© Давыдов Д. А., 2024

© Издание. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Одна из главных задач исследования – показать, как социалистические идеи, получившие распространение среди представителей левых движений в США, на самом деле служат интересам новых («посткапиталистических») элит. Для предоставления результатов полноценного анализа автор вынужденно упоминает в книге организации, которые на сегодняшний день в РФ имеют статус экстремистских, запрещенных или нежелательных (снабжены соответствующими маркировками). Автор не питает к ним никаких симпатий (что будет понятно из текста), однако и не может проигнорировать, учитывая, насколько велико влияние подобных организаций на современное американское общество.

Сегодня активно обсуждаются идеи конца капитализма и становления посткапиталистического общества. Левая мысль вновь в тренде, а марксизм переживает очередной ренессанс. Достаточно посмотреть на обилие академической и научно-популярной литературы на данную тему. Выходит все больше и больше книг, научных статей и публицистических материалов на тему кризисных тенденций в мировой капиталистической системе (от роста социально-экономического неравенства до господства финансов и глобальных корпораций)[2]. Происходит реактуализация идеи социализма[3], в том числе применительно к США, где все более популярными становятся «Демократические социалисты Америки» (DSA)[4]. С одной стороны, мы видим изобилие литературы по поводу различных кризисных тенденций в современном обществе: дискурсы о грядущей экологической катастрофе[5], дискуссии о власти монополий и дуополий, владеющих «средствами вычисления»[6], а также дискуссии о «капитализме наблюдения»[7], необходимости «платформенного социализма»[8] или развития платформенных кооперативов[9]. К разговору о кризисных ситуациях относится и полемика о патриархате[10], расизме[11], полицейском насилии[12], тюрьмах[13], фармономике[14], культурной логике «слишком позднего капитализма» (интимность, непосредственность, «немедленность» и т. д.)[15] и о многом другом. Одновременно с подчеркиванием кризисных тенденций многие авторы отмечают глубокие социально-технологические трансформации современного общества, открывающие путь к посткапитализму[16]. Исследователи подчеркивают специфику экономики знаний, созидающей изобильные «нематериальные» блага, «потребление» которых не уменьшает, а увеличивает совокупное богатство[17]. Ряд авторов делает акцент на творчестве как главной производительной силе посткапиталистического общества[18]. Все чаще и чаще можно встретить работы, где говорится о грядущем технологически обусловленном изобилии, когда благодаря автоматизации и роботизации производства можно будет или вовсе освободить всех людей от необходимости трудиться благодаря таким инновационным мерам социальной поддержки, как безусловный базовый доход[19], или минимизировать «отчужденный» труд и максимизировать досуг[20]. В конце концов, такие формулировки, как «техносоциализм»[21] и «полностью автоматизированный роскошный коммунизм»[22], уже не вызывают ни у кого удивления. Кажется, что мечта К. Маркса об обществе, в котором «от каждого по способностям, каждому по потребностям», уже является не мечтой, а вполне реальной возможностью. Капитализм как бы переживает крах собственных категорий. ВВП все чаще критикуется и больше не признается многими левыми теоретиками главным показателем качества жизни[23]. Товар дематериализуется, труд прекаризуется[24], наступает «конец владения» (так, отдельные лица не могут «владеть» цифровыми товарами в полном смысле слова[25]). Возникает ощущение, что еще немного, и мировой пролетариат, цифровой прекариат, студенты (сталкивающиеся с большими долгами за образование), различные группы «угнетенных» (женщины, чернокожие, иммигранты, представители ЛГБТК+ сообщества[26]) и все те, кто страдает от неравенства, дефицита социальных благ и господства «одного процента»[27], сольются в единый интерсекциональный[28] союз, который наконец совершит долгожданную социальную революцию и придет к социализму.

В данной книге мы попытаемся обосновать, почему этого не произойдет. Социализм, на наш взгляд, в обозримой перспективе невозможен. Более того, мы покажем, что социализм стал спекулятивной, всеядной и обманчивой категорией, обращение к которой наиболее выгодно новым элитам, а не бедным и социально уязвимым.

Здесь стоит внести ясность. Дело в том, что слово «социализм» имеет множество значений. Мы ограничимся старой марксистской трактовкой, согласно которой социализм – это первая стадия коммунизма. Иными словами, социализм есть этап в развитии общества, в рамках которого начинают преодолеваться классовые антагонизмы. В этом смысле мы употребляем это слово почти как синоним к слову «коммунизм», так как последнее также крайне многозначно и может употребляться или в значении некой «финальной» стадии развития человечества, или, напротив, – завершения предыстории. Иногда под коммунизмом понимают движение к снятию классовых противоречий как таковых. Так или иначе, социализм предполагает устремленность к равенству, братству, солидарности[29] и справедливости[30]. Социалистическое общество, каким бы оно ни представлялось, должно быть более гармоничным, нацеленным на уничтожение резких социально-классовых контрастов, а в долгосрочной перспективе – на преодоление классовых антагонизмов. У руля социалистического общества, как предполагается, должны стоять настоящие эгалитаристы, преследующие цель борьбы за интересы широких масс.

Мы же предпочитаем говорить не о социализме, а о посткапитализме[31]. Этот термин менее содержателен и конкретен, зато более гибок. Основной посыл данной книги таков. Капитализм действительно уходит. Но не так, как это предполагалось ранее ключевыми левыми теоретиками. Смена капитализма посткапитализмом – это не замена неравенства на равенство, олигархии на демократию, а нужды и отчуждения – на изобилие и свободу. Это появление новых ресурсов, новых способов быть продуктивным и производительным, новых путей к обретению высокого статуса и политического влияния. Это также подъем новых элит с их специфическими классовым этосом, идеологией, сознанием, а также интересами, идущими вразрез с интересами немалой части бедных и социально уязвимых. Мы бы даже сказали, что посткапиталистическая стадия развития общества будет не менее противоречивой, чем капиталистическая. Возможно, стоит говорить о новой антагонистической общественной формации.

Вновь внесем ясность. Если мы говорим о пост-капитализме, то что такое капитализм? Есть точка зрения, согласно которой капитализм практически синонимичен рыночной экономике и капиталу. Но рынок и капитал существовали почти с самой зари человеческой цивилизации. Мы будем придерживаться более узкого и конкретного понимания. Капитализм, в сущности, есть то, что описал К. Маркс в «Капитале»: общественно-экономическая система, основывающаяся на извлечении прибавочной стоимости, генерируемой неоплачиваемым трудом наемных рабочих. Похожие определения дают другие авторы. Как пишет Н. Робинсон, капитализм есть «экономическая система, характеризующаяся существованием большого количества людей, работающих за зарплату, и небольшого числа людей, которые в частном порядке владеют экономическими ресурсами страны»[32]. С. Пакстон придерживается аналогичных взглядов: «Определение капитализма, которое я здесь использую, заключается в том, что это экономическая структура, в которой доминирующим производственным отношением является наемный труд пролетариев. Пролетариат отличается от докапиталистических рабочих полной собственностью на собственную рабочую силу и отсутствием собственности на какие-либо средства производства»[33].

Стало быть, когда мы говорим, что капитализм уходит, мы будем иметь в виду вовсе не «социализацию» экономики и не пришествие класса-мессии, чья роль – освободить все общество и самого себя от «оков отчуждения». Мы будем говорить о новых элитах, статус и влияние которых обусловлены отнюдь не эксплуатацией наемных работников. Посткапиталистические общественные отношения, в свою очередь, не есть нечто сознательно выстраиваемое в результате серии радикальных реформ или политических революций «снизу». Это новая реальность, которая складывается в рамках старого мира[34], но не разрывает все связи с прошлым, а лишь способствует постепенному перетеканию власти и влияния от старых элит к новым. Посткапитализм также не излечит человечество от неравенства. Более того, он, скорее всего, породит новые формы социально-экономического неравенства, а также новые статусные иерархии.

Может показаться парадоксальным, но все эти новые формы отчуждения и неравенства, а также новые элиты и их узкокорыстные и специфические интересы, идущие вразрез с интересами многих других групп, зарождаются под брендом социализма. По крайней мере, это выглядит так со стороны, а также позиционируется таким образом. За туманом абстрактных идеологических спекуляций очень трудно отличить борьбу за права угнетенных и эксплуатируемых от борьбы за привилегии и возможности для новых элит. Именно поэтому данный вопрос требует самого тщательного изучения.

Мы начнем с анализа классовой структуры современного общества. Эту структуру можно охарактеризовать как постоянно фрагментирующуюся и не способствующую солидарной[35] борьбе всех эксплуатируемых за подлинное экономическое равенство. Дальше мы покажем, что современное общество переживает невиданное культурное усложнение, способствующее нарастанию ценностно обусловленных противоречий и конфликтов. На фоне классовой фрагментации, роста количества и глубины культурных противоречий мы сталкиваемся с ускорением процессов индивидуализации и атомизации общества, но уже не по причине консьюмеризма, а из-за всеобщей озабоченности самореализацией. Затем мы увидим, что за попытками соединить всех угнетаемых и притесняемых в общий интерсекциональный антикапиталистический синтез скрываются попытки сформировать единый этос представителями новых прогрессистских элит, исповедующих постматериалистические ценности. Эти элиты уже стали фактически господствующим классом, так как обладают ценнейшим ресурсом становящегося посткапиталистического общества – вниманием. Мы также продемонстрируем, что этос и интересы этих элит в корне противоречат интересам огромных масс населения, все еще живущих в «материалистическом» мире каждодневного выживания. Далее мы отметим, что бо′льшая часть этих элит обретает свой статус в быстрорастущей экономике творчества, на которую возлагают надежды многие левые теоретики, видя в ней источник изобильных и бесплатных «нематериальных» благ. Читатель увидит, что экономика творчества далека от социалистической мечты об изобилии. Это место, где царят отчуждение и радикальное неравенство. Мы также столкнемся с рядом общественно-экономических и технологических тенденций, сильно усложняющих перспективу всеобщего эгалитаризма. Наконец, мы пересечемся с левым популизмом, пытающимся продать картину мира новых элит всем остальным под брендом социализма.

Эта книга не о том, что социализм никогда не будет возможным. «Никогда не говори никогда» – так гласит народная мудрость. Эта книга о том, как не быть обманутым социализмом. Также она о том, что с социализмом, возможно, придется повременить. Но это и не призыв к бездействию. Впрочем, не будем сразу раскрывать все карты.

Данная книга является продолжением двух предыдущих работ автора[36], посвященных идее посткапитализма как новой антагонистической общественной формации[37]. Однако ее вполне можно (даже нужно) читать как самостоятельную работу.

Хотелось бы сделать последнее замечание: читателя, возможно, смутит обилие ссылок на зарубежных авторов, причем преимущественно американских и западноевропейских. В свое оправдание отметим лишь то, что такой подход обусловлен двумя обстоятельствами. Во-первых, стоит признать, что западная социальная наука и общественная мысль находятся на значительно более высоком уровне, чем отечественная. Это не значит, что отечественных исследователей не нужно цитировать (мы их цитируем). Однако объективный факт состоит в том, что о социализме и проблемах левой политической мысли на Западе пишут намного больше, чем у нас или на Востоке[38]. Во-вторых, можно как угодно смотреть на социальные и культурные процессы, наблюдаемые на Западе, но, на наш взгляд, они говорят об очень многом для других стран и для России в частности, так как западные общества не перестают быть своеобразным «социальным полигоном», демонстрирующим новые тенденции для всего мира в силу более высокого технологического развития, материальной обеспеченности и уровня жизни. Западные страны первыми приняли на себя «удар» новой социальной революции. Нам же остается наблюдать за всем этим и учиться на чужих ошибках.

Может показаться, что говорить о «невозможности социализма» – это нечто вроде интеллектуального эпатажа или набора ангажированных трюизмов о крахе социалистических проектов и соответствующих «провалах» плановой экономики. В настоящей книге мы бы хотели посмотреть на данный тезис на более глубоком уровне, нежели уже ставшие привычными дебаты сторонников/противников капитализма/социализма. Речь идет о более фундаментальной проблеме: мы, по всей видимости, являемся свидетелями того момента, когда все «последние надежды» на социализм (или, если смотреть на более дальнюю перспективу, на коммунизм) исчерпаны[39]. Этих надежд было слишком много, но каждый раз они себя не оправдывали. И в последние годы (в период, начавшийся примерно с начала Великой рецессии) они были, наверное, одними из самых «обнадеживающих»: кризис неолиберального капитализма казался экзистенциальным и означающим грядущие фундаментальные потрясения, а параллельно множились различные концепции посткапитализма, указывающие на открывающиеся технологические возможности обеспечения материального изобилия для всех[40]. Тем не менее, как мы покажем далее, чем больше было дискуссий о грядущем посткапитализме, тем заметнее становилась двойственная природа социальных сил, которые виделись главными драйверами глобальных формационных трансформаций. Мы, иными словами, хотим показать, что наблюдаемые сегодня социальные явления, демонстрирующие некий антикапиталистический потенциал, не показывают потенциала социалистического/коммунистического. Наблюдаемая медленная и глубокая социальная революция ведет человечество (или его передовую часть) не к постклассовому состоянию, когда равенство и братство всех людей становятся важнейшими системообразующими принципами, а к новым социальным расколам.

Согласно одному из тезисов первой главы, чем богаче общество, тем больше разногласий и оснований для конфликтов между представителями класса наемных работников и теми, кто выражает их интересы, а не между капиталистами и пролетариатом.

Великая рецессия, после которой темпы роста зарплат начинают резко отставать от темпов роста капитала; прекаризация[41] и гиг-экономика; массовые протесты «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году; книга Т. Пикетти о социально-экономическом неравенстве «Капитал XXI века»[42] становится бестселлером; то в одной, то в другой стране вспыхивают массовые протесты и нередко с конкретными социальными требованиями (вроде протестов «желтых жилетов» во Франции); массовые социальные опросы начинают показывать растущую популярность идеи социализма («социализм среди молодых американцев популярен так же, как и капитализм»[43]); классовая повестка все активнее проникает в выборы (успех Б. Сандерса и Дж. Корбина). Вряд ли возможно перечислить все тома литературы, посвященной критике современного неолиберального капитализма. Нет смысла подробно говорить о тех реалиях, о которых хорошо известно: растущее социально-экономическое неравенство в развитых странах, экологический кризис и т. п. Но, несмотря на, казалось бы, почти всеобщее признание, что с обществом «что-то не так», ничего серьезно не меняется в сторону «социализации» экономики. Здесь можно винить во всем могущество транснациональных корпораций или слабость национальных государств, которые в реалиях постдемократии[44] перестают отражать интересы большинства борющихся за социальные гарантии и трудовые права. Но что, если сами трудящиеся во многом ответственны за так и не реализованный шанс воспользоваться «идеальным штормом»?

Один из теоретических столпов марксизма – тезис о том, что капиталистическая эксплуатация (производство абсолютной и относительной прибавочной стоимости) приводит к формированию массового революционного класса, солидарность между представителями которого зиждется на осознании общей, системной природы своего бедственного положения. Как показала история, данный тезис (и другие из него вытекающие вроде утверждения об относительном и абсолютном обнищании рабочего класса) не оправдал себя. Многие наемные рабочие не просто нашли общие интересы с капиталистами, но и оказались склонными разделять общие с ними ценности и играть в одни и те же «статусные игры», стремясь к «демонстративному потреблению»[45]. Постепенно усложнялась и классовая структура, так что теперь зачастую неясно, какую классовую позицию занимают (и как к ним должны относиться левые) некоторые состоятельные наемные работники. Американский социолог Э. О. Райт говорит о «промежуточном» классовом положении топ-менеджеров и высокооплачиваемых специалистов[46]. Именно способность капитализма повышать уровень жизни очень многих является важнейшим фактором несостоявшейся социалистической социальной революции[47]: чем богаче общество, тем больше благ попадает в распоряжение людей, тем больше каждый ценит свою собственность. Но важнее даже то, что чем богаче общество, тем больше оснований для возникновения перманентных конфликтов[48] (а также недоверия, скрытой враждебности и т. п.) по поводу распределения материальных благ. Подчеркнем, речь идет преимущественно о разногласиях между представителями класса наемных рабочих и/или тех, кто выражает их интересы, практически по любому поводу, в том числе вокруг вопросов о том, кто достоин тех или иных благ или преимуществ, а кто – нет.

Сегодня левые теоретики часто утверждают, что относительное обнищание наемных работников вновь позволяет говорить о наличии среди большой доли населения мощной материальной депривации и соответствующей борьбе за восстановление справедливого распределения экономических благ. Однако, даже учитывая растущее экономическое неравенство, технологическое развитие все равно позволяет улучшать материальные условия жизни каждого. Как замечает Дж. В. Ричардс, сегодня американцы работают в среднем на восемь часов в неделю меньше, чем в 1960-е годы. «Наши бабушки и дедушки в 1960 году тратили почти 18 % своего дохода на еду. В среднем каждый из нас сегодня тратит менее 10 %. (В предшествующие десятилетия и столетия показатели были намного выше.) Даже в мрачном 2016 году абсолютный и средний собственный капитал домохозяйств США достиг рекордно высокого уровня. Наградой наслаждается не только один процент. Если вы зарабатываете не менее $32 400 в год, вы входите не только в первую половину доходов американцев, но в 1 % самых богатых людей во всем мире»[49].

Иными словами, прирост того, что можно делить самим рабочим и вокруг чего можно конфликтовать, продолжается. Тем более он продолжается на планетарном уровне. З. Коуп, к примеру, посвятил внушительную книгу[50] изучению того, что он называет рабочей аристократией: капиталистическая эксплуатация настолько сегодня усложнена, что беднейшие люди в развитых странах являются в каком-то смысле (косвенно) эксплуататорами, ведь они живут в относительно благополучных местах, и многие блага, которые им доступны, обусловлены колониальной системой. Он подробно изучает, как формировался колониальный порядок, какие блага от него доставались и продолжают доставаться рабочему классу богатых стран. Но в таком случае мы наблюдаем еще один внутриклассовый раскол среди рабочих: не просто на «истинных» пролетариев и «промежуточных», обуржуазившихся, но и на тех, кто извлекает выгоды из колониальной системы, и тех, кто является в данной системе жертвой.

Фрагментация рабочего класса происходит не только из-за распределения доходов и заработной платы (когда одна часть людей, относящихся к категории наемных работников, вполне удовлетворена своим материальным положением и голосует за центристов, в то время как для другой части поддержка центристов равносильна предательству). Сегодня даже общественные блага (или инициативы по их производству и равномерному распределению), от которых по идее должны выигрывать все, становятся яблоком раздора между наемными работниками. Приведем несколько иллюстраций.

Когда на президентских праймериз (2016) в США левый политик Б. Сандерс[51] сенсационно чуть не обошел Х. Клинтон[52], многие комментаторы заговорили о возвращении класса в политику и даже о грядущем «левом повороте». Типичное марксистское объяснение заключалось в том, что наступает конец неолиберального капитализма (или капитализма как такового). Так как бедные продолжают беднеть, а богатые богатеть, нарастают соответствующие противоречия, а объединение всех эксплуатируемых и угнетаемых и их совместная борьба с системой неизбежны. Сандерс же аккумулировал запросы рабочего класса, создав антибуржуазную электоральную платформу.

Однако если погрузиться в электоральную статистику и данные экзит-полов и социологических опросов, то общая картина сильно усложняется. Оказалось, что электоральная база Сандерса не столько рабочий класс, сколько молодежь. Как отметил политолог из Мичиганского университета М. Гроссман, поскольку молодые избиратели, как правило, имеют более низкие доходы, огромная разница в возрасте между сторонниками Сандерса и Клинтон иногда воспринималась как разница в экономическом классе. Но молодые люди с низкими доходами обычно не задерживаются на этом уровне, и их нахождение внизу экономической лестницы является естественным. Как показал анализ электоральных данных Гроссмана по штату Мичиган, малообеспеченные белые в возрасте 40–70 лет не демонстрировали значительной поддержки Сандерса. Разница в поддержке по доходам среди пожилых избирателей была небольшой, при этом белые избиратели старшего возраста с более высокими доходами с большей вероятностью поддержали бы Сандерса. Кроме того, образ поддерживающих Сандерса бедняков, которые потеряли работу на фабрике из-за глобальной торговли, не нашел подтверждений. Среди белых избирателей старше 40 лет, не имеющих высшего образования, именно Клинтон лидировала с серьезным отрывом 43/35 %[53]. Ситуация мало изменилась и на праймериз 2020 года. Демографически избиратели Сандерса непропорционально молоды и испаноязычны[54]. То есть это преимущественно молодой прекариат и/или прогрессивная студенческая молодежь. Их привлекают такие левопопулистские инициативы, как списание студенческих долгов и бесплатные образование и медицина для всех.

Но почему все это не пользовалось особым спросом у подавляющего большинства рабочего класса? Потому что любая политика перераспределения экономических благ сегодня зачастую ущемляет не только интересы буржуазии, но и многих рабочих. Бесплатные медицина и образование звучат хорошо, но недостаточно хорошо для тех, кому меры вроде медицинской системы с единым плательщиком попросту невыгодны. К примеру, известно, что обещание Сандерса в 2020 году отменить все частные страховки и заставить работников пользоваться обязательной программой Medicare для всех не понравилось многим членам профсоюзов. Как объяснил Г. Шайтбергер, президент Международной ассоциации пожарных, «отмена страхования от работодателя в пользу предложения “Медикэр для всех” – плохая идея, наказывающая работающие семьи, которые смогли обеспечить себе качественное медицинское обслуживание[55]. Социологические опросы показывали, что Medicare for All не пользовалась поддержкой большинства американцев, но две трети населения поддержали более умеренный вариант, позволявший отдельным лицам участвовать в правительственном плане социальной поддержки, но не требовавший этого от всех[56]. К примеру, влиятельный профсоюз работников кулинарии (Culinary Workers Union) выступил с критикой плана Сандерса Medicare for All, предупредив, что он «заменит популярные и упорно отстаиваемые профсоюзом медицинские льготы»[57]. Не поддержали инициативу Международная ассоциация пожарных (International Association of Fire Fighters) и Совет строительных профессий Нью-Йорка (New York’s Building & Construction Trades Council), так как не доверили правительству в создании плана медицинского страхования, который был бы таким же хорошим, как тот, которым пользуются их члены сейчас[58]. Эти подозрения имели под собой некоторые основания. Согласно анализу, проведенному исследователем общественного здравоохранения из Университета Эмори в Атланте К. Торпом, для 72 % зарегистрированных в программе Medicaid домохозяйств, в которых кто-то работает, расходы на план Сандерса превысили бы выгоды. Как отметил Торп, многие люди с низким доходом уже застрахованы или имеют право на страхование в рамках программы Medicaid, по крайней мере, в штатах, которые расширили программу в рамках реформы здравоохранения президента Обамы; многие бенефициары Medicaid также работают, и заработная плата этих работников, вероятно, снизится из-за дополнительного 6,2-процентного налога на заработную плату, который предложение взимает с их работодателей[59]. Короче говоря, социалистическая по своей сути идея всеобщего бесплатного здравоохранения наткнулась на сопротивление вовсе не только так называемой рабочей аристократии, но и далеко не самых богатых людей, не пожелавших расставаться с некоторыми скромными преимуществами старой системы. Есть также данные, что многие рабочие отдавали голоса за Сандерса не столько по причине его социал-демократической риторики, сколько из-за нежелания голосовать за Х. Клинтон с ее «прогрессистской» программой продвижения феминизма, интересов ЛГБТК+ сообщества[60], «цветных» (people of color) и иммигрантов (12 % тех, кто отдал голоса на праймериз за Сандерса, на первичных выборах проголосовали за Трампа в 2016 году[61]).

Не меньшая загадка – победа капиталиста и республиканца Д. Трампа в 2016 году на президентских выборах. Как показали многочисленные исследования, значительная часть рабочего класса (особенно так называемого белого рабочего класса) поддержала именно Трампа. Одно из популярных объяснений данного феномена – это «культурный ответный удар»: белый рабочий класс состоит из консервативных жителей «красных» («республиканских») штатов, придерживающихся патриархальных, даже расистских ценностей. Они не приемлют политики толерантности, открытости и поддержки меньшинств, которая ассоциировалась с программой Х. Клинтон[62]. О том, что дело отнюдь не только в расизме белого рабочего класса, мы поговорим далее. Здесь же отметим немаловажную деталь: под консервативностью рабочих стоит понимать не только приверженность капиталистической системе. Это также приверженность «протестантским» трудовым ценностям: представлению о том, что тяжелый труд должен хорошо оплачиваться, что политика перераспределения пестует лень и плодит «королев благосостояния», что люди, живущие на пособия, лентяи. В этом случае главным приоритетом оказывается вовсе не политика перераспределения, а доступ к хорошим рабочим местам, возможность трудиться[63]. Но, вместо того чтобы солидаризироваться с этим стремлением, некоторые левые теоретики критикуют «идеологию труда», обвиняя рабочих в «негативной солидарности», то есть считают, что рабочие, занимаясь тяжелой, а подчас и неблагодарной работой, просто иллюзорно убеждены в своем моральном превосходстве над «лентяями»[64].

Современные левые обычно ставят на первое место в иерархии приоритетов не рабочие места, а перераспределение доходов. Более того, левый прогрессизм с его экологическими и космополитическими оттенками, приветствующий сокращение «вредных» производств и выступающий за «открытые границы» (что увеличивает конкуренцию на рынке труда из-за иммигрантов – мы к этому еще вернемся), является прямой угрозой тому, что ценят превыше всего консервативно настроенные рабочие. Именно этой уязвимостью левых воспользовался Трамп, сделав акцент на сохранении и преумножении рабочих мест.

В итоге с 2012 по 2020 год не только снизилась поддержка демократов среди белых избирателей из рабочего класса – тех, кто не имеет высшего образования, но их преимущество среди небелых избирателей из рабочего класса сократилось на 18 %. Только в период с 2016 по 2020 год поддержка демократов среди испаноязычных избирателей сократилась на 16 % во многом из-за дезертирства избирателей из рабочего класса. Напротив, преимущество демократов среди белых избирателей с высшим образованием увеличилось на 16 % с 2012 по 2020 год, что обеспечило Джо Байдену победу на президентских выборах. Округа, которые склонялись в сторону Трампа, как правило, зависели от голосов низкоквалифицированных рабочих и имели местную экономику, особенно уязвимую к автоматизации и офшорингу. К этим людям обращался Д. Трамп, когда говорил о своей поддержке «простых людей». В 2022 году эти тенденции сохранились: демократы теряют избирателей без высшего образования. Согласно национальному опросу New York Times / Siena, демократы имели дефицит в 15 процентных пунктов среди избирателей из рабочего класса, но преимущество в 14 пунктов среди избирателей с высшим образованием[65].

В 2016 году многих сторонников Трампа объединяли желание бороться с нелегальной иммиграцией (и неприятие тех, кто ее поддерживает), враждебность к свободной международной торговле и либеральным элитам, а также чувство справедливости, коренящееся в консервативном «расово нейтральном» взгляде на пути восходящей мобильности. В материале Politico Лиза Р. Прюитт, профессор права Калифорнийского университета в Дэвисе, проясняет некоторые моменты: белые рабочие склонны считать себя воплощением американской мечты, основанной в первую очередь – если не полностью – на их собственной деятельности. Они верят, что могут выжить и даже процветать, если будут достаточно усердно работать. И некоторые из них именно так и работают. Поскольку они верят в твердость личности, то склонны преуменьшать структурные препятствия на своем пути к заработку, например плохие школы и даже неблагоприятные рынки труда. Как далее отмечает Прюитт, это правда, что многие представители рабочего класса «выиграют от крупных структурных государственных вмешательств, таких как здравоохранение с единым плательщиком, всеобщее дошкольное образование и другие виды поддержки по уходу за детьми, увеличение инвестиций в образование и широкополосную связь. Они также выиграли бы, если бы эти вмешательства оплачивались более высокими налогами на богатых. То, что многие белые рабочие этого не видят, приводит к часто звучащему утверждению, что они расисты или голосуют против собственных интересов. Но обе эти прогрессивные реакции еще больше отталкивают людей с ярко выраженной идентичностью рабочих, тех, кто цепляется за версию американской мечты, которая ставит человека прямо на место водителя»[66].

Экологический кризис спровоцировал появление новых разногласий как среди рабочих, разделившихся на занятых в «устойчивой», «зеленой» экономике и тех, кто работает на индустрию ископаемого топлива, так и среди левых идеологов. Для одних авторов за экологические беды ответственны исключительно капиталисты, наживающиеся на ископаемом топливе. Но для многих больше виновны рабочие, а если быть точнее – рабочая аристократия и профсоюзы, установившие в союзе с буржуазией систему разграбления планеты. Как написано в книге «Трагедия рабочего», авторы которой – левое сообщество, сформированное вокруг журнала Salvage (Дж. Аллинсон, Ч. Мьевиль, Р. Сеймур, Р. Уоррен), «даже если пролетариат станет классом для самого себя, и даже если он сделает это в тот исторический момент, когда становится очевидным весь ужас методов ископаемого капитализма, он унаследует <…> производительные силы, неразрывно связанные с массовым истреблением биологического разнообразия»[67]. По сути, это отступление от одного из главных марксистских посылов, согласно которому производительные силы непрерывно растут (и должны расти), а производственные отношения догоняют их. Можно назвать это воскрешением ленинского тезиса о неспособном без «сторонней помощи» стать «классом для себя» пролетариате. Только теперь ему нужно не только стать «классом для себя», а правильным классом «для себя», осознающим негативные планетарные последствия собственного стремления к комфортному существованию. Немецкие политологи У. Бранд и М. Виссен пишут об «имперском образе жизни», идущем рука об руку со специфическими идеями прогресса, материальной основой которых является развитие производительных сил: компьютеры должны становиться все более мощными, пища должна дешеветь – независимо от социальных и экологических условий, в которых эти предметы производятся, и т. д. «Если, – пишут они, – эти идеи основаны на согласованности между нормами производства и потребления и, таким образом, соответствуют динамике капиталистического накопления, и если можно экстернализировать негативные последствия, то трудно бросить вызов имперскому образу жизни»[68]. Так, простое стремление к лучшей жизни (то есть то, за что боролись трудящиеся на протяжении XX века) объявляется враждебным по отношению к делу борьбы с капитализмом. Рабочим развитых стран предлагается меньше потреблять и забыть о том, что развитие производительных сил является условием коммунизма[69].

Таким образом, наблюдается не просто разделение на «рабочую аристократию» и всех остальных пролетариев. Имеет место постоянная фрагментация «мирового пролетариата», его распад на различные группы, преследующие собственные интересы. Стало быть, не стоит удивляться и краху левопопулистских движений в Европе (корбинизм в Великобритании, La France insoumise («Непокоренная Франция»), «Подемос» в Испании, «Сириза» в Греции). Эти «всплески» были порождены как раз «постклассовыми» временными союзами, сотканными из разноликих социально-классовых фрагментов, которые столь же быстро распадались, как и собирались[70]. В США же мы видели вовсе не социалистическую революцию, а капиталиста и популиста Д. Трампа, победа которого на президентских выборах была обеспечена голосами значительной доли рабочего класса.

Сказанное в первой главе вряд ли убедит тех, кто давно делает ставку не только на классовую, но даже больше на «культурно обусловленную» борьбу всех угнетенных против капитализма как системы, в рамках которой классовая эксплуатация является лишь одним из способов извлечения тех или иных выгод людьми, находящимися на вершине социальной иерархии. Вообще марксистская социология и марксизм как таковой при всем его многообразии находятся в состоянии затяжного кризиса. Эпоха ожидания приближающейся социальной революции, предвещающей коммунистическое будущее, сменилась условным «состоянием постмарксизма»[71]. «Классический марксистский треугольник был сломан, – констатирует Й. Терборн, – и не похоже, что он будет восстановлен»[72]. Под этим треугольником Терборн подразумевает триангуляцию трех «вершин», из которых складывались концептуальные основания марксизма в XX веке: 1) историческая социальная наука, изучающая капитализм; 2) философская диалектика, предполагающая множество этических выводов; 3) модус социалистической политики рабочего класса, предоставляющий дорожную карту для революции[73]. Сегодня многие считают, что марксизм долгое время был чрезмерно однобоким, экономикоцентричным (фаллологоцентричным?), игнорировавшим другие возможные способы угнетения, обусловленные скорее политикой и культурой, нежели экономикой: расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия, эйджизм, эйблизм и т. п.

Поэтому логично, что одним из способов выхода из «марксистского тупика» видится постмарксистское стремление левых концептуально переосмыслить пересекающиеся «системы угнетения», чтобы суммировать освободительную энергию всех угнетенных, направив ее против капитализма (синтез марксизма и интерсекциональности). Считается, что классовая борьба должна быть частью более широкого движения, ведь, как отметил Э. О. Райт, даже если различные группы «угнетенных» (например, темнокожие, женщины, представители ЛГБТК+ сообщества[74]) имеют разные интересы, их объединяют общие ценности в моральной критике капитализма: равенство/справедливость, демократия/свобода и общность/солидарность[75]. Критикуя политику идентичности (см. ниже), американский социолог В. Чиббер, последователь Э. О. Райта, все же говорит о необходимости расширять социальную базу марксизма. По его мнению, следует бороться со всеми видами социального угнетения, учитывать расовое и гендерное доминирование[76]. Британский исследователь Дж. Гилберт считает, что социализм XXI века должен «опираться на наследие различных движений – против расизма и империализма, за освобождение женщин и гомосексуалов»[77].

В большинстве случаев речь идет об идее интерсекциональности, ставшей в западной академии и активистских кругах почти новым здравым смыслом. Термин «интерсекциональность» впервые появился в работах американской юристки, защитницы гражданских прав и философа К. Креншоу, заметившей, что антидискриминационные законы в США рассматривали пол и расу отдельно, и, следовательно, афроамериканские женщины и другие цветные женщины сталкивались с частично совпадающими формами дискриминации, и закон, не зная, как их объединить, оставляет этих женщин без должного правосудия[78]. Если кратко описать суть данной идеи в том виде, в каком она существует сегодня, то она сводится к тому, что классовая эксплуатация никогда не ограничивается собственно извлечением прибавочной стоимости; она всегда сочетается с такими явлениями, как расизм, колониализм, сексизм, гомофобия, эйблизм, эйджизм, беспечное отношение к природе (спесишизм и др.). Из данного посыла вытекает вывод, согласно которому избавиться от «системного угнетения» можно, только уничтожив все формы угнетения и эксплуатации, взаимно подпитывающие друг друга.

Креншоу является автором ключевой метафоры, но сами теоретические основы интерсекционального анализа уже относительно давно находились в инструментарии левых теоретиков, особенно темнокожих феминисток вроде О. Лорд, которая в 1970–1980-е годы излагала примерно те же идеи[79]. Позже концепт интерсекциональности расширится на другие «смежные» области: не только раса и гендер, но и класс, сексуальная ориентация, гражданство, состояние здоровья, возраст. Американский социолог П. Х. Коллинз, подводя итоги истории развития концепта интерсекциональности, выстраивает следующий набор принципов, которым должен следовать соответствующий анализ: «(1) раса, класс и гендер относятся не к единичным, а к пересекающимся системам власти; (2) конкретное социальное неравенство отражает эти отношения власти от одной ситуации к другой; (3) индивидуальные и коллективные (групповые) идентичности расы, гендера, класса и сексуальности социально конструируются в рамках множественных систем власти; и (4) социальные проблемы и средства их решения являются сходным образом пересекающимися явлениями»[80].

Соответственно, закономерны попытки синтезировать концепт интерсекциональности с марксизмом. Конечно, интеллектуальные корни марксизма и концепций интерсекциональности (П. Х. Коллинз, Б. Хукс, Д. Кинг и др.) не совпадают. Последние вышли из феминизма, который эволюционировал под воздействием постструктурализма, плавно переходя от анализа формальных прав и свобод к изучению социальной структуры и дискурсов как подвижных знаковых систем, обусловливающих «групповой» взгляд на мир (политика идентичности). Марксизм же долгое время считался «западноцентричным», рационалистическим и «экономически-редуктивным» направлением, отражавшим «мужской», чисто (или в основном) «классовый» взгляд на мир.

Тем не менее, как показывает в книге «Марксизм и интерсекциональность» Э. Дж. Борер, интерсекциональность и марксизм частично имеют общую историю, схожий генезис, а некоторые из самых инновационных и интересных работ были выполнены в рамках соответствующего теоретического синтеза. Как она утверждает, сами Маркс и Энгельс писали о рабстве, империализме, колонизации и угнетении женщин, а также о расистских и милитаристских экспансиях европейского капитализма через рабство, колонизацию и империализм. Как она замечает, многие темнокожие феминистки были при этом марксистками (вроде А. Дэвис). Изменялся и сам марксизм, становясь все более «грамшианским» и «фуколдианским», сосредоточенным не столько на экономике, сколько на культуре. И хотя сегодня еще остается значительное количество марксистов (Борер ссылается здесь на Д. Харви), для которых сфера экономики (как базис, фундирующий надстройку) является «первичной», уже нет никаких серьезных концептуальных преград для интеграции марксизма в интерсекциональный анализ. Для этого марксизму нужно отказаться от тезиса, что все формы угнетения детерминированы «в конечном счете» классовой эксплуатацией. «Схема такой теории, – пишет Борер, – выражается с помощью четырех позиций: 1) капитализм не может быть сведен только к эксплуатации; 2) капитализм нельзя свести только к классу; 3) класс не может сводиться только к эксплуатации; 4) раса, пол, сексуальность не могут быть сведены только к социальному угнетению»[81].

Необходимость синтеза марксизма и интерсекциональности обосновывается как желанием учесть разнообразный опыт всех угнетенных/эксплуатируемых, так и подчеркиванием «эндогенности» тех или иных форм угнетения для капитализма. Так, У. Э. Б. Дюбуа считал, что представители белого рабочего класса в США конца XIX века не стремились объединяться с темнокожими рабочими, поскольку получали своеобразную «психологическую заработную плату» (psychological wage): в чисто материальном плане обе данные социальные прослойки были крайне уязвимыми, но белые получали символическую компенсацию в форме уважения, самой принадлежности к высшей «касте»[82]. Эту логику можно продолжить применительно к современности: капитализм силен, так как способен дробить общество на группы, затрудняя создание сильных антикапиталистических коалиций. Именно для этого необходим интерсекциональный анализ, способный показать, где именно скрыты «точки пересечения» разных форм господства (если разрешить межгрупповые противоречия, вероятность создания сильных антикапиталистических коалиций повышается). Марксизм также мог бы быть полезен своим акцентом на классе, поскольку в последнее время политика идентичности «колонизируется» капитализмом. Как утверждает Д. Редигер, «ряду авторов было слишком легко предположить, что наши трудности были вызваны большим вниманием к расе, полу или сексуальности (там, где массовые движения также провели некоторые значительные реформы) и недостаточным вниманием к классу»[83].

Таким образом, складывается своеобразная синтетическая интеллектуальная конструкция, призванная: а) учесть разные формы угнетения; б) разрешить межгрупповые противоречия, добившись «социальной справедливости»; в) способствовать выстраиванию эгалитарных и справедливых социальных институтов, от которых в итоге выиграли бы все (или подавляющее большинство). Для марксизма это шанс перестать быть теорией, авторами которой являются «мертвые белые мужчины», а также объединить усилия с различными группами «угнетенных», а потому приблизить борьбу всех недовольных капитализмом к социальной революции.

Сегодня почти в любой книге западного левого автора можно заметить призывы к объединению всех угнетенных. Н. Фрэйзер, к примеру, призывает осуществить «контргегемонистский проект экосоциальной трансформации достаточной широты и дальновидности, чтобы координировать борьбу многочисленных социальных движений, политических партий, профсоюзов и других коллективных акторов»[84]. «Ценности, – пишет Э. О. Райт, – составляют потенциальную основу для построения политического единства <…> разнообразных идентичностей»[85]. Активистки М. Каба и А. Ричи так обосновывают необходимость лишения финансирования полиции: «Требования defund коренятся в теории и практике чернокожих феминисток, сосредоточенных на коллективном выживании, безопасности и заботе. Они пропитаны черными радикальными традициями, антикапиталистическими движениями и глубоко укоренены в антиколониальной борьбе, справедливости для инвалидов, а также квир- и трансосвободительных мечтах»[86].

Тем не менее есть некоторые проблемы с реализацией идеи интерсекциональности на практике. Прежде всего стоит отметить неоднозначное отношение к ней ряда марксистов. Поясним, сославшись на книгу профессора социологии Нью-Йоркского университета В. Чиббера «Классовая матрица. Социальная теория после культурного поворота». В ней он описывает эволюцию взглядов марксистов на отношения между классом как структурой и материальными интересами рабочих. «Культурный поворот» начала 1970-х подорвал представление о том, что именно экономические структуры детерминируют устойчивые наборы интересов. Некоторое время классовый анализ еще оставался центральным в арсенале левых теоретиков, но постепенно постструктуралистские и постмодернистские тенденции становились доминирующими, а неомарксизм плавно эволюционировал в сторону постмарксизма[87]. Когда все больше авторов склонялись к тому, что культура формирует то, как социальные акторы воспринимают свое положение в структуре, оставалось сделать небольшой шаг к заключению, что сама структура является продуктом культуры. По словам Чиббера, «как только культура заняла свое место в качестве основы социальной структуры, она естественным образом привела к скептицизму по отношению к теориям, претендующим на универсальный охват, или “великим нарративам”, на жаргоне того времени»[88]. Среди этих «великих нарративов» оказался классический марксизм с его представлениями об универсальном характере капиталистической эксплуатации и, соответственно, о борьбе против нее.

