне. Проигрывала в голове, что они говорили. Но потом услышала шёпот и бормотание Ахмеда в соседней комнате. Его молитвы убаюкали меня. Я спала глубоко и без сновидений. А когда проснулась, в комнату светило солнце.

Я стояла в нашей прихожей и прислушивалась. Но ничего не слышала. Из кухни донеслось лёгкое шипение, но, кроме этого, всё было спокойно. Обычно моя мать разговаривала с бабушкой громко, и чаще всего при этом фоном работал телевизор.

– Где она? – спросила я у матери, которая жарила в кухне рыбные палочки.

– В больнице, – сказала она. – Еда готова.

Я села и положила ноги на другой стул.

– Что случилось? – спросила я.

– Пожалуйста, опусти ноги на пол!

Все последние дни моя мать заканчивала свои фразы восклицанием. Если я ела картошку фри, она говорила: «Возьми вилку!», если я поздно вечером всё ещё читала, она говорила: «Выключай свет!», а по воскресеньям, когда мы собирались с бабушкой в церковь, она говорила: «Надень длинные брюки!»

Я убрала ноги со стула.

– Она сегодня утром упала в обморок, – сказала моя мать, выкладывая на тарелку палочки. – Наверное, переутомилась. Все эти хождения по врачам, да ещё часами стояла в кухне у плиты. В такую-то жару!

Я разделила одну палочку на части. Нижняя сторона немного подгорела и оставила на моей тарелке маслянистое пятно.

Моя мать ничего не ела.

– Ночью я услышала глухой шум. А потом смотрю – она лежит на полу у твоей кровати. Просто лежит и не шевелится.

Я отложила одну рыбную палочку на тарелку моей матери.

– И ты увезла её в больницу? – спросила я.

– Да лучше бы увезла. Потому что врач скорой помощи приехал только через пятнадцать минут. Пятнадцать минут!

– А почему ты с ней не поехала? – спросила я.

– Потому что хотела дождаться тебя.

– Мы сейчас поедем к ней? – спросила я.

Моя мать взяла меня за руку:

– Ты поедешь со мной?

Я кивнула. Я понимала не всё из того, что делала моя мать, но тут знала точно, что она во мне нуждается.

Они отвезли бабушку в университетскую клинику. Мы стояли у входа под аркой, за которой веером разворачивалась обширная территория. Моя мать повернулась вокруг себя и стала вертеть в руках план расположения корпусов. Его нам дала женщина на стойке информации и пометила на нём шариковой ручкой нужный нам корпус. С таким же успехом она могла дать нам чистый лист бумаги. Моя мать не умела читать карты. Поэтому она выбросила план в урну. Я запротестовала было, но она уже зашагала вперёд. Разумеется, понадобилась целая вечность, чтобы она поняла, что так мы далеко не уйдём.

В какой-то момент она остановилась, достала из сумочки пачку сигарет и закурила одну. Я не могла поверить своим глазам.

– Ну что такое? – спросила моя мать, и изо рта у неё вырвалось облачко дыма. – Только бабушке не говори. – Она погрозила мне сигаретой. Потом спросила: – Хочешь сигаретку?

Я уставилась на неё:

– Ты ведь шутишь, да?

– Да. Попробовала бы ты мне ответить «да».

Моя мать раздавила недокуренную сигарету каблуком своей туфли. Я не знала больше никого, кто бы мог так долго ходить на высоких каблуках, как моя мать. Мне вспомнились три полувыкуренных окурка, что лежали в самодельной пепельнице на пассажирском сиденье.

– Почему ты их никогда не докуриваешь?

– Это свобода, Билли, – моя мать улыбнулась. И потом сказала: – Давай спросим у кого-нибудь, куда нам идти. Тут же ничего не поймёшь.

Мы пошли к ближайшему зданию. Моя мать заговорила с пожилым мужчиной самым любезным из своих голосов. Волосы у него были мелированы сединой, он носил очки без оправы и белый халат. Выглядел как врач из телевизионного сериала. Из нагрудного кармана его халата выглядывало множество шариковых ручек. Оказалось, что мы попали куда надо. Очутились по недоразумению в нужном нам корпусе. Моя мать назвала это интуицией, а я вспомнила поговорку, что и слепая курица порой находит зёрнышко, но ничего не сказала. Всё равно бы она сейчас ничего не поняла. Врач привёл нас в нужное отделение, на стеклянной двери которого значилось: «Клиника Первой терапии: кардиология». Пока он не успел попрощаться, я указала на его нагрудный карман и спросила:

– А для чего вам столько шариковых ручек?

Мужчина засмеялся:

– Я каждый день теряю как минимум одну.

– Я тоже свои постоянно теряю, – соврала я.

Он был очень милый. Всякий раз, когда мужчина мне симпатичен, я представляю себе, каково было бы иметь такого отца. Каково было бы иметь того, с кем я могла бы поговорить о моей матери. Тут он достал одну ручку и протянул её мне.

– Вот тебе, – сказал он. – И всего хорошего твоей бабушке!

Я сунула ручку себе в рюкзак, и в груди у меня стало тепло.

Палата, в которой лежала бабушка, пахла чистотой. Я ещё не видела помещения, в котором бы так пахло. Бабушка лежала с закрытыми глазами на спине. Сложив ладони поверх одеяла, которое она натянула на грудь. Гибкая трубка тянулась из тыльной стороны её левой кисти к опрокинутому флакону на металлическом штативе. Из флакона капала прозрачная жидкость и втекала в тело бабушки. Мы на цыпочках подошли к её кровати. Когда я склонилась над ней, она вдруг открыла глаза. Я так испугалась, что вцепилась в локоть моей матери.

– Я ещё не умерла, – сказала бабушка.

– Шуточки у тебя, – сказала моя мать.

Бабушка выглядела как мёртвая. Её лицо было почти таким же белым, как подушка у неё в изголовье. Но вслух я этого не сказала. Моя мать ткнула меня локтем в бок, когда я ещё не успела открыть рот. Она склонилась над бабушкой и поцеловала её сперва в левую, потом в правую щёку. И присела на край кровати.

– Что сказал врач? – спросила она и откусила кусочек своего ногтя.

– Ты всё ещё продолжаешь грызть ногти! – сказала бабушка.

Потом её голос смягчился:

– Не надо было тебе так за меня волноваться… – Она пожала своими костлявыми плечами: – Пока что я говорила только с медсестрой…

Рот моей матери сжался в узкую линию, и между её бровями образовалась складка. Это было её фирменное лицо «как-же-долго-это-тянется». Так она смотрела, когда светофор долго не загорался зелёным или когда я в супермаркете долго не могла выбрать сорт варенья.

– А ты ей сказала, что тебе нужно поговорить с врачом? – спросила моя мать.

– Да, но она только усмехнулась на это.

– Может, она тебя неправильно поняла, – сказала я.

– Прекрасно она меня поняла. Она венгерка. У неё фамилия Сабо.

– Она сказала тебе, когда вернётся? – спросила моя мать.

– «Сейчас» – вот что она сказала.

В списке слов, которые моя мать ненавидела, слово «сейчас» стояло на самом верху. «Сейчас» могло означать и пять, и тридцать пять минут.

Она вскочила:

– Я позову врача!

– Марика, сядь! Они тут так заняты. – Это понимание бабушки было как лампочка накаливания с плохим контактом. Не знаешь, когда она вспыхнет и когда погаснет.

Моя мать снова села, на сей раз на один из двух стульев, что стояли в изножье кровати. Я села на другой стул. За окном росла большая берёза. Её ствол разделялся на красивые крепкие ветки. В остальном больше не на что было посмотреть. Две другие кровати в палате были неприбранные, но пустые. Мои мать и бабушка потихоньку разговаривали между собой. Я представила себе, каково было бы влезть на эту берёзу, на самый верх, так высоко, что кровать бабушки казалась бы оттуда лишь точкой. Мои руки и ноги потяжелели. Муха села на моё голое колено, но я была в таком дремотном состоянии, что даже не могла её согнать.

Я проснулась оттого, что кто-то вошёл.

Рослая женщина прошла к кровати бабушки. Волосы у неё были светлые, заплетённые в косу. В руках она держала папку. Она пробежала взглядом по нескольким листкам. Затем посмотрела на нас и улыбнулась:

– Жужанна Сабо, – сказала она и подала нам руку. – Я главный врач.

Моя мать представила нас, и её щёки разрумянились. Когда докторша повернулась к бабушке, моя мать шепнула мне:

– Как она могла не видеть, кто эта женщина? Ведь на бейджике написано: доктор! Я думала, у твоей бабушки проблемы с сердцем. А она к тому же ещё и не видит.

Врач долго разговаривала с моей матерью, но единственное, что я ухватила из их беседы – что бабушка должна остаться в больнице ещё на несколько дней. При этих словах я увидела, как мы с матерью пьём коктейли под солнцем. Я увидела, как мы делим одно мороженое. Я увидела, как мы прохлаждаемся в торговом центре и расплющиваем носы о витрины дорогих магазинов. Я не понимала, что нельзя так просто вернуть нашу прежнюю жизнь как бы щелчком выключателя.

Когда мы очутились снаружи, я села на парапет. Жар солнца уже ослабел, но бетон был ещё тёплый. Я только теперь заметила, как прохладно было в палате.

– Ты что, хочешь здесь остаться? – услышала я голос матери. Она купила в киоске ещё несколько вещей для бабушки, наклонилась надо мной и помахала журналом. На его обложке была планета.

– Это для меня? – Я потянулась к журналу, но мать его выдернула:

– После почитаешь. А сейчас идём.

Я вскочила, и у меня перед глазами запрыгали тысячи звёздочек. А на уши начало давить, как будто я сидела на дне морском. Голос моей матери показался мне далёким. В ушах зашумело, а на языке появился сладкий привкус. Мать подхватила меня под мышки, и темнота постепенно рассеялась.

С тех пор как бабушка жила у нас, моя мать была подготовлена. Её сумочка была собрана лучше, чем набор для оказания первой помощи. Кто оказался бы в пути с моей матерью, мог не беспокоиться в случае, если пошла носом кровь, заболел желудок или начало скакать давление.

Раньше болезнь была для нас чем-то вроде плохой погоды: она приходила и уходила. Мы этим не заморачивались. Если у матери была простуда, она всё равно шла на работу.

– Знаешь, что происходит, когда ты слишком зациклен на своих болезнях? – спросила она меня однажды.

– Что?

– Ты даёшь смерти зацепку.

Автобус был полный, и нам пришлось стоять. В салоне пахло выхлопными газами и по́том.

– Я соскучилась по нашему «ниссану», – сказала мать, прикрыв нос локтем.

– Я тоже, – сказала я, стараясь дышать ртом.

– Завтра мы могли бы устроить выезд, который я тебе давно обещала. Только мы вдвоём, – сказала моя мать.

Это было лучшее, что я слышала от неё за последнее время.

Наше озеро пряталось в лесочке. Но оно было слишком далеко от нашего блока, чтобы ходить туда пешком. Часть пути туда нам приходилось ехать по автобану. Я опускала стекло и высовывала голову наружу. Любила, когда горячий воздух поездки дул мне в лицо и становилось трудно дышать. Моя мать подпевала песне по радио, но жутко фальшиво. А когда я затыкала уши, она пела ещё громче и ещё фальшивее.

Лес проглатывал все шумы автобана. Там ничего не было слышно, кроме ветра в деревьях, птиц в воздухе и насекомых над гладью воды. Я не могла поверить, что мы были там единственными. Как будто всё озеро принадлежит нам. Правда, купаться там было запрещено, но мы не обращали на это внимания. Мы оставляли свои вещи на берегу и соскальзывали в воду.

Когда мы обнаружили это озеро, там красовался огромный щит. Запрещено купаться, плавать, жарить на гриле и разбивать палатки. Кроме того, были запрещены: собаки, футбол, велосипеды и костры.

Я спросила:

– Почему запрещено всё, что приносит радость?

– Потому что большинство людей уже мертвы ещё до того, как умерли, – сказала моя мать, сбросила свои синие матерчатые туфли и крикнула: – Кто первый в воду, тот выиграл!

Позднее я узнала, что всегда находился кто-нибудь, готовый разрушить природу ради своего сиюминутного удовольствия. Но мы так никогда не делали. Моя мать принадлежала к людям «попробуй-только-бросить-здесь-бумажку». Она рассматривала большинство запретов скорее как требование самому думать головой. И поэтому она заводила собственные правила.

Мы никогда не мазались кремом перед тем, как поплыть.

– Рыбы не могут покинуть озеро, им некуда деваться.

Мы никогда не срывали растения.

– Каждого сорванного растения потом обязательно недосчитается хотя бы одно другое растение.

Мы никогда не выплёвывали на землю свои жевательные резинки.

– Птицы могут ими подавиться.

Мы плыли на другую сторону, взбирались там по деревянным сходням, отдыхали и сушились. Когда наши желудки начинали урчать, мы плыли назад, и моя мать разворачивала еду. Это был праздник. Макаронный салат с горохом и мясной колбасой. Булочки, которые можно было проткнуть пальцами, чтобы достать из серединки мякоть. Холодные куриные окорочка с соусом чили. А на десерт мы ели шоколадный пирог.

После еды мы дремали в тени. В лесочке трещали ветки, где-то квакала лягушка. Я лежала на животе, моя мать – на спине, прикрыв лицо своей соломенной шляпой от солнца.

– Твоя бабушка просто не научила меня, – сказала моя мать.

– Чему она тебя не научила?

Иногда мысли застревали у неё где-то в голове. Лишь малая их часть находила дорогу к её языку.

– Жить семьёй.

Я вспомнила о том, что сказала Лея, и ощутила укол в сердце.

– Но ведь мы же семья. Хотя и маленькая.

– Да, мы семья.

И она похлопала меня по руке.

Я молчала. Разумеется, мне было ясно, что моя мать имела в виду больше двух человек, когда говорила про семью. Наверное, хорошо было бы любить больше, чем одного человека. Хорошо, когда выйдешь в соседнюю комнату, а там сидят брат, сестра или отец. Всегда есть кто-нибудь, у кого найдётся время для тебя.

– А почему она тебя не научила?

Моя мать пожала плечами:

– Она и сама не умела. Ты знаешь, что я чуть не вышла замуж, когда мне было столько лет, сколько тебе?

Разумеется, я этого не знала.

– Что? – Я села на траве и убрала шляпу с лица матери.

– Эй! – запротестовала она и прикрыла глаза сгибом локтя.

Я протянула ей тёмные очки:

– И за кого же?

Моя мать взяла очки.

– За одного из нашей деревни. Всякий раз, когда он забирал меня на своём мопеде, у него играл марш Радецкого. Он прикрутил кассетный магнитофон прямо к рулю. – Она улыбнулась.

– Он что, сделал тебе предложение?

Её улыбка погасла.

– Нет. Однажды твоя бабушка сказала мне: «Я пригласила его родителей на обед».

– А зачем она это сделала?

– Хотела обговорить с ними сватовство.

– И вот тогда он сделал тебе предложение?

– Нет. Но моя мать считала, что он для меня подходящая партия.

– А ты вообще хотела за него выйти?

– Разумеется, нет! – сказала моя мать. – А ты как думаешь? Я не хотела всю жизнь кормить детей, свиней и кур!

– Значит, этот тип на мопеде не мой отец?

Моя мать закатила за тёмными очками глаза:

– Нет, это не он.

– А кто тогда?

– Другой тип, который тоже не знал, как это – жить семьёй.

Я достала из рюкзака свою тетрадку для записей и шариковую ручку и записала одну фразу.

– Что ты там делаешь? – спросила моя мать.

– Я собираю информацию, – сказала я.

– Информацию?

– О моём отце.

– Покажи-ка, – сказала она.

Я быстро захлопнула тетрадь.

Моя мать вздохнула.

– У всех есть семьи. Что в этом такого трудного? – спросила я.

– Когда ты уже побывал на свободе, от неё трудно снова отказаться, – сказала моя мать.

– Поэтому ты и сбежала, когда тебе было четырнадцать лет? Потому что хотела быть свободной?

Моя мать уставилась на меня.

Чёрт, подумала я. Лучше бы я этого не говорила.

– Откуда ты знаешь? – Но мне совсем не обязательно было отвечать. Моя мать уже и сама знала. – Ясно, твоя бабушка не умеет держать язык за зубами, – сказала она, и её глаза наполнились слезами.

Я смотрела в землю. Я уже не раз видела свою мать в ярости, но в слезах ещё никогда.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Моя мать вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Дело в принципах, – сказала она. – Это моё прошлое. Не её. Кто знает, какую ложь она тебе рассказала.

Моя мать вскочила на ноги.

– Погоди, – сказала я, удерживая её за руку.

Она немного помедлила, но потом снова села. И тогда я сказала моей матери то, что знала. Я просто говорила так быстро, что она не успевала меня перебить.

– Она рассказала мне не так уж много, – сказала я в завершение. – Ты расскажешь мне остальное?

– Окей, – сказала моя мать. – Ладно.

Я узнала, что моя мать училась в государственной академии танца в Будапеште. Она рассказала, что сбежала из дома, чтобы начать новую жизнь.

– Я тогда тоже носила жёлтое летнее платье. Но у него не было таких красивых пуговиц.

Я посмотрела на жёлтую кучку ткани, которая лежала рядом со мной.

– Когда умер мой отец, мать была в ярости. Она сердилась на Бога, на врачей, на меня.

– А на тебя-то за что?

– За то, что я напоминала ей о нём.

Я молчала и ждала, что она скажет ещё.

– Она была полна этой яростью, отравлена ею. У неё не хватало слов для объяснения. Поэтому она давала волю рукам. Иногда она прибегала к ремню или половнику.

Я так и слышала шлепок ладони по щеке, я видела, как половник ломается о плечо, я видела красные шрамы на бёдрах моей матери. Каждый кадр – будто удар кулаком прямо в сердце.

Моя мать сделала паузу и сложила ладони.

– Но когда ты танцуешь, твоё тело принадлежит тебе.

Она рассказала мне, что сбежала из дома в ночь своего четырнадцатилетия. Рюкзак она упаковала ещё загодя и спрятала его в саду.

Когда я спросила, как она смогла пробиться в Будапеште, она ухмыльнулась:

– Я сказала, что мне шестнадцать. Я устроилась на работу в Оперном театре.

– Танцовщицей?

– Нет. Гардеробщицей.

– Ого, – удивилась я. – И где же ты жила?

– В доме прямо рядом с Оперой. Там жили почти все, кто там работал. Музыканты, танцоры и артисты. Мне повезло, там нашлась свободная крошечная комната.

Моя мать могла бесплатно смотреть все спектакли. Если она, сидя в зале с погашенным светом, не изучала движения танцовщиц или не принимала в гардеробе верхнюю одежду, то каждую свободную минуту танцевала. Тайком в зеркальном зале, там, где репетировали танцоры.

– Однажды меня там застукал танцмейстер. Тогда он стал меня учить. С его помощью я выдержала приёмные испытания и получила стипендию.

Щёки моей матери порозовели.

Я видела, как она танцует по квартире под музыку, которую слышала только она одна. Я вспомнила, как мне это было смешно, потому что выглядело очень странно. Мне было пять лет, и я понятия не имела о том, что такое балет, но теперь мне стало ясно, что для этого ей приходилось очень, очень долго упражняться.

Моя мать начала напевать мелодию.

– Лебединое озеро, – сказала она и схватилась за сердце. – Я была прима-балерина, я была Одетта, и я же была Одиллия.

Я смотрела на неё вопросительно.

– Одетта – это белый лебедь, а Одиллия – чёрный. Может быть, когда-нибудь по телевизору покажут этот балет. Тогда мы его посмотрим вместе.

Она взяла меня за руку.

– Почему ты перестала танцевать? – спросила я.

– Жизнь этому помешала, – сказала она и погладила меня по голове. – Идём ещё поплаваем?

И мы пошли.

Тот наш выезд на озеро был как последний вдох перед тем, как кто-то вдавил твою голову под воду.

Три дня спустя бабушка опять была дома. Мне второй раз пришлось выселяться из моей комнаты. Проходя мимо матери, я метнула на неё сердитый взгляд, держа в руках моё постельное бельё.

– А зачем ты снова перебралась туда? – спросила она. – Сама же всё себе усложнила!

Бабушка прихватила с собой из больницы две вещи: плохое настроение и баночку с пилюлями, заполненную до краёв. Какие-то пилюли там были розовые, какие-то жёлтые. Какие-то крупные, размером с ноготь, а какие-то настолько крохотные, что их можно было глотать без воды.

– И откуда ты знаешь, какую таблетку когда принимать? – спросила я у бабушки, которая сидела в гостиной и вышивала.

– Ах, милая, когда тебя коснётся, ты это запомнишь.

Бабушка к этому времени почти не называла меня по имени. Говорила мне «милая». Переняла это слово у моей матери. Забрала его и надела на себя, как платье, которое было ей не по размеру.

Когда в этот вечер мы с моей матерью лежали на надувном матраце, на небе за окном висела луна, большая и круглая. Она светила нам прямо в лицо.

– Ты ещё не спишь? – спросила я шёпотом.

– Нет, – прошептала моя мать.

– А что сказала врач? – спросила я. В надежде, что бабушка снова выздоровеет. Чем быстрее это случится, тем быстрее она сможет вернуться к себе в Венгрию.

– Сердце у неё, похоже, здоровое. И тот обморок, вероятно, не имел к нему отношения. Но врач сказала, что у неё недостаточно красных кровяных телец.

– Поэтому она и болеет? – спросила я.

– Не знаю, – вздохнула моя мать. – Но ей выдали столько лекарств, что мы могли бы открыть у нас аптеку.

Моя мать обняла меня, и я примостила голову у неё на плече.

На следующее утро я проснулась оттого, что моя мать поцеловала меня на прощанье. От неё пахло зубной пастой и кофе. Ещё до того, как взошло солнце, она осторожно закрыла за собой дверь квартиры. А во сне я видела вампира, мне снилось, что он учил меня летать. Потом я узнала, что вампир был моей бабушкой. В тот же момент она превратилась в летучую мышь и скрылась в ночи.

Я скатилась с кровати. Я была такая сонная, что чуть не ударилась о дверной косяк. В ванной горел свет. Бабушка уже не спала. Она стояла в своей белой ночной рубашке между раковиной и унитазом, держа в руке свою баночку с пилюлями. Она бросила пару пилюль в унитаз и нажала на кнопку смыва.

– Что ты делаешь? – спросила я.

Бабушка вздрогнула, и баночка выпала у неё из рук на пол. Она медленно повернулась ко мне:

– О чём ты?

– Почему ты выбрасываешь свои таблетки?

– Ты меня напугала. Поэтому я их выронила, – сказала бабушка.

– Но ты же перед этим выбросила их в унитаз!

– Нет, с чего ты взяла? – спросила она, и её губы сжались в тонкую линию. – Помоги-ка мне их теперь собрать.

Я нагнулась, чтобы собрать пилюли в баночку.

– Иди ещё поспи, – сказала бабушка, когда я управилась.

Когда в это утро я проснулась ещё раз, у меня болела голова, и я уже не была уверена, то ли я видела это во сне, то ли своими глазами.

В кухне моя мать оставила мне список продуктов и купюру. К списку она приписала: «Не забудь просмотреть брошюру со скидками!» И пририсовала рядом сердце. Я сунула список и деньги в карман брюк.

За дверью в холле нашего этажа я встретила Ахмеда. Он направлялся на тренировку по боксу.

– Я слышал, твоя бабушка лежала в больнице. Как она себя чувствует? – спросил он.

Я рассказала ему то, что знала от матери.

– Даже если сердце похоже на здоровое, это ещё не значит, что оно здорово, – сказал Ахмед. Он повесил на плечо спортивную сумку. – Дай мне знать, если захочешь как-нибудь пойти со мной.

Когда я открыла наш почтовый ящик, оттуда выпали рекламные брошюры. А за ними пряталась открытка. На ней изображалось море и берег с пальмами. Наверху красовалась надпись: Bella vita! Я посмотрела на оборот открытки. Там стояли всего четыре слова: Мне очень жаль. Л.

Я не могла решить, то ли мне порвать эту открытку, то ли повесить к остальным на мой шкаф. Он был увешан свидетельствами отпусков, которые Лея проводила со своей семьёй.

Я положила открытку на мой письменный стол.

К вечеру вернулась с работы мать, она была в плохом настроении.

Теперь мы были уже втроём.

Мать упала на кушетку, сняла свои серьги и принялась массировать мочки ушей. Они покраснели от клипсов. Потом она скинула туфли и пошевелила пальцами ног.

– А-а-ах, – вздохнула она. – Сегодня приходила мадам Зараза.

Всех посетителей кафе, которых моя мать терпеть не могла, она называла одной фамилией: Зараза.

– Что-нибудь случилось? – спросила я, усаживаясь рядом с ней.

– Ты же знаешь, я всегда спрашиваю посетителей, вкусно ли было.

Я кивнула. Я знала, что для Ларри было важно, считают ли посетители еду вкусной. Если им не нравилось, они получали бесплатно что-то другое.

– Мадам Зараза всё съела. Её тарелка выглядела как вылизанная. А она повисла на своём спутнике и говорит: мы, дескать, только что проводили медовый месяц на Гавайях. И там, говорит, я ела лучшие бургеры в моей жизни. Они были с крабовым мясом. Вы, говорит, когда-нибудь ели бургер с крабами? – Моя мать едко передразнила интонации мадам Заразы. – И тут мне стало ясно: мадам Зараза, собственно, была мадам Бедняга. Этот её тип всё время пялился на мою грудь.

В дверях возникла бабушка и оглядела глубокий вырез блузки моей матери.

Потом она перевела взгляд на меня.

– Пора уже купить ей бюстгальтер, – сказала она и села. Она то и дело разглаживала свою юбку на коленях. – Негоже ей бегать так.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что она имела в виду меня. Она говорила обо мне так, как будто меня здесь не было, как будто я была лишь фотографией у неё в руках. Я поглядела на себя сверху вниз, на мою белую ночную рубашку и два маленьких холмика.

– Она же ещё ребёнок, – сказала моя мать. – Вспомни-ка, ты сама это говорила. Не нужен ей пока никакой бюстгальтер.

– Ей уже четырнадцать. – Бабушка произнесла это «четырнадцать» как осуждение.

– Я знаю, сколько лет моей дочери!

– Ты забыла, что тебе было лишь на пару лет больше?

В декольте моей матери появились красные пятна.

– Хочешь поссориться? – спросила она. И потом: – Не забывай про нашу договорённость.

– Что за договорённость? – спросила я, но никто не обратил на меня внимания.

Бабушка цокнула языком:

– Ладно! Только я не хочу, чтобы она погубила свою жизнь.

– Как я, ты хочешь сказать? – спросила моя мать.

Бабушка пожала плечами так бессильно, будто уже устала от множества таких пожиманий.

– Я хотела лишь сказать, что тебе надо было остаться! Один-единственный раз тебе не надо было убегать.

– Где остаться? – спросила я, но, судя по всему, я стала для них невидимой.

– Это ведь ты была тем человеком, который его терпеть не мог! – сказала моя мать.

– Да, но он хотя бы заботился о вас! – сказала бабушка.

– Я и сама могла о себе позаботиться. Ты просто ревновала! – сказала моя мать, и её голос становился всё резче. Я знала, что сейчас последует, если бабушка немедленно не замолчит: будет взрыв.

– Я хотела как лучше! Но ты погубила вашу жизнь! И ради чего? Ради вот этого вот? Это тебе кажется лучше, чем жизнь в Венгрии? Оглянись вокруг себя! Это же просто позор!

– Зато я свободна! – выкрикнула моя мать.

Бабушка засмеялась, но это был горький смех.

– Свободна? Что это вообще значит? Ты могла бы иметь хорошую жизнь! У тебя был шанс, и ты им не воспользовалась!

– У нас хорошая жизнь! – Моя мать встала и взяла свои туфли.

– Куда ты? – спросила бабушка.

– Я ухожу! – сказала моя мать.

Моё сердце пропустило один удар.

– Ты знаешь, в чём проблема? Ты всегда убегаешь! Побег – это у тебя решение всех вопросов!

Глаза бабушки влажно блестели. Моя мать прижала туфли к груди.

– Если бы ты тогда меня не побила, я бы не сбежала!

– Побила? Я тебя не била! Может, и дала одну затрещину! – Теперь и бабушка повысила голос.

Я переводила взгляд с одной на другую. Я думала о ремне и о половнике. Я думала о том, как моя мать говорила, что врать нельзя.

– Она врёт, она снова врёт! – сказала я.

– Я знаю, – сказала моя мать. – Она меня била.

Теперь мы обе переглянулись.

– Нет, – сказала я. – Я имела в виду другое. Она не принимает свои таблетки. Она говорит, что принимает, а я видела, как она смывает их в унитаз! – Мне вдруг всё стало ясно. – Она не собирается выздоравливать! – сказала я.

Бабушка молчала. Её молчание было как заряженное ружьё, нацеленное прямо в сердце моей матери. Моя мать сразу подняла руки вверх.

– Билли, что ты несёшь? – сказала она.

– Я сама видела, – упорствовала я.

Моя мать уставилась на бабушку:

– Это правда, мама?

Впервые я услышала, что она назвала свою мать мамой.

– Чудовищно, – сказала бабушка. – Такого я не потерплю.

– О боже, – сказала моя мать и закрыла лицо ладонями. – О боже мой.

– Вот видишь, что ты натворила! – вдруг закричала бабушка и грубо схватила меня за локоть.

– Всё было хорошо, пока ты не приехала к нам! – выкрикнула я в ответ.

И тут бабушка подняла руку.

– Сейчас же отпусти её! – Моя мать бросилась между нами, вне себя от ярости. Краем глаза я видела, как она споткнулась. Пошатнулась. И потом упала.

Моя мать упала молниеносно и в то же время замедленно.

Она упала и ударилась о наш стеклянный стол и потом об пол.

Её голова стукнулась об угол стола, как баночка с лекарствами бабушки о край раковины.

Кровь не брызнула, и она не вскрикнула. Она лежала совсем тихо. Блёстки её кофточки сверкали, как будто небо одолжило ей свои звёзды.

Я сидела рядом с моей матерью и держала её за руку. До того самого момента, пока не явились санитары. Я была твёрдо убеждена в том, что моя мать снова будет здорова. Мне нужно только верить в это. И всё.

Санитары спросили, что произошло. Я рассказывала им, а бабушка в это время сидела на кушетке, сложив руки на коленях. Она дрожала, несмотря на жару.

Один из мужчин прижал к лицу моей матери прозрачную маску. Другой посветил маленькой лампой ей в глаза. Потом мне пришлось отпустить её руку, и они положили мою мать на носилки. Я спросила, можно ли мне поехать с ней, но санитары отрицательно помотали головой:

– В таких случаях мы, к сожалению, не можем брать с собой родственников.

Тон у него был спокойным, но движения быстрыми. Я уже не успевала спросить, что он имел в виду под «такими случаями».

В холле нашего этажа я ещё слышала сирену, её звук становился всё тише. Мы с моей матерью иногда пытались представить себе, что случилось, когда слышали скорую помощь. «Будь, пожалуйста, осторожной, моя хорошая», – говорила она и брала меня за руку.

Теперь я должна была позаботиться о моей матери. Я соображала, как мне быстрее доехать к ней. На велосипеде? Университетская клиника была слишком далеко, к тому же я не знала, стоит ли ещё велосипед на том месте, где я его оставила. Я стала вспоминать, у кого ещё, кроме матери, были водительские права. У бабушки не было, у Луны не было, но были у Ахмеда!

Я постучала в соседнюю дверь. Постучала раз, другой, третий. Ничего. Я приложила ухо к двери, но внутри всё было тихо. Я бегом вернулась в нашу квартиру.

– У тебя есть деньги? – спросила я у бабушки, которая всё ещё сидела на прежнем месте. Она не ответила. Я схватила её за плечи: – У тебя есть деньги? На такси?

Она медленно помотала головой.

На кухне я искала материно портмоне. Одним движением я смахнула локтем с кухонного стола всё, что там лежало. Портмоне упало на пол. Оно скрывалось под стопкой рекламок. В нём была только мелочь. Я не знала точно, сколько это могло стоить – доехать до университетской клиники на такси, но было ясно, что мелочи не хватит.

В этот момент в дверь позвонили. Я была уверена, что за дверью стоит моя мать. В моём представлении на голове у неё была повязка; она улыбнётся и обнимет меня.

Но то была не она. Только двое полицейских, мужчина и женщина. Они представились. Потом спросили моё имя.

– Меня зовут Эрцсэбет. Но все зовут меня Билли.

«Послушай, – сказала однажды моя мать, – если ты когда-нибудь потеряешься, первым делом называй своё официальное имя, поняла?»

– Кто-нибудь ещё есть в квартире, кроме тебя? – спросил полицейский.

Я кивнула:

– Моя бабушка.

– Нам надо с вами поговорить. Позвольте войти?

Любому понятно, когда полиция спрашивает разрешения войти, это уже не вопрос. Они вам покажут своё служебное удостоверение и в следующий момент уже окажутся у вас в квартире.

– Бабушка не говорит по-немецки. Она венгерка, – сказала я, вводя их в гостиную. Потом я предложила им чего-нибудь выпить, потому что видела по телевизору, что так полагается.

– Но есть только вода из-под крана, – сказала я.

Полицейская улыбнулась. Она была очень красивая. Лицо у неё было мягкое и тонко очерченное. Я представила себе, что у неё есть домашние животные, может, котёнок и морская свинка, которых она по очереди ласкает, сидя вечером перед телевизором.

Я поставила на стол два стакана.

– Нам позвонили ваши соседи, – сказала она и осторожно села на табурет рядом с кушеткой. – Сказали, что слышали звуки ссоры и громкий удар от падения.

Полицейская внимательно посмотрела на меня. Бабушка опустила голову и всё время вертела колечко на левой руке.

И тогда я попыталась рассказать, что произошло. Я была так взволнована, что путалась в словах. Я рассказала немножко из середины, потом начало, потом часть из завершения. В конце я уже и сама не понимала, что, собственно, произошло. Полицейская спросила меня, как зовут мою мать.

Когда я ей сказала, бабушка подняла голову. А потом как будто свихнулась. Она издала какой-то звук, похожий на голос животного, но я не поняла какого. Зубы у неё застучали, тело судорожно скрючилось. Когда она попыталась встать, колени под ней подогнулись. Выпучив глаза, она снова упала на кушетку, прижав руку к груди.

Полицейская метнулась к бабушке, помогла лечь на кушетку и подложила ей под ноги диванную подушку. Полицейский спросил у меня номер нашего телефона.

И потом второй раз за этот день приехала скорая помощь.

Я не спросила, можно ли мне поехать с ними.

– Она оклемается, – сказала полицейская, когда санитары ушли.

– А что теперь будет со мной? – спросила я.

Полицейская нагнулась к своему коллеге:

– Не оставлять же её здесь одну.

Её напарник потёр себе переносицу:

– А что с твоим отцом?

– Я его не знаю, – сказала я.

– Может, у тебя есть тётя или дядя?

Я отрицательно помотала головой.

– Никого, кроме матери?

– Никого, – тихо сказала я. – А не могли бы вы, пожалуйста, отвезти меня к моей матери?

Полицейская прикусила нижнюю губу.

– Пожалуйста! – повторила я.

– Ну хорошо, – сказала она. Её коллега взглянул на неё ошеломлённо. – Так и быть. Моя смена так и так заканчивается.

Это была моя первая поездка на полицейской машине. Время от времени щёлкал прибор связи, но ехали мы без сирены и без мигалки, то есть я сидела как будто в обычной машине. Когда мы остановились перед отделением, полицейский вышел и простился.

Потом она открыла мою дверь. Это выглядело как жест вежливости, но мне было ясно, что задняя дверца была заперта, и открыть её можно было только снаружи.

– Ты можешь пересесть в кабину, – сказала она.

Когда мы тронулись, полицейская включила сирену и мигалку.

– Спасибо, – сказала я.

Я знала, что она понравилась бы моей матери.

Женщина в приёмном отделении поискала в списке фамилию моей матери. Потом объяснила дорогу. Полицейская вела меня по коридорам так уверенно, будто по собственной квартире.

Моя мать лежала в неврологической реанимации. Там был звонок. Нам открыла женщина и спросила наши фамилии. Услышав мою, она сразу знала, о чём идёт речь.

– Вам придётся немного подождать, – сказала она. – Главный врач ещё в операционной, но скоро он к вам выйдет.

Я хотела ждать около моей матери, но медсестра отрицательно помотала головой:

– Мне очень жаль. Но тебе придётся сперва поговорить с врачом.

– Почему мне нельзя к ней? – настаивала я.

– Давай подождём, Билли, – сказала полицейская, мягко тронув меня за плечо.

Медсестра привела нас в комнату ожидания. Мы сели на пластиковые стулья. Я чувствовала запах дезинфекции и резиновых перчаток, я слышала, как в палатах тихонько пищала и булькала аппаратура. Я пыталась себе представить, как я сейчас обниму свою мать. Но картинка снова и снова расплывалась у меня перед глазами. Тикали настенные часы. Я вела счёт в ритме секундной стрелки, чтобы успокоиться. Потом просто слушала тиканье и начала считать удары своего сердца. Полицейская прислонилась головой к стене. Глаза её были закрыты, но по дыханию я знала, что она не спит.

Наконец, вышел врач. Это был тот самый врач «никогда-без-шариковой-ручки», который приводил нас к бабушке. И сегодня тоже в нагрудном кармане его халата торчали несколько ручек. Я подумала: если человек постоянно теряет ручки, значит, его внимание занято более важными вещами.

Он повёл нас к себе в кабинет и закрыл дверь. Потом велел нам сесть. Я спросила у него про мою мать, а он спросил, кем я ей прихожусь. Я не ответила. Вместо этого я сказала:

– Я хочу к моей матери. Что с ней?