Далее Чиббер переходит к изложению важного тезиса (здесь мы логически возвращаемся к главе I): капитализм действительно порождает конфликт интересов между рабочими и капиталистами, но система такова, что наиболее привлекательными являются способы сопротивления ей на индивидуальной, а не на коллективной основе. «Ключ к загадке классообразования, – продолжает Чиббер, – заключается в том, что оптимистические прогнозы, подобные прогнозам Маркса, даже когда они представлены на защищенном каузальном языке, пропускают важный шаг. Они сосредоточиваются на причинных механизмах, которые могли бы склонить рабочих к классовой организации, но не описывают другие аспекты классовой структуры, препятствующие такому образу действий»[89]. Среди препятствий – уязвимость работников перед властью работодателей (страх перед потерей работы), общие проблемы, возникающие при коллективных действиях (обычно сводящиеся к организационным издержкам и «проблеме безбилетника»).

Классовый анализ и «ревизионизм» Чиббера непосредственно связан с его критикой концепта интерсекциональности. По мнению Чиббера, интерсекциональный анализ ставит под угрозу тезис об универсальном характере классовой эксплуатации, что является дополнительной идейной издержкой при попытках организации политической борьбы и без того «рыхлого» рабочего класса. Если все формы эксплуатации и угнетения переплетены, то в этом клубке пересекающихся противоречий трудно отличить капиталистическую эксплуатацию от культурного угнетения. В итоге активисты начинают пытаться «исправлять» культуру, но не сами основы экономической системы. Если же марксистские теоретики пытаются указать на возможные экономические причины угнетения, то это может расцениваться активистами как «принижение» жертвенной роли идентичности. В итоге марксистских теоретиков часто обвиняют в классовом редукционизме. Их, к примеру, называют расистами, способствующими «господству белых», так как они ставят в приоритет именно классовый, экономический анализ. Более того, попытки марксистов заговорить о проблемах рабочего класса также иногда расцениваются как отсылки к проблемам именно белых мужчин.

И это не единственная концептуальная претензия к идее интерсекциональности со стороны марксистов. Так, есть глубокая разница между классовой борьбой и всем тем, что сегодня обозначают термином «политика идентичности». Согласно классическому марксизму, конечная цель рабочих – перестать быть рабочими, то есть перейти к бесклассовому обществу. Но политика идентичности нацелена на подчеркивание уникальности группового опыта, его внутренней ценности; она укрепляет идентичности, а не борется с ними. Что же происходит, когда такая «борьба на укрепление идентичностей» ведется в условиях преобладания послевоенных интеллектуальных направлений, включая семиологию, феноменологию, экзистенциализм, теорию дискурса и деконструкцию? Наступает время, когда различные «критические теории», опирающиеся на то, что Х. Плакроуз и Дж. Линдси[90] назвали прикладным постмодернизмом, формируют общую атмосферу подозрительности по отношению к предполагаемым «угнетателям». Отсюда – волна дискуссий по поводу культурных войн и расширения цензуры. Независимый исследователь из Монреаля М. Дж. Леже в коллективной монографии «Идентичность побеждает социализм» также показывает, что дискуссии о бесконечном разнообразии опыта мешают попыткам объединения всех эксплуатируемых с целью глобальной антисистемной борьбы[91].

И все же критика интерсекциональности и политики идентичности такими марксистами, как В. Чиббер и М. Дж. Леже, имеет свои ограничения. По их мнению, если вернуть классовому анализу его привилегированное положение, то проблема будет решена: все «угнетенные» продолжат свою «политику разнообразия», но под общим классовым знаменем[92]. То есть они считают, что главное затруднение лежит в плоскости политических идей. На наш взгляд, это серьезное заблуждение. Корни проблемы имеют социальную, а не идейную природу.

Мы подходим к формулированию следующего нашего ключевого тезиса. Постепенный рост материального благосостояния по мере роста технологического означает также, что общество становится культурно богаче, появляется все больше всевозможных образов жизни, ценностей, взглядов и пр. Но такое культурное разнообразие может приводить к ценностным противоречиям и расколам, а потому – к межгрупповым конфликтам. Идея интерсекциональной солидарности, иными словами, в корне несостоятельна, и дело не только в том, что классовый анализ был отодвинут на второй план. Важнее то обстоятельство, что чем общество богаче и разнообразнее, тем труднее людям находить общие ценностные ориентиры для политического объединения.

Для того чтобы продемонстрировать, почему интерсекциональный анализ является на самом деле «интерсекциональностью расходящихся дорог», следует отдельно раскрыть проблематику его ключевых теоретических оснований. Данные основания можно объединить в три главных тезиса: 1) угнетение многослойно: тот, кого притесняют по одному признаку, может быть «угнетателем» по другому; 2) все системы угнетения равнозначны и взаимосвязаны; 3) разный опыт представителей угнетенных групп должен быть учтен, так как он способствует формированию эмпатических чувств и дальнейшей солидаризации. Разберем каждый из этих пунктов.

1. Угнетение многослойно. Преимущество концепций интерсекциональности быстро становится их главной уязвимостью. Казалось бы, тезис о том, что кто-то может быть подвержен более чем одной разновидности дискриминации, позволяет, с одной стороны, усилить критику капитализма, с другой – сблизиться с теми группами, которые до того смотрели на левые проекты, организованные преимущественно белыми мужчинами, с изрядной долей недоверия. Но данная логика становится яблоком раздора, как только начинают конструироваться соответствующие иерархии угнетения. Бывшие «жертвы» быстро становятся «угнетателями». Мужчины-пролетарии «угнетают» белых женщин из рабочего класса, но белые женщины сами наделены привилегиями относительно «цветных» женщин; они, в свою очередь, привилегированны, если здоровы, гетеросексуальны, обладают всем набором гражданских прав, исповедуют христианство и т. п. Эту цепочку можно продолжать достаточно долго до тех пор, пока перебор различных идентификационных конфигураций не столкнется с прецедентом предельной маргинализации. В идеале наименьшая «жертва» должна признать свои привилегии относительно тех, кто находится в более уязвимом положении, и делать все возможное, чтобы справиться с ними (как на распространенных на Западе тренингах по «разнообразию»). Те, кто более уязвим, как бы «помогает» наименее уязвимым осознать свое положение в своеобразном интерсекциональном «диалоге», способствующем общему «пробуждению» (wokeism).

Разумеется, такая картина чрезвычайно идеалистична. Дискурс сторонников интерсекциональности в большинстве случаев напоминает борьбу за более выгодное расположение в иерархии угнетения, причем критика нацеливается не столько на капиталистов в лице белых гетеросексуальных мужчин, сколько на ближайших соседей по самой «иерархии угнетения». Так, книга темнокожей феминистки и лесбиянки О. Лорд «Сестра отверженная» (впервые опубликована в 1984 г.) почти полностью состоит из критики «белого» феминизма, а также темнокожих, которые не могут прийти к компромиссу и объединиться, так как разделяют разные религиозные убеждения, взгляды на нетрадиционную сексуальность и пр.[93] Спустя почти 40 лет будто бы ничего не изменилось, а критика так называемого белого феминизма едва ли не более актуальна, чем критика капитализма или патриархата. Обложка книги Р. Закарии «Против белого феминизма» пестрит словом «ПРОТИВ», оно дублируется с эффектом наложения, демонстрируя, насколько силен негативный посыл автора. Белые феминистки в ней изображаются невежественными, надменными, склонными бездумно «присваивать» культуру Востока, пользующимися привилегиями белых, которые дарует им патриархат, дружественными по отношению к западному империализму и колониализму, не понимающими другие, незападные культуры. Дело доходит до стремления фактически «отменить» таких культовых авторов в истории феминистской мысли, как С. де Бовуар (так как она была белой и не учла в своем анализе «интерсекциональную» составляющую)[94]. В данной критике есть свои зерна истины. Однако вопрос, в какой степени белые феминистки фактически «притесняют» небелых или их «недопонимают», сводится к чисто субъективным оценкам. Если учесть, что в подобных теориях главной проблемой является «подсознательное»[95], определяемое «структурными» факторами, то почти любые явления или события, расцениваемые контрагентами как нежелательные, можно post hoc объяснить расизмом или какими-то другими формами предвзятости (личные неудачи оправдывают «системой», дискриминацией и т. д., что похоже на теории заговора). Это благодатная интеллектуальная почва для фактически бесконечных споров между теми, кто по идее должен быть между собой солидарен и искать точки соприкосновения, а не расхождения.

В этом плане весьма показательно, как подчас доходящая до абсурда критика «привилегий белых» и патриархата оборачивается конфликтом с представителями белого рабочего класса[96], наиболее пострадавшими от деиндустриализации и глобализации. Как отмечают американские экономисты Э. Кейс и А. Дитон, после поправки на инфляцию медианная заработная плата американских мужчин оставалась неизменной в течение полувека; для белых мужчин без четырехлетнего диплома средний заработок потерял 13 % покупательной способности в период с 1979 по 2017 год[97]. Они замечают, что белый рабочий класс – фактически единственная группа в США, представители которой испытывают сокращение продолжительности жизни. Также среди них растет количество «смертей от отчаяния», вызванных частыми случаями передозировки наркотиков (включая передозировку алкоголем), самоубийствами и алкогольной болезнью печени. Этот феномен можно объяснять удручающей экономической ситуацией, с которой сталкиваются обычные люди, не видящие перед собой особых перспектив. Но сами Кейс и Дитон считают, что здесь также имеет место переплетение многих факторов: упадок семьи, общины и религии[98].

Иная картина видится сторонникам интерсекциональной «критической теории». И. Уилкерсон в своей книге-бестселлере утверждает, что в США все еще сохраняются касты. Для нее объяснение упадка белого рабочего класса достаточно простое: они буквально расстроились из-за постепенных успехов темнокожих (в чем, к слову, противоречие самой позиции Уилкерсон), а потому испытывают депрессию и обращаются к алкоголю и наркотикам. «С психологической точки зрения о людях, умирающих от отчаяния, – пишет она, – можно сказать, что они умирают от краха иллюзий, от обнаружения дыр в догмате веры в то, что унаследованное, невысказанное превосходство, естественная заслуга перед подчиненными кастами обеспечит им достойное место в иерархии»[99]. Такое отношение к проблемам белого рабочего класса, затенение реальной классовой проблематики неким обвинительным психоанализом делает проект интерсекционального альянса заведомо несостоятельным[100]. П. Коллиер отмечает: «Обычным белым представителям рабочего класса не присваивали достоинства “жертвы”. Вот что пишет National Review, издание стопроцентно WEIRD-овское[101], по поводу снижения продолжительности жизни в этой группе: “Они заслуживают того, чтобы умирать”. Видимо, хотя все жертвы равны, некоторые “равнее” прочих»[102].

2. Все системы угнетения равнозначны и взаимосвязаны. Согласно одному из спорных постулатов интерсекциональности, все системы угнетения равнозначны, то есть их не стоит ранжировать по степени значимости; «…решение проблем угнетения, эксплуатации, маргинализации или исключения в одной оси волшебным образом не решит другие и, более того, в сочетании с описанной выше неаддитивной концептуализацией, означает, что ни один конкретный вид угнетения не может быть решен без решения всех остальных»[103]. Из тезиса о равнозначности систем угнетения, к примеру, следует, что трансфобия или эйджизм так же фундаментальны, как и классовая эксплуатация. Данная риторика рано или поздно приводит к противоречиям. Например, «классисты» дискутируют с «идентитаристами» с целью выяснить, виноват ли в тех или иных проявлениях «системного неравенства» (например, неравенство доходов) капитализм или, скажем, расизм. Для сторонников идеи интерсекциональности расизм не в меньшей степени ответственен за социально-экономическое положение темнокожих, чем капитализм как таковой (а то и в большей). В экстремальных случаях утверждается, что США буквально основаны на расизме, а потому американскую историю нужно начинать с 1619 года, когда в Вирджинию прибыл первый корабль с темнокожими[104].

Совсем иначе мыслят те, кто видит капитализм и классовую эксплуатацию более фундаментальными и значимыми, чем расизм. К примеру, историк из Университета штата Иллинойс Т. Ф. Рид показывает, что разные этнические группы в США легко переплавлялись в «плавильном котле» в первой половине XX века, поскольку бурный экономический рост способствовал восходящей мобильности: отсутствие образования не мешало находить приличную работу, устраивать детей в колледж, которые, в свою очередь, добивались больших успехов, и т. д. С темнокожими, обретшими все формальные права после 1960-х годов, было бы примерно так же, если бы не наступил кризис 1970-х и не были бы ощутимы последствия деиндустриализации и глобализации. Темнокожие (не все, но наиболее бедные) оказались во всех возможных «ловушках бедности» в условиях, когда восходящая мобильность напрямую зависит от доступа к дорожающему образованию. Эту проблему можно было бы решить, если признать первичность именно классовой, экономической составляющей неравенства. Однако так называемые идентитаристы, согласно Риду, постоянно отвлекают внимание от неравенства материальных возможностей: «Несмотря на то что афроамериканцы долгое время были чрезмерно представлены среди неквалифицированных рабочих и служащих государственного сектора, послевоенные либеральные политики обычно игнорировали влияние таких вопросов, как автоматизация, деиндустриализация, сокращение государственного сектора и упадок профсоюзного движения, на темнокожих. Вместо этого современные либеральные усилия по борьбе с бедностью, как правило, связывают программы макроэкономического роста с сочетанием антидискриминационной политики, культурной опеки, профессиональной подготовки и карательных мер, начиная от реформы социального обеспечения и заканчивая тюремным заключением»[105].

Конечно, «правильный» интерсекционализм должен учитывать все аспекты угнетения, включая классовые. На словах так действительно делается. Но ограниченность материальных ресурсов предполагает выстраивание приоритетов, подчеркивание наиболее важных проблем. Допущение о равнозначности систем угнетения является, таким образом, еще одним источником разногласий, когда дело доходит до конкретной политики.

Не менее проблематичен тезис о взаимосвязанности и взаимообусловленности систем угнетения. Сам по себе он бесспорен, если исходные допущения теоретиков истинны. Но такой подход быстро мутирует в некое подобие религиозной убежденности в «непорочности» любых «жертв, а также в веру в абсолютно «злую» природу всего того, что можно обозначить как «угнетение». Эта логика также становится чрезмерно обязывающей: если все системы угнетения равнозначны и переплетены, то отказ от веры в любую из них грозит исключением из всего движения «левых» (если кто-то сомневается в трансгендерной идеологии, то он трансфоб, а это почти то же самое, что гомофоб, а тут недалеко до «фашизма»). Но аргументы сторонников интерсекциональности не равнозначны, как и сами идентичности «угнетенных».

Разница между гомосексуалами и трансгендерами – типичный пример. Гомосексуальность – это сексуальность, ее «принятие» не приводит к необратимым последствиям для организма. Трансгендерность же подразумевает, что «переход» обычно ведет к таким последствиям (мастэктомия, орхиэктомия, долгий прием гормонов противоположного пола и многое другое). В последнее время гендерные активисты выступают за максимальное снижение возраста «принятия» гендерной идентичности. По их мнению, нужно позволять детям младшего возраста (один из последних заголовков: «Калифорнийская гендерная клиника принимает пациентов в возрасте 2 лет»[106]) самим решать, кто они в гендерном «спектре» (мальчики, девочки, небинарные личности и т. д.). При этом уже имеют место практики разрешения людям, не достигшим совершеннолетия, вмешиваться в естественные процессы полового созревания[107]. Как утверждает активистка (трансженщина) Ш. Фэй, можно задержать половое созревание ребенка с помощью препаратов, подавляющих выброс половых гормонов. Блокаторы полового созревания предназначены в первую очередь для того, чтобы «дать ребенку и его семье больше времени для обдумывания своей гендерной идентичности»[108]. Нашлись те, кто не смог принять столь экстремальное усиление «левых» дискурсов. Причем наиболее яркими критиками «зашедшего слишком далеко» гендерного активизма стали некоторые феминистки (так как сегодня наблюдается «эпидемия» переходов «из девочек в мальчики»)[109]. Х. Джойс, к примеру, ссылается на исследования, согласно которым блокаторы полового созревания останавливают отложение кальция в костях, а также способствуют снижению IQ[110]. Э. Шриер приводит данные исследования, показавшего, что 70 % детей с гендерной дисфорией в конечном счете перерастают ее[111]. Иными словами, столь быстрое принятие (западным) обществом трансгендерности и стремление идти на поводу у детей с их «идентичностями» (из-за страха перед существенно преувеличенной вероятностью самоубийств) чреваты ростом количества случаев роковых действий[112], влекущих за собой такие неприятные последствия, как бесплодие или задержка интеллектуального развития. Некоторые комментаторы указывают, что быстро развивающаяся мода на трансгендерность стала следствием «эффекта колеи»: если не ошиблись с гомосексуальностью и прочими «освободительными» движениями, то и с трансгендерностью не должно быть никаких проблем[113]. Здесь и вступает в силу «обязывающий» эффект. Как отмечает Э. Шриер, «вопросы, связанные с трансгендерным здравоохранением, настолько политизировались, что основная проблема психического здоровья стала полностью скрытой. Гендерно-критичные феминистки используют такие выражения, как “женоненавистничество”, “патриархат”, “мужское доминирование”. И трансгендерные активисты достаточно счастливы вести спор на этом языке, ибо любой язык лучше, чем разговоры о психических заболеваниях и клиническом лечении симптомов»[114].

3. Разный опыт представителей угнетенных групп должен быть учтен. Наконец, еще одна не менее спорная основа теорий интерсекциональности – убежденность в том, что опыт различных «угнетенных» групп может быть приведен к некоему общему знаменателю, обобщен и нацелен на достижение общих целей. «Диалогическая работа над различиями во власти, – пишет П. Х. Коллинз, – требует какой-то общей цели, видения или объединяющей структуры, чтобы не подавлять различия, а, скорее, скреплять их. Социальная справедливость (или другой термин, выражающий аналогичную этическую чувствительность) может обеспечить эту объединяющую основу»[115]. Но постоянное расширение и усложнение интерсекционального анализа не могут не влечь за собой учащения «критических ошибок».

Преимущественно конструктивистская основа интерсекциональных дискурсов не способствует диалогу, поскольку консенсус обычно требует очевидного и бесспорного знания, исключающего двойные толкования. Но дискурсы современных западных «левых» обычно складываются из достаточно спорных интерпретаций. К примеру, К. Гиллиган и Н. Снайдер отвечают на вопрос «Почему патриархат все еще существует?» следующим образом. В детстве мальчики и девочки проходят стадию «социальной инициации», когда впитывают представления о том, что мужчина должен быть сдержанным, не проявлять лишний раз эмоций, а женщина – терпимой и скромной. С помощью такого психоанализа они объясняют почти все негативные явления, возникающие в отношениях между мужчинами и женщинами. Мужчины стремятся к власти и независимости, а потому эмоционально «закрываются», а женщины – терпят обиды и забывают о своем подлинном «я»[116]. Мало того, что в данной книге представлена, по сути, карикатура на мужчин (они якобы неспособны по-настоящему дружить, так как в каком-то возрасте «предают» свою дружбу в угоду карьере), но авторы игнорируют физиологические объяснения мужского самообладания и женской скромности. Даже с учетом всей особенности аргументации и отсутствия злого умысла у авторов их идеи способны вызывать ощущение несправедливого обвинения: якобы во взаимоотношениях между полами неизбежно зло мужского «угнетения» женщин, которые в силу своей скромности теряют собственное «я». Другой пример – концепт «хрупкости белых» профессора педагогики Вашингтонского университета Р. ДиАнджело[117], согласно которому все белые в США – расисты, даже если всячески это отрицают и не хотят в это верить. Расизм, согласно ДиАнджело, настолько повсеместен, что никто не избегает его воздействия на подсознательное. Опять же, в анализе ДиАнджело есть свои зерна истины хотя бы в рассуждениях о неравных стартовых возможностях белых и темнокожих, но ярлык расизма, навешиваемый на белых вообще, даже если они во всех смыслах идеальные люди, вызывает закономерный вопрос: не является ли представление о всех белых как расистах расистским?

Противоречия нарастают не только между условно «левыми» и условно «правыми» группами. «Прозвучит довольно примитивно, – пишет консервативный британский журналист и политический комментатор Д. Мюррей, – но геи и лесбиянки не всегда состоят в теплых отношениях друг с другом. Геи часто характеризуют лесбиянок как не обладающих вкусом и занудных. Лесбиянки часто называют геев глупыми и инфантильными. Эти группы не представляют интереса одна для другой и нечасто пересекаются в местах проведения досуга… Геи и лесбиянки в то же время известны большой долей подозрения к тем, кто называет себя бисексуалами… бисексуалы продолжают восприниматься не столько как часть того же “сообщества”, сколько как предатели в его рядах. Геи склонны верить, что мужчины, называющие себя “би”, на самом деле – геи, отрицающие свою природу (“Сейчас – би, потом – гей”)»[118]. С расцветом идеологии трансгендеризма возникло напряжение и между гей-комьюнити и новыми группами «пробужденных». Английский сценарист и колумнист Г. Робертс написал книгу «Гей-стыд: рост гендерной идеологии и новой гомофобии», в которой показал, что существует множество несоответствий между ценностями геев и новых сообществ трансгендеров. Гендерные идеологии попросту способствуют размыванию гей-идентичности, основывающейся на концепции пола (любовь между мужчинами)[119]. Кроме того, и в отдельных сообществах есть существенные культурные разногласия. К примеру, в гей-комьюнити имеет место взаимная неприязнь между эпатажными «квирами» (которые считают, что они принципиально отличаются от остальных) и сторонниками принятия через нормализацию («ничто не отличает их от их гетеросексуальных друзей и соседей»[120]). Масла в огонь подливает странное сочетание призывов «понимать» опыт других и критики так называемого культурного присвоения. В итоге все дороги ведут к взаимным обвинениям в фанатизме. «Если вы белый мужчина, которого сексуально не привлекают темнокожие женщины, – пишет Г. Саад, – вы виновны в сексуальном расизме (да, такой термин существует). Если вы белый мужчина, которого привлекают темнокожие женщины, вы – расистский фанатик, считающий черных женщин сексуально ненасытными и объективирующий их тела. Подключите любую группу жертв к этому уравнению, и оно сработает так же. Как мы все знаем, институциональная расовая сегрегация представляет собой фанатизм, но теперь то же самое относится и к стремлению погрузиться в культурные практики других, что делает вас виновными в фанатизме “культурного присвоения”. Гомеостаз виктимологии гарантирует, что все дороги ведут к фанатизму…»[121]

Концепции интерсекциональности постоянно усложняются, чтобы включить непрерывно множащиеся идентичности (одних только гендеров насчитывается более семидесяти). При этом здесь мы имеем дело с особенностями «группового мышления», с групповым «опытом» и групповыми представлениями о мире, которые рано или поздно начинают друг другу противоречить. Классический пример – несопоставимость опыта женщин и трансгендерных женщин. «Пока вся эта политика сексуальной идентичности марширует через парадную дверь, – пишет Э. Шриер, – происходит крупномасштабное ограбление: кража женских достижений. Чем невероятнее женщина, чем больше барьеров она преодолевает, тем более “гендерно неконформной” она считается. В этой извращенной схеме, по определению, чем удивительнее женщина, тем меньше она считается женщиной»[122]. Конфликт разворачивается даже на уровне языка: «трансинклюзивное умаление женственности становится все более распространенным явлением. Женщин называют “заводчиками” или “кровопускателями”. Те, кто использует эту терминологию, утверждают, что она предлагает более чувствительный способ обращения к биологическим женщинам, так что трансженщины не чувствуют себя исключенными. Но что он предлагает настоящим девушкам, кроме членства в группе, описанной настолько гротескно, что они вряд ли захотят к ней принадлежать? Наши биологические способности настолько низведены, что молодая девушка может смотреть в будущее только с отвращением, если не с ужасом»[123].

Другой вопрос, актуальный для феминизма, – «стереотипное» поведение трансженщин. Та «женскость», которую многие радикальные феминистки отвергали как некий негативный опыт (физическая уязвимость, объективация женского тела и т. д.), вновь обретает перформативную значимость, причем биологические мужчины используют ее в своих «интересах». Как пишет Д. Со, «многие феминистки не согласны с трансгендерными женщинами, особенно с аутогинефильным подтипом, утверждая, что они увековечивают сексистские стереотипы о том, что значит быть женщинами – самообъективированными, легкомысленными и хорошими только для секса. Трансженщины считаются воплощением клише о том, как должны выглядеть женщины, включая длинные волосы и ногти, густой макияж и высокие каблуки – “костюм”, который мало говорит о том, что значит быть женщиной, особенно в глазах феминисток, которые долго и упорно боролись с этим»[124].

Наконец, политика, реализуемая в интересах одних «угнетенных», может быть совершенно неприемлема для других. Так, Р. Закария критикует так называемый секспозитивный феминизм, поскольку, по ее мнению, сексуальное освобождение женщин в западных странах сделало их «принудительно сексуальными», а потому «объективация» так и не была преодолена. Капитализм «колонизировал» их сексуальность[125]. Но это, по сути, лишь мнение «восточной» феминистки и отражение ее «восточного» взгляда на мир. Мы не можем четко отделить «объективацию» и «колонизацию» от свободного выбора. Она также пишет, что многие феминистки инвестировали в войну с терроризмом, стремились использовать американскую военную мощь для продвижения американских ценностей во всем мире (колониализм)[126]. Э. Эванс и Э. Лепинар, редакторы сборника «Интерсекциональность в феминистских и квир-движениях», пишут о подобном явлении, обозначая его термином «фемонационализм». Там же мы встречаем термин «гомонационализм», связанный с инструментализацией прав ЛГБТ[127], таких как однополые браки, крайне правыми и консервативными правительствами, чтобы изобразить сообщества иммигрантов отсталыми, враждебными правам геев и, следовательно, нуждающимися либо в изгнании, либо в реформировании[128]. Проблема в том, что такие вещи крайне неоднозначны. Для одних людей служба женщин в армии – это огромное достижение в деле борьбы за равенство. Для других – свидетельство «заражения» феминизма колониализмом.

Споры о ценностях подобны неразрешимым спорам о вкусах. По мере углубления в детали и нюансы западных левых идейно-политических концепций сильнее становится заметно, что их авторы больше конфликтуют друг с другом, нежели с капитализмом и разными формами «системного угнетения». Противоречия, как мы уже убедились, повсеместны. Посмотрим, например, детальнее на некоторые современные вариации феминизма. Являлась ли борьба женщин за свободный выход на рынок труда освобождением или это игра по «мужским» буржуазным правилам? Как показал опыт, вхождение женщин в состав оплачиваемой рабочей силы послужило не повышению медианного семейного дохода пар с детьми, как можно было бы ожидать, а предотвращению его падения[129]. Соответственно, «прорыночных» феминисток все чаще критикуют феминистки, выступающие за справедливое вознаграждение за неоплачиваемый труд (unpaid care work подразумевает также заботу о детях или недееспособных людях). Но сама категория «неоплаченный труд», примененная к таким феноменам, как материнская любовь, вполне может расцениваться как логика коммодификации (А. Нельсон: «Действительно ли мы, женщины, хотели, чтобы наш социальный статус сводился к денежной купюре или зарплате и зависел от них в мире, полном денежного неравенства?»[130]). Тем не менее если бы мы придали материнской любви самостоятельную «женскую» ценность, то совершили бы акт эссенциализации женщин, ограничивающий свободу их выбора. В итоге современный феминистский дискурс постоянно колеблется между «уравнивающей» логикой коммодификации и эссенциализирующим подчеркиванием уникального «женского опыта».

Британская журналистка Л. Перри нашла похожее противоречие в сексуальной сфере: сегодня сексуальное раскрепощение зачастую рассматривается как свидетельство женской свободы от «патриархальной семьи». Однако, согласно Перри, феминистская идея о сексуальном равноправии выгодна прежде всего мужчинам, а ориентация на деконструкцию половых биологических различий не позволяет увидеть серьезную разницу между сексуальностью мужчин и женщин. Так игнорируются более высокие риски для женщин от случайного секса: стать жертвой насилия или забеременеть. Перри критикует левых «аболиционисток»[131], выступающих за «отмену» тюрем[132], поскольку сомневается в эффективности программ реабилитации насильников: «женщины и дети, составляющие подавляющее большинство жертв изнасилования, непропорционально часто бывают бедными и небелыми»[133]. Итак, только в одном месте мы наблюдаем пересечение (контрсекциональное?) трех противоречий между “антикарцеральным феминизмом”, сексуально-освободительным феминизмом и условно консервативным феминизмом самой Л. Перри.

Другой ракурс: активистки М. Смит и Дж. Мак на протяжении всей книги «Восставшие проститутки: борьба за права секс-работников» (издательство Verso) высказывают возражения феминисткам, выступающим против проституции. Согласно аргументам таких феминисток, проститутки идут на поводу у мужчин, позволяя себя объективировать, то есть «пользоваться» собой как объектом для мужского удовольствия. Мак и Смит не приемлют такого подхода и считают, что криминализация проституции вредит экономически уязвимым женщинам, для которых проституция – единственный источник доходов. Возможно ли разрешить это противоречие? Как говорят Смит и Мак, большинство проституток перестали бы заниматься продажей своего тела, если бы у них была возможность[134]. Проблема только в том, что это вряд ли удовлетворит их оппонентов, для которых препятствие «объективации» – принцип. То есть данное противоречие неразрешимо, как и те, о которых говорилось выше: все сводится к спорам о вкусах и предпочтениях.

Иными словами, резоннее говорить скорее о современных феминизмах, причем постоянно враждующих друг с другом, нежели о феминизме как едином идейном пласте, который можно было бы добавить в качестве монолитного элемента в какую-либо из моделей интерсекциональности. Но в чем современный феминизм действительно преуспел, так это в разжигании межполового антагонизма. В целом у всех современных «критических» теорий есть одна особенность: они не формулируют четких критериев избавления от «системного угнетения», чего, кстати, не было у классического марксизма, выдвигавшего конкретный (хотя и во многом спорный) перечень критериев бесклассового общества и способов его достижения вроде «снятия» частной собственности. Отсюда атмосфера всеобщей подозрительности: что бы ни делалось, всегда можно в поведении тех, кто относится к категории «угнетателей», найти элементы расизма, сексизма и прочего (вплоть до приписывания им мыслей или вольной интерпретации их действий). В итоге грань между борьбой с притеснением и борьбой за привилегии стирается. Патриархат заменяется матриархатом. В книге под названием «Парадокс пениса» американская журналистка и биолог Э. Уиллингем совершает не что иное, как виртуальную кастрацию всех мужчин: «Раньше пенис был символическим защитником и источником жизни. Теперь пенис – это воплощение токсичной мужественности»[135]. Однако примечательно в данной книге вовсе не это, а приписывание нашей культуре повсеместного фаллоцентризма, а также взгляд на мужчин как склонных использовать свои гениталии исключительно для господства и доминирования.

Такой уничижительный тон вряд ли способствует укреплению общего доверия. К тому же постоянные разговоры о патриархате и фаллоцентризме начинают противоречить фактам. Психиатр С. Краковски представил интересный взгляд на проблему растущего межполового антагонизма и кризиса маскулинности в современном обществе в книге об инцелах (от англ. involuntary celibates) – растущей группе мужчин, не способных найти пару для построения отношений. Как отмечает Краковски, ведя речь о Швеции, все больше фактов свидетельствуют о том, что мы начинаем жить в мире, где доминируют женщины, а не мужчины. Так, среди выпускников 2019 года 80,8 % девочек и только 66,4 % мальчиков окончили гимназию с оценками, позволяющими поступать в высшее учебное заведение; 64 % бездомных – мужчины, а также 70 % самоубийц; мужчины все чаще – одиноки, у каждого пятого нет ни одного близкого друга[136]; мужчин осуждают на более суровые наказания за одни и те же преступления; продолжительность их жизни короче, они чаще гибнут из-за травм на рабочем месте[137]. Согласно BIGI (базовый индекс гендерного неравенства) – индексу, позволяющему измерить предпосылки долгой здоровой жизни и доступность образования для женщин и мужчин, – почти в 70 % стран ситуация у мужчин хуже, чем у женщин[138]. При этом среди причин увеличивающегося количества «девственников поневоле» Краковски называет возросшую требовательность женщин к мужчинам: у женщин много ожиданий, а мужчины им часто не соответствуют. Так, идеалы мужественности мало изменились, но к ним добавляются все новые и новые требования. Мужчина должен быть джентльменом и альфа-самцом, но при этом проводить время дома, брать больничные, чтобы ухаживать за ребенком, делать работу по дому и т. д. В эпоху, когда женщин с высшим образованием становится больше, чем мужчин, первые часто вовсе отказываются от создания семьи. Что же касается «свободных отношений», то благодаря социальным сетям женщины имеют больше альтернатив при выборе подходящих партнеров. В итоге растет доля «отверженных» мужчин, ставящих на себе крест и ненавидящих женщин (а также феминизм). Как показал Краковски, именно инцелы часто выплескивают свой гнев, устраивая массовую стрельбу по людям – шутинги (к примеру, известный случай с Эллиотом Роджером).

Хотелось бы отметить, что мы рассмотрели далеко не все противоречия современного феминизма, а противоречия политики идентичности феминизмом, как мы поняли, не ограничиваются. Является ли марксизм частью западного рационалистического гуманизма, а представления о капиталистической эксплуатации метанарративом; или каждая культура должна иметь свои представления о мире, как о том говорит ряд концепций постколониализма[139]? Люди с морбидным ожирением – жертвы бодишейминга и должны гордиться своим телом[140]; или же они ненасытные жители «империи», ответственные за выбросы CO₂ (нужно ли им говорить, что «более активное и заинтересованное в природе население будет и более голодным»?[141])? Евреи – жертвы холокоста, одна из угнетаемых групп, представители которой терпят постоянные издевки; или же они – белые угнетатели, а Израиль – государство, осуществляющее агрессию против Палестины[142]? Примеров «неразрешимых» противоречий в политике идентичности огромное множество. Г. Саад приводит показательный кейс: «В Виндзоре, Онтарио, трансженщина подала жалобу о нарушении прав человека на спа-центр, отказавшийся предоставить “ей” услуги эпиляции воском. Мастер, мусульманка, по понятным причинам воздерживалась от восковой эпиляции биологического мужчины. Это был захватывающий случай с Victimology Poker. Кто одержит верх: мусульманка или трансженщина?»[143] Все это, в сущности, критические ошибки, которые копятся в «системном коде» концепций интерсекциональности, что приводит к большим системным «сбоям».

Но самая броская проблема – это прогрессистская повестка в современных западных странах как таковая. Когда мы говорили о рабочем классе, то сослались на мнение, согласно которому победа Д. Трампа в 2016 году на президентских выборах объяснима отчасти культурной реакцией консервативных жителей «красных штатов» на «левую» политику демократических элит. Обычно на данный тезис ссылаются с целью обвинить белый рабочий класс в расизме, ксенофобии и прочих социально неодобряемых явлениях. Проблема только в том, что достаточно трудно отделить, скажем, ксенофобию от ощущения культурного вытеснения (если не сказать притеснения) «нового меньшинства» представителями совершенно чуждых культур, которые не проявляют желания ассимилироваться с принимающей стороной[144]. Также вопросы могут вызывать сами левые дискурсы, фактически отдающие символический и не только приоритет гомосексуальному над гетеросексуальным, феминному над маскулинным, «цветному» над «белым», гендерно-флюидному и трансгендерному над биологически определенным, «бинарным» и т. д.[145] Такие вещи, как гомосексуальные браки или разрешение малолетним детям менять пол (как минимум принимать блокаторы полового созревания), могут вызывать весьма неоднозначную реакцию со стороны людей, придерживающихся других ценностей. Более того, Трампа, согласно данным по президентским выборам в США в 2020 году, активнее стали поддерживать даже иммигранты, что объяснимо: те, кто уже иммигрировал, ощущают острую конкуренцию на рынке труда с новоприбывшими (об этом ниже). Но выходцы из Латинской Америки также в большинстве своем католики, для которых многое из поддерживаемого левыми сегодня (от трансгендерных женщин, участвующих в женском спорте, до рекомендаций несовершеннолетним детям менять пол при малейшей гендерной дисфории) может казаться сильно контрастирующим с их религиозными убеждениями[146].

В статье «Постмарксизм в социологии» А. В. Павлов прослеживает эволюцию марксизма, отвечая на вопрос, как он стал постмарксизмом. Западный марксизм действительно претерпел серьезные изменения. Некоторые школы и направления стали уделять больше внимания анализу культуры, а не экономики. Многие авторы порвали с самим историческим материализмом, все чаще обращаясь к анализу дискурса, перенимая опыт постструктурализма. Веры в «изолированную» революцию рабочего класса больше нет. Путь социальной революции лежит через объединение классового и «культурного» анализа с целью построения «синтетической» критической теории, которая могла бы сблизить разные формы борьбы человечества с угнетением (в конце концов, их подчас трудно отделить, ибо в капитализм «вшиты» расизм, сексизм, гетеронормативность и пр.). А. В. Павлов считает, что сегодня почти любого радикального социального теоретика, работающего в парадигме марксизма, можно назвать постмарксистом. «В конце концов, – пишет он, – постмарксизм остается марксизмом»[150]. Такая точка зрения подразумевает наличие преемственности. Да, марксизм сильно изменился, но вслед за Э. О. Райтом можно утверждать, что все «постмарксистские» дискурсы объединяет борьба за равенство/ справедливость, демократию/свободу и общность/солидарность. Поэтому осуществляемый сегодня синтез марксизма и дискурсов интерсекциональности – якобы лишь еще один закономерный шаг в интеллектуальной эволюции марксистской мысли.

Однако вполне допустимо, что подобный взгляд ведет в тупик. Найти четкую грань между настоящей борьбой за «социальную справедливость» и борьбой за групповые интересы в ущерб всем остальным практически невозможно. Современная политика идентичности не приближает, а отдаляет предполагаемое состояние солидарности и диалога всех левых сил, так что ее вполне можно обозначить как новый этап «войны всех против всех».

Как мы выяснили, сегодня не самые лучшие времена для попыток объединить всех угнетенных и эксплуатируемых с целью совместной борьбы за социализм. Классовая структура стремительно фрагментируется, а культурное усложнение общества способствует вовсе не интерсекциональным союзам, а «войне всех против всех». Но все может быть еще хуже для социалистической перспективы. Те процессы, которые сегодня ассоциируются с зарождением посткапиталистических общественных отношений, способствуют не солидарным формам социальности, а углублению индивидуализма.

Попробуем зайти издалека. Появление и бурное развитие интернета на какое-то время вдохновляли футурологов и социальных мыслителей на построение утопических картин, в которых центральными фигурами выступали не отдельные индивиды-субъекты и не классы, а сетевые сообщества. Сеть виделась моделью субъективности будущего: на смену отдельным монадам придут сообщества и коллективы, обитающие в цифровой среде, но вполне способные на офлайн-активность. В книге «Все страньше и страньше» историк и журналист Дж. Хиггс описывает, как «теория относительности, рок-н-ролл и научная фантастика» определили XX век, сделав его веком индивидуализма. Хотя культурный предмет его книги значительно шире. К примеру, он считает, что предпосылки индивидуализма XX века уходят корнями в эпоху Ренессанса и Английской революции: «Ее пестовала эпоха Просвещения и обыгрывали такие авторы, как Франсуа Рабле и маркиз де Сад»[151]. Теория относительности разрушила представления о существовании центра мира или вечных истин. Все стало относительным и текучим. Квантовая механика и принцип неопределенности подлили масла в огонь: теперь все существующее стало подобным ряби на поверхности чего-то чуждого и нелогичного. Модернизм ознаменовал собой «шок новизны», стал повсеместным посыл, что не существует верной перспективы или точки зрения, позволяющей объективно понять предмет, на который мы смотрим. Человечество осознало важность наблюдателя. Но вместе с тем – и важность личности, ее субъективного взгляда. Мир пережил резкое падение империй, что также подразумевало демонтаж единственной и абсолютно жесткой системы взглядов. Символом эпохи стал Алистер Кроули, написавший свою скандальную «Книгу закона», согласно которой каждый человек, мужчина ли, женщина, – это звезда. Другой значительной фигурой была Айн Рэнд с ее расправившим плечи «атлантом». Фрейд открыл богатый внутренний мир человеческой психики, в которой индивидуальное Ид противостоит порожденному массой Супер-эго (или наоборот). Культура также стремительно индивидуализировалась. В вестернах изображались герои-одиночки. «Звездные войны» и многие сюжеты научной фантастики основывались на мономифе (Дж. Кэмпбелл) – архетипической истории, в которой герой покидает обыденный мир и направляется в область удивительного и сверхъестественного и где почти в одиночку одерживает решающую победу над злом.

Рок-музыка пропитывалась лейтмотивами, в которых доминировали желания и потребности. Преобладающим лозунгом «философии жизни» для очень многих стала фраза «делай, что пожелаешь». Нью-эйдж отрицал иерархическую духовность и выдвинул на роль духовного авторитета личность каждого человека. Нигилизм соперничал с голливудскими фильмами, противопоставлявшими ему надежду в виде любви или американской мечты. Покорение космоса было связано с великими мечтателями вроде Сергея Королева и Вернера фон Брауна. Сексуальная революция освободила женщин, которые осознали свою полноценную чувственную индивидуальность. Подростки проникались бунтарской культурой, высвобождавшей фрейдов Ид. Даже психотропные вещества способствовали индивидуализму: например, под действием некоторых (особо тяжелых) человек видит себя не изолированным существом, а важной составляющей некоего целого.