Врач положил ладони на стол перед собой. Ногти у него были чистые и коротко остриженные. Я услышала, как полицейская заёрзала на своём стуле. Я увидела крошечные капельки пота у линии роста волос врача. Я чувствовала, что всё идёт куда-то не туда. Я видела, как падает стакан, но ничего не могла с этим сделать.

– Она поступила в реанимацию с острым субдуральным кровотечением.

Он сказал это так, будто она просто вошла к ним сюда прогулочным шагом.

– Что это значит? – шёпотом спросила я.

Полицейская накрыла мою руку своей ладонью. Ладонь была лёгкая, как птичка.

– Это значит, что её мозг при падении повредился, и рана в её голове закровоточила. – Врач не смотрел на меня. – Мы её сразу прооперировали, но она этого не перенесла. Мне очень жаль.

У меня в ушах звенело, как бывает под водой. Но моё тело просто продолжало дышать. Воздух устремлялся в мои лёгкие и снова выходил у меня изо рта. Мне даже не приходилось для этого напрягаться.

Полицейская и врач говорили между собой, я видела, как шевелятся их губы. Врач дал мне стакан воды и вложил мне в ладонь маленькую белую таблетку.

В какой-то момент моё тело перестало дрожать. Маленькие гирьки висели у меня на мускулах и тянули моё тело вниз, моё сердце обрастало шерстью.

Потом я обнаружила себя сидящей в приёмной. Полицейская несколько раз вставала, выходила наружу и снова возвращалась.

– Я кое-куда позвонила, чтобы о тебе позаботились, – сказала она. – В органы опеки и попечительства.

Когда я слышала про органы опеки и попечительства, я думала о детях, с которыми плохо обращаются, и о родителях, которые пьянствуют. Я помнила о том, как моя мать боялась этих органов. Я знала, что в её кошмарах нам звонила какая-нибудь женщина оттуда, узнав о том, какая она плохая мать. Просыпаясь от таких кошмаров, она прижимала меня к себе и зарывалась носом мне в затылок.

– А я не могу пойти к вам? – спросила я.

Полицейская улыбнулась:

– Так, к сожалению, нельзя. Я не могу тебя забрать. У меня нет для этого полномочий и специального образования.

Я не понимала, что она имеет в виду. Мне она нравилась. Она были хорошая. Какое ещё ей требовалось образование? Потом я вспомнила слова матери. Она говорила, что нынче для всего требуется обучение.

На прощание полицейская меня обняла. Отпуская меня, она посмотрела мне в глаза и сказала:

– Ты справишься.

– Спасибо, – сказала я.

«Когда ты не будешь знать, что сказать, говори либо “нет”, либо “спасибо”. Никогда не говори просто “да”», – так наставляла меня моя мать.

Женщина из органов опеки уже стояла в холле и ждала. Я уже однажды сталкивалась с кем-то оттуда.

Это было, когда я однажды пришла в школу в пижаме. Три дня после этого органы опеки приходили к нам с проверкой и звонили в дверь.

– Из-за пижамы! Представляешь? – говорила моя мать. Она тогда работала до поздней ночи, и в школу я должна была собираться сама. Я расчесала волосы, насыпала в миску хлопьев и залила их молоком, я умылась, почистила зубы, взяла свой рюкзак и пошла. И только в школе заметила, что забыла одеться. Когда я вернулась домой, моя одежда всё ещё лежала в ванной. Её там с вечера приготовила моя мать.

– Из-за этого у меня могли быть серьёзные неприятности, – говорила моя мать и вздыхала.

Женщина из опеки подошла ко мне. В руках у неё был планшет с зажимом. Она взглянула на закреплённый на ней листок.

– Ты, значит, Эрцсэбет.

Она произнесла моё имя по слогам: Эрц-сэ-бет.

Я кивнула, и она представилась.

– Мне сказали, что ты осталась одна. Ни отца, ни братьев-сестёр, ни других родственников? – спросила она.

Её слова звучали жутко, но это была правда. Я была одна. Я представила себе бабушку в её тюремной камере. Я представила, как она вышивает горы, леса и озёра на наволочках для других арестантов. Может, за хорошее поведение её выпустят раньше срока. Так или иначе: я больше не хотела её видеть.

Женщина из опеки выжидательно смотрела на меня.

– Никаких других родственников, – подтвердила я.

– Твоего отца больше нет в живых или ты не знаешь, кто твой отец?

– Я не знаю, кто он.

Я никогда прежде не думала о том, что моего отца, может быть, нет в живых. Социальная работница что-то себе пометила.

– Есть ли такая возможность, что кто-то из твоих друзей заберёт тебя к себе?

Я подумала про открытку от Леи. Она всё ещё лежала на моём письменном столе.

– Нет.

Социальная работница вздохнула:

– Тогда мне придётся пока что забрать тебя с собой, – сказала она.

И забрала.

Снаружи смеркалось.

Моя жизнь распалась на две части. На Прежде и Потом. Прежде моя мать была ответом, потом она стала вопросом.

Свет в холле нашего этажа не горел.

Очутившись дома, я почувствовала себя так, будто никогда и не уходила. И вместе с тем как будто отсутствовала здесь целую вечность. Я открыла дверь и пошла прямиком в свою комнату. Я прихватила свою подушку, которую когда-то сунула в платяной шкаф, и села на свою кровать. Потом зарылась носом в подушку, пока в дверях не возникла социальная работница:

– Что же ты не собираешь свои вещи?

Я не хотела их собирать. Я хотела остаться здесь. Моё тело ощущалось таким тяжёлым, что мне хотелось просто лечь на бок и никогда больше не вставать.

Женщина из опеки подсела ко мне.

– Могу понять, ты не хочешь никуда идти.

Я же была уверена, что ничего она не понимала.

– Это всего лишь трюк, – прошептала я.

– Трюк? – переспросила она.

– Да. Чтобы я собирала вещи. Но я хочу остаться здесь.

Теперь женщина из опеки присела передо мной на корточки и положила ладони мне на колени – чуть ли не так, как будто хотела сделать мне брачное предложение.

– Никаких трюков. Но теперь ты не должна быть одна. Кто-то должен быть рядом и присматривать за тобой. Давай-ка я помогу тебе собраться, – сказала она и встала.

Я не поднимала глаз, я не могла на неё взглянуть. Я знала, мои глаза были чёрными дырами, которые всасывали каждый сочувственный взгляд и направляли его прямиком к моему сердцу, хотела я того или нет.

Социальная работница раскрыла дверцы моего шкафа и стала выкладывать одежду на мою кровать. Она вышла из комнаты и вернулась с моей зубной щёткой.

И тогда я взяла свой рюкзак, как будто собиралась поехать на пару дней в отпуск или к друзьям. Когда я почти управилась, в дверь постучали. За дверью стояли Луна и Ахмед. Они сразу увидели, что здесь что-то не так.

Я была растением без почвы.

Улиткой без домика.

Жуком, который опрокинулся на спину.

Позади меня возникла социальная работница.

– Кто это? – спросила она.

– Это мои соседи, – сказала я.

– Что случилось? – спросила Луна.

Я не могла говорить. Но и не должна была. Социальная работница всё взяла на себя.

И тогда Ахмед и Луна обняли меня так крепко, что у меня хрустнули кости. Луна вытерла свои слёзы со щёк. Ахмед хотел знать, почему здесь была полиция, но социальная работница нас поторапливала.

– Минутку, – сказала Луна.

Она скрылась в своей квартире и вернулась с пачкой купюр. То были купюры её матери из фарфоровой вазочки.

– Вот, – сказала Луна и погладила меня по спине. – Тебе они нужнее, чем мне. Ты себе это путешествие не выбирала.

Когда мы уже сидели в машине, социальная работница сказала:

– Когда мы теряем кого-то из любимых, то иногда довольно долго не понимаем больше, кто мы есть.

Я смотрела из окна. Но единственным, что я могла видеть, было моё собственное отражение. Я всё ещё держала в руке деньги матери Луны. У меня в голове не укладывалось, что она отдала мне их просто так.

– Некоторые дети просто перестают разговаривать. Другие становятся агрессивными. Ты должна дать себе время, – сказала социальная работница.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Вибрация мягко отдавалась в моей голове. Я не понимала, как очутилась в этой машине, но понимала, что отныне всё будет иначе. Я сунула деньги в свой рюкзак. И вцепилась в него так крепко, как будто он был буйком, а машина представляла собой открытое море.

Интернат находился на краю города, рядом с парком. Социальная работница припарковала машину прямо перед входом. Наверх вела каменная лестница. Внутри нас встретила женщина, похожая на нашу учительницу родного языка. У неё были седые волосы до плеч, двойной подбородок и очки без оправы. Она казалась мягкой и вместе с тем твёрдой.

– Меня зовут фрау Гайгер. Я позабочусь о тебе, как забочусь и о других. Идём, я покажу тебе твою комнату.

Когда мы поднялись по лестнице на второй этаж, я услышала, как социальная работница уезжает. Галька скрипела под шинами её автомобиля. Вероятно, она уже ехала за следующим ребёнком. Ведь было много таких детей, у кого больше не осталось родных. Их фотографии висели на стенах лестничной клетки. Фрау Гайгер остановилась.

– Перед тем, как вы снова отсюда уйдёте, мы делаем снимок на память. Мы почти для каждого находим приёмную семью. Найдём и для тебя. Вот увидишь.

Перед одной из белых деревянных дверей в холле она остановилась и сказала:

– Вот здесь ты будешь жить. У тебя будет общая квартира с Марлен. Её комната рядом с твоей.

Из гостиной с кухонной ячейкой я прошла в свою комнату. Деревянный пол скрипел у нас под ногами. В комнате были кровать, шкаф, комод и письменный стол. Мебель тоже была выкрашена в белый цвет, и занавеска на окне трепетала. Фрау Гайгер закрыла окно, как будто боялась, что я сразу же сбегу, как только она покинет помещение.

Я положила свой рюкзак на кровать и села на её край. Я думала о матери Луны, вся жизнь которой поместилась в одну сумочку.

– Теперь ложись спать, – сказала фрау Гайгер. – Всё остальное мы проясним завтра.

И я осталась одна.

Я снова открыла окно, легла на пол и смотрела в небо. Дальним уголком своего сердца я чувствовала, что надо бы встать, чтобы пойти в постель, но сила тяготения была непреодолимой, и я не могла шевельнуться.

Через день после того, как умерла моя мать, началась эта история с волосами. Волосы у меня выпадали, как будто решили перебраться куда-то в другое место. Я прощалась с ними пучок за пучком.

Когда я проснулась на полу, солнце светило мне в лицо. Первое время я не понимала, где нахожусь, но потом мне снова всё вспомнилось. Я вспомнила мою мать, тоже лежащую на полу. Я слышала грохот её падения, я чувствовала её руку в своей. Я видела полицейскую, медсестру, врача. Социальную работницу и фрау Гайгер. Боль сверлила мне сердце и не давала дышать, но солнце продолжало светить как ни в чём не бывало.

Я встала и осмотрелась в своей комнате. Высокий потолок, зеркало, два окна. Большая кровать. Библия на ночном столике. Я снова вспомнила, что социальная работница говорила что-то о духовной поддержке подростков. Я открыла дверцы шкафа и выдвинула ящики комода, но никаких секретов в комнате не нашла. На перекладине в шкафу висело несколько пустых плечиков, на верхней полке лежало шерстяное одеяло. В комоде хранилось постельное бельё и полотенца.

В дверь постучали. За дверью стоял мальчик. Волосы у него были тёмные и растрёпанные, глаза блестели, как гладкие камешки.

– Привет, я Марлен, – сказал он мягким голосом.

– Марлен? – переспросила я, и тут мне стало ясно, что этот мальчик – девочка.

Она кивнула.

– Меня зовут Билли, – сказала я.

– Крутое имя. Но ты совсем не похожа на американку.

– А ты не похожа на девочку.

Я почувствовала, как краснею. Иногда мои слова были как дикие звери, которых желательно было бы укротить. Но Марлен засмеялась, прошла мимо меня и села на мою кровать. Я уселась рядом с ней.

– Не знаю, где ты спала, но точно не здесь, – сказала она и подёргала подушку за уголок.

Я пожала плечами и стала разглядывать свои ступни.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Четырнадцать. А тебе?

– Семнадцать.

– И давно ты уже здесь? – спросила я.

– Не очень. Я сбежала из дома в пятнадцать. С тех пор обретаюсь то тут, то там.

Я вспомнила слова фрау Гайгер, что здесь почти у каждого есть приёмная семья. Может, это «почти» относилось как раз к Марлен. Мне хотелось её спросить, почему она сбежала, но я не решилась. Может, это была тайна. Но если у Марлен и были тайны, история её семьи в их число не входила.

– Я всё время срывалась, постоянно держала палец на спусковом крючке.

Марлен засучила рукав своей джинсовой рубашки. Шрам тянулся от середины плеча до локтя. Шрам был красный, выпуклый и зубчатый по краям. Я ещё никогда не видела таких длинных шрамов.

– Можно потрогать? – спросила я.

– Валяй.

Я осторожно провела по нему пальцем.

– Кто это тебя?

– Мать моя, – сказала Марлен.

Я уставилась на неё:

– Мать?

Марлен кивнула.

– За что?

– Я чистила на кухне овощи, а её новый хахаль схватил меня за задницу. Мать увидела, и тогда… чик! – и Марлен полоснула себя по руке воображаемым ножом.

– Ой, – охнула я.

Мы помолчали.

Потом Марлен спросила:

– А у тебя тоже проблемы с матерью?

– Нет, – сказала я.

– И нет ничего, что тебя в ней бесит?

Я задумалась.

– Нет, – повторила я, но Марлен уловила неуверенность у меня в голосе. – Разве только то, что она оставила меня одну, – сказала я.

– Она что, сбежала?

– Не то чтобы сбежала, – сказала я. И потом сделала идиотский жест, который должен был изобразить, что моя мать умерла. Марлен сразу поняла.

– Ох, – сказала она. – А что с твоим отцом?

– Она никогда мне про него ничего не говорила.

– Тогда, значит, ты его не знаешь? – сказала Марлен.

Я отрицательно помотала головой.

– И ты никогда не хотела знать, кто он?

– Ещё как хотела. Но моя мать всегда делала из этого тайну.

– Это больше, чем многие из нас здесь имеют, – сказала Марлен. – Это шанс. Тебе надо будет его найти.

– Может, его и в живых нет. Или он какая-нибудь тварь.

– Может. Но в любом случае он был для неё важен.

Я вспомнила все наши разговоры, которые моя мать всегда обрывала, не давая им даже начаться. Я подумала про её белые ковбойские сапоги, которые он ей подарил и которые она хотела носить, пока они не развалятся. Я подумала о том, чего моя мать не сказала мне на озере. Но Марлен мои воспоминания перебила. Её мысли, казалось, никогда не задерживались надолго на одном месте.

– Идём, я покажу тебе мою комнату, – сказала она.

Первым делом я увидела боксёрский мешок, который свисал с потолка посередине комнаты. На полу валялись вещи, кровать была не заправлена, на постельном белье красовался набивной рисунок.

– Хочешь попробовать? – Марлен протянула мне красные боксёрские перчатки, которые лежали на стуле.

Я взяла перчатки, но не знала, на кого мне обрушить свою ярость.

– Ладно, успеем ещё, – сказала она и положила перчатки на место.

Я не увидела ничего такого, что выдавало бы, какой была семья Марлен. Не было ни фотографий, ни открыток – ничего.

– Ты скучаешь по дому? – спросила я.

– Иногда, – ответила Марлен, не поднимая на меня глаз. И потом сказала: – Мне очень жаль, что твоя мать умерла. – Она немного помолчала. – Если ты чувствуешь себя одиноко, то можешь спать тут, у меня. И можешь в любой момент использовать боксёрский мешок. Всегда. И когда меня нет, тоже, окей? – Она помедлила, прежде чем продолжить: – Но чаще всего я буду здесь.

Никто не знал так хорошо, как она, что в этом доме была дверь-вертушка. Большинство выходили наружу и тут же возвращались, потому что приёмные родители представляли себе всё совершенно по-другому. Марлен посмотрела мне в глаза, и мне захотелось заплакать. Я знала этот взгляд. На тех снимках на лестничной клетке дети смотрели в точности так. То был взгляд «я-знаю-каково-это-одиночество».

Ещё в тот же день в интернат пришёл кто-то из уголовной полиции. Меня должны были допросить по делу о смерти моей матери. Полицейский был без формы, но в белой рубашке и галстуке. У него были седые виски, руки пианиста, и он благоухал средством после бритья.

Я не могла себе представить, чтобы он выстрелил кому-то в ногу. Я не могла себе представить даже, чтобы он водил полицейскую машину. И уж точно никто на свете не мог бы испытывать перед ним страх. Наверняка его взяли на службу специально для того, чтобы разговаривать с такими девочками, как я.

Мы сидели друг против друга в кабинете фрау Гайгер. Она выставила перед нами бутылку лимонада. Я отпила из своего стакана один глоток. Лимонад щекотал у меня в носу, а глаза слезились.

– Я должен записывать наш разговор, – сказал он и вынул из своего «дипломата» маленький чёрный прибор.

Он закатал рукава по локоть и свободно положил руки на стол.

– Мы должны знать, как всё произошло. Для этого нам нужна твоя помощь.

– Хорошо, – согласно сказала я.

– Итак. – Он откашлялся. – Твоя бабушка жила у вас?

– Да.

– Временно?

– В каком смысле?

– То есть не на постоянной основе, а лишь на определённое время.

– Да, она должна была жить у нас до своего выздоровления.

– Чем она болела?

Я пожала плечами:

– Что-то у неё было не в порядке с сердцем.

Он полистал стопку своих бумаг. На одном листке я опознала бланк университетской клиники. Я не понимала, для чего ему потребовалось допрашивать меня, если он мог просто прочитать то, что там было написано.

Он поднял на меня глаза:

– Я хотел бы поговорить о том дне, когда твоя мать умерла.

Желудок у меня подскочил, как бывало, когда мы ехали на нашем «ниссане» через горку, и у меня было чувство, что мы падаем.

– Расскажи мне, пожалуйста, как всё случилось. Важно, чтобы ты рассказала и то, что тебе самой не кажется таким уж важным. Ты можешь не торопиться.

Полицейский откинулся на спинку стула. Может быть, хотел дать больше простора для моих мыслей.

Я начала рассказывать. Но чем больше я задумывалась о том, что произошло, тем неуверенней становилась. Чем больше я старалась говорить правду, тем более размытой становилась сцена у меня в голове. Я знала, что слова бывают как пули. Но я постоянно промахивалась.

– Значит, была ссора. О чём при этом шла речь? – спросил он.

– Но я ведь об этом только что рассказала.

Майка прилипла у меня к телу.

– Послушай, мне очень жаль, но мне придётся задать тебе ещё несколько вопросов. Договорились? – На этот раз он уже не стал дожидаться моего ответа. – Итак, что было у вас предметом спора?

– Мои мать и бабушка говорили о прошлом. Но моя мать, вообще-то, никогда не хотела это обсуждать. – И потом я вдруг снова припомнила дело с таблетками. – А я вмешалась, – прошептала я.

– Как именно? – спросил служащий.

– Я сказала моей матери, что бабушка выбрасывала свои таблетки.

– Что именно при этом происходило?

– Я увидела, как она смывала свои таблетки в унитаз.

– Когда это было?

– Утром. Я проснулась рано утром и хотела пойти в ванную. Дверь была приоткрыта, и я увидела, как она смывала таблетки.

– Ты говорила об этом с бабушкой?

– Да. Я у неё спросила, почему она выбрасывает свои лекарства. Она сказала, что не делала этого.

– Как ты думаешь, почему она это делала?

– Я не знаю.

– Когда ты рассказала матери о своём наблюдении? – спросил служащий.

– Когда она ссорилась с бабушкой.

– Как твоя мать отреагировала на это?

– Она сильно рассердилась. И хотела уйти.

– И что тогда сделала твоя бабушка?

– Она сказала, что во всём виновата я. Она напустилась на меня. Моя мать вскочила на кушетку, бабушка от неё отбивалась. Тогда моя мать потеряла равновесие. И потом упала с кушетки.

– Большое спасибо, Билли. – Служащий постучал о стол нижним торцом своих бумаг, выравнивая их, и сунул их в картонную папку.

– Что теперь будет с моей бабушкой?

– Мы её допросим и тогда посмотрим, что дальше.

Я была уверена, что они посадят её в тюрьму. Если бы не она, моя мать была бы жива.

– Пожалуйста, позвони мне, если ещё что-нибудь вспомнишь. – Он придвинул ко мне по столу визитную карточку. Я сунула её в карман брюк.

В своей комнате я долго разглядывала себя в зеркале. Но казалось, что я смотрю не на себя, а на какую-то чужую девочку. Казалось, будто эта чужая заняла в жизни то место, которое больше не было моим. Я взяла себе в помощь второе зеркало, чтобы увидеть то облысевшее место, которое я нащупала у себя на голове. Оно было величиной с монету и такое же круглое. Кожа головы просвечивала жемчужно-белым цветом. Это выглядело так, будто там никогда не росли волосы.

Когда моя мать ковала какой-нибудь план, у неё блестели глаза. Однажды она сказала:

– Надень своё самое красивое платье и прихвати свой чемодан.

Мы сели на автобус и вышли у казино, чтобы со своей мелочью выиграть миллион.

Разумеется, мы ничего не выиграли. Тем не менее мы потом поехали в аэропорт и смотрели там на большое табло. Я читала названия мест, которых прежде никогда не слышала. Богота, Баку, Брисбен. Если моя мать не знала, к каким странам принадлежали эти города, она просто изобретала их, пока дома мы не посмотрели по атласу.

В интернате планы, которые для нас писала фрау Гайгер, приклеивали на двери наших комнат изнутри. Кроме меня, здесь жили ещё шестнадцать детей. Большинство были младше меня. Эти планы делили наши дни на мелкие отрезки, от утреннего подъёма до вечернего отбоя.

Мы должны были вместе ходить за покупками, готовить еду и есть, ходить на экскурсии в зоопарк и в музей и все вместе садиться в кружок, чтобы обсудить наши проблемы. Нам приходилось работать в саду, собирать урожай овощей, заниматься спортом и говорить с одной серьёзной женщиной, которая приподнимала свои очки с переносицы, кивала и делала пометки в чёрной книге.

Я терпеть не могла план, который фрау Гайгер составила для меня. Я не хотела ни с кем говорить. Белые клеточки в моём плане означали, что я могла побыть одна. Тогда я ложилась в кровать. Я смотрела в потолок или за окно и иногда при этом засыпала. Моя мать была главным персонажем всех моих снов. Я теряла её миллион раз. Но ещё хуже были хорошие сны. Как только я просыпалась, волна действительности смыкалась надо мной.

Если я не вставала с постели к очередному мероприятию, ко мне в комнату приходила фрау Гайгер. Она садилась на край кровати и говорила:

– Тебе вредно просто так валяться в постели.

Я знала, что она права. Но правда состояла в том, что мне было всё равно, потому что не было ничего такого, что шло бы мне на пользу. Но я могла с таким же успехом и встать. Кроме того, мне было, конечно, ясно, что я не могу провести остаток жизни, просто валяясь в кровати. Я слышала об одном мужчине, который месяцами отказывался вставать. В какой-то момент кожа у него на спине расползлась, мускулы исчезли, как вода из лужи под лучами солнца. Его пришлось поднимать из кровати. Он не мог шевелить даже пальцами на ногах.

Фрау Гайгер всегда вставала только после меня. Я на неё за это не обижалась. Она чувствовала свою ответственность за меня. Интернат был её космосом, а она была в нём светилом.

Единственным моим лучом света была Марлен. Иногда мы вместе сидели в парке и делили пополам пачку сигарет. Марлен была единственной, кто оставлял меня в покое и с кем я могла молчать. Может, поэтому я и любила с ней разговаривать.

– Я разлагаюсь, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марлен и бросила уточкам в пруду изрядный кусок хлеба. Тот угодил по голове одной утке, и она нырнула. Головка в воду, хвостик вверх, подумала я.

– Я что, её убила? – забеспокоилась Марлен.

– Нет, утки живучие, – сказала я, хотя не была в этом уверена. Но тут, к счастью, утка снова вынырнула как ни в чём не бывало. – А у меня вылезают волосы, – сказала я и нагнула голову.

Марлен охнула:

– А ты не была с этим у врача?

– Нет, и не хочу.

Я ещё никому об этом не говорила. Мне было ясно, что скоро мне и не понадобится рассказывать. Всем будет видно и так. Тогда я буду не только девочка без матери, но и девочка без волос.

– Ты думаешь, они вырастут снова?

– Наверняка, – сказала Марлен и в подтверждение сжала мне руку.

В тот же вечер, пробыв в интернате уже несколько дней, я решила позвонить домой.

Фрау Гайгер была у себя в кабинете. Я постучалась в приотворённую дверь.

– Билли, входи!

Фрау Гайгер сняла очки. Они висели поверх её большой груди на фиолетовом шнурке.

– Что я могу для тебя сделать?

– Я хотела бы кое-кому позвонить, – сказала я, надеясь, что она не спросит, кому именно. Я уставилась на телефонный аппарат на письменном столе фрау Гайгер.

– Да, конечно. Дашь мне ещё пять минут?

Я подождала снаружи у стеллажа с книгами. Мои глаза скользили по корешкам книг. Одна книга выделялась из ряда: она была тоньше других, но зато большего формата. Я вытянула её. Она оказалась такой тяжёлой, что держать её приходилось обеими руками. Я села с ней на ступеньку лестницы и принялась листать. Там были фотографии, почти без текста. Люди на снимках почти ничего не делали. Они сидели в своих хаотичных гостиных, столовых и кухнях, лежали на кроватях и диванах, проводили время в саду. Большинство из них были одеты в джинсы и просторные майки. Некоторые женщины носили платья из блестящих тканей или такие, что больше походили на занавес. Их волосы были плохо прокрашены и такие растрёпанные, будто их по многу дней не мыли, или они взрывались у них на головах кудрями. На снимках были то зима, то лето. Дети играли вместе, внутри и снаружи. На одном фото была свадьба: пара стояла перед американским флагом. В кадре появлялись то младенцы, то кошки, то свиньи. Люди то появлялись, то на несколько страниц исчезали, а потом снова возвращались с кем-нибудь другим. По какой-то системе, непонятной мне, все они были связаны между собой. Я всунула книгу обратно на полку. У меня было ощущение, что я неправильно делаю, возвращая её назад. Я уже знала, что снова вернусь сюда, чтобы взять её.

– Ты любишь читать? – спросила фрау Гайгер.

Я вздрогнула и обернулась. И потом кивнула.

Когда я пошла в школу, моя мать предупредила меня, что я всегда должна отвечать утвердительно на вопрос, люблю ли я читать.

– Немцы одержимы чтением. Книга у тебя под мышкой – это пропуск в их мир.

В наш очередной выход в город мы пересчитывали читающих людей. Они сидели в трамваях, автобусах, в бассейне, на скамейках в парке, в кафе. Даже в лифтах и в очередях они утыкались носом в книги. Со временем, когда я давно уже была записана в библиотеку, я спросила мою мать, почему она ничего не читает, кроме рекламок из нашего почтового ящика и текстов на обороте флакона от шампуня. Она пожала плечами и сказала, что для неё уже поздно этим заниматься.

– Ты всегда можешь взять книгу в библиотеке, – сказала фрау Гайгер. – Просто запишись туда.

В её кабинете я набрала номер своего домашнего телефона. Длинные гудки. Я представила себе, как моя мать подошла бы к телефону и сняла трубку. Она бы спросила меня, где я, чёрт возьми, пропадаю. Потом я представила себе, что я сама снимаю трубку, что я нахожусь одновременно в двух местах, одна моя часть застряла в параллельном мире, тогда как мы с моей матерью продолжаем жить в нашем нормальном мире. Я слышала, что такое возможно. Но никто так и не снял трубку. Просто продолжались пустые гудки.

И потом пропала Марлен. Она исчезла в тот день, когда появился парик. Он лежал на моей подушке как волосатое, внеземное существо, и я сразу поняла, что это был прощальный подарок от Марлен. Тонкая боль проколола мне грудь.

Ещё за обедом Марлен встала и пошла наверх.

– Голова болит, – сказала она и сунула в карман яблоко, которое лежало рядом с её тарелкой.

Я бы с удовольствием рассказала матери, что нам всем дают после обеда яблоко.

«Яблоко в качестве десерта?» – спросила бы она со смехом. Фрукты у нас не были десертом. Есть их было важно, если не хочешь, чтобы у тебя выпали зубы. А десертом был шоколад или суфле, жевательные змейки или шарики-хрустяшки.

Когда я хватилась Марлен, её уже нигде не было. Боксёрский мешок висел на месте, на заправленной кровати лежали боксёрские перчатки, а в воздухе ещё витал аромат её геля для душа. Марлен просто вышла за дверь и больше уже не вернулась.

У себя в комнате я нахлобучила на себя парик и разглядывала себя в зеркало. Мои новые волосы были голубыми. Ангельски-голубыми. Как у гнома в мультике. Цвета морской волны. По бокам они доставали мне до подбородка, а спереди до бровей. Парик был в самый раз. Я едва узнавала себя в нём.

– Спасибо, – прошептала я незнакомой девочке в зеркале, и она улыбнулась мне в ответ.

Потом в дверь постучали. За дверью стояла фрау Гайгер.

Она оглядела меня.

– Можно войти?

Я отступила в сторону, впуская её.

– Через три дня будут похороны твоей матери, – сказала фрау Гайгер. – Разумеется, в этот день ты будешь освобождена от всех занятий.

– Окей, – сказала я, и по ступням у меня пробежали мурашки. Я представила, как моя мать лежит в открытом гробу со сложенными на груди руками. Я знала, что трупы холодные как лёд, даже летом. Я не знала только, смогу ли я поцеловать мою мать.

– Нам позвонила мать твоей подруги, – сказала фрау Гайгер. До меня не сразу дошло, что она имела в виду мать Леи. После той истории ночью в кухне у Леи мы больше даже не разговаривали с ней.

– Откуда она узнала, что я здесь?

– Твоя подруга, наверное, приходила к тебе домой, а когда не нашла тебя, то спросила у соседей.

Я кивнула.

– Общественная организация матери твоей подруги берёт на себя расходы, – сказала фрау Гайгер. – Бывают фонды помощи на такие случаи.

– Какие расходы?

– На похороны.

И тут я вспомнила слова моей матери, отчего из моей груди вырвался вздох.

«А ты знаешь, как дорого обходятся похороны, даже если они положат тебя в коробку из-под обуви? – спросила она как-то. – Но не беспокойся. Когда-нибудь я умру одиноко в этой квартире, и меня съедят кошки».

«Но ведь у нас нет кошек», – сказала я заспанно, потому что мать меня разбудила.

«Дело не в подробностях, Билли. Просто так говорят».

Иногда моя мать бродила ночью в темноте по нашей квартире, как будто что-то искала. Я лежала в своей кровати и слышала, как она вздыхала. Иногда она натыкалась на что-нибудь коленом или рукой. И тогда чертыхалась. Я не знала, чего ей не спится. Но знала, что ночь всё ухудшает. «Если бы не ты, Билли, у меня бы никого не было», – сказала она, когда я спросила, чего она ходит туда и сюда.

Я чуть было не сказала фрау Гайгер, что пусть мать Леи засунет эти деньги себе в задницу. Но всё же рассудила, что моя мать заслужила красивое погребение. Заслужила, чтобы её гроб был украшен цветами. И если ради этого мне придётся молча проглотить свою гордость, значит, так тому и быть.

– Кроме того, она предложила забрать тебя к себе, – сказала теперь фрау Гайгер.

– Что?

– Да, она действительно великодушная женщина.

– Мне надо об этом подумать, – сказала я.

– Только не затягивай с этим. Мало у кого есть такая возможность.

Фрау Гайгер встала.

Я думала над этим целую ночь.

Очевидно, что фрау Гайгер права.

Я думала об отпусках, в которые ездит семейство Леи. Отпуска в раю. Отпуска, в которые действительно уезжаешь. Я думала о свежеприготовленных ужинах и о пенистых ваннах в просторной ванной комнате. О нарядной рождественской ёлке, которая стояла в гостиной семьи Леи с первой недели декабря. Моя мать никогда не ставила новогоднюю ёлку. «Я не могу видеть умирающее дерево». Вместо этого мы ехали на Рождество в лес, зажигали там свечку в стеклянной банке, чтобы уберечь её от ветра, и ставили её под нашим любимым деревом.

Фрау Гайгер была права, но я не могла.

Им просто было жалко меня.

Я представила себе, как мать Леи забирает меня на своей большой чёрной машине, благоухающей лимоном и кожей. Может, она бы попросила прощения за те свои ночные слова, а может, и нет. В любом случае она притянула бы меня к своему мягкому, большому телу, обняла бы меня и сказала что-нибудь вроде: «Почему ты сразу не позвонила? Мы бы в тот же день тебя забрали!» Она забрала бы меня как одну из своих собак. Погладила бы меня по голове и посмотрела на меня с состраданием.

Моя мать однажды сказала: «Жалость – как кровать, в которую ложишься. Из неё уже не встанешь, потому что в ней так удобно».

Я ни за что на свете не хотела бы её жалости.

Кроме того, я не знала, смогу ли я простить Лею. Но в любом случае я должна была позаботиться о том, чтобы у моей матери были красивые похороны.

Моя мать была уже на месте, когда я приехала на кладбище. В траурном зале было холодно. Я смотрела на гроб. Он был закрыт, на деревянной крышке лежал букет цветов подсолнечника. Я положила ладонь на то место, где должно было находиться сердце моей матери. Думала о том, как часто я прижималась к ней в кровати и слушала биение её сердца. Я знала, что больше уже никогда не подойду к ней так близко, как сейчас, с рукой на её гробе. Знала, что должна была с ней проститься, но я не могла. Что-то тянуло в моём теле, бурлило в кишках. У меня закружилась голова, и я села на скамью. Я закрыла глаза, а когда снова их открыла, рядом со мной сидела Луна.

– Потом, когда-нибудь, станет легче, – тихо сказала она и обняла меня за плечи. Её ногти сверкали, как звёздное небо.

– Спасибо, что ты пришла, – прошептала я.

Она отмахнулась.

Но я знала, что для Луны это вовсе не было чем-то само собой разумеющимся.

– Ахмед тоже здесь? – спросила я. Если бы моя мать сама могла рассылать приглашения на собственные похороны, Ахмед бы его точно получил.

Луна кивнула:

– Он принёс твоей матери ветку можжевельника. Можжевельник – знак вечной жизни.

Моя мать однажды сказала, что Ахмед сделает какую-нибудь женщину очень счастливой. В этот момент он сделал счастливой меня, потому что принёс моей матери нечто настолько красивое.

– А твоя бабушка всё ещё в больнице? – спросила теперь Луна.

– Может быть, – сказала я. – Но, может быть, и в тюрьме.

– А как у тебя дела в интернате?

– Там совсем не как дома.

И этим всё было сказано.

Когда мы вышли, Луна взяла меня за руку.

Небо было белое, и жара окутала моё тело как пальто. Волосы Луны были заколоты, и на шее блестели капельки пота.

Ахмед стоял вместе с семьёй Леи недалеко в сторонке, под деревом. Увидев нас, он двинулся к нам. Мать Леи последовала за ним. Ахмед обнял Луну, взял мои руки, посмотрел мне в глаза и спросил, как я себя чувствую.

– Билли очень храбрая, – сказала мать Леи. – Она держится прекрасно.

– Он спросил Билли, – сказала Луна и снова обняла меня за плечи.

На лице матери Леи закатилось солнце.

– А вы кто? – спросила она.

– Я Луна, соседка Билли, – сказала Луна.

– Ах, я могла бы и догадаться, – сказала мать Леи.

Ахмед молчал. Потом он сказал:

– Рад, что вы всё это организовали, без вас бы ничего не вышло. – Ахмед умел пустыми руками раздавать розы. Мать Леи убрала с лица прядку волос и улыбнулась.

Потом к нам подошёл священник. Он поклонился матери Леи и тихо что-то ей сказал, я не расслышала. Мать Леи отшатнулась от него, как будто у него воняло изо рта.

Когда я была маленькая, моя мать каждый вечер проверяла, почистила ли я зубы.

«Дыхни на меня, – говорила она. Иногда, если я только что ела чипсы, она зажимала себе нос двумя пальцами и говорила голосом Микки-Мауса: – Иди почисти зубы». Когда я возвращалась из ванной, она осыпала меня поцелуями. Я была уверена, что мать священника никогда не проверяла, почистил ли он зубы. А теперь было уже поздно. Наверняка её уже не было в живых.

Он повернулся ко мне:

– Ты не хотела бы прочитать молитву на могиле твоей матери?

– Нет, спасибо, – сказала я.

– Нет? – удивлённо переспросил он.

Я помотала головой.

Я не знала, как мне молиться за мою мать. Я знала только, как молиться за живых людей. Или за вещи, которые ты хочешь. Я вдруг подумала, что это, пожалуй, неправильно – молиться обо всём этом. Потом и все мои обещания и договорённости с Богом показались мне ненадёжными. Я ни одно из них не сдержала.

Яма, в которую должны были опустить мою мать, была глубокая.

– А что, если она всё-таки очнётся – и никто её не услышит? – прошептала я.

– Врачи наверняка бы заметили, если бы она была ещё жива, – прошептала Луна.

– В Германии такого не бывает, – шёпотом сказала Лея.

– Я не тебя спрашивала, – сказала я.

Когда Лея пришла на кладбище, она меня обняла, но при этом не посмотрела мне в глаза. Она рассказала о своём отпуске и о том, как ссорилась со своими братьями. Тут мне стало ясно, что никогда уже не будет так, как раньше. Та история на кухне – это было одно дело, а второе то, что я потеряла свою мать, а она свою – нет.

– Билли, я тебе написала, что мне очень жаль, – сказала она теперь.

– Чего именно тебе жаль? Того, что ты считаешь себя чем-то лучше? – Я повысила голос, и все на меня уставились.

– Билли, пожалуйста, успокойся, – сказала мать Леи.

– Вспомни об осле с золотым седлом, – сказал Ахмед.

– Твоя мать сейчас будет предана земле, – напомнил пастор. – Ты должна оказать ей немного уважения!

Я уставилась на него. Он что, хотел поставить меня на место?

Пастор начал молиться и делал это так страстно, как будто хотел замолить мою ярость. А потом гроб с моей матерью был опущен в могилу.

Я сосредоточила всё внимание на ящерках. Они сновали между могильными камнями туда и сюда. Я заметила одну без хвоста и спросила себя, какой длины он у неё станет, когда отрастёт. Я представила себе, как я отрастила бы себе новое сердце, потому что старое разлетелось на тысячи осколков.

Лея и её семья стояли, опустив головы, только младший брат Леи запрокинул голову и смотрел в небо. Там пролетала стая птиц. Они летели так медленно и лениво, что я бы не удивилась, если бы они рухнули на нас.

Когда пастор окропил гроб святой водой, внизу моего живота что-то сильно потянуло. Я даже стиснула зубы от боли. Когда он бросил на гроб горсть земли, изнутри моего тела просочилось что-то тёплое, влажное и потекло у меня по ноге.

Когда он сказал: «Из земли ты была взята, в землю и отойдёшь, но Господь тебя разбудит», я уже точно знала, что это была кровь.

Я посмотрела на мой красный палец и сжала ноги. Я думала, что смогу остановить кровь, как останавливают кровь из носа. Я не могла сообразить, что у меня здесь впервые начались месячные. Я хотела стать невидимой, но все смотрели на меня, как будто я была объята пламенем.

Младший брат Леи спросил:

– Она теперь тоже умрёт?

– Это же всего-навсего месячные, – громко сказала Луна и лопнула пузырь от своей жевательной резинки у себя под носом. Я всё ещё неподвижно стояла на месте. Я хотела, чтобы кровь убралась туда, откуда она появилась. «Когда у тебя кровотечение, от этого одни неприятности», – сказала однажды моя мать.

– Идём, – сказала мать Леи и подтолкнула меня за плечи в сторону траурного зала. Она дала мне прокладку и ждала меня перед кабинкой. Я села на унитаз, смотрела вниз и не могла понять, что делает моё тело.

– Твоя мать тебе объясняла, почему идёт кровь? – спросила мать Леи из-за двери кабинки.

– Да, – сказала я, стянула клейкую полоску с прокладки и подложила её в трусы. Ощущение было очень странное.

– Послушай, важно, чтобы ты понимала: первые месячные – это очень хорошее событие.

– Ладно, – сказала я, но была не готова. Ни к моим месячным, ни тем более к советам матери Леи.

В умывальной она дала мне бумажное полотенце, чтобы я вытерла кровь с ног. Платье немного испачкалось, но переодеться мне было не во что.

– Давай мы с тобой забудем тот дурацкий случай, – сказала мать Леи. – Будет хорошо, если ты будешь жить у нас.

Она протянула мне руку, как мать берёт за руку своего ребёнка, чтобы перевести его через дорогу.

– Да, определённо, – сказала я. В этот момент мне было безразлично, что я говорю неправду.

Когда мы вернулись, все были углублены в молитву. Может, они только делали вид. По крайней мере, они смотрели вниз, и я была благодарна уже за одно это.

В конце мы бросили в могилу цветы. Моя роза с глухим звуком ударилась о гроб. Моя мать бы ей посочувствовала.

У могилы моей матери я то и дело озиралась, ища моего отца. Но когда все присутствующие уже прощались, а его всё так и не было, мне стало ясно, что он не появится в моей жизни так просто.

На другой день после похорон моей матери лето потеряло свою силу. Как будто его кто-то придушил. Ночи стали холоднее, и воду из бассейна спустили. Через неделю снова начиналась школа.

Я продолжала видеть мать во сне. Был один повторяющийся сон. Я стояла на десятиметровой вышке, подо мной блестела поверхность воды, а на лужайке стояла мать. Потом я прыгнула. И уже падая, я увидела, что бассейн пустой. Я закричала, но она куда-то исчезла. Я знала, что моё тело через несколько секунд разобьётся как дыня, которую кто-то выбросил с одиннадцатого этажа.

Пора было мне возвращаться домой. После обеда я забрала книгу с картинками. Когда я спустилась вниз, дверь фрау Гайгер была закрыта. Она говорила по телефону. Я взяла книгу с полки и сунула её себе в рюкзак. Мой взгляд упал на бумажки и рекламные брошюры, которые лежали на подоконнике рядом со стеллажом. Я взяла себе план города и расписание автобусов и сунула их себе за пояс джинсов. У себя в комнате я уложила вещи и перепроверила, на месте ли ключ от двери подъезда дома и деньги Луны. Взяла из денег одну купюру и сунула её в карман брюк. Потом сунула рюкзак под кровать. На всё это ушло не больше нескольких минут. Я заглянула в расписание автобусов. Мне не придётся ждать долго. Чем ближе к вечеру, тем меньше автобусов шли в мою сторону.

Когда стало смеркаться, я отправилась. Воздух был уже прохладный, и пахло землёй, бетоном и дождём. Но казалось, что меня от них отгораживала невидимая стеклянная стенка.

В кармане брюк я обнаружила сигарету. Должно быть, она была от Луны. Бумага помялась и в одном месте лопнула. Из разрыва торчали крупицы табака. Я закурила и сделала затяжку. Но курить одной мне показалось бессмысленным.

Я спросила себя, сколько ещё будет других «но». Может, это теперь и была моя жизнь. Мне, конечно, было ясно, что жизнь с «но» – не настоящая. Луна сказала бы, что это скорее жизнь на ручном тормозе.

Остановка автобуса находилась на параллельной улице от интерната. Когда пришёл автобус, я села на самое заднее сиденье. Шофёр не обратил на меня внимания.

Наш жилой блок виднелся ещё издалека. Во многих квартирах ещё горел свет. Мне вспомнились книжки с картинками, которые лежали в комнате младшего брата Леи. На одной картинке был дом в разрезе. В комнатах ели, спали, принимали ванну и играли жители дома. Никто не жил один.

Я полчаса стояла перед нашим блоком. Я провела в нём всю мою жизнь. Я стояла на парковке и не могла пойти наверх. Всё вокруг меня было тихо. Но кровь шумела у меня в ушах. Я села на землю.

– Билли?

Я повернулась. Юта. Её майка болталась на ней. Она сильно похудела с тех пор, как я видела её в последний раз.

– Что случилось, малышка? Чего ты тут рассиживаешься?

Я не знала, что ей ответить. Я не знала, почему я здесь сидела. Юта поставила на землю пластиковый пакет, который держала в руке, и села рядом со мной.

– Тяжело потерять человека, которого любишь, – сказала она.

Я сжала руку в кулак. К моей левой руке прилипли мелкие крошки асфальта. Как же меня бесило, когда все думали, что они понимают. Я не вынесу ещё одного человека, который делает вид, что понимает меня.

Я вскочила.

– Тебе-то почём знать?

Юта не взглянула на меня, а кивнула в сторону своего пластикового пакета.

– И что?

– Там вещи Хайнца.

– А чего ты таскаешь с собой его вещи?

– Я хотела их выбросить в контейнер со старой одеждой. Но не могу. Глупо, да? А ведь это всего лишь тряпки. И он их так и так уже не носил. – Юта посмотрела на свои руки и повертела обручальное кольцо. – Инфаркт, – сказала она. – Раз – и просто умер.

Юта провела ладонью по лицу. Она вдруг показалась мне очень усталой. Я удивилась, что от этого сообщения мне не стало легче. Я чувствовала лишь одну огромную пустоту. Я не понимала, почему она так печальна, но я вспомнила, что моя мать говорила о любви, и не стала расспрашивать. Вместо этого я снова села.

– Ты не хочешь подняться наверх? – спросила Юта.

Я отрицательно помотала головой.

Тогда она сказала:

– Тяжелее всего поначалу. Второй раз будет уже легче.

Мои глаза наполнились слезами.

– Зайдём вместе? – предложила Юта и протянула мне руку.

– Окей, – сказала я и вытерла нос своей майкой. Потом взяла её руку.

– Тьфу-тьфу! – сказала Юта и улыбнулась.

Войдя в нашу квартиру, я сделала глубокий вдох и втянула в лёгкие аромат нашего «дома». Оттуда он распространился по всему моему телу, и от этого стало так хорошо и в то же время больно. Всё одновременно.

В прихожей лежали белые ковбойские сапоги моей матери. Они валялись посреди дороги. Я не смогла переступить через них и пройти в гостиную. Я смотрела на эту пару обуви. И вдруг осознала, что моя мать больше не вернётся. Её сапоги лежали как раз там, где она их сняла после работы.

Я села на пол, прямо перед сапогами, и зарыдала. Я плакала и думала о моей матери, выла и вспоминала всё, что она делала и говорила, и всё, чего она не сделала и не сказала.

Однажды в парке с нами заговорила незнакомая женщина, потому что я была без шапки. А было так холодно, что я прыгала на замёрзшие лужи, чтобы проверить, выдержит ли лёд.

– Она умная девочка, – ответила ей моя мать. А потом повернулась ко мне и спросила: – Твоей голове не холодно?

– Нет.

Моя мать пожала плечами:

– Вот видите, не холодно. А когда холодно, тогда шапка!

Я вспомнила, что немецкий язык моей матери был тогда ещё далеко не «жёлтое яичко», как бы она сказала.

Моя мать не заморачивалась по пустякам. Но иногда то, что другие считали пустяком, для неё было большим делом.

Однажды мы были на игровой площадке. Кроме нас там был ещё маленький мальчик и его мать. Когда он наконец осмелился скатиться с горки, он уже не мог остановиться и хотел скатываться снова и снова. В какой-то момент его мать сказала ему: «Если ты сейчас не пойдёшь со мной, я уйду одна!» Когда моя мать постучала этой женщине пальчиком по плечу, я уже знала, что сейчас будет. Моя мать вмешалась в дело. Большинство людей не очень-то любят, чтобы в их дела вмешивались посторонние.

– Но ему три года, Билли! – оправдывалась потом моя мать. – Как можно трёхлетнему ребёнку грозить, что уйдёшь без него?

Я сидела перед её сапогами и плакала, потому что я знала, что мать никогда бы добровольно не оставила меня одну. Я не могла вынести одной мысли о том, что она ещё успела осознать, что оставляет меня. Как бы мне хотелось ей сказать, как это паршиво – что ей всё-таки приходится уйти, но что я всё-таки справлюсь. В этом случае я могла бы ей соврать.

Но хуже всего было то, что я больше не могла вспомнить, какие слова она мне сказала самыми последними.

Когда у меня кончились слёзы, стали приходить и другие мысли. Вон то большое пятно плесени на потолке, смотритель дома ещё несколько месяцев назад собирался его устранить. Через три недели надо будет вносить очередной платёж за квартиру. А мне надо прятаться от фрау Гайгер и от органов опеки. Было лишь вопросом времени, когда они меня найдут. И тогда я подумала про Юту. Мне хотелось бы спросить у неё, чего она лишилась в лице Хайнца. Я бы её спросила, не испытывает ли она облегчения. Хотя бы крошечного.

«Мужчины все время доводят до слёз. Мы плачем, когда они с нами, и мы плачем, когда их нет. Если ты найдёшь мужчину, который доведёт тебя до смеха, то считай, что выиграла джекпот, понимаешь?» – объясняла мне однажды моя мать.

Только когда мой желудок принялся громко урчать, я встала. Кухонный шкафчик был почти пуст, но я всё же нашла там упаковку макарон с томатным соусом, всё в одном пакете. Я поставила на плиту кастрюлю с водой.

Потом я села к кухонному столу и стала разглядывать лиловые ромбики. Я не могла припомнить, чтобы у нас когда-нибудь была другая клеёнка на столе. Краски уже поблекли, а пластик был немного липким, даже если его только что вытерли.

Я уже тысячу раз ела одна. Но сегодня это было нечто совсем другое. Никто не бывает готов к тому, чтобы в четырнадцать лет лишиться матери. Нет такого школьного предмета, в котором учили бы одной просыпаться и одной же ложиться в постель, потому что матери у тебя больше нет.

«Школу переоценивают, – сказала однажды моя мать. – Но ты всё равно должна туда ходить. Она – твой билет в лучшее будущее».

Моё будущее? – думала я. У меня были другие дела, более важные, чем ходить в школу.

Мои синие волосы блестели на утреннем солнце. С вечера я повесила свой парик на глобус на письменном столе. Синее на синем. Семьдесят один процент поверхности Земли покрыт водой, а я ещё ни разу не видела моря. Я взяла парик и надела его. Я разглядывала чужую девочку в зеркале моего шкафа.

Потом села к своему письменному столу и достала из выдвижного ящика мою тетрадку для записей. Раскрыла её и снова захлопнула.

Я не могла писать.

На кухне я налила в миску молока и насыпала в него хлопьев. Я как раз хотела начать есть, как зазвонил телефон. Я так долго раздумывала, брать ли трубку, что звонки прекратились. Я села на кушетку и ждала, не позвонят ли ещё раз. Но телефон лежал передо мной молчком. Нам мало кто звонил. Это могли быть начальники моей матери с двух её работ. Наверняка они недоумевали, почему моя мать не появляется на работе. Мне была нестерпима мысль, что они сочтут мою мать ненадёжным работником. Я должна была им сказать. Помимо них, ещё могли звонить Лея и бабушка. Я представила себе, как моя бабушка в своей тюремной камере выпросила себе чётки и просит у Бога прощения за то, что она нам сделала. Пирога она не заслужила. Она не заслужила, чтобы кто-то принёс ей в тюрьму пирог с запечённым внутри напильником. Позвонить Лее я не могла. После того, что произошло между нами. Кроме того, она бы рассказала своей матери, что я сбежала из интерната. Мне вдруг пришла в голову мысль, что мне мог позвонить мой отец. Что, если он узнал о смерти моей матери? Что, если я проворонила шанс познакомиться с ним, потому что не подошла к телефону?

Покончив с хлопьями, я выпила из миски подслащённое молоко и подумала, что было бы хорошо иметь кошку. Её можно было бы целыми днями скидывать с кухонного стола, с кушетки и со шкафа, и она бы всякий раз приземлялась на свои ноги. Ночами, когда я просыпаласьбы от кошмара, она бы мурлыкала около меня, пока я снова не засну.

Я сразу почувствовала, что тут кто-то есть. Я как раз вернулась домой с покупками. Я взяла только самое необходимое. Я была уверена, что деньги Луны мне понадобятся для чего-то более важного, чем продукты. А чтобы заполучить съестное, есть и другие пути.

И тут я увидела миниатюрные коричневые туфли бабушки. Они аккуратно стояли в прихожей. Моё сердце пропустило один удар, а ноги задрожали. Я ничего не могла с этим поделать.

– А вот и ты! – сказала бабушка. Она держала в руках посудное полотенце и половник. Она шагнула ко мне и раскрыла объятия.

Я окаменела.

– Я сварила суп, – сказала моя бабушка и снова опустила руки. – Он помогает от печали.

Я хотела что-нибудь ответить, но едва успевала найти нужные слова, как тут же их теряла.

– Что у тебя с волосами? – спросила бабушка. – Почему ты носишь эту жуткую штуку? – она указала половником на мой парик.

Я стянула парик с головы.

И тогда бабушка, наконец, закрыла рот, но ненадолго.

– Что это? – спросила она, когда я выкладывала в кухне продукты.

– Суп, – сказала я.

Бабушка потрясла пакетик:

– Но там же порошок.

– Из него можно сварить суп, – сказала я.

– Дрянь какая, – сказала она.

– А ты не ешь.

Я налила воды в кипятильник и надорвала пакетик.

– Оставь это, – сказала бабушка. – Поешь моего супа.

Она подняла крышку с кастрюли. В супе среди картошки и сельдерея плавала целая курица. Бабушка взяла половник и наполнила тарелку.

– Садись, – сказала она.

– Не хочу!

– Ты должна поесть!

– Нет!

– Ты будешь делать то, что я скажу! – Бабушка стукнула кулаком по столу.

– Ты мне не мать! – крикнула я.

– Я теперь за тебя отвечаю, Эрцсэбет. Это моя обязанность…

– А мне-то что! Ты виновата в смерти моей матери!

Бабушка опустилась на стул. Она стянула с головы платок и закрыла им лицо.

– Это был несчастный случай, – сказала она.

– Ты и в полиции так сказала?

Бабушка кивнула.

– И что потом?

– Ничего. – Она отложила платок в сторону. – Я до сегодняшнего утра была в больнице. Потом меня выписали.

У меня в голове не укладывалось, что бабушка не сидела всё это время в тюрьме. Она подвинула тарелку ближе ко мне:

– Поешь хоть немного.

– Я не голодна, – я встала. – Видишь всё вот это? – спросила я. – Это наш кухонный стол. Столешница была грязная, одна его ножка шаталась, когда мы его подобрали. Мама позаботилась о нём, и теперь он исправный. Но ты никогда за этим столом не сидела. Видишь вон ту фотографию на холодильнике? Это мы в зоопарке. Мы тогда сделали вид, что я младше, чтобы купить мне билет подешевле. Это была очень хорошая экскурсия. Но тебя при этом не было.

Бабушка молчала.

Перед ней на столе лежали чётки.

Я задумалась над тем, когда именно Бог нас покинул.

Бабушка сидела на месте моей матери. Она лежала на нашей кушетке и смотрела на нашу луну.

Почему господь Бог забрал мою мать и послал мне бабушку?

Я ушла в свою комнату. Подставила стул под ручку двери так, чтобы она не открылась, и одним движением смахнула на пол все вещи бабушки. Потом я упала на свою кровать. Я решила больше не открывать дверь моей комнаты, пока бабушка не уберётся назад в свою Венгрию.

Проблема была лишь в том, что есть вещи, которые не сделаешь в комнате, где есть лишь кровать, шкаф, письменный стол и стул. Я не могла есть хлеб, пить колу, звонить по телефону, ходить в туалет. А когда не можешь справить нужду, то пара часов покажется тебе вечностью. Тогда сразу думаешь, что тебе надо срочно, хотя, конечно, совсем не срочно.

– Эрцсэбет, выйди, пожалуйста! – несколько раз просила бабушка и стучалась в дверь. Я затыкала уши. Ручка моей двери двигалась, но я слышала только шум собственной крови у себя в черепе. Я часами сидела на кровати. Когда желудок начал урчать, я съела плитку шоколада. У меня под кроватью стоял ящик, полный сладостей и чипсов.

Но в какой-то момент мне всё-таки действительно понадобилось выйти. Я дождалась, когда из другой комнаты больше не было слышно ни звука.

Бабушка лежала на кушетке и спала, зарывшись в постельные принадлежности, которые я вышвырнула в прихожую. На столе рядом с ней стояла баночка с таблетками. Это было снотворное. В кухне на плите всё ещё стоял суп. Посудное полотенце, аккуратно сложенное, висело на спинке кухонного стула. Бабушкин фартук висел на гвозде. Я вспомнила, как моя мать убирала квартиру. Я так и видела, как она убирала со стола флакончики с лаком для ногтей, рекламки и всё остальное.

Мне стало ясно, что бабушка никогда отсюда не исчезала. Она всегда была здесь. Сперва в голове моей матери, потом в нашей квартире. Я взяла себе из холодильника колу. И прошмыгнула назад в комнату.

На следующее утро меня разбудил звонок в дверь. Я ещё немного полежала, но так и не услышала шаги в прихожей. Почему бабушка не открывает? Когда я вышла в прихожую, она, скрестив руки на груди, стояла в дверях гостиной и смотрела на меня.

– Почему ты не открываешь? – спросила я.

– Я хотела, чтобы ты вышла из своей комнаты, – сказала она. – Я же знаю, какая ты любопытная.

За дверью стояли фрау Гайгер и сотрудница органов опеки. Они оказались оперативнее, чем я думала.

– Билли, тебе всего четырнадцать, – сказала фрау Гайгер. Она пыталась звучать по-матерински, но не знала, что моя мать так никогда бы не звучала. – Ты не можешь жить одна…

И тут она увидела бабушку.

– Кто это?

Я сказала ей.

Фрау Гайгер и социальная работница переглянулись.

– Хорошо, что хоть в полиции нам сказали, – вздохнула работница, убирая с рукава какую-то соринку.

– О чём? – спросила я.

– Кто такие эти две женщины и чего они хотят? – спросила бабушка.

– Прокуратура не проинформировала нас, что не возбудила официального дела против твоей бабушки, а также о том, что есть человек, который о тебе позаботится, – сказала социальная работница.

– А что, если я не хочу оставаться с бабушкой?

– Мне очень жаль. Но места, куда мы могли бы тебя пристроить, ограничены.

– Не говоря уже о том, что ты и не хотела там оставаться, – сказала фрау Гайгер и заставила себя улыбнуться.

Её улыбка говорила: напрасно мы тебя искали.

А ещё: ты напрасно отнимаешь наше время.

Я её обманула. Это было ясно, что она зла на меня. Я за это на неё не обижалась. Она должна была понять, что я не собиралась жить в семье Леи.

– О чём, собственно, идёт речь? – спросила бабушка, пытаясь оттеснить меня в сторону.

– У меня есть отец, – сказала я.

– А сохраняется ли у тебя с ним контакт? – спросила фрау Гайгер.

Я отрицательно помотала головой.

– Ты же говорила, что не знаешь, кто твой отец, – напомнила социальная работница.

– Да…

– Если мать не хотела указывать твоего отца, то есть официально, в свидетельстве о рождении, то мы ничего не можем сделать. Тогда он остаётся неизвестным, – объяснила социальная работница.

Я понятия не имела, где находится моё свидетельство о рождении и что там написано. У моей матери была коробка, в которой она держала свои документы и письма. Иногда она выбрасывала письма в мусор, даже не вскрывая их.

– Большинство таких дел улаживаются сами собой, – говорила она тогда, пожимая плечами. Иногда она была права, иногда нет. И бывало так, что приходило второе письмо от того же отправителя. Или третье. Я решила поискать моё свидетельство о рождении, как только эти дамы уйдут.

– А что скажет твоя бабушка? – спросила фрау Гайгер. – Она-то знает, кто твой отец?

– Ты должна им сказать, кто мой отец, – сказала я бабушке по-венгерски.

Бабушка посмотрела на меня с недоверием. Потом скрестила на груди руки:

– Я же тебе говорила, что не знаю.

– Она говорит, что не знает, но я не уверена, что это правда, – сказала я.

– Но тогда это личное дело, – сказала фрау Гайгер.

– Да, тогда мы ничего не сможем сделать, – подтвердила социальная работница и достала из сумочки визитную карточку: – Но если с твоей бабушкой возникнут проблемы, то позвони.

И на этом дело было улажено.

Когда они обе удалились, я разорвала визитку на мелкие кусочки и выбросила в окно.

У моей матери не было своей комнаты, но был собственный шкаф. Он был сделан из блестящего тёмно-коричневого дерева и выглядел как сундук с сокровищами.

Там была одна разрешённая часть и одна запретная. Разрешённой была нижняя. Там рядом со всем возможным стояла также коробка с бумагами. А запретная часть скрывалась за двумя верхними дверцами. Конечно же мне хотелось знать, что там за ними скрывается.

«Каждый нуждается в личном пространстве! – говорила моя мать. – Не вынуждай меня прятать от тебя ключ».

Собственно, я и не вынуждала.

Я подождала, когда бабушка заснёт. Мать однажды рассказывала, что бабушка храпит громче десяти сибирских лесорубов. Я ей не верила, но так и оказалось: я слышала бабушку даже у себя в комнате. А поскольку межквартирные стенки были тонкие, её, наверное, и Луна тоже слышала.

Я на цыпочках прокралась в гостиную.

Встала перед шкафом и вытаращилась на ключ. Я знала, что открывать верхние двери – неправильно. Внезапно я абсолютно уверилась, что моя мать видит сверху, что я вознамерилась сделать.

Я подумала, не повредит, если я перекрещусь и попрошу прощения.

– Мне очень жаль, – прошептала я, сама не зная, перед кем извиняюсь – перед Богом или перед матерью.

Когда я повернула ключ в скважине, раздался такой скрип, что я перестала дышать. Но бабушка не проснулась. Она только хрюкнула во сне, потом повернулась набок, и храп стал тише.

В секретном отделении моей матери на одной половине лежало постельное бельё. Наволочки, простыни и полотенца, бок о бок, аккуратно свёрнутые. Что бы это значило? Я не могла припомнить, чтобы мы когда-нибудь использовали эти вещи. На другой стороне лежало что-то вроде круглой сумки из флиса. Она была большая и оказалась тяжелее, чем можно было подумать на первый взгляд. Я отнесла её к себе в комнату, но потом решила, что сперва должна поискать своё свидетельство о рождении. Коробку, в которой моя мать хранила всевозможные бумаги, я нашла в шкафу в самом низу.

У себя в комнате я высыпала всё её содержимое на кровать.

Первым, что попало мне в руки, был конверт. На конверте было написано: “All My Tears”[11]. Я вскрыла конверт, и оттуда выпала стопочка купюр. Я поневоле рассмеялась. Уму непостижимо, я так ни разу и не вспомнила про наш выигрыш. Я сунула деньги в свой шкаф. И стала искать дальше.

Я нашла старые начисления заработной платы, бумаги на нашу машину, к которым была прилеплена старая жвачка, наш договор аренды квартиры и множество официальных писем от организаций, о назначении которых я не имела понятия. Потом обнаружила прозрачный файл, в который было вставлено что-то вроде свидетельства. Я присмотрелась. Там было несколько бумаг: сертификат об успешном посещении курсов немецкого языка, выданный народным университетом. Этот университет находился в месте, названия которого я никогда не слышала. Я заглянула в свой школьный атлас. Это было очень маленькое местечко на севере Германии. В его окружении не было ни одного крупного города. Почему моя мать именно там посещала курсы? Я посмотрела на дату, когда был выдан первый сертификат. Через год после моего рождения. Я ни разу не спрашивала у моей матери, где мы жили, когда перебрались в Германию. Мне и в голову не приходило, что это могло быть где-то не здесь. И моя мать никогда не пыталась меня переубедить.

В самом низу кучи бумаг я нашла своё свидетельство о рождении. Оно было выдано в Венгрии, но на обороте оригинала был перевод на немецкий. На обоих языках стояло: «Отец неизвестен». Мне вдруг пришла в голову мысль, что моя мать, может быть, и не знала, кто был моим отцом. Не знала и не хотела в этом признаваться.

После того, как я просмотрела всё, что было в коробке, я открыла флисовую сумку. Когда я расстегнула молнию, мне в нос ударил своеобразный запах. Пахло старой тканью, пудрой, смешанной с запахом пота. Пахло так, будто моя мать очень давно не открывала эту сумку.

В сумке была балетная пачка.

Я провела пальцами по белому тюлю. Он был сильно накрахмален. Я вынула пачку и выложила её на мой письменный стол. Я представила себе, как её носила моя мать. Должно быть, она выглядела в ней чудесно. Я вытерла слёзы со щёк и легла спать.

На следующее утро ко мне в дверь постучалась бабушка.

– Завтрак! – сказала она, и потом: – Я поставлю его тебе перед дверью.

На подносе были хлеб с сыром, глазунья и чашка какао. Сперва я не хотела к этому притрагиваться, но мой желудок заурчал. Лучше так, чем целый день жевать желейные змейки и глодать плитку шоколада. Когда я управилась с завтраком, я прибрала с пола рассыпанные бумаги обратно в коробку. Свидетельство о рождении мне ничего и не дало, но я его всё же припрятала вместе с немецкими сертификатами в мой шкаф.

Потом я отнесла поднос на кухню. Бабушка сидела на кушетке и шила. Когда я проходила мимо неё, она подняла голову. Открыла было рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала.

Я целый день ждала, что бабушка выйдет куда-нибудь из квартиры. Я хотела ещё раз заглянуть в шкаф. Вынуть оттуда постельное бельё и перебрать. Может, моя мать прятала между простынями любовные письма, которые перевязывала красной ленточкой. Или фальшивые документы. Или оружие, из которого она убила моего отца. Чем дольше я об этом раздумывала, тем безумнее становились мои мысли.

Когда бабушка наконец отправилась в супермаркет, я достала из шкафа постельное бельё, один предмет за другим. И потом увидела его.

Ящичек был из того же дерева, что и сам шкаф. Он был квадратный, сторона длиной приблизительно с линейку. Не особенно высокий, он был прислонён к задней стенке. И был едва заметен.

У себя в комнате я подняла его крышку.

В нём нашлись ополовиненный флакон духов, раковина, порванная фотография, кассовый чек и компакт-диск.

Духи пахли так, будто кто-то забрал себе рай и спрятал его во флакон. Я представила себе, что внутри плавали кокосовые пальмы, яркие цветы и экзотические фрукты. Аромат был незнакомый, мать никогда им не пользовалась. Аромат был дорогой. Я не посмела попробовать его на себе.

Раковина выглядела обыкновенно. Не большая и не маленькая, такую можно было найти на любом пляже. Но я видела раковины только в магазинчике «Всё по 1 евро». Там были разные образцы. Некоторые покрыты лаком. Раковины так блестели; я не могла себе представить, что в них когда-то обитало живое существо. Ни одной песчинки оттуда не выглядывало. Но когда я её послушала, там тихо шумело море. Раньше я думала, что раковины растут на дне морском. Я себе представляла, что русалки украшают ими свои жилища. «О море мы знаем меньше, чем о луне, – сказала как-то моя мать, когда я ей об этом рассказала. – Может, русалки просто хорошо прячутся».

На фотографии была запечатлена мать. Она была моложе и с другой причёской. Я даже не сразу узнала её. Причина была и в её взгляде. Она смотрела как ребёнок, который потерял в супермаркете своих родителей, а потом, внезапно, снова их нашёл. Она стояла в саду, перед красным садовым домиком. На руках она держала младенца.

У нас не было фотоальбомов, куда были бы вклеены фотографии моей матери. Не было моих младенческих снимков, на которых бы значилось, сколько я весила и какого была роста.

«У тебя были тёмно-зелёные глаза и много волос», – сказала она однажды, когда я у неё спросила, как я выглядела в младенчестве. Когда я спросила, почему нет наших фотографий, она нагнулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и сказала: «Нельзя удержать моменты, Билли. Картинка – всего лишь картинка. Она никогда не отражает действительность».

На плече моей матери лежала чья-то рука, но я не могла видеть, чья. Кто-то разорвал фотографию. Рука была в кожаной куртке. Я сразу поняла, что это была рука моего отца. Человек, которому нравятся ковбойские сапоги, охотно носил бы и кожаную куртку. Я присмотрелась к руке и попыталась понять, что за человек был мой отец. Разумеется, это не сработало. Для этого требуется больше, чем одна рука.

Потом я присмотрелась к кассовому чеку. На нём были указаны дорогие вещи. Очень дорогие. Лосося и авокадо мы не могли себе позволить. Даже в начале месяца.

Компакт-диск, который моя мать хранила в деревянной шкатулке, оказался альбомом Майлза Дэвиса. И это прямо-таки свело меня с ума. Я всегда думала, что моя мать не любила джаз. Я сразу же посмотрела, не был ли этот альбом в ящике моим собственным. Но мой диск Майлза Дэвиса был на месте, лежал на полке с моими любимыми вещами. Я прослушала его, наверное, больше трёх тысяч раз и во сне узнала бы каждую ноту. Но я только раз включила музыку на полную громкость. Моя мать сразу же прибежала ко мне в комнату.

– Что это такое, – сказала она, и это прозвучало как упрёк. Не успела я ответить, как она потребовала: – Выключи!

– Почему? – спросила я.

– Ты не видишь, у меня кровь из ушей пошла?

– Но…

– Чтобы я больше не слышала эту музыку, поняла?

Я ничего не поняла, но этот альбом больше никогда не слушала без наушников. Зачем же моя мать сама хранила этот диск с Майлзом Дэвисом и какого чёрта она его так далеко прятала?

Я знала, что бабушка была единственным человеком, кто мог бы мне хоть что-нибудь рассказать про все эти вещи. У меня был ключ от шкафа матери. Может, у бабушки был ключ к её голове.

Вот только дело было в том, что мы не говорили о моей матери. Мы не говорили ни о её смерти, ни о жизни. По крайней мере, довольно долго не говорили. Но бабушка говорила глазами. Ночами она часто плакала. Я это слышала, когда лежала без сна в своей постели.

Днём она готовила, варила. А если не варила, то пекла. Я ела гуляш и слоёные коржи «эстерхази», лечо и клёцки, ракотт-крумпли и турогомбоц. Еда бабушки напоминала мне о том вечере, когда у нас в гостях была Лея. И хотя воспоминание об этом ввергало меня в печаль, но эта еда, конечно, была вкуснее, чем макароны с томатным соусом или пицца глубокой заморозки.

Когда я пожаловалась Луне, что бабушка целыми днями топчется на кухне, она сказала:

– Она потеряла свою дочь. Она даже не смогла её похоронить. Она готовит, чтобы оставаться в живых.

Когда я рассказала Ахмеду, что почти целый день просидела в своей комнате, он ответил:

– Ты сама себя посадила в тюрьму, а твоя бабушка разгуливает на свободе.

После этого я оставила дверь своей комнаты открытой.

Не прошло и минуты, как бабушка уже сидела рядом со мной на краю моей кровати. Она взяла мои руки. Взяла их так осторожно, будто они были хрупкими.

– Я обещала твоей матери заботиться о тебе, – сказала она. – Если она умрёт, я обещала ей о тебе позаботиться.

– Когда это было? – спросила я и смахнула слезу.

– Когда ты родилась, – сказала бабушка.

– Но почему? – хотела я знать. Я вспоминала всё то, что моя мать рассказывала мне о бабушке. Я думала обо всём том, что произошло.

– Ты же моя внучка, – сказала бабушка.

– Но ты же меня совсем не любила! – сказала я.

Бабушка вздохнула:

– Это неправда. Я же тебя совсем не знаю. – Бабушка встала. Она была уже почти в прихожей и тут повернулась ко мне: – Поможешь мне сделать бейгли?

– А что это такое?

Бабушка улыбнулась:

– Неужели мать тебе их никогда не пекла?

– Она делала оладьи. Самые вкусные в мире.

– Бейгли у нас считаются лакомством. Их можно начинять маком или грецкими орехами, – сказала бабушка. – Вообще-то их едят на рождество.

– Я люблю грецкие орехи, – сказала я и встала.

Перед тем как бабушка начала печь, она разыскала и собрала всё, что ей понадобится. Она достала из холодильника яйца, сливочное масло, молоко и дрожжи, а всё остальное взяла из кухонного шкафа. Поставила все ингредиенты на стол, с ними и кухонные весы, которые я вообще видела впервые. Потом она повязала фартук.

– Теперь мы можем начинать, – сказала она. – Сперва мы всё взвесим.

Я взвешивала муку, сахарную пудру, масло, грецкие орехи и изюм, складывая всё в тарелку. Бабушка размешала дрожжи и немного сахарной пудры в тёплом молоке, добавила муку, соль, масло и яйца.

Замешивая всё это, она запела. Я не могла поверить, что эти звуки исходили из неё. Её голос звучал как летний бриз перед грозой, как последнее объятие, как любовное письмо без получателя.

Я знала эту песню. Это была Szerelem, szerelem Марты Шебештьен. Szerelem означает любовь.

– Я часто пела её твоей матери, когда она была маленькая, – сказала бабушка, и слёзы закапали в тесто. Она промокнула глаза фартуком и накрыла тесто влажным полотенцем для посуды. – Теперь приготовим начинку.

Мы вскипятили воду с сахарной пудрой, и я добавила туда молотые грецкие орехи. Бабушка попробовала начинку.

– Орехи с моего дерева были вкуснее. Ты знала, что в нашем саду в Венгрии стоит ореховое дерево?

Я помотала головой.

– Твоя мать всегда залезала на это дерево, когда ей было грустно.

– Часто она грустила? – спросила я. Мне представилось, как моя мать, выпятив нижнюю губу и скрестив на груди руки, сидит на дереве и отказывается слезать.

– Когда умер Мартон, она, считай, только на дереве и сидела. – Бабушка замолчала и стала крошить бисквит. – Сними, пожалуйста, кастрюлю с плиты.

Я сделала, что она сказала, и подмешала туда крошки, изюм и натёртую лимонную цедру. Пахло как в кондитерской, и я была уверена, что сейчас все соседи начнут нам звонить, чтобы узнать, что это происходит у нас в квартире.

– Теперь надо остудить, а когда тесто поднимется, продолжим, – сказала бабушка. – А я пока передохну немного.

Полтора часа спустя бабушка сняла посудное полотенце с миски и ткнула тесто пальцем.

– Очень хорошо, – сказала она. – Тесто должно быть такой же консистенции, как мочка уха.

Потом она посыпала мукой рабочую поверхность стола и раскатала тесто на два прямоугольника. Я намазала тесто начинкой, и бабушка показала мне, как скатать вместе два пласта. Она помазала бейгли взбитым яйцом и накрыла посудным полотенцем.

– Что, теперь снова ждать? – спросила я.

Бабушка кивнула:

– Да. И потом, когда мы смажем бейгли яичным белком, ещё последний раз перед тем, как сунуть их в духовку. Не выпить ли нам чаю?

– Давай, – сказала я.

Бабушка поставила воду, а я рисовала пальцем узор в муке на рабочей поверхности стола. Потом мы сидели за столом напротив друг друга и прихлёбывали горячий чай.

– Я не хотела, чтобы так случилось, – вдруг сказала бабушка.

Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Впервые с тех пор, как умерла моя мать, я посмотрела на бабушку прямо. Я увидела её лицо, морщины на лбу и вокруг рта, так похожие на материнские глаза.