Однако, по мнению Хиггса, на рубеже XX–XXI веков наблюдаются обратные процессы. Он вновь связывает научные, социально-политические и культурные процессы. Так, развитие экологии привело человечество к пониманию тотальной взаимосвязанности всего живого и неживого на Земле. Философы и физиологи засомневались в такой вещи, как свобода воли. Мир теперь представляют как фрактальный и хаотичный – как упорядоченный хаос. Начали активно развиваться различные неоязыческие практики, делавшие акцент на уважении к природе, а подчас и поклонении ей. Кризис неолиберальной экономики способствовал разочарованию в расправивших плечи «атлантах». Постмодернистские нигилизм и релятивизм постепенно вытеснялись верой в то, что абсолют или истина все же существуют.

Хиггс считает, что индивидуалистический XX век был переходным периодом, полным буйства, свободы и неразберихи. XXI век, по его мнению, будет веком ответственности. Мир индивидов вытесняется миром сетей. В интернете люди больше не могут надеяться, что избегут ответственности, поскольку «цифровые следы» становится все труднее заметать. Сеть запускает циклы обратной связи: если человек причиняет кому-то вред, то это почти сразу становится публичным. Примечательны намеки Хиггса на посткапитализм. Он отмечает, что в мире сетей деньги теряют свое привилегированное значение: «Деньги – лишь одна из материй, которые мы создаем своими умениями и трудом, наряду со связями, влиянием и репутацией»[152]. Поэтому возрастает значение социальных связей, выстроить которые в интернете гораздо проще, чем в офлайне. «Сеть, – подытоживает Хиггс, – это божество без головы. Это общность»[153].

Известные шведские философы А. Бард и Я. Зодерквист разделяют мнение, по которому эпоха индивидуализма приближается к своему закату, а интернет способствует новым, коллективным по духу формам субъективности. Их взгляд примечателен тем, что они также пишут о посткапитализме.

Уже само название первой и главной их книги «Нетократия. Новая правящая элита и жизнь после капитализма» отчасти раскрывает суть основного посыла авторов: на смену капитализму приходит что-то другое, но это другое подразумевает не коммунизм, а господство новой элиты. Стоит заметить сразу, что А. Бард и Я. Зодерквист не академические ученые. Бард, например, совмещает свою «киберфилософию» с музыкальной карьерой. Отчасти по этой причине их футурологические тексты во многих местах достаточно сумбурны. Поэтому то, как они понимают капитализм и посткапитализм, весьма специфично. Во-первых, в качестве одной из важнейших основ капитализма выступает гуманизм Просвещения, пришедший на смену теологической картине мира[154]. Во-вторых, это уже набор специфических «мемов» как институциональных форм, преуспевающих в борьбе за выживание (социальный дарвинизм): торговля, аппарат государственной власти, формирующейся вокруг мема выборной демократии, академическая сфера вокруг мема науки[155]. В-третьих, капитализм есть нечто, всецело обусловленное «вертикальной» коммуникацией по модели «неинтерактивных», «несетевых» СМИ[156]. В-четвертых, капитализм связывается с деятельностью национальных государств[157]. В общем, развернутого анализа капиталистического способа производства у данных авторов нет. Чтобы понять, о чем идет речь, необходимо учитывать интеллектуальный контекст, в котором рождались идеи Барда и Зодерквиста. Это было время, когда об информационном или сетевом[158] обществе говорили все, а на интернет смотрели как на источник глобальных перемен. Казалось, сеть сама по себе есть нечто принципиально новое, некий способ бытия «в себе и для себя». Поэтому основным представлялся конфликт между старыми институтами индустриальной эпохи и новыми – постиндустриальными и «информационными». Вот что писал Э. Тоффлер еще в 1980 году: «…сегодня единственный и самый важный политический конфликт уже происходит не между богатыми и бедными, между возвышенными и униженными этническими группами и даже не между капитализмом и коммунизмом. Сегодня решительная борьба идет между теми, кто пытается поддержать и сохранить индустриальное общество, и теми, кто готов двигаться вперед, за его пределы. Это сверхборьба завтрашнего дня»[159]. Такая сверхборьба складывается из конфликтов между бюрократическим и сетевым, централизованным и гибким, монолитным и множественным. Бард и Зодерквист сделали небольшой шаг вперед, допустив, что все вышеуказанное – это свидетельство упадка капитализма как такового. Не представив развернутой концепции капитализма (о самовозрастающей стоимости или маржиналистской теории ничего не говорится), они пытаются разглядеть в том, как функционирует интернет, сущностные черты посткапитализма.

Нетократия, по их мнению, – это новые элиты, которые распоряжаются информацией и занимают лидирующие позиции в сетевых взаимодействиях, пользуясь вниманием как ценнейшим ресурсом в мире, заполненном информационным мусором, отвлекающим от того, что важно. Нетократы становятся элитой не в результате «революции снизу», а просто потому, что оказываются «в нужном месте в нужное время». Как и раньше в эпоху перехода к капитализму, посткапиталистическим элитам благодатную почву создают элиты старые (Бард и Зодерквист часто говорят про патенты и авторское право как способы «владения информацией»). Но в результате «сетевой революции» старый мир неизбежно разрушается. Политика и представительная демократия переживают тяжелейший кризис, так как традиционные СМИ превращают их в соревнование клоунов.

Поскольку политикам больше нет доверия, люди начинают «жить» в виртуальных сетевых сообществах, подчиняясь внутренним, «сетевым» нормам (сетикет). Национальные государства переживают крах, поскольку сети уничтожают национальные барьеры. Гуманистическая вера в индивида приходит в упадок под натиском постструктурализма и прочих антииндивидуалистических философских тенденций (типа агентного реализма К. Барад), а сеть формирует «шизоида», имеющего множество личностей и вообще по большей части сливающегося с сетевым коллективом. На смену индивидуальности приходит дивидуальность («тело – это мыслящая машина»). Низшим классом становится консьюмтариат – те, кто просто потребляет информацию, развлекается и не создает новых ценностей. «Старомодный индивидуализм, – пишут Бард и Зодерквист, – и приверженность своему “я” – теперь атрибуты низшего класса. Неспособность выйти за пределы своего “я” и его желаний означает, что низший класс так и останется низшим. Самовыражение как цель бытия становится формой своеобразной терапии для буржуазии и консьюмтариата, занятых, таким образом, своими личными проблемами и не интересующихся мировым порядком. Каждый, кто продолжает “верить в себя”, есть, по определению, беспомощный неудачник в обществе, в котором правят нетократы. Власть определяется не капиталом как совокупностью материальных активов, а информацией, социальными связями и способностью привлечь внимание нужных людей»[160]. Иерархии превращаются в плюрархии, на место организаций приходят «сетевые племена», а они в будущем сольются в один большой глобальный мир. Нетократы создают социальные идентичности[161], а консьюмтариат будет только потреблять смыслы. Самые влиятельные сети закрыты, поскольку информация ценна тогда, когда ее не раскрывают (своеобразное сетевое масонство), в то время как самые «открытые» сети состоят из консьюмтариата. «Это общество, по определению, является посткапиталистическим, поскольку ни деньги, ни титулы, ни слава в нем не имеют значения при вступлении в ту или иную сеть высшего уровня. Нетократический статус, который ныне в цене, определяется совершенно другими характеристиками – знанием, контактами, кругозором, видением»[162].

Так можно вкратце пересказать концепцию А. Барда и Я. Зодерквиста. Является ли она убедительной сегодня? Согласно А. Барду и Я. Зодерквисту, посткапитализм выстраивается по образу и подобию сети. Они не утописты и не марксисты (Бард считает себя ницшеанцем и сторонником философии зороастризма), поэтому имеют, грубо говоря, «реалистичный» взгляд на мир. К примеру, крайне актуален их аттенционализм, подчеркивающий дефицит внимания в современную эпоху. О проблеме новой прослойки «лишних людей», растущей по мере автоматизации производства, пишут сегодня очень многие[163]. Бард и Зодерквист также не считают, что все без исключения нетократы являются воплощением добра: медийные сетевые лидерские качества могут приводить к чистому злу вроде террористических актов, нацеленных на внушение страха, или киберпреступности. Однако суждения шведских философов все же во многом утопичны, поскольку они делают из сети как таковой фетиш, провозглашая себя борцами со всем несетевым. Это у них, к слову, действительно фетиш или даже божество, поскольку в книге «Синтеизм» представлено нечто вроде религии, созданной интернетом (авторы даже изобретают свои «религиозные» праздники). Самоотверженная политическая борьба за «свободный и открытый интернет» основана на слепой вере в то, что сеть обладает священным для человечества потенциалом[164]. При этом противоречий в их концепции немало.

Начать стоит с акцента на информации. Поскольку Бард и Зодерквист не дают четкого определения капитализму (как в оригинальной «Нетократии», так и в трилогии «Футурика»), они также оставляют читателей без внятного ответа на вопрос, почему капитализм не в состоянии адаптироваться к сетевому обществу. О «гибком», или «постфордистском», капитализме пишут относительно давно[165], но Бард и Зодерквист не перестают придерживаться своего мнения о «некапиталистичности» сети.

Сеть – просто один из каналов коммуникации, существенно ее ускоряющий, но необязательно меняющий принципиально. Здесь можно сослаться на «нематериальную» информацию, но сама по себе она ничего не производит. Информация может давать определенные преимущества тем, кто ею располагает (или скрывает ее от всех), но тогда следует говорить о рентных выгодах в виде уже произведенного. На вопрос, каким образом нечто производится и распределяется, какие общественные отношения вокруг этого выстраиваются, Бард и Зодерквист развернуто не отвечают. Для них важно, чтобы в центре рассмотрения была информация, циркулирующая по интернету. Отсюда странные умозаключения, когда авторы переходят от абстрактных и спекулятивных рассуждений к конкретике. Скажем, в одном из интервью А. Бард утверждает, что основатели Google[166] Л. Пейдж и С. Брин являются нетократами. Тот факт, что Google – технологическая корпорация, им не упоминается. Вместо этого Бард отмечает, что проект Google «отличала заинтересованность во власти ради власти, а также в получении власти с помощью внимания»[167]. С. Жижек, реагируя на книгу Барда и Зодерквиста, справедливо замечает, что против таких искушений следует настаивать на том, что «информационное общество» просто не является понятием того же уровня, что «феодализм» или «капитализм»[168].

Шведские философы считают, что в будущем реальной властью и привилегиями будут обладать не все «граждане интернета», а только те, кто вхож в наиболее влиятельные сети. В чем конкретно выражается эта влиятельность, читателю тоже довольно трудно понять. Если, как они утверждают, скоро все производство будет автоматизировано и алгоритмизировано, то есть наступит настоящее изобилие материальных благ (так что даже консьюмтариату ничего не нужно делать), то не совсем понятно, какие же привилегии обеспечит членство в «закрытых сетевых клубах». Бард и Зодерквист пытаются выстроить свою логику по аналогии с марксистской: дескать, консьюмтариат – следующий эксплуатируемый класс. Но каков смысл эксплуатировать абсолютно бесполезных людей? Эксплуатация – это присвоение произведенного. Более того, по поводу чего будут возникать конфликты? В чем смысл властвовать над абсолютно бесполезными людьми? В «Футурике» Бард и Зодерквист пишут, что нетократы создают социальные идентичности. Но тогда, опять же, трудно понять, зачем «закрываться» от остального мира, скрывая некую «ценную информацию». Идентичности – часть культуры, они не могут быть дефицитными. «Господство элиты, – считают Бард и Зодерквист, – подкрепляется тем, что вся ценная информация и изощренный анализ станут буквально недоступны для широких масс населения. Вся эта неистовая и бессодержательная болтовня – новый опиум народа. Интеллектуальный анализ, с другой стороны, станет нетократической привилегией и инструментом власти»[169]. Но если нетократы являются элитой лишь постольку, поскольку вхожи в некие узкие круги по типу масонских объединений, то какова новизна «сетевого общества»? Новация интернета заключается именно в вовлечении в коммуникацию максимального числа людей. Если степень «элитности» обратно пропорциональна ширине социальной сети, то тогда мировым элитам (заговорщикам?) будущего стоило бы скрывать свои знакомства от сетевой открытости. Они будут скорее созваниваться по закрытым каналам связи, нежели публиковать статусы в социальных сетях. Отсюда попытки залатать концептуальные дыры первых книг в «Синтеизме»: создание религии синтеизма как религии борьбы за свободный и открытый интернет. Где гарантия, что нетократы будут реально бороться за свободный интернет там, где подавляющее большинство людей обречены только потреблять информацию и «болтать и пустословить»?

Вместо политики, как мы уже выяснили, Бард и Зодерквист полагают существование конкурирующих за «мемы» цифровых племен (в рамках плюрархии). При этом они парадоксальным образом выводят из этой конкуренции необходимость движения к мировому государству, или так называемой империи[170]. В их книгах, правда, мы не находим ответа на вопрос, как конкретно разрозненные «племена», существующие в своих цифровых реальностях, а также подверженные постоянным трансгуманистическим метаморфозам, будут достигать какой-то общемировой целостности (если не считать совсем уж спекулятивных тезисов в духе «к умным прислушиваются»). Конструируемые с помощью «шизоидного» языка виртуальные идентичности в принципе не имеют объективных оснований для общего жизненного мира (см. выше).

Наверное, самая большая проблема концепции Барда и Зодерквиста связана с их взглядами на индивидуализм и роль отдельных личностей в изучаемых процессах. Как они пишут в «Футурике», «на протяжении всей истории мы шли неуклонно, коллективно, шаг за шагом, от нашего первоначального детского нарциссизма, с отдельным индивидуумом и его ближайшими друзьями как центром вселенной, к взрослой децентрализации нашего представления о себе, где человечество в конце концов не только сводится к ничтожной капле на краю вселенского океана, но даже теряет веру в собственную непреходящую субстанцию. В конце концов, эта капля не просто периферийная и минимальная, а изначально расщепленная изнутри, а также на самом глубоком уровне иллюзия»[171]. Бард и Зодерквист – убежденные антииндивидуалисты и антигуманисты (точнее, постгуманисты). Для них сеть значимее индивида. В этом, как они считают, главная позитивная сила «сетевой революции». Как отмечает Бард, «чистый алгоритм, способный привести ко всем вашим желаниям и жизненным потребностям, – абсолютная ценность и сила нового нетократического мира. И эти алгоритмы будут для всех разными, сформированными вашим поведением и поведением людей, имеющих отношение к вашей субкультуре. То есть алгоритмы будут отражать ваше окружение. И это означает конец индивидуализма. Все будет крутиться вокруг создания сообществ и субкультур. По-настоящему успешные люди будут создавать вещи в сотрудничестве друг с другом»[172].

Проблема в том, что интернет не уничтожает индивида и индивидуальность, а способствует тому, чтобы «расцветали сто цветов» индивидуализма. Казалось бы, Бард и Зодерквист начинают прощупывать очень важный аспект происходящих изменений, связанный с повышением роли внимания, становящегося дефицитным ресурсом. Но внезапно они начинают двигаться в диаметрально противоположном направлении, «отказываясь» от индивида и индивидуальности. Если бы они сделали еще один шаг вперед, то увидели бы, что одной из ключевых черт посткапиталистической трансформации является не столько сеть, сколько как раз личность, которая благодаря интернету обретает огромные возможности для самореализации и роста политического влияния[173]. Более того, они так и не поняли, что для людей их личность является важнейшим нематериальным благом, которым они наслаждаются и которое будут все активнее «производить». Как показывают социологические исследования, индивидуализм никуда не делся, а только прогрессировал. Молодые люди стремятся стать заметными и креативными, выделиться на фоне остальных. Они не хотят быть безликой частью «сетевого племени»[174]. Интернет-персоны (блогеры и микроселебрити) не сильно отличаются от знаменитостей «индустриальной эры». Это те же яркие персоны, но все чаще взаимодействующие с политиками или даже становящиеся политиками[175]. Данные факты не означают, что всеобщая погоня за лайками и вниманием, за популярностью и политической влиятельностью есть априори нечто хорошее. Напротив, там, где Бард и Зодерквист увидели какую-то надежду на сетевую коллективность, наблюдается движение к всеобщей борьбе за самореализацию.

Итак, чему посткапитализм будет способствовать в большей степени: коллективизму или индивидуализму?

Прежде всего стоит обратить внимание на то, что посткапитализм необязательно следует ассоциировать с идеями равенства, справедливости, бесклассовости. Здесь мы согласны с Бардом и Зодерквистом. Посткапитализм может быть не столько радикально новой общественно-экономической формацией, «скачкообразно» возникающей на руинах буржуазного строя после политической революции (чего в истории смен общественных формаций никогда не происходило), сколько совокупностью общественных отношений, которые появляются в тех местах (или «пробелах», «разрывах»), где уже не действует капиталистическая логика материального накопления[176]. Данные общественные отношения, а также ценности, которые они порождают, могут расширяться и становиться актуальнее для все большего количества людей по причине насыщения – или просто «нематериальных» интересов и приоритетов. Стоит отметить, что огромные массы людей по-прежнему будут жить в условиях капиталистического универсума, подвергаясь жестокой эксплуатации или ощущая последствия растущего экономического неравенства. Историческая аналогия: в эпоху становления капитализма массы людей продолжали оставаться нищими крестьянами, чье положение стремительно ухудшалось.

В социальных науках уже давно отмечают вытеснение «материалистических» социальных ценностей (материальные блага, безопасность и пр.) ценностями постматериалистическими (секуляризация, терпимость к иностранцам, гендерное равенство, терпимость к разводам и т. п.), и такие наблюдения имеют твердую эмпирическую основу[177] (к этому мы еще неоднократно вернемся).

Что именно остается актуальным для некоторой части населения (особенно обитателей университетских городков, селебрити, журналистов, политических активистов), не сильно озабоченной «материальным» аспектом бытия? Освобождение от «материального», от рутины и от заботы о «хлебе насущном» оставляет больше места для практик самореализации и самопрезентации, причем не только через потребление, но и – все больше – через личностное самоутверждение (в западных странах стремление к «нематериальному» актуально и для не самых богатых слоев населения, так как качество жизни постоянно растет по причине научно-технического прогресса, даже если реальные зарплаты «стагнируют»[178]). Иными словами, «я» (то есть сама личность) становится важнейшим благом, приносящим удовольствие, которое при этом необходимо «добыть» или произвести (сконструировав желаемый и привлекательный образ или убрав весь окружающий его социальный негатив). Немалую роль в данном процессе играет борьба за дестигматизацию, максимальное разнообразие и принятие сексуальных, гендерных, расовых, этнических и иных идентичностей. Мы вновь возвращаемся к теме политики идентичности.

Важно отметить, что политика идентичности не исключает вполне материальной корысти или борьбы за ренту[179] (привилегии). Однако со временем такие «материалистические» мотивы теряют значимость. Экономическую проблематику («каков мой доход, если моя идентичность А?») постепенно вытесняет культурная. Кроме того, без расцвета постматериалистических ценностей политика идентичности была бы попросту немыслима. Прогресс данного направления был обусловлен не столько силой «угнетенных» и прочих борцов за идентичность, сколько эволюцией ценностей в сторону принятия максимального социального и культурного разнообразия (терпимость к иной сексуальности, вере и пр.).

Ф. Фукуяма в книге «Идентичность» отмечает, что современные люди все большее значение придают вопросу «кто я?». По мере того как скука повседневного выживания, монотонность, предсказуемость наследуемых профессий и однообразие традиционного общества сменялись комфортом, относительной безопасностью и множественностью жизненных перспектив, сама персональная идентичность переставала быть данностью и становилась трудноразрешимой проблемой, которая требует постоянных поисков в эпоху ускоряющегося прогресса и утраты твердой почвы под ногами. Наблюдение Фукуямы следует дополнить тем, что актуализацию проблематики идентичности в последние десятилетия можно связать и с посткапиталистическими тенденциями. Он и сам отмечает нечто подобное: «Экономисты полагают, что человека побуждают к тем или иным поступкам так называемые утилитарные “предпочтения” или погоня за “выгодой” – желание обладать материальными ресурсами и товарами. Но они забывают о тимосе – той части души, которая стремится к общественному признанию либо в форме изотимии, потребности равноправного с окружающими признания, либо в форме мегалотимии – жажде публичного первенства»[180]. Поиск ответа на вопрос «кто я?» не сводится исключительно к позиционированию себя через подчеркивание экономического статуса в системе буржуазных общественных отношений (в рамках соответствующей «надстройки» с ее модой, брендами и пр.). Напротив, освобождение от бремени добычи пропитания, трудовой рутины, мыслей о заработке ведет к смене приоритетов: я не только то, что я ем, потребляю и пр., есть и должно быть нечто большее – то внутреннее (глубинное), индивидуальное и неповторимое, требующее признания, уважения или восхищения со стороны других.

Здесь и кроется корень многих проблем, связанных с ожиданиями левых. По мнению Ф. Фукуямы, политика идентичности есть в основном следствие ресентимента. Взгляд Фукуямы (занявшего в данном контексте «левую» позицию) на политику идентичности как на борьбу групп, утративших достоинство или ощущающих пренебрежение со стороны других, вряд ли полностью соответствует сложной действительности. Он подразумевает, что гипотетически возможно примирить разные группы и создать ситуацию, когда достоинство каждого будут уважать (к примеру, если будут разработаны «потенциально затратные планы, которые позволят заметно сократить неравенство»[181]). По-видимому, на нечто подобное надеются левые сторонники идеи интерсекциональности: да, «притесненные» группы очень разные, однако все они борются за нечто общее – признание, уважение, справедливость, равенство.

Однако за псевдоэгалитаристским фасадом политики идентичности скрывается никуда не исчезнувший индивидуализм. В последнее время ее все труднее рассматривать как пространство борьбы за равенство и справедливость. Если выбор состоит из десятков конфигураций гендерных идентичностей или, скажем, предпочтительных местоимений, то речь должна идти о расширяющемся наборе инструментов самопозиционирования с целью привлечь внимание (М. Ректенвальд: «Когда Мичиганский университет ввел политику, которая давала студентам карт-бланш в выборе предпочтительных местоимений, умный студент предложил “Его Величество” в качестве такого местоимения»[182]). В таком смысле «обретение», к примеру, модной гендерной конфигурации очень похоже на «приобретение» модного дорогого автомобиля. Единственное отличие – нематериальность, «нетоварность» процесса построения персональной идентичности. Сексуальность или гендер не покупают, а «находят», а затем различными путями достигают признания и даже восхищения (так называемые жертвы легко становятся привилегированными[183]).

Не первичен здесь и трайбализм (хотя определенные элементы «межплеменной розни», как мы выяснили, присутствуют и весьма значимы), о котором говорят некоторые теоретики, обвиняющие политику идентичности в отходе от принципов либерализма[184] (например, отказ от «расового дальтонизма»[185]). Крупные группы постепенно теряют значимость, а главное – исчезает примордиальность. Если еще несколько десятков лет назад женщины, темнокожие, геи или лесбиянки имели «врожденные» идентичности и боролись за равные права и возможности, то сегодня любая идентичность становится независимой от биологической реальности конструкцией, похожей на товар в магазине. Такой «товар» выбирают, примеряют, конфигурируют по своему вкусу и представляют в качестве чего-то особого, что выделяет его носителя на фоне остальных. В таких обстоятельствах быть бигендерным полисексуал-трансвеститом гораздо выразительнее, нежели заурядным маскулинным гетеросексуальным мужчиной. Повсеместная борьба за «инклюзивность» означает крах любых нормативных структур, если они касаются того, каким принимать человека. Каждый должен иметь абсолютное право на выбор образа жизни, гендера, сексуальной ориентации, веса своего тела, внешности, даже расы и национальности, а также всевозможных внешних социальных проявлений и атрибутов социальной идентичности вроде предпочтительных местоимений (например, they/them для людей с «небинарным» гендером). По сути, множащиеся групповые идентичности становятся своеобразным конструктором Lego, из которого складываются порой причудливые индивидуальные идентичности, цель которых – максимально удовлетворять потребность в принятии и самовыражении (например, «я трансженщина, интерсексженщина, мои местоимения он/она/оно/они и обращение “ваша милость”, мои глаза татуированы, в носу пирсинг, идентифицирую себя как угрозу, кошмар и богиню»[186] и т. п.). Б. Шапиро насчитывает сотни специфически выглядящих деятелей из социальных медиа: от того, кто говорит о либрагендере (гендер, при котором вы в основном чувствуете себя небинарным или агендерным, но при этом имеете особую связь с каким-либо из других гендеров)[187], до людей, выражающих себя как пони («если они говорят, что они пони, кто вы такой, чтобы говорить, что это не так?»)[188].

Указанные процессы свидетельствуют о расширении свободы индивидуального выбора. Разумеется, цвет кожи или, скажем, биологический пол не выбирают, но идентичность – это не только набор «встроенных» характеристик. Как верно заметили американские экономисты Дж. Акерлоф и Р. Крэнтон, она может быть полезна для конкретных индивидов, которые соотносят свои действия с нормами и идеалами, ассоциируемыми с теми или иными референтными группами[189]. Даже если «отказаться» от некоторых признаков невозможно, конкретный индивид волен выбирать между различными стратегиями, условно говоря, выстраивания отношений со своими групповыми принадлежностями: от полного отрицания идентичности (подавление «нетрадиционной» сексуальности) до выбора конкретных ролевых моделей поведения (от сокрытия сексуальности до гордости принадлежностью к ЛГБТК+ сообществу[190]). Ситуация, которая наблюдалась в западных странах в последние десятилетия, – стремительное расширение как различных вариантов и конфигураций построения персональной идентичности, так и свободы индивидуального выбора ролевых практик, позволяющих максимизировать полезность принадлежности к тем или иным группам (легализация однополых браков, разрушение гендерных стереотипов о «женских» и «мужских» профессиях и пр.).

Такое расширение свободы индивидуального выбора привело к многочисленным противоречиям, которые превратили изначальную «левую» борьбу за инклюзивность, равенство и справедливость в привычную индивидуалистическую «войну всех против всех».

Не является ли данное представление о посткапиталистических общественных отношениях упрощением – без учета разницы между культурой и экономикой? Нет, если исходить из тезиса о том, что эти сферы тесно взаимосвязаны. Более того, еще классики марксизма выражали мысль о том, что капитализм – это, собственно, последняя экономическая общественная формация (если видеть четкую разницу между двумя значениями понятия «экономический» – как собственно хозяйственной деятельности и как господства товарного производства и накопления капитала[191]). Правда, те или иные идентичности тоже можно помыслить как своеобразные блага. Если идентичность является источником страданий (притеснений, эксплуатации, насмешек и т. п.), то ее полезность отрицательна. Если же идентичность – основа для гордости или источник удовольствия от личностного образа, то ее полезность положительна. Процессы автоматизация материального производства и возможное обеспечение всех минимальным набором материальных благ (базовый доход и пр.) означают, что все больше людей будут озабочены в основном качеством личностных идентичностей, сочетающих в себе множества идентичностей групповых. Следовательно, не стоит отбрасывать идею рационального выбора идентичности как один из возможных подходов в соответствующей области исследований[192].

Потребительский индивидуализм – одна из причин краха социалистических утопий XX века. Среди мифологем, поддерживающих жизнеспособность капитализма, имело место представление о среднем классе, состоящем из независимых трудолюбивых индивидов[193]. По сути, средний класс уничтожил антагонистическую напряженность между буржуазией и рабочими, обещав последним достаточный для относительно неплохой жизни набор материальных благ в обмен на политическую лояльность. Блага способствовали концентрации внимания людей на личном и семейном благополучии, что не только делало невозможным успех в борьбе за эгалитарное посткапиталистическое будущее, но и вело ко всем тем негативным последствиям общества потребления, о которых написано уже много: отчуждение, конкуренция, погоня за статусом, подчеркивающими его материальными благами и т. д. («что бы ни потреблялось, оно потребляется индивидуально, даже если это происходит в переполненном зале»[194]).

В эпоху зарождающегося посткапитализма на смену[195] потребительскому индивидуализму приходит индивидуализм экспрессивный[196]. Имущественный фактор в практиках «презентации себя другим» уступает место (хотя бы по причине отхода от владения и перехода к экономике совместного использования[197]) максимизации чувства удовлетворенности самой личностью, в каких бы ипостасях она ни была бы представлена (внешность, сексуальность, раса, гендер и т. д.). Как и прежде, индивидуализм по своей сущности мешает установлению настоящего общественного единства. Разумеется, и классики марксизма не утверждали, что коммунизм в одночасье решит все социальные противоречия. Однако идея коммунизма все же предполагала примат единства над разобщенностью, коллектива над изолированным существованием, общих целей над узкогрупповыми. Считалось, если устранить нужду в материальном, накормить людей, дать им жилье, образование и должное воспитание, то единство, дружба, любовь и стремление к общим целям станут главными ценностями, определяющими жизни подавляющего большинства населения.

По всей видимости, в этом отношении марксизм допустил одну из наиболее существенных своих ошибок. Постматериалистические ценности ведут лишь к углублению индивидуализма. В сущности, «материальное» не столько препятствовало общечеловеческому единству, сколько выступало последним бастионом, сдерживающим культурные тенденции к еще большему индивидуализму и отчуждению. Так, сохранялась потребность в семье как едином организме, от которого напрямую зависит общественное воспроизводство, а то и выживаемость отдельных индивидов. Сильная нация ассоциировалась с работоспособными институтами социального государства. Бедняки и трудящиеся ощущали классовое единство и верили в свою мировую освободительную миссию. Сегодня данные тенденции приходят в упадок, из-за чего исчезают последние надежды на коммунизм – хотя бы как на жизнеспособный проект совместного стремления к подлинному равенству и братству в общечеловеческих масштабах.

Несмотря на то что современные левые борцы за «социальную справедливость» декларируют стремление к равенству, реальная политика идентичности перерастает в столкновение интересов множащихся групп и подгрупп. Как мы увидели в главе II, этому способствует унаследованная от постструктурализма языковая картина мира, позволяющая предполагаемым «жертвам» и «угнетенным» везде усматривать «структурные» барьеры, а потому – обвинять других в личных неудачах. Отсюда повсеместно возникают маскирующиеся под науку теории заговора, а также различные «критические» концепции, плохо подкрепленные конкретными фактами или аргументами из естественных наук[198].

Столкновение интересов – неизбежное следствие индивидуализма. Причем хорошо известно, что своекорыстные интересы легко встраиваются в мифологию «общего дела» или оправданной общим благом необходимости (например, вырубка леса под застройку, которую оправдывают необходимостью инвестиций в тот или иной муниципалитет или потребностью в новых рабочих местах). В то же время если в реалиях капитализма столкновения интересов носят прежде всего имущественный характер, то выходящая за пределы условного «буржуазного универсума» политика идентичности способствует столкновению различных способов интерпретации мира, которые прямо влияют на способность других людей извлекать из своих идентичностей соответствующую «полезность». Да, люди становятся более терпимыми и склонными к принятию разнообразия. Однако благие намерения не всегда приводят к ожидаемым результатам. Разумеется, чисто внешне та или иная гражданская активность мимикрирует под «левую» борьбу за социальную справедливость, но чем дальше, тем больше возрастают количество и масштаб накапливаемых противоречий.

Сама потребность в расширении свободы выбора провоцирует появление все новых и новых противоречий. Социальный конструктивизм, который был необходим для обоснования непрерывно множащихся идентичностей, в итоге столкнулся с аргументами, отсылающими к человеческой природе. Как отмечает Д. Со, в последние годы «возникла причудливая форма мышления. Из-за тенденций трактовать гендер и пол в качестве спектров концепция „сексуальной текучести“ утверждает, что каждый может быть геем и что человеческая сексуальность в действительности находится в свободном плавании: что бы вы ни захотели, все возможно. Восприятие сексуальной ориентации как врожденной считается устаревшим и угнетающим образом мышления, ограничивающим наше самовыражение и свободу… И не похоже, чтобы небинарные активисты продумали последствия отрицания биологических доказательств сексуальной ориентации. Если быть геем – это выбор, становится труднее выступать против попыток изменить его»[199]. Иными словами, если принадлежность определяется свободным выбором, то чем плоха репаративная терапия, ведь ее проводят по желанию самого «исправляющегося»? Более того, при таком раскладе картина мира, транслируемая активистами-трансгендерами, диссонирует с картиной мира гей-сообщества. Для первых многие геи – это не признающие себя трансженщины. Вторые нередко утверждают, что «трансженственность» есть следствие аутигинефилии[200] или других перверсий[201].

Одной из самых напряженных точек в политике идентичности сегодня стал конфликт, порожденный вытеснением концепции пола (как чего-то врожденного и биологически обусловленного) концепцией гендера (как результата выбора в рамках поиска подлинного «я»). Под серьезным ударом оказались женщины, которых теперь юридически приравнивают к трансженщинам (биологическим мужчинам, коим сегодня даже необязательно проходить весь набор хирургических процедур, чтобы стать признанными женщинами). В результате буквально уничтожается женский спорт, так как биологические женщины вынуждены соревноваться с биологическими мужчинами и – в подавляющем большинстве случаев – проигрывать, а то и получать серьезные травмы (как в случае с женским регби или боксом). Дело порой доходит до абсурда. Так, в 2015 году МОК допустил к участию в Олимпийских играх трансгендеров. Данная организация допускает к соревнованиям людей с очевидными биологическими преимуществами, однако дисквалифицирует спортсменов хотя бы за небольшой след допинга[202]. Как замечает Л. Блейд, «уровень тестостерона, предписанный для трансженщин в 10 наномолей на литр, намного выше, чем диапазон женского тестостерона от 0,52 до 2,4 наномолей на литр. А тестостерон – всего лишь одна из тысяч переменных, отличающих мужчин от женщин. Снижение уровня тестостерона оказывает незначительное влияние на уменьшение многих структурных преимуществ, которыми обладают взрослые мужчины, таких как более высокая мышечная масса, большие легкие и сердце, большая способность переносить кислород в крови, более длинные и крепкие кости и нейронные сети, которые предлагают ускоренное время реакции»[203].

Вышеприведенные примеры – лишь одни из множества подобных. По мере того как появляются различные новые идентичности (только Facebook[204] насчитал 70 вариантов гендера), расширяется и спектр противоречий. Из последнего – травля тех, кто отказывается заводить романтические отношения и вступать в сексуальные связи с трансгендерами, что вызывает закономерное отторжение со стороны ряда групп (например, некоторые лесбиянки не особо приветствуют отношения с трансженщинами, не прошедшими хирургический переход). В сущности, современная политика идентичности превратилась в идеологию принятия, согласно которой любая «нестандартная» идентичность священна, как и выбор (даже если это выбор гендера четырехлетним ребенком), определяемый неким «глубинным я» независимо от любых биологических и прочих объективных обстоятельств. Однако там, где на первом месте стоит «я», неизбежно возникают постоянные противоречия и столкновения интересов, в какую бы «левую» обертку соответствующие дискурсы ни заворачивали.

Короче говоря, политика идентичности отвечает за расширение свободы выбора, ведь мы живем в обществе, представители которого все больше времени уделяют поиску и утверждению («производству») своего «я». Как было продемонстрировано, не стоит здесь искать подлинного эгалитаризма или стремления к нему. И уж тем более не стоит придумывать такие странные понятия, как «трансгендерный марксизм»[205], искусственно ассоциируя групповую логику с идеей коммунизма. Напротив, все говорит о том, что в центре рассматриваемых процессов продолжают находиться отдельные индивиды, которые преследуют свои узкие интересы. В связи с чем можно сказать, что в будущем следует ожидать дальнейшего усиления «вражды всех против всех», так как большинство людей будут требовать от других «признания» все новых и новых идентичностей, даже если для этого потребуется заставить замолчать неугодную публику.

Современные концепции посткапитализма опираются на два ключевых посыла: 1) процессы автоматизации и роботизации производства, о которых сейчас много пишут, приближают посттрудовое общество, что позволит рано или поздно претворить в жизнь марксистскую мечту о «царстве свободы»[206]; 2) переход от материальной экономики к преимущественно производству услуг и идей[207] (концепций, теорий, дизайнов, художественных произведений, инженерных решений и т. д.) подразумевает перспективу коммунизма знаний[208]. Складывается утопическая картина: работают роботы, а люди занимаются свободной творческой деятельностью, ведь знания и идеи легко распространять бесплатно, а, пользуясь ими, мы их не исчерпываем, а приумножаем. Пути достижения такого состояния могут быть самыми разными: от постепенного сокращения рабочей недели до выплат безусловного базового дохода. Разумеется, необходима и реализация типичных социал-демократических стратегий: борьба с экономическим неравенством, активное развитие социальной сферы и т. д.

У данного мировоззрения есть уязвимость, связанная с односторонней трактовкой творчества как коллективного процесса, порождающего изобильные нематериальные блага. Это не совсем так. Творческий человек не только производит изобильные блага, но и свою индивидуальность, исключительность. Творчество позволяет самовыражаться через поиск выгодных отличий от других. Если знания и идеи действительно изобильны, то неизобильно (даже дефицитно) внимание[209], за которое люди борются, играя в статусные игры. Даже если завтра наступит материальное изобилие, люди вряд ли перестанут пытаться возвыситься над другими; они не прекратят демонстрировать нетривиальную красоту, креативность или эпатаж. Это уже происходит в социальных сетях, ставших для большинства населения «параллельной реальностью», где они обитают (мысленно находятся) немалую часть своего времени. Для конкурентной борьбы необязательны и деньги: внимание, измеряемое в подписчиках, лайках и репостах, уже стало валютой или же непосредственным благом, позволяющим испытывать удовольствие от популярности или собственноручно сконструированного образа «себя» (известно, например, что дофамин играет ведущую роль в процессе восприятия лайков[210]). Как отмечает Г. Франк, «внимание окружающих – самый непреодолимый из наркотиков. Его получение затмевает получение любого другого вида дохода. Вот почему слава превосходит власть и почему богатство затмевается знаменитостью»[211]. Мы, таким образом, можем представить движение к посткапитализму не как борьбу всех эксплуатируемых и угнетенных за справедливость и равенство, а как расширение индивидуализма, переход конкурентной борьбы преимущественно в сферу нематериального.

Сегодня все больше авторов, среди которых как журналисты и социальные теоретики, так и физиологи склонны признавать, что люди – статусные[212] существа. В мозге человека есть универсальные механизмы, побуждающие его конкурировать с другими за более высокий статус. Выгодное положение в социальной иерархии коррелирует с хорошим здоровьем и ощущением счастья, а низкий статус связан со стрессом. Как отмечает Л. Г. Брюнинг, основательница Института нашего внутреннего животного/ млекопитающего (Inner Mammal Institute) и почетный профессор менеджмента Калифорнийского государственного университета, аппетит к социальному господству более первичен, чем стремление к еде и сексу. Человек всегда находится в поисках серотонина, выделяемого в моменты, когда он ощущает свою «статусную уверенность», и данный гормон высвобождается короткими рывками, поэтому всегда нужно делать больше, чтобы получить больше, то есть гонка никогда не заканчивается. Каждый жаждет быть в центре внимания, но должен жить в мире, в котором семь миллиардов других жаждут того же[213].

Природа человека такова, что, даже если «объективные» основания для конкурентной борьбы за статус исчезнут, люди придумают искусственные ограничения, преодоление которых позволит выделяться победителям (что мы видим по различным массовым сетевым ролевым играм в жанре MMORPG[214], где борьба за статус ведется в симулируемой реальности). Опрос 1500 сотрудников одной британской компании показал, что 70 % людей предпочитают статус деньгам, то есть готовы согласиться скорее на более статусную должность, чем на повышение зарплаты[215]. Люди повышают свой статус даже тогда, когда демонстрируют внешне альтруистическое поведение: исследование 11 672 случаев донорства органов в США обнаружило, что только 31 пожертвование было анонимным[216]. «Предельная полезность денег и власти может снижаться, – отмечает писатель и историк культуры, моды и музыки В. Дэвид Маркс, – но достижение статуса заставляет нас хотеть большего»[217].

Свободу от «материального» можно трактовать и как свободу от капитала, привязывающего рабочего к системе разделения труда, волей-неволей заставляющей его чувствовать себя частью массовой производственной машины и, стало быть, класса. Теперь каждый может быть автором (то есть «средством производства») сам по себе, без принадлежности к трудовому коллективу. Добавим сюда технологический контекст: новейшие коммуникационные технологии (А. Бард и Я. Зодерквист все же были правы насчет большого значения интернета как фактора становления посткапиталистического общества, но ошиблись в конкретике прогноза) позволяют выкладывать в сеть результаты творчества (от научных достижений до фотографий в Instagram[218]) и бороться за внимание миллионов людей во всем мире.