– Я не хотела, чтобы случилось вот это всё, – повторила бабушка, и я услышала: «Мне очень жаль». – Твоя мать была моим единственным ребёнком, – сказала она, и я услышала: «Я любила её».

– Но ты её била! – возразила я, и у меня в горле образовался толстый комок.

Бабушка отложила ложечку в сторону.

– Всё сложно, – сказала она.

Я не понимала, чего сложного в том, чтобы не распускать руки.

– Иногда из-за любви делаешь глупейшие вещи, – сказала бабушка.

Я терпеть не могла эти ответы, увиливающие от вопроса.

– Ты признаёшь, что смывала таблетки в унитаз? – спросила я.

Бабушка избегала моего взгляда. Потом она кивнула.

– Но зачем?

– Я хотела остаться здесь и всё уладить. Я не хотела, чтобы твоя мать отослала меня, потому что я выздоровела.

Голос у неё дрожал.

– А почему ты сразу в этом не призналась?

Она пожала плечами:

– Побоялась, наверное.

– Когда боишься, то делаешь не то, что нужно.

– Ты говоришь, как твоя мать, – сказала бабушка и выпила последний глоток из своей чашки. – Она всегда умела находить красивые слова.

Потом я съела кусочек бейгля прямо с горячего противня. Сладость растеклась по моему телу и утешила меня. Пока я ела, бабушка привела кухню в порядок. Она помыла посуду, вытерла рабочую поверхность стола. Потом наколола кассовый чек на пику для записок. Я надеялась, что она не ходит за покупками в один из тех супермаркетов, где тележка с продуктами стоит почти столько же, сколько годовой проездной на автобус. Я взглянула на этот чек, и кое-что бросилось мне в глаза.

Я забежала сперва в свою комнату, чтобы взять свидетельство о рождении и сертификаты. Потом – в гостиную и взяла из шкафа деревянную шкатулку моей матери. Кассовый чек хотя и выцвел, но адрес супермаркета был ещё виден. Я поискала это место по моему атласу. Оно располагалось недалеко от того места, где моя мать посещала курс народного университета. Между окончанием курсов А2 и С2 было полтора года. А1 не было вообще.

Я поставила шкатулку на стол в гостиной, прямо перед носом бабушки.

– Вот вещи, которые хранила моя мать. Я не знаю, что они значат.

Бабушка отложила в сторону своё шитьё, и я положила ей на колени фото.

– Это рука моего отца? – спросила я.

– Ты шутишь? – спросила бабушка и отрицательно помотала головой.

– Это он?

– Я не знаю! Это всего лишь рука! Я никогда не видела твоего отца! Твоя мать меня с ним не познакомила. И он о вас совсем не беспокоился.

– Она жила на севере, да? – спросила я.

– Твоя мать не оставила адреса, когда исчезла.

Я не понимала, что имеет в виду бабушка.

– Я думала, она уехала в Будапешт, чтобы стать балериной? – допытывалась я.

– Это было в первый раз.

– Она что, сбегала дважды?

Бабушка кивнула:

– И оба раза это была дурацкая идея. Но такова уж была твоя мать. Мечтательница.

Я скрестила на груди руки.

– Во всяком случае, она танцевала в Лебедином озере как прима-балерина.

Бабушка подняла брови:

– Это она тебе рассказывала?

Я кивнула.

Бабушка издала глубокий вздох.

– Я видела, что ты нашла её пачку. Но пачка сама по себе ещё не делает танцовщицу прима-балериной.

– Зачем ей было меня обманывать? – спросила я бабушку.

– Почём я знаю! Привычка! Она постоянно обманывала!

Я подумала про лживость самой бабушки, но ничего не сказала.

Бабушка вернула мне порванное фото. Потом принялась рыться в шкатулке.

– Что это за вещи? – спросила она и сперва извлекла флакон с духами, потом компакт-диск, а потом кассовый чек.

– Я думала, ты мне это скажешь.

– Я знаю о твоей матери меньше, чем ты, вероятно, считаешь. – Бабушка немного помолчала. – У неё были свои тайны. Как и у каждого.

Я, конечно, задумывалась о том, чтобы поискать моего отца. Ночами я лежала в своей кровати и спрашивала себя, кто я есть. Казалось, моя мать забрала с собой на тот свет часть меня. Временами я уже не была уверена, что я вообще существую. Тогда я включала свет и долго разглядывала себя в ручном зеркальце, которое держала на своём ночном столике.

Поначалу я не планировала искать моего отца. То была скорее идея или возможность. Но потом выяснилось, что у бабушки давно уже были собственные планы.

Прошло несколько вечеров после того, как я показала ей шкатулку, и она открыла шкаф в гостиной и сказала:

– Завтра ты снова идёшь в школу.

Я понятия не имела, откуда она это знает.

– У меня есть для тебя сюрприз, – бабушка достала кусок клетчатой ткани. – Я сшила тебе новую блузу, – сказала она и приложила ко мне ткань. – Примерь её!

Блуза оказалась впору, и бабушка довольно поцокала языком:

– Очень тебе идёт.

Я выглядела как клоун.

Разумеется, я не сказала этого бабушке. Наоборот, я её поблагодарила и сказала:

– Я ещё не готова идти в школу.

– Что? – спросила она. Я повторила то, что сказала ей. – Да-да, – ответила бабушка, – но что значит ты не готова?

– Я не хочу идти.

Бабушка уставилась на меня:

– И что ты намерена делать вместо этого? Сидеть дома и действовать мне на нервы своими расспросами?

– Я хочу кое-что написать.

В тот момент, когда я это произнесла, я знала, что это правильно. Это было именно то, что я хотела делать.

– И что именно ты собираешься писать?

– Истории.

– Истории? – Бабушка села и принялась перебрасывать из руки в руку свои чётки. – Какие?

– Я пока сама не знаю.

– Ни в коем случае! – сказала бабушка. Её щёки налились румянцем. – Одна хочет танцевать, другая писать! За что мне всё это? Ты пойдёшь завтра в школу!

– А если нет? – спросила я и на всякий случай отступила на пару шагов. А то бабушка заговорила слишком громко.

– Тогда мы тем раньше вернёмся в Венгрию.

Я не могла поверить своим ушам.

– Мы? Кто это «мы»?

– Ты и я. Мне только надо уладить ещё пару дел. – Когда бабушка взглянула мне в лицо, она сказала: – Или ты думала, я оставлю тебя здесь одну?

– Нет! Я думала, ты останешься здесь.

Бабушка помотала головой:

– Я стара. Венгрия моя родина.

– А моя родина Германия! – запротестовала я.

– Но ты венгерка, – сказала бабушка. – И ещё юная. А молодые быстро ко всему привыкают.

– Я не хочу больше нигде привыкать!

– Это сейчас тебе так кажется, но мы всё сделаем хорошо. В моём доме мы кое-что отремонтируем. И если я откажусь от аренды квартиры и возьму на себя опеку…

– Ты даже по-немецки не говоришь, – сказала я и скрестила руки на груди. – Как ты всё это собираешься проделать?

– Об этом не беспокойся, – сказала бабушка. – Ты ещё помнишь ту докторшу?

– Какую?

– Сабо Жужанну.

Чёрт, подумала я.

– Её сын помогает венгерским беженцам. Она дала мне номер его телефона. Она действительно очень заботливая.

– Но ты ведь не беженка, – сказала я. – Беженцы больше не могут вернуться на родину.

– Не надо смотреть на это под таким узким углом, – сказала бабушка. – Я бегу из Германии. Я хочу, наконец, снова есть качественную салями. Кроме того, воздух в деревне гораздо лучше, вот увидишь.

– А ты хоть на секунду подумала, чего хочу я? – И я развернулась, оставила бабушку сидеть и ушла к себе в комнату.

Остаток вечера я провела на своей кровати. Бабушка вошла ко мне только один раз. Она села на край и взяла меня за руки.

– Я ведь вижу, как тебе грустно. Тебе пойдет на пользу уехать отсюда. Будешь заботиться о животных. Найдёшь новых друзей. И венгерские школы хорошие.

– Друзья у меня уже есть, – сказала я.

– Эта Лея, что ли? – спросила бабушка.

Я кивнула.

– Она тебе всё равно не подходит.

Когда бабушка снова ушла, я достала из-под подушки тетрадь для записей. И написала: Моя бабушка понимает это и не понимает. Потом я перелистнула на следующую страницу.

Написала: История моей матери.

После чего вытащила из-под кровати шкатулку с её вещами и ещё раз перебрала все предметы по отдельности. Записала всё, что знала. Когда я дошла до конца страницы, я обнаружила, что у меня огромное количество информации.

У меня есть названия двух мест и фото.

Есть время и машина.

И нет причин оставаться здесь.

Когда моя мать решила, что я достаточно взрослая, чтобы учиться вождению машины, мне было двенадцать.

«Ноги у тебя уже достаточно длинные», – сказала она.

Теоретическую подготовку я получила на парковке перед нашим жилым блоком. Она объяснила мне, где тормоз, где педаль газа и где сцепление. Она рассказала, что люди, подъезжающие справа, имеют преимущественное право проезда – ну, разве что я окажусь расторопнее. Научила, по какой дороге с какой скоростью я могу ехать и на какую передачу при этом переключаться. И показала свои любимые песни за рулём. Есть песни для езды ночью и песни дневные.

Иногда мы играли в «я-вижу-то-чего-ты-не-видишь». Когда сидишь в машине, которая стоит на парковке, то эта игра быстро наскучивает. Поэтому мы её видоизменяли. Моя мать вставляла компакт-диск в гнездо, отодвигала пассажирское сиденье назад и задирала ноги на приборную панель. Включала музыку и закрывала глаза. Иногда я угадывала, что видит моя мать, а иногда нет.

Она видела просёлочные дороги, которые вились сквозь тёмные леса; она видела горы и скалы, которые горели красным под закатными лучами солнца; она видела равнину с её лугами и степью и ветер, веющий над всем этим.

Я же всегда видела море.

Для практики моя мать выезжала со мной в воскресенье вечером на парковку перед супермаркетом.

– Поехали, – говорила она и вручала мне ключ зажигания.

Я чувствовала себя совершенно не готовой. Я выжимала педаль сцепления и поворачивала ключ в гнезде зажигания. Мотор заводился, и я вцеплялась пальцами в бархатный чехол на руле. Моя мать мягко укладывала свою ладонь мне на майку в том месте, где у меня билось сердце.

– Вдох, выдох. Ты сможешь.

Я набирала в лёгкие воздух и выдыхала его. Я хотела ехать, убирала ступню с педали сцепления, в тот же момент машина дёргалась вперёд, и мотор тут же глох. Я понятия не имела, что именно делаю неправильно.

– А ты говорила, что я смогу!

– Да, но не с первого же раза!

– А с какого тогда?

– Почём мне знать? Может, с сорок второго.

Я ничего не ответила. Только почувствовала себя обманутой.

Тогда моя мать мягко взяла меня за подбородок и повернула к себе лицом:

– Так будет до тех пор, пока тело не научится тому, что подсказывает ему голова. Но в какой-то момент это произойдёт почти само собой. Вот увидишь. – Моя мать улыбалась.

– Ты уверена? – спросила я.

– Абсолютно, – сказала она.

И моя мать оказывалась права.

Почти всегда.

В этот раз мне всё удалось без сучка и задоринки со второй попытки. Я выехала с парковки так, будто родилась уже с рычагом переключения в руках. Я помахала бабушке в зеркало заднего вида. Конечно, она не могла меня видеть. Моя бабушка лежала в гостиной на надувном матраце, а наш жилой блок лежал позади меня в лучах восходящего солнца.

При первой попытке «ниссан» у меня заглох, а потом я чуть не задавила Луну и Ахмеда. Я установила под себя зеркало заднего вида и надела солнечные очки в белой оправе, которые нашла в вещах моей матери. На заднем сиденье лежали ковбойские сапоги. Там же лежало и прочее барахло, которое я прихватила с собой. Когда намереваешься жить в машине, то не обойдёшься одной лишь зубной щёткой, хотя и она была неплохим началом. Я прихватила на всякий случай и купальник. Я, правда, не знала, где по дороге мне случится принять душ, но знала, что есть много извращенцев, которые любят подсматривать, когда ты моешься в душе.

Я повернула ключ зажигания и отпустила педаль сцепления, как меня учила мать. «Ниссан» дёрнулся вперёд, и потом больше ничего. Я сделала музыку погромче и закрыла глаза. Представила ладонь матери на моей спине. Я вдохнула, я выдохнула. Выжать сцепление, первая передача, газ, отпустить сцепление, схватилось. «Ниссан» покатился, но не успела я ещё и подумать о том, чтобы переключиться на вторую передачу, как раздался удар – такой, что сердце у меня чуть не упало под сиденье.

Когда я снова открыла глаза, я увидела Луну и Ахмеда. Они стояли прямо перед бампером. Луна потирала себе руку. Я опустила стекло:

– Вы что, с ума сошли?

– Крепкий орешек, – сказала Луна и улыбнулась.

– Я вас чуть не задавила!

– А мы чуть не упустили тебя! – сказала Луна. Потом она открыла пассажирскую дверцу и упала на сиденье. Ахмед сел сзади. Он держал свой молельный коврик на руке как новорождённого младенца.

– Не отпускать же тебя одну! – сказал он и откинулся на спинку.

– Можно ехать, – сказала Луна, наматывая локон себе на палец. Волосы Луны снова стали почти натурально-светлыми. Остался лишь слабый розоватый оттенок. Я провела рукой по своему парику. Несколько прядок растрепались. – Окей, поехали, что ли? – начала она снова и принялась барабанить пальцами по своему колену.

Но я не поехала. Я не могла. У меня был план. И согласно ему, надо было ехать одной.

Луна что-то лопотала вполголоса, Ахмед развернул на коленях карту. Я представила себе, как голова Луны опять будет выделывать безумные вещи, а мне придётся защищать её от неё же самой. Я представила, что мне придётся надолго останавливаться, чтобы Ахмед мог раскатать свой молельный коврик.

Я обхватила руль обеими руками.

– Ну что? – спросила Луна.

Я не знала, что сказать. Она отдала мне просто так деньги своей матери. Я не хотела её обижать. Но и не могла оставить её сидеть в моей машине.

– Я должна быть одна, – сказала я. Сказать правду было тяжелее всякого вранья. Я не смела взглянуть на Ахмеда и Луну. У обоих были причины слинять отсюда.

Сперва они ничего не говорили.

Потом Ахмед сказал:

– Но тебе всего четырнадцать. Ты же заблудишься, и потом тебя ограбят в пампасах.

– Да что у меня взять? Разве что зубную щётку? – Я вспомнила, как моя мать говорила почти то же самое, когда на ночь оставляла дверь нашей квартиры нараспашку для вентиляции.

– Я понимаю тебя, малышка, – сказала Луна. – Всё в порядке. – И она повернулась к Ахмеду. – Ладно, давай уйдём.

Я знала, что если Луна хоть чему-то научилась за свою жизнь, так лишь одному: никому не навязываться.

От этого становилось только хуже.

– Погоди, – сказала я Луне.

– Что?

Я достала из кармана брюк несколько купюр и отдала ей:

– Я нашла наш выигрыш, – сказала я. – И я знаю, что тебе нужны деньги.

Луна поцеловала меня в щёку.

– Идём, Ахмед, отметим это дело, – сказала она и подмигнула мне.

– Я за тебя помолюсь, Билли, – сказал Ахмед, уже взявшись за ручку двери, и я подумала, что Аллаху придётся за меня потрудиться как следует.

Наконец я осталась одна.

– В итоге всегда остаёшься один, – сказала как-то моя мать. Тогда мы с ней гуляли по лесу и очутились на кладбище. – В итоге о человеке заботится только природа, – сказала моя мать и споткнулась о корень. У неё сломался каблук, и она выругалась по-венгерски: – Дерьмо собачье!

Кладбище не было обыкновенным, с могильными камнями. Покойники лежали в земле под деревьями. На каждого было по одному дереву, и на каждом дереве висела табличка с номером.

После того как Луна и Ахмед скрылись из виду, больше не было никого, кто поймал бы меня за руку. Никого, кто командовал бы, что мне делать.

Я не была уверена, права ли была моя мать. Я не знала, был ли этот момент началом или концом. А может, он был и тем и другим одновременно. Ясно лишь, что я не привыкла быть одна. Какое-то время мне даже хотелось, чтобы здесь была бабушка, и это, конечно, меня раздражало. Как только Луна и Ахмед вышли из машины, я начала говорить с собой вслух. Одним глазом я смотрела на дорогу, а другим – на маленький компас, который забыл Ахмед. Этот компас я прилепила жвачкой к приборной панели. Маленькая стрелка дрожала в окрестностях большой буквы N. Я поглядела на компас и сказала:

– Я как перелётная птица, которая заблудилась.

Едва я произнесла эту фразу, как сама себе показалась идиоткой.

Я остановилась и достала из рюкзака свою тетрадку для записей. Я перевернула её задом наперёд, нарисовала птичку на новой первой странице и записала эту фразу про перелётную птицу. Под ней я написала вторую фразу: Я та, что потеряла свою мать. Конечно, страница этим не заполнилась. Оставалось ещё так много места, что у меня вдруг закружилась голова.

Я прикинула, что на побережье я смогу оказаться приблизительно через двенадцать часов. Здесь вам была не Америка, а я была не Сал Парадайз[12]. Мне не требовались месяцы, чтобы доехать с одной стороны на другую. Ещё одним преимуществом было то, что мне не пришлось сперва угонять чужую машину. Кроме того, я ехала не просто так, куда глаза глядят. У меня была задача. Я должна была найти своего отца.

Но прикидку времени я сделала без учёта обстоятельств жизни. Мне следовало бы знать, что обязательно что-нибудь встрянет на пути. Ещё в тот же день мне стало ясно, что времени понадобится больше. И в итоге у меня ушло на эту поездку больше трёх суток.

Я засунула свою тетрадку за солнцезащитный козырёк и поехала дальше. Выехала на наш автобан и тут же снова съехала с него. Ноги у меня тряслись, и я вся обмякла как пудинг. Ехать с матерью на скорости сто двадцать километров в час ощущалось совсем по-другому, чем самой ехать на такой скорости.

Я остановилась на обочине и немного отдышалась. Передо мной простирались поля, примыкающие к лесу, позади остался город, а разделял их наш автобан. Я съела плитку шоколада и снова достала свою тетрадку и записала: «Ниссан» – это ракета, а я астронавт, но необученный.

Дальше решила ехать по просёлочной дороге. Никого не интересует, с какой скоростью я еду по просёлку. Могу ехать хоть шестьдесят, хоть сто десять километров в час. И всё равно мне то и дело сигналили. Я совсем не думала о светофорах. Они никогда не горели зелёным, и я давала газ, когда должна была тормозить, и тормозила, когда надо было давать газ.

Я ехала, пока не устала. Я понятия не имела, сколько времени я уже пробыла в пути. Радиоприёмник в «ниссане» не работал. Какой-то идиот оборвал у нас антенну. И встроенные часы тоже сломались. Я собиралась при первой же возможности купить наручные часы. Но, к счастью, в этой деревенской местности было много возможностей помолиться Богу. В каждой деревне стояла церковь, и почти у каждой церкви была башня, а на башне – часы.

Итак, я ехала дальше.

В очередной деревне я увидела, что в пути я нахожусь всего два с половиной часа. Как же я могла так устать? Я уже раздумывала, не остановиться ли тотчас же и не поспать ли мне. Но с таким же успехом я могла бы встать на деревенской площади с табличкой на шее: «Я несовершеннолетняя и сбежала на машине матери. Пожалуйста, арестуйте меня!»

Когда деревня осталась уже позади, просёлочная дорога какое-то время шла через лес. В воздухе парусили листья, упавшие с деревьев, а небо было голубое и просторное. Осень делала всё, что могла, чтобы упростить мне жизнь, насколько это возможно.

Я поставила «ниссан» на парковку для туристов. Потом немного углубилась в лес. У одной охотничьей вышки я остановилась. Поднялась вверх по лестнице-стремянке, а поскольку её перекладины трещали у меня под ногами, я поторопилась. Вышка была с дверью, и я на всякий случай постучалась, но там никого не было.

Внутри было сумеречно и тепло и пахло деревом. Солнце светило сквозь щели в дощатых стенках, а пол сиял такой чистотой, будто его кто-то недавно вымел. Я постелила на пол свою куртку и села на неё. Надо мной шумели листья, и где-то недалеко пела птица. В остальном было тихо. Я взяла свою тетрадку и записала: Природе безразлично, где я нахожусь. Природе всё равно, есть ли я вообще. Потом я свернулась на подкладке моей куртки в позу эмбриона.

Когда я проснулась, мне было холодно, и я не знала, как долго спала. На обратном пути я вспомнила, что забыла запереть машину. Но «ниссан» был всё ещё на месте. Лучшая груда металлолома, какую я когда-либо видела. Я порылась в отделении для перчаток, ища какой-нибудь диск, сунула его в щель проигрывателя, включила отопление и поехала дальше. «Freedom is just another word for nothing left to lose»[13], – пела Дженис Джоплин, и потому что моя мать однажды сказала то же самое, я спросила себя, не украла ли она где-нибудь и другие свои высказывания.

Тут я вспомнила и её слова во время ссоры с бабушкой. «Зато я свободна!» – сказала она, и я спросила себя, что она променяла на то, чтобы стать свободной. Что моя мать отдала за это? И почему? Стоило ли оно того? И почему казалось, что бабушка её не поняла? «Что это значит?» – спросила она. Теперь, по крайней мере, моей матери больше нечего было терять. Но что пользы человеку быть свободным, если он мёртв.

Однажды, когда я была ещё маленькая, мне приснилось, что моя мать умирает. Когда я проснулась, она крепко меня обняла. То было настоящее костоломное объятие. «Я не хочу, чтобы ты умирала», – сказала я, прижимаясь к ней мокрым лицом. И моя мать прошептала: «Однажды я умру, Билли. Так должно быть. Матери всегда уходят первыми. Ни одна мать не переживёт потери своего ребёнка». Наверное, она увидела мой взгляд, полный ужаса, и быстро добавила: «Но тогда ты будешь уже взрослая и легко обойдёшься без меня».

Я выключила музыку. Работа мотора на слух была надёжной. Никаких подозрительных шумов. Я вдруг подумала, что могла бы поехать и в Венгрию. Я не знала точно, сколько километров до границы, но зато знала, что Будапешт очень далеко.

В желудке у меня заурчало. Я попыталась, не останавливаясь, развернуть бутерброд из фольги, но когда меня чуть не вынесло с дороги в кювет, я остановилась на обочине, включила аварийные огни и сама над собой посмеялась за это. Если так пойдёт и дальше, то я доберусь до места разве что к Рождеству. А я не была уверена, что опознаю сад моего отца, занесённый снегом. В снегу всё выглядит по-другому.

Я проглотила свой хлеб и запила его большими глотками колы. Когда началась отрыжка, я отрыгнула имя бабушки. Наверное, она уже вызвала полицию, хотя я оставила ей записку, чтобы она не беспокоилась. Едва я засунула в рот последний кусочек, как ко мне в стекло постучались.

Ко мне в окно как в дверь стучался мужчина. Тук-тук-тук. Я не заметила, как он подошёл. От испуга я чуть не подавилась и закашлялась до слёз. Я вспомнила слова Ахмеда. И опустила стекло лишь на чуточку.

– Тебе не нужна помощь? – спросил мужчина.

– Всё окей, – сказала я, стараясь дышать ровно.

Вся его одежда была одного цвета – зелёного или коричневого, или промежуточного между ними. За плечом у него покачивалось ружьё. Я никогда не видела охотника живьём, только по телевизору.

– Уверена, что всё в порядке? – спросил он, заглядывая мимо меня внутрь машины. Он окинул взглядом подушки и одеяло, сладости на пассажирском сиденье, книги, мою одежду и вещи моей матери. Конечно, он не знал, что это вещи моей матери, даже если бы я не засунула их в спортивную сумку. – Ты что, живёшь в машине? – спросил он.

– Нет! – сказала я. – Мы просто переезжаем.

Он скрестил руки на груди. Сильные. Это было заметно и сквозь куртку.

– Я с первого взгляда узнаю беглянку.

Я подумала, что он может вызвать полицию, службу опеки или кого уж там ещё. Но потом он только пожал плечами и сказал:

– Ну, наверное, у тебя были на то причины…

Происходящее уже начало меня нервировать.

– Никто ничего не делает без причины.

– Но в любом случае будь осторожна. Не каждый будет добр к девушке с такими косульими глазами.

Я молчала, а он смотрел на меня. Я мысленно считала секунды. Досчитала до четырёх. Четыре секунды – это очень долго. Была высока вероятность того, что он извращенец. Я опустила на переносицу тёмные очки, которые были задраны к основанию моего парика.

– А можно взглянуть на ваше ружьё? – спросила я и опустила стекло пониже. Я прикинула, что извращенец вряд ли будет разгуливать с ружьём.

Охотник снял его с плеча и протянул мне. Я потрогала его ствол. Металл был гладкий и холодный.

– На ощупь приятное, – сказала я. И представила себе, как было бы хорошо иметь ружьё, оно бы меня защищало. Я представила себе, как одним рывком втяну это ружьё себе в машину. И как я рву с места так быстро, что прокручиваются шины. Но потом я отдёрнула руку и спросила: – Отдадите его мне?

Теперь он засмеялся:

– Ты с ума сошла?

– Вполне возможно, – сказала я.

– Нет, – сказал он, отсмеявшись. – Конечно, не отдам. – Он постучал пальцами по шляпе и повернулся уходить.

– Извините! – окликнула я.

– Да?

– А можете сказать мне, который час?

Он посмотрел на свои наручные часы:

– Ровно четыре.

– Ой, – вырвалось у меня, потому что я так долго, оказывается, спала.

– Ты опаздываешь на встречу? – спросил охотник.

Я вспомнила план фрау Гайгер, приклеенный к двери моей комнаты, и отрицательно помотала головой:

– Там, куда я еду, не действуют никакие договорённости. – Я сказала это лишь потому, что это была правда. И я сказала это слишком громко.

Охотник засмеялся:

– О, это хорошее место.

– Да.

– Ну, тогда хорошей поездки! – сказал он и потом действительно ушёл. Я следила через зеркало заднего вида, как он постепенно становился всё меньше.

Некоторое время я ехала, ни о чём не думая, просто вперёд. Я пометила себе дорогу на карте. И пока что одолела лишь небольшой её кусочек.

Была большая разница – колесить по кругу на пустой парковке супермаркета или ехать к морю, по настоящим дорогам, с настоящими дорожными знаками. Большинство из них лишь приблизительно говорили мне о том, что они значили. Но я была уверена, что все другие водители на дорогах знали, что делать. И я держалась за ними и ни о чём не беспокоилась.

Когда солнце опустилось, воздух стал прохладным и влажным. Пахло хорошо – летом, водой и лугами. Лучше, чем в городе. Я опустила боковое стекло, чтобы меня овевало ветром. Я размышляла, стоит ли мне ехать и ночью тоже. Но правая фара была разбита, и всё выглядело как в тумане. Я не задумывалась о том, где мне ночевать. Было ясно, что ночевать я буду в машине, но где эта машина должна при этом стоять – оставалось неясно. Я пыталась представить себе, каково было бы заночевать в лесу. Но у деревьев в лесу ночью появлялись лица, и они перешёптывались. Я пыталась себе представить ночёвку в деревне – на парковке или на въезде к заброшенному дому. Но люди ведь неспособны сами позаботиться о своём барахле, они обязательно позвонят в полицию, и тогда окажется, что всё было напрасно.

Значит, всё-таки в лесу.

Я ещё долго ехала дальше, пока очертания мира передо мной не принялись размываться. Деревья на обочинах дороги стали лишь тенью в белом, и Ничто передо мной то и дело начиналось заново. Мне надо было срочно найти место для ночлега. Уже сейчас было почти невозможно разглядеть, где лесной участок начинается и где кончается. Но потом просёлочная дорога вдруг начала петлять внутри леса. Мне оставалось лишь свернуть на одну из лесных троп, которые регулярно ответвлялись от дороги.

Я припарковалась между деревьями и заглушила мотор. Было слишком рано, чтобы спать, но я всё равно заблокировала все дверцы, кроме передней пассажирской, спинку водительского сиденья откинула назад до упора и разулась. Я подложила себе под спину подушку, а ноги укрыла одеялом. После нащупала прихваченные с собой свечи и зажигалку. Горящую свечу поставила в чашку, а чашку поставила на консоль между сиденьями.

В машине было тихо, как в церкви. Тишина пронизывала меня насквозь, как будто меня тут вовсе не было. «Ниссан» открывал мне мир, но я всё равно не могла сбежать из этого мира.

Я раскрыла свою тетрадку и написала: Я нутро леса. Я ночь. Я туман. Потом добавила: Если прочитать слово «туман» задом наперёд, получится «жизнь»[14].

Через какое-то время я продрогла, поэтому завела мотор и поставила отопление на максимум. Но как только я его снова отключила, холод вернулся и заполз в машину через неплотно привязанную пассажирскую дверцу. Я подумала, что эта пассажирская дверца в точности описывала нашу жизнь. Всё худо-бедно держалось, но постоянно требовались решения для проблем, которых не было у других людей. Я никогда не спрашивала себя, почему мы так живём и виновата ли в этом моя мать. Никогда не задавалась вопросом, могла ли у нас быть другая жизнь. Как шло, так и ладно. Внезапно я подумала, что наша жизнь была как картина, которая висит у тебя перед носом. Ты находишься к ней слишком близко, ты хотя и видишь детали, но не видишь их взаимосвязи.

Я взяла спортивную сумку с вещами моей матери и вынимала один предмет за другим. Ту фотографию, где она держала меня на руках, я поставила в круг света от свечи. Она выглядела довольной. Я никогда не видела её такой. Она бывала иногда счастливой, иногда несчастной, но ни то, ни другое никогда не длилось долго. Едва её что-то осчастливит, как она тут же оказывается на пути к несчастному виду, и наоборот. Как будто сердце моей матери имело какой-то дефект. Оно не могло биться в нормальном темпе, а шло всегда немножко ускоренно.

После трёх часов я уже могла бы стучать зубами от холода, но не стучала. Я их крепко стиснула. Зубовный стук бесполезен, когда его не слышит тот, кто наберёт тебе ванну горячей воды.

Я записала: Замёрзнуть – это хорошая смерть. Просто засыпаешь – и всё.

В сотый раз за этот день я сунула руку в карман брюк. Деньги были ещё на месте. В тусклом свете свечи мне примерещилась большая кровать с толстым пуховым одеялом. Но очевидно, мне не найти отель, где мне не будут задавать вопросы.

Я натянула на себя все одёжки, какие прихватила, и ещё раз завела мотор. Потом откинулась назад, сунула руки под одеяло и ждала сна.

Но он не приходил.

Вместо него пришли мысли.

Я записала: Я по тебе тоскую. Ты где?

Мне так не хватало матери, что я вырыла из наволочки одну из её маек, уткнулась в неё лицом и вдыхала, хотя знала, что мне не надо это делать. Через несколько часов наступал день моего рождения. Мне было ясно, что это будет мой самый одинокий праздник в моей жизни. Так или иначе. Я могла начать уже сейчас чувствовать себя одинокой. Разницы не было никакой.

В мои дни рождения мать всегда будила меня по утрам шоколадным пирогом, и мне разрешалось прогулять первый урок. В лакомстве всегда торчала единственная чудесная свеча, сколько бы лет мне ни исполнилось. И каждый год моя мать рассказывала мне, как она впервые заглянула мне в глаза.

– Ты не была запланированным ребёнком, – говорила она. Это было всё, что я узнала о моём зачатии. – Но я полюбила тебя с первой секунды.

Она рассказывала, что мои глаза в младенчестве были зелёными, такими зелёными, как пруд в нашем природном заповеднике, когда на него светит солнце.

– У тебя был особенный взгляд. Ты с самого начала была очень умной. Куда умнее меня.

В мои дни рождения мать брала себе выходной, и я могла выбирать, чем мы займёмся. Самой большой моей мечтой было поехать на море. Но я знала, конечно, что моя мать рассчитывает на то, что я закажу что-нибудь исполнимое. И я никогда её не подводила.

Однажды я пожелала поехать в мебельный магазин. Мы гуляли по его проходам и представляли, как бы мы заново обставили нашу квартиру. Моя мать грезила спальнями. Мы ложились в самые больше и самые мягкие кровати, какие только могли найти.

К нам пришла продавщица и сказала:

– Здесь нельзя просто так валяться.

– Почему нельзя? – спросила моя мать. Она закинула руки за голову и натянула одеяло себе до носа. Её туфли стояли на полу у кровати. Моя мать никогда не легла бы в кровать в обуви. Не успела продавщица ей что-нибудь ответить, как моя мать продолжила: – Мы же проверяем кровать на удобство. Как я могу её купить, не проверив в деле? Откуда мне знать, не будет ли у моей малышки болеть спина?

Конечно, было ясно как день, что мы не собираемся покупать эту кровать. Ни эту, ни какую-либо другую.

Продавщица сказала:

– Здесь вам не отель.

Моя мать ответила:

– Да что вы? Но верно, в отеле и сервис лучше. Вставай, Билли. Идём отсюда.

В подарок себе я могла выбрать что-нибудь из мелочей. И я взяла тетрадь для записей. Она была в тёмно-синем переплёте, на обложке было звёздное небо из серебристых блёсток. Среди звёзд парил астронавт, под ним была надпись: LOST IN SPACE[15].

Год спустя, на мой одиннадцатый день рождения, я пожелала посетить планетарий. Перед тем как отправиться туда, моя мать протянула мне пакетик.

– Какой же день рождения без сюрприза, да? – сказала она, как и каждый год.

Майка была серая, синий круг на ней представлял собой космос. А внутри круга стояла надпись белыми буквами: NASA[16]. Я бросилась в объятия матери. Она погладила меня по голове и завела прядь волос мне за ухо.

– Может быть, ты станешь астронавтом, – улыбнулась она. – Если у тебя не сложится карьера писательницы.

Вечером, когда мы в затемнённом зале погрузились в мягкие сиденья, я почувствовала, что сейчас произойдёт что-то волнующее. Чёрный купол у нас над головами постепенно заполнился звёздами и планетами, и я была уверена, что ещё никогда в жизни не видела такой красоты.

– Столько звёзд я видела на небе только в Венгрии, – сказала моя мать, и её шёпот был таким громким, что другие посетители на нас обернулись.

Я снова зарылась носом в майку моей матери. Я чувствовала аромат нашего стирального порошка, дезодорант моей матери, вдыхала родной запах дома и плакала. Потом я всё-таки заснула.

В какой-то момент меня разбудил звук удара. Майка всё ещё закрывала мне лицо. Меня словно оглушило, я ничего не понимала, но явно не была мёртвой. Кровь шумела у меня в ушах, а тело дрожало. Я не двигалась и вслушивалась в темноту. Мне вспомнилась рука Луны на капоте машины. Но кто бы мог среди ночи в лесу ударить по моей машине? Я уставилась в окно. Туман уже слегка рассеялся, и поднялся ветер. Может, ветка упала на крышу машины или еловая шишка. Но чем дольше я об этом думала, тем больше сомневалась, не был ли этот звук только у меня в голове. Мне стало так холодно, что я едва могла пошевелиться. Тело у меня совсем задеревенело. Может, оно вовремя меня разбудило, чтобы я не замёрзла окончательно. Я понятия не имела, как часто мне ещё придётся ночевать в машине. Мне требовались не только часы. Мне нужен был спальный мешок.

Как только взошло солнце, я поехала дальше. При первом дневном свете я получше разглядела карту Ахмеда. Дорога до моря выглядела на его карте гораздо длиннее, чем на моей. Но причина крылась лишь в разнице масштабов. На его карте каждая крохотная деревенька и каждая лесная тропа была обозначена.

Я сильно проголодалась, но при одной мысли о плитке шоколада или о салями в упаковке на восемь штук мне становилось дурно. Я хотела настоящий деньрожденный завтрак. Свежевыжатый апельсиновый сок и мягкую булочку с маслом и мёдом, а ещё сваренное вкрутую яйцо с солью и горчицей.

Я проехала мимо нескольких булочных и кафе. В некоторых горел свет. Я могла бы просто войти и сесть. Но едва я представляла себя сидящей там, как видела и толстую старую даму с завивкой и в фартуке. Она подала бы мне липкое ламинированное меню. Кроме того, она внушила бы мне чувство, что знает обо мне больше, чем я сама.

Так всегда было в деревнях, это я знала от моей матери.

«Но в итоге не играет роли, где ты, – сказала она, когда я её спросила, где ей лучше было жить, в деревне или в городе. – Потому что большинству нет до тебя никакого дела. Большинство, куда бы они ни смотрели, видят только самих себя, – потом она обняла меня и сказала: – Но мне ты не безразлична. Я тебя вижу».

Теперь меня больше никто не видел.

Теперь все видели только девочку с голубыми волосами в слишком больших солнечных очках. А такое в деревне бросается в глаза больше, чем в городе. Уж это было понятно.

Я при первой возможности свернула на автобан. Я хотела поесть в таком месте, где тебе не задают вопросов. Незадолго до полосы разгона я вцепилась в плюшевый чехол руля и нажала на педаль газа. На какой-то момент я закрыла глаза, и в голове у меня промелькнула молитва. Но то был лишь рефлекс, как если бы врач ударил тебя молоточком под колено. Я знала, что я не могу положиться на Бога. Он меня покинул в тот момент, когда моя мать сделала последний выдох.

Я доехала до первой автостанции.

Территория была большой, даже необозримой. Я припарковалась перед зданием из красного кирпича и вышла. Пахло выхлопом и жиром фритюрниц.

В ресторане я села за стол у обширного оконного фронта и стала ждать официанта. За столом передо мной сидела мать с маленькой девочкой. Девочка была в розовой тюлевой юбочке, расшитой блёстками. Эта юбка напомнила мне балетную пачку моей матери. Светлые волосы девочки были причудливо заплетены короной вокруг головы. Мать пила кофе и читала журнал, а эта девочка из сахарной ваты тем временем рисовала кетчупом на оконном стекле. Сперва она использовала в качестве кисточки ломтик картошки-фри. Она обмакивала его в лужицу кетчупа на своей тарелке и рисовала небо с облаками, луну и множество звёзд. Но потом ломтик раскис, и девочка использовала обе руки, чтобы обвести картину рамочкой. Управившись, она вытерла руки о свою юбочку, полюбовалась своим рисунком и улыбнулась. Люди за соседними столами переглядывались и перешёптывались. А потом подняла голову и мать. Она сперва побледнела, потом покраснела. И тут же вскочила так быстро, будто кто-то поджёг под ней стул. Она схватила девочку выше локтя и развернула к себе. Та выкручивалась из хватки и плакала. Мать её отпустила, принялась вытягивать салфетки из держателя на столе одну за другой и вытирать стекло. Но делала только хуже. Звёздное небо исчезло, но окно выглядело так, будто кого-то позади него застрелили. Девочка верещала как резаная, и мать нагнулась к ней.

И ударила её.

Она ударила девочку два раза по лицу, сперва по левой щеке, потом по правой. Я слышала оплеухи, слышала рыдания, а затем произошло всё мгновенно.

Внезапно я стала этой девочкой.

Внезапно девочка стала моей матерью.

Внезапно я схватила девочку на руки.

Внезапно двое мужчин преградили мне путь. Почти в тот же момент подбежала мать. Девочка крикнула: «Мама!», и мать раскрыла ей объятия.

И тогда побежала я.

Теперь я бежала через парковку. Я хотела прочь отсюда, но не могла найти машину. Где же стоял этот проклятый «ниссан»?

В какой-то момент я повернулась, но те мужчины исчезли. Я упала на скамью. В боку у меня кололо, и я понятия не имела, что, собственно, здесь сейчас произошло. Должно быть, я выбежала на другую сторону автостанции. Всё тут выглядело совсем по-другому. Рядом со мной была парковка грузовиков, прямо передо мной заправка. Наискосок от неё, у края леса стояло низкое здание с плоской крышей, а на нём висела яркая световая реклама. Фасад был мятно-зелёного цвета, а окна были вставлены в красные рамы. Когда я подошла ближе, я увидела вывеску над входом. Буквы одна за другой загорались красным: О-Б-Е-Д-Ы. Буквы мигали в такт ударам моего сердца.

Я увидела оладьи, бургер и молочный коктейль уже на своём столе, хотя даже ещё не вошла в дверь. Мне показалось, что я очутилась в магическом месте.

Если не считать одного старика и официантку, обеденный зал был пуст. Старик в самом деле был очень древним. Я видела его костлявую спину, он сидел в нише, подавшись вперёд. Я слышала, как он помешивал ложечкой в чашке.

Официантку я увидела лишь со второго раза. Она неподвижно стояла за стойкой. Когда наши взгляды встретились, она не ответила на моё приветствие, а лишь улыбнулась. Её улыбка была неземной красоты. Вишня на сливках. Я ещё никогда в жизни не видела такую красивую женщину. Повсюду на стенах висели рекламные плакаты какао или приборов для домашнего хозяйства. Она выглядела так, будто просто сошла с одного из таких. На ней была жёлтая юбка, красная блузка без рукавов, а поверх всего этого белый передник. Он был окаймлён кружевами. Её тёмные волосы были туго собраны в конский хвост.

Мне, конечно, было ясно, что она где-то живёт и что она у себя дома остригает ногти на ногах и тому подобное. Но я не могла себе представить, чтобы я встретила её где-то в другом месте, не здесь. Скамьи и пуфики в зале были обиты красной кожей, пол состоял из чёрно-красного кафеля, а в углу стоял автомат-проигрыватель.

Я села и принялась изучать меню. Когда подошла официантка и без спросу налила мне кофе, я заказала праздничный обед. Она ничего не записала, и я спросила себя, как она могла всё это запомнить.

Прошло немного времени, и еда была подана. Официантка выгрузила всё мне на стол, а потом без слов вернулась на своё место за стойкой, к дымящемуся кофейнику. Может быть, она была немая, а может, просто не говорила по-немецки.

Я проглотила всё, что она принесла. Я бы с удовольствием облизала и тарелку. Высасывая из стакана остатки молочного коктейля, я подала официантке знак, что хочу расплатиться. Но она не пошевелилась. Только когда я встала и пошла к стойке, она кивком указала в тот угол, где сидел мужчина. Я понятия не имела, что она хотела мне этим сказать. Но потом мужчина повернулся. Я не ошиблась, он и спереди выглядел так, будто ему была тысяча лет. Он сказал одну-единственную фразу. Он сказал:

– Ты приглашена, – и подмигнул мне.

Это было милое подмигивание, не такое, как было у Хайнца. Я оглянулась на официантку, но она лишь пожала плечами. Я не имела ничего против, приглашена так приглашена, так что предпочла не задавать вопросы.

Старик встал и прошаркал к автомату-проигрывателю. Неторопливо порылся в кармане брюк, ища монету. Воткнул её в щель, и через мгновение зазвучала старая песня, которую я не знала. Но мой английский был достаточно хорош. Женский голос пел рефреном “Happy Birthday, Billie Blue”.

Ну окей, про “Billie Blue” я себе нафантазировала. Но всё остальное было правда, в том числе и приглашение. Я понятия не имела, откуда этот старик знал, что у меня сегодня был день рождения. Вполне возможно, что он просто был сумасшедший и приглашал каждого. Но, собственно, это и не играло роли.

По крайней мере, когда я вышла наружу, я была совершенно спокойна. Может, поэтому и не было проблемой найти мой «ниссан». В машине я открыла свою тетрадь. И написала: Бог – старый худой мужчина, и он не забыл про мой день рождения.

Конечно, я знала, что старик на самом деле не был Богом. Бог не рассиживает просто так в обеденном зале. С другой стороны, я не знала, что он там делает целый день. И как бы я могла быть на сто процентов уверенной в своём рассудке?

Чем дольше я ехала, тем привычнее становилось находиться в пути. Я пыталась не размышлять. Не думала о том, что «ниссан» мог в любой момент испустить дух. Не думала о том, что, может быть, не найду дом моего отца. О том, что наш выигрыш когда-то будет весь истрачен. Я заперла в сундук все «а-что-если» и выбросила ключ. Но всё равно ещё оставалось достаточно других мыслей. Иногда я думала о бабушке, что она уже наверняка сходит с ума от тревоги. Потом я вспоминала, как она в трясущихся руках перебирает чётки, бормоча молитвы. Я видела, как она кладёт себе в чашку дополнительную порцию сахара, чтобы успокоить свои нервы. Я пыталась стряхнуть с себя муки совести, разглядывая улицы, деревья, дома и небо. Я ждала, как что-нибудь изменится, пока я смотрю из окна. Я была уже так далеко от дома, но всё ещё слишком близко к нему. Временами я поглядывала на компас. Ахмеда этот компас привёл к Богу, а меня, я надеялась, приведёт к морю. А пока не привёл, мне надо было сделать ещё кое-что. У меня не было желания заезжать в город, но какие-то вещи лучше всего можно было сделать именно там.

Мне ещё никогда не случалось красть нечто настолько громоздкое, как спальный мешок. Даже в свёрнутом виде мне было бы тяжело его нести. В рюкзак он не влезал и, конечно, под кофту его не спрячешь.

Я подумала про Лею. Уж ей бы что-нибудь пришло в голову. Она всегда хорошо соображала. Моим лучшим трюкам я научилась от неё.

Всё началось с губной помады.

Я никому про это не рассказывала. Я не хотела, чтобы это дошло до моей матери. Ей было бы за меня стыдно.

– Давай сегодня поедем в торговый центр, – сказала как-то Лея.

Мы сидели у неё в комнате и листали журнал. У меня не было желания ехать в торговый центр. Стояла жара, я была вялой и думала о книге, которая лежала у меня в постели в раскрытом виде.

– Почитаешь сегодня ночью с фонариком под одеялом, – сказала Лея, взяла меня за руку и потянула с собой.

В автобусе мы сели на задний ряд. Лея нарисовала фломастером сердечко на спинке сиденья перед нами, а в сердечко вписала две буквы: Б и Л. В то время я считала нас Тельмой и Луизой[17], в тот момент я верила, что наша дружба будет вечной.

– Только очень юные и очень старые люди верят в вечное, – усмехнулась моя мать, когда я ей про это рассказала.

Теперь я знала, что она была права.

Теперь я знала, что Лея любила меня за то, что я была другая, и вместе с тем она ненавидела меня за это.

По каким-то причинам Лея считала, что я люблю опасность. На самом деле это она была рисковой и наслаждалась, выходя из магазина с сумкой, полной всякой ерунды. Я же хотела просто порадовать свою мать губной помадой. У неё был день рождения, а я была уже слишком большой, чтобы рисовать картинку ей в подарок. Только и всего.

Мы сидели на скамейке у входа в торговый центр. Лея посмотрела мне в глаза. Она могла одним взглядом заставить всю мою кровь собраться у меня в животе. Моё тело просто подчинялось ей. И так я поняла, что сегодня я буду не только наблюдателем.

– Что, волнуешься?

Я кивнула. Перед Леей я не могла притворяться.

– Красть – это всё равно что исполнить фокус. Фокусник делает две вещи одновременно, но зрители видят только одну из них.

– Какую? – спросила я.

Лея засмеялась. Она завела мне локон за ухо. При этом её рука коснулась моей щеки. Рука была холодная на моей тёплой коже.

– Они видят только то, что хочет фокусник. Только отвлекающий манёвр.

Лея пошарила сзади себя, надела солнечные очки и улыбнулась. Мне потребовалось время, чтобы понять. Её рука в моих волосах. Её прикосновение к моему лицу. Я ощупала нагрудный карман моей майки. Он был пуст. Лея вернула мне мои солнечные очки.

– Ну что, готова?

Я кивнула. Сказала себе, что это всего лишь мелкая губная помада, а не ограбление банка. Что моя мать заслужила эту помаду. Я сказала себе то, что говорила Лея: что нет ничего дурного в том, чтобы обокрасть богатых людей. Но правда состояла в том, что я не хотела разочаровать Лею.

Она объяснила мне, что я должна делать. Сперва должна была отвлечь продавщицу я, потом она.

– Ты входишь первая, – сказала Лея. – Я захожу через пять минут после тебя.

В отделе косметики я спросила у продавщицы, какие тени лучше всего подойдут к цвету моих глаз.

– Голубые, – сказала она.

Она нагнулась и принялась искать. Я оглянулась на Лею и обнаружила её у полки с дамскими духами. Всё в ней было таким нежным, она выглядела превосходно невинной: волосы её были слишком мягкими, гораздо мягче моих. У неё были длинные ноги и тонкие запястья. Настолько тонкие, что с них сваливался браслет, который я подарила ей на день рождения. Глаза у неё были голубые, но в середине левого были три маленькие золотые точки. Если я была масло, то Лея была огонь.

Продавщица снова повернулась ко мне.

– Начнём с этих, – сказала она, показывая на одну баночку. Она взяла кисточку и принялась наносить тени мне на веко. Когда я взглянула в зеркало, оттуда на меня смотрела незнакомка. Это выглядело так, будто кто-то влепил мне затрещину.

– А я ищу духи для моей матери, – сказала Лея. Она стояла позади нас, и когда мы к ней обернулись, она улыбнулась продавщице. Быстро, чтобы она не успела возразить, я сказала:

– Хорошо, я беру. Большое спасибо за помощь.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Я огляделась. Никто на меня не смотрел. Лея попросила продавщицу показать ей духи. А я опустила в карман брюк губную помаду. Это было очень просто. Потом я пошла с тенями к кассе.

Мы встретились снаружи. Лея достала из своего рюкзака два флакончика духов и один отдала мне.

– Это тебе, – сказала она.

Я помедлила.

– Это подойдёт твоему цветовому типу.

Я опрыскала себе запястье.

– Сирийская роза, магнолия и древесина кедра.

Лея была права. Аромат мне понравился.

– А помада при тебе? – спросила она.

Губная помада всё ещё была у меня в кармане. Я достала её. Корпус поблёскивал чёрным.

– Хороший выбор. Шанель – это по-настоящему дорого. – Лея вернула мне тюбик.

– Насколько дорого?

– Тридцать четыре девяносто пять.

Моё сердце пропустило один удар. За тридцать четыре евро мы в своём дисконтном продовольственном магазине могли бы загрузить почти полную тележку. Я могла бы десять раз сходить в бассейн. Моя мать могла бы заправить свой «ниссан» на 500 километров. На этом бензине мы могли бы доехать до Италии. Я не могла подарить своей матери такую губную помаду. Она бы сразу узнала, в чём дело. Я злилась на себя. Почему я украла самую дорогую помаду?

– Подожди меня здесь, – сказала Лея, а когда вернулась, попросила: – Закрой глаза и подставь ладони.

Флакончик был невзрачный, корпус из дешёвого пластика.

– Четыре девяносто пять, – сказала моя подруга и ухмыльнулась.

Однако помада внутри оказалась превосходной. Я не спросила, купила она её или украла.

Когда моя мать спустя пару дней распечатала эту помаду, она обрадовалась так, будто я подарила ей новую машину. Она пританцовывала по квартире. Накрасила губы. Потом на меня пролился град поцелуев. При каждом поцелуе она выкрикивала моё имя. Я смеялась, а моя мать продолжала, пока я вся не покрылась красными пятнами.

Я размышляла, не следует ли мне просто купить спальный мешок и наручные часы. Но бензин был такой дорогой, а бензобак уже скоро опустеет. Я представила себе, каково было бы просто уехать с заправки. Я представила, как за мной гонится полиция с сиреной и мигалками. Я бы включила музыку погромче, сделала из окна три предупредительных выстрела и сбежала бы через луга и поля. Проблема была лишь в том, что тот охотник не отдал мне своё ружьё и что «ниссан» был всего лишь «ниссаном».

Я поехала по указателям в сторону центра.

И потом увидела на обочине дороги футляр. Он явно предназначался для переноски музыкального инструмента. Он стоял среди кучи габаритного мусора. Я понятия не имела, для какого именно инструмента он был, но это не играло роли. Он был довольно вместительный. Я остановилась. Вещь выглядела поношенной, и наплечный ремень был потрёпан. Но сам футляр был цел. И я погрузила его в багажник.

Универсам был почти пуст, а времени у меня в запасе вечность. Я могла не спеша оглядеться. Никто не заподозрит личность, которая слоняется по торговому залу как по собственной гостиной.

Я улыбалась продавцам, и они улыбались в ответ.

Я спросила у продавца, где мне найти нотную бумагу, и он показал где. Я поехала на эскалаторе на нужный этаж и там спросила ещё раз.

После этого я поехала в отдел туризма. Когда я раздобыла то, что хотела, я встала в очередь в кассу с нотной бумагой в руках. Это оказалось так просто. Такие торговые центры, как этот, действительно упрощали дело для таких девочек, как я.

В пешеходной зоне я купила себе мягкое мороженое. Порция была до смешного маленькой, и я управилась с ней приблизительно в десять секунд. После я расплющивала себе нос о витрины дорогих лавок. Там были выставлены зимние пальто, перчатки и шейные платки. Манекены в витринах выглядели очень элегантно. Одно пальто мне особенно понравилось. Тёмно-зелёное, с меховым воротником. На манекене были красные кожаные перчатки и красная шапка. Я представила себе, каково было бы носить это пальто, и смотрела этот сон с открытыми глазами.

В стекле витрины отражались дома на противоположной стороне улицы и люди, что вялым потоком тянулись мимо. Внезапно я увидела наискосок позади себя силуэт, который показался мне знакомым. Не успела я подумать что-то осмысленное, как уже знала ответ. То была моя мать. Я обернулась, но её уже нигде не было. Меня сразу бросило и в жар, и в холод. Я отставила футляр для музыкального инструмента. Потом и сама опустилась к нему. Зажала футляр между коленей и обняла его обеими руками как друга. Я оставалась так сидеть до тех пор, пока пот волнения не высох у меня на лбу.

В машине я достала спальный мешок из упаковки и раскатала его. Он был пуховый. На этикетке значилось, что он годится до температуры минус восемнадцать градусов. То есть я могла бы провести в нём летнюю ночь хоть на Северном полюсе. Будильник я положила на пассажирское сиденье. Украсть наручные часы оказалось невозможно. Все наручные часы висели в застеклённой витрине и были закреплены с двойной надёжностью. Но будильник был из дешёвого пластика и прятался в картонной коробке, которая стояла на полке. Он был словно специально предназначен для того, чтобы потерять его в палаточном лагере. И никто бы не пролил по нему ни слезинки.

Я бы его уже сейчас положила на заднее сиденье. А сама укуталась бы в спальный мешок, как котёнок в шерсть своей матери. Но я не мылась уже три дня, а спальный мешок был отныне моей постелью. А нет ничего лучше, как лечь в постель после душа. Я понятия не имела, где и как мне теперь добраться до душа. Но потом вспомнила, что мы с матерью пару раз принимали душ в бассейне, когда у нас отключали горячую воду. Мы не всегда вовремя оплачивали счета. В каждом настоящем городе обязательно есть бассейн. Мне оставалось только найти его.

Сперва я перепарковала «ниссан». Я поставила его на официальной стоянке, но пассажирской дверцей так близко к кустам, что никто не мог видеть, что она прикрыта неплотно. Потом я сунула в рюкзак свой купальник, пару чистых платьев, полотенце, гель для душа и мою тетрадку для записей.

Я спросила у нескольких человек дорогу к бассейну. Одни направляли меня в одну сторону, другие в другую. Видимо, у них тут было два бассейна.

Тот, в который я пришла, снаружи выглядел как космический корабль. Крыша блестела серебром, здание было круглым и застеклённым, а внутренность ярко освещена.

В наш-то бассейн можно было просто пройти через вертушку, если у кассирши был как раз перекур. А зимой, когда открытый бассейн стоял пустой, в помещение можно было проскользнуть и через служебный вход.

Но здесь всё было по-другому. Входной вестибюль был огромный, и кассы четыре. Над всеми кассами висели камеры наблюдения. Кроме того, был ещё магазин с бикини и прочими купальными принадлежностями, и банкомат. Я подошла к кассе. Когда кассирша назвала мне цену, мне стало дурно. Я тотчас стала мысленно пересчитывать эту сумму на бензозаправки, обеды и книги в мягких обложках.

– Но я хочу только принять душ, – сказала я. – Так будет дешевле?

Кассирша просто высмеяла меня. Она смеялась так громко, что люди на нас оборачивались. Щёки у меня горели. Я знала, что она заслужила от меня средний палец. Она заслужила, чтобы я просто повернулась и ушла. Но я думала о горячей воде и о спальном мешке. И тогда я протянула кассирше не средний палец, а купюру.

Моей матери стало бы стыдно за меня.

С другой стороны, всегда было важно быть чистой. Чёрт бы с ним, хоть с самым дорогим душем на свете.

Это было моё личное расточительство «начала месяца».

И пусть мне пришлось заплатить целую кучу денег, хоть капельку удовольствия я всё равно урву. По крайней мере, этот космический корабль не был обыкновенным бассейном, а считался водным аттракционом. Так и было написано на большой афише у главного входа.

Там было столько разных чаш, что я растерялась, в какую прыгнуть первой. Были с солёной водой, были с пресной. Которые с пресной, были один с лагуной и водопадом, а один с волнами. Одни были тёплые, другие холодные, одни круглые, другие угловатые. Вокруг чаш стояли гигантские пальмы, а перед одной даже раскинулся песчаный пляж. Между пальм вились желоба для скатывания, словно щупальца осьминога. Повсюду стояли деревянные хижины с соломенной кровлей. Перед ними и внутри них сидели на барных табуретах люди и пили настоящие коктейли.

Я искала вышку для прыжков, но её тут не было.

Я долго ходила по кругу вдоль стеклянного фронта окон, прежде чем нашла исходный пункт. На стёкла были налеплены чёрные силуэты птиц, в воздухе стоял крик попугаев. Он исходил из громкоговорителей, которые висели на пальмах. Я спросила себя, сколько же птиц с разгону влетали в эти стёкла. Могут ли птицы умирать от кровоизлияния в мозг?

Я села на лежак и раскрыла свою тетрадку. Я записала: Я очутилась в фейковом райском саду. Потом я прыгнула в чашу с морской водой и стала дожидаться волн.

Ещё до отправления в эту поездку я сбрила с головы последние клочки моих волос. Хорошее в лысине было то, что после купанья оставалось не так много возни. Но плохо, что люди таращились. Они либо принимали тебя за фрика, либо за раковую пациентку после облучения.

Прозвучал гонг, и тогда покатились первые волны. Я выдохнула и медленно погрузилась на дно. Открыла глаза. Водная поверхность надо мной танцевала и посверкивала.

И тогда я увидела свою мать второй раз. Она парила в своём белом бикини прямо рядом со мной и улыбалась мне. В её волосах застряли миллиарды воздушных пузырьков. Когда я протянула к ней руку, она отдалилась, как будто её уносило потоком. Я оттолкнулась от дна и вынырнула. Проморгалась. И увидела, как она затерялась среди других купальщиков на краю бассейна.

Я погналась за ней так быстро, что чуть не поскользнулась на мокрых плитках. Потом я оказалась прямо позади неё. Я схватила её за плечо и развернула к себе лицом.

Женщина в белом бикини испуганно смотрела на меня.

Я никогда прежде её не видела.

Я тотчас отпустила её и извиняющимся жестом подняла руки.

Эта встреча оставила во мне гнёт, который я не могла себе объяснить. Он исходил от моего сердца и растекался по всему телу. Уже было не важно, сколько раз я скатывалась по жёлобу или в какой бассейн я прыгала. Гнёт так и оставался во мне. Только под душем его отпустило. Я стояла в облаке пара, и горячие струи стегали моё тело. В помещении было множество женщин, их голоса и смех гулко отражались от стен, но я была совсем одна.

Вода смывала всё. Хлорка, грязь и все вопросы исчезали в водостоке. Я знала, что они вернутся, но в этот момент всё было в порядке.

Я плескалась в душе целую вечность. Я мылась, не думая ни о счётчике воды, ни об электричестве. Мылась до тех пор, пока моя кожа не заскрипела от чистоты и пока мои ладони и ступни не пошли волнами и не сморщились как изюм.

В этот вечер я говорила с моей матерью.

Я лежала, уютно устроившись в спальном мешке на заднем сиденье, и даже немножко писала в тетрадку.

Я написала: Я гусеница в коконе.

Я была слишком усталой, чтобы ехать дальше, и просто осталась на парковке в городе. Чтобы защититься от посторонних глаз, я закрепила на окнах фольгу. У меня в рюкзаке всегда был рулон фольги. Мало ли на что она может понадобиться. Лея как-то показала мне трюк с фольгой. «Если выстлать сумочку изнутри фольгой, – сказала она, – то автоматика защиты от кражи не сработает».

Я застегнула спальный мешок до кончика носа и говорила с моей матерью, как будто она лежала рядом со мной.

Я сказала: «Я знаю, что ты со мной.

Я знаю, что твоё сердце не находит покоя. А почему сейчас должно быть не так, чем раньше?

Я знаю, что ты была в деревьях и в том старике в “Обедах”, и в витрине, и в женщине в белом бикини. Но я знаю также, что люди могут внезапно сойти с ума.

Ты мне показываешься, чтобы я отношения с бабушкой наладила?»

Я сказала: «Пожалуйста, подай мне знак».

И тут пошёл дождь. Он равномерно барабанил по крыше машины, и это звучало как музыка. Это была самая лучшая колыбельная, какую моя мать мне когда-либо пела.

На следующий день я проснулась выспавшейся. Когда я сняла с окон фольгу, солнце согрело мне лицо. Я знала, что сегодня я смогу одолеть хороший кусок дороги.

Я сменила одежду и почистила зубы. Я подумала, что я же, в конце концов, не бездомная. В тот же момент мне стало ясно, что мою мать эта фраза взволновала бы. «А тебе случалось узнать, как пахнет изо рта бездомного? – спросила бы она, может быть, скрестив на груди руки. – Нет? Тогда почём тебе знать, что он не чистит зубы?»

Я останавливалась всего три раза.

На первой и второй остановке я сходила в туалет и купила себе поесть, на третьей я заправилась и позвонила бабушке. И если бы я этого не сделала, я бы действительно упустила кое-что.

Было три гудка, затем в линии щёлкнуло. В первый момент я думала, что бабушка сняла трубку, потому что я услышала её голос. Я уже хотела что-то сказать, но тут мне стало ясно, что она наговорила сообщение на автоответчик. С каких это пор у нас появился автоответчик?

Текст был приблизительно такой: «Билли, если ты это слышишь, пожалуйста, вернись домой. И о чём ты только думала?» Потом вдруг примешались голоса Луны и Ахмеда. Ахмед сказал: «Нам не надо было отпускать тебя одну. Пожалуйста, ответь!» А Луна сказала: «Ахмед, но мы же ей не няньки! Не делай глупостей, малышка, и будь, пожалуйста, осторожна!»

Когда бабушка начала к тому же ещё и петь, я отключилась. Это был просто позор какой-то. Но в то же время было как-то мило. Я глубоко вздохнула и позвонила ещё раз. Я сказала автоответчику, что у меня всё хорошо, всё в порядке, что им не надо обо мне беспокоиться и что я обязательно ещё дам о себе знать.

И потом я поехала дальше.

С тех пор, как я уехала, я всё ждала, что мир переменится. А потом изменение просто наступило в момент, что я и не заметила.

Страна простиралась передо мной и казалась бесконечной. Дорога вела прямиком к горизонту, а по сторонам вдали паслись овцы. Я свернула на обочину и остановилась. Сделала глубокий вдох. Здесь пахло иначе, пряно. Потом я зажгла сигарету. Было ветрено, и мне понадобилось три попытки. Это была первая сигарета с тех пор, как я пустилась в путь. Дорога была пустая, ни одной машины. Я курила спокойно. Потом выложила тетрадку на капот. И написала: Я еду в Никуда. Если я продолжу путь, я просто свалюсь с края Земли. И это нормально.

Я ехала, пока сумерки не легли мне на глаза, словно голубая вуаль. Я остановилась в какой-то деревне и припарковалась у местной школы. Следующий день был воскресеньем, и я могла не беспокоиться. Здание школы было старое и красивое. На окна были наклеены ладошки из цветной бумаги.

Я решила совершить вечернюю прогулку. В деревне протекал ручей. Я пошла вдоль его берега. Повсюду стояли скамьи. Мне понравилось, что местный бургомистр так заботится о детях и стариках, о беременных и больных. Все дома были из красного кирпича. Улицы выглядели упорядоченно – достойно похвалы. Из некоторых труб поднимался дымок. Я подумала, что непременно захотела бы показать эту деревню моей матери: какие здесь красивые домики. Но потом я подумала, что она и так это знала.

Я брела дальше и дошла до центра деревни. Там стояла церковь, слегка возвышаясь. Если с улицы подняться вверх по ступеням, то окажешься на песчаной площадке. Оттуда другая лестница вела к входу в церковь. Я села на ступеньку и записала: Может, никогда в жизни я не была к Богу ближе, чем сейчас.

Я оставалась там сидеть, пока на небе не загорелись первые звёзды. Их уже сейчас было тут гораздо больше, чем я когда-либо видела в городе. Уж не столько ли, как в степи? Вскоре засверкало всё небо. Как будто господь Бог набросал вокруг себя камешков.

Вернувшись к машине, я стала доставать из спортивной сумки вещи моей матери. Я брала в руки один предмет за другим и долго их разглядывала. Я ждала, что они начнут со мной разговаривать.

Я понятия не имела, как мне узнать, где был её дом. Я в сотый раз разглядывала фото в саду, но снимок мог быть сделан где угодно. Единственное, что я знала точно, это где она делала покупки и где учила немецкий язык. Я достала из прозрачного файлика свидетельство об окончании народного университета и понюхала его. Я не знала, чего я ждала, но свидетельство ничем не пахло, кроме как старой бумагой.

Я закрыла глаза. И представила свою мать в классе. Там было несколько окон, и за одним из них росло большое дерево. Вот входит учительница и здоровается с детьми. Все раскрывают свои учебники. Учительница спрашивает, как её класс провёл выходные. Моя мать хочет ответить. Она поднимает руку, и её браслет издаёт тихий звон. Учительница вызывает её:

– Да, Марика?

И тут я вдруг поняла, что мне делать.

Я включила музыку на полную громкость и опустила окно. Утренний воздух был мягкий. По небу тянулись большие пышные облака. Лесов я не видела. Я задумалась, как можно было бы назвать такой вид. Перед моим внутренним взором возникла страница из моего учебника географии. Я видела карту Германии, разделённую на отдельные зоны. Степь. Это называлось степь. Я то и дело высовывала руку наружу, встречному ветру. Я часами ехала без остановок.

И потом я увидела табличку с названием места.

Уже довольно долго мне попадались селения со странными названиями. Они оканчивались на – ум, на – ох и на – оок. Я ещё раз посмотрела на карту, только чтобы удостовериться. При том что это название я могла бы произнести и спросонья.

Я добралась.

Но прежде чем найти тот народный университет, я хотела увидеть море. Найти здесь парковку не было проблемой. Если чего тут и было в достатке, так это свободного места.

Мне не требовалась карта, чтобы найти Северное море.

Казалось, что-то ведёт меня в правильную сторону.

Я шла по мощёной дорожке. Она проходила сперва позади песчаных дюн, а потом вилась среди них. Дюны заслоняли вид на море, но я уже чуяла его запах. Пахло солью, рыбой и водорослями. Я ускорила шаг, дорожка поднималась вверх, а потом я увидела пляж. Он был пуст, лишь несколько человек выгуливали своих собак.

Передо мной простиралось серо-голубое море.

И тут я расплакалась, ведь его шум так походил на звук нашего автобана.

Сперва я просто осела на песок.

Но потом разделась до нижнего белья и пошла в воду. Вода была холодная, и у меня пресеклось дыхание. Но через минуту-другую я к ней привыкла. Я зашла в воду так далеко, что доставала до дна только цыпочками. Потом дождалась волны и предалась ей. Я уходила под воду и снова выныривала, это было так, будто я прожила уже миллион лет и как будто сама являлась и водой, и солью, и песком одновременно.

Было такое ощущение, будто я вернулась домой.

Я проплыла ещё дальше в море, а когда повернула назад, люди на пляже показались крохотными. Вдруг я услышала шум мотора. Прямо ко мне направлялась лодка. В ней стояли двое мужчин и указывали в мою сторону. На них были оранжевые куртки, и они походили на спасателей. Когда лодка подъехала ближе, я увидела надпись на борту. Три красные буквы. Я понятия не имела, что означало это сокращение, но мне было ясно, что лодка спасательная.

Чёрт, подумала я, и момент спустя две сильные руки играючи подняли меня из воды, как будто море сделало меня невесомой.

– Ты с ума сошла, девочка?! – крикнул один из них, а другой набросил мне на плечи накидку. Она поблёскивала золотом, и я в ней походила на астронавта, но в люксовом исполнении.

«А что такого?» – хотела я спросить, но у меня получилось только заикаться и стучать зубами.

– Тебе жить надоело или как?

– Нет! – сказала я.

– Ты заплыла слишком далеко! – сказал теперь другой.

Я пожала плечами:

– Я бы и сама выплыла.

– Это тебе не ванна, это Северное море, – сказал первый. – Тут течения непредсказуемые, особенно при отливе.

– Да я хорошо плаваю.

– Ты не здешняя, да? – спросил мужчина, но это прозвучало не вопросительно, а утвердительно.

Мы уже почти доплыли до берега. Там уже стояла машина спасателей, а поблизости стояли люди, сбившись в кучки, и лица у них были смущённые.

– Нет, – сказала я и подняла руки вверх. – Со мной всё в порядке, правда.

Но эти двое всё равно передали меня на берег как пакет, и я ничего не могла с этим поделать.

Санитар был добрый. Он обследовал меня, померил температуру и давление и потом спросил, где я живу, где мои родители и моя одежда. Я сказала ему то, что он хотел услышать. Он отвёл меня на то место, где я сложила свою одежду, и оставил меня в покое.

– Тебе повезло, – сказал он напоследок. – Кто-то на берегу тебя заметил и набрал номер неотложки.

Я чуть было его не спросила, где тут находится народный университет, но сдержалась. Ко мне и без того прилипло всеобщее внимание, словно старая жвачка к подошве.

На обратном пути к «ниссану» я раздумывала, где бы мне принять душ. Я понятия не имела, есть ли здесь бассейн. А пока мне ничего не пришло в голову, мне придётся носить на себе соль как хрустальную оболочку. Моя кожа выглядела как почва в африканском документальном фильме, который я как-то видела. На каждом волоске у меня на руках висели крохотные кристаллики соли. Я лизнула руку. Жалко, что под рукой не оказалось варёного яйца.

Я почувствовала голод. Денег у меня осталось мало. Большую их часть я уже потратила на бензин и на еду. Я достала из машины то, что осталось, и потом отправилась в центр. От матери я знала, что супермаркеты выбрасывают хорошую еду. Всё это попадает в большие мусорные контейнеры. Они это выбрасывают, потому что через день-другой после окончания срока годности это уже никто не покупает.

«Контейнеры – это последний выход, но всё-таки выход, – сказала однажды моя мать. – Надо только следить, чтобы упаковка была целая».

Мне повезло. Контейнеры были полны до краёв. Я обошла три разных супермаркета и погрузила добычу себе в рюкзак.

В машине я уселась в своей гостиной. Гостиная была впереди, а спальня сзади. Я расстелила кухонную пластиковую салфетку на пассажирском сиденье, зажгла свечу и поела. В меню был и багет и зелёные оливки, начинённые овечьим сыром, тыквенный суп, а на десерт – вишнёвый йогурт. Багет уже был зачерствевшим, а суп холодным, но всё равно было вкусно. Я даже нашла початую бутылку колы.

Когда я потом лежала на заднем сиденье в своём спальном мешке, я слышала шум моря. Я приопустила стекло задней дверцы, и чистый, солёный воздух ворвался внутрь и смешался с застоявшимся воздухом внутри машины.

Я лежала на животе, держа перед собой тетрадку для записей. И записала: Эй, мама, а ты слышишь море?

Народный университет выглядел совсем не так, как я себе его представляла. Здание было неприметным и современным.

Я проснулась рано. А потом от волнения уже не могла снова уснуть. Как будто кто-то подмешал мне в кровь шипучего порошка. Я понимала, что найти кого-нибудь, кто в то время преподавал моей матери, не слишком реалистично. Но я должна была попытаться. Я вошла в здание через раздвижную стеклянную дверь. И дальше следовала указательным табличкам с надписью «секретариат».

Дверь была приоткрыта. Я постучалась и вошла.

Белокурая молодая женщина в свитере с воротником-гольф стояла перед принтером. Взглянув на меня, она сказала:

– Здрассте, здрассте, – и отложила в сторону стопку бумаги.

Я объяснила ей своё дело, сосредоточившись на том, как бы не сказать ничего такого, о чём потом пришлось бы пожалеть. Потом положила на стойку свидетельство об образовании моей матери. Она внимательно прочитала его и потом тяжело вздохнула:

– Это было так давно, – сказала она. – А я работаю здесь недавно.

Она помолчала, задумчиво приложив указательный палец к губам.

Я уже готова была сказать: «Ладно, не так уж это и важно», но в этот момент она заговорила:

– Я посмотрю, что можно сделать. Есть у тебя немного времени?

Я кивнула дважды. И на всякий случай сказала:

– Но денег у меня, к сожалению, нет.

Женщина засмеялась и отмахнулась.

Перед приёмной стойкой было нечто вроде зоны ожидания. Я села в зелёное кресло с подголовниками в углу.

И закрыла глаза.

Тиканье становилось всё громче.

И вдруг я ощутила запах дезинфекции, услышала писк приборов, а потом зашёл врач. Я отчётливо увидела его шариковые ручки.

Я вцепилась в подлокотники, как будто кресло было лодкой, а пол – морем. Я дышала в такт часам, пока моё сердцебиение не замедлилось. Тогда я достала свою тетрадку и сделала запись: Я всюду одновременно, я и в себе, и вне себя.

Когда секретарша вернулась, я прождала уже полчаса. Она дала мне бумажку и план местности. На бумажке были написаны карандашом имя и адрес. А на плане одно место было отмечено крестиком.

– Могло быть так, что твоя мать была в классе Эдды Крузе. Просто зайди к ней. Она давно на пенсии, и наверняка она дома.

– Спасибо, – сказала я. – Как вы это разузнали?

– Спросила у одного коллеги. А он заглянул в старые личные дела. У госпожи Крузе в то время как раз был класс немецкого языка. Может, повезёт.

Уже стоя в коридоре, я поискала в своём рюкзаке какой-нибудь подарок. Я знала: то, что сделала для меня секретарша, вовсе не разумелось само собой. Особенно то, что она не задала ни одного вопроса. Но у меня не было с собой ничего такого, что я могла бы ей подарить.

Я вырвала из своей тетрадки листок. Долго думать мне не пришлось. Слова сами так и потекли из меня. Я аккуратно сложила листок, надписала её именем. Потом бросила в почтовый ящик, который висел на стене у двери секретариата. При этом крышка почтового ящика выскользнула у меня из пальцев. Раздался металлический стук. И я поспешно убежала. Я не хотела присутствовать при том, как она будет доставать из ящика моё стихотворение.

Госпожа Крузе открыла мне дверь. Она была высокая и тонкая, с длинной шеей. Волосы были коротко острижены, зубы белые. Она была элегантна, как белая цапля.

Она улыбнулась мне так, будто уже ждала меня. Сперва я подумала, что секретарша ей позвонила. Может, она её предупредила, что придёт девочка с голубыми волосами.