В итоге мы наблюдаем целую посткапиталистическую вселенную, в рамках которой люди созидают сетевых «себя», борются за внимание и делают это не только ради денег, но и ради удовольствия от статуса. Говоря слово «посткапиталистическая», мы не имеем в виду, что успех в социальных сетях никак не обусловлен коммерческими интересами или миром капитала (особенно рекламой в рамках «индустрий аутентичности»[219]). Но мы отрицаем посыл, согласно которому между капитализмом и тем, что последует за ним, должна быть какая-то сущностная пропасть. Подобно тому, как в эпоху становления капитализма обычным делом был компромисс между частью буржуазии – ее торговой и финансовой верхушкой – и земельной аристократией, сегодня люди, борющиеся прежде всего за творческую самореализацию и привлечение внимания, сотрудничают с капиталистическими элитами. «Общество достижений»[220], о котором пишет известный немецкий философ Бен-Чхоль Хан, совсем необязательно должно быть буржуазным, ибо категория «достижение» не сводится к категории «накопление путем эксплуатации наемного труда», а нарциссизм, спровоцировавший «агонию Эроса»[221], не является атрибутом исключительно капитализма. Критика чрезмерно поверхностной «позитивности»[222], перехода от «нарративов к сторителлингу»[223] напоминает попытку перевести «ответственность за эгоизм» с индивидов на большие социальные силы, что приближает социальную теорию к статусу теорий заговора (нами всецело манипулируют «надзорные» медиа, Big Tech и пр., самореализация в сети исключительно ради денег и т. д.). Вместо этого можно допустить, что никакого всепоглощающего Большого Капитализма не существует, а многие «негативные» социальные трансформации могут быть подвергнуты лишь морализаторской критике, апеллирующей к неким высоким ценностям и целям (правда, часто без какой-либо конкретизации и детализации этих целей). Тенденции, связанные с переходом к массовому «производству личностей» настолько широки, что многие авторы стали говорить о тотальной селебритизации культуры. Исследователь социальных медиа К. Колпинец пишет, что популярность социальных медиа привела к всеобщей озабоченности «лицом и телом мечты», «путешествием мечты», «квартирой мечты», «отношениями мечты», «работой мечты», чтобы все это формировало притягательный образ в соцсетях (привлекало больше «лайков»). При этом изображение становится важнее непосредственного обладания вещами: главное, к примеру, не обладать большим красивым домом со стильным скандинавским дизайном, но заполучить лучший кадр, создав видимость обладания. То же самое можно сказать и про «инстаграмные» фото: главное не сам факт потребления, а то, какое внимание оно привлекает[224]. Э. Саден пишет о целой «экономике лайка» – экономике «погони за чувством собственной значимости», где «идет негласное и непримиримое соревнование – кому достанется больше наград»[225].

Немецкий социолог А. Реквиц считает, что мы живем в обществе позднего модерна, для которого характерна уже не социальная логика общего, как в классическом, индустриальном модерне, а систематическое производство уникальностей, сингулярностей. В таком обществе, где законодателем мод становится так называемый новый средний класс, являющийся, по сути, креативным классом, каждый с детства усваивает, что полноценной личностью становится только тот, кто работает над своей заметностью, конкурируя за внимание и валоризацию с другими. По мнению Реквица, «личность позднего модерна – это нечто драматургическое, и ее субъективация происходит в первую очередь за счет успешного представления себя другим. В позднем модерне субъект все больше отождествляется с тем, как он преподносит себя публике, и интернет является его главной сценой»[226]. В. Дэвид Маркс считает, что сегодня «культ личности» проник в культуру, искусство, литературу, средства массовой информации и рекламу. Высокий статус не гарантируется обладанием материальными благами, так как «требует выполнения дополнительного критерия статуса: быть отличным»[227]. Л. Джонс, бывший главный редактор журнала People, в книге «Нация знаменитостей: как Америка превратилась в культуру фанатов и последователей» показывает, что знаменитость стала перформативной практикой, а границы между публичным и частным, обычным и знаменитым, известным и печально известным, знаменитостями и героями ослабли или почти исчезли в последние годы. Больше нет горстки привратников СМИ, решающих, кто станет знаменитым, и больше нет небольшой вселенной знаменитостей, ведь любой может стать известным, если наберется смелости, терпения и получит много подписчиков в Twitter. Джонс также ссылается на многочисленные исследования (в основном социологические опросы), которые показывают, что американские подростки и молодежь в XХI веке в подавляющем большинстве предпочитают славу всем другим атрибутам, включая интеллект или богатство[228]. Мы можем подтвердить эти данные: представители молодых поколений все больше и больше ценят славу и популярность. Например, один из недавних опросов (июль 2022 г.) 1000 американцев в возрасте 16–25 лет, проведенных Censuswide, показал, что каждый четвертый из опрошенных планирует стать влиятельным лицом в социальных сетях, а 16 % даже заявляют, что готовы заплатить за это[229]. В книге «Поколения» известный социальный психолог Дж. Твенге показывает, что в период с 1980 по 2019 год индивидуалистические фразы, означающие самовыражение и позитивный настрой, становились все более распространенными в 25 млн книг, отсканированных Google. Как она отмечает, социальные сети усилили тенденцию сравнивать себя с другими, что приводит к росту неудовлетворенности жизнью или собственной внешностью среди американских подростков (особенно девочек)[230]. Косвенно это указывает на растущую статусную конкуренцию в социальных сетях, то есть там, где выигрывают наиболее красивые и креативные.

Разумеется, здесь можно долго спорить о том, каковы глубина и масштабы происходящих процессов; насколько западный опыт универсален; действительно ли «персонализация» формирует жизнеспособную альтернативу капитализму[231]; являются ли новые элиты в лице тех, кто обладает прежде всего притягивающей внимание личностью более влиятельными, чем старые элиты. Все это темы для отдельной дискуссии (ниже мы еще вернемся к этому). Для нас важно отметить следующее: индивидуализм как значимое общественное явление, скорее всего, сохранится и после капитализма. Более того, он только углубляется по мере освобождения людей от «внешней целесообразности», что дополнительно усложняет перспективу борьбы за социализм «единым фронтом». Мы, как заметил Э. Саден, живем в эпоху продолжающейся атомизации. «Люди при этом оказываются внутри личного ореола, изолирующего их от всего, что считается чуждым и неподходящим»[232].

Каковы здесь могут быть предварительные выводы? На наш взгляд, история не завершается. Но новая общественная формация, вероятнее всего, будет антагонистической, то есть подразумевающей конкуренцию и/или вражду индивидов и групп[233]. И мы не можем «исправить» мир, предложив ему подобающую идеологию. Масштаб и множество противоречий, о которых было сказано выше, настолько велики, что подобрать какую-то универсальную формулу «правильного» общества, которая устроила бы всех, попросту невозможно. Мы бы также не спешили, как это делают такие авторы, как А. В. Бузгалин и А. И. Колганов, всех борющихся за привлечение внимания блогеров, политиков, ученых и прочих влиятельных лиц ассоциировать с «превратными» формами социальности. Как они пишут, «популярность абсолютного большинства “персонализирующих” себя индивидов – это не действительная творческая индивидуальность, а социальные симулякры»[234]. Однако у нас нет универсального критерия различения симулякров и несимулякров. Согласно другой точке зрения, всеобщая конкурентная борьба индивидов за более высокий статус является двигателем культурных изменений, а то, что вчера было китчем, сегодня зачастую расценивается как подлинное искусство. Можно также усомниться в силе капиталистического влияния на новые социальные тенденции. Э. Дэвид Маркс отрицает такое определяющее влияние, говоря о моде. «Несмотря на явное структурное происхождение циклов моды, – пишет он, – многие видят в них капиталистические заговоры, в которых злонамеренные компании планируют устаревание вкуса, чтобы заставить нас продолжать покупать вещи. <…> Тем не менее индустрия моды не является необходимой для циклов моды. Изолированные племена каждые несколько лет меняют свои прически без подписки на GQ. Социолог Стэнли Либерсон обнаружил четкие модные закономерности в популярности имен – выбор, который не требует денег, и никакие коммерческие организации не пытаются повлиять на выбор родителей»[235].

Сказанное выше не означает, что борьба за равенство и справедливость невозможна. Она вполне возможна. Но, учитывая раскрывающуюся бездну противоречий, следует признать, что в современных условиях любая политическая борьба, какой бы левой и социалистической ее ни называли, по факту ведется в пользу одних социальных групп в ущерб интересам других социальных групп. Возможно, самое время, чтобы более скептично относиться к абстрактным идеалам всеобщего равенства и братства и разобраться в том, кто кому в стремительно меняющихся условиях является «другом», а кто – «врагом»[236]. Теперь стоит детальнее изучить новые элиты.

Классическая марксистская модель классовой структуры капиталистического общества подразумевает господство тех, кто владеет средствами производства. Причем не просто средствами производства, а капиталом как самовозрастающей стоимостью. Господство, разумеется, здесь не означает, что буржуа всевластны или находятся в некоем сговоре с целью всецелого подавления эксплуатируемых классов. Однако они имеют ряд серьезных «структурных» преимуществ, позволяющих им определять общее направление движения общественного организма, превращая свое классовое сознание в насаждаемый всюду «здравый смысл», а также постоянно расширяя свое непосредственное политическое, социальное и прочее влияние путем укрепления экономического могущества.

Классическое марксистское представление о революции, которая приводит к новой прогрессивной стадии развития человечества (коммунизму), можно свести к простой схеме: эксплуатируемый класс рабочих, наиболее уязвимый с социально-экономической точки зрения (если не считать выключенных из общественного производства люмпенов), низвергает господствующий класс буржуазии путем демократических реформ или прямой политической революции. Только так может произойти переход от «царства необходимости» к «царству свободы». Суть коммунизма заключается в том, что люди должны перестать нуждаться в самом необходимом, и только тогда они станут по-настоящему свободными. В таком состоянии их не будет заботить повседневная борьба за существование, вынуждающая видеть в других средство, а не цель. Свобода от необходимости представляет собой свободу от экономики[237], которая позволяет индивиду посвятить свою жизнь «нематериальному»: духовному развитию себя и других, творчеству, заботе о природе, самореализации.

Однако данный сценарий – только один из возможных путей к «царству свободы» и, соответственно, посткапитализму. Его можно условно обозначить как «хороший». Существует и «плохой» путь – это постепенное расширение «доступа» к «царству свободы», но далеко не для всех.

Как будет показано далее, сегодня наблюдается скорее второй вариант становления посткапиталистического общества. По историческим меркам беспрецедентная часть общества освобождается от жестких «цепей нужды», что вызывает качественные социокультурные преобразования. Люди все чаще занимаются духовным развитием, творчеством, самореализацией, оставаясь субъектами капиталистического мира лишь в меру необходимости (например, заработать на жизнь, но исключительно в той степени, чтобы освободить время под деятельность по-настоящему «ценную»). Такому переходу способствовало множество факторов, но основная причина заключается в том, что общий прогресс улучшает качество жизни, позволяя минимизировать время пребывания в капиталистическом мире труда, зарабатывания денег и консьюмеристского благополучия. Можно трактовать эту трансформацию как благо, нечто вроде «капиталистического пути к коммунизму». В конце концов, нет ничего плохого в том, что люди постепенно становятся свободнее в материальном смысле и могут посвящать все больше времени творчеству, саморазвитию, гражданской деятельности и другой активности, не обремененной тяжелыми трудовыми обязательствами.

Проблема заключается в приоритетах. В ситуации «экзистенциальной безопасности» люди перестают мыслить в классовых категориях – их начинают волновать вопросы, не связанные с выживанием. Но решение подобных вопросов требует серьезных материальных ресурсов. В них остро нуждается другая часть населения, которая по-прежнему живет в капиталистической реальности, ежедневно добывая средства к существованию. Иными словами, мировоззрение таких постматериалистов весьма специфично: а) их постепенно перестает заботить социально-экономическая проблематика как таковая; б) их взгляды становятся наивными и идеалистическими, актуальными только для их собственной безопасной среды, но не для тех, кто более уязвим в экономическом смысле; в) они фокусируются на решении тех проблем, которые, по их мнению, вызваны потреблением и экономическим ростом, а это часто противоречит интересам наиболее уязвимых в социально-экономическом смысле. Сложность данного расклада состоит в том, что постматериалисты действительно в каком-то смысле являются антикапиталистами. Однако на все это можно посмотреть по-другому. Что, если интересы постматериалистических левых довольно часто идут вразрез с интересами старых, материалистических левых? Что, если постматериалисты – представители новых элит, а переход к посткапитализму вовсе не означает торжества эгалитаризма? Такая постановка вопроса приводит нас к гипотезе о том, что современный идейный раскол между левыми больше похож на раскол между правыми и левыми, но уже применительно к другой, посткапиталистической реальности.

Не нужно отдельно эмпирически обосновывать то, что мы наблюдаем реализацию именно условно «плохого» сценария. Многое уже сделал знаменитый социолог Р. Инглхарт. В книге 1977 года The Silent Revolution («Тихая революция») он показал, что беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности послевоенной эпохи привел к смещению ценностей западного общества из поколения в поколение: от преобладания материалистических ценностей к преобладанию ценностей постматериалистических. Под материализмом Инглхарт понимает систему ценностей, связанную со стремлением к удовлетворению материальных потребностей (таких как безопасность, средства к существованию и кров) и акцентом на материальную роскошь. Постматериализм, соответственно, означает упор на защиту окружающей среды, сексуальную либерализацию, борьбу за права человека, гендерное равенство, космополитизм и уважение прав гомосексуалов, иммигрантов, инвалидов и этнических/расовых меньшинств. Люди, иными словами, перешли от того, чтобы уделять первостепенное внимание экономической и физической безопасности и соблюдению групповых норм, к усилению внимания к самовыражению и личной свободе[238].

С момента первых публикаций о «тихой революции» накопился значительный массив эмпирических данных, подтверждавших гипотезу Инглхарта[239]. Сам социолог руководил проектом World Values Survey, в рамках которого были проведены репрезентативные опросы более чем в ста странах, где проживает 90 % населения мира. Первая волна опросов была осуществлена в 1981 году, а уже седьмая завершена в 2022 году. В одной из последних работ, написанных Инглхартом в соавторстве с П. Норрис, анализируются данные кросс-темпоральных социологических исследований. Ученые отмечают, что тенденция к росту постматериалистических ценностей не останавливается, даже несмотря на частые помехи[240] в виде экономических кризисов: представители молодых поколений все чаще отвечают, что они более терпимы к «нетрадиционной» сексуальности, что они ценят свободу, мультикультурализм и разнообразие больше, чем традиционные нормы и ценности, что проблема загрязнения окружающей среды гораздо важнее, чем экономический рост, а космополитизм они предпочитают национализму[241].

N. B.! Почему традиционные ценности ассоциируются с материализмом? Логика здесь такова: семья играла важную роль в эпоху экономической нужды: муж выступал в роли добытчика, а дети были своеобразной «инвестицией» в будущее, потенциальной семейной «рабочей силой». Семья потеряла свою привлекательность и стала для многих препятствием на пути самовыражения, когда: а) появилась альтернатива инвестициям в детей в виде социального государства; б) когда сами эти инвестиции стали слишком затратными и выросла вероятность того, что они себя не окупят в старости.

Сам Р. Инглхарт с оптимизмом смотрел на «тихую революцию»: расширение постматериалистических ценностей якобы укрепляет гражданскую культуру и способствует развитию демократии[242]. В конце концов, акцент на самореализации, свободе, разнообразии может быть хорош сам по себе, тем более это неизбежное следствие процессов модернизации, в результате которых общество становится более открытым, толерантным, свободным. Однако такой оптимизм небесспорен. Так, примечателен тот факт, что «тихая революция» совпала с началом доминирования неолиберализма. Пока новые левые и гражданские активисты боролись за разнообразие и инклюзивность, социально-экономическое неравенство неуклонно росло. Здесь можно также задуматься, насколько глубока постматериалистичность постматериалистических ценностей: насколько те, кто говорит, что придерживается ценностей самоактуализации, свободы или разнообразия, соответствуют образам самоотверженных граждан, способных жертвовать чем-то ради других[243]. Но для нас важнее иная проблема: постматериализм, как правило, не нейтрален, а враждебен по отношению к материализму. Иными словами, обычно интересы постматериалистов противоречат интересам материалистов.

Каков собирательный (но не универсальный, так как возможны исключения) образ человека, придерживающегося постматериалистических ценностей и удовлетворяющего соответствующей классификации в исследованиях Р. Инглхарта? Это человек, которого редко интересуют вопросы добывания средств к существованию. Периодически он может испытывать те или иные экономические трудности, но они некритичны и не занимают все его время. Он больше занят делами, ассоциируемыми, грубо говоря, с антиматериалистичностью (например, аскетизм ученых и художников или искусство, «подлинность» которого определяется некоммерческими мотивами созидательной деятельности). Поскольку экзистенциальная безопасность обеспечена, он часто задумывается, как сделать этот мир лучше. Он может быть осведомлен об экономическом неравенстве или существовании огромного количества бедных, но эти вопросы он считает не такими актуальными, как сексизм, расизм или трансфобия. Он также сильно обеспокоен глобальным потеплением и считает, что необходимо принимать жесткие меры для сокращения темпов экономического роста (post-growth) и объемов потребления. Поскольку постматериалист обычно хорошо образован, он имеет в некотором смысле идеалистические представления о мире. Если к этому добавить, что его навыки и умения, скорее всего, востребованы в современной глобализированной креативной экономике, он с большой вероятностью будет космополитом, то есть будет выступать за отмену национальных барьеров, общечеловеческие идеалы свободы перемещения, открытости, мультикультурализма. Это отнюдь не весь образ, но уже здесь можно разглядеть основания для антагонизма между постматериалистами и материалистами. Если одних не сильно интересуют проблемы поддержания экономического роста, то для других экономика имеет первостепенное значение; если одни желают сократить эмиссию CO₂, то другие страдают от сокращения рабочих мест в добывающей промышленности и от роста цен на энергию в результате «зеленых» инициатив; если для одних терпимость, мультикультурализм и открытые границы – это идеал просвещенного человечества, то для других – это ужас конкуренции за рабочие места, обусловленной низкооплачиваемой рабочей силой мигрантов.

Именно постматериалисты составляют большую часть новых элит. Историю возникновения и постепенного возвышения «постбуржуазных» элит резонно представить не как процесс разрыва с прошлым, а как медленный эволюционный отбор, в рамках которого старые капиталистические элиты частично «мутировали», что способствовало видовым изменениям («синтез элит»). Американский социолог Д. Белл ассоциировал закат капитализма с возвышением класса образованных профессионалов в условиях постиндустриального общества. Он считал, что будущее отнюдь не за капиталистами как собственниками средств производства (владельцами «физического капитала»), а за наиболее образованными и компетентными меритократическими или технократическими элитами[244]. Прогноз ученого оказался верным: сегодня многие авторы изучают проблему меритократического характера современных элит и указывают, что наиболее богатыми все чаще становятся не капиталисты, а «исключительные» наемные работники.

Например, процесс финансиализации знаменуется постепенным отходом от классической социальной структуры капиталистического общества. Власть в современных корпорациях, как правило, принадлежит не непосредственно владельцам капитала, а менеджерам, формально являющимся наемными работниками. Как отмечает профессор Йельской школы права Д. Марковиц, несмотря на распространенные жалобы на то, что капитал все больше доминирует в экономической жизни, от двух третей до трех четвертей этого увеличения фактически происходит за счет роста доходов элитной образованной рабочей силы. Более того, рост экономического неравенства в основном обусловлен не различиями между трудовыми доходами и доходами от капитала, а, скорее, растущей разницей между доходами представителей среднего класса и доходами наиболее бедных и уязвимых слоев населения[245]. «Низшим» же классам (в том числе пре-кариату[246]) работы достается все меньше, а в структуре их доходов начинает преобладать рента в виде социальных пособий и прочих выгод от льгот, доступа к общественным благам и пр.[247]

Примечательно, что Белл был склонен критиковать марксизм, так как он считал, что посткапитализм приведет лишь к смене элит при радикальном неравенстве талантов (автор позаимствовал эту идею из известной антиутопии М. Янга «Возвышение меритократии» (1958)). В дальнейшем разные теоретики развивали данное направление мысли. Посыл оставался неизменным – постбуржуазность не означает обязательного эгалитаризма и социального равенства. К примеру, в начале 2000-х годов американский экономист Р. Флорида разработал теорию «креативного класса», представители которого занимаются творческим «трудом», однако сохраняют статус передовой, элитной социальной прослойки (хотя внутри этого класса есть свои победители и проигравшие)[248].

По мере становления информационных и постиндустриальных обществ и соответствующей реконфигурации элит наблюдались широкие ценностные сдвиги, которые больше всего затронули именно представителей элитных прослоек. Послевоенный экономический рост, развитие институтов государства всеобщего благосостояния и научно-технический прогресс позволили обеспечить «экзистенциальную безопасность» для большей части развитого мира. Наиболее преуспевающей части человечества все меньше приходилось думать о средствах к существованию, все больше они интересовались самореализацией, самовыражением, гражданскими правами и свободами, окружающей средой.

С одной стороны, весомая часть общества по-прежнему страдает от острой экономической нужды. С другой стороны, растет прослойка постматериалистов, для которых куда приоритетнее иные проблемы. Они составляют преобладающую часть новых элит, так как образованные и творческие люди больше ценят свободу и социальное разнообразие, новые возможности самовыражения. Ловушка заключается в том, что политические дискурсы постматериалистов легко мимикрируют под левый идейный проект: капитализм можно обвинять не только в материальной бедности рабочего класса, но и в системном («культурном») угнетении (расизме, сексизме и т. д.), загрязнении природы, антропоцентризме и других проблемах. Соответственно, сегодня часто встречаются попытки сконструировать интерсекциональную версию марксизма (см. выше). В данном контексте следует задать вопрос о том, в какой очередности следует решать проблемы, порожденные капитализмом, и как расставлять приоритеты в этом процессе.

Противоречия стали очевидны еще на заре постматериализма. Как показывает в своей книге «Долгий ‘68» британский историк Р. Вайнен, «контркультурные» протесты «новых левых», базу которых составляли молодежь и студенты, сильно контрастировали с профсоюзной борьбой рабочего класса. Простые работяги сильно расходились в своих интересах с молодыми представителями среднего класса, хорошо знакомыми с трудами классиков неомарксизма. «Люди 68-го» занимались вопросами, которые не вовлекали их в прямые конфликты с капитализмом – расовыми, гендерными, экологическими. «Несмотря на рассуждения об интересах пролетариата, – пишет Вайнен, – многие из лидеров 68-го все-таки принадлежали к среднему классу. Кроме того, важными особенностями 1980-х годов стали, с одной стороны, успех левых из среднего класса, которые сосредоточились на культурной проблематике, и одновременно поражение левых из рабочего класса, которые ориентировались на социальные требования»[249]. Приведенное замечание остается актуальным и сегодня. Многие исследователи пишут о том, что современные левые круги слишком мало уделяют внимания категории класса, отвлекая политическое внимание общественности на «культурные» вопросы вроде «системного угнетения» (расизм, сексизм, эйджизм, эйблизм и пр.)[250].

«Прогрессивная» часть общества переносит политическое внимание в область постматериального, вытесняя вопросы бедности и социально-экономического неравенства на второй план. Следовательно, интересы постматериалистов вступают в прямое столкновение с интересами «материалистов». Как будет показано далее, соответствующая ситуация встречается часто. Если индивид сыт, не испытывает нужды в элементарных благах, образован и востребован в условиях глобальной экономики, ему гораздо проще занимать аскетическую антибуржуазную позицию (например, критикуя консьюмеризм в рамках борьбы с глобальным потеплением). Он также более открыт для новых (относительно «старой» левой повестки) и экспериментальных, но достаточно рискованных с экономической и политической точек зрения явлений: привлечение беженцев и трудовых мигрантов в страну, максимизация культурного и религиозного разнообразия и др.

Исследование политической жизни элитных пригородов Бостона (расположены рядом с «Шоссе 128») в 1960–1980-х годах, проведенное профессором истории Л. Гейсмер, продемонстрировало проблемы постматериалистической «тихой революции». В них (Лексингтон, Ньютон и др.) обитал тот самый «образованный» и «креативный» класс. Его представители работали в высокотехнологичных отраслях и университетах вроде Кембриджа и Массачусетского технологического института. Они преимущественно разделяли прогрессивные ценности антирасизма, феминизма, защиты окружающей среды и др.

Однако, как показывает Л. Гейсмер, постматериализм и антибуржуазность новых элит постоянно оборачивались ограниченностью и слепотой по отношению к более фундаментальным проблемам, порождающим бедность. Так, жители пригородов озаботились вопросом расовой сегрегации в школах: в пригородных учебных заведениях качество образования лучше, чем в бедных районах Бостона с большой концентрацией темнокожего населения. Тем не менее принятые ими меры ограничивались выделением небольшой квоты для темнокожих в пригородных школах, которые финансировались не из местного бюджета. Детей перевозили из Бостона на автобусах. Более радикальные предложения, например строительство недорогого жилья для семей темнокожих, встретили протест местных жителей, которые беспокоились о возможном снижении стоимости своих домов – в США количество темнокожих в районе обратно пропорционально коррелирует со стоимостью недвижимости. Любые предложения, которые могли бы реально расширить доступ бедных к инфраструктуре пригородов, постоянно блокировались. Подчас такие отказы оправдывали экологической повесткой: под предлогом защиты окружающей среды муниципалитеты выкупали открытые пространства для новых парковых зон, что способствовало дальнейшему росту цен на пригородную недвижимость и, соответственно, сегрегации. Борьба за гражданские права ограничивалась терапевтическими, а не системными мерами (попытки преодолеть «стереотипы», убеждая риелторов разрешить продажу домов отдельным состоятельным чернокожим, и др.)[251].

Кейс пригородов «Шоссе 128» показателен в контексте происходящего сегодня в больших масштабах. Однако с тех пор левые постматериалистические дискурсы стали более радикальными и «более марксистскими».

Американский экономист Т. Веблен в книге «Теория праздного класса» (1899) описывал феномен демонстративного потребления. Оно присуще буржуазному классу, ведущему праздный образ жизни. Представители этой группы способны демонстрировать свой статус с помощью «бесполезных» дорогих вещей и изысканных манер. Именно денежный капитал или покупательная способность были определяющими факторами для вступления в класс «праздных»[252]. Как считал Веблен, социальные механизмы в основе статусных иерархий с праздным классом во главе возникли достаточно давно – они не порождены одним лишь капитализмом. Многие «непроизводительные» сферы деятельности элит считались крайне почетными до капитализма: война, спорт, охота. Их ассоциировали с честью, благопристойностью, незапятнанностью тяжелым или рутинным трудом.

Может ли у посткапиталистического общества быть свой «праздный класс» или его аналог? Сегодня многие исследователи выстраивают концепции, которые либо очень похожи на концепцию Веблена, либо напрямую на нее ссылаются. Однако они описывают уже не буржуазию. Американский журналист Д. Брукс в 2000 году предложил термин «бобо» (буржуазная богема). В этой социальной прослойке можно увидеть прямое воплощение постматериализма «образованного класса». Сдержанность и материализм старых буржуазных элит постепенно заменялись богемным самовыражением, стремлением разрушить любые препятствия перед свободной творческой личностью («жизнь как сплошная аспирантура»). Буржуазное накопительство, в свою очередь, замещается постоянной тратой денег на новые впечатления, а бизнес превращается в процесс раскрытия своего потенциала с целью изменения мира[253].

Сегодня можно сделать вывод, что «бобо» была промежуточным социальным образованием, «мостом» между буржуазией и новыми элитами. Американская исследовательница Э. Каррид-Халкетт через 17 лет после Брукса выделила уже амбициозный (aspirational) класс. «Бобо» пытались примирить свои нематериалистические и контркультурные ценности с вновь обретенным богатством, что приводило к дорогостоящим потребительским привычкам (добродетельно потратить $25 тыс. на ванную комнату, но вульгарно платить $15 тыс. за аудиосистему и широкоэкранный телевизор). Представители амбициозного класса, который состоит в основном из образованных элит, дистанцируются от обычных материальных благ не потому, что их не устраивает богатство, а из-за того, что они не считают материальные блага четким сигналом статуса. «Именно стремление членов амбициозного класса приобретать знания и использовать эту информацию для формирования социально и экологически сознательных ценностей отличает их от всех остальных, что приводит к тому, что помидор ценой в $2, выращенный на семейной ферме, является более символически весомым, нежели белый Range Rover», – пишет автор[254]. Материальные ценности стали слишком доступными для широких слоев населения. Они уже не сигнализируют об уровне благополучия, который принципиально недоступен низшим слоям. Дорогую машину или одежду можно купить в кредит или приобрести подделку, трудно отличимую от оригинала. Гораздо сложнее обрести ценности, требующие высокого уровня образования или соответствующего культурного развития.

Новые элиты демонстрируют статус, обеспечивая качественное образование своим детям или высвобождая время для саморазвития посредством «невидимых» благ вроде найма домработниц. Еще сильнее их выделяет гражданская позиция, которая состоит из набора постматериалистических приоритетов: от борьбы за гражданские права «угнетенных» до экологической «просвещенности». Можно заметить среди представителей амбициозного класса большую часть «культурных» марксистов или сторонников синтеза интерсекциональности и марксизма (например, различные левые «критические теории» активно распространяются в университетских кампусах[255]).

Тем не менее речь по-прежнему идет об элитах – людях, чье материальное положение остается привилегированным. Э. Каррид-Халкетт замечает, что «левизна» амбициозного класса может способствовать прогрессивным изменениям (например, добродетельные покупки экопродуктов), однако она также способна порождать огромное количество проблем. Так, через свой тонкий и «незаметный» выбор того, как тратить, как себя вести и что ценить, представители амбициозного класса укрепляют особое социокультурное (и часто экономическое) положение своих детей, формируя наследственную «касту» и оставляя всех остальных в стороне. Их уверенность в своих решениях и кажущаяся заслуженность собственного социального положения позволяет представителям этой прослойки не обращать внимания на возрастающее вокруг них экономическое неравенство.

Левая сознательность амбициозного класса в чем-то схожа с прогрессивностью жителей «Шоссе 128» 1960–1980-х годов. Она точно так же оторвана от реалий наиболее бедных слоев населения. Представители этого класса покупают более дорогие продукты в «зеленых» магазинах вроде Whole Foods, где продают мясо с «гуманных» ферм или клубнику без пестицидов. Однако сами по себе такие магазины – это символы джентрификации, вытесняющей бедняков из «прогрессивных» районов по причине роста стоимости аренды. Общественное сознание, в котором продукты Whole Foods (и на фермерских рынках) обладают большей ценностью, чем обычные, придает удовлетворению личных желаний и идентичности более высокую значимость, чем коллективным действиям для решения более крупных социальных проблем. Левые антиглобалистские ценности амбициозного класса могут быть прогрессивными, если рассматривать их с позиций справедливой торговли, локализма и антиэксплуатации. Тем не менее, как отмечает Э. Каррид-Халкетт, есть нечто «наивное в их антииндустриальном и антиглобалистском настрое. Глобализация и свобода торговли, возможно, привели к перемещению некоторых рабочих, но они создали рабочие места во многих частях мира, остро нуждающихся в экономическом росте»[256].

Докторант Кембриджа Роб Хендерсон дополняет мысль Э. Каррид-Халкетт. Он разработал новый концепт «роскошных убеждений», на который сегодня все чаще ссылаются исследователи[257]. Автор также развивает идею Веблена, применяя ее к современным элитам. Как отмечает Хендерсон, во времена Веблена люди демонстрировали свой статус изысканной одеждой или участием в великосветских мероприятиях (гольф, псовая охота и др.). Сегодня же материальные блага стали слишком зашумленным сигналом, в результате чего богатые люди отделили социальный статус от благ и прикрепили его к убеждениям. Первым же примером в. его работе стал один из важнейших компонентов современных левых дискурсов: антиполицейский аболиционизм, который активизировался после протестов движения Black Lives Matter[258] весной – летом 2020 года[259]. Действительно, появляется все больше трудов разной степени радикальности и принадлежности к марксизму, авторы которых критикуют американскую (и не только) полицию и выступают за сокращение ее финансирования[260]. Общая линия аргументации сводится к тому, что правоохранительные органы неэффективны, их сотрудники представляют собой часть системы, которая угнетает наиболее уязвимых (расовые меньшинства, представители ЛГБТК+ сообщества[261], женщины), а расходы на содержание полиции слишком высоки.

Соответственно, данный институт нужно ликвидировать, вложив высвобожденные средства в развитие местных сообществ и «системное» предотвращение преступности (наем психологов и социальных работников для разрешения конфликтов, борьба с бедностью и т. д.)[262]. В каком-то смысле временная частичная «ликвидация» полиции действительно произошла весной – летом 2020 года, когда огромное количество полицейских участвовало в подавлении массовых беспорядков, а их работа была настолько дискредитирована, что многие сотрудники попросту уволились. Резко возросла преступность, в результате чего пострадали прежде всего небогатые темнокожие. Как отмечает одна из давних критиков мифа[263] о повсеместном расизме в американской полиции Х. Мак Дональд, по меньшей мере 7 484 чернокожих американца были убиты в 2019 году, но уже в 2020 году показатель возрос до 9 941 (на 2 457 по сравнению с предыдущим годом). Если в период с 2010 по 2019 год жертвами убийств становились в среднем 6 927 чернокожих американцев, то в 2020 году количество таких случаев возросло на 43 % по сравнению со средним показателем за предыдущие 10 лет[264]. Р. Хендерсон указывает, ссылаясь на данные социологического опроса YouGov, что американцы с самым высоким доходом больше всего поддерживают лишение финансирования полиции. Они могут позволить себе занимать эту позицию, потому что живут в безопасных, часто закрытых сообществах и могут нанять частную охрану[265]. Как показал опрос Pew Research Center (октябрь 2021 года), только 23 % чернокожих и 16 % латиноамериканцев считают, что финансирование полиции следует сократить. Причем доля взрослых чернокожих, которые говорили, что расходы на полицию в их районе следует сократить, снизилась на 19 % в 2020 году (с 42 до 23 %), включая снижение на 13 пунктов доли тех, кто считает, что финансирование должно быть значительно сокращено (с 22 до 9 %)[266].

«Роскошные убеждения» чрезвычайно распространены. Так, тема экологии и глобального потепления сегодня становится для левых универсальным аргументом при критике капитализма. Глобальное потепление действительно имеет место, потенциально оно может повлечь за собой негативные или даже катастрофические последствия. Однако до сих пор идут споры о том, не наносят ли попытки «лечить болезнь» больших увечий, чем сама «болезнь». Многим «прогрессивным» левым сложно признать, что «зеленая» энергетика пока еще значительно дороже традиционной (мы это обоснуем в главе VI).

Однако «зеленый» антикапитализм могут позволить себе живущие в развитых странах университетские интеллектуалы или активисты. Дискуссии о глобальном потеплении крайне актуальны для просвещенных посткапиталистических элит, но вряд ли в них заинтересованы жители деревни на другом конце света, основной вид энергетического ресурса в которой – дрова и навоз. Соответственно, комментаторы, скептически настроенные по отношению к «зеленому алармизму», все чаще отсылают к концепту «роскошных убеждений»[267]. Другой пример «роскошных убеждений» – «война против семьи»[268], которую ведут некоторые современные радикальные феминистки. Так, своими нападками на «буржуазную семью» известна немецко-британский автор С. Льюис, выступающая за «полное суррогатное материнство» и «гестационный коммунизм», что подразумевает новое определение связи между матерью и ребенком[269]. По ее мнению, нужно уничтожить «гетеронормативность», полностью отказаться от родства и развивать отношения, которые можно охарактеризовать как товарищеские. С. Льюис считает, что воспитание детей должно быть общей обязанностью всего общества. Любые законные права родителей на «своих» детей следует упразднить, каждому ребенку нужно предоставить свободу выбирать свою судьбу: «Семья должна быть упразднена, даже если к ней стремятся, мифологизируют, ценят и воплощают люди, не являющиеся ни белыми, ни гетеросексуалами, ни буржуями, ни колонизаторами»[270].

Британская журналистка Л. Перри в этом контексте отмечает, что подобного рода «радикальная» критика не учитывает негативную тенденцию последних лет. Сегодня 64 % американцев из верхней трети шкалы доходов живут в первом браке, то есть они никогда не разводились, в то время как на нижней трети шкалы доходов в таком браке живут лишь 24 % людей. Речь идет о воспитании детей в полных и неполных семьях. Исследования последних лет еще сильнее усложняют картину: «мальчики без отца чаще оказываются в тюрьме, девочки-подростки чаще беременеют, и, кроме того, у всех этих детей чаще возникают поведенческие и эмоциональные проблемы. И дело не только в отсутствии финансовой поддержки со стороны отца. Ведь перед матерями-одиночками вообще встает почти невозможная задача – справиться со всем самостоятельно: с заработком денег, а еще с попечением, социализацией и воспитанием детей»[271]. Возможно, в «светлом коммунистическом будущем» доступные детские сады и материальное изобилие позволят решить эту проблему (хотя, как показало исследование Дж. Хекмана и Р. Ландерсе, проведенное в Дании, несмотря на щедрую датскую социальную политику, влияние семьи на важные результаты развития детей в скандинавской стране примерно так же сильно, как и в Соединенных Штатах[272]), однако «левая» критика здесь и сейчас способствует разрушению семьи, которая выступает немаловажным фактором материального благополучия[273]. Очевидно, что в данном примере левая идея несет в себе меньше потенциальных рисков для тех, кто не находится в нижней трети шкалы доходов.

К «роскошным убеждениям» мы можем отнести и прогрессистскую политику по отношению к бездомным в ряде американских городов. М. Шелленбергер в книге «Сан-Франциско: почему прогрессисты разрушают города» демонстрирует, как «заботливая» политика левых прогрессистов способствует росту количества бездомных и употребляющих наркотические вещества на улицах Сан-Франциско. Вместо того чтобы увеличивать количество коек в приютах, они проводят политику, придерживающуюся принципа «жилье в первую очередь». Но денег на квартиры для всех не хватает, а сами шансы получить жилье бесплатно привлекают новых бездомных в город. Терпимость к сумасшедшим и палаточным городкам, где обитают бездомные, лишь способствует дальнейшему распространению наркотиков. Вместо принудительного лечения сумасшедших и зависимых от наркотиков левые прогрессисты стремятся скорее угождать их желаниям из «гуманистических» соображений. Более того, сумасшедшие, бездомные и наркоманы на улицах городов представляются левыми как жертвы (бедности, капиталистической системы и пр.), а потому нуждающимися в защите, а не порицании.

Однако, как показывает Шелленбергер, нет никаких убедительных доказательств тому, что подавляющее большинство бездомных и наркоманов являются какими-либо жертвами. Многие из них сознательно ведут такой образ жизни или скатились до такого состояния в результате череды неправильно принятых жизненных решений. Что касается сумасшедших, то многие из них представляют прямую угрозу для жителей: преследуют прохожих или даже нападают на них, демонстрируют агрессивное поведение, испражняются на улицах. Шелленбергер приводит шесть причин, почему прогрессисты «разрушают города»: они «перенаправляют финансирование из приютов для бездомных в постоянное вспомогательное жилье, что приводит к нехватке места для ночлега. Они защищают право людей, которых они характеризуют как жертв, разбивать палатки на тротуарах, в парках и вдоль автомагистралей, а также нарушать другие законы, в том числе против употребления наркотиков и дефекации в общественных местах. Они запугивают экспертов, политиков и журналистов, нападая на них, обвиняя их в ненависти к бедным, цветным людям и больным, а также в том, что они совершают насилие против них. Они уменьшают штрафы за кражи в магазинах, торговлю наркотиками и употребление наркотиков в общественных местах. Они предпочитают бездомность и тюремное заключение принудительной госпитализации психически больных и наркоманов. И их идеология закрывает им глаза на вред программ снижения вреда вроде “Жилище прежде всего” и политики “лагерей где угодно”, что приводит к тому, что они ошибочно приписывают зависимость, невылеченные психические заболевания и кризис бездомности бедности, а также политике, проводившейся еще в 1980-х годах»[274]. Палаточные городки бездомных нередко размещаются в парках и прочих общественных местах, что делает их небезопасными. Как отметила журналистка Н. Боулз, непосредственно наблюдавшая за разгоном палаточного городка в Эхо-парке (Лос-Анджелес), тот или иной активист из обеспеченной семьи может провести годы там, «а затем снова сесть в BMW X5 и вернуться в свой благополучный район»[275].

Следует отметить, что концепт «роскошных убеждений» не раскрывает все стороны идеологии новых элит: постматериалистические ценности и идеологемы предстают исключительно как средства самовыражения богатых. Однако данный подход не отражает реальное положение дел. Многие сторонники современных левых идей не относятся к богатым слоям населения и искренне верят в то, о чем говорят. Основная проблема современных левых дискурсов не в лицемерии богатых, а в левых гуманистических ценностях. Классики марксизма предполагали, что они будут воплощены в жизнь скорее после, чем до освобождения от материальной нужды всех жителей планеты. В нынешней ситуации некоторая часть людей уже живет в соответствии с коммунистическими ценностями в мире, который по-прежнему раздираем нуждой, дефицитом и ограниченностью базовых ресурсов. Левый гуманизм становится универсальным в ситуации, когда он должен быть прежде всего классовым.

Здесь мы встречаем относительно новый феномен: в свете «тихой революции» для очень многих людей правые становятся «левее левых». Не составит труда увидеть здесь то место, на которое смог надавить Д. Трамп. Капиталист и консерватор, сокративший налоги для богатых, нашел общий язык со многими бедными, которых перестали слышать их бывшие левые союзники. Правый оказался левее левых.

К данному умозаключению могут возникнуть закономерные вопросы. В конце концов, вплоть до своей смерти в 2021 году Р. Инглхарт не переставал активно осмыслять происходящее. В книге 2019 года «Культурная реакция» Инглхарт и Норрис представили свою версию событий. Подъем правого популизма был обусловлен тем, что люди, придерживающиеся традиционных ценностей (по факту утверждается, что они явные или скрытые расисты, ксенофобы, националисты, религиозные шовинисты, сексисты, гомофобы), почувствовали себя уязвимыми перед растущей долей постматериалистов, а также перед последствиями борьбы за реализацию постматериалистических ценностей (рост влияния ЛГБТ-сообщества[276], активная иммиграция, агрессивная «зеленая» политика демократов и т. д.).

В общем, это была преимущественно культурная «реакция», а экономика если и была фактором, то второстепенным. Однако, судя по статистике, которую приводят сами авторы, не видно, чтобы экономический фактор был незначительным. В их книге мы замечаем, что материалисты в 3,8 раза чаще голосовали за Трампа, чем за Клинтон, в то время как чистые постматериалисты в 14,3 раза чаще голосовали за Клинтон, чем за Трампа[277]. Также говорится, что Трамп набрал много голосов в общинах за пределами мегаполисов, сильно зависящих от обрабатывающей промышленности, особенно уязвимых перед конкуренцией со стороны китайского торгового импорта, такого как электроника и текстиль[278]. Как они заключают, те, кто считал, что экономика работает плохо, и те, кто чувствовал себя хуже, также с большей вероятностью поддержали Трампа. «В целом мы находим поддержку как теории экономического недовольства, так и теории культурной реакции. Они, кажется, усиливают друг друга, но культурная негативная реакция явно сыграла доминирующую роль в решении людей голосовать за Трампа или Клинтон»[279]. «Второстепенность» экономического фактора выводится Норрис и Инглхартом из того факта, что избиратели с годовым доходом менее $50 тыс. предпочли Клинтон Трампу, а избиратели с более высокими доходами отдали предпочтение республиканцу (например, согласно одному из экзитполов, 53 % людей с доходом ниже $30 тыс. отдали голоса Клинтон, в то время как только 41 % проголосовали за Трампа[280]).

Но здесь можно сместить акцент: целых 41 % беднейших людей проголосовали за капиталиста и республиканца Трампа. Тем более стоит учитывать, что среди беднейших (например, тех, кто живет на пособия) огромная доля расовых и других меньшинств, а также женщин, которые голосовали за Клинтон не столько «кошельком» (хотя именно демократы более щедры на всяческие пособия[281]), сколько по причине доминирования дискурсов политики идентичности (вернемся к этому далее). Также стоит обратить внимание на размытость категории «рабочий класс», к которой обращаются Норрис и Инглхарт. Они не проясняют, какие конкретно профессии были отнесены к этой категории. Как показывают тенденции последних лет, сегодня рабочим классом считают себя очень многие, но не факт, что они являются представителями промышленного рабочего класса, пострадавшими от деиндустриализации и глобализации.

Все это свидетельствует о том, что на Обаму многие бедные люди и представители рабочего класса возлагали большие надежды, которые так и не были оправданы. Анализ исследователей Стэнфордского университета Дж. Гриммера и У. Марбла – на материалах Cooperative Congressional Election Study (CCES), American National Election Studies (ANES) и имеющейся литературы по сравнению избирательных блоков на выборах 2012 и 2016 годов – продемонстрировал, что тезис о расовом консерватизме среди избирателей Трампа как о главной причине его победы на выборах 2016 года крайне спорен, поскольку значительные его успехи были достигнуты среди белых с умеренным отношением к расе и иммиграции[287]. Итоги голосования за Трампа улучшились больше всего среди колеблющихся избирателей: белых с низким социально-экономическим статусом, которые придерживаются умеренных политических взглядов[288].

Исследование политических пожертвований на основе базы данных Федеральной избирательной комиссии (FEC), проведенное в 2015 году[289], позволило выявить политические предпочтения людей разных профессий. Соотношение «демократы к республиканцам» среди оказывавших поддержку преимущественно республиканцам таково: шахтер – 10 к 90, нефтяник – 11 к 89, кровельщик – 19 к 81, подрядчик по механическому оборудованию – 19 к 81, лесоруб – 24 к 76, электротехнический подрядчик – 26 к 74, молочный фермер – 27 к 73, фермер – 29 к 71, водитель грузовика – 31 к 69, прораб – 32 к 68. Демократы пользовались популярностью у представителей следующих профессий: хореограф (100 к 0), дизайнер костюмов (100 к 0), телережиссер (98 к 2), книжный редактор (97 к 3), социолог (96 к 4), профессор истории (95 к 5), социальный работник (93 к 7), режиссер фильмов (92 к 8), грузчик (89 к 11), эколог (88 к 12), музыкальный продюсер (91 к 9), бармен (89 к 11), таксист (85 к 15), официант/официантка (80 к 20), бухгалтерский клерк (61 к 39), фабричный рабочий (56 к 44)[290]. Конечно, демократов поддерживали чаще те, кто относил себя к категории «фабричный рабочий», а также, к примеру, таксисты и официанты/официантки. Но последние две категории – представители сферы услуг, то есть речь идет не о тех людях, которые остались запертыми без какой-либо серьезной поддержки и надежды в своих неблагополучных городках, наиболее сильно пострадавших от деиндустриализации и неолиберализма. Если добавить к фабричным рабочим шахтеров, нефтяников, лесорубов и прочие типично «республиканские» рабочие профессии, то можно как минимум усомниться, что демократы пользуются поддержкой подавляющего большинства рабочего класса. При этом речь идет об исследовании 2015 года, основывающемся на данных, которые были актуальны до того, как Д. Трамп начал проводить свою популистскую «материалистическую» избирательную кампанию. Похожее исследование с анализом данных FEC было проведено организацией по поиску работы Zippia в 2022 году. Мы видим схожую картину, но теперь доля фабричных рабочих, поддерживающих демократов, стала меньше. В целом картина очевидна. Процентное соотношение поддержавших демократов и республиканцев таково: профессор истории – 94,1 и 5,9 %; редактор – 91,9 и 8,1; ученый – 88,4 и 11,6; музыкант – 86,6 и 13,4; артист – 85,9 и 14,1; разработчик ПО – 83,9 и 16,1, но фабричный рабочий – 52,5 и 47,5 %; дворник – 51,1 и 48,9; специалист по кузовному ремонту автомобилей – 47,8 и 52,2; слесарь – 47,1 и 52,9; бакалейщик – 46,9 и 53,1; строитель – 45,3 и 54,7; автомеханик – 41,9 и 58,1; полевой инженер – 41,5 и 58,5; сельский перевозчик – 39,5 и 60,5; путевой обходчик – 34,6 и 65,4; оператор установки – 32,5 и 67,5; каменщик – 24,8 и 75,2; кровельщик – 21,9 и 78,1; лесоруб – 13,6 и 86,4[291].

N. B.! Здесь могут возникнуть вопросы к неакадемическому статусу Verdant Labs (разработчик ПО) и Zippia. Однако отметим, что они лишь визуализировали открытую информацию. Наше доверие к представленным данным обусловлено тем, что более позднее исследование во многом повторило результаты первого. Более того, эти результаты воспроизводились также другими авторами и организациями. К примеру, соответствующий материал опубликован в газете Washington Post[292]. В 2020 году эксперты Bloomberg проанализировали данные[293] о взносах с онлайн-платформ пожертвований ActBlue и WinRed. Результаты аналогичны: наиболее «республиканские» профессии – владелец бизнеса, водитель, фермер, механик, водопроводчик. Среди самых «демократических» – профессор, продюсер, социальный работник, редактор и т. п. Есть также и академические исследования по отдельным группам профессий. Например, анализ политических пожертвований ученых[294] или обзор голосования представителей рабочего и креативного классов[295].

Те аспекты эволюции политической мысли и практики правых (здесь изучается опыт прежде всего США и Великобритании, хотя, как будет показано далее, аналогичные изменения наблюдаются в других западных странах[296] и нечто похожее можно отметить даже в России), о которых пойдет речь далее, не означают, что консерваторы и республиканцы неожиданно стали по-настоящему левыми. По большинству вопросов они все те же консерваторы, ценящие превыше всего традиционные ценности и придерживающиеся идеи рыночной свободы. Тем не менее в последнее время они стали все чаще поднимать вопросы, актуальные именно для немалой доли бедных и представителей рабочего класса. Далее мы посмотрим, как некоторые авторы (преимущественно левые, тяготеющие к ценностному материализму) оценивают современный постматериалистический левый мейнстрим. Затем по каждому из вопросов отдельно рассмотрим аргументы консерваторов, свидетельствующие об их не вполне правых взглядах.

1. Политика идентичности и забытые проблемы рабочего класса. П. Норрис и Р. Инглхарт пишут о «культурной реакции», желая показать, что успех республиканцев (или, к примеру, правых популистов в Европе) обусловлен, скорее, расизмом белых или культурным шовинизмом, нежели объективными экономическими проблемами. В этом смысле они находятся в левом тренде последних лет, в рамках которого политика идентичности с идеями «системного расизма», «системного угнетения», доминирования белых цисгендерных мужчин и пр. вытесняет любые другие концепции и идеи из левой политической мысли. Но разговоры о «привилегиях белых» могут вызывать закономерные вопросы у многих бедных представителей белого рабочего класса или «исчезающего среднего класса». В то время как мотивы белого рабочего класса часто отвергаются как расистские или ксенофобские, многие его представители, как показало исследование Дж. Уильямс, не видятся со своими семьями, лишь бы заработать на то относительно немногое, что у них есть. И они понимают, что живут не сильно лучше бедняков (среди них большое количество темнокожих и латиноамериканцев), которые практически не работают, но зато получают щедрые пособия[297].

Почему Трамп в 2016 году оказался «коммунистом» на фоне весомой части левых? Среди возможных объяснений игнорирование демократами[298] классовой проблематики. Для них права трансгендеров или темнокожих долгое время были наиболее важной темой. Как отмечает левый критик «расового редукционизма» Т. Рид, вместо того чтобы продвигать прогрессивную повестку дня, ориентированную на рабочий и средний классы, экономическое видение Обамы, как и Клинтона до него, разбило надежды многих трудящихся на то, «что они будут зарабатывать больше, чем мелочь на карманные расходы. В то время как члены профсоюзов выступали за Обаму в 2008 и 2012 годах, президент Обама мало чего сделал, чтобы заслужить их поддержку»[299]. О том, что левые не уделяют должного внимания проблемам рабочих, что тематика социально-экономического неравенства отошла на второй план в их дискурсах, пишут многие авторы[300]. Разумеется, некоторые левые политики, например Б. Сандерс, или интеллектуалы[301] все еще ставят в центр внимания экономику. Однако тот же Сандерс фактически испытал на себе все неприятные последствия травли со стороны левых, которые обвиняли его то в расизме и недостаточном внимании к «угнетению черных» (в ответ на скепсис относительно выплаты «репараций» темнокожим), то в шовинизме (в ответ на критику мер по увеличению числа гастарбайтеров).

Такой ситуацией не преминули воспользоваться консервативные оппоненты левых. К примеру, политический обозреватель Д. Д’Суза в книге «Соединенные Штаты социализма» пишет, что социалисты в значительной степени отказались от рабочего класса. Программа улучшения условий жизни простых граждан и рабочих превратилась в скоординированные усилия, направленные на то, чтобы эти самые граждане и рабочие «чувствовали себя нежеланными и демонизированными в их собственной стране». Социализм в Америке сегодня превратился «в черный против белого, женский против мужского, гомосексуальный и транссексуальный против гетеросексуального, а нелегалы против легальных иммигрантов и американских граждан. Типичный социалист сегодня – это не профсоюзный парень, который хочет более высокой заработной платы; это транссексуальная экофеминистка, которая марширует на митингах Антифа и Black Lives Matter[302] и бросает цементные блоки в своих политических оппонентов»[303].

В связи с этим может возникнуть вопрос: не является ли сама политика идентичности отчасти материалистической? К примеру, сторонники критической расовой теории часто видят причину бедности многих темнокожих в «системном расизме». Однако правые авторы отвечают подчас весьма убедительной критикой сомнительных (опирающихся на нефальсифицируемые допущения) левых дискурсов о якобы практически повсеместном расизме[304]. Скорее, политика идентичности способствует дезинтеграции рабочего класса, распаду его на многочисленные группы, объединенные теми или иными «конфликтующими» идентичностями. Поскольку левые все больше склоняются к постмодернистским спекуляциям[305] и видят «микроагрессию» или «системное угнетение» почти везде, «войны идентичностей» оказываются практически неразрешимыми. Как пишут консервативные критики политики идентичности Х. Плакроуз и Дж. Линдси[306], некоторые материалисты критиковали левых постмодернистов «за проведение нематериального и субъективного анализа дискурса, который обычно проводится в состоятельной академической среде, игнорируя при этом важные, широко распространенные материальные проблемы, особенно бедность»[307].

2. Космополитизм и иммиграция. Концепт «открытых границ» выражает один из центральных аспектов современного левого универсального гуманизма. Иммигрантов (как легальных, так и нелегальных) часто изображают жертвами глобального империализма. Левая этика призывает к отмене ограничений на иммиграцию[308]. Противников неконтролируемой иммиграции объявляют фанатиками или фашистами, а Иммиграционная и таможенная полиция США (ICE) становится одной из главных мишеней американских аболиционистов[309].

Как уже было отмечено, постматериалист – это тот, кто открыт миру и не приемлет национальных границ. Британский журналист и политический комментатор Д. Гудхарт (его трудно называть правым или консерватором, но его идеи важны для понимания сути соответствующего противоречия) придумал неплохую альтернативу классовой оптике: один из серьезных социальных расколов связан с противоречием между людьми, видящими мир откуда угодно (anywheres), и людьми, видящими его откуда-то (somewheres). Постматериалисты – это именно anywheres, то есть своеобразные «граждане мира», преодолевшие этнонационализм, проявляющие «универсальный гуманизм» и воспринимающие мир в идеалистическом ключе мультикультурализма. Anywheres приветствуют миграцию и даже считают, что гражданские права не должны давать никаких «привилегий». Они также часто приветствуют транснациональные организации и не имеют ничего против глобализации.

Правда, идеализм anywheres лукав, поскольку они находятся в выгодных условиях: образование позволяет им быть востребованными везде, поэтому если где-то возникнут проблемы, они быстро сменят свое местоположение, на что не всегда способны «укорененные» люди. Анализируя данные социологических исследований, Д. Гудхарт заключает, что большая группа жителей глобальной деревни находится в сфере высшего образования и среди творческих людей. Как он пишет, anywhere «обычно считает себя толерантным, социально осведомленным и прогрессивным, но ключевые составляющие мировоззрения anywhere – открытость, меритократия, автономия и принятие изменений – имеют тенденцию приносить пользу богатым и способным и с гораздо меньшей вероятностью принесут пользу тем, кто находится в нижней части спектра доходов и способностей, по крайней мере, в краткосрочной перспективе»[310]. Основная группа, которая проиграла в результате последней волны глобализации, – это бедные люди в богатых странах (в основном от деиндустриализации). Кроме того, существует проблема утечки мозгов из стран Центральной и Восточной Европы: «20 млн человек покинули Восточную Европу за последние двадцать пять лет, из них 80 % направились в страны Западной Европы. С 2011 по 2013 год Румыния «потеряла» почти треть своих врачей в других странах ЕС. Для некоторых стран это не просто утечка мозгов, а настоящий демографический кризис»[311]. Как справедливо замечает Гудхарт, правый популизм в современных западных странах стал чем-то вроде нового социализма. Почти все европейские популистские партии в настоящее время имеют подавляющее большинство избирателей из рабочего класса, и большинство из них проводят политику, которая может быть описана как государственническая/протекционистская[312]. Соответственно, раскол между anywheres и somewheres прямо повлиял на голосование по Брекситу, так как само это голосование коррелировало с классом: за «остаться» высказались 57 % представителей высших социальных классов, но только 36 % представителей «низов»[313].

Политолог из Университета Джорджа Мейсона Дж. Гест в книге 2016 года «Новое меньшинство. Белый рабочий класс в век иммиграции и неравенства» приводит примечательные результаты серии глубинных интервью с представителями рабочего класса в Янгстауне (США) и Восточном Лондоне (Великобритания). Как он показывает, жители депрессивных (процветавших в «допостиндустриальные» времена) районов, где активно растет численность иммигрантов, ощущают сильную утрату статуса, граничащую с аномией. Они считают, что живут в эпоху, когда левый и либеральный истеблишмент демонизирует белых, характеризуя их как угнетателей, и проводит политику в интересах меньшинств. «Прогрессивный» моральный нарратив характеризует бедных белых людей как антагонистов, цепляющихся за несправедливые преимущества прошлого. В «постиндустриальных» регионах Западной Европы и Северной Америки белые люди из рабочего класса чувствуют, что они были вытеснены из центра сознания своей страны к ее глубокой периферии. Их все чаще называют белым мусором, а в Великобритании само словосочетание «рабочий класс» подчас ассоциируется с уничижительным словом chavs, наиболее близким по значению русскому слову «гопники» (причем, если вернуться к проблематике главы I, сами представители данной страты подпитывают подобные ярлыки[314]).

Более того, представители рабочего класса чувствуют себя жертвами дискриминации: нередки случаи, когда социальная помощь предоставляется «цветным», лицам с «нетрадиционной» сексуальностью или трансгендерам, а не, скажем, белым многодетным матерям. Гест отмечает немаловажную деталь: в то время как различные «меньшинства» (хотя, согласно прогнозам, белые сами скоро станут меньшинством) могут формировать позитивные идентичности, способствующие укреплению групповой солидарности в борьбе за «социальную справедливость», подобные попытки укрепить «идентичность белых» рассматриваются как проявление «системного расизма». Данное обстоятельство – один из факторов классовой разобщенности белого рабочего класса, неспособности его представителей объединиться и отстаивать свои права. Профсоюзы и другие группы рабочего класса когда-то преодолевали разногласия для достижения профессиональных целей, но упадок этих организаций лишил рабочих возможности развития классового сознания. Как пишет Гест, рабочие «все чаще чувствуют себя вытесненными иммигрантами; не в материальном плане – белые из рабочего класса Баркинга и Дагенхэма всегда имели скромные средства и вряд ли ожидают, что это изменится, – а больше в позиционном плане. Присутствие иммигрантов ослабило гордость рабочего класса…»[315].

Правые авторы в последнее время довольно часто выступают с протекционистскими высказываниями (протекционистская позиция Д. Трампа и его симпатии к «необразованным людям» общеизвестны). Консервативный историк и обозреватель В. Хэнсон в книге «Умирающий гражданин» очень долго рассуждает об экономических проблемах граждан, пострадавших от глобализации. Причем в некоторых местах трудно узнать в авторе сторонника республиканской партии. «Возродилась, – пишет он, – древняя, но неосуществимая идея космополитизма, теперь движимая привилегированными утопистами, наделенными возможностью путешествовать по всему миру, финансами и коммуникациями XXI века. Они редко страдают от реальных последствий собственных непрактичных идей, учитывая, что их сила, богатство и влияние, порожденные американскими гражданами, в значительной степени освобождают их от обязанностей, которые так сильно ложатся на средний и низший классы – будь то чрезмерное регулирование экономики ради окружающей среды или принесение интересов американских рабочих в жертву иностранному коммерческому и торговому хищничеству. Его архитекторы сосредоточиваются на далеком и анонимном зарубежье, в меньшей степени на конкретных американцах поблизости – как будто теоретические рассуждения о таких проступках, как использование пластиковых пакетов или использование природного газа за границей, могут компенсировать неспособность решить проблемы бездомности в Америке, снижения заработной платы, эпидемии наркотиков и сокрушительных студенческих долгов»[316].

Левые постматериалисты называют правых, выступающих за ограничение[317] нелегальной иммиграции (стена на границе с Мексикой уже стала притчей во языцех), расистами и шовинистами, однако «открытые границы» далеко не всегда хороши для бедных людей без образования (о конкуренции на рынке труда речь пойдет далее). Более того, такие границы не способствуют тому, чтобы правительства увеличивали инвестиции в человеческий капитал. Зачем вкладываться в профессиональное образование, если можно импортировать нужную рабочую силу? Как замечает Д. Гудхарт, в Великобритании благодаря активной иммиграции работодатели смогли резко сократить свои учебные счета в последние годы и заменить местных подростков. «Государственный сектор также смог сократить бюджеты на обучение медсестер и нанять уже обученных медсестер из Португалии или Польши. Правительства и работодатели смогли отложить давно назревшую реформу инфраструктуры профессионально-технического обучения в Великобритании. <…> Между тем в районах с высокой иммиграцией граждане, выполняющие средне- и низкоквалифицированную работу, скорее всего, будут еще чаще чувствовать себя заменяемыми винтиками в экономической машине, поскольку они были вынуждены конкурировать с разного рода ”пришлыми“»[318]).

Можно также обратиться к опыту конкретных людей и к тем повседневным проблемам, с которыми они сталкиваются. Ф. Кафаро провел множество интервью с американцами без высшего образования и пришел к выводу, что многие из них испытывают трудности из-за конкуренции с нелегальными мигрантами и дешевизны их рабочей силы[323]. Более того, сами иммигранты страдают от конкуренции с другими иммигрантами даже больше, чем коренные жители[324]. Распространение дешевой рабочей силы иммигрантов отчасти объясняет, почему в США очень долгое время реальные доходы наиболее бедных практически не росли: бедные соглашаются на любую зарплату, так как в противном случае их заместят иностранцами[325].

Консервативные авторы бьют в ту же цель. Д. Д’Суза, переходя на почти марксистский язык, отмечает, что раньше профсоюзы выступали против нелегальной иммиграции, так как импорт большого количества нелегалов, готовых работать за меньшие деньги, практически гарантирует снижение заработной платы местных рабочих. Он приводит все больше и больше цитат классиков марксизма, чтобы подчеркнуть, что сегодняшний рабочий класс подвергся идеальному шторму глобализации и аутсорсинга. Вновь становится трудно узнать в тексте именно автора-республиканца. «Я думаю, – пишет Д’Суза, – что Маркс был бы сбит с толку. Он подумал бы, что за левые хотят импортировать иностранных рабочих, чтобы подорвать переговорные позиции местных рабочих? Во всяком случае, это разделит рабочий класс. Он настроит иностранцев против коренных жителей, он заставит местных рабочих обвинять иностранцев – вместо класса капиталистов – в своих бедах, и это отложит, если не заблокирует, перспективы социалистической революции»[326].

Не всегда соответствуют идеалистическому «универсальному гуманизму» сами нелегальные мигранты. Критика негативных социальных последствий нелегальной миграции – излюбленный прием консервативных авторов. И это вполне может иметь спрос со стороны не самых богатых людей, чьи районы проживания рискуют оказаться пространством для мафиозных войн. Э. Скарри обращает внимание на деятельность банды Mara Salvatrucha (MS-13), состоящей преимущественно из нелегальных мигрантов из Мексики. Многие нелегальные мигранты в оплату за переправку через границу перевозят оружие, занимаются сбытом наркотиков или проституцией (члены MS-13 активно вовлекают в проституцию молодых американских девушек, попутно подсаживая их на наркотики). «Их закрытые поселки, – пишет Скарри о прогрессивных левых интеллектуалах и журналистах, – и многоэтажные жилые дома защищены от группировок нелегальных мигрантов, торговцев наркотиками и растлителей малолетних, проникающих через границу в обычные государственные школы и районы. Культурным фашистам все равно, что произойдет, когда самые бедные и больные люди Центральной Америки сбегут в США. Это не их проблема. Это ваше. А если вы не хотите с этим справиться, то это потому, что вы расист»[327]. Как замечает В. Хэнсон, в США насчитывается более 800 тыс. нелегалов с уголовным прошлым, почти 700 тыс. из них были осуждены за тяжкие преступления[328].

N. B.! Научные данные о влиянии иммиграции на преступность противоречивы. Исследования в европейских странах приводят к зачастую противоположным результатам: от свидетельств в пользу того, что иммигранты способствуют росту преступности, до утверждений, что они эту преступность даже снижают[329]. Такой разброс объясним разницей в методологии, а также в выборке стран. Очевидно, что всегда нужно иметь в виду, о каких мигрантах мы говорим. Это могут быть иммигранты из бедных стран с чуждой Западу культурой. Но могут быть и те же самые европейцы с достаточно развитым человеческим капиталом, но из более бедных стран вроде Румынии, Молдавии или Украины. Негативное влияние более очевидно в тех исследованиях, которые делали акцент именно на массовой иммиграции, причем из стран, где изначально уровень преступности высок, а социальные ценности сильно контрастируют с культурным климатом принимающей страны. К примеру, исследование Й. Адамсона, анализирующего данные за 2002–2017 годы, показало, что в Швеции[330] 58 % лиц, подозреваемых в совершении всех преступлений, это иммигранты. Что касается убийств, непредумышленных убийств и покушений на убийство, то этот показатель составляет 73 %. С незарегистрированными иммигрантами связано около 13 % преступлений[331]. Такой разительный контраст обусловлен как раз тем, что уровень преступности среди коренных жителей Швеции крайне низок[332]. В Дании, по которой имеются хорошие данные о преступности иммигрантов, аналогичная ситуация. Иммигранты и их потомки непропорционально представлены в обвинительных приговорах за насильственные преступления: 29 % приговоров выносятся именно иммигрантам, хотя их доля в населении – 14 %. При этом «незападные» (из Кувейта, Туниса, Ливана, Сомали и т. д.) иммигранты и их потомки составляют 8,9 % населения, но на них приходится 25,4 % обвинительных приговоров за насильственные преступления в стране[333].

Сомнительным представляется научный «консенсус», согласно которому в США мигранты совершают меньше преступлений, чем коренные жители. Во-первых, многие наблюдатели отмечают, что в США плохо ведется учет миграционного статуса преступников. И даже там, где он ведется, результаты исследований могут быть основаны на поверхностных данных. Так, больше всего доступной информации имеется по штату Техас, и там же достаточно много нелегальных мигрантов, в основном латиноамериканского происхождения. Сначала Институт Катона[334], а затем М. Лайт и его коллеги-социологи из Висконсинского университета в Мэдисоне обнаружили, что уровень арестов нелегальных иммигрантов за тяжкие преступления был значительно ниже, чем коренных жителей[335]. Однако позже выяснилось, что в этих исследованиях некорректно интерпретировались данные Департамента общественной безопасности Техаса (DPS). Когда людей арестовывают в Техасе, DPS отправляет их отпечатки пальцев в Федеральный департамент внутренней безопасности (DHS) для определения иммиграционного статуса. Нелегальные иммигранты, которые сталкивались с сотрудниками иммиграционной службы, например на границе или во время предыдущего ареста, будут идентифицированы DHS, а затем помечены как нелегалы в данных DPS. Однако иммиграционный статус значительной части иммигрантов, арестованных в Техасе, не может быть проверен этой системой, поскольку иммиграционные чиновники никогда с ними не сталкивались. Поэтому Департамент уголовного правосудия Техаса (DCJ) продолжает расследовать иммиграционный статус правонарушителей, пока они находятся в заключении. Исследование, которое учло этот фактор, показало, что нелегальные иммигранты в Техасе гораздо чаще осуждаются за такие преступления, как убийство, сексуализированное насилие и похищение людей, чем коренные жители[336]. Как бы то ни было (дискуссия между Институтом Катона и оппонирующим ему Центром иммиграционных исследований ведется на момент написания данных строк[337], и последний пока несколько более убедителен, хотя, скорее всего, истина находится где-то посередине[338]), причина, по которой граждане так чувствительны к преступлениям неграждан, может заключаться в чисто моральных требованиях к тем, кто расценивается в качестве гостя или кандидата на статус гражданина[339]. Они пока еще «не свои», а потому и вести себя должны «подобающим образом» (по другой логике, если одно преступление совершено нелегальным иностранцем, это одновременно много преступлений, потому что этот человек даже не должен был быть в стране[340]).

3. Экологические приоритеты. Один из главных признаков постматериалиста – озабоченность экологическими проблемами. Поскольку ему больше не нужно думать о хлебе насущном, он даже склонен стремиться к отрицанию материального, думая о негативных последствиях потребления. Собственно, экологическая тема уже давно ассоциируется с «левизной». По ту сторону баррикад – критики экологического алармизма и/или «отрицатели глобального потепления» (это не одно и то же), которых левые обвиняют чуть ли не в геноциде всего живого на Земле, ибо катастрофа настолько близка, что необходимы срочные меры: немедленный или очень скорый отказ от дешевого ископаемого топлива и огромные инвестиции в «зеленую» энергетику, инициативы вроде Green New Deal (GND) – Нового зеленого курса (см. подробнее – глава VI). Здесь мы бы хотели разбить повествование на два отрезка. Сначала стоит обратить внимание на дискуссионность многих тезисов, являющихся основой алармистских дискурсов[341]. В своей критике экологического алармизма скептики и просто ученые, предпочитающие объективно взвешивать все за и против, могут быть достаточно убедительными. А затем мы посмотрим, как этим пользуются правые авторы, подчеркивающие, насколько сильно «зеленые» инициативы расходятся с материальными интересами бедных.

Оснований сомневаться в климатическом алармизме достаточно. С. Кунин, американский физик-теоретик, бывший директор Центра городских наук и прогресса в Нью-Йоркском университете, заместитель министра по науке Министерства энергетики в администрации Б. Обамы, в книге «Неопределенность. Что наука о климате говорит нам, чего не знает и почему это важно», приводя результаты эмпирических наблюдений, пытается разоблачить многие мифы об изменении климата. Среди отмеченного им выделим следующее (сразу подчеркнем, что некоторые пункты остаются дискуссионными):

• волны тепла в США сейчас не более распространены, чем в 1900 году, самые высокие температуры не повышались последние пятьдесят лет;

• за последнее столетие люди не оказали заметного влияния на ураганы[342];

• ледяной щит Гренландии сегодня сокращается не быстрее, чем восемьдесят лет назад;

• чистое экономическое воздействие антропогенного изменения климата будет минимальным по крайней мере до конца этого столетия;

• несмотря на то что с 1950 года антропогенное воздействие увеличилось почти в пять раз, а земной шар немного потеплел, самые суровые погодные явления остаются в пределах прежней изменчивости;

• растительный и животный мир процветал в изобилии во времена, когда уровень CO₂ был в пять или десять раз выше, чем сегодня;

• средняя самая холодная температура года явно повысилась с 1900 года, но средняя самая теплая температура почти не изменилась за последние шестьдесят лет и сегодня примерно такая же, какой была в 1900 году;

• уровень смертности, связанной с погодой, резко снизился за последние сто лет, даже когда земной шар потеплел на 1,2 °C; сегодня он примерно в восемьдесят раз ниже, чем столетие назад;

• увеличение концентрации углекислого газа стало важным фактором повышения урожайности, поскольку оно повышает скорость фотосинтеза и изменяет физиологию растений;

• воздействие глобального потепления на США невелико: очень сильное потепление на 5 °C в конце века уменьшит экономику США на 4 % (но рост как таковой продолжится);

• только для стабилизации антропогенного воздействия на климат потребуется, чтобы к 2075 году глобальные ежегодные выбросы CO₂ на душу населения упали до уровня менее одной тонны, что сопоставимо с сегодняшними выбросами таких стран, как Гаити, Йемен и Малави;

• перед развивающимся миром стоит множество гораздо более неотложных проблем, включая адекватное энергоснабжение, транспорт, жилье, проблемы общественного здравоохранения, такие как чистая вода и санитария, а также образование, не говоря уже о восстановлении после COVID-19[343].

Б. Ломборг, президент Копенгагенского центра консенсуса и бывший директор датского правительственного Института экологической оценки (EAI), в книге «Ложная тревога» подсчитывает, насколько большим может быть ущерб от отчаянных попыток уменьшить темпы глобального потепления. По его мнению, одержимость изменением климата означает, что сейчас «мы переходим от растраты миллиардов долларов на неэффективную политику к растрате триллионов. В то же время мы игнорируем все больше и больше насущных и вполне поддающихся решению мировых проблем»[344]. Исследователь утверждает, ссылаясь на экономические модели, что цена изменения климата к концу века, если ничего не будет предпринято, составит около 3,6 % мирового ВВП. Сюда входят все негативные воздействия: не только увеличение затрат из-за более сильных штормов, но и рост количества смертей от волн жары и потери водно-болотных угодий в связи с повышением уровня моря. Это означает, что к 2100 году доходы могут увеличиться не на 450, а «только» на 434 %: «Это определенно проблема. Но это явно не катастрофа»[345]. Далее он отмечает, что богатым легче выступать за высокие налоги на энергию (читай: быть постматериалистом – это недешево). Более того, финансовые выгоды от климатической политики (например, субсидии, предоставляемые домовладельцам на установку солнечных панелей, утепление дома или вождение электрокаров) в подавляющем большинстве случаев достаются самым богатым. Напротив, борьба с бедностью могла бы параллельно способствовать решению многих вопросов[346]. Так, одной из самых смертоносных экологических проблем на сегодня является загрязнение воздуха внутри помещений, обусловленное тем, что беднейшие 2,8 млрд человек в мире вынуждены готовить и обогревать свои дома, сжигая грязное топливо: дрова, навоз и картон[347]. Вместо решения этих проблем левые постматериалисты думают преимущественно о сокращении темпов экономического роста и эмиссии CO₂. По оценкам Ломборга, если Евросоюз реально выполнит свои климатические обещания на 2050 год, он один в конечном счете будет тратить суммы, превышающие все его текущие расходы на образование, здравоохранение, жилье, оборону, полицию и суды[348].

В принципе, сегодня все больше ученых и общественных деятелей обращают внимание на изъяны экологического алармизма. К примеру, М. Шелленбергер, бывший экологический активист и демократ (ныне занимающий нейтральную позицию), а также соучредитель центра экологических исследований «Институт прорыва», написал книгу «Апокалипсис никогда не наступит: почему экологический алармизм вредит всем нам», в которой утверждает, что изменение климата не является экзистенциальной угрозой, которую изображают в популярных СМИ[349]. Он утверждает, что технологические инновации, если в них активно вкладываться, решат экологические проблемы. В этом он согласен с Б. Ломборгом: есть огромное множество способов бороться с негативными последствиями глобального потепления, не занимаясь агрессивной «ограничительной» политикой: от активных инвестиций в науку (например, технологии управляемого термоядерного синтеза) до строительства дамб, препятствующих затоплению городов. Шелленбергер также приводит ряд примечательных фактов и прогнозов:

• урожайность значительно возрастет при самых разных сценариях изменения климата; сегодня человечество производит достаточно еды для 10 млрд человек, что составляет 25-процентный излишек; производство продуктов питания может увеличиться даже при повышении температуры на 4–5 °C по сравнению с доиндустриальным уровнем;

• политика в области изменения климата с большей вероятностью нанесет ущерб производству продуктов питания и усугубит бедность в сельских районах, чем само изменение климата;

• масштабные лесные пожары обычно вызываются не жарой, а накоплением древесной биомассы (и это происходит как раз из-за редкости пожаров, которые тушат люди);

• выбросы углерода в развитых странах снижаются уже более десяти лет (в основном благодаря переходу с угля на природный газ и атомную энергию);

• растения Амазонки потребляют около 60 % производимого ими кислорода; остальные 40 % потребляют микробы, которые разлагают биомассу тропических лесов;

• с 1998 по 2015 год в мире произошло колоссальное 25-процентное сокращение ежегодной площади выгорания лесов, в основном благодаря экономическому росту;

• во всем мире рост новых деревьев превысил потерю деревьев за последние тридцать пять лет на площади, равной площади Техаса и Аляски, вместе взятых[350];

• в Калифорнии запрет пластиковых пакетов привел к использованию большего количества бумажных пакетов и других более толстых пакетов, что увеличило выбросы углерода из-за большего количества энергии, необходимой для их производства; биопластики, в том числе целлюлоза, так же долговечны, как пластмассы, изготовленные из нефтепродуктов;

• за последние три столетия в Европе появилось больше новых видов растений, чем было задокументировано как вымершие за этот же период;

• реальная угроза для горилл и других диких животных – это не экономический рост и ископаемое топливо, а бедность и древесное топливо;

• чтобы люди перестали использовать дрова и уголь в качестве топлива, им потребуется доступ к сжиженному нефтяному газу и дешевому электричеству;

• города, растущие в результате индустриализации и экономического роста, концентрируют человеческое население и оставляют большую часть сельской местности дикой природе;

• сотни миллионов лошадей, крупного рогатого скота, волов и других животных все еще используются в качестве тягловой силы для сельского хозяйства в Азии, Африке и Латинской Америке; отсутствие необходимости выращивать пищу, чтобы накормить их, может освободить значительные площади земли для вымирающих видов;

• ядерная энергия является самым безопасным способом производства надежного электричества;

• солнечные панели часто содержат свинец и другие токсичные химические вещества;

• стоимость возобновляемых источников энергии для потребителей была ошеломляюще высокой; возобновляемые источники энергии способствовали росту цен на электроэнергию в Германии на 50 % с 2007 года. В 2019 году они были там на 45 % выше, чем в среднем по Европе[351];

• если Соединенные Штаты попытаются производить энергию, которую они используют, из возобновляемых источников, потребуется от 25 до 50 % их земли; напротив, сегодняшняя энергетическая система требует всего 0,5 %[352].

По мнению Шелленбергера, лицемерно и неэтично требовать, чтобы бедные страны шли по более дорогому и, следовательно, более медленному «зеленому» пути к процветанию, чем Запад. Хотя и развитым странам «зеленый» алармизм наносит вред. К примеру, солнечным и ветряным электростанциям по всему миру требуется в среднем в 300–400 раз больше земли, чем природному газу или атомным электростанциям для производства такого же количества энергии. Солнечная энергия не очень благоприятна для Земли, так как панели требуют в 17 раз больше материалов в виде цемента, стекла, бетона и стали, чем атомные электростанции, и создают более чем в 200 раз больше отходов[353]. Тезисы Шелленбергера сильно контрастируют со многими левыми и «прогрессивными» дискурсами. Так, американский философ Дж. Батлер, осуждая системное насилие, пишет: «…иногда возникает и заразное чувство откровенного удовлетворения от садизма, которое мы, например, наблюдали в действиях против чернокожих сообществ в США, когда невооруженных черных людей, бежавших от полиции, расстреливали с такой легкостью и моральной безнаказанностью, как будто они были добычей на охоте. И такое удовлетворение присутствует в аргументах против борьбы с изменением климата, упрямо выдвигаемых теми, кто понимает, что если они признают реальность этого изменения, то им придется ограничить экспансию промышленности и рыночной экономики»[354]. Здесь примечательно сравнение полицейского насилия со скепсисом по (в том числе) отношению к экологическому алармизму (что, повторим, не есть то же самое, что отрицание изменения климата). Получается, что одна социальная группа должна иметь право на ненасилие, но миллионы людей, отапливающих свои дома дровами или навозом, вполне можно лишить «экспансии промышленности», которая, по сути, и есть реальный путь преодоления нищеты и бедности.

На этой интеллектуальной почве процветают дискурсы правых, консерваторов и республиканцев, которые почти в каждой книге затрагивают тему «зеленой левизны». Поскольку здесь нам уже нужны не столько сами аргументы, сколько политический оттенок дискурсов, можно привести несколько цитат, чтобы понять, почему правые бывают левее левых. М. Морано, один из главных консервативных климатических скептиков, в книге «Зеленое мошенничество» регулярно подчеркивает цену грандиозных инициатив вроде GND: это «повлияет на бедных, заставив их платить более высокую долю своего дохода за энергию, которая будет стоить намного дороже и будет менее надежной, с регулярными отключениями, подобными тем, которые они уже испытывают в “зеленой” Калифорнии»[364]. В. Хэнсон присоединяется к критике радикальной «зеленой» энергетики в Калифорнии, обращая внимание на затратные экологические программы, при том что более одной пятой жителей живут за чертой бедности[365]. Он также критикует недофинансирование строительства дорог и мостов. Проект высокоскоростной железной дороги потерпел многомиллиардный перерасход средств, а соседняя автомагистраль оставалась в ветхом состоянии и по большинству показателей была самой опасной главной магистралью в стране[366]. Наконец, как он отмечает, если бы штат просто использовал свои первоначальные ассигнования на высокоскоростную железную дорогу в размере $10 млрд на строительство трех крупных плотин, важных для Калифорнийского водного проекта, у калифорнийцев могло бы быть значительно больше критически важной воды. «В любом случае новая ортодоксальность, согласно которой плотины и водохранилища представляют собой шрамы на природном ландшафте, оказывающие пагубное воздействие на реки и ручьи, по-прежнему не меняет того, что 30 млн калифорнийцев живут в естественных условиях пустыни. Они просто не могут ни работать, ни жить без огромного импорта воды из северной трети штата и горного хребта Сьерра-Невада»[367].