Но потом госпожа Крузе спросила:

– Да? – и по её глазам я увидела, что она понятия не имеет, кто я и чего мне от неё надо. Она просто была дружелюбной. Это заставило меня ещё больше нервничать. Я задержала дыхание. Боялась сказать что-нибудь не так. Вдруг она захлопнет передо мной дверь?

– Здравствуйте, я Билли, – сказала я, а дальше не знала, что сказать. Я не знала, с чего начать. Мне хотелось сказать всё сразу.

Но мне не пришлось выбирать.

Госпожа Крузе узнала меня, хотя никогда раньше не видела.

– Ты девочка из моря! – сказала она, как будто у меня вместо ног был русалочий хвост.

На слове «Входи!» она уже отступила в сторону.

А когда она сказала: «Ты пришла как раз к первому чаепитию!», я уже перестала беспокоиться. Госпожа Крузе взяла мою куртку и повесила её в гардероб в прихожей. И я прошла за ней в кухню.

Кухня была просторная и уютная. Почти всё здесь было из дерева. Пол из грубых, тёмных досок, а мебель из орехового дерева. В большое окно над раковиной светило солнце. Обои с цветочным узором, одна стена вся увешана фотографиями: смеющиеся люди на пляже, перед рождественской ёлкой и здесь, в этой кухне. На снимках то и дело попадалась белокурая девочка. То она была в детской шапке, то сидела верхом на лошадке-качалке, потом на настоящей лошади, а потом держала в руках кулёк с подарком первоклассника.

В середине помещения стоял большой, основательный стол с шестью стульями. Я уже почти ждала, что сейчас в дверь войдут остальные гости.

– Садись, – сказала госпожа Крузе. Она налила воды в большой металлический кувшин и включила плиту. Потом поставила на стол крохотные чашечки с розовым узором, сливочник со сливками, вазочку с кусочками сахара и тарелку с печеньем. Сахар был почти прозрачный, а печенье испечено на настоящем сливочном масле, а не на маргарине. Это я сразу заметила.

– Но сперва кусочек клунтье[18], – сказала госпожа Крузе.

Маленькими щипчиками она положила мне в чашку этот кусочек. В такой маленькой чашке этот кусочек казался гораздо больше. Когда вода на плите закипела, она налила её в другой кувшинчик, поменьше, из фарфора, с таким же узором, что и на чашках. Когда она наливала чай в мою чашку, сахар потрескивал. А под конец она подлила немного сливок.

– Не размешивать! – предупредила она. – Первым ты должна ощутить вкус сливок, потом чая, а потом сладость.

Мне еще не приходилось видеть, чтобы человек прилагал столько усилий к чаю. Там, откуда я приехала, в чашку просто подвешивали пакетик и заливали горячей водой. И всё.

Госпожа Крузе села напротив меня.

– Ну, теперь рассказывай, что тебя привело.

– Я ищу своего отца, – сказала я. Госпожа Крузе молчала и внимательно смотрела на меня. – Моя мать и мой отец, должно быть, жили где-то в этих местах. Я хочу выяснить, где именно. В народном университете мне сказали, что Вы, возможно, преподавали моей матери.

Госпожа Крузе спросила, как зовут мою мать, и я сказала ей. Но её лицо оставалось немым.

– У меня есть одно фото, – сказала я, достала фотографию из рюкзака и выложила на стол.

Госпожа Крузе посмотрела на него, а потом улыбнулась:

– Припоминаю. Тот выпуск был маленький. – Госпожа Крузе отложила фото на стол. – Я, правда, плохо запоминаю имена, но твоя мать была умной и находчивой. Вероятно, кое-что о ней я бы и припомнила.

– Что вы о ней знаете? – спросила я.

– Боюсь, что не очень много. Твоя мать почти ничего не рассказывала о своей личной жизни. Но я помню, что она жила на острове.

– На острове?

– Здесь, прямо напротив материка. С пристани туда ходит паром. В плохую погоду сообщение останавливается. Я могу припомнить, что твоя мать пару раз пропускала занятия, потому что штормило.

Я взяла печенье и разломила его пополам.

Госпожа Крузе постучала пальцем по фотографии:

– Этот младенец – ты?

– Да.

– Тогда ведь ты, некоторым образом, тоже здешняя.

– Может быть, – сказала я. И хотя я сказала «может быть», но вообще-то мне всё уже было ясно. Я вспомнила, как часто я видела море во сне. Я вспомнила, что спрашивала мою мать, не жили ли мы когда-нибудь у моря. И тогда я слышала её смех. Он казался фальшивым. Был ли он таким лишь в моих воспоминаниях? Или, может, он уже тогда звучал фальшиво, просто я не улавливала.

– Всё в порядке? – спросила госпожа Крузе.

Только теперь я почувствовала напряжение в моих мускулах. Всё моё тело напряглось.

Какое-то время я ждала порыва ярости. Я хотела рассердиться на мою мать. Я знала, что злость бы мне помогла, потому что тогда бы я не так сильно по ней тосковала. Но ярость не приходила. До сих пор. Почему я разозлилась именно сейчас? Моё тело сидело в кухне госпожи Крузе, а голова была в комнате Марлен. Я била в её боксёрский мешок до боли в костяшках. «Тебе не придётся копаться в своих чувствах, Билли, – сказала однажды моя мать. – Они всегда тут как тут, на поверхности».

Но сейчас у меня не было желания слушать мою мать. Я уменьшила громкость её голоса, как в радиоприёмнике.

– Моя мать и мне не так много рассказывала, – сказала я.

Госпожа Крузе подлила мне чаю.

– И теперь ты разыскиваешь не только своего отца, но и мать?

Я кивнула.

И тут мои глаза наполнились слезами. Я пыталась не моргать, но слёзы всё равно перелились через край и потекли по щекам.

– Хочешь рассказать, что произошло с твоей матерью? – тихо спросила госпожа Крузе.

И тогда я рассказала ей всю историю.

Когда я закончила, госпожа Крузе сказала:

– Идём.

Я не спросила, куда она меня вела. Я шла за ней по дому, пока мы не очутились перед ванной. Госпожа Крузе достала из шкафа два белых полотенца и положила их на раковину.

– Тебе надо смыть соль, – сказала она. – Ты можешь воспользоваться всем, что тут стоит.

И она закрыла собой дверь.

Я воспользовалась шампунем госпожи Крузе и её гелем для душа. А вытершись полотенцем, я умастила тело лосьоном с цветочным запахом и подумала про цветочные обои в кухне и о том, что они пахли бы точно так же, если бы обладали запахом. Я вытерла душевую кабинку вторым полотенцем и потом оба их повесила на батарею.

Госпожа Крузе сидела в гостиной и не двигалась. На какую-то секунду мне стало страшно, вдруг она умерла. На коленях у неё лежала книга. Она была раскрыта, и несколько страниц, казалось, парили в воздухе. Но когда я шагнула к ней, половицы скрипнули, и она проснулась.

– Ох, – выдохнула она.

– Простите, я не хотела вас разбудить, – сказала я.

– Глупости. Мне и самой предпочтительнее спать ночью. – Она встала. – А ты, собственно, где ночуешь?

Этот вопрос как будто всё это время стоял перед дверью и ждал.

– У друзей, – быстро ответила я.

Госпожа Крузе кивнула. Не знаю, поверила ли она мне, но ничего не сказала.

– А теперь мне пора. Спасибо за информацию и за душ, – сказала я.

– Не за что, – сказала госпожа Крузе. – Позвони, если я ещё что-то могу для тебя сделать.

Она что-то написала на бумажке и отдала её мне. И потом проводила до двери.

Я уже стояла на последней ступеньке крыльца, когда вспомнила ещё кое-что:

– А откуда вы узнали, что это я была той девочкой, которую выловили из моря?

– Местечко маленькое. Люди говорят, – сказала госпожа Крузе. – Конечно, часто случается, что туристы заплывают далеко, и их спасают. – Она сделала короткую паузу. – Но только не в это время года. – И потом она сказала: – Удачи тебе в поисках, русалочка!

Ближайший паром отходил через пять часов. Он был последним в этот день. На листке госпожа Крузе написала свой номер телефона и расписание паромов. Ниже приписка: Внимание! Расписание меняется каждый день! Оно привязано к приливам и отливам!

Я раздумывала, как мне быть, что делать. Когда я приеду на остров, будет уже почти темно. Я так погрузилась в размышления, что только минут через двадцать заметила, что больше не узнаю местность. Я остановилась посреди улицы и повернулась вокруг себя. Видимо, я свернула куда-то не туда.

Я вспомнила, как часто моя мать шла не в ту сторону. Может быть, она была слишком нетерпелива, чтобы читать карты. Или просто не умела. Я не представляю, как она из своей деревни смогла добраться до Будапешта.

Все дома здесь были разные и в то же время похожие друг на друга. Они были то из красного кирпича, то из дерева, выкрашенного синей краской; они были то больше, то меньше. Но все выглядели респектабельно и состоятельно. Я вспомнила про Луну и про то, что она отдала бы палец за такой дом. Может быть, она отдала бы и руку, если бы взамен её поджидал в спальне мужчина её мечты.

Мне надо было вернуться к пляжу. Там стоял «ниссан». Проблема была только в том, что весь берег представлял собой пляж.

Я решила сперва пойти в сторону моря, это было просто. Я его хотя и не видела, но знала, что ветер всегда дует с моря. Я вернулась немного назад, в ту сторону, откуда пришла.

За следующим перекрёстком показался парк. Только когда я подошла ближе, я увидела, что там было кладбище. Со времени похорон моей матери я больше не бывала там.

Я прошла через ворота и зашагала по гаревой дорожке. Кладбище было небольшое, окружённое маленьким лесом. Я побродила среди могил. Большинство из тех, кто здесь лежал, умерли древними, вдвое старше моей матери.

Потом я шла мимо могилы, на которой лежал камень – меньше, чем у других. Могила выглядела как уменьшенная версия цветочного луга, хаотичного и красивого. Среди цветов в земле торчали три игрушечные лошадки.

И потом я увидела фото. Оно было вставлено в могильный камень. Ещё до того, как фото как следует уместилось у меня в мозгу, мои глаза пробежали по надписи.

Анна Крузе. И ниже: Море даёт, море берёт, оно отняло навсегда наше сердце.

Я села на землю.

Девочка из кухни госпожи Крузе. Ей было шесть лет. Я закрыла глаза и увидела белокурую девочку в волнах, я увидела госпожу Крузе, бегущую в воду, увидела, как она прижимает к себе своё дитя.

Неужели госпожа Крузе вчера была на пляже? Это она вызвала спасателей? Я попыталась вспомнить людей, которые стояли у машины скорой помощи, но ничего не вышло. Не была ли среди них госпожа Крузе?

Тем не менее я знала, что она без колебаний предложила бы мне мягкую кровать. Она без промедления села бы на край кровати и гладила бы меня по голове, пока я не заснула.

Какое-то время я раскаивалась, что ушла.

Но потом я уже больше не оглядывалась назад. Каждый знает, что не продвинется вперёд, если слишком много будет оглядываться назад. Это всё равно, что в тебе что-то застыло.

Когда паром отчалил, я стояла на палубе и махала. Другие пассажиры тоже махали. Они прощались со своими матерями и отцами, со своими детьми, бабушками или друзьями. А я махала «ниссану». Я поставила его на парковке у пристани. Через несколько минут он превратится в серебристую точку на горизонте.

– А машина входит в стоимость билета? – спросила я старика в окошечке кассы и помахала своим билетом.

– Не-а, – сказал он, даже не взглянув на меня.

«Привыкай к тому, что за всё придётся платить по отдельности, – так и слышала я голос моей матери. – Погоди, скоро они будут требовать отдельную плату за огурец на гамбургере».

Старик возился со своей кепкой. Она была ему великовата. А может, наоборот, голова была маловата.

– А сколько стоит взять с собой машину? – спросила я.

– Машину придётся оставить на материке, – сказал он. У него были светло-голубые водянистые глаза и покрасневшие веки.

– Почему? – спросила я.

– На острове запрещены машины, – сказал он и просунул мне сложенный вдвое листок под оконце из плексигласа.

– Что это? – Я уставилась на информационный листок, но кассир уже кивнул следующему в очереди.

Привалившись к «ниссану», я выкурила последнюю сигарету из пачки. Я смотрела попеременно то на море, то на информационный буклет.

Остров расположился недалеко. Всего в шести километрах от материка. Если смотреть сверху, он был похож на креветку. Единственное селение находилось на западе. Оно было крохотное. В северной части был пляж, на юге – приливной солончаковый луг, а посередине – несколько территорий гнездования птиц. Я понятия не имела, что такое солончаковый луг. В буклете я прочитала, что остров был идеальным для всех, кто искал абсолютный покой и отдых.

Я знала, что это значит. Там не было ничего. Ничего, кроме ветра, воды, песка, волн и прочей природы. Вероятно, всё это и понималось под солончаковым лугом.

Паром прибывал на место через час, а я была не готова к этому. Я не подготовилась к тому, чтобы обходиться без «ниссана». Казалось, будто я второй раз лишилась дома. И вместе с этим чувством вернулись прежние картины, я ничего не могла с этим поделать. Я видела, как моя мать падает, видела, как она бездвижно лежит на полу.

Почти всю поездку я простояла на палубе. Я смотрела на других пассажиров. Они были хорошо экипированы. Яркие куртки, повязки на лбу и конские хвосты. Они подставляли ветру лицо, и щёки у них раскраснелись.

На мне была только джинсовая куртка, и я мёрзла. Она хотя и была с подкладкой, но не помогала от ветра. Кроме того, на мне были ковбойские сапоги моей матери. Они, правда, были мне маловаты, но с тонкими носками было терпимо. Свои кроссовки я сунула в рюкзак. Любому за десять километров было видно, что я тут чужая.

Я перегнулась через поручни и смотрела на волны. Море и небо были такие серые, что я не могла различить, где кончалось одно и начиналось другое. Тогда я и себя стала чувствовать совсем серой.

Я смотрела на горизонт. Почему остров находился так далеко? Я пыталась различить его очертания, но не успела.

Меня вырвало на пол прямо под ноги.

Около меня стояли мужчина и женщина. Они отскочили в сторону и потом протянули мне упаковку бумажных носовых платков.

– Первый раз на пароме? – спросила женщина, её жёлтая непромокаемая куртка светилась так ярко, что я зажмурилась.

Я смогла лишь молча кивнуть.

– Это пройдёт, как только почувствуешь под ногами твёрдую землю, – сказала она.

Надо мной кричали чайки, а вокруг стоял шум парома.

Мне вдруг вспомнилось: однажды я читала, как чайки заклевали собаку насмерть. Я снова закрыла глаза и вцепилась в поручни.

Найти место было легко. От пристани вела всего одна дорога. Все, кто прибыл на пароме, шли пешком, и я просто пошла следом за всеми. В центре посёлка я остановилась у туристического бюро.

Оно состояло из одного-единственного помещения, и все его стены были заняты стеллажами от пола до потолка. Полки заставлены брошюрами, путеводителями, картами и планами. Как могло быть так много информации о таком крохотном острове? В информационном буклете с материка я прочитала, что на острове жили всего человек пятьсот.

К счастью, я заранее продумала, что мне было нужно. Я хотела достать бесплатный план, чтобы на нём были все дорожки и тропки, даже самые мелкие. Женщина за стойкой искала недолго. Через пять минут я снова была снаружи.

Я развернула этот план на кирпичной ограде. Мне надо было действовать по системе. И поторопиться. Я понятия не имела, где я тут заночую, и времени в запасе у меня оставалось всего несколько часов. А потом уже стемнеет.

Большинство домов стояли в посёлке, это было ясно. Я прикинула, сколько времени мне понадобится, чтобы обойти его от края до края. Потом оценила расстояние с запада на восток и с севера на юг. И умножила это время на два, чтобы уместиться в него наверняка. Мне придётся идти зигзагом, то и дело останавливаясь. Но если поторопиться, то до вечера я могла управиться. До темноты я смогу осмотреть здесь каждый дом. Правда, несколько розовых домиков стояли за пределами посёлка.

Я сложила план и сунула его в карман куртки. Втиснула ковбойские сапоги в спортивную сумку и вместо них обулась в кроссовки.

И потом пошла.

Я столько раз рассматривала фото моей матери, что мне не требовалось доставать его из рюкзака. Вид того сада с домиком, казалось, был уже выжжен на моей сетчатке.

На первой улице сердце у меня бешено колотилось. Из первых двадцати домов приблизительно две трети оказались апартаментами для отдыхающих. Я не знала, хорошо это или плохо. Я не раздумывала, что у моего отца, возможно, был дом, который он сдавал отпускникам. Возможно, сад относился к дому, в котором мой отец вообще не жил. Но в принципе это не играло роли. Тогда, значит, он жил где-то в другом месте. Каждый где-нибудь жил. И я должна найти тот дом.

На второй улице я уже примирилась с тем, что искать мне придётся дольше. И с тем, что мой отец не сидит в своей гостиной за ближайшим живым ограждением.

Я вычеркнула на карте первые две улицы. Потом я пометила дома, где я не могла видеть сад со стороны улицы. Надеялась, что проблема разрешится сама собой и я опознаю нужный дом просто так. Но что я должна буду сказать тому, кто откроет мне дверь? «Здрасьте, а можно мне осмотреть ваш садик?» Я уже заранее слышала, как дверь защёлкивается на замок у меня перед носом.

На третьей улице я обратила внимание, что у всех домов были свои имена. Я удивилась, почему я заметила это только сейчас. Я была уже близка к тому, чтобы вернуться и заново проделать весь путь. Как знать, что я ещё пропустила.

На четвёртой улице стояло всего четыре дома, и ни один из них не был тем самым.

На пятой в третьем доме справа у окна сидела старая дама. Когда я проходила мимо, она быстро задёрнула занавеску. Я про себя посмеялась: наверное, у неё не было телевизора.

На шестой улице тоже не оказалось дома моего отца. И я шла всё дальше. Я просто не находила нужный дом. Но у меня хотя бы появилась идея, где мне можно будет переночевать. На одном указателе стояла надпись: «Читальный павильон». Когда уже смеркалось, я могла следовать только по указателям. Они тут были повсюду.

Читальный павильон я представляла себе как библиотеку. Помещение, в котором я смогу запереться. Где я смогу уютно устроиться. Я уже заранее представляла себе стеллажи с книгами, стулья, настольные лампы, возможно, даже кресло и деревянные полы. Но ничего этого не оказалось. В читальном павильоне не было даже чёртовой двери. Там, где она предполагалась, в стене была лишь прямоугольная дыра. Строение стояло среди дюн. Оно было шестиугольным, построенным из белых деревянных плашек. Пара окон, пара деревянных стульев, пара столов – вот и всё.

У меня уже болели ноги, и я мёрзла. Я достала из рюкзака свою тетрадку. В последнем свете дня я записала: Я очутилась в самом пропащем месте мира.

Снаружи я повернулась вокруг себя. У меня было всего два варианта. Я могла вернуться назад, в посёлок. Или идти дальше в сторону моря. Там горели несколько огоньков.

То были четыре больших дома, которые образовали своего рода двор, и домик поменьше, который стоял немного поодаль. На одном из домов висела вывеска: «Евангелический дом молодёжи».

Я припомнила все истории, в которых Иисус приходил людям на помощь. И хотя я не была евангелической веры, но всё-таки была молодёжью. И я оказалась в нужде. Никто из работающих в таком доме не захлопнул бы дверь перед носом нуждающейся девочки. Я нажала на кнопку «Администрация».

Мне открыл мужчина средних лет в синем свитере и в фетровых шлёпанцах. Он выглядел так, будто я вырвала его из его собственного мира. Может, он как раз был углублён в чтение. Или спал.

Я старалась быть как можно воспитаннее.

– Добрый вечер, – сказала я. – Я ищу, где бы мне переночевать. Не могли бы вы мне помочь?

И так получилось, что я провела ночь на двухъярусной кровати. Это была последняя свободная кровать во всём доме молодёжи. Вокруг меня храпели и пукали пятеро других подростков, которые прибыли сюда на школьную экскурсию. Но мне это не мешало. В комнате было тепло, постельное бельё свежее, и я спала как королева. А самое лучшее было то, что я не должна была ничего платить.

– Я хорошо пишу, – сказала я. – Я могла бы, например, расплатиться стихотворением, или письмом, или что вам ещё может из этого понадобиться.

Мужчина засмеялся.

На всякий случай я сказала:

– Ещё я могу и помыть, и убрать. Я убираю лучше, чем моя мать, а она очень аккуратная.

Вторая часть фразы была, конечно, неправдой, но куда денешься. Он хотел знать обо мне тысячу вещей. Мои имя и фамилию, и как я здесь очутилась, и где мои родители, и почему я не знала, где проведу ночь. Но я была мастером в придумывании историй. В конце концов он сказал:

– Ладно, годится, – и показал мне кровать.

На следующее утро я выкралась оттуда ещё до восхода солнца. Я брела по берегу в сторону востока. Кроме меня, там не было никого, даже моря. Там, где оно раньше было, теперь осталась лишь серо-бурая грязь.

Моя карта острова была уже почти вся исчёркана шариковой ручкой. Только на востоке оставалась ещё пара домов, которые я пока не видела. У тех, кто там жил, не было непосредственных соседей. До ближайшего дома надо было идти добрых полчаса – хоть в ту, хоть в другую сторону. Я не могла себе представить, каково было бы жить без соседей. Должно быть, там тихо как в могиле. И у кого спросить, если в воскресенье окажешься без сахара, а как раз собирался испечь пирог?

Чем дольше я шла, тем больше чувствовала себя как на чужой планете. Было всё равно, стояла я здесь или там. Вокруг меня были только ветер, грязь, трава, вода и песок. По небу бежали облака. Белые, серые и нежно-лиловые, и когда я запрокидывала голову, она начинала кружиться.

Через полчаса я проходила мимо подобия террасы. Она была вся из дерева. Три ступени вели на неё, а на ней стояли два деревянных лежака. Они были такие широкие, что хватило бы места на двоих. На перилах была закреплена доска для информации. На ней было написано: «Добро пожаловать на наш звёздный остров». Я узнала, что остров был одним из самых тёмных мест в Германии.

Я прилегла на лежак. Потом представила себе, как было бы хорошо лежать здесь с кем-нибудь, кто тебя согревает и кто тебя любит так, что дух вон. Я пролежала недолго. Ветер заботился о том, чтобы ты постоянно пребывал в движении.

Чем дольше я шла, тем тревожнее мне становилось. Мне было ясно, что либо я найду моего отца очень скоро, либо уже никогда не найду.

Было возможно, что он давно уже уехал.

Или давно уже умер.

Но не случилось ни того, ни другого.

Я не сразу обнаружила сад. Он был почти скрыт от глаз. Но когда я увидела дом, я уже знала. Моё тело сразу почувствовало, что я пришла на место.

Прошлое ворвалось в современность, загрохотало и задрожало где-то во мне. Небо внезапно посветлело, ветер стал холоднее, а воздух солонее.

Жилой дом, хлев и сарай.

Это был настоящий хозяйственный двор.

Он становился всё ближе, а я становилась всё медленнее.

Я так часто представляла себе этот момент. Как я позвоню в дверь моему отцу, и мы окажемся лицом к лицу. Разумеется, мы при этом от радости потеряем дар речи.

Но жизнь – это не кино.

Что, если он мне совсем не понравится?

Что, если у него есть другая семья?

Мысленно я отдёрнула палец от звонка.

Я пробралась во двор, как вор. Из телевизора я знала, что американские фермеры имеют право застрелить любого, кто просто так ступил на их участок. Разумеется, у нас не Америка, но здесь была уже и не то чтобы Германия. Там, откуда я приехала, таких домов не было.

Дом моего отца будил все мои надежды и в тот же самый момент разрушал их. Даже просто жить в таком доме, как этот, было чистым расточительством.

Дом был огромный. Насколько огромный, я увидела, только когда очутилась прямо перед ним. Кровля была тростниковая, в некоторых местах уже позеленевшая. Почти вся передняя сторона дома заросла плющом. Красный кирпич просвечивал лишь в нескольких местах. Было много окон, и каждое с белой рамой. Каждое состояло из множества мелких прямоугольников, тоже в белых рамках, только тоньше. Я то и дело поднимала к ним глаза. Мой взгляд скользил по окнам – слева направо, сверху вниз и обратно. Мне вдруг почудилось, что я что-то увидела. Какое-то движение, тень? Я не была уверена. Если долго таращиться в одно место, тебе примерещится что угодно. Я села на землю неподалёку от дома. Потом достала из кармана куртки свою тетрадку.

Я написала: Здешние дома носят бархатные колпаки.

Сад был большой, красивый и одичалый. По левую сторону от дома он граничил с сараем. Но основная его часть находилась позади дома.

Там я и обнаружила садовый домик.

Он был больше, чем казался на фото, и цвет древесины выгорел на солнце. Но это был тот самый домик. И стоял всё под тем же деревом. Это было ореховое дерево. Всюду на земле валялись грецкие орехи, их можно было просто собирать. Я наступила на скорлупу, и она треснула. Я сунула орех в рот и вспомнила бейгли моей бабушки. Этот орех был куда вкуснее магазинных.

Сад густо зарос. Закрыв глаза, я чувствовала у себя на лице горячее солнце. Я вдыхала аромат розовых кустов и сирени. Ощущала вкус смородины и яблок. Я чувствовала руки моей матери, которые меня держали, и её волосы, которые щекотали мне щёку.

Я сомневалась, действительно ли я помню тот момент, когда было сделано фото. Вполне возможно, что дело было в самом фото и в том, что я непременно хотела вспомнить себя. Но это, собственно, и не играет роли.

Садовый домик не был заперт. Я огляделась и вошла. Помещение тотчас приветствовало меня. Как будто давно поджидало.

Первым делом я увидела матрац. Он был прислонён к левой стене. Над изголовьем висели полки, на них стояли коробки. Только две полки были пустыми. В правой стене было окно. Занавеска задёрнута. В одном углу стоял складной стул, в другом – веник, но было непохоже, чтобы его недавно использовали. В помещении был порядок, но всюду лежала пыль. На свободных полках она лежала таким толстым и нетронутым слоем, как снежный покров ранним утром. Я пригляделась к коробкам. На передних их сторонах были надписи. На одной написано: «Краски», на другой – «Кисти», на третьей – «Удобрения», на четвёртой – «Семена» и так далее. Кажется, здесь отец хранил всё, что нужно было для дома и сада.

Я перевернула матрац на пол. Он был пыльный, но чистый. По крайней мере, без пятен. Может быть, он был даже чище, чем матрац в моей детской комнате. Я легла на него и закинула руки за голову. Я разглядывала деревянные доски потолка и принялась их пересчитывать. Конечно, считала я не ради удовольствия. Я спрашивала о будущем. Часто гадала таким образом. Пересчитывала ступени лестницы, деревья и фонари и тому подобное. Если число оказывалось чётным, то всё проходило хорошо; если нечётным, то плохо. Если число досок окажется чётным, то мой отец – прекрасный человек, а если нет, то он ничтожество. Я досчитала до двадцати одного. Я решила покончить со счётом. В конце концов, ведь я уже не ребёнок.

Когда я немного отодвинула в сторону занавеску на окне, мне показались жилой дом и сарай. Я поставила у окна складной стул и села. И потом ждала.

Я ждала целую вечность. Тетрадка для записей лежала у меня на коленях, но я не осмеливалась тратить время на писание. Я знала, мой отец появится в кадре как раз в то мгновение, когда я опущу голову. Но в какой-то момент я уже не могла выдержать. Я снова задёрнула занавеску, опять прислонила матрац к стене и спрятала свои вещи в один из пустых сундуков, что стояли у входа.

Потом я направилась в хлев. Ещё не войдя в него, я почуяла лошадей. Запах был такой же, как в верховых поездках на пони на ярмарочной площади. Но здесь было нечто другое. Здесь было столько лошадей, что я не сразу смогла бы сказать, сколько их. Я шла по центральному проходу до конца конюшни и считала. Кто держит у себя тридцать пять лошадей? Неужели мой отец был кем-то вроде ковбоя? Я находила лошадей довольно скучными. Они только и делают, что стоят в стойле или пасутся на лугу. Если бы меня кто-нибудь спросил, кого бы я хотела – лошадь или осла, то мне не пришлось бы долго раздумывать. Ослы, правда, тоже только стояли, но они хотя бы не ждали, что к ним кто-то придёт и станет их дрессировать. Осёл не хочет никому угодить. Кроме того, ослы умные. Я читала, что они узнавали хозяина и по прошествии двадцати пяти лет.

Далее я осмотрела сарай. Там, впереди, стоял стол, на нём лежала куча инструментов. А в глубине был припаркован вроде бы трактор. И, конечно, там был большой запас сена; вероятно, для лошадей.

Теперь оставался только дом. Мне придётся ждать, когда выйдет мой отец. Мне было недостаточно, чтобы он вышел в сарай или в конюшню. Мне требовалось больше времени. Он должен был отправиться в посёлок, надолго. Из садового домика я не могла видеть входную дверь дома. Поэтому я забралась на одно из деревьев, которые росли между сараем и домом. Я была уверена, что там отец меня не обнаружит.

«Большинство людей не такие, как мы, – говорила моя мать. – Большинство не таращится в пустоту, а смотрит на землю себе под ноги».

От дерева отходила толстая ветка. Мне удалось забраться на неё с первой попытки. Казалось, дерево знало, что я в нём нуждаюсь. Казалось, эту ветку оно отрастило специально под моё тело.

И потом я его увидела.

Мой отец вышел из дома, не оборачиваясь. Сперва я увидела его профиль. А потом уже только со спины. Он был рослый, по крайней мере, мне так казалось. Когда сидишь на дереве, трудно правильно оценить чей-то рост. Волосы были тёмные, и у него была борода. Когда я её увидела, то сразу вспомнила мороженое «страчателла», но с шоколадной крошкой. Она скорее походила на несколькодневную щетину, чем на настоящую бороду. Он нёс рюкзак, сам был в тёмно-зелёных брюках и в клетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами. Поверх рубашки стёганый жилет.

Он был однозначно старше моей матери. Намного старше. Это было видно даже издали. Уже сейчас я могла себе представить, как моя мать припадала головой к его плечу. Так, будто оно было для неё подушкой.

Мой отец свернул за угол и исчез из виду. Я слезла с дерева.

У двери дома я искала над дверным звонком табличку с фамилией, но её не было. В самой двери была щель для почты, но и там не была указана фамилия. Видимо, в таком посёлке, как этот, они и не требовались. Вероятно, на весь посёлок был один почтальон, и он каждого знал лично. Он в точности знал также, кто в кого влюблён и кто с кем разводится. Это он опускал в почтовые ящики дорогие конверты кремового цвета. И он же приносил дешёвые серые конверты, в которых не содержалось ничего хорошего.

Я позвонила и надеялась, что никто не откроет.

Разумеется, я заранее продумала, что сказать. Я могла бы, на худой конец, сказать, что заблудилась. Но могла бы и прикинуться, что я какой-нибудь проповедник. Я понятия не имела, есть ли на этом острове проповедники. Если нет, то я буду первой. Я позвонила второй раз и третий, но дома, кажется, никого не было.

Я обошла вокруг дома два раза и снова очутилась перед входной дверью. Не было ни одного открытого окна или двери, ведущей в подвал. Я понятия не имела, как мне попасть в дом. Но потом проблема разрешилась сама собой. Я откинулась спиной на дверь, и не успела моя задница коснуться древесины, как я уже падала навзничь в прихожую.

Я лежала на деревянном полу и не шевелилась. Прислушалась, но ничего, кроме собственного дыхания, так и не услышала. Я встала и ощупала копчик. Потом я обследовала дверь. Какое-то время я опасалась, что сломала её, но потом обнаружила защёлку. У меня в голове не укладывалось, что мой отец не запирал свой дом. Любой мог просто войти в него.

Однажды и в нашу квартиру так же кто-то вошёл. Иногда, когда в нашей квартире застаивался горячий воздух, моя мать оставляла дверь открытой на ночь, чтобы проветрить. Проблема была в том, что окна у нас были только на одной стороне, которая выходила на автобан.

Я тогда проснулась среди ночи и услышала шаги в прихожей, прямо перед нашей дверью. Лёжа в темноте, я замерла. Но кто бы ни был человек, вошедший в нашу квартиру, он передумал и исчез. Я выбежала в прихожую, захлопнула входную дверь на замок и устроилась под боком у матери. Утром она удивлялась, как я очутилась рядом с ней. Я рассказала, что кто-то заходил к нам в квартиру. Я использовала слово «взломщик», хотя не была уверена, что это слово подходит для человека, вошедшего в открытую дверь.

– Да что ему тут красть? Нашу старую кушетку? – спросила моя мать, однако дверь больше не оставляла открытой на ночь.

Войти в дом госпожи Крузе было всё равно что замёрзшей влезть в горячую ванну. Ступить в дом моего отца – ощущалось совсем по-другому. Что-то здесь было не так. По первости я не понимала, что именно.

В этом доме всё производило шумы. Всё поскрипывало. Деревянные половицы, ступеньки лестницы и дверные ручки. Невозможно было бесшумно открыть или закрыть дверь. В батареях отопления булькало и вздыхало, с чердака доносились какие-то шорохи.

Но дело было даже не в этом.

Обстановка была несколько старомодная. Деревянные двери с цветными стеклянными вставками, тёмные половицы. Дерево было всюду, даже на стенах. Нижняя половина стен была обшита деревянными панелями, а верхняя оклеена обоями. В гостиной стоял огромный диван из светло-коричневой кожи. В нём было столько трещин, что в них могло потеряться целое домохозяйство. Или человек. Я представила себе, как сижу на диване, и вдруг из него вылезает рука и хватает меня.

Я вдруг затосковала по нашей кушетке. И по разговорам, какие мы вели там с моей матерью. Они часто начинались с того, что она спрашивала, как дела в школе. Однажды я ей рассказала о плохой отметке по рисованию. За то, что я не придерживалась заданной темы.

– А ты научилась чему-то новому, когда рисовала эту картинку? – спросила она меня.

Я немного подумала и кивнула. Я научилась тому, что понадобится время, пока между мной и холстом что-то произойдёт.

– А результат тебе понравился?

Я была им довольна. Мне казалось, что эту картину я нарисовала лучше, чем предыдущую.

– Тогда плевать на оценку.

На полу перед диваном лежал узорчатый ковёр, на окне висела белая кружевная занавеска, а на потолке – люстра на восемь лампочек. Она походила на блестящего паука.

Но и это тоже не показалось мне примечательным. В гостиной была даже полка с книгами. Я пробежала глазами по корешкам книг. Романов там не было, только практические книги. Как и мебель, книги выглядели столетними. Я прочитала на корешках «Коневодство и кормление лошадей», «Лучшие трактора после 1920-х годов», а дальше у меня пропала охота рыться в них. Среди книг стояли несколько старых пластинок, в основном классическая музыка.

Я ходила из комнаты в комнату.

И потом мне стало ясно, что тут не так. Тут не было всяких мелочей. Не было ни фотографий, ни свечей, ни растений, ни предметов, которые стояли бы где-нибудь в углу или на подоконнике и были бы просто красивыми. Не было ничего, что могло бы кому-то о чём-то напомнить. Вот у меня, например, не было ничего, кроме машины. Но в машине у меня было больше всяких пустяков, чем во всём доме моего отца.

Ничто не указывало на то, что здесь жил кто-нибудь ещё, кроме него. В прихожей не стояли детские башмаки или женские туфли, в ванной я увидела только одну зубную щётку, а двуспальная кровать в спальне была застелена только на одной половине. Простыня не подходила к наволочкам.

В кухне стояла фруктовая корзинка с яблоками. Корзинка была полной до краёв, а я была голодная. Я подумала, не взять ли мне яблоко. Нехватку бы никто не заметил. Кроме того, здесь ведь был в некотором роде мой дом. В закрытой хлебнице лежала половинка каравая. Корочка была белая от муки и мягко поддалась у меня под руками. Я отрезала два ломтя и поискала в холодильнике сливочное масло. Масла я не нашла, но там был кусок ветчины. Я уложила в пакет яблоко, хлеб и ветчину и была такова. Я уже и так провела там слишком много времени.

В садовом домике я снова села на матрац и устроила себе пикник. Мне хотелось заглатывать хлеб большими кусками. Но я ела медленно, так быстрее насыщаешься. Я где-то читала, что чувство сытости наступает только через двадцать минут. И я не знала, когда мне в следующий раз перепадёт чего-нибудь поесть. Кроме того, холодильник моего отца был не сказать чтобы полон.

Следующий случай выпал уже на следующий день. Мой отец ушёл из дома в то же время. Я проскользнула в дом. Намеревалась осмотреть чердак, но первым делом заглянула в кухню. Там всё было как накануне, за исключением вскрытого конверта, который лежал на кухонном столе. Мой взгляд сразу скользнул к адресату письма.

Людгер. Моего отца звали Людгер.

Я вынула письмо из конверта. Оно было от страховой компании.

И теперь у меня было не только имя, но и дата рождения. Моя мать, я и мой отец. Лето, Осень и Зима. Мой отец родился в феврале. Ему было пятьдесят шесть лет. Он был почти на двадцать лет старше моей матери. Я вернула письмо в конверт и положила его на то же место, где оно лежало.

Потом в прихожей я поднялась по лестнице, но дальше хода не было. В потолке был запертый люк. Кажется, это была единственная закрытая дверь на всём участке. Я принесла стул, встала на него и присмотрелась к замку. Это был цифровой замок. Я знала, что люди чаще всего не особенно изобретательны. На велосипеде Леи тоже был такой, и код от него был 1234. Его я и попробовала первым. Не сработал. Тогда я попробовала код в обратной последовательности. Не сработало. Следующим я попробовала дату рождения моего отца. Не сработало. Тогда я попробовала дату рождения моей матери. Замок открылся. Я потянула люк вниз и поставила стремянку. Всё дело заняло у меня не больше четырёх минут.