Д. Нуньес в книге «Обратный отсчет до социализма» также обращается к этой теме, говоря об интересах простых людей. Как он пишет, в течение многих десятилетий эта сложная ирригационная система, включающая насосные сооружения, станции, акведуки, трубопроводы и пр., была в центре внимания радикальных экологов, «которые хотят отодвинуть фермеров в сторону и вернуть землю в естественное состояние пустыни. Это характерно для экологического экстремизма социалистов, главная цель которого – установить контроль над населением»[368]. Резко протрамповский консервативный юрист, писатель и радиоведущий М. Левин посвящает экологической проблематике большую часть книги «Американский марксизм», где утверждает, что текущая климатическая политика бессмысленно и серьезно подрывает экономическую систему, подвергая опасности жизни людей в странах, лишенных доступа к надежной электроэнергии. Он часто ссылается на исследования и приводит статистические данные, чтобы продемонстрировать, насколько сильный урон нанесут материальному благосостоянию рядовых граждан инициативы «зеленых». «Согласно модели Heritage Energy, – пишет Левин, – от налогов и регулирования выбросов углерода к 2040 году можно ожидать следующего: сокращения более 1,4 млн рабочих мест; общей потери дохода в размере более $40 тыс. на семью из четырех человек; совокупной потери валового внутреннего продукта более чем на $3,9 трлн; увеличения расходов на электроэнергию в домохозяйствах в среднем примерно на 12–14 %. Несомненно, эти прогнозы значительно недооценивают стоимость энергетических компонентов GND. Как отмечается в разделе “Часто задаваемые вопросы” Окасио-Кортес[369], углеродный налог – лишь один из многих инструментов политики, которые сторонники GND надеются внедрить»[370]. Консерватор Д. Горовиц в книге «Враг внутри» также отмечает (хотя об этом говорят почти все правые), что сокращение промышленных выбросов мало повлияет на снижение эмиссии CO₂, поскольку главный вклад в загрязнение окружающей среды сегодня вносят Китай и Индия, а Соединенные Штаты (благодаря активной замене угля природным газом) резко сократили свой углеродный след[371].

4. Прочее. Правые теоретики подчас убедительно показывают, насколько неоднозначными могут быть инициативы левых для благосостояния простых граждан. Американская политическая активистка и консервативная публицистка К. Оуэнс, к примеру, считает, что самая большая проблема для темнокожего сообщества в США – это не расизм, неравенство, отсутствие доступа к качественному здравоохранению или тем более изменение климата, а нехватка отцов в семье. Она утверждает, что радикализированный феминизм одновременно выхолащивает и криминализирует мужчин. Пособия способствуют распаду семьи[372] и не стимулируют темнокожих мужчин к активизации деятельности. «Самое большое бремя, которое ложится на темнокожих, – пишет она, – это то, что 75 % темнокожих детей воспитываются без отцов. И с этим связаны все другие социальные негативные последствия: преступность, неспособность экономически конкурировать, большая вероятность быть арестованным – вот проблема номер один, с которой сталкивается темнокожее сообщество»[373]. Так, в 1963 году 72 % небелых семей были скреплены официальным браком и жили вместе. К 2017 году эта цифра зеркально изменилась: только 27 %[374]. Д. Горовиц также замечает, что распад семейных ценностей в темнокожем сообществе является важнейшей «ловушкой бедности»: 70 % темнокожих детей рождаются вне брака «благодаря системе социального обеспечения, навязанной демократами американской бедноте, которая урезает социальные пособия для домов, где присутствует отец»[375]. Экономист Т. Соуэлл приводит примечательный факт: уровень бедности женатых темнокожих не только ниже, чем у темнокожих в целом, но в некоторые годы также был ниже, чем у белых в целом. «Например, в 2016 году уровень бедности для черных составлял 22 %, для белых – 11 %, а для черных супружеских пар – 7,5 %»[376].

Перечислять все побочные эффекты левых инициатив, которые могут быть причинами нищеты или неудобств для не самых богатых граждан (или восприниматься так теми, к кому обращаются консервативные авторы), можно довольно долго (даже крах рынка ипотечного кредитования в 2007 году в США был отчасти вызван левой «прогрессивной» политикой[377]). Возьмем два примера. Когда весной и летом 2020 года бушевали протесты, организованные движением Black Lives Matter[378] в ответ на «убийство»[379] полицией преступника-рецидивиста Дж. Флойда, простым предпринимателям и их работникам был нанесен ощутимый материальный ущерб. Примечательно, что некоторые левые авторы не просто оправдывают «лутинг», но всецело призывают к нему как к действенному методу перераспределения богатства в «неравноправном обществе». Как написано в книге В. Остервейл «В защиту грабежей», «мародерство представляет собой материальный способ, с помощью которого беспорядки и протесты помогают обществу: предоставляя людям возможность решить некоторые из насущных проблем бедности и создавая пространство, позволяющее свободно воспроизводить свою жизнь, а не делать это посредством наемного труда»[380]. Мы уже говорили, что статистические данные не согласуются с утверждениями активистов о повсеместном расизме в американской полиции[381], а стремление «отменить полицию» и «избавиться от тюрем» не лучшим образом отразилось на общественном порядке в США[382]. Как отмечает американский консервативный политический обозреватель, телеведущий и блогер Б. Шапиро, полицейские, понимая, что даже надлежащий арест, если он будет произведен белым офицером против чернокожего подозреваемого, может привести к крестовому походу СМИ против них и их департаментов, прекратили активную деятельность: «В результате в 2020 году умерли тысячи американцев, которые просто не умерли бы в 2019 году»[383].

Другая достаточно болезненная тема – рост стоимости высшего образования в США, что является огромной проблемой для многих молодых американцев, вынужденных долгое время выплачивать студенческие кредиты. Но среди многих факторов дороговизны образования можно найти колоссальные траты на различных «тренеров по разнообразию» (эффективность которых сомнительна[384]) и администраторов, следящих за проведением «прогрессивной» политики. В. Рамасвами утверждает, что с 1987 по 2012 год в секторе высшего образования появилось более полумиллиона администраторов. Если бы количество администраторов в университетских городках оставалось в пропорциональном соотношении стабильным с 1976 года, их было бы на 537 317 человек меньше, чем сегодня, что позволило бы университетам сэкономить $30,5 млрд в год и сократить стоимость обучения студентов на 20 %[385].

Это, вновь отметим, лишь несколько примеров того, как правые акцентируют внимание на возможных негативных последствиях левой постматериалистической политики для граждан, испытывающих самые обычные материальные трудности. Их гораздо больше[386]: от экологического активизма, мешающего инвестировать туда, где есть острая нехватка рабочих мест, до высокомерного отношения левых интеллектуалов, политиков и прочих «прогрессивных» деятелей к проблемам необразованных жителей сельской глубинки вроде тех, кого пренебрежительно именуют реднеками. Из относительно недавнего – приветствие некоторыми экологическими активистами ковидных ограничений как часть более масштабного призыва к постоянному изменению промышленного и экономического поведения после COVID-19, на что тоже язвительно реагировали правые комментаторы.

N. B.! Сделаем небольшую ремарку. С приходом к власти Дж. Байдена в США демократы немного «полевели»[387]. Видимо, имеет место своеобразная «прививка» от популизма Б. Сандерса и Д. Трампа. Еще одним важным обстоятельством стала пандемия COVID-19, которая попросту вынудила сделать политический дискурс демократов более «материалистическим». К примеру, в начале 2021 года в рамках Плана спасения Америки президента Байдена (около $2 трлн) расширилась программа налоговых льгот на детей и выплачивался ежемесячный чек почти каждой семье с детьми. Семьи получали до $300 на ребенка каждый месяц в зависимости от возраста ребенка и дохода семьи без каких-либо условий. Это уменьшило масштабы отсутствия продовольственной безопасности и финансовых трудностей. Уровень детской бедности, измеряемый с учетом пособий и налогов, сократился почти вдвое – до 5,2 %[388]. Правда, в щедрой раздаче денег Байден не был первооткрывателем. При Трампе также выделялись сопоставимые суммы из бюджета на спасение экономики, в том числе путем безвозмездной раздачи денег. Нужно учитывать, что все дорогостоящие социальные инициативы Байдена временны, то есть их эффект мгновенно прекращается, как только денежная река пересыхает. К примеру, всего за год (с 2021 по 2022 год), уровень бедности в Америке вновь вырос почти на 5 процентных пунктов – с 7,8 до 12,4 %. Уровень детской бедности увеличился более чем в два раза: с 5,2 до тех же 12,4 % (Бюро переписи населения). Более того, социальные программы, особенно без привязки к требованию трудоустройства, способствуют инфляции. Доходы среднего класса с поправкой на инфляцию также официально упали почти на $2000 с тех пор, как Байден пришел к власти (причем средние доходы домохозяйств при Трампе не снизились, а выросли на $6000)[389]. В результате вмешалась Федеральная резервная система, спланировав один из самых агрессивных циклов повышения ставок. Хотя повышение процентных ставок с почти нуля до более чем 5 % охладило экономику, это также означало, что покупка дома стала наименее доступной за последние сорок лет. Растущая инфляция также ослабила энтузиазм некоторых членов Демократической партии по поводу других инициатив системы социальной защиты, вынудив Байдена отказаться от планов по расширению доступного ухода за детьми и введению оплачиваемых отпусков.

Не только социальные программы без требований к трудоустройству способствовали инфляции и косвенно – итоговому снижению благосостояния весомой доли бедных американцев. Его «зеленые» инициативы, иммиграционная политика, а также поддерживаемый им вооруженный конфликт на территории Украины не могли способствовать улучшению материального положения простых жителей страны. Так, эксперты указывают на то, что летом 2023 года президент усиливает свои нападки на производство энергии: Белый дом отменил аренду нефтегазовых месторождений на сотнях тысяч акров в Арктическом национальном заповеднике дикой природы (ANWR) на Аляске и распространил защиту от будущего бурения на многие другие территории. В июле того же года Белый дом ввел более высокие ставки роялти по аренде и увеличил более чем в десять раз стоимость облигаций, которые компании должны выплатить перед началом бурения. Когда Байден вступил в должность, средняя цена обычного бензина составляла $2,39 за галлон; а в августе 2023 года она составляла $3,80 – почти на 60 % выше[390].

В иммиграционной политике действия и риторика Байдена воспринимались как «приглашение»[391]: миллионы людей с сомнительным «человеческим капиталом» устремились к границе. Агенты пограничной службы не справлялись[392] с нагрузкой и не могли должным образом проверять ввозимые грузы, что обернулось ростом объемов «импорта» наркотиков (особенно фентанила)[393]. Миллионы принятых людей легли ощутимым бременем на бюджеты разных уровней. К примеру, только в Нью-Йорке, по словам его мэра, расходы на содержание мигрантов составят $12 млрд к лету 2025 года ($4 млрд ежегодно в течение трех лет при общем бюджете в $107 млрд)[394]. В январе 2024 года сообщалось, что власти Денвера предупредили о возможном сокращении бюджетов городских департаментов на 15 %, чтобы справиться с огромными издержками продолжающегося кризиса, связанного с иммигрантами[395]. Даже отдаленный от южных границ Чикаго столкнулся с бюджетными проблемами: мэр Брэндон Джонсон объявил в сентябре 2023 года, что город сталкивается с прогнозируемым дефицитом бюджета в $538 млн на 2024 год. При этом, согласно бюджетным прогнозам, опубликованным администрацией Джонсона, записи показывают, что по меньшей мере $200 млн дефицита обусловлены расходами на специальные проекты, которые включают в себя уход за вновь прибывшими в город Чикаго[396].

В контексте вышесказанного не стоит удивляться низким электоральным рейтингам Байдена. Поэтому на момент написания заключительных строк данной книги (октябрь 2024 г.) преемница Байдена К. Харрис, борясь за президентское кресло с Д. Трампом, вынуждена в каких-то вопросах проявлять сдержанность. Как минимум она стала осторожнее относиться к теме иммиграции и выступает против запрета фрекинга. В своем стремлении заручиться поддержкой рабочего класса она пытается быть еще более левой (в экономическом смысле), чем Байден. Например, она предлагает расширить Medicare, помочь семьям покрыть расходы на уход за детьми, а также считает необходимым выплачивать по $25 тыс.[397] тем, кто приобретает жилье в первый раз[398]. Правда, как отмечают эксперты накануне выборов, Харрис слишком сильно сконцентрировалась на рассуждениях о Трампе как угрозе демократии, что, согласно опросам, не является тем, что хотят слышать представители рабочего класса (для них важнее экономические вопросы)[399].

Более того, для простых жителей глубинки власть демократов уже ассоциируется с ростом цен и инфляцией. Культурные противоречия, способствующие расколу нации на враждующие фракции, также никуда не исчезли. Как и осознание того, кто непосредственно был причастен, скажем, к миграционному кризису[400]. При этом «экономика возможностей» Харрис вряд ли является нацеленной именно на «синих воротничков». В конце концов, для последних важна прежде всего работа и чувство гордости, которое эта работа дает. Неудивительно, что Трамп, акцентирующий внимание на рабочих местах, развитии американской промышленности и протекционизме, продолжает пользоваться значительной поддержкой рабочего класса, а, по некоторым данным, эта поддержка растет. Так, опрос Центра политики рабочего класса (CWCP)/YouGov, проведенный в период с 24 сентября по 2 октября 2024 года в Пенсильвании, показал, что среди работников физического труда 55,9 % отдают предпочтение Трампу и только 36,2 % – Харрис. Даже среди действующих и бывших членов профсоюзов Трамп лидирует с 47,1 % голосов по сравнению с 43,2 % у Харрис[401]. Возможно, на контрасте с современными левыми правые все еще в каких-то вопросах левее левых.

Что значит быть левым? Сегодня существует множество систем классификации политических позиций, идеологий и партий или политических спектров, но деление на левых и правых является наиболее простым и удобным. В зависимости от ситуации данная дихотомия приобретает разные коннотации, но смысл достаточно прост. Левые стремятся к изменению сложившегося порядка и принципиальному прогрессивному обновлению общества. Это реформисты, прогрессисты, коммунисты, «зеленые», социал-демократы, социалисты, синдикалисты, социал-либералы, демократические социалисты, левые либертарианцы, анархисты и т. д. Правые, в зависимости от ситуации, поддерживают сложившийся порядок или стремятся к сохранению или упрочению традиций и апеллируют к национальным «корням» или расе. Это консерваторы, реакционеры, неоконсерваторы, националисты, монархисты, теократы, фашисты и т. п. Понятно, что данная дихотомия (всегда условная и расплывчатая) актуальна только в том случае, если мы знаем общий контекст. Если в центре внимания находится современный неолиберальный капитализм, то смысл политической «левизны» заключается именно в антикапиталистических устремлениях разной степени радикальности и принципиальности. Именно поэтому в обыденной речи и даже в академических дискуссиях слово «левые» стало ассоциироваться с набором ценностей, так или иначе вдохновляемых идеями коммунизма, а точнее – бесклассового общества, в котором все острые социальные проблемы и конфликты будут разрешены или минимизированы.

Но такая понятийная конфигурация может вводить в заблуждение. Некоторые теоретики постиндустриального и информационного общества[402] активно оспаривали марксистскую идею о том, что капитализм есть последняя классовая общественно-экономическая система. Можно дискутировать о том, насколько их тезисы оказались убедительными и оправдавшими все предсказания, но оснований сомневаться в идее бесклассового посткапитализма становится все больше, тем более если учесть вышесказанное о постматериализме. Ошибочное представление, что между левыми есть или может быть что-то значимо общее сегодня, обусловлено тем, что они борются за «равенство» и «справедливость». Это довольно примечательно, учитывая историю появления самой дихотомии. Правые и левые возникли в 1789 году во французском парламенте, где было три объединения, представители которых занимали соответствующие места: в правом крыле располагались депутаты, хотевшие сохранить монархический строй, в центре находились колеблющиеся республиканцы, а слева устроились якобинцы – сторонники радикальных революционных действий, стремившиеся к фундаментальным переменам. Данные фундаментальные перемены известны – развитие буржуазных общественных отношений, приправленных девизом «свобода, равенство, братство». Все те же общие абстрактные цели, что и сегодня, с такой же противоречивой перспективой для подавляющего большинства населения.

Вполне возможно, что история повторяется. Первоначально левые были именно теми, кто (идеологически) представляют новый передовой класс, интересы которого (в глубине своей) противоречат интересам всех остальных классов[403]. Капиталисты и буржуазные идеологи стремились к свободе и равенству, но это не мешало им огораживать крестьянские наделы, превращая самих крестьян в батраков и бесправных рабочих. Поэтому не стоит удивляться, что сегодня представители «уходящего» рабочего класса часто имеют больше общего с правыми популистами или консерваторами. Для них они левее левых, так как вместе с ними находятся в одной тонущей лодке.

Все сказанное выше не означает, что правые критики левых постматериалистов по-настоящему левые. Они все те же консерваторы, выступающие за свободный рынок и ненавидящие марксизм и саму идею коммунизма. Это также не означает, что современные левые на Западе, даже те, кто больше всего соответствует нашему собирательному образу постматериалиста, совсем не говорят об экономических проблемах. Напротив, разговоры о всеобщем бесплатном образовании, о необходимости строительства недорогого государственного жилья, о потребности в доступных медицинских услугах «от колыбели до могилы» или, скажем, о повышении минимальной заработной платы ведутся повсеместно среди американских левых[404]. Такие разговоры, правда, если говорить о США, мало походят на реальные попытки выйти за пределы капитализма и больше напоминают стремление сделать «хотя бы как в Европе». Более того, все предложения, которые могли бы заинтересовать тех, кто испытывает реальные экономические трудности, постоянно разбавляются очень противоречивыми рассуждениями о «системном расизме», «открытых границах», необходимости «отменить полицию» или приближающейся экологической катастрофе, что только отталкивает потенциальных сторонников левых и дезориентирует.

Причина, по которой правые стали для очень многих левее левых, заключается в том, что посткапиталистические общественные отношения, по всей видимости, возникают не в результате борьбы за социально-экономическое равенство, а в результате деактуализации материалистической проблематики для людей, достигших состояния экзистенциальной безопасности. Отсюда диссонансы и расхождения интересов постматериалистов с интересами очень многих бедных: материалисты и постматериалисты живут в разных реальностях, испытывают разные трудности, являются, быть может, представителями совсем разных общественно-экономических формаций. Этот разрыв постоянно увеличивается, и мы непрерывно наблюдаем его проявления. Что важнее – повысить топливные налоги с целью заботы об окружающей среде, как это было во Франции, или прежде всего думать о бедных рабочих, пользующихся личным транспортом (речь идет о событиях, предшествовавших протестам «желтых жилетов»)? Что важнее – думать прежде всего о своих гражданах или об абстрактной свободе на Украине (речь идет о многократно подорожавших коммунальных услугах в Европе и взлетевших до небес ценах на топливо[405])?

Конфликт между материалистами и левыми постматериалистами в скрытом виде наблюдается и в России. Здесь можно обратить внимание на популярность так называемых красных путинистов[406] среди представителей рабочего класса и жителей российской глубинки и крайнюю непопулярность левых, решивших объединиться с движением А. Навального[407] в январе 2020 года. Часть российских марксистов де-факто превратилась в сторонников действующего президента (например, экономист В. Г. Колташов и философ А. А. Коряковцев), хотя политика и убеждения В. В. Путина никогда не ассоциировались с марксизмом и коммунизмом. В России его сторонники являются во многом аналогами тех правых на Западе, оказавшихся левее левых: защиту национальных интересов и материальные интересы простых граждан, которым помогает «популизм» (а нередко реальные меры социальной поддержки) российской бюрократии, они ставят выше абстрактных западных «демократических» ценностей, которые уже однажды поставили страну на грань гибели. Д. Гудхарт замечает: «…мы могли бы пережить глобальное восстановление интересов somewheres – людей из провинциальных городов и сельской местности, которые голосовали за Трампа и за Брексит. Это происходит и в других местах, как недавно заметил Фрэнсис Фукуяма: “Путин остается непопулярным среди более образованных избирателей в крупных городах, таких как Санкт-Петербург и Москва, но имеет огромную базу поддержки в остальной части страны”»[408].

Целью данной главы не было продемонстрировать, что правые, оказавшиеся левее левых, являются «настоящими» левыми и что вся правда на их стороне. Скорее, в данном контексте следует задуматься, кого стоило бы называть левыми, а кого – правыми (и вообще, актуальна ли эта дихотомия). Левые – это современные постматериалисты, ставшие де-факто новой элитой и, как мы увидели, не замечающие многие материальные проблемы вытесненных на обочину жизни людей? Или все же главная цель левых – достижение такого состояния, когда думать о гражданских правах и экологическом благополучии, не испытывая при этом голода или нехватки элементарных благ цивилизации, могли бы все без исключения?

Выше мы уже затронули тему экологии. Однако эта тема стала настолько важной сегодня для левой политической философии, что ее трудно обойти, ограничившись лишь одним параграфом (да и акцент был сделан на «правых, которые левее левых»).

Не будет преувеличением сказать, что экологическая критика капитализма, подразумевающая апелляции к тематикам глобального потепления, загрязнения окружающей среды или «шестому массовому вымиранию», сегодня является самой убедительной, можно даже сказать, риторически безотказной в арсенале тех, кто выступает против капитализма как такового. Стоит заметить, что в последнее время для левых «зеленый аргумент» стал чем-то вроде козыря в рукаве на тот случай, если ни один аргумент в споре с консерваторами, республиканцами и прочими сторонниками капитализма не сработает. Поэтому многие левые авторы стали писать практически только об экологических проблемах. Например, Н. Кляйн, одна из давних критиков неолиберализма, пишет о глобальном потеплении и «Новом зеленом курсе»[409].

Другие авторы переставили акценты, и «зеленая» критика капитализма в их трудах стала более заметной, а то и основной. Так, в одной из последних книг видного левого философа С. Жижека красной нитью проходит тема надвигающихся экологических бедствий. «Вызовы, стоящие перед нами, – пишет он, – от глобального потепления до беженцев, цифрового контроля и биогенетических манипуляций, требуют глобальной реорганизации наших обществ»[410]. Заметим, здесь на первом месте в ряду проблем стоит именно глобальное потепление (и, кстати, не подчеркивается проблема экономической эксплуатации, хотя это тоже могло бы потребовать «глобальной реорганизации»). Есть и те, кто добавляет экологические общественные проблемы в предметное поле интерсекционального анализа. То есть появляется идея «зеленой» интерсекциональности, призванная подчеркнуть пересечение различных систем эксплуатации и угнетения (по «критериям» класса, гендера, расы, сексуальности и т. д.) и капиталистического насилия над природой и «нечеловеческими существами»[411]. Как отмечает социолог и философ Дж. Холлоуэй, «если рассматривать разные головы чудовища (капитализма. – Д. Д.) как разные формы угнетения – сексизм, расизм, эксплуатацию труда, уничтожение других форм жизни и окружающей среды и т. д., – то ясно, что сопротивление принимает форму множества схваток против этих разных голов»[412].

Выше мы акцентировали внимание в основном на диссонансе между ценностными постматериализмом и материализмом. Однако «зеленая» тематика продуцирует огромный массив противоречий, которые стоит упомянуть отдельно. Сначала мы приведем результаты собственного расследования, которые подтверждают умеренную (или «антиалармистскую») позицию С. Кунина, Б. Ломборга и М. Шелленбергера.

А затем мы увидим, что «зеленая» тематика служит основой для раскола не только между постматериалистами и материалистами, но и между самими левыми. То есть мы временно вернемся к повестке главы II – о ценностных противоречиях.

Как мы убедились, уже сравнительно давно отмечается, что инициативы «зеленых» часто идут вразрез с экономическими интересами значительной доли бедных и социально уязвимых. Дорогостоящая «зеленая» энергетика и антииндустриальный алармизм больше привлекательны для сравнительно обеспеченных групп, в то время как немногие бедные могли бы согласиться с ростом цен на коммунальные услуги или исчезновением рабочих мест в «загрязняющих» секторах экономики. Долгое время это противоречие рассматривалось в качестве неизбежного. Но сегодня все чаще левые теоретики, особенно те, кто позиционирует себя как социал-демократы и социалисты, пытаются продемонстрировать, что никакого противоречия нет, а энергетический переход может быть крайне выгодным для бедных и/или представителей (глобального) рабочего класса. Проанализируем их основные доводы в соотношении с реальными фактами и экологическими программами. Авторская гипотеза состоит в следующем: хотя «зеленые» и «красные» оттенки политического спектра стали в последнее время ближе друг к другу, подавляющее большинство энвайронменталистских инициатив все еще потенциально способны нанести серьезный материальный урон значительной доле жителей планеты, нуждающихся в самых базовых благах.

Здесь мы не будем углубляться в описание сути экологических проблем, о которых сегодня все активнее говорят. Эти проблемы у всех на слуху (глобальное потепление, массовое вымирание и депопуляция биологических видов, обезлесение, закисление океанов и т. д.). По главной проблеме – глобальному потеплению, вызванному эмиссией CO₂ и других парниковых газов, – сложился устойчивый научный консенсус, а основная дискуссия ведется уже не столько о том, есть ли глобальное потепление как таковое, а о его темпах и возможных последствиях. Для широкой общественности такие авторы, как знаменитый физик Л. Краусс[413], предоставили доступный и очевидный набор данных, оспаривать который уже бессмысленно. Глобальное потепление происходит, оно происходит преимущественно по причине сжигания ископаемого топлива, а также из-за промышленного сельского хозяйства / животноводства, и последствия могут быть крайне неприятными или даже катастрофическими в будущем (хотя до сих пор неясно, когда конкретно это катастрофическое будущее может наступить и при каких условиях). Диапазон возможных негативных сценариев глобального потепления достаточно широк: от повышения уровня моря до более частых засух и наводнений.

Соответственно, резонно, что экологическая проблематика сегодня столь актуальна. Тем более понятно, почему она занимает все больше места на страницах трудов левых теоретиков. Рыночный «хаос» – уже давно одна из самых критикуемых черт капитализма. Сегодня же этот хаос представляется роковым, так как рыночная экономика, настроенная на рост ВВП, игнорирует многочисленные экстерналии, а финансиализация нацеливает производителей на мимолетные выгоды. Если добавить сюда немного мифологии о всевластии энергетических компаний и лоббистов индустрии добычи ископаемого топлива, то общая ситуация видится для многих социальных критиков идеальным штормом: или катастрофа при бездействии, или укрощение капитализма, а то и вовсе как можно более скорый переход к посткапитализму.

Вместе с тем уже сравнительно давно отмечается (см. ниже), что инициативы «зеленых», претендующих согласно логике интерсекциональности, на статус союзника традиционных левых сил, часто идут вразрез с экономическими интересами значительной доли бедных и социально уязвимых категорий населения. Существует стереотипный образ «зеленого» как типичного «нового левого», выходца из так называемого профессионального класса[414] («беловоротничкового» класса, не занятого в сфере материального производства), исповедующего постматериалистические ценности[415], но редко задумывающегося о проблемах тех, кто находится в самом низу социальной лестницы и испытывает прежде всего материальные затруднения («класса эксплуатируемых» – в классической левой трактовке). Согласно этому образу, «зеленые» отдают приоритет таким действиям, которые вредят или потенциально могут навредить наиболее бедным: от налогов на топливо до преференций дорогим возобновляемым источникам энергии (ВИЭ). Некоторые события или тенденции последних лет подтверждали этот образ (к примеру, протесты «желтых жилетов» во Франции, спровоцированные ростом топливных налогов – меры, вводимой в рамках снижения вредных выбросов; или протесты в Европе зимой 2024 года, вызванные новыми «зелеными» правилами ЕС, обременяющими фермеров издержками и бюрократией, с которыми не сталкиваются производители за пределами Европы[416]).

Левые теоретики активно осмысляли данное противоречие, искали новые подходы или же пытались убедить скептиков, что фактически никакого противоречия не существует, а все проблемы коренятся в капитализме и «половинчатых решениях» истеблишмента.

Рассмотрим кратко основные аргументы в пользу сходства левых идей с идеями представителей «природоохранного лагеря».

1. За энергетический переход должны платить не бедные, а самые богатые. Этот аргумент обрел особую популярность после протестов «желтых жилетов». Именно тогда стало ясно, что топливные сборы и любые прочие «экологические» налоги, затрагивающие всех без исключения, – контрпродуктивное решение. Хотя еще до этого многие левые авторы писали, что без антикапиталистической борьбы и без системных мер, опираясь лишь на косметические реформы, невозможно добиться расположения широких масс населения. Так, в 2014 году известная канадская журналистка и общественный деятель Н. Кляйн среди источников финансирования «зеленого перехода» называла следующие меры: закрытие налоговых убежищ, 1 %-ный «налог на миллиардеров», сокращение национальных военных бюджетов на 25 %, налог в размере $50 на тонну выбросов CO₂, постепенный отказ от субсидий на ископаемое топливо во всем мире[418]. Звучали и более радикальные предложения. Представители немецкой Левой партии (Die Linke) Б. Риксингер, Л. Беккер, К. Даме и К. Кайндл пишут: «Никого не нужно принуждать к выбору между хорошей жизнью, здесь и сейчас, и будущим нашей планеты. Ни один рабочий не должен быть вынужден выбирать между хорошей работой и будущим своих детей. Мы можем спасти климат, только инвестируя в социально значимый труд и социальное обеспечение для всех, а также добиваясь нейтральной для климата реорганизации инфраструктуры и экономики»[419]. Профессор географии Сиракузского университета М. Хубер призывает согласовывать климатическую политику с профсоюзами и делает акцент на рабочем классе как главном субъекте борьбы за позитивные климатические изменения[420].

2. «Зеленая» экономика потребует больше рабочих мест, повысит производство социальных благ. Ответом энвайронменталистов на частые упреки в «антиматериализме» в последние годы стала популяризируемая ими идея «Нового зеленого курса» (Green New Deal). Впервые ее озвучил американский журналист Т. Фридман еще в 2007 году в газете The New York Times[421]. Но настоящий всплеск внимания к ней произошел в 2019 году на волне протестов, связанных с движением в поддержку шведской экоактивистки Г. Тунберг, посетившей в том же году США. Приблизительно в то же время член палаты представителей А. Окасио-Кортес (штат Нью-Йорк) и сенатор Э. Марки (штат Массачусетс) вынесли на рассмотрение Конгресса законопроект «Нового зеленого курса», предусматривавший достижение Соединенными Штатами «нулевых» выбросов CO₂ до 2030 года. Предполагалось, что данная инициатива будет очень похожа на социально ориентированный «Новый курс» американского президента Ф. Д. Рузвельта (1933–1939). В предложенной в качестве законопроекта резолюции акцент сместился с экологических проблем к вопросам трудоустройства и инфраструктурной перестройки: возобновляемая энергетика потребует создания миллионов рабочих мест и колоссальных инвестиций в транспортную и социальную инфраструктуру (например, строительство скоростных железных дорог), модернизацию зданий, развитие общественного транспорта, а также перехода к «устойчивому» сельскому хозяйству. «Новый зеленый курс» должен сопровождаться такими инициативами, как бесплатное образование, включая высшее, для всех и бесплатная медицина (система единого плательщика).

Инициативу «Нового зеленого курса» в США, представленную членами Конгресса от Демократической партии, поддержало огромное количество авторитетных левых теоретиков и идеологов, среди которых Н. Хомский, Н. Кляйн, Дж. Рифкин, К. Аронофф и многие другие[422]. Представители левой мысли все чаще склоняются к мнению, что энергетический переход вряд ли создаст серьезные проблемы для тех, кто занят в «грязных» производствах, так как сроки перехода к новым технологиям можно отрегулировать таким образом, чтобы имелась возможность подождать до того времени, когда часть людей выйдет на пенсию, а остальных можно будет переобучить. Резолюция Окасио-Кортес в итоге не была принята, но в ЕC «Зелeный пакт для Европы» (European Green Deal) – набор политических инициатив, главной целью которых является сделать Европейский союз (ЕС) климатически нейтральным в 2050 году, – запущен по результатам голосования в Еврокомиссии в 2020 году.

3. Предотвращение климатического ущерба. Практически все защитники окружающей среды акцентируют внимание на том, что материальный ущерб от глобального потепления будет огромным. Ураганы, наводнения, волны тепла, засухи и т. п. обойдутся очень дорого (как и другие гипотетические проблемы вроде радикального уменьшения популяций пчел и прочих насекомых, закисления океанов и т. п.). По данным официального сайта Белого дома (март 2023 года), ущерб от климатических и погодных бедствий только в США составил в 2022 году более $165 млрд, а к концу века этот ущерб достигнет $2 трлн в год[423]. Пессимистичны оценки отчета Deloitte Global Turning Point Report, согласно которому неконтролируемое изменение климата может стоить мировой экономике $178 трлн США (7,8 % глобального ВВП) в течение следующих 50 лет, если мировые лидеры не объединятся для системного перехода к нулевому уровню выбросов[424]. Как написано в «настольной книге» глобального экологического движения Extinction Rebellion, «мы должны реагировать так, как если бы астероид размером с Армагеддон несся к Земле»[425].

4. От борьбы с глобальным потеплением выиграют наиболее бедные страны, поскольку они наиболее уязвимы перед стихийными бедствиями и их последствиями. Считается, что активные эмиссии CO₂ не столь пагубно отражаются на богатых странах (основных производителях выбросов), как на бедных, жители которых больше всего проиграли в этой гонке и еще сильнее проиграют в будущем. Если земной климат потеплеет, то именно бедные страны Глобального Юга первыми примут удар природных катаклизмов. Следовательно, от развитых стран требуется нечто большее, чем просто декларативные «решительные действия». Журналистка К. Аронофф, к примеру, ссылается на оценки экспертов («Обзор справедливости гражданского общества»[426]), согласно которым к 2030 году материальный ущерб от экологических катастроф в развивающихся странах может достичь $300 млрд в год (США и Европа ответственны за 54 % исторических выбросов). Она считает, что США со всеми своими огромными ресурсами должны взять на себя обязательство по справедливому финансированию климатической политики в размере не менее $200 млрд для ускорения декарбонизации во всем мире[427]. Подчас речь заходит о климатических репарациях, которые богатые страны должны, по мысли борцов за справедливость, выплатить бедным. Как отмечает старший научный сотрудник Гентского университета М. Эйл, «решение избежать репараций – это план управления миром, когда имперская добыча остается на Севере»[428].

5. «Зеленая» энергия уже стала конкурентоспособной, и главная проблема в корыстных интересах капиталистов. Наконец, современные защитники окружающей среды все чаще говорят о том, что ВИЭ уже дешевле ископаемого топлива, а главная проблема низких темпов их повсеместного внедрения – «в интересах капиталистов», защищающих свои инвестиции в углеводородные отрасли. Как утверждает известный своими скандальными призывами «взрывать нефтепроводы» экоактивист и исследователь в области экологии человека из Лундского университета А. Мальм, «никто, богатый или бедный, не может иметь что-то вроде права на выбросы, потому что все выбросы должны быть сведены к нулю в кратчайшие сроки. К счастью, это не обрекает бедняков на вечную нищету, поскольку им нужны не выбросы, а энергия, а при повсеместном удешевлении возобновляемых источников переход не требует жертвовать их материальными устремлениями»[429].

В последние годы в ряде СМИ активно продвигается версия о том, что солнечная и ветряная энергетики уже более рентабельны, нежели основывающиеся на ископаемом топливе. К примеру, по утверждению одного из рупоров энвайроментализма The Guardian, в среднем предельные издержки для угольных электростанций составляют $36 за МВт-ч, в то время как новая солнечная энергия стоит около $24 за МВт-ч, или примерно на треть дешевле. Уголь в США, по информации издания, в настоящее время экономически уступает возобновляемым источникам энергии «до такой степени, что 99 % угольных электростанций в стране обходятся дороже, чем строительство поблизости полностью новой солнечной или ветряной электростанции»[430]. Как утверждает автор известной книги «Экспоненциальный век: как ускоряющиеся технологии меняют бизнес, политику и общество» А. Ажар, нетто-ноль требует полного изменения энергосистемы, что уже реально, так как за десять лет после 2010 года стоимость солнечных электростанций снизилась на 82 %, а цены на литий-ионные батареи упали на 98 % в период с 1990 по 2018 год[431]. Соответственно, сторонники данной версии предполагают, что цена на «устойчивую» энергию и дальше будет падать, поскольку активный энергетический переход позволит быстрее внедрять инновации и оптимизировать производство за счет эффекта масштаба.

Тем не менее далеко не все разделяют оптимизм левого[432] энвайронментализма. Более пристальный взгляд на реалии современной энергетики демонстрирует иную картину. Но в данном случае мы отметим лишь имеющийся идейный тренд, более детальный обзор формирования цены на электроэнергию ВИЭ будет представлен ниже.

Прежде всего мы можем отметить, что даже «Европейский зеленый курс» все еще остается преимущественно набором целей и программ без четкого видения того, как средства соотносятся с предполагаемыми конечными результатами: например, существенно ли повлияют меры ЕС на климат всей планеты[433]. В подобных вопросах важен буквально каждый нюанс, так как при любом упущении суммарный итог рассуждений может оказаться далеким от сложной реальности. Попробуем кратко охарактеризовать основные проблемы, с которыми сталкивается перспектива «зелено-красного» синтеза сегодня.

Начать можно с основы – цены электроэнергии. Действительно, цена электроэнергии, выработанной из солнечной энергии, в США и Европе стремительно снижалась и стала по ряду параметров выгоднее «невозобновляемой». Однако стоит учитывать сложный контекст, обусловливающий наличие шквала новостей с соответствующими заголовками. К примеру, учитываем ли мы климатическую политику как фактор, влияющий на цену. Энергия, получаемая путем выработки из ископаемых источников, может дорожать по разным причинам: от прямого запрета на новые инвестиции в разведку и добычу ресурсов[434] до препятствий, чинимых активистами, и необходимости выполнять условия Парижского соглашения по климату (2015). Кроме того, «зеленая» энергетика активно субсидируется. Но даже в таких условиях есть основания считать, что электроэнергия, получаемая потребителями от ВИЭ, ощутимо дороже.

Почти все отчеты (например, Исследование Международного агентства по возобновляемым источникам энергии (IRENA[435])) о более дешевой возобновляемой электроэнергии основано на показателях нормированной стоимости электроэнергии (LCOE). LCOE показывает расчетную среднюю себестоимость производства электроэнергии за весь жизненный цикл электростанции (от проектирования до ликвидации), учитывая все затраты объекта, включая первоначальные инвестиции, эксплуатационные расходы и затраты на топливо и пр. При этом измеряются только затраты отдельной станции и не учитывается стоимость ее выработки в общей системе электроснабжения. Показатель LCOE не учитывает временные колебания электроэнергии и естественную прерывистость ВИЭ[436]. Затраты на интеграцию определяются как дополнительные расходы на подключение энергии ветра и солнца в общую энергосистему. Затраты на балансировку возникают из-за повышенной краткосрочной изменчивости и неопределенности чистой нагрузки от переменной возобновляемой энергии, что на практике приводит к дополнительным эксплуатационным расходам на содержание и использование значительного количества резервов для защиты от ошибок прогноза, а также к увеличению линейного и циклического изменения мощности электростанций. При отсутствии ветра и солнца системе необходимы другие электростанции (в подавляющем большинстве случаев – работающие на ископаемом топливе)[437].

Исследования, которые учли эти обстоятельства, показали, что цена электроэнергии из возобновляемых источников все еще значительно выше, чем из ископаемого топлива, если включить издержки от прерывистости[438]. Так, согласно анализу, проведенному Ноттингемским университетом (Великобритания), широкомасштабное развертывание небольших возобновляемых источников энергии может снизить устойчивость сети и привести к сбоям (дополнительные системные издержки)[439]. Наблюдения в Великобритании свидетельствуют о неуклонном росте цены электроэнергии для конечных потребителей в течение последних двадцати лет, несмотря на субсидирование возобновляемой генерации. Британская Ассоциация атомной промышленности (Nuclear Industry Association, NIA) в этой связи отмечала: «в 2022 году британский оператор электросетей потратил 4,2 млрд фунтов стерлингов на балансировку спроса и предложения в сети, что является рекордной суммой»[440]. После более широкого внедрения возобновляемой генерации потребители столкнулись не только с затратами на субсидии, но и с затратами на строительство новой сетевой инфраструктуры для подключения этих возобновляемых источников энергии, а также затратами на уравновешивание их прерывистости и обеспечение резерва на случай, когда стихнет ветер или не будет солнца[441]. Б. Ломборг отмечает, что после подписания Парижского соглашения по климату в 2015 году глобальные инвестиции в ископаемое топливо сократились вдвое, что неизбежно привело к росту цен. В Великобритании реальные цены на электроэнергию удвоились с 2003 года после пятикратного падения за XX век. К 2020 году британская климатическая политика уже увеличила национальный счет за электроэнергию на более чем 10 млрд фунтов стерлингов в год[442]. Как отмечает М. Шелленбергер, аудиторы федерального правительства государства-лидера энергетического перехода Германии обнаружили, что стране потребуется потратить более $600 млрд в период с 2020 по 2025 год для поддержания надежности сети. В первой половине 2020 года цены на электроэнергию в Германии все еще были на 43 % выше, чем в среднем по Европе. В Германии на тот момент была самая дорогая электроэнергия в Европе, а в покрытой ветряными электростанциями Дании – вторая по стоимости[443]. А. Эпштейн также замечает, помимо того, что сторонники ВИЭ рассматривают только электричество и игнорируют надежность, они также берут цены или показатели производительности из тех мест, где солнечная и ветровая энергия работают лучше всего (например, Южная Калифорния или Айова), и некорректно обобщают это на подавляющее большинство мест, которым не хватает солнечных и ветровых ресурсов[444].

Р. Идель из Университета Райса предложил аналог LCOE – показатель приведенных полных системных затрат на производство электроэнергии (LFSCOE). Как он отмечает, если доля ветровой (соответственно, солнечной) генерации увеличивается, затраты на выработку (то есть LCOE) остаются постоянными, в то время как затраты на интеграцию значительно возрастают. С помощью LFSCOE можно измерить эти и другие «дополнительные» издержки. Идель предлагает суммировать затраты на производство и хранение электроэнергии с использованием конкретной технологии, а также принять условие, что рынок должен снабжаться исключительно этим источником электроэнергии. Результаты оказались более чем однозначными: LFSCOE для прерывистой возобновляемой энергетики может быть в 40 (!) раз выше, чем LCOE (при генерации исключительно солнечными электростанциями)[445]. Показатель LCOE критикуют даже некоторые левые теоретики. Например, географ Б. Кристоферс из Уппсальского университета замечает, что относительно низкая стоимость генерации малополезна для объяснения низких темпов частных инвестиций в ВИЭ. Ключевая проблема – в прибыльности: LCOE не учитывает, что ВИЭ сильно зависит от цены на землю, которая дешева только вдалеке от крупных городов с высоким спросом; также ВИЭ неспособны «управляемо» наращивать предложение тогда, когда высок спрос и спотовые цены на электроэнергию высоки; ключевые затраты инвесторы в ВИЭ несут при строительстве самих электростанций, в то время как издержки традиционной энергетики «размазаны» во времени; инфраструктура традиционной энергетики гораздо более развита, а существующие электростанции, в том числе угольные, позволяют дешево продавать энергию, в то время как их замещение требует строительства полностью новых мощностей[446]. Ко всему этому можно еще добавить, что снижение цен на возобновляемую электроэнергию происходит не только благодаря развитию технологий и растущим масштабам производства солнечных панелей. Исследование, проведенное Шеффилдским университетом (Великобритания), показало, что на Уйгурский район приходится примерно 45 % мировых поставок поликремния для солнечной энергетики. Отмечается, что в данном производстве активно применяется принудительный труд[447]. КНР в настоящее время выпускает 71 % мировой доли фотогальванических элементов. Группа по управлению активами Goldman Sachs подчеркнула, что более низкие капитальные затраты за счет «более дешевой рабочей силы» были одними из ключевых факторов способности Китая снизить затраты на их производство[448]. М. Шелленбергер добавляет, что Китай сделал солнечные батареи дешевыми за счет угля, субсидий и «рабского» труда, а не эффективности[449].

Иными словами, «зеленая» энергетика длительное время наносила и продолжает наносить ощутимый материальный ущерб бедным слоям населения, которые испытывают недостаток средств на оплату коммунальных счетов или чей дешевый труд (иногда близкий к рабскому) задействован при производстве оборудования для ВИЭ. Правда, по оптимистичным оценкам, «зеленая» энергия должна дешеветь экспоненциально, и падение цен ускорится с помощью соответствующей государственной политики. Глобальная нормированная стоимость солнечной электроэнергии, по данным исследовательской организации BloombergNEF, снизилась c $320 за МВтч в 2009 году до приблизительно $40 за МВтч в 2018 году. Тем не менее самое резкое снижение произошло всего за три года (к 2012 г.) – до приблизительно $125 за МВтч, после чего темпы удешевления заметно снизились. Более того, в 2020–2021 годах цена электроэнергии солнечной генерации практически не менялась, а к 2024 году немного повысилась[450]. Динамика цен на электроэнергию, генерируемую ветряными электростанциями, не показывает даже намека на некую «экспоненциальность», хотя она также стала за 13 лет почти в два раза дешевле (опять же, учтем, что речь идет о показателе LCOE)[451].

Возможно, цены на энергию из возобновляемых источников и дальше будут снижаться. Однако резкое снижение цен на энергию не есть свойство одних только ВИЭ. Цены на уголь, газ и нефть также демонстрировали резкое снижение по мере развития технологий и за счет эффекта масштаба. Но за резким падением стоимости шли периоды стабилизации, а затем и роста цен. Технологический эффект сравнительно быстро нивелировался проблемой доступности ресурсов и взрывным ростом спроса. К примеру, цены на сырую нефть (в долларах 2009 г.) достигали пикового значения в 1864 году – $119. Затем ценник постепенно снижался и в «золотые времена» между 1930 и 1970 годами баррель стоил от $10 до $20. Но в 1980 году цена поднялась до $104, а в 2008 и 2013 годах достигала $108[452]. Среди факторов такого «отката» можно назвать исчерпание наиболее доступных месторождений, политические события (Война Судного дня 1973 г.), а также взрывной экономический рост Китая, последовавший вслед за реформами Дэн Сяопина. Заметим, что все это происходило в рамках естественного технологического усовершенствования и экономического роста. Переход на «энергию нефти» не требовал принудительного и немедленного отказа от прочих источников.

Несмотря на свою «технологичность»[453], «зеленые» генерации могут столкнуться с подобной проблемой дефицита сырья и колоссального спроса. По словам Д. Диксона, старшего аналитика по возобновляемым источникам энергии Rystad Energy, в настоящее время затраты непосредственно на производство составляют примерно 30 % стоимости солнечного модуля, в то время как сырьевые ресурсы составляют около 70 %. И это неподконтрольно производителям[454]. То есть, по всей видимости, мы приближаемся к моменту, когда на цену возобновляемой энергии все больше и больше будет влиять фактор ограниченности ресурсов.

Что, если поставить цель перейти к нулевым выбросам СО₂ в кратчайшие сроки (обычно сегодня называют 2030 год и в более мягком варианте – 2050 год)? Нужно будет перейти не только к «чистой» электроэнергии, а вообще к «чистой» энергии, включая ту, что используется в транспорте, промышленности (например, металлургии), производстве цемента, удобрений и т. п. Здесь можно сослаться на свежее исследование специалистов из Института прорыва (The Breakthrough Institute), Калифорнийского университета и Массачусетского технологического института[455], которое показало, что хотя технически материалы, необходимые для создания инфраструктуры возобновляемых источников энергии, имеются в достатке, их добыча и переработка могут стать серьезной проблемой. Для большинства технологий выработки энергии из ВИЭ требуются сыпучие материалы, такие как цемент, алюминиевая и стальная пудра. В производстве солнечных панелей используется поликремний, а ветряным турбинам требуется стекловолокно для лопастей и редкоземельные металлы для двигателей. Для развития глобальной «возобновляемой» энергетической инфраструктуры к 2050 году необходимо около 2 млрд тонн стали и 1,3 млрд тонн цемента. Добыча диспрозия и неодима, редкоземельных металлов, используемых в магнитах ветряных турбин, должна увеличиться в четыре раза. Поликремний для солнечной энергетики станет еще одним популярным товаром, и прогнозируется, что мировой рынок этого материала вырастет на 150 %.

Данное исследование было сосредоточено только на технологиях, которые генерируют электричество. Оно не затрагивало системы и оборудование, необходимые для хранения и использования электроэнергии, такие как батареи в электромобилях. Как отмечает на сайте MIT Review Technology К. Краунхарт, ожидается, что спрос на материалы для аккумуляторов резко возрастет в период до 2050 года. Ежегодное производство графита, лития и кобальта необходимо будет увеличить более чем на 450 % по сравнению с уровнем 2018 году, чтобы удовлетворить ожидаемый спрос на электромобили и энергосистемы. В мире было добыто около 700 млн тонн меди с тех пор, как человечество начало добывать ее тысячи лет назад. Выполнение климатических целей потребует добычи еще 700 млн тонн только в следующие три десятилетия. Такие темпы добычи способны нанести дополнительный значительный ущерб окружающей среде[456].

Но ключевая проблема разработок новых залежей не в загрязнении окружающей среды («чистая» энергия оказывается не совсем чистой), а в том, что резкий спрос на ресурсы неизбежно вызовет скачок цен на них при принудительном ускорении энергетического перехода. Некоторые из этих ресурсов уже демонстрируют признаки растущего дефицита: по данным «Всемирного экономического форума», средняя стоимость производства меди за последние годы выросла более чем на 300 %, а качество медной руды снизилось на 30 %[457]. Исследование, опубликованное в журнале «Геосистемы и геосреда» (Geosystems and Geoenvironment), продемонстрировало результаты моделирования взаимосвязи между чистой энергией и важнейшими металлами, необходимыми для солнечных и ветряных технологий, а также электромобилей и их зарядных устройств. Многие металлы, особенно кобальт, никель, медь, селен, серебро, кадмий, индий, теллур, платина, могут быть серьезно или окончательно истощены к 2060 году. По словам авторов исследования, «в настоящее время нет никаких указаний на то, что вторичная переработка может заменить критически важные запасы металлов»[458]. Перебои с поставками ресурсов уже сейчас способствуют росту цен в низкоуглеродном секторе. При этом почти 80 % руд, используемых для производства лития и никеля, добывается в нестабильных регионах, часто силами монополий[459]. Примерно 75 % мировых запасов кобальта добывается в Конго, часто крестьянами и детьми в нечеловеческих условиях. Миллиарды людей в мире не могут вести свою повседневную жизнь, не участвуя в катастрофе, связанной с правами человека и окружающей средой в Конго (горнодобывающая промышленность опустошила ландшафт ДРК, миллионы деревьев были вырублены, воздух вокруг шахт затуманен пылью и песком, а вода загрязнена токсичными стоками от переработки полезных ископаемых)[460].

Иными словами, сегодня у человечества попросту нет рецептов быстрого и относительно недорогого «зеленого» перехода[461]. Экстремальные проекты достижения нулевых выбросов CO₂ к 2030 году и даже к 2050 году или неосуществимы технологически, или неизбежно приведут к тотальному дефициту ресурсов[462] и быстрому росту цен на все категории товаров и услуг. Известный ученый и политический аналитик, профессор факультета окружающей среды Университета Манитобы (Канада) В. Смил отмечает, что электроэнергия составляет лишь 18 % общего объема конечного потребления энергии в мире, и обезуглероживание более 80 % конечного использования энергии – промышленностью, домашними хозяйствами, торговлей и транспортом – будет еще более сложной задачей, чем обезуглероживание производства электроэнергии. Сегодня, по мнению Смила, нет способов дешевого «озеленения» того, что он называет четырьмя столпами цивилизации – производства цемента, стали, пластика и аммиака. «Неуглеродные источники энергии, – отмечает этот автор, – могли бы полностью вытеснить ископаемый углерод в течение одного-трех десятилетий ТОЛЬКО в том случае, если бы мы были готовы существенно снизить уровень жизни во всех богатых странах и лишить модернизирующиеся страны Азии и Африки улучшений даже на долю того, что Китай сделал с 1980 года»[463]. В этом смысле правы такие критики «зеленого алармизма», как Б. Ломборг, М. Шелленбергер (см. выше) или А. Эпштейн[464], когда они критикуют левых энвайронменталистов за их разговоры о возможном существенном материальном уроне от глобального потепления. Эти оценки игнорируют простую истину, согласно которой все материальное благополучие человечества основано на ископаемых источниках энергии. Б. Ломборг вовсе замечает, что, даже учитывая потенциальный ущерб от глобального потепления, к 2100 году мировая экономика может вырасти более чем на 400 %[465]. Это означает, что, какими бы страшными ни были засухи, наводнения и прочие последствия потепления, более сытые, богатые, обеспеченные передовыми технологиями люди смогут легче адаптироваться к изменению климата. В конце концов, даже небольшой доли от тех многих триллионов долларов, что предлагают инвестировать в срочный энергетический переход, вероятно, хватило бы на развитие более эффективных и менее во всех смыслах обременительных способов извлечения энергии вроде термоядерного синтеза, нежели огромные ветряки и покрывающие колоссальные территории солнечные панели. Во всяком случае, более взвешенным был бы подход, подразумевающий постепенные инвестиции в «зеленую» экономику без вреда экономическому росту, как это сегодня делают в Китае, нежели достижение нулевых выбросов в крайне сжатые сроки[466].

Вопрос глобального потепления и его возможных экономических, социальных, политических и других последствий многомерен. Констатируем сложность стоящего перед человечеством выбора, а также вызов подобного выбора, обозначившийся перед современными левыми, традиционно учитывающими интересы бедных и социально уязвимых слоев.

Будем исходить из предпосылки, что человечество располагает средствами на энергетический переход в нужном объеме. Их источником являются, как предлагают сторонники идеи «Нового зеленого курса», высокие налоги на богатство, рост ставки прогрессивного подоходного налога, налоги на финансовые операции и т. д. Одно из последних исследований международной консалтинговой компании McKinsey было посвящено оценкам возможных затрат на глобальный энергетический переход. Как отмечается в отчете, для достижения нулевого уровня выбросов к 2050 году потребуются капитальные затраты в размере $9,2 трлн в год, что на $3,5 трлн больше, чем тратится сегодня. В сопоставимых выражениях это увеличение эквивалентно половине глобальной корпоративной прибыли и одной четверти общих налоговых поступлений в 2020 году[467]. Эти вложения обеспечат появление новых рабочих мест и модернизацию энергетики, которая начнет приносить некую прибыль. Однако вероятнее всего, это максимум того, что сможет выжать из себя обремененная долгами мировая экономика. На большее средств не хватит (на момент написания этих строк в США очередной раз подняли потолок госдолга под общие разговоры о грядущем дефолте). Тогда, по всей видимости, потребуется пожертвовать всем остальным, что предполагалось к реализации «Новым зеленым курсом»: бесплатное образование, всеобщая доступная медицина, качественное и доступное жилье для всех и т. д. (не говоря о голоде и социальных проблемах в беднейших странах). Все более или менее обстоятельные попытки подсчитать, какова реальная цена полной реализации «Нового зеленого курса» в США, приходили к тому, что средств на это не хватит (затраты выше всех доходов всех домохозяйств)[468]. То есть осуществимость быстрого энергетического перехода[469] подразумевает неосуществимость всего того, за что боролись более старые левые «материалисты», отстаивающие интересы бедных и социально уязвимых. Выбор в итоге сводится к следующему: страдания и смерть многих миллионов уже сейчас живущих на планете Земля, либо (гипотетические) страдания и смерть из-за глобального потепления тех, кто будет жить в будущем. Казалось бы, перспективы выглядят равноценными. Но люди голодают и страдают уже сейчас, в то время как будущее неизвестно.

Но даже если мы вдруг дойдем до состояния, когда «зеленая» энергия действительно экономически станет намного выгоднее, чем ископаемое топливо, это не ликвидирует разногласия по поводу будущего планетарных ресурсов. Напротив, как мы убедимся далее, оснований для конфликтов и расколов станет только больше.

Далее мы постараемся показать, что с «зелеными» аргументами против капитализма не все так однозначно, как это представляют некоторые левые авторы. Вместо того чтобы стать набором объединяющих и солидаризирующих идей, энвайронменталистские дискурсы все чаще противостоят не столько капитализму, сколько друг другу. Основная проблема заключается в спорах о ценностях и приоритетах перед лицом суровой реальности, требующей неизбежных жертв. Это проблематично для левых политических традиций, всегда опиравшихся на идею эгалитарного и/или «изобильного» посткапиталистического будущего. Как бы разные авторы ни пытались совместить идею борьбы за интересы бедных и представителей рабочего класса с различными «зелеными» перспективами, ценности защиты окружающей среды неизбежно вступают в противоречие со стремлением к материальному благополучию как можно большего количества людей на Земле.

Как мы уже отметили, несмотря на чрезвычайную актуальность экологических проблем, среди левых (и не только) политических теоретиков мало единства даже по самым общим вопросам. «Зеленая» проблематика не столько объединяет различные левые движения, сколько добавляет ряд новых противоречий, по поводу которых возникают идейные расколы.

В принципе, политические разногласия среди левых вряд ли кого-либо удивят. Уже давно левые разных мастей спорят о средствах и желаемых целях, а также опираются на разные социальные силы. Среди современных левых, акцентирующих внимание на экологической критике капитализма, много авторов, придерживающихся диаметрально противоположных взглядов на желаемые цели и средства в деле достижения экологической «устойчивости». Здесь есть реформисты и радикалы, социал-демократы/социалисты и анархисты и т. д. Однако, как мы увидим далее, разногласия среди «зеленых» теоретиков порождены не только разным ви′дением способов достижения цели (в конце концов, и классики марксизма и анархизма спорили скорее о средствах, нежели о конечной цели своей борьбы (коммунизм)), но и принципиальными ценностными расхождениями, делающими достижение консенсуса труднодостижимым, если не невозможным.

Можно выделить две основные группы авторов, критикующих капитализм с экологической точки зрения, хотя будем иметь в виду, что это деление условно.

Первая группа – это авторы вроде Дж. Рифкина[470] и Р. Фюкса[471], то есть те, кто полагает, что решение экологических проблем не противоречит капитализму и/или экономическому росту (развитию). Обозначим их как сторонников «зеленого» роста. Как многие из них считают, капитализм при «зеленом» росте следует сильно изменить, потребуется восстановить былую силу государства всеобщего благосостояния для решения экологических проблем (инициативы вроде «Нового зеленого курса»). Но это не противоречит модернистской логике дальнейшего роста и развития. Их посыл таков: нужно перестать вкладываться в добычу ископаемого топлива, ввести налог на эмиссию CO₂, срочно инвестировать в «зеленую» энергетику (обычно предлагается строить как можно больше солнечных и ветряных электростанций). Это, по убеждению сторонников «зеленого» роста, станет рано или поздно рентабельным (или где-то уже стало), решит две проблемы одновременно: доступной энергии и сохранения окружающей среды.

Разумеется, среди данных авторов есть свои оптимисты и пессимисты, рьяные критики капитализма и те, кто выступает за глубокие реформы. Так, Ребекка Хендерсон придерживается умеренных взглядов: забота об окружающей среде не противоречит капиталистической логике накопления. Иными словами, это нечто вроде публичного капитала[472] как совокупности ценностных установок и социальных норм, позволяющих капиталистической логике выживать путем рациональной рефлексии на более высоком уровне, нежели выбор рядовых потребителей. Как считает Хендерсон, сегодня уже тысячи фирм ставят перед собой более высокие цели, чем повышение финансовой прибыльности, ведь будет сложно зарабатывать, если прибрежные мегаполисы уйдут под воду. Она убеждена, что капитализм нужно реформировать: постепенно изменить финансовую систему, чтобы инвестиции с помощью новых рейтинговых систем оценивались не по критерию дальнейшей прибыльности, а по социальной ответственности принимаемых решений; организовывать «корпорации общественных благ», совмещающие получение прибыли с достижением общественных целей; вкладываться в солнечную энергетику, которая в США уже предлагает больше рабочих мест, чем угольная, атомная и ветряная энергетики, вместе взятые. Ее обнадеживает тот факт, что молодые поколения (она говорит о миллениалах) готовы жертвовать материальными вещами ради заботы об окружающей среде, что подчас предприниматели несут большие издержки, когда в социальные сети просачиваются соответствующие сюжеты о потогонных или «грязных» производствах. Наконец, она рассматривает различные примеры того, как инвестиции в устойчивые производства оказывались выгодными, демонстрируя тем самым, что подчас основным препятствием является лишь стремление к быстрой финансовой отдаче без учета будущих выгод[473].

Тем не менее многие критики не разделяют оптимизма таких авторов, как Р. Хендерсон. Определенный скепсис может вызывать и анекдотический стиль аргументации, когда рассматриваются лишь отдельные «хорошие» примеры, в то время как концентрация CO₂ в атмосфере неуклонно растет. Стало быть, предлагаются и более радикальные инициативы. Выше мы уже писали о «Новом зеленом курсе». Хотя законопроект в США принят не был, это подняло достаточно большую волну дискуссий, а в Европе в 2020 году была одобрена Стратегия Европейской комиссии в области изменения климата, призванная сделать Европу к 2050 году «нулевым» источником выбросов парниковых газов. Кроме того, все больше и больше авторов (вроде Н. Кляйн[474], Н. Хомского[475] или Дж. Рифкина[476]) призывали поддержать инициативу «Нового зеленого курса» в многочисленных книгах и статьях[477]. Предполагается, что «Новый зеленый курс» также позволит сочетать борьбу за «зеленую» экономику с искоренением «плохих» (нестабильных, прекарных) рабочих мест и созданием большого количества «хороших» рабочих мест – своевременный ответ на тенденции к автоматизации и роботизации производства. Как пишут американские социологи Г. Кэлхун и Б. Ю. Фонг, «создавая миллионы рабочих мест с реальным прожиточным минимумом, которые ремонтируют и модернизируют нашу разрушающуюся инфраструктуру и значительно снижают выбросы углерода, он (“Новый зеленый курс”. – Д.Д.) предлагает емкое и конкретное видение пути выхода из кризиса работы»[478]. Р. А. Уокер считает, что «Новый зеленый курс» должен включать в себя государственные программы создания рабочих мест, такие как Корпус общественного здравоохранения, Корпус образования и т. п., и должен финансироваться за счет повышения налогов на богатство и прогрессивных корпоративных налогов, налогов на наследство, налогов на прирост капитала, налогов на имущество (недвижимость) и подоходных налогов[479].

Помимо социал-демократических инициатив вроде тех, что были представлены А. Окасио-Кортес и Э. Марки, существуют и более радикальные вариации. Так, представители немецкой Левой партии (Die Linke) Б. Риксингер, Л. Беккер, К. Даме и К. Кайндл написали книгу «Левый новый зеленый курс», где уже в названии подчеркивается «левость» (намек на то, что все остальные «новые зеленые курсы» недостаточно левые). Они акцентируют внимание на поддержке профсоюзов, росте заработных плат и создании новых рабочих мест (не только в промышленном производстве железных дорог и транспорта, но и в радикальном развитии трудовых отношений в сфере услуг). Данные авторы принципиально не согласны со стратегиями сотрудничества с глобальными корпорациями, так как для них принципиальна цель перераспределения богатства[480].

Правда, эта же книга демонстрирует ограниченность идеи «зеленого» роста. Чем больше ее сторонники пишут о рабочем классе, об экономическом неравенстве и новых рабочих местах, тем меньше внимания они акцентируют на, собственно, экологии. В книге представителей Die Linke экологическая тематика играет скорее роль актуальной («хайповой») повестки, нежели темы, требующей глубокого анализа. Они посвящают лишь несколько страниц таким вещам, как строительство железных дорог, инвестиции в общественный транспорт, отказ от личного транспорта и постепенный отказ от угля (а нефть, газ?) к 2030 году. Здесь имеет место глубинное противоречие: любой экономический рост, подразумевающий еще и решение многочисленных социальных проблем, требует огромных материальных вложений (от инвестиций в «зеленую» энергетику до повышения зарплат, строительства новых домов, школ, больниц, их оснащения и т. д.), что, в свою очередь, неизбежно влечет за собой загрязнение окружающей среды и/или дополнительную эмиссию CO₂. Поэтому оптимистические концепции «зеленого» роста все чаще подвергаются критике со стороны другой группы теоретиков и общественных деятелей, придерживающихся идеи дероста.

Нельзя сказать, что концепции дероста (degrowth), или, по-другому, построста (postgrowth)[481] не имеют точек пересечения с концепциями «зеленого» развития. Они также в большинстве своем нацелены на критику капитализма или построение посткапиталистического общества (в большинстве версий – экосоциализма). К тому же и некоторые теоретики «зеленого» роста выступают за сокращение вредных производств и за отказ от определенных моделей потребления (например, от личных автомобилей). Отличает различные концепции де(пост)роста (далее будем говорить только «дероста») скепсис относительно идеи сочетания экономического роста и решения экологических проблем.

Если кратко, то, согласно теоретикам дероста, невозможно спасти планету без экономических жертв. И основные жертвы должны понести так называемые страны Глобального Севера (промышленно развитые страны) как больше всего ответственные за исторические выбросы CO₂. Теоретики дероста не рассматривают строительство солнечных и ветряных электростанций и переход к электромобилям и прочему электротранспорту как лучшие способы борьбы за «зеленое» будущее. Как отмечают В. Лижеи и А. Нельсон в книге «Изучение дероста: критическое руководство», сегодня рост опережает наши возможности по развертыванию солнечных батарей и ветряных турбин. «Мы, – пишут они, – ведем битву, которую обречены проиграть»[482]. Авторы утверждают, что замена ископаемых источников энергии возобновляемыми является иллюзией, поскольку эти источники все равно полагаются на нефть при добыче, производстве, транспортировке, техническом обслуживании и утилизации. Эти альтернативы зависят от сложной инфраструктуры для их создания и эксплуатации[483]. Анархистский активист П. Гелдерлоос в книге «Решения уже здесь: стратегии экологической революции снизу» критикует стратегии роста в духе «новых зеленых курсов», а также обрушивается с критикой на «зеленую» энергетику, которая, по его мнению, «добавит новые разрушительные инфраструктуры для улавливания и хранения углерода, спровоцирует войны и перевороты в отношении меди, лития и кобальта и создаст многотриллионный рынок земли – поглотителей углерода, площадок для производства ветряной и фотоэлектрической энергии, биотоплива, – что станет похоронным звоном для мелких фермеров, крестьян и общин коренных народов во всем мире»[484]. Экономический антрополог Дж. Хиккель ссылается на данные Всемирного банка 2017 года, согласно которым для достижения нулевого уровня выбросов (не считая гидроэнергетики, геотермальной энергии и атомной энергии в довершение всего) потребуется 34 млн тонн меди, 40 млн тонн свинца, 50 млн тонн цинка, 162 млн тонн алюминия и не менее 4,8 млрд тонн железа. Добыча неодима должна увеличиться на 35 % по сравнению с нынешним уровнем, добыча серебра удвоится, спрос на индий как минимум утроится. Чтобы сохранить поток энергии, когда солнце не светит и ветер не дует, нужны огромные батареи, или еще 40 млн тонн лития (увеличение на 2700 % по сравнению с нынешним уровнем добычи). Но это касается только электричества, а не транспортных средств. Замена прогнозируемого мирового парка в 2 млрд автомобилей потребует взрывного роста добычи: глобальная ежегодная добыча неодима и диспрозия вырастет еще на 70 %, ежегодная добыча меди увеличится более чем в два раза, а кобальта нужно будет извлекать больше почти в четыре раза. Как Хиккель далее отмечает, добыча полезных ископаемых стала серьезной причиной обезлесения, разрушения экосистем и утраты биоразнообразия во всем мире. Добыча отдельных ресурсов оборачивается локальными экологическими катастрофами уже сейчас (для производства одной тонны лития требуется 500 тыс. галлонов воды). И картина становится крайне экстремальной, если учесть будущий рост (поддержание роста мировой экономики прогнозируемыми темпами будет означать удвоение общего глобального запаса солнечных панелей, ветряных турбин и аккумуляторов каждые тридцать или сорок лет)[485].

К этому можно было бы добавить тот факт, что размещение солнечных и ветряных электростанций требует огромного пространства. Ветряной электростанции мощностью 200 мегаватт требуется установка турбин на 13 квадратных милях (36 квадратных километрах), а электростанция, работающая на природном газе, с такой же генерирующей мощностью могла бы поместиться в одном городском квартале. По оценкам экспертов из Принстона, к 2050 году, чтобы вся экономика была безуглеродной, США необходимо занять площадь, эквивалентную четырем штатам Южная Дакота, чтобы вырабатывать достаточно чистой энергии для работы всех электромобилей, заводов и многого другого[486]. При этом придется утроить количество линий электропередачи в условиях высокой возобновляемой энергии в будущем[487]. Разумеется, занимать придется не только крыши домов, бесхозные или пустынные территории, но и леса, луга и прочие места обитания многочисленных биологических видов, многие из которых находятся на грани вымирания. Согласно недавнему отчету IER (Institute for Energy Research), «Сценарий устойчивого развития» Международного энергетического агентства (МЭА) приводит к 42-кратному увеличению спроса на литий, 25-кратному увеличению спроса на графит, 21-кратному увеличению спроса на кобальт, 19-кратному увеличению спроса на никель и семикратному увеличению спроса на редкоземельные элементы. Сценарий стопроцентного использования возобновляемых источников энергии в США потребует установки 5,8 ТВт ветровой и солнечной энергии к 2050 году. Потребуется более 1 000 000 KMI для возобновляемых генерирующих мощностей (места для размещения солнечных панелей, ветряных станций, линий передач). Это почти равно размеру всех штатов, входящих в состав восточного региона США и не включает в себя необходимые аккумуляторные хранилища[488]. Заметим, что это расчеты только для США, чье население составляет лишь 5 % мирового.

Соответственно, сторонники идеи дероста призывают к радикальному сокращению потребления, особенно в развитых странах, и к новым моделям производства и распределения экономических благ. Все идеологи дероста критикуют ВВП как абсолютно нерелевантный показатель развития, превратно учитывающий финансовые спекуляции, концентрацию капитала в руках 1 %, огромное количество «мусорной» и бесполезной работы и т. д. Японский философ К. Соито ссылается на ряд экологических заметок К. Маркса и его концепцию «метаболического разрыва», показывая, что поздний Маркс порвал со своим оптимистическим прометеанством и выражал симпатию крестьянским общинам (в частности, поменял отношение к России и к российскому «крестьянскому социализму»). Согласно интерпретации Соито, коммунизм как постдефицитное будущее без экономического роста направлен на сокращение «царства необходимости» и расширение «царства свободы» без обязательного увеличения производительных сил. Продуктивистское отрицание естественных пределов в будущем обществе, по его мнению, абсолютно несовместимо с планетарными границами, существующими независимо от воли человека. Другими словами, благосостояние или богатство обществ стоит измерять не большим количеством производимых товаров и их денежным выражением, а, скорее, полным и постоянным развитием и реализацией потенциальных возможностей людей. В некоторых секторах, считает Соито, производство должно улучшаться (а не расти), ибо многие важные отрасли недостаточно развиты при капитализме. Это требует перераспределения средств для улучшения образования, работы по уходу, искусства, спорта и общественного транспорта[489].

Т. Джексон в книге «Пост-рост: жизнь после капитализма» утверждает, что люди не становятся сильно счастливее, если ВВП на душу населения растет выше $20 тыс. Наоборот, многие недуги – от изобилия (ожирение, депрессия, связанная со стрессом от работы, и т. д.). Люди в развитых странах недостаточно физически активны, что в совокупности со стрессом и ожирением ведет к таким болезням, как диабет, высокое кровяное давление, проблемы с дыханием, боли в спине и суставах и повышенный риск слабоумия. Для истинного счастья людям якобы нужно не так уж и много: хорошее питание, достаточное количество воды, правильные физические упражнения, защита от непогоды. В условиях построста следует больше внимания уделять физическим видам спорта, ремеслам, творческой деятельности, социальным взаимодействиям, романтическим отношениям и созерцательным практикам, таким как медитация. Все должно замедлиться, а промышленное производство хорошо было бы максимально заместить ремеслом[490]. Британский философ К. Сопер в книге «Жизнь после роста: альтернативный гедонизм» вовсе пытается убедить читателя, что минимализм = гедонизм (только альтернативный). Минимизация потребления должна приносить удовольствие. Это означает меньше работы и больше свободного времени (его можно потратить на культурные и развлекательные мероприятия). Антипотребительская этика и политика, согласно Сопер, должна апеллировать не только к альтруистическому состраданию и заботе об окружающей среде (как в случае со справедливой торговлей и этическим шопингом), но и к эгоцентрическому удовлетворению от жизни. Она также призывает к ремесленному труду, который позволяет больше внимания уделять деталям, обеспечивает личное участие и контроль над самим процессом созидания. Медленные путешествия (предполагается отказ от самолетов, так как они являются большим источником выбросов парниковых газов) позволят наслаждаться полями и живыми изгородями, реками и холмами, деревнями и городами. Вместо массового использования автомобилей – больше велосипедов и велорикш (будет меньше аварий, а езда на велосипеде полезна). Совместное использование инструментов, гаджетов и техники (шеринг) освобождает место, снижает трудозатраты и стресс, связанные с очисткой и ремонтом. И хотя Сопер пытается говорить с потребителями на языке потребителей («зеленый» гедонизм – тоже гедонизм), она не исключает принудительных ограничений: «Первоочередной задачей будет сдерживание производства товаров и услуг, которые наносят наибольший ущерб планете (дороги, автостоянки, взлетно-посадочные полосы, загородные супермаркеты, а также быстро устаревающие и выбрасываемые товары)»[491].

Учитывая сказанное выше, может возникнуть впечатление, что теоретики дероста нашли золотую середину или совместили приятное с полезным. Однако такое совмещение порождает дополнительные противоречия.

На самом деле основное достоинство (совмещение «приятного с полезным») концепций дероста является их главной уязвимостью. Здесь имеет место что-то вроде попытки усидеть на двух стульях: сторонники дероста все еще хотят быть левыми, поддерживать людей, испытывающих материальные трудности, но в ситуации, когда решение социального вопроса для всех неизбежно повлечет за собой огромные экологические издержки. Поэтому дерост может оказаться неприемлемым как для многих левых, для которых наиболее важными являются социальные проблемы рабочих и бедных, так и для более радикальных защитников окружающей среды.

Если говорить о защите окружающей среды, то концепции дероста можно обвинить в непоследовательности. Как мы уже отметили, для теоретиков де-роста «зеленая» энергетика несет угрозу окружающей среде. Но сами они не спешат отказываться от нее совсем. Ни один из упомянутых выше авторов не сказал, что инвестиции в солнечную энергетику или ветряные электростанции не нужны. Напротив, такие инвестиции, судя по их логике, просто будут несколько меньшими. Более того, теоретики дероста постоянно говорят о таких прогрессивных изменениях, которые не могут не быть материально затратными. Так, одна из разделяемых ими идей – это перераспределение доходов и богатства от 1 % наиболее богатых к остальным 99 %. Это якобы позволит улучшить жизнь очень многих людей даже без экономического роста (путем перераспределения материальных благ).

Но этот благой с социальной точки зрения шаг сомнителен с точки зрения окружающей среды. Богатые обычно хранят свои богатства в виде денежных средств в банках или в предметах роскоши вроде произведений искусства. Если обналичить эти средства и раздать беднякам, то они будут тратить их на самые загрязняющие природу вещи: покупать дома, бытовую технику, мебель, автомобили и прочие материальные предметы (за цену одной Lamborghini можно купить больше 50 автомобилей модели LADA Granta, и не похоже, чтобы производство одной Lamborghini подразумевало в 50 раз больше выбросов CO₂). Далее, некоторые авторы призывают богатые страны сокращать производство и потребление, а бедные – увеличивать. Дж. Хиккель, к примеру, рассматривает кейс Коста-Рики, имеющей ВВП на душу населения примерно $22 тыс. (ППС) и при этом один из лучших показателей субъективного благополучия и продолжительности жизни[492]. Но чем обернется для природы или тех или иных вымирающих видов достижение таких показателей в Индии или, скажем, в беднейших странах Африки (где, кстати, тоже придется строить свою «зеленую» энергетику, подразумевающую занятие огромных пространств и «токсичную» добычу редкоземельных металлов)? Разумеется, все это можно пытаться компенсировать сокращением потребления в развитых странах. Но по логике вещей при данном раскладе глобальное потепление, вероятнее всего, продолжится в тех же темпах (богатые страны сократят выбросы, а бедные – нарастят). Более того, стоит учитывать широкий охват различных социальных мер, предлагаемых сторонниками дероста к реализации в развитых странах. Как считает Дж. Хиккель, «мы должны следить за тем, чтобы заработная плата оставалась достаточной для того, чтобы люди жили хорошо»[493]. В. Лижеи и А. Нельсон предлагают выплачивать всем безусловный доход (средства, позволяющие не работать и удовлетворять так называемые базовые потребности), который также должен дополнять растущую сферу социальных услуг (медицинские и связанные с ними вспомогательные услуги должны быть бесплатными)[494]. К. Соито, как мы уже отмечали, убежден, что в коммунистическом будущем расширится доступ к образованию, работе по уходу, искусству, спорту и общественному транспорту[495]. Но было бы наивным представлять эти сферы деятельности исключительно углеродно-нейтральными и/ или не подразумевающими никаких экологических издержек. Строительство новых школ и университетов, больниц и поликлиник, хосписов, домов престарелых (и их техническое оснащение и содержание, а также производство лекарств и медицинской аппаратуры), культурных учреждений и спортивных объектов – дело достаточно затратное. Развитие «зеленого» общественного транспорта до приемлемого уровня в мировых масштабах (при условии отказа от личных автомобилей) и вовсе потребует колоссальных материальных вложений.

Иными словами, чтобы придерживаться левой стороны политического спектра, теоретики дероста просто не могут не жертвовать природой ради решения социальных проблем человечества. Однако их рецепты процветания вряд ли будут по нраву всем бедным и социально уязвимым. В конце концов, можно согласиться с тем, что ВВП не всегда верно отражает рост реального благосостояния всех людей. Но экономический рост все же важен для человеческого счастья и благополучия, особенно если он не порождает слишком сильного экономического неравенства. Вернемся к примеру Коста-Рики. Уровень счастья в Коста-Рике действительно один из самых высоких при относительно скромном уровне ВВП на душу населения. По данным Our World in Data, в 2019 году Коста-Рика опережала по уровню субъективного благополучия (self-reported life satisfaction) такие страны, как США, Япония и Италия. Однако уже в 2021 году Коста-Рика утратила свои выдающиеся позиции и поравнялась с Румынией и Косово. При этом европейские страны с высоким уровнем жизни (Финляндия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Швеция и т. д.) находятся в значительно более выгодном положении по данному показателю, и они в этом смысле стабильны. Более того, есть вопросы и к тому, насколько вообще уровень субъективного благополучия отражает реальное благосостояние. Культура может побуждать людей быть чрезмерно оптимистичными. К примеру, судя по данным из того же источника, в 2014 году не сильно по уровню субъективного благополучия от Коста-Рики отставала Мексика (!) – страна с сильным социальным неравенством, огромным количеством бедных и высоким уровнем преступности. В 2021 году Мексика на соответствующих графиках находилась выше, чем Япония[496]. Действительно, Коста-Рика имеет неплохие показатели средней продолжительности жизни. По данным ООН, средняя продолжительность жизни в Коста-Рике – 80,26 года. Но это лишь 46-е место. На первых местах страны с очень высоким ВВП на душу населения: Монако (87,01), Япония (84,95), Лихтенштейн (84,77), Швейцария (84,38) и т. д.[497] Можно ли расценить замедление роста как призыв к странам, достигшим гораздо более высоких уровней субъективного благополучия и продолжительности жизни, отказаться от этого и спуститься к уровню Коста-Рики (в таком случае гражданам Монако или Швейцарии придется умирать на 5–7 лет раньше)?

По всей видимости, сторонники идеи дероста к этому и призывают. М. Эйл, к примеру, считает, что отказ от капиталистической организации здравоохранения и медицинского образования привел бы к созданию более качественной, более наукоемкой системы здравоохранения. Но как это можно сочетать с деростом? Эйл сразу дает ответ: бесплатное всеобщее здравоохранение должно быть акцентированно на питании, профилактике и первичной помощи. То есть не столько аппараты МРТ, высокотехнологичная медицинская помощь, роботы-хирурги и все то, что увеличивает «капиталоемкость» медицины, сколько народная медицина (о ней действительно часто пишут сторонники дероста) и полезное питание. Возможно, «капиталоемкую» медицину будет попросту некому осваивать, ведь Эйл предлагает сократить рабочую неделю до 20 часов (при одновременном повышении минимальной заработной платы в пять раз и более). Логичны его дальнейшие слова о том, что, «возможно, более активное и заинтересованное в природе население будет и более голодным»[498].

Американский анархист и активист П. Гелдерлоос призывает закрыть все нефтяные и газовые скважины как можно быстрее за исключением случаев, когда это приведет к голоду. По его мнению, в светлом будущем дероста основными формами производства, продолжающегося в промышленных масштабах, являются лекарства и предметы медицинского назначения, текстиль и детали машин, хотя все они производятся в гораздо меньших объемах (большинство фабрик работают всего пару дней в неделю)[499].

По мнению В. Лижеи и А. Нельсон, ограничение роста – это приглашение признать ограничения окружающей среды строгим условием любого биологического вида, любого человека и любого общества. Если быть точнее, то они критикуют большие траты на медицину, так как нужно просто признать факт смертности человека: «Средний француз тратит большую часть своего бюджета на здравоохранение в последний год своей жизни. Не является ли такой подход к здоровью симптомом эмоциональной незрелости в том смысле, что он указывает на отрицание смертных ограничений?»[500] Люди не только должны смириться со своей смертью, но еще и ограничивать себя во всем. Лижеи и Нельсон распределяют траты на одного человека следующим образом: 15 кг мяса в год, 20 л молока в год, 70 л воды в день, 3 часа интернета в неделю, 1 печатная газета в день для 50 человек и т. п.[501] В другом месте А. Нельсон рисует «утопическое» будущее, где деньги отменены и общество дробится на анархические сообщества – экотаты. Жизнь в экотатах, как их описывает Нельсон, больше похожа на жизнь сельских общин XIX века, нежели на то, что привычно ассоциируется со словом «коммунизм». В этих экотатах процветает ручной, ремесленный труд и запрещены даже посудомоечные машины (странно, ведь известно, что они экономят воду)[502].

Проще говоря, различные ограничения, наложенные сторонниками дероста, настолько разнообразны, что вряд ли с ними будут согласны люди, испытывающие самые банальные материальные проблемы (не говоря уже о миллионах работников «грязной» энергетики и промышленного производства, чьи перспективы оказываются при сценарии дероста туманными). В конце концов, дерост словно заставляет людей смириться с бренностью существования в то время, когда технический прогресс и экономический рост могли бы облегчить боль и страдания или же сделать пребывание на этом свете более счастливым.