На какое-то мгновение я замерла под чёрной дырой. Я подумала о шорохах, которые слышала вчера. Может, то были не мыши, а крысы. Я знала, что крысы могут сожрать человека, когда голодны. Но потом я всё-таки поднялась на последние ступеньки. Наверху я нашарила выключатель. С кровли свисала лампочка накаливания и погружала всё пространство в желтоватый свет. Чердак был пыльный и довольно пустой. Стояло несколько предметов мебели. Между шкафом и четырьмя стульями я обнаружила кровать-качалку. Её белая древесина была безупречной. Я осторожно толкнула кроватку. Она закачалась беззвучно.

Я представила мою мать у этой кроватки, как она нашёптывала: «Тс-тс-тс». Я услышала, как она пела колыбельную. Попыталась представить себе, что когда-то в этой кроватке лежала я.

Рядом с кроваткой лежал чемодан – на нём стопка журналов. Он выглядел как реквизит для очень старого фильма. Вероятно, подумала я, в нём хранится старая одежда, или видеокассеты, или что-то ещё.

Я чуть было не прошла мимо него.

Но когда я открыла чемодан, там была не одежда и не видеокассеты. Когда я подняла крышку, мне улыбнулась моя мать.

Я знала, что нашла нечто такое, что меня не касалось. Что это, должно быть, касалось только моих родителей. Но я не могла удержаться. Там были дюжины рисунков, и я рассматривала их каждый по отдельности.

Моя мать будто оживала у меня в руках. Рисунки были очень точные, фотографически точные, только ещё лучше. Я не знала точно, в чём была причина. Казалось, дух моей матери проскользнул в бумагу.

Я рассматривала маленькую родинку у неё на лбу. Она походила на миниатюрную версию Италии. Я подносила бумагу прямо к лицу, прислонялась лбом к её лбу и заглядывала ей в глаза. Я водила указательным пальцем по её полным губам, которые мне так хотелось бы унаследовать.

Были ещё несколько рисунков, на которых на моей матери не было одежды. Я быстро их убрала. Когда я выбралась с чердака, я установила на цифровом замке первоначальные цифры. Я же была не дура. Кто вешает цифровой замок на люк чердака, тот следит за такими деталями.

Я ещё раз вернулась на кухню. Только теперь я заметила там горшок с мясом по-мексикански: в остром соусе с красным перцем и фасолью, «чили кэн карне». Я набрала себе немного в пластиковый контейнер, который нашла в шкафу, и прихватила столовую ложку. Этот «чили» был страшно вкусный, хотя и холодный. После еды я залегла на матрац и сыграла сама с собой в «мау-мау». Карты я нашла в одной из коробок.

Была бы здесь моя мать, она бы спросила:

– И не жалко тебе тратить время на это? Ничего лучшего не приходит в голову?

Была бы здесь Лея, она бы показала мне, как при помощи карт открывать запертые двери.

После двух партий в «мау-мау» я сдалась. Играть самой с собой действительно было самым скучным занятием на свете. Если бы я не писала, я бы играла или спала, а потом бы слушала шум орехового дерева. Его листья шелестели на ветру, а орехи плюхались на крышу.

Иногда я разговаривала с моей матерью. Я говорила ей, например: «Ты не хотела мне ничего о нём рассказывать, и вот тебе за это». И, конечно, я размышляла о моём отце. Я думала о том, нравится он мне или нет. Я пока не могла это решить.

Я открыла свою тетрадь и начертила таблицу. В одном столбике я написала ЗА, а в другом ПРОТИВ. Такие списки почти всегда помогали.

На стороне ЗА я написала: Он умеет рисовать, любит животных, у него здоровое питание (яблоки, цельнозерновой хлеб), он аккуратный. Он не завёл себе новую семью.

На стороне ПРОТИВ я написала: Он прячет мою мать в старом чемодане, он любит лошадей, холодильник у него почти пустой, у него в доме совсем нет приятных мелочей. Может, и новой семьи у него нет, потому что он странный.

Дальше этого я не продвинулась. И захлопнула тетрадь.

На следующее утро мой отец ушёл из дома рано. Я только успела забраться на дерево, а он уже свернул за угол. Я уже обследовала почти весь дом, кроме подвала. Правда, я не была уверена, надо ли мне спускаться в подвал. В подвалах всегда жутковато. Уж пострашнее, чем на чердаках.

Сперва мне надо было что-нибудь съесть. Было ясно, что на питании один раз в день мне долго не продержаться. Если так пойдёт и дальше, то я смогу уместиться и под матрацем.

Записку я заметила ещё из прихожей. Мне не обязательно было заходить в кухню, чтобы увидеть, что она предназначена для меня. Никто бы не стал просто так прислонять записку к пустой вазе.

Я таращилась на эти слова, пока бумага не помялась у меня в пальцах. В садовом домике я бросилась ничком на матрац. Потом я раскрыла свою тетрадь. Я написала:

Ч-чёрт…

Наконец-то.

Чёрт.

Я была трусишка. Это правда. Но правдой было и то, что я не могла просто так снова уйти. Тогда всё это было бы напрасно. И если я и ненавидела какое чувство, то как раз вот это «собственно-всё-было-зря».

В следующий раз я позвоню, если окажусь перед дверью дома. Я позвоню, как это делают нормальные люди. Мне хотелось как можно скорее оставить это позади, как срывают пластырь.

Я осмотрела себя сверху вниз. Я уже целую вечность не меняла одежду. И мой последний душ тоже был уже несколько дней тому назад. Понюхала подмышки. Я воняла как скунс. Ни в коем случае я не могла предстать такой перед моим отцом. Да ни перед кем вообще. Мне вспомнились духи моей матери. Я опрыскала ими подмышки. Уже лучше.

В следующие часы я считала упавшие орехи. Их было четыре. Хорошее число. Четыре времени года, четыре природные стихии, четыре фазы луны. Четыре означало, что ничего не пойдёт наперекосяк.

Я протянула моему отцу букет цветов.

– Для пустой вазы в кухне, – сказала я прежде, чем мой отец мог что-нибудь сказать.

– А, взломщица, – сказал он. И потом, уже взяв в руки букет: – Тоже, поди-ка, из моего сада?

Я кивнула. Цветы не были настоящими. У настоящих цветов есть только бутоны и стебли, но не охвостья из листьев. Они выглядели как беличий хвост, только светлее. Пышные и красивые.

– Входи, – сказал мой отец. – Тебе тут уже всё знакомо.

В прихожей я на минуту задумалась, не разуться ли мне, но потом решила лучше остаться в обуви. Я ведь не сообразила опрыскать духами мои немытые ступни.

Мы сели в кухне, друг напротив друга.

Впервые я могла прямо посмотреть на моего отца. Я рассматривала его, как картину в музее. Он выглядел старше, чем был. Я уж подумала, не смухлевал ли он с датой своего рождения. Но такое обычно проделывают женщины.

Я искала какое-нибудь сходство, какую-нибудь зацепку, хоть что-нибудь, что показалось бы мне знакомым. Глаза у него были голубые, голубее, чем любые, какие я когда-либо видела. Нос был не большой и не маленький, но мой нос был скорее маленький, чем большой. Может, рот, подумала я. У нас одинаковые губы.

Всё в моём отце выглядело шероховато. Как будто остров стал частью его тела. Мой отец выглядел так, будто он вдохнул в себя шторм, выпил море и втёр себе в глаза песок.

Мой взгляд перешёл на его руки. Их он скрестил на груди, поэтому я могла видеть только его правую кисть. Это было кстати, я знала, что в Германии обручальное кольцо носят всегда на правом безымянном пальце. И у него кольца не было.

Мой отец разглядывал меня в ответ. Потом он спросил:

– Что тебе здесь надо? Почему ты просто ворвалась в мой дом?

Он понятия не имел, кто я. И, казалось, не хотел тратить время на меня.

– Я сбежала из дома, – сказала я. Это не было ложью. Я не хотела врать. Я твёрдо намеревалась не обманывать моего отца.

– И какое отношение к этому имею я? – Мой отец закурил сигарету. Потом убрал пачку в нагрудный карман своей рубашки.

– А можно и мне одну? – Мне непременно хотелось закурить, до того, как он выяснит, что я его дочь. Мой отец помедлил, но потом придвинул пачку ко мне через стол.

– А сколько тебе вообще лет? – спросил он теперь.

– Пятнадцать, – сказала я.

– И почему ты объявилась именно в моём доме?

– Дверь была не заперта, – сказала я, как будто это могло служить объяснением. – Так что я не настоящая взломщица.

– Ага, – сказал он, но улыбнулся. В первый раз. – Как тебя зовут? – спросил он.

– Элизабет, – сказала я.

– А дальше?

Проклятье.

– Это тайна.

Мой отец вздохнул.

– Элизабет, я знаю, что ты ночуешь в садовом домике. Сколько это может продолжаться? Твои родители всё же должны знать, где ты. Я хочу, чтобы ты им позвонила.

Я подумала, что он, может, всё-таки был бы прекрасным отцом. Он сказал то, что сказали бы любые родители и чего не хотел бы услышать ни один ребёнок на свете.

– Хорошо, – сказала я. – Я им позвоню.

Разумеется, я не собиралась никому звонить.

Мой отец встал.

– Прямо сейчас? – спросила я.

– Да. Прямо сейчас.

Я последовала за ним в гостиную.

– Садись, – сказал мой отец и принёс мне телефон.

На другом конце прозвучало два гудка, и трубку сняла госпожа Крузе. Каждый вечер перед тем, как лечь спать, я твердила её номер, как молитву.

– Алло, это я, – сказала я.

– И кто же это? – спросила госпожа Крузе.

– Морская девочка, – сказала я. – Я только хотела сказать, что у меня всё хорошо и что я скоро буду дома.

Госпожа Крузе хотела что-то ответить, но я быстро нажала отбой.

Мой отец вопросительно поднял брови.

– Всё в порядке, – сказала я. – Они к этому уже привыкли.

– Значит ли это, что ты удирала уже не раз? То есть, ты уже не раз…

Но я больше не могла отвечать. Быстро встала, и у меня перед глазами заплясали миллиарды звёзд. Я погрузилась в темноту. Моей последней мыслью было, что сегодня уже никто не скажет мне «удирала». Моей самой последней мыслью было, что мне следовало съесть хотя бы пару грецких орехов.

Когда я снова пришла в себя, я лежала на диване. Мой отец держал в руке стакан воды и смотрел на меня. Он был совершенно бледный.

– Я в порядке, – сказала я. – Просто я сегодня ничего не ела.

Мой отец поднёс стакан ко рту и стал пить. Он пил, пока стакан не опустел. Выпив последний глоток, он осторожно поставил стакан на стол гостиной. Потом повернулся ко мне.

– Билли? – спросил он. И потом ещё раз: – Билли?

– Как быстро, – сказала я.

Всё из-за духов.

– Я с тех пор их больше никогда не встречал, – сказал мой отец, и потом молчал чуть ли не весь вечер.

Он согрел мне кусок лазаньи от обеда, но сам ничего не ел. Вместо этого пил красное вино. Бутылка и стакан так и перемещались целый вечер туда и сюда. Из кухни в гостиную и потом обратно.

Я пила газировку с яблочным соком. Колы у моего отца не было. Мне не надо было даже спрашивать об этом. Я это и так знала. Когда я съела всё из своей тарелки, мой отец убрал со стола. Я встала, чтобы помочь ему. Но его руки были такие большие, что он унёс почти всё за раз. Он взял тарелку, два стакана, бутылку и хлебницу. Я несла за ним только свои салфетки.

Потом он отправил меня в душ. А когда я помылась, отправил меня в постель.

– Но ведь всего восемь часов! – возмущалась я.

– Да, – сказал мой отец. – Но мне сегодня вечером надо отдохнуть.

Как он только мог не хотеть разговора со мной? Как он держался – не спросить, почему я его разыскивала? Я не знала, что и сказать. Я просто оставила моего отца стоять и выбежала в прихожую.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

– Обуваюсь, – сказала я.

– Зачем? – спросил он.

– Я иду спать.

– Только не в садовый домик. Я постелил тебе гостевую кровать, – сказал мой отец.

Комната была на втором этаже и напомнила мне мою комнату дома. Она была совсем маленькая. Письменный стол со стулом. Платяной шкаф, кровать и ночной столик помещались в ней с трудом.

Мой отец закрыл окно.

– Поговорим завтра, – сказал он. И ушёл.

Я думала, что мой отец, вероятно, относится к типу «завтра-тоже-будет-день». Я не знала, нравится мне это или нет. Моя мать и я были скорее типа «завтра-я-может-умру».

Я села на кровать и натянула одеяло на ноги. Оно было такое тяжёлое, что мне понадобились для этого обе руки. Я ещё никогда не лежала под таким тяжёлым одеялом.

Может, причина была в нём, а может, в море. Мне с кровати было его видно. И я совершенно успокоилась.

В этот вечер я вставала ещё только два раза.

Я перенесла свои вещи из садового домика к себе в комнату. И принесла из кухни стакан воды.

Отец мне по дороге не встретился. Он скрывался где-то в глубине этого огромного дома.

На следующее утро мой отец уже накрыл стол, когда я спустилась вниз. И как раз жарил яичницу.

– Хорошо спала? – спросил он.

Я кивнула. Спала я крепко и ничего не видела во сне. По крайней мере, ничего не помнила, что было почти одно и то же.

– Ты какую яичницу любишь?

Я не поняла вопроса.

– Обжаренную с обеих сторон? Желток жидкий или твёрдый?

– А как вкуснее? – спросила я.

– Я свой ем жидким.

– Окей, тогда и мне такой.

Отец взял тарелку и выгрузил на неё два яйца. Потом он сел и намазал свою половинку булочки маслом и вареньем.

– Ты когда-нибудь ела варенье из облепихи?

Я отрицательно помотала головой. Он подал мне булочку, и я её надкусила. Варенье было сладкое и кислое одновременно.

– Билли, – спросил он наконец. – Как ты здесь очутилась? Что с твоей матерью?

– Я хотела с тобой познакомиться. Но сперва мне пришлось тебя выследить. Поэтому я пробралась в твой садовый домик, а затем проникла в дом.

– Твоя мать знает, что ты здесь?

Я сделала глубокий вдох. И потом просто сказала:

– Она умерла.

Я могла видеть, как взорвалась бомба.

Мой отец отложил нож на тарелку. Рука у него дрожала. Серебро ударилось о фарфор, и раздался тихий звон.

Я рассказала о моей бабушке и о ссоре. Рассказала, как моя мать упала, и про больницу. Остальное я опустила.

Пока я рассказывала, произошло нечто странное. Больно было уже не так, как в последний раз в кухне у госпожи Крузе.

Когда я закончила, мой отец закрыл лицо руками. Он просто сидел и не двигался. И довольно нескоро он снова поднял взгляд. Глаза у него покраснели, но оставались сухими. Моя мать мне как-то говорила, что некоторые люди плачут внутрь себя.

– Мне очень жаль, – сказал мой отец, не глядя на меня при этом. – Я очень любил её.

Мне показалось, что он говорил это самому себе. Я подумала о рисунках, которые он делал с моей матери, и я знала, что это правда. Теперь я сердилась на себя, что не взяла ни одного рисунка, чтобы потом повесить у себя в комнате.

– Но тогда почему ты нас оставил?

Теперь мой отец посмотрел на меня, не мигая:

– Так тебе сказала мать?

– Да.

– Я вас не оставлял. Это твоя мать оставила меня.

В животе у меня заурчало.

– Я сделал ей предложение выйти за меня. И вскоре после этого она ушла. Просто так. Это было двенадцать лет назад.

Я хотела спросить, почему моя мать его покинула. Почему он меня никогда не искал.

Но мой отец положил себе на хлеб остывшую яичницу и надкусил. Посмотрел в окно и сказал с полным ртом:

– Сегодня будет сухо.

Тут мне стало ясно, что сегодня я из него больше ничего не вытяну. Я видела, как мой отец замкнулся, но пока что не знала кода, который бы его открыл.

После завтрака он снова ушёл, как и поступал в последние дни.

– Я вернусь часа через три, – сказал он. На шее у него болтался бинокль, одет он был в те же тёмно-зелёные брюки. Они лоснились, как будто были мокрые.

– А куда ты идёшь? – спросила я.

– К птицам, – сказал мой отец.

– К каким?

– О, их очень много разных. Может, увижу полевого луня.

Я понятия не имела, о чём говорил мой отец. Но я знала, что не смогу целый день сидеть в кухне и выглядывать из окна.

– А можно мне с тобой?

Мой отец так и застыл посреди движения. Выглядело так, будто кто-то им управлял и вдруг по ошибке нажал кнопку паузы. Я уже как раз хотела отменить свою просьбу, как он сказал:

– Тебе понадобится другая обувь. У тебя есть непромокаемые ботинки?

Я посмотрела на свои ступни. Мои кроссовки когда-то были белыми. Теперь они стали коричнево-серыми, а на левом разошёлся шов.

– Нет, – сказала я.

– Момент, – сказал мой отец.

Через несколько минут он вернулся с парой резиновых сапог и толстыми носками. Они прекрасно мне подошли. Я подумала: не моя ли мать когда-то носила эти сапоги. Но спрашивать я не стала.

Я провела здесь всего пару дней, но уже кое-что освоила: что ветер дует всегда, вопрос может быть лишь один: насколько сильно. Я натянула на голову капюшон своего худи. Но как только мы вышли за дверь, его сдуло назад.

– Как штормит сегодня, – сказала я.

– Не-е, – сказал мой отец. – Всего-то чуть-чуть. – Он оглядел меня: – Тебе понадобится другая одежда. С этим городским барахлом далеко не уйдёшь.

Я молчала. Я понятия не имела, знал ли он, что я не могла себе позволить новую одежду. Но, наверное, он это увидел по мне.

– Нам придётся зайти к Свантье, – сказал мой отец.

– А кто это, Свантье?

– У неё тут магазин, она продаёт туристам куртки и непромокаемые штаны.

– Только туристам? – спросила я.

– Нет, конечно, кому угодно. Но местные, островные тут рождаются сразу в функциональной одежде. – Левый уголок губ моего отца дрогнул в усмешке.

– Моя мать терпеть не могла такую, – сказала я. И передразнила интонацию матери: – «Какая там у неё функция? Уродливо выглядеть?»

Мой отец не стал в это углубляться. Он спросил:

– А сама ты как к ней относишься?

– Мне она нравится.

Я так решила только что. Но сказала так, будто в ней состояла любовь всей моей жизни.

Всё очень просто: если все носят ужасные ветровки и непромокаемые штаны, то не играет роли, что ты сам одет так же. А я здесь ещё никого не видела в тряпках новомодных брендов. Здесь никто не носил кожаные куртки, которые не застёгивают, потому что так выглядишь круче, и плевать, что у тебя при этом отмерзает задница. Никто тут не цокает на высоких каблуках. Ни у кого на сгибе локтя не болтается крохотная сумочка. Здесь носят рюкзаки, повязки на лбу и туристические ботинки.

Между тем мощёная дорога уже перешла в песчаную тропу. На дюнах не растёт мох, тут меньше кустов и прочей растительности, названия которой я не знала. Деревьев почти не было.

Только теперь я заметила, как много разных лиц у этого острова. Если заскучаешь, стоит только свернуть за угол – и там всё выглядит уже по-другому. Вид здесь был светлее. И передо мной разом открылся весь горизонт.

– Ты здесь уже была хоть раз? – спросил мой отец.

Я помотала головой.

– Это самая красивая часть острова, – сказал он. – Вот эта коса, отделяющая лагуну от моря, называется лидо. За ней начинается восточное плато. Вся эта местность – часть национального парка. За год там отдыхает двенадцать миллионов перелётных птиц.

Двенадцать миллионов птиц – это очень много.

– Им, должно быть, тесновато здесь, – сказала я.

Отец засмеялся:

– Они, конечно, прилетают не все сразу.

– А откуда известно, что их двенадцать миллионов?

– Их сосчитали.

Это звучало как адская трудовая повинность.

– Это сколько же времени нужно! – ахнула я.

– Есть специальные приёмы. На самом деле пересчитывают только маленькие стаи. А большие оценивают приблизительно.

Я впервые слышала, чтобы отец произносил за один раз такую длинную фразу. Это немного походило на урок географии или биологии, только лучше. Но не успела я додумать эту мысль до конца, как он смолк.

Мы прошли длинный отрезок пути, не говоря при этом ни слова. Я дышала в такт своим шагам. Я не знала, был ли причиной ветер или вид. Но этот остров всё во мне уменьшал, однако это действовало благотворно. Собственные мысли казались мне чем-то вроде мыльных пузырей. Они возникали и какое-то время парили в воздухе. А потом просто лопались.

В какой-то момент отец вдруг остановился.

– Что? – спросила я.

– Вон там, впереди, – сказал он и дал мне свой бинокль.

На песчаной отмели грелась на солнце группа тюленей. Время от времени один из них соскальзывал в воду и проплывал пару кругов. Потом снова взгромождал своё тело на сухое место и падал в песок.

– А мы можем подойти к ним поближе? – спросила я, но отец отрицательно помотал головой. И всё же здесь было лучше, чем в каком-нибудь зоопарке, и, кроме того, бесплатно.

– Мы пойдём назад.

– А как же птицы, которых ты хотел посмотреть?

Отец пожал плечами:

– Может, завтра.

– А что это за птицы, кстати? – спросила я.

– Полевой лунь?

Я кивнула.

– Хищная.

– Как орёл?

– Скорее как сарыч с мордой совы, – сказал отец.

– Понятия не имею, как выглядит сарыч.

– Самцы у них с серо-голубым оперением и с чёрными кончиками крыльев. А самки крупнее самцов. И с коричневым оперением. Нижняя часть светло-коричневая в тёмную полоску, а хвостовое оперение слоистое.

– Что значит слоистое?

– Знаешь, как выглядит енот?

Я кивнула.

– Хвост у него тоже полосатый.

Отец старался изо всех сил, но я всё равно весь обратный путь высматривала сову с хвостом енота.

– Дома я тебе покажу фотографию, – сказал он.

По пути мы видели ещё множество других птиц, и мой отец всё про них знал. Про каждую он рассказывал мне историю. Он знал, чем они кормятся, где зимуют, откуда происходит их название и грозит ли им вымирание. Мы видели исландского песочника и ржанку золотистую, кулика-сороку и тулеса. Они горделиво расхаживали по лугам, улетали и прилетали большими стаями. И мы видели чаек. Я и не знала, что существует так много разновидностей чаек. Я рассказала отцу историю про чаек и собаку, но он только рассмеялся.

– Глупости, – сказал он.

Я ещё никогда не видела столько птиц сразу. Это был настоящий птичий рай. Только полевого луня мы так и не увидели.

– Его, к сожалению, редко увидишь, – сказал отец. – Правда, летом они иногда выводят на острове птенцов, а сейчас появляются только перелётные, с севера. Некоторые из них потом хотя бы зимуют здесь.

Будь я перелётной птицей, я бы не раздумывала долго. Остров хотя был и красивый, но холодный. Я бы, конечно, подыскала себе более тёплое местечко. Во Флориде, например. Я как раз мысленно рисовала себе солнечный пляж с пальмами, но мой отец продолжал говорить:

– Посмотрим, долго ли они вообще будут выводить птенцов на острове. Летом приезжают туристы со своими собаками и шастают тут по дюнам.

Вид у моего отца был такой, будто он с радостью донёс бы на каждого из них.

Полевой лунь – красивая, гордая птица. У меня в голове не укладывается, что ей грозит вымирание.

Я сидела на диване и листала энциклопедию птиц, которую мне дал отец. Раньше я думала, что птицы – это скучно, и наблюдать за ними – занятие для стариков и зануд. Но теперь я поняла, что есть разница – рассматриваешь ты птиц на фотографиях или наблюдаешь живьём. Смотришь ты на голубей на городской площади или чибисов на береговой полосе.

Мой отец сварил нам поздний обед. Аромат поджаренного лука потянулся в гостиную и поманил меня в кухню. На обед было филе камбалы с картофельным пюре.

Это было лучшее из всего, что мне приходилось есть за последнее долгое время.

– Почему картофельное пюре такое вкусное? – спросила я с полным ртом, вспоминая то пюре, какое часто готовила мать. Надо было только залить порошок водой и поставить в микроволновку. По сравнению со здешним картофельным пюре наше было на вкус как клейстер.

– Секрет, конечно, в картошке, – сказал отец. – Здешняя особенно ароматная.

Я отправила в рот ещё одну ложку:

– Какой-то ореховый вкус.

Отец кивнул:

– Я ещё добавляю масло и сливки. – И потом он сказал: – Это была любимая еда твоей матери.

Я чуть не подавилась. Мне хотелось тут же раскрыть свою тетрадь и записать это. Но я справилась с собой.

Оказавшись потом в своей комнате, я записала только две фразы: Моя мать уже тут. Единственное, что я должна делать, – это ждать.

В этот вечер я не могла заснуть.

Я спрашивала себя, почему мы с моей матерью годами ели картофельное пюре из пакетика. Ведь картофель не был дорогим продуктом. И у картофельного пюре такой простой рецепт. И ещё я спрашивала себя, как долго мне придётся ждать. Сколько времени ещё понадобится, чтобы мой отец заговорил?

Кроме того, ветер усиливался. Вначале он только поскуливал, а теперь он уже выл вокруг дома. Кровельные балки скрипели, оконные ставни погромыхивали в своих крепёжных гнёздах. Весь дом стонал и вздыхал. Ещё немного – и по небу овцы полетят.

В какой-то момент я не выдержала и встала.

Спустившись вниз, я услышала музыку. В первый момент я решила, что мне примерещилось. Я замерла в прихожей и прислушалась. Дверь гостиной стояла приоткрытой. Отец лежал на диване. Сперва я думала, что он спит, но потом увидела, что он слушает музыку с закрытыми глазами.

– Майлз Дэвис, – сказала я, и мой отец вздрогнул. – Как называется эта песня?

– Billie’s Bounce[19], — сказал отец и сел.

– Что, правда? – спросила я.

– Да. Если ты не знаешь её, то как поняла, что играет Майлз Дэвис?

– Я сказала наугад, – ответила я. – Я знаю только один его альбом. Но этой композиции там не было.

Kind of Blue?[20]

– Ага, – я не сказала ему, что такой же альбом я нашла в вещах матери. Не рассказала также, как моя мать реагировала на музыку.

– А ты играешь на каком-нибудь инструменте? – спросил отец.

Я никогда не просила об этом мою мать. Я знала, что инструмент можно взять напрокат. Но уроки-то всё равно пришлось бы оплачивать.

– Нет, – сказала я. – Но я умею притворяться, будто играю.

Я закрыла глаза и ощутила холодный металл на губах и на пальцах. Моё сердце билось в три четверти, а пальцы и ноги двигались почти сами собой.

Отец засмеялся:

– Очень профессионально.

Я открыла глаза и села рядом с ним на диван.

– Что, не можешь заснуть? – спросил отец.

Я отрицательно помотала головой.

– Ветер?

– Да. Дом слишком громкий.

– Первую бурю никогда не забыть, – сказал отец. – Мне было пять, когда здесь штормило так, что снесло половину крыши. А теперь я почти не слышу это завывание.

– Думаешь, ко всему можно привыкнуть?

– Хороший вопрос, – сказал отец. – Я считаю, что привыкаешь к тому, к чему хочешь привыкнуть.

Отец встал, подошёл к проигрывателю и переставил иглу. Она царапнула, прежде чем прозвучали первые тона. Мы слушали альбом с начала, вместе, а когда он подошёл к концу, буря уже прошла.

На следующее утро отец разбудил меня рано.

– Не хочу вставать, – капризничала я, натягивая одеяло себе на голову.

– Уже семь часов, – сказал отец и, уже уходя, добавил: – Ты можешь мне помочь вычистить конюшню от навоза и покормить лошадей. Встретимся внизу.

– А как насчёт завтрака? – хотела узнать я, но отец уже закрыл за собой дверь.

Внизу я его позвала, но мне никто не ответил. Видимо, он уже ушёл вперёд. В кухне я надкусила булочку, которая лежала в хлебной корзинке. Потом прихватила свою куртку.

Воздух был свежий и сырой. Ещё издалека я услышала лошадиное ржанье.

– Идём со мной, – сказал отец, когда я вошла в конюшню.

Я последовала за ним. Он остановился перед большой кучей сена.

– Вот свежее сено. Его надо раскидать по отдельным боксам. Но сперва надо убраться. – Он указал на пару вил для навоза, которые висели на крючьях в стене.

– Одни гораздо меньше вторых, – отметила я.

– Вот и радуйся, – сказал отец. – Тебе и с маленькими будет трудно управиться.

И он был прав. Было и тяжело, и противно. Отец был в тысячу раз быстрее меня, хотя я налегала на вилы изо всех сил. Отец начал с бокса напротив, и так мы параллельно продвигались вперёд – каждый по своей стороне. Отец работал быстро и размеренно. При этом он всё время насвистывал песенку, которую я не знала. Он закатал рукава рубашки, и после четвёртого бокса его виски уже блестели от пота.

Всякий раз, когда отец входил в следующий бокс, он здоровался с лошадью. Он каждую называл по имени, как будто был их старый друг. Лошадей звали Поппи и Грегор, Коричная звёздочка и Адонис, Попкорн и Бьюти, Аврора и Моби, а следующих мне уже было не слышно.

Голос у него был негромкий и такой сладкий, как будто под языком у него лежал кусочек сахара. Отец трепал их по шее, гладил по спине и по бокам и подносил к их мордам свежее сено. Они опускали головы, тихо вздыхали и чуть ли не закрывали глаза.

Мне хотя и не нравилось выгребать навоз, но лошадей я уже полюбила. Они были очень красивые. Всех цветов – от белых до чёрных – и немного взъерошенные. Здешние лошадки были не рослые и тонкие, а скорее мелкие и мускулистые, как и я.

И мне нравилось, как отец обращается с ними.

Он стал как будто другим.

Будто он был связан с этими лошадьми.

Когда отец управился со своим рядом, он продолжил чистить мой ряд с другого конца. Мы встретились посередине.

– У меня всё болит, – пожаловалась я.

– Твоя мать тоже так говорила, – сказал отец. – Примешь горячий душ, это полезно для мускулов. А я пока приготовлю завтрак.

Когда я пришла в кухню, отец наливал кофе в большие чашки. Я села к накрытому столу. Отец поставил передо мной чашку. Потом он сказал:

– А я ещё удивлялся, как твои волосы помещаются под этой твоей голубой штукой.

Я забыла свой парик у себя в комнате. Он больше не был мне нужен. Волосы у меня все выпали и теперь отрастали заново. И хотя новые волосы были ещё очень короткие, но зато мягкие и густые. Когда я проводила ладонью по голове, это ощущалось, как будто гладишь велюровую обивку нашего дивана. Отец не спрашивал, почему у меня такие короткие волосы. Вероятно, он думал, что так полагается, если ты живёшь в городе и тебе пятнадцать лет.

Вместо этого он сказал:

– У тебя и в младенчестве были густые волосы.

– И какой я была?

– Ты всегда в точности знала, чего ты хочешь и чего не хочешь.

– Это хорошо или плохо?

– Думаю, хорошо, – сказал отец, густо намазывая маслом половинку булочки. Поверх масла он положил ломтик лосося. – А скажи, что ты сделала с шампунем?

Я не поняла, что он имеет в виду.

– А что с ним?

– Во флакон налита вода.

– Ах, это, – сказала я и сунула в рот очищенное яйцо. Оно было вкусное. Мне уже давно хотелось яйцо, сваренное вкрутую. – Это я растягивала остаток.

– А зачем?

– Чтобы хватило подольше.

– Вы всегда так делали? – спросил он.

– Конечно, – сказала я. – Так хватает флакона на неделю дольше.

Отец спросил, какие ещё хитрости я знаю, и я ему много чего объяснила. Я рассказала ему про полку с продуктами, срок годности которых истёк вчера, я рассказала, сколько воды и электричества можно сэкономить, если всякий раз наливать в кипятильник ровно столько, сколько тебе действительно требуется; что хорошие платья мы бережём для выхода, и что сдавать плазму можно гораздо чаще, чем кровь.

Рассказывая всё это, я наблюдала за отцом. Я не хотела пропустить гордость в его глазах. Но то была не гордость. И когда я закончила, он молчал вместо того, чтобы аплодировать.

– Что не так? – спросила я.

– Мне очень грустно, – сказал отец. – Что вам пришлось так жить.

Он сказал это так, будто вся наша жизнь была одной плохой шуткой. Кровь бросилась мне в лицо. Я хотела что-нибудь возразить, но не знала что. Я открыла рот, но оттуда исходило лишь моё прерывистое дыхание. Вероятно, я выглядела как глупая рыба. Я снова закрыла рот и плотно стиснула зубы. И вскочила.

– Билли! – крикнул отец, но я была уже в прихожей. Я хлопнула дверью за собой и побежала. Сперва в сторону садового домика, но потом свернула к конюшне.

Лошади меня игнорировали. Они топтались на месте, жевали и смотрели непонятно куда, мимо меня. Сперва я их ответно игнорировала, но потом всё же подошла к одному из боксов.

– Привет, Лаки, – сказала я и протянула руку. Конь коротко вскинул голову, а потом продолжил есть, как будто я была пустым местом. – Ну ты и невоспитанный, – сказала я. – А ведь я чистила твоё стойло. Ты помнишь?

– Он тебя наверняка помнит, – услышала я голос у себя за спиной и повернулась. Там стоял отец.

– Тогда почему он делает вид, будто меня здесь вообще нет?

– Он чувствует твой гнев.

– Но я совсем не сержусь, – сказала я.

– Не оставайся здесь надолго. Замёрзнешь без куртки.

И отец повернулся и ушёл.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом приложила одну руку к сердцу, вторую к животу и вздохнула с закрытыми глазами. Когда я их снова открыла, я смотрела в пару глаз всего в нескольких сантиметрах от себя. Конь подошёл прямо к двери. У него были самые длинные ресницы, какие я только видела. Я осторожно приблизилась к его морде, и он не отпрянул. Морда была тёплая, мягкая и бархатистая.

Отец всё ещё сидел за завтраком и читал газету. Увидев меня, он встал.

– Всегда ведь живёшь только свою собственную жизнь, – сказал он, наливая воды в чайник.

– У нас была хорошая жизнь, – сказала я, особо подчеркнув слово «хорошая».

– Да, – сказал отец. – У твоей матери, может, было не так много денег, зато была фантазия.

Отец уместил всю нашу жизнь в одну эту фразу. И на сей раз она ощущалась как правильная.

Мысленно я взяла в руки ластик. И просто стёрла предыдущую сцену. Отдельные слова исчезли. Потом обе фразы. И наконец весь листок был снова чистый.

– Ты позвонишь потом своей бабушке? – спросил отец, ставя передо мной чашку.

– Но я её терпеть не могу, – сказала я.

– Всё равно она должна знать, где ты и как у тебя дела, – сказал он. – Она, несмотря ни на что, твоя бабушка. – И потом, взглянув на моё лицо: – Да, она с особенностями. Но у каждого своя история.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, что у каждого есть свои причины вести себя определённым образом.

– Ладно, позвоню, но разве от этого станет лучше?

– Да, – сказал отец. – Я так считаю.

Я нарочно пила очень медленно. Потом помогала убирать со стола. И мыла посуду. Мыла тоже в замедленном темпе. Но даже так, это когда-нибудь кончается.

И потом я во второй раз держала в руках телефонную трубку. Но моя бабушка не ответила. Выждав три гудка, я хотела отключиться. Мне не хотелось оставлять сообщение на автоответчике. Но отец отрицательно помотал головой. И я продолжала ждать.

– У меня уже рука устала, – пожаловалась я.

– Видимо, её дома нет, – предположил отец.

– Может, она вернулась в Венгрию.

– Мы потом попробуем ещё раз. А сейчас пока давай сходим к Свантье.

Но потом отец больше не вспоминал, что я должна позвонить бабушке, а я, конечно, ему не напоминала. Только много дней спустя он про это снова вспомнил. И когда потом я действительно дозвонилась до бабушки, всё было по-другому.

Свантье выглядела очень молодо, но у неё было уже трое детей. Они были ещё маленькие и бегали по магазину. Когда мы вошли, Свантье как раз убирала упавшие товары на полки. Она продавала не только одежду, но и книги, почтовые открытки, мягкие игрушки и прочий хлам.

– Привет, Людгер, – поздоровалась Свантье. – Давно не виделись.

Потом она оглядела меня. Глаза у неё были живые, и всё в ней пребывало в движении. Она провела рукой по волосам:

– Кого это ты привёл?

Отец не сказал: «Это моя дочь». Только:

– Это Билли. Ей нужна кое-какая одежда.

Свантье принесла мне в примерочную целую кучу тряпок.

– Ты надолго к нам? – спросила она.

– Будет видно, – сказала я.

Свантье не стала приставать с расспросами. Наверняка у неё уже была наготове собственная интерпретация того, что касалось меня.

Отец однажды сказал:

– Здесь люди знают о тебе всё ещё раньше, чем ты сам это узнаешь.

Теперь мне было ясно, что это означало. Кто-нибудь из деревни постоянно сидит у тебя в гостиной и подслушивает все твои разговоры.

В итоге мы покинули магазин с двумя пуловерами, ветровкой и тремя брюками. Я не знала, зачем мне сразу трое брюк, но отец настоял, и я не сопротивлялась.

Я была на острове уже почти две недели. А когда у тебя много свободного времени, то две недели ощущаются как половина жизни.

Мы с отцом не говорили о том, что будет дальше. Время просто шло. Разумеется, я постоянно боялась, что на пороге того и гляди появится полиция или органы опеки. Я уже привыкла здесь быть. Но никто не звонил в дверь. К отцу никто не приходил, и он тоже ни к кому не захаживал в гости.

Каждый день немного отличался от предыдущего, но не настолько, чтобы это было заметно. Всё повторялось, как и море каждый день отступало с отливом и потом снова возвращалось.