На наш взгляд, главный вывод, который стоит сделать из сказанного выше, заключается в том, что левые вряд ли объединятся перед масштабными вызовами экологических проблем. Напротив, мы наблюдаем серьезный ценностный разрыв между традиционными приоритетами левых, среди которых материальное благополучие как можно большего количества людей, и стремлением максимально сохранить природу и видовое разнообразие «нечеловеческих существ». И здесь, на наш взгляд, просто невозможен какой-либо «оптимальный консенсус». Напротив, авторы различных левых экологических концепций лишь сильнее конфликтуют друг с другом по мере конкретизации и детализации собственных идей. Так, недавно известность получила идея полуземли, высказанная биологом Э. О. Уилсоном. По Уилсону, людям стоит покинуть половину Земли и оставить ее природе, ведь именно так можно сохранить биологическое разнообразие и избежать глобального потепления[503]. Историки из Гарварда Т. Веттез и Д. Пендерграсс развили эту мысль и предложили полуземной социализм, согласно которому необходимо также перейти к плановой экономике и отказаться от употребления в пищу мяса (так как животноводство является источником выбросов CO₂ и метана)[504]. По сути, это идея дероста, доведенная до своего логического завершения. Но на данную идею обрушились с эмоциональной критикой другие теоретики дероста, считающие, что «освобождение» половины Земли от людей означает выселение коренных народов, что повсеместное веганство лишит доходов и источников существования бедных жителей «третьего мира»[505]. И такие противоречия неизбежны, поскольку это именно ценностный конфликт. Для ряда энвайронменталистов, возможно, само существование человечества является основной проблемой[506].

Некоторые левые авторы считают, что необходим тотальный разрыв с ужасным капиталистическим прошлым, прямое столкновение с катастрофическим настоящим, «демоническая»[507] революция, «новое политическое варварство», которое перед лицом смерти и вымирания якобы поспособствует формированию новой коллективности, освободительного самосознания («влечение к смерти» парадоксальным образом оказывается стремлением к обновлению в историческом бессмертии)[508]. Но, если мы делаем приоритетом сохранение максимального числа биологических видов, это становится несовместимо с благополучием человечества. Дальнейшее процветание человечества, численность и материальные потребности которого еще долго будут расти, неизбежно вступает в конфликт с интересами и ценностями таких защитников природы, как Э. Колберт. Она посвятила целую главу одной из своих книг драматической борьбе за сохранение рыбок Cyprinodon diabolis, чей ареал составляет буквально несколько квадратных метров[509] (сколько таких видов будет уничтожено, если максимальное число людей перестанет голодать и начнет процветать?). Сегодня все больше левых авторов считают, что животные должны обладать полным набором прав и, что важнее, возможностей для процветания, ведь, по их мнению, они тоже к чему-то стремятся, испытывают эмоции, обладают сознанием и т. д.[510] Однако данная проблема не может быть решена без определенных болезненных ограничений: придется выбирать между благосостоянием и возможностями для максимального количества людей или всем тем же для максимального количества «нечеловеческих животных». Всякая активная борьба за права животных, страдающих от индустриальной цивилизации, в материальных условиях сегодняшнего дня неизбежно сталкивается с интересами людей, причем преимущественно наиболее бедных. В данной ситуации универсальный гуманизм порождает концептуальные противоречия.

По другую сторону интеллектуальных баррикад (в оппозиции как деростерам, так и идеологам «зеленого» роста) располагаются оптимистически настроенные гуманисты вроде М. Шелленбергера и Б. Ломборга (см. выше), которые считают масштабы грядущей экологической катастрофы сильно преувеличенными политическими активистами и журналистами и призывают строить больше атомных и газовых электростанций (сжигание газа выделяет в атмосферу в разы меньше CO₂, нежели сжигание угля и нефти), а не ветряных или солнечных. Они считают также, что лучше подождать, пока население Земли само собой не стабилизируется в результате демографического перехода, так как дерост или слишком активный «зеленый» рост создадут больше проблем и обойдутся для людей дороже (и не факт, что позволят снизить радикально эмиссию CO₂), нежели адаптация к потеплению. Хотя эта перспектива также подразумевает природные жертвы, которые может повлечь за собой рост населения и глобальное потепление, приоритет здесь явно отдается материальным интересам бедных. В конце концов, резонные вопросы вызывает то, что сегодня в США при Дж. Байдене «вся внутренняя и внешняя политика, а также политика безопасности должны строиться вокруг проблемы, существование которой не до конца доказано, причины не полностью выявлены и эффекты, возможно, проявятся лет через восемьдесят (по модельным прогнозам, достоверность как минимум сомнительна)»[511].

Иными словами, реальность такова, что перед левыми встает требующий сухого прагматизма выбор между людьми и не-людьми, хотя, разумеется, благополучие людей также зависит и от благополучия планеты. Но пока во всем этом вполне можно различить нарастающий ценностный конфликт (если не сказать антагонизм) между теми, для кого важнее всего решение материальных проблем бедных и социально уязвимых слоев населения, и теми, кому здоровье и относительное благополучие позволяют занимать аскетическую позицию и делать приоритетным сохранение численности насекомых, рыб или птиц, а не людей.

Классический марксизм подразумевал, что господство буржуазии – последнее классовое господство в истории человечества (не считая «диктатуру пролетариата» как временное и переходное явление). Однако сегодня, по мере того как концепт коммунизма постепенно вытесняется осторожным и осмотрительным концептом посткапитализма[512], становится понятно, что «закат капитализма» означает не наступление бесклассового общества, а складывающиеся новые общественные отношения не менее антагонистичны, чем прежние[513]. Ранее мы отметили, что переход от производства материальных благ к производству «нематериального»[514], вытеснение труда творчеством[515], а рыночного обмена производством с «нулевыми предельными издержками»[516] означает лишь смену приоритетов. «Нематериальное» тоже может быть дефицитным, если говорить не о знаниях или легко копируемых результатах творческой деятельности, а о том, что напрямую зависит от внимания как ограниченного ресурса. Даже если предположить, что накопление капитала или материальных благ когда-нибудь перестанет быть актуальным (например, в результате чего-то вроде «полностью автоматизированного роскошного коммунизма»[517]) или «модным», люди не перестанут стремиться выделиться среди других, «произвести» свою личность, сделать ее более видимой и популярной, а потому наслаждаться самим процессом самореализации или обретением власти и влияния (в том числе политического), обусловленных не столько богатством, сколько огромным количеством подписчиков в соцсетях, славой или заслуженным авторитетом (хотя, как мы убедимся, в условиях посткапитализма материальное богатство зависит от «нематериального»).

Так как общественное внимание небеспредельно, борьба за популярность и признание неизбежно ведет к установлению новой классовой структуры. В марксистской традиции под классами принято понимать большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, а также по их отношению к средствам производства. Здесь принципиален вопрос, о каких средствах производства мы говорим. Господствующее положение феодалов обусловливалось монополией на землю; буржуа находится на вершине социальной иерархии благодаря обладанию производственными помещениями, станками, машинами и пр. Сегодня все чаще те или иные экономические и неэкономические преимущества обусловливаются бытием в качестве яркой и привлекающей внимание личности (персоны), что может означать наличие нетривиальных творческих способностей, индивидуальных качеств вроде внешности, а также сконструированных образов, рассчитанных на «внешний эффект». То есть мы можем сказать, что сегодня «средством производства» становится сама личность. Соответственно на роль нового господствующего класса претендует персоналиат как социальная прослойка тех, кто «обладает личностью» и привлекает внимание (точнее – притягивает и аккумулирует его). Представители персоналиата, к которому можно отнести влиятельных популярных блогеров, артистов и деятелей искусства, именитых ученых, общественных деятелей, селебрити-политиков и политиков-селебрити и т. д., являются законодателями мод. На них смотрят и на них равняются представители молодых поколений.

Как мы подчеркнули в главе III, в эпоху интернета и социальных сетей борьба за популярность и внимание может стать всеобщей. Но, как будет показано далее, вряд ли стоит надеяться на то, что социальная структура посткапиталистического общества будет более «справедливой», чем в условиях капитализма, а люди станут намного счастливее. Напротив, мы можем прийти к более неравному и несправедливому обществу, в котором подавляющее большинство людей несчастливы. Казалось бы, это только перспектива. Возможно, говорить о том, что на смену капиталистической классовой структуре пришло нечто принципиально новое, рано. Однако возможно, что эти изменения не просто дело грядущих дней, но уже произошли в значимой части мира. Пока же посмотрим, каков «масштаб господства» новых элит, о которых мы писали выше.

Чисто внешне все выглядит как прежде. Налицо в западных странах та же рыночная экономика с ее узнаваемыми особенностями: социально-экономическое неравенство, погоня за деньгами, своекорыстное поведение финансистов и банкиров и т. п. Но в глубине многие вещи существенно меняются. Буржуазия влиятельна, но горизонты ее влияния ограничены универсумом (экономическим, культурным, социальным), который определяется капитализмом как специфической системой накопления материальных богатств (с культом материального богатства, бережливостью, трудолюбием и пр.). Закат капитализма, в частности, означает, что за пределами капиталистического универсума формируется и расширяется экономическая и соответствующая ей социокультурная реальность, где более значимыми оказываются ценности, определяемые не буржуазией.

Расширение «посткапиталистического универсума» обусловлено изменениями в обществе по мере деиндустриализации, улучшения жизни в материальном отношении, которое, несмотря на растущее неравенство, затрагивает всех[518]. Посткапитализм, как мы отметили, подразумевает не просто производство «имматериального», но и возросшее значение личности как блага[519], удовлетворяющего массу потребностей (в самоуважении, самоактуализации и т. п.), а это, в свою очередь, означает стремление к расширению свободы творческого и не только самоутверждения конкретных индивидуальностей в этом мире.

Персоналиат находится в авангарде посткапиталистической трансформации. Об этом свидетельствует не только то, что инициаторами дискурсов, о которых мы говорили выше, стали культурные элиты, среди которых немало тех, кто оказывает влияние на умы (от университетских преподавателей до медийных личностей). Нахождение представителей персоналиата на «коммуникативной вершине» сочетается с рядом факторов, обусловливающих принятие и продвижение ими соответствующих ценностей. (1) Это в основном творческие личности, нацеленные на самопозиционирование в дискурсивном пространстве; отсюда преобладание среди них «личностного» (творческого, «экспрессивного») индивидуализма. (2) Это люди, занятые нематериальной деятельностью и не испытывающие особой нужды в материальных благах, то есть те, чья «экзистенциальная безопасность» является в большинстве случаев гарантированной. (3) Среди персоналиата значительна доля образованных людей, «обитателей» университетских городков, где популярны прогрессистские, постмарксистские и постмодернистские идеи.

N. B.! Слово «посткапитализм» здесь и далее не означает нечто уже сформированное на руинах капитализма. Та или иная знаменитость (блогер, актер, писатель, популярный ученый и т. п.) может и, как правило, является частью капиталистического мира, имея доходы от рекламы или сотрудничая с брендами. Подчеркнем: новая общественная формация необязательно должна быть абсолютным отрицанием капитализма (к примеру, в эпоху предыдущей социальной революции никто не запрещал капиталисту быть и дворянином). Иными словами, частичная «зависимость» представителей персоналиата от капиталистической системы не означает, что ничто принципиальным образом не меняется. Необходимо опираться не на идею «разрыва», а на идею «синтеза», согласно которой старые и новые средства производства могут оказываться в одних и тех же руках. Популярный блогер может существовать на доходы от рекламы, но эти доходы – не капиталистическая прибыль в чистом виде (не результат эксплуатации наемных работников). Это своего рода «рента» с популярности. Попутно этот же блогер может получать пожертвования (донаты), которые воплощают некапиталистическую логику личной преданности, благодарности поклонников.

Преобладание постматериалистических ценностей (см. выше) подразумевает специфические приоритеты у тех, кто их разделяет. Те, кого не сильно заботит «экономическая сторона» жизни, больше внимания уделяют вещам вроде борьбы с глобальным потеплением или за права животных. Они обладают набором представлений о том, что хорошо, а что плохо. Эти представления, как мы убедились, преимущественно идеалистические. Такие люди, скажем, будут смотреть на мигрантов не как на потенциальную угрозу (ассоциируемую с контрабандой наркотиков, ростом преступности, вытеснением местной рабочей силы), а как на равных себе людей, которые должны обладать всеми правами, даже теми, которыми наделены граждане принимающей страны (отсюда озабоченность правых критиков относительно потенциальной «смерти американского гражданина»[520]).

Классовое господство бывает двух разновидностей. Новый господствующий класс может эксплуатировать антагонистическую «противоположность» (патриций – плебей, рабовладелец – раб, феодал – крестьянин, буржуа – рабочий). Но существует и «межформационное» господство, когда «возвышающиеся» классы вытесняют старые классы на свалку истории. О первом типе речь в следующей главе. Сейчас обратим внимание на второй. Необязательно сегодня в реалиях должно иметь место нечто вроде огораживаний[521]. Установление господства персоналиата и тех, кто на него равняется (разделяет ценности, подражает), уже происходит в силу его дискурсивного доминирования и продвижения им ценностных установок, складывающихся в классовый этос.

Внесем ясность: данная глава не о ценностном расколе между «прогрессивными» постматериалистами и остальными не вписавшимися в тренд (об этом мы писали выше), а о персоналиате. Эти социальные прослойки пересекаются, но не идентичны. Первая группа выделяется по критерию разделяемых ценностей и приоритетов, вторая – по доступу к вниманию как важнейшему сегодня ресурсу. Выше отмечено, что среди персоналиата преобладают указанные «прогрессивные» ценности, но это требует дополнительного обоснования. Сделать это не так сложно, как может показаться. В США, например, описанный выше ценностный раскол проходит по линии разделения дискурсов Демократической и Республиканской партий (не ограничиваясь этим участком публичного дискурса). Многие наблюдали, как старая левая повестка в Демократической партии (скажем, о социально-экономическом неравенстве, которую поднимает Б. Сандерс) выталкивалась на обочину дискурсами о правах темнокожих, трансгендеров, глобальном потеплении и т. п.[522] Республиканцы, напротив, постепенно сближались с рабочим классом, причем их неприятие активной «перераспределительной» политики государства не мешает получать голоса беднеющих слоев населения[523]. Есть основания считать, что подобный ценностный раскол наблюдается и между сторонниками Лейбористской и Консервативной партий Великобритании[524].

Чтобы обнаружить дискурсивное господство персоналиата, исповедующего постматериалистические и «прогрессивные» ценности (сделаем это на примере США, которые являются ориентиром для остального Запада), нужно понять, преобладают ли среди тех, кто «созидает» публичные дискурсы, демократы. Как известно, среди населения в целом число сторонников той и другой партии примерно одинаково (на предпоследних президентских выборах небольшой перевес был у демократов). Любое сильное отклонение в сторону представительства демократов в публичном дискурсе, учитывая контекст, будет свидетельствовать, что один класс со специфическим мировоззрением и мироощущением имеет преимущество и навязывает остальным свою классовую идеологию. Начнем с университетских городков: там зародились, развились и пошли по западному (и не только) миру постмодернистские и постмарксистские дискурсы[525] с их социально-лингвистическим и конструктивистским описанием реальности. В исследовании 2016 года, в котором изучалась регистрация избирателей среди профессоров в сорока ведущих американских университетах по пяти дисциплинам, соотношение демократов к республиканцам составило 4,5 (экономика), 33,5 (история), 20 (журналистика), 8,6 (право) и 17,4 (психология). В двадцати учебных заведениях доля профессоров-республиканцев близка к нулю[526]. То же касается управленцев. Как отмечает В. Рамасвами, «сегодня администрация университетов, как правило, монолитна в своих политических взглядах, препятствуя свободному обмену разнообразными идеями в университетах. Сэмюэл Абрамс из Американского института предпринимательства обнаружил, что либеральные сотрудники превосходят по численности своих консервативных коллег в удивительном соотношении 12:1. И все же по иронии судьбы эта тенденция была максимальна по отношению к множащимся администраторам “по разнообразию”»[527]. Профессорско-преподавательский состав, к примеру, Гарварда перекошен в «левую» сторону. Из 236 представителей факультета искусств и наук Гарвардского университета, ответивших на вопрос о политических пристрастиях в опросе преподавателей The Crimson за 2021 год, семь (3 %) назвали себя «в какой-то степени» или «очень консервативными» по сравнению со 183, назвавшими себя «в какой-то степени» или «очень либеральными»[528]. Гарвард не исключение. Согласно опросу Yale Daily News за 2017 года, консервативное представительство среди преподавателей Йельского университета немногим превышает представительство в Гарварде. Из 314 респондентов 7 % преподавателей назвали себя консерваторами (читай – сторонниками Республиканской партии)[529]. Директор по исследованиям Heterodox Academy Ш. Стивенс и профессор Бруклинского колледжа М. Лангберт провели исследование, опубликованное Национальной ассоциацией ученых. Они изучили политические пожертвования 12 372 профессоров колледжей в университетах 31 штата и округа Колумбия в течение двух избирательных циклов 2015–2016 и 2017–2018 годов 2112 сделали политические пожертвования, 2081 из которых направлены демократам. 22 из 2112 профессоров жертвовали республиканцам. Девять профессоров «донатили» республиканцам и демократам. Соотношение «профессоров-демократов» к «профессорам-республиканцам» 95:1[530].

Рождающиеся и получающие развитие в университетских городках идеи распространяются выпускниками (прежде всего элитных) колледжей: проникают в мир бизнеса и искусства, в медиа. Многие комментаторы[531] утверждают, что корпорации в США перестают выполнять главную «капиталистическую» функцию максимизации прибыли (так называемый капитализм заинтересованных сторон). Место привычных инвесторов занимают «моральные» инвесторы, выражающие озабоченность, которая варьируется от окружающей среды, женских проблем, абортов, обращения с лабораторными животными и порнографии до соблюдения арабского бойкота Израиля. Борцами за «социальную справедливость» становятся руководители крупнейших компаний по управлению активами вроде BlackRock. Государственные пенсионные фонды (типа CalPERS) активнее инвестируют в зачастую сомнительные рискованные «зеленые» проекты. Наиболее эффективный способ воздействия на бизнес сегодня – шумиха в СМИ и влияние на репутацию, с чем хорошо справляются те, кто имеет свои «участки внимания». Так, крупная правозащитная организация Human Rights Campaign (HRC)[532] влияет на корпоративный мир путем построения «Индекса корпоративного равенства», оценивающего компании по их принятию и продвижению лесбиянок, геев, бисексуалов, транссексуалов и квир (ЛГБТК+[533]) мужчин и женщин. Индекс корпоративного равенства стал проблемой компаний, которые хотят избежать ярлыка гомофобных и делают все, чтобы заключить союз с HRC[534].

Дискурсивное господство придерживающегося Демократической партии персоналиата наблюдается среди журналистов. Согласно исследованию, проведенному профессорами Университета Индианы Л. Уиллнатом и Д. Х. Уивером, доля штатных американских журналистов, называющих себя республиканцами, снизилась с 18 % в 2002 году до 7,1 % в 2013 году В 1971 году, когда опрос проводился впервые, около 25,7 % опрошенных журналистов назвали себя республиканцами[535]. В 2016 году The Center for Public Integrity выявил около 430 репортеров и редакторов, занимающих различные должности в журналистике, которые внесли свой вклад в избирательные кампании с января 2015 по август 2016 года. Из $396 тыс., которые они пожертвовали, 96 % ($382 тыс.) достались Х. Клинтон[536]. Подобных исследований проведено большое количество с акцентом на пожертвования или на прямую партийную идентификацию, и результаты были схожими[537].

Постматериалистическая и прогрессистская «дискурсивная империя» персоналиата охватила все медиапространства, включая искусство и блогосферу (в искусстве этос личностного индивидуализма и свободы самовыражения/самореализации преобладает). Например, в 2016 году (источник – Федеральная избирательная комиссия США) в визуальном искусстве (фотографы, дизайнеры, скульпторы, иллюстраторы и пр.) соотношение демократов к республиканцам было 84:16, в киноиндустрии и сценическом производстве 93:7; среди редакторов (в книжной и журнальной индустрии) 92:8[538]. Похожая ситуация – в Великобритании. По данным Британского опроса социальных установок с 2010 по 2015 год, наиболее «левыми» (под левыми здесь стоит понимать тех, кто придерживается прогрессистских и постматериалистических ценностей) являются работники культуры и творческих профессий, которые позиционируются как самые «либеральные»[539]. В социальных медиа тоже наиболее активны демократы. Исследование Pew Research Center показывает, что 10 % взрослых пользователей создали 92 % публикаций в Twitter, причем 69 % плодовитых пользователей называют себя демократами или независимыми сторонниками демократов. 10 % самых активных демократов генерируют примерно в два раза больше твитов в месяц (157), чем 10 % самых активных республиканцев (79). На среднего демократа подписано 32 человека, а за средним республиканцем следует 21 пользователь[540].

Современные левые постматериалисты позиционируют себя как борцов против «системного угнетения» и иногда даже против капитализма как такового. Неспроста правые критики ассоциируют их с марксизмом. Такая ассоциация, конечно, достаточно грубая, и резонно говорить, скорее, о постмарксизме, но целенаправленные попытки синтезировать, скажем, современную политику идентичности и марксизм, как мы увидели, имеют место в рамках различных концепций интерсекциональности[541]. Однако есть причины усомниться в том, что постматериалисты выражают интересы всех угнетенных от лица угнетенных. Если постматериализм возникает там, где больше нет серьезной материальной нужды, то вряд ли сами постматериалисты будут сильно распространены среди «низших» классов. Напротив, все больше критиков обращают внимание, что так называемые левые в реальности являются чем-то вроде нового правящего класса (как минимум новой элитной прослойкой). «Новый преуспевающий класс, – пишет профессор Школы государственного управления имени Блаватника Оксфордского университета и директор Международного центра роста П. Коллиер, – это уже не капиталисты и не традиционные рабочие: это образованные люди, освоившие новые профессии. Они составили новый класс, члены которого, знакомясь друг с другом в университетах, выработали новое общее самосознание. <…> Они выработали даже свою особенную мораль, в которой принадлежность к этническим меньшинствам и сексуальная ориентация позволяют говорить о существовании особых групп, описывающих себя в качестве “жертв”. Такая характерная забота обо всех притесняемых и социально ущемленных дает им в их собственных глазах моральное превосходство над менее образованными слоями населения»[542].

Придерживающийся правых и консервативных убеждений канадский профессор маркетинга Университета Конкордия Г. Саад замечает, что левые уже фактически «колонизировали» университетские городки, школу, средства массовой информации, а также «прогрессивный» IT-бизнес. Левые постматериалисты доминируют везде, где рождаются и распространяются идеи (читай: идеология). Изучение среднесрочных политических взносов в размере $200 и более среди сотрудников, работающих в технологической отрасли, выявило либеральный и левый уклон астрономических масштабов. Процент пожертвований, полученных кандидатами от Демократической партии, составил: Netflix – 99,6 %, Twitter – 98,7 %, Apple – 97,5 %, Google/Alphabet – 96 %, Facebook[543] – 94,5 %, PayPal – 92,2 %, Microsoft – 91,7 %[544]. Консервативный политический комментатор М. Ноулз в связи с этим указывает на противоречие: как возможны «системные» расизм, сексизм, гомофобия и т. д., если левые и либералы контролируют практически все влиятельные институты в стране – основные СМИ, Голливуд, административное управление, высшее и школьное образование, большие технологии?[545]

Казалось бы, это должно быть хорошей новостью, ведь «прогрессивные» левые должны быть лучше капиталистов, которые думают только о деньгах. Но левые постматериалисты не спешат демонтировать сам капитализм. Они, скорее, усложняют жизнь капиталистам. Наблюдается нечто вроде «синтеза элит», а не искренняя вражда левых по отношению к капитализму. Пока многие постматериалисты возлагают надежды на «капитализм заинтересованных сторон», более реалистично мыслящие владельцы глобальных корпораций пытаются выжать из обстоятельств максимум выгоды при минимуме потерь. Бывший левый, а ныне консерватор М. Ректенвальд замечает, что профессора бизнеса подружились с профессорами гуманитарных и социальных наук, которые, как известно, придерживаются левых взглядов. Их «левизна» передалась профессорам бизнеса, которые распространили ее на своих студентов, продолживших управлять корпоративной Америкой. Затем эти корпоративные лидеры предлагают работникам и клиентам риторические плацебо вместо более дорогостоящих экономических уступок, таких как более высокая заработная плата, лучшие льготы, более низкие цены. Иными словами, «жесты пробуждения могут успокоить либеральную политическую элиту, продвигая свои программы политики идентичности, гендерного плюрализма, трансгендеризма, мягких иммиграционных стандартов, городов-убежищ и т. д. В свою очередь, “проснувшиеся” корпорации надеются избежать более высоких налогов, ужесточения регулирования и антимонопольного законодательства»[546]. Здесь стоит вновь подчеркнуть, что это слова отнюдь не левого автора. Еще более радикальным является взгляд политического обозревателя, американского предпринимателя в области здравоохранения и технологий В. Рамасвами. Он стремится раскрыть двуликость «пробужденных» капиталистов, которые попытались воспользоваться левыми дискурсами себе в угоду: под видом добрых дел корпоративные элиты скрывают свои истинные намерения. К примеру, Nike пообещала выделить $40 млн на поддержку темнокожих в США. «Это последовало за широко освещаемой рекламой Nike с участием бывшего квотербека НФЛ Колина Каперника, который преклонил колено во время исполнения государственного гимна в знак протеста против социальной несправедливости. Это отвлекает от того, что Nike использует детский труд в потогонных мастерских в Юго-Восточной Азии и продает кроссовки за $200 темнокожим детям из городских районов, которые не могут позволить себе покупать книги для школы»[547].

По данным преимущественно из США (они экстраполируются и на большую часть современного Запада) мы наблюдаем феномен нового ценностного и классового раскола, который порождается не привычными экономическими факторами вроде извлечения прибавочной стоимости, а чем-то другим. Можно под этим «другим» подразумевать культуру. Но это будет неточной характеристикой. Экономика не исчезает, она трансформируется, увлекая за собой социально-классовую структуру. Все логично. Если будущее преимущественно за творчеством и производством «нематериальных» ценностей (идеи, концепции, произведения искусства и т. п.), оно также за яркими личностями, которые благодаря нетривиальной деятельности (ее можно по-разному оценивать) способны «производить» сами себя, притягивая больше внимания и распоряжаясь им как ресурсом. Разумеется, яркие творческие личности, скажем, из богемных районов Нью-Йорка, которые в центре внимания или стремятся к этому, вряд ли будут разделять те же ценности и представления о мире, что и простые трудящиеся или жители глубинки. Они подхватывают и продвигают постматериалистические и «прогрессивные» дискурсы. Их медийное доминирование свидетельствует об установлении господства новой классовой идеологии, которую, как мы убедились, готовы приветствовать далеко не все.

Это один из аспектов нового классового господства. По сути, пока мы лишь подчеркнули, что новая классовая идеология враждебна к уходящему в прошлое буржуазному миру, в котором занятным образом рабочий и капиталист стали ближе друг к другу. Этим классовое господство персоналиата не исчерпывается. Если мы движемся к новой антагонистической общественной формации, то должны быть и внутренние противоречия в рамках устанавливающихся общественных отношений.

В предыдущих главах мы выяснили, что в дискурсе новых элит, вбирающем в себя крайне актуальные для современного Запада проблематики политики идентичности или, скажем, глобального потепления, можно разглядеть новую классовую идеологию, нацеленную на «замену класса дискурсом», вернее – на вытеснение классовых интересов людей прошлого (а потому рабочие и консерваторы-республиканцы неожиданно оказываются в одной лодке) новыми и «прогрессивными» классовыми интересами «креативных» и «неповторимых» людей будущего, озабоченных, по большому счету, почти исключительно «производством» и продвижением собственной личности путем креативного поиска «себя» и почти безграничного расширения способов самовыражения (от 70 и более вариантов гендера до возможности быть пони).

Тем не менее все это вовсе не подразумевает, что в «прогрессивном» мире все будет лучше, чем при «отсталом» капитализме. Как будет показано далее, посткапиталистическое общество может оказаться в социально-классовом смысле еще более противоречивым и неравным, чем капиталистическое даже в его худшие времена. Персоналиат воплощает в себе привлекательность творческого успеха и богатства, обретенного благодаря самореализации и популярности. Но такая притягательная магия «обретения себя» может оказаться обманчивой для подавляющего большинства людей. Более того, это большинство может остаться в конечном счете вообще ни с чем.

Далее речь пойдет о социальной структуре, складывающейся вокруг экономики творчества[548], которая включает в себя как литературу, визуальные искусства, кино, музыку, так и развлекательные шоу (на ТВ, в блогосфере и т. д.). Акцент на этой области социального связан в основном с тем, что именно сфера искусства и творчества (как высокого, так и массового) лучше всего отражает то самое пришествие посткапиталистического нематериального, которое подчеркивается левыми авторами[549]. Но важно другое: именно в «экономике творчества» имеются наиболее комфортные условия для «производства личности», ведь креативность здесь, как правило, подразумевает выстраивание яркого индивидуального образа, направленного на пробуждение и удержание внимания максимально широкой аудитории[550].

N. B.! Также исследователи говорят об экономике создателей/криэйторов, но это, на наш взгляд, только часть экономики творчества, так как к криэйторам обычно относят только тех, кто создает цифровые блага (контент) на сетевых платформах[551].

В силу комплекса причин уже сейчас экономика творчества расширяется быстрыми темпами. К примеру, Deloitte (июнь 2021 г.) оценивает ее как вполне большую и растущую. Были рассмотрены шесть крупных экономик Европы (Германия, Великобритания, Франция, Италия, Испания, Турция) и три крупные экономики Азиатско-Тихоокеанского региона (Япония, Южная Корея и Австралия). Выяснилось, что в 2018 году в креативной экономике было занято почти 20 млн человек в этих девяти странах. При этом в данном случае под экономикой творчества понимались творческие индустрии, включая кино и телевидение, издательское дело, музеи и ремесла, музыку и исполнительское искусство, компьютерное программирование, архитектуру и дизайн. В указанных девяти странах занятость в экономике творчества составляет около 7 % общей. Причем экономика творчества росла быстрее, чем экономика в целом во всех девяти странах, увеличившись на 4 млн человек с 2011 года. Эксперты Deloitte прогнозируют, что креативная экономика может вырасти на 40 % к 2030 году, добавив более 8 млн дополнительных рабочих мест в девяти изученных странах[552]. В 2023 году размер мировой экономики криэйторов (заметим – только криэйторов, то есть, по сути, блогеров; огромная экономическая ниша «несетевого» шоу-бизнеса, кино и т. д. не учитывалась) оценивается[553] в $250 млрд. Для примера: стоимость некоторых крупнейших отраслей США – от коммерческих банков до супермаркетов – составляет около $700 млрд каждая. Таким образом, хотя экономика криэйторов не вытеснит ни одну из ведущих отраслей в ближайшее время, ее растущий рынок является сильным сигналом о том, что она стала мейнстримом. Согласно экспертам Goldman Sachs, экономика криэйторов вырастет до $480 млрд к 2027 году[554]. Контент, создаваемый на платформе потокового видео YouTube[555], поддерживает более 390 тыс. рабочих мест с полной занятостью (это в четыре раза больше, чем занято в General Motors, крупнейшем автопроизводителе Америки) и генерирует более $35 млрд ВВП США[556].

Но такой бурный рост экономики творчества вряд ли стоит воспринимать как благую весть о будущем обществе, состоящем из свободных творцов. О больших проблемах здесь свидетельствуют некапиталистические черты экономики творчества. Чтобы пояснить, о чем речь пойдет далее, необходимо сделать небольшое отступление и углубиться в область экономической социологии и политэкономии.

Существуют разные концепции стоимости, а также взгляды на то, что представляет собой капитализм. Это отдельная тема, требующая рассмотрения специалистов в области экономической теории (наше рабочее определение капитализма см. во «Введении»). Здесь мы лишь выделим трудовую теорию стоимости в ее марксистской интерпретации. Из нее вытекает классическое марксистское представление о капитале как самовозрастающей стоимости. Трудовая теория стоимости, разумеется, не может объяснить всего, но, как оказалось, несмотря на атаку со стороны маржиналистов, она все еще актуальна[557]. Согласно марксистской трудовой теории стоимости, труд является главным источником экономических ценностей в условиях капитализма, и он измерим, а потому его удобно дробить на части и «присваивать» (эксплуатация рабочей силы). Долгие годы марксистская критика капитализма была нацелена именно на этот аспект трудовых отношений в буржуазном обществе: не обладая средствами производства, рабочие продают свою рабочую силу капиталистам, а те, в свою очередь, оплачивают лишь часть рабочего времени, присваивая себе все остальное. Но на все это можно посмотреть совсем по-другому.

Что, если уязвимость представителей рабочего класса была долгие годы еще и преимуществом? Дело в том, что количественная измеримость труда (особенно труда физического или рутинного) не только делает человека отчужденной частью гигантского производственного механизма, в котором каждое действие и операция рассчитаны и согласованы с другими действиями, но и дает ему некоторые возможности. В конце концов, если на рынке каждый час и каждая минута рабочего времени легко выражается в денежном эквиваленте и, соответственно, прямо коррелирует с потребительской ценностью производимых товаров и услуг, то у рабочих появляется весомое переговорное преимущество, ведь полезность их труда наглядна; а подчас они являются частью того механизма, который могут в любой момент остановить, доставив тем самым большие неприятности своим начальникам.

Так было не всегда. На протяжении большей части истории человечества непосредственные производители не могли похвастаться столь наглядной значимостью. Даже в первые годы промышленной революции положение рабочих постоянно ухудшалось, и лишь приблизительно со второй половины XIX века усложнение производства потребовало постоянных инвестиций в «человеческий капитал» работников, а также сделало труд наиважнейшим фактором производства[558]. Соответственно, появление широкой прослойки среднего класса в период расцвета капитализма – это не только и не столько результат классовой борьбы рабочих против капиталистов, но еще и закономерный процесс, в рамках которого экономическая полезность каждой минуты труда стала наглядной и легко продаваемой, причем по относительно высокой цене.

Творчество нельзя охарактеризовать столь простой конвертируемостью в числовые показатели вроде трудочасов. Творчество – нерутинный, нерегулярный и «нематериальный» процесс, который трудно направлять и контролировать даже самому творцу, не говоря уже о корпорациях. Собственно, во многом именно поэтому мы и говорим о посткапитализме[559], так как представить себе процесс «самовозрастания» стоимости таким, как его описал К. Маркс в «Капитале», применительно к экономике творчества просто невозможно. Но важнее то, что это не преимущество, а очень серьезная уязвимость творческих личностей. «Эфемерную», не поддающуюся четкому измерению творческую «рабочую силу», у которой не бывает предсказуемых результатов, гораздо сложнее продать на рынке.

Производители «нематериального» уступают рабочим буржуазной эпохи еще в одном отношении. Благодаря развитию интернета творческая деятельность становится максимально масштабируемой. Одна и та же работа является масштабируемой, если ее конкретный продукт может быть продан много раз. Капитализм процветал как раз потому, что производство материальных благ невозможно максимально масштабировать, а потому для экспансии требуется постоянное привлечение нового живого труда, который и есть (согласно известным тезисам Маркса) источник прибавочной стоимости. К примеру, владельцы сети ресторанов McDonald’s не могут увеличивать свой капитал, не открывая все больше ресторанов и не привлекая новых сотрудников. То же самое можно сказать и о торговых сетях вроде «Магнита» и «Пятерочки», которые появляются буквально у каждого дома. С творчеством все обстоит совсем иначе. Как замечает сербско-американский экономист, специалист по неравенству доходов и глобализации Б. Миланович, «лучший в мире пианист раньше мог продать свой труд лишь тем, кто физически мог прийти на его выступление. Затем, с изобретением звукозаписи, он мог продать его всем, кто может купить пластинку; сегодня благодаря интернету и YouTube пианист может продавать свои выступления практически в любой точке земного шара. Тех, кто играет немного хуже или кому не так повезло, никто не будет слушать. Масштабируемые работы поэтому создают большие разрывы доходов в рамках одной и той профессии»[560]. Добавим сюда еще один немаловажный фактор. Капиталистическое производство всегда основывалось на строгой взаимосвязи между количеством затрачиваемого труда и количеством производимых благ. Различными усилиями (прежде всего технологическими) эту связь делали максимальной, увеличивая производительность. При производстве нематериальных благ такая связь может быть гораздо менее очевидной, а то и вовсе отрицательной. Например, если завод произвел автомобилей определенной модели в два раза больше, чем раньше, то, при стабильном спросе, его владельцы получают вдвое больший доход. Если же два инженера изобрели одновременно два технических решения для этих автомобилей, то один из них, успевший первым запатентовать технологию, получит награду, а второй, скорее всего, останется ни с чем (то есть потратит время впустую). Такая ситуация называется «рынком, где победитель получает все» (или «экономикой суперзвезд»[561]). Голландский художник, социолог и культуролог Х. Эббинг так ее описывает: «На обычных рынках вознаграждение в основном зависит от абсолютной производительности. Сезонному рабочему, собирающему помидоры, платят за количество заполненных им ящиков. Если A заполнит 100 ящиков, а B – 99, A получит на 1 % больше дохода. Большая часть вознаграждения в производстве также прямо или косвенно основана на абсолютной производительности. На рынках, где победитель получает все, награда зависит больше от относительной результативности, чем от абсолютной. Если спортсмен А бежит на 1 % быстрее, чем Б, и побеждает, он вполне может забрать все призовые деньги и, таким образом, заработать бесконечно больше, чем Б»[562]. То же самое можно сказать и про практически любое творчество: зачем, к примеру, платить тысяче музыкантов, если есть один, который лучше остальных хоть на условные 0,1 % (все будут слушать именно его, ведь теперь это технически возможно)?

Данные факторы, как мы увидим далее, способствуют экстремальному неравенству в креативной экономике, а потому вырисовывающаяся социальная структура посткапиталистического общества во главе с персоналиатом может оказаться еще более проблематичной, чем капиталистическая. Но экономические факторы – не единственные. Социальные тоже немаловажны.

Если экономика позволяет объяснить экстремальное неравенство, то социология нужна, чтобы понять, почему люди готовы жертвовать своим благосостоянием ради призрачного успеха на творческом поприще, ведь широко распространенные бедность и прекарность – это неотъемлемые особенности креативных профессий. Так, сегодня многие исследователи-социологи, интервьюируя музыкантов, писателей, блогеров и т. д., приходят к однозначному выводу: творчество сопряжено с высокими рисками как экономического, так и психоэмоционального характера (отчуждение)[563].

Стало быть, растущий спрос на творческие профессии довольно сложно объяснить чисто экономически. Конечно, мы можем говорить, что роботизация и автоматизация производства делают расширение экономики творчества попросту неизбежным (так как людям в противном случае будет нечем заниматься). Но это лишь половина истины. Творчество не только источник дохода, но еще и важнейший способ самореализации, самовыражения. С. Э. Гросс и Дж. Масгрейв, которые опросили 2211 работников музыкальной индустрии (в основном музыкантов), отмечают следующее: «несмотря на то что эти артисты хотели сделать свою работу своей карьерой <…>, они также создают музыку потому, что им это нравится»[564]. Но если творчество привлекательно нематериальными выгодами, то очень многие жертвуют именно «материальным», лишь бы иметь хоть какие-то возможности выразить свое «я». Более того, экономику творчества окружают антикапиталистические социальные представления. Считается, например, что подлинное искусство не должно быть коммерческим. «Именно в современном мире, – пишет американский литературовед У. Дерезевиц, – появился богемный голодный художник, одинокий гений – образ блаженно необычный, монашески самоотверженный и духовно избранный. Бедность автора стала чарующим, показным признаком внутренней чистоты. Двадцатый век добавил к этим представлениям явный политический и, в частности, антикапиталистический оттенок»[565]. Понятно, к чему это ведет.

Если искусство сакрально, а бедность священна, то и открыто проявлять свою заинтересованность в повышении собственного благосостояния – тоже зачастую моветон. Разумеется, большинство творцов были бы не против стать богатыми, но именно в результате большого творческого успеха.

Можно найти еще несколько социальных факторов, способствующих экстремальному неравенству в экономике творчества. К примеру, легкость вхождения в сферу творчества. Чтобы стать творцом сегодня, даже необязательно какое-либо образование. Писателем может быть любой, кто умеет писать. Блогер теперь всякий, кто что-то снимает или пишет и выкладывает в сеть. Художник – тот, кто загадочным образом размазал краски по холсту. Даже музыкантам необязательно знать нотную грамоту, ведь появляются жанры, где академическая музыкальная грамотность вряд ли приветствуется (скажем, грайндкор). Поэтому и постоянно растущий избыток творческих людей (или так себя классифицирующих) и соответствующей творческой «продукции», не находящих какого-либо «спроса». Разумеется, все это играет понижающим образом на и без того невысокие доходы творцов.

Также актуален известный когнитивный эффект предвзятости выборки. Классовая идеология персоналиата основывается на историях успеха, который случаен, но при этом невозможен без упорного труда. Однако такие истории являются единственными доступными историями, которые подхватывают современные СМИ. Историй многих миллионов «творческих неудачников» не знает никто (а также малоизвестны издержки эмоционального труда, самобрендинга и постоянных «предпринимательских» усилий[566]). Х. Эббинг подмечает тонкий нюанс: сфера творчества вообще пронизана множеством мифов, среди которых особенно коварен миф о том, что «проигравший в конце концов победит». Этот миф, подпитываемый многочисленными историями посмертного признания великих гениев, «посылает художникам неверные сигналы. Тем не менее сей миф объясняет, “почему многие художники так долго сохраняют надежду на то, что они в конечном итоге станут знаменитыми, даже после своей смерти”»[567]. Веря этому, многочисленные авторы долгие годы