Отец каждое утро вставал рано, хотя будильника у него не было.

– Откуда ты знаешь, когда пора вставать? – спрашивала я.

– Когда я проснулся, тогда и пора.

Каждое утро он просыпался приблизительно в одно и то же время. Тогда же он будил меня. Мы чистили конюшню, кормили лошадей и завтракали. Чаще всего после этого отец навещал птиц. Иногда вместо этого он работал в конюшне или в доме. А иногда у него были дела в деревне.

В первой половине дня я чаще всего читала или писала в моей тетради.

Больше тут особо и нечего было делать. Я читала почти всё время, а когда мне уже не хотелось читать, я писала. А когда больше не хотелось писать, я читала дальше. Это было похоже на историю с чипсами и жевательными мишками.

Отец принёс из подвала несколько старых детективных романов. Вообще-то я не любила детективы, но это было лучше, чем ничего. В любом случае они были лучше, чем книги про трактора и лошадей.

Мне не хватало здесь моих книг, которые ещё лежали в машине. Ясно, что когда-нибудь мне придётся забрать их на остров. Я ещё не дочитала до конца даже «В дороге» Джека Керуака.

– А мы можем забрать на остров мой «ниссан»? – спросила я отца.

– Но ты же знаешь, что остров…

– …без машин, да. Мы могли бы поставить «ниссан» просто в сад и сделать из него цветочную клумбу.

Отец смеялся:

– Я над этим подумаю.

На обед всегда было что-нибудь горячее. Еда, которую готовил отец, была исключительно роскошной. Всё было свежее и чертовски вкусное.

После обеда мы отдыхали. Потом вместе пили чай. Я рассказывала отцу истории из нашего жилого блока, а отец рассказывал мне об острове. В моих историях всегда присутствовали люди, которых я знала, а в историях отца речь шла всегда о природе. Я рассказывала про Лею, про Ахмеда и Луну, про Юту и Хайнца. Отец рассказывал мне про свечение морской воды, про кресла с тентом и про самые старые дома острова. Была даже крыша, которую при наводнении можно было использовать как плот.

О моей матери мы почти не говорили.

По крайней мере, отец не говорил о том, что тогда произошло. Но время от времени он её упоминал. Он говорил такие вещи, как: «Это бы понравилось твоей матери!» или: «А мать тебе разрешала такое?» Он упоминал её так буднично, будто моя мать всего лишь ненадолго отлучилась за покупками. И этого было в любом случае больше того, что она рассказывала о нём.

Я уже и не знала точно, когда начались перемены. Знаю только, что в тот день шёл и шёл дождь. Во всяком случае, в тот вечер отец перестал говорить о природе. Вместо этого он заговорил о себе самом. И я знала, что отсюда остался маленький шаг до моей матери.

Отец рассказал мне, что дом он унаследовал от своих родителей, а его родители унаследовали от своих и так далее. Они никогда не жили нигде, кроме как на этом острове. Когда ему было шестнадцать, его родители хотели, чтобы он учился чему-нибудь основательному. И он решил стать столяром. Если что-нибудь требовалось сделать в доме или в конюшне, чаще всего он справлялся с этим сам.

– Но я не думаю, что взялся бы сейчас ещё раз за эту профессию, – сказал отец.

– Почему же нет? – спросила я.

– Мне больше нравится работать с лошадьми.

– А давно у тебя эти лошади?

– Я с ними вырос. У моего отца были ещё коровы и степные овцы. Такая особая порода овец. Но потом я по-настоящему занялся лошадьми. – Отец рассказывал, что он их выращивал, давал уроки верховой езды и устраивал выезды. – Большинство сразу влюблялись в них, – говорил он. – Исландские лошади – особенные животные. Они отважные, дружелюбные, игривые и самоуверенные.

Я отпила глоток шорля. Отец смешал смородиновый сок и сок облепихи и всё это развёл минеральной газированной водой. Эта смесь была вкусной – не оторваться.

– Хочешь научиться верховой езде? – спросил отец. – Я и твою маму учил. Ты тогда была совсем маленькая.

– Да, хочу.

Я сказала так не потому, что вдруг безумно полюбила лошадей. Я сказала это потому, что глаза отца блестели. Потому что дочери должны чему-то научиться у своих отцов. А ещё потому, что потребуется много времени, пока я научусь не падать с лошади.

В следующие дни после нашего разговора у отца не было времени.

– Нам придётся перенести занятия по верховой езде, – сказал он. – Две лошади заболели.

Он бо́льшую часть времени проводил в конюшне и появлялся только, чтобы поесть и принять душ. Мы питались пиццей глубокой заморозки и ели равиоли из баночки. Я будто снова очутилась дома. Каждый день я видела, как по дороге к нам шёл ветеринар. Он нёс чёрный чемоданчик и напоминал мне врача из одного старого фильма.

Через три дня отец, придя домой, улыбался. Тогда будто рассеялась тёмная туча, висевшая над домом. Когда стало ясно, что обе больные лошади пошли на поправку, мой отец приготовил праздничный обед. Была рыба в соусе на белом вине с картофелем и солеросом. Солерос – это, как я уже знала, была местная островная спаржа.

– Сегодня ночью будет звездопад, – сказала я. – Это по радио передали.

Я думала, что отец порадуется этой новости. Ведь всем известно, что на падающую звезду можно загадывать желание. И хотя обе лошади были уже на пути к выздоровлению, но всё равно не повредит загадать им здоровья. У меня были ещё и другие желания, а дело с Богом, считай, как-то было улажено.

– А ты знала, что остров – одно из самых тёмных мест в Германии? – спросил отец.

– Да, – сказала я. – На одной табличке в дюнах читала. Там, где стоят лежаки.

– Будет ясная ночь. Вот увидишь, – сказал отец и выжал лимон на свою рыбу.

– Ты ведь тоже пойдёшь? Или нет?

Отец зевнул:

– Я устал. Уже мечтаю о диване.

Я теперь знала, что это значит. Вместо того чтобы рано лечь в постель, отец ставил пластинки одну за другой. И чем позднее было время, тем трагичнее становилась музыка. И в какой-то момент он засыпал на диване. Я не могла этого понять. Зачем спать на старом диване, полном трещин, когда есть большая, уютная кровать?

– Но звездопад будет только сегодня ночью, – напомнила я.

– Да уж наверняка будут и ещё такие ночи, – только и сказал он.

У меня возникла идея:

– Но ты мог бы загадать увидеть полевого луня.

Отец засмеялся:

– А ты замечала, кстати, что почти каждую фразу начинаешь с «но»?

– Но это один из моих основных принципов, – сказала я. Разумеется, я знала, что «но» не подходит к началу этой фразы. Я же была не дура. И всё равно так сказала. – А ты почти каждую фразу начинаешь словами «а ты знаешь» или «ты же знала». А знаешь ли ты, собственно, что я страшно много знаю? Только про тебя и про мою мать я не знаю почти ничего.

И на это отец больше ничего не ответил.

Мне захотелось тут же пуститься в путь. Когда стемнело, я сунула в рюкзак карманный фонарь, мою тетрадку для записей, пуловер и термос с чаем. Потом прихватила резиновые сапоги, одеяло – и отправилась.

Я всё ещё была немного обижена, что отец не захотел пойти со мной. Я полагала, что его жизни не повредило бы немного блеска.

Был уже не день. Но ночь ещё не опустилась до конца. Солнце только что скрылось за горизонтом, и тонкий месяц стоял высоко на безоблачном небе. Остров и море простирались передо мной в голубоватом свете. Я легла на один из двух лежаков. И стала ждать. Время от времени я делала глоток горячего чая.

– Здесь ещё свободно? – внезапно спросил чей-то голос позади меня.

Я обернулась.

Сперва я увидела огромную белую подзорную трубу. Она сияла в темноте. За ней показался мой отец.

– Конечно, – сказала я и быстро подвинулась.

Отец сел рядом со мной.

Звездопад ещё даже не начался, но теперь небо представляло собой самый красивый хаос, какой я когда-либо видела. В темноте сверкали миллиарды звёзд. Поперёк неба протянулся белый шлейф, как будто небо нарядилось в подвенечное платье.

– А можно мне посмотреть в трубу? – спросила я.

Отец протянул мне её. Потом показал, где надо крутить колёсико, чтобы навести на картинку резкость.

– Можно увидеть не только Млечный путь, но и нашу ближайшую соседнюю галактику, Туманность Андромеды, – сказал он.

– Как ты думаешь, там есть что-то вроде второй Земли?

– Да. А если не там, то где-нибудь в другом месте обязательно.

– Представь себе, была бы где-то параллельная вселенная, в которой мы жили бы ещё раз, – сказала я.

– Ты захотела бы себя навестить? – спросил отец.

– Думаю, да.

– Это было бы, может быть, путешествие в прошлое.

– Я бы навестила нас. То есть меня и мою мать. Я бы им сказала, чтобы не пускали бабушку на порог.

Отец задумался. Может, он думал, стал бы он навещать себя самого или нет. Но, может, и о том, что бы он сказал моей матери, если бы она была ещё жива.

– Началось! – воскликнул отец.

Я насчитала три падающие звёздочки, потом закрыла глаза и загадала себе кое-что. Я сформулировала только одно-единственное желание. Три падающие звезды на одно желание – это было много. Я не сомневалась, что это повысит вероятность «сбычи мечт» и моё желание исполнится.

То, что я загадала, я бы, конечно, никому ни за что не выдала. Всем известно, что желание «на падающую звезду» не исполнится, если его выболтать.

– Давай поиграем в игру, – сказала я.

– Что за игра? – спросил отец.

– Я её только что придумала. При каждой падающей звезде вспомнить что-нибудь, связанное с моей матерью.

В темноте я видела, как черты лица у него исказились.

– Не знаю, смогу ли я…

– Первое: она собирала пробники духов, и поэтому от неё пахло то розами, то лимоном.

– Билли, я…

– Второе: она смотрела, когда я обливалась проточной водой. Ну, давай же. По очереди.

И тогда отец сдался.

– Третье, – сказал он. – Её улыбка, когда она выигрывала в какую-нибудь игру.

Да, эту улыбку я тоже знала. А вообще моя мать была ужасно невезучей в играх.

– Четвёртое: когда она читала мне вслух, то сама же первая и засыпала. Это меня так злило, что в пять лет я научилась читать сама.

– Пятое: у неё был красивый голос. Как она тебе пела, когда ты не могла заснуть.

Я непроизвольно подумала про ту кровать-качалку на чердаке.

– Шестое: мы могли один и тот же фильм пересматривать тысячу раз и смеяться, как в первый.

– Седьмое: как она сохраняла даже то, что сломалось.

Мы остановили эту игру, только когда небо устроило настоящий фейерверк. Падало столько звёзд сразу, что невозможно было их сосчитать. Мы пили чай и просто смотрели.

Я думала, что моя мать, может, тоже была там, наверху. Я думала: если она видела, как мы тут сидим, то не рассердилась бы на меня. Она бы поняла, что я должна была искать моего отца. Мне просто нужен был человек, с кем я могла бы говорить о ней. И это, пожалуй, была не моя вина.

На следующее утро отец разбудил меня словами:

– Сегодня будем учиться верховой езде.

Я ещё не выспалась. Но при этих словах выпрыгнула из постели и сразу побежала в душ.

Мы позавтракали только ломтём хлеба. Потом отец сказал то же, что говорил каждый день:

– Встретимся снаружи! – И ушёл.

В прихожей я влезла в свои кроссовки, но потом мне в голову пришла одна мысль. Я побежала к себе в комнату и достала из спортивной сумки ковбойские сапоги.

– Хауди, – сказала я сама себе, когда разглядывала себя в зеркале. Я по телевизору видела, что ковбои так приветствовали друг друга.

Отец уже выбрал мне коня и как раз укладывал ему на спину попону. Это оказался Лаки.

– Как тебе, я выгляжу как настоящая ков-гёрл? – спросила я, повертелась перед ним и подняла правую ногу, чтобы он поближе разглядел мои сапоги.

– Скорее как шоу-гёрл из Лас-Вегаса, – ответил отец. Он был прав. Эти сапоги больше подошли бы к сцене, чем к конской спине.

– Моя мать не хотела, чтобы они испачкались. Поэтому никогда их не носила, – сказала я. – Тебе надо было подарить ей не только сапоги, но и витрину для них. – Я немного подумала, не переобуться ли мне в кроссовки, но всё же решила всё оставить как есть, чтобы скорее начать, не теряя времени.

– Хорошая идея с витриной, – сказал отец и водрузил на попону седло. – Но сапоги я ей не дарил. Я уже тогда находил, что это китч. Они у неё от Ласло.

Я поняла не сразу. На место как будто встала ещё одна деталька пазла.

А когда я поняла, я упала.

Я падала, падала и падала и не могла этого осознать.

Я даже не задала вопроса, а ответ на него уже знала. Я знала ответ ещё до того, как вопрос сорвался у меня с губ.

– Тебе тогда было полгода, – сказал Людгер. Он сел на опрокинутый ящик от яблок. Одной рукой подпирал подбородок. Не глядя на меня, спросил: – Мать тебе не рассказывала?

– Нет! – крикнула я. – Нет! Нет! Не рассказывала! Никогда! Никогда!

Я стянула сперва один, потом второй сапог и швырнула их оба в стойло лошади.

И потом побежала. Людгер попытался меня удержать, но я была быстрее. На бегу я кричала. Я просто не могла остановиться. А ведь это не так просто – кричать, когда бежишь. И в какой-то момент надо что-то из этого прекратить. Я прекратила кричать и бежала дальше. И не оборачивалась.

Я добежала до деревни. Там мне пришлось остановиться. Носки мои порвались, ступни были ободраны, а лёгкие болели. Каждый вдох причинял мне боль. Я не знала, куда мне идти, и я пошла в церковь.

Там я села на скамью.

Церковь была пуста.

Я тоже.

Ветер остудил моё сердце.

Я ощупывала карманы брюк в поисках денег, но не находила их. Я зажгла две свечи, не бросив в ящик ни одной монеты. Я смотрела на горящие свечи и сказала: «Пошёл ты к чёрту, Бог!»

– Пошла ты к чёрту, мама!

Я сказала это нарочито громко. Я хотела быть уверена, что они оба меня услышали.

И потом я встала и побрела назад.

А что мне было делать? Остров есть остров. Он не безграничен.

Тетрадки для записей у меня с собой не было. Поэтому я говорила сама с собой. Люди, что попадались мне навстречу, отступали с дороги. Наверное, думали, что я сошла с ума. Но всё было наоборот.

Я сказала:

– Я больше не убегу.

Я сказала:

– Здесь моя история, а не твоя.

Я сказала:

– Прости меня, мама, пожалуйста.

Людгер уже шёл мне навстречу, и мы встретились на полдороге. Он набросил мне на плечи свою куртку, а потом поднял меня на руки. И понёс, будто младенца.

Дома он положил меня на диван. Потом принёс ведро воды, полотенце, йод, бинты и таблетку. И стянул у меня с ног последние клочья носков.

– Ой!

– Извини, – сказал Людгер и дал мне таблетку.

– Я так устала, – сказала я, и Людгер меня укрыл.

Я проспала всю вторую половину дня.

Проснувшись, я услышала шум из кухни. Хотела встать, но потом вспомнила про свои ступни. В дверях уже стоял Людгер.

– Тебе уже полегче?

Я кивнула.

– Не наступай на левую ступню, – сказал он и прислонил к подлокотнику дивана пару костылей: – Это на потом. А сейчас мы с тобой сперва поедим.

– Откуда у тебя костыли?

– Я однажды ломал ногу. Давно дело было.

Людгер приготовил спагетти болоньезе. Мы поставили тарелки себе на колени.

И тут он заговорил:

– Я правда думал, что ты знаешь, кто я такой.

– Это не твоя вина, – сказала я. – Моя мать виновата.

Людгер вытер рот. Он откашлялся и сказал:

– Ты имеешь право знать, откуда ты. Ты хочешь это знать?

Я кивнула.

И тогда он рассказал мне о моём отце. Он рассказал всё, что знал, не дожидаясь, когда я его попрошу об этом.

Моя мать познакомилась с моим отцом в академии танца в Будапеште. Он был её преподавателем по танцу и, как сказал Людгер, был первым мужчиной, в которого она влюбилась. Я уже могла себе представить, что это означало. Что она могла не есть по нескольку дней и не спала ночами. Я могла себе представить, что вместо этого она всё время сидела в своей комнате у окна и мечтала.

Людгер рассказал, что Ласло обещал моей матери, что достанет ей с неба звёзды. И что моя мать ещё никогда не была такой счастливой. Ласло обещал на ней жениться. Обещал ей купить дом, нет, построить его, причём своими руками, как это сделал когда-то её отец для её матери. Он обещал ей, что всегда будет с ней. И моя мать во всё это верила. Ещё и потом, когда уже давно была беременна.

Я представила себе типа привлекательной внешности, как он кладёт ладонь на живот моей матери. Она наверняка заранее думала, как назвать меня. Наверняка моя мать расписывала себе, как это будет – жить семьёй.

– Но в какой-то момент, – сказал Людгер, – твоя мать больше не могла танцевать. Живот уже вырос.

И пока моя мать в своей съёмной комнате шила детские распашонки, Ласло продолжал вести свою обычную жизнь. Чем реже она появлялась в академии, тем реже он ей звонил. И потом перестал заходить. В какой-то момент перестал отвечать на её звонки.

Моя мать, должно быть, чувствовала, что он её бросит. У моей матери было седьмое чувство на такие вещи.

– И что было потом? – спросила я.

– Твоя мать была в ярости. Сильно сердилась.

Она заявилась в академию, чтобы призвать его к ответу. Но его там не было. Говорили, что он получил контракт на работу в театре Софии. «Что этому негодяю надо в Болгарии?» – якобы крикнула моя мать. По крайней мере, одна из танцовщиц рассказала ей, что его видели с другой женщиной, болгаркой.

Моя мать переволновалась так сильно, что в тот же день у неё начались схватки. Она не знала, кого просить о помощи, и позвонила своей матери.

– Отношения у них были не особенно хорошие, – сказал Людгер. – Твоя бабушка и не знала, что твоя мать беременна.

Дорога от родной деревни моей матери до Будапешта была дальняя. И когда моя бабушка на следующее утро наконец-то приехала к матери, я уже была. Она родила меня совсем одна.

Когда Людгер рассказывал это, я так и видела, как лежу на животе моей матери. Я видела свои крошечные ручки и ступни и длинный, белёсый шнур пуповины.

– Твоя бабушка расплакалась, когда увидела свою дочь. И слёзы твоей бабушки преследовали твою мать.

У моей матери было по меньшей мере два объяснения, почему моя бабушка плакала. Первое: потому что моей матери пришлось всё выдержать в одиночку. Второе: потому что было позором родить дитя, не будучи замужем.

С этого момента бабушка использовала любую возможность, чтобы указать моей матери, как безответственно она поступила. А возможностей было много. У моей матери был на руках крошечный ребёнок, и она понятия не имела, как жить дальше. Поэтому она вернулась с моей бабушкой назад, в деревню.

– Она больше никогда не видела твоего отца, – сказал Людгер. – Мне очень жаль, но он был настоящей скотиной.

Так вон оно как, думала я. Тайна вокруг моего отца подходила обеим сторонам.

– Твоей матери надо было рассказать тебе об этом.

– Но почему она этого не сделала? – спросила я.

– Может быть, это было для неё слишком болезненно. Даже после стольких лет.

– Думаешь, поэтому она мне ничего о нём не рассказывала?

– Возможно.

– И ты поэтому ничего не рассказывал мне о моей матери?

– Возможно, – Людгер смотрел мимо меня.

– И моя мать никогда больше с тобой не связывалась?

– Никогда больше, – сказал он.

Мы помолчали.

И потом Людгер сказал:

– Ты как будто была моей дочерью. Я тогда потерял не только Марику, но и тебя.

– Но вот я снова здесь.

– Да, – сказал Людгер. – Теперь ты снова здесь.

– Можно мне спросить тебя ещё кое о чём?

– Конечно, – сказал Людгер.

– А мой отец тоже из цыган?

Людгер ошеломлённо на меня посмотрел.

– Нет, – сказал он. – По крайней мере, я про это ничего не знаю.

После еды я заковыляла к себе в комнату и села там на кровать. Потом вытянула из-под подушки тетрадь для записей. Я написала: С сегодняшнего дня у меня есть история.

Вдруг мысль позвонить бабушке перестала казаться мне плохой. Я уже хотела взять в руки трубку, как раздался звонок. На какое-то мгновение мне показалось, что это звонит телефон. Но то был дверной звонок. Людгер был на кухне и убирал остатки нашего обеда. Мы ели рыбный суп.

Я услышала его шаги в прихожей.

Я не могла видеть, кого он пригласил войти. Но голос тотчас показался мне знакомым. Я похромала к двери в гостиную. К этому моменту я обходилась уже и без костылей. Мои ступни почти зажили.

Гостьей оказалась госпожа Крузе.

Я чуть было не побежала к ней, но потом всё-таки остановилась в дверях.

– Здравствуйте, госпожа Крузе, – сказала я вместо этого и помахала носовым платочком, который как раз держала в руке.

– Привет, морская девочка, – сказала госпожа Крузе.

В её взгляде читались мириады вопросов.

Как и у Людгера.

– Дело давнее, – сказала госпожа Крузе, обращаясь теперь к Людгеру. – Вы когда-то давали моей дочери уроки верховой езды.

По мере того, как госпожа Крузе говорила, её голос менялся. Он становился таким мягким, как будто она боялась что-то разбить.

– Да, конечно! Эдда! Входите же! – сказал Людгер. Он протянул руки, чтобы взять у госпожи Крузе пальто. В тот же момент госпожа Крузе повернулась в сторону, и её пальто соскользнуло у неё с плеч. Людгер подхватил его. Это выглядело как небольшой танец.

Мы сели в кухне. Людгер разогрел для госпожи Крузе рыбный суп.

– Откуда вы знакомы? – спросил он.

– Билли, ты расскажешь? – спросила госпожа Крузе и погрузила ложку в суп. Свою сумочку она повесила на спинку стула.

Я рассказала о свидетельстве в вещах моей матери, о женщине в народном университете и о моём визите к госпоже Крузе. Только о моём открытии на кладбище я не упомянула. Я не знала, известно ли об этом Людгеру. И я не хотела ставить госпожу Крузе в неприятное положение.

– После твоего звонка я беспокоилась, – сказала госпожа Крузе и посмотрела на меня. – Я не знала, что ты имела в виду, когда говорила, что скоро придёшь домой. Сперва твоё купание в море, потом этот звонок…

– Какое купание в море? Какой звонок? – спросил Людгер.

Он откупорил бутылку белого вина и наполнил наши стаканы. Может быть, он забыл, что день едва перевалил на вторую половину. Может, он не подумал о том, что я слишком юна для алкоголя. А может, ему всё это было просто безразлично на текущий момент.

– Я позвонила госпоже Крузе, когда ты хотел, чтобы я позвонила моим родителям.

– А когда ты была в море?

– Накануне. Но, собственно, теперь это уже не важно.

Людгер кивнул.

Госпожа Крузе промокнула рот салфеткой и отпила глоток вина.

– Людгер, а я и не знала, что у вас тоже есть дочь.

Госпожа Крузе сказала тоже. Она говорила о своей умершей дочери как о живой. Может, госпожа Крузе и разговаривала со своей дочерью, как я разговаривала с моей матерью. Может, теперь так и останется навсегда.

Людгер посмотрел на меня. Потом он сказал:

– Марика тогда привезла Билли с собой. Она не моя биологическая дочь.

– Ах, – сказала госпожа Крузе. – А твой отец…

– …скотина, – сказала я и пожала плечами.

– Откуда вы знали, что Билли меня нашла? – спросил теперь Людгер.

Госпожа Крузе улыбнулась:

– Моя сестра видела вас – с девочкой. Нетрудно было выяснить, что это Билли.

– Вы же не подумали, что я похитил Билли?

Госпожа Крузе едва не поперхнулась своим вином.

– Нет, конечно же нет! А если бы и да, то вам бы далеко не уйти.

– Но тем не менее вы захотели посмотреть, как обстоят дела?

– Конечно.

– Потому что я старый хрыч, который почти не выходит на контакт с внешним миром?

О, Людгер, подумала я и усмехнулась. Вдруг он показался мне человеком, с которым мне действительно хотелось иметь родство. Может, моя мать наложила на него отпечаток. Я где-то читала, что люди в парах в какой-то момент становятся похожи друг на друга. Правда, это происходит лет через пятьдесят или вроде того. То есть нет шансов, что где-то разгуливает мужчина, похожий на мою мать.

Госпожа Крузе совсем успокоилась.

Она положила свою изящную руку с длинными пальцами на стол. Она не носила обручальное кольцо, но на её среднем пальце было массивное серебряное. Потом она подалась вперёд и сказала:

– Ваш юмор мне нравится. Я просто хотела знать, как продолжилась история Билли. И я хотела убедиться, что с ней всё в порядке.

– И как? – спросил Людгер, повернувшись ко мне.

Я всё ещё улыбалась и ничего не могла с этим поделать.

– Со мной всё хорошо, – сказала я.

И это была правда.

Госпожа Крузе и Людгер продолжали беседовать. Чем дольше они говорили, тем меньше, казалось, они замечали, что я тоже сижу за столом, как будто я была невидимкой. Но они всё равно говорили только о людях, которых я не знала, и об островной политике, которая меня не интересовала.

Я дремала с открытыми глазами, пока Людгер вдруг не забрал мой стакан вина.

– Эй! – возмутилась я.

– Тебе действительно уже хватит, – покачал головой он, и я не стала протестовать. Язык у меня во рту лежал как тяжёлая дохлая рыба. Помню, что потом я лежала на кушетке, а Людгер протягивал мне чашку.

– Фу, гадость, – скривилась я, когда отхлебнула.

– Глотай, – приказал Людгер.

– А где госпожа Крузе? – спросила я и почувствовала себя уже немного лучше.

– Ушла.

– Почему?

– Уже шесть часов. У госпожи Крузе есть свой собственный дом. Ты забыла? Ты же там у неё была.

Разумеется, я не забыла.

Но то, что день на острове, собственно, заканчивается в пять часов, я и правда забыла.

– Не выйти ли нам прогуляться? – спросила я.

– Хорошая идея, – сказал Людгер. – Встретимся снаружи.

Луна только что взошла, и у нас под подошвами хрустел песок.

– Я очень любил твою мать. Она была умная и красивая, – сказал Людгер.

Наконец-то, подумала я. Меня это не удивило.

Луна размягчила сердце, а мягкое сердце делает человека разговорчивым. Это я знала по моей матери.

– Она была недостаточно умной. Иначе бы она тебя не оставила.

– И умные люди порой боятся, – сказал Людгер.

– Что ты имеешь в виду?

Я не могла припомнить, чтобы моя мать когда-нибудь чего-нибудь боялась. Моя мать могла гладить пауков, как будто это были кошки. Она никогда не пугалась темноты, и она прыгала с десятиметровой вышки. И я уверена: будь в бассейне пятнадцатиметровая вышка, она прыгнула бы и с неё.

– Твоя мать всегда искала приключений. Я думаю, она боялась прожить обывательскую жизнь.

– А что это такое?

– Не знаю, – сказал Людгер. – Жить в одном доме. Выйти замуж. Завести детей. И подобные вещи.

Но Богу угодно, чтобы люди женились и рожали детей. По крайней мере, так написано в Библии.

– Ты думаешь, моя мать умерла, потому что Бог хотел её наказать?

Людгер посмотрел на меня испуганно:

– Нет, конечно же нет!

А потом он тихо продолжил:

– Как жаль, что она умерла как раз тогда, когда хотела прибрать за собой.

Я, конечно, знала, что он имел в виду. Но не была уверена, что Людгер был прав. Во всяком случае, бабушке она открыла дверь при одном условии: не говорить о прошлом.

– Моя мать ненавидела прибираться.

Людгер кивнул:

– Я знаю.

– Насколько одиноким ты чувствовал себя – от единицы до десяти, – когда моя мать уехала? – вот что мне хотелось знать.

– На двенадцать, – сказал Людгер. – Но наверняка всё же не таким одиноким, как ты.

– У тебя тоже выпадали волосы?

– Нет, – сказал Людгер. – Только зуб.

– Зуб?

– Посмотри, – сказал он и предъявил мне свою челюсть. Один коренной зуб отсутствовал. – Но я не думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Просто случайность. В моей семье у всех были плохие зубы. Так что радуйся, что я не твой родной отец.

В песке перед нами что-то блеснуло.

Я нагнулась. Это была раковина. Очень красивая. Она выглядела так, будто явилась из рая. Я протянула её Людгеру:

– Что это за раковина?

– Не знаю, – сказал он. – Может быть, занесло сюда по ошибке. Я таких никогда здесь не видел.

Я хотела сунуть раковину себе в карман брюк, но она не влезала. И я продолжала держать её в руке.

– Лучше оставь её здесь, – сказал Людгер.

– Почему?

– Наверняка есть какая-то причина, почему она здесь очутилась, разве нет?

Я опустила раковину в песок. Потом спросила:

– Может, начнём сначала? Расскажи мне, как ты познакомился с моей матерью.

И тогда Людгер наконец поведал мне их историю.

Он встретил мою мать в Венгрии, на конной ярмарке. Она там работала гидом-переводчиком. Людгер увидел мою мать – и всё, ему пришёл конец.

– Пару раз мы вместе выходили на люди, а потом мне разрешили познакомиться с вами.

– С кем с нами?

– С тобой и твоей бабушкой. Твоя мать снова жила дома. Бабушка пригласила меня на кофе с пирогом. И я могу сказать тебе одно: пирог был единственной сладостью в тот день.

Я поневоле рассмеялась.

– И потом? Что было потом?

– Потом твоя мать уехала со мной в Германию. Поначалу всё было внове. А потом наступили будни.

Я посчитала этот рассказ слишком сокращённым, но не хотела жаловаться. Вместо этого я сказала:

– Всё произошло после той фотографии, да?

– О чём ты? – спросил Людгер.

Это фото было вложено в мою тетрадь для записей, а она всегда была при мне. Я достала фото и поднесла Людгеру прямо под нос:

– Это же твоя рука у неё на плече, нет?

– Да, моя, – сказал он.

И я сказала:

– Мама выглядит тут такой счастливой.

И он сказал:

– Да, так было вначале.

Я попыталась представить мою мать на острове. Я посадила её на этот противный диван, вручила ей вилы для уборки навоза и поместила её в конюшню, я отправила её гулять по пляжу, а потом уложила её под тяжёлое одеяло. Но как-то всё не клеилось. Ощущалась какая-то шершавость.

– И что в итоге? – спросила я.

– Это всё равно оказалось неожиданностью, – сказал Людгер. – Я долго себя спрашивал, в чём была моя вина.

– А теперь ты знаешь?

Людгер сунул руки в карманы куртки. Похолодало.

– Нет. Может, мне следовало больше разговаривать с твоей матерью.

– Ты можешь просто делать как я, если хочешь потренироваться. Уж что-что, а говорить я мастер.

– Но и в делах побега ты тоже большой мастер, – сказал Людгер.

– Так было раньше.

– Тогда сейчас мы можем пойти домой.

Так мы и сделали.

Я обнаружила кольцо три дня спустя. Оно лежало на раковине в гостевом туалете, прямо рядом с мылом. Из телевизора я знала, что женщины намеренно оставляют свои вещи, если хотят кого-то. Я сунула кольцо в карман брюк.

Возможно, госпожа Крузе сейчас как раз сидела за чашкой чаю, смотрела на море и думала о Людгере. Мне следовало бы попросить его, чтобы он пригласил её на ужин. Какую-нибудь причину для этого уж я придумаю.

Я представила себе, каково было бы, если бы госпожа Крузе переехала к нам. Я представила себе, как они вместе гуляют рука об руку. Я представила себе, каково было бы иметь настоящую семью.

Я подумала о бабушке и посмотрела на часы. Было восемь. Если она и сейчас не подойдёт к телефону, значит, она либо уехала назад в Венгрию, либо умерла.

Бабушка взяла трубку после первого же гудка.

– Алло, нагимама, – сказала я. – Ты, значит, дома!

– А куда же я денусь?! – сказала она. – А ты где пропадаешь?

– Я думала, ты вернулась назад в Венгрию!

– Глупости! Да как же я могу вернуться в Венгрию, если моя внучка вот уже недели где-то странствует!

– А ты написала заявление в полицию? – спросила я.

– Конечно! А ты как думала? Но от них абсолютно нет толку. Ты где?

– Я у Людгера, – сказала я.

– У кого?

– У Людгера. На севере Германии.

На какое-то время в трубке установилась тишина.

– Ах ты, господи, – воскликнула она потом. – И что тебе там надо?

– Я тут останусь, – заявила я.

– Но он же не твой отец.

– Я знаю, – сказала я.

– Но ты там хотя бы пойдёшь в школу?

– Да, наверное.

И потом произошло нечто примечательное.

Моя бабушка вдруг спросила по-немецки:

– Как у тебя дела, Билли?

Я так удивилась, что не знала, что и сказать.

– Это я учу немецкий, – сказала бабушка и снова перешла на венгерский: – Должна же я что-то делать. Не могу же я всё время сидеть и ждать, когда ты снова объявишься. Я чуть с ума не сошла от тревоги. Вдруг с тобой что случилось! – Голос бабушки вдруг задрожал.

– Извини, – пролепетала я.

Бабушка шмыгнула носом. Потом сказала:

– Это была идея Ахмеда. Он взял меня с собой в культурный центр. Я посещаю курсы начального уровня.

– Как мило с его стороны.

– Да, соседи у тебя очень приятные. Ахмед иногда ходит для меня в магазин. А Луна иногда приносит кусок торта. Она, кстати, заключила договор с какой-то кинофирмой.

– Что? – не смогла поверить своим ушам я. И тут уже представила себе имя Луны в титрах кинофильма, увидела её в вечернем платье на красной дорожке.

– Ей повезло, – сказала бабушка.

Не знаю почему, но тут мне снова привиделась сцена из Лебединого озера. Внезапно Луна превратилась в мою мать, её вечернее платье – в балетную пачку, а красная дорожка – в сцену. Была ли моя мать при этом прима-балериной или нет? В принципе, это не играло роли. Я знала, что моя мать хотела этого. Она могла бы стать прима-балериной. Она мечтала об этом. И, может быть, в этом и было всё дело.

– Билли? – окликнула меня бабушка.

– Да?

– Ты мне дашь номер своего телефона?

– А тебе есть куда записать? – спросила я.

И потом начала диктовать.

Я давно уже знала этот номер наизусть.

После разговора с бабушкой я пожелала Людгеру спокойной ночи и ушла к себе в комнату. Там села на свою кровать и думала о том, что тогда сказал Людгер: у каждого есть своя история.

У моей бабушки есть своя история, у моей матери есть и у меня тоже. Я находилась посреди своей.

Прежде всего я хотела бы поблагодарить тебя, дорогая Катерина. Если бы я не знала тебя, то могла бы только мечтать о таком агенте, как ты. Твой ум и сердечное тепло всякий раз заново вдохновляли меня и превращали нашу совместную работу в большую радость.

Сердечное спасибо всей команде издательства DIOGENES! С первой же встречи я поняла, что нашла своё родное издательство, и очень скоро убедилась в этом. Дорогой Филипп Киль, спасибо за веру в меня, в моё письмо и за то, что Вы так вписались за этот роман. Дорогая Марта, самый крутой редактор, большое спасибо за твою сочувственную поддержку, за твой острый взгляд, за твой чудесный юмор. Я хочу поработать с тобой и над другими романами!

Пишущему требуется время. Мой дорогой Патрик, ты обеспечил мне это время, потому что ты, как отец нашего сына, не «помогал», а взял на себя свою долю ответственности. Смогу ли я тебя отблагодарить за это? Я хотела бы и впредь расти с тобой, смеяться, плакать и принимать любой вызов.

Матео, твой свет делает меня мягче, терпеливее и решительнее, чем я могла бы от себя ожидать. Ты заземляешь меня. Это чудесно – быть твоей матерью.

Тысяча благодарностей моим подругам, моим друзьям, моей семье! Фиа, Андреа, Лиза, Керстин, Катрин, Нильс, Сьюзен, Хилал, Христиан, Илькнур, Николь, Симон, Матеа, Джессика, Юлия М., Юлия Сти., Анника, Моника, Адриан, Герда, бабушка и Макс, вы всегда были моей опорой, вы делали лучше меня и мою жизнь.

Большое спасибо, Мастерская текста Дармштадта, за обмен опытом, конструктивную критику и общую поддержку!

Дорогой Л. Б.: спасибо от всего сердца за все наши разговоры, за Вашу поддержку, за мужество и доверие, за то, что Вы верили в меня, когда я сама не могла верить.

И моим родителям: благодарю вас за любовь, заботу и безоговорочную поддержку. И за свободу развиваться и иметь возможность жить своей собственной жизнью. Это огромный подарок.

По-немецки звучит как «задо-койка».

Подлая игра (англ.).

Все мои слёзы (англ.).

Воспитанность (фр.)

Уступчивость (фр.)

Берегись акул! (англ.)

Всё, что вы можете себе вообразить, реально (англ.).

Венгерская певица, композитор и актриса. Известна адаптациями народных песен.

«В дороге». Ансамбль цыганской музыки из Венгрии.

Спасибо (венг.).

Все мои слёзы (англ).

Сал Парадайз – персонаж романа «В дороге», альтер эго Джека Керуака.

Свобода – всего лишь красивое слово, означающее, что терять уже нечего (англ.).

Nebel – Leben (нем.)

Затерянные в космосе (англ.).

Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства, агентство федерального правительства США.

Детектив Ридли Скотта, 1991 год. США.

Кристаллизованный фруктовый сахар.

Резвушка Билли (англ.).

Как-то грустно (англ.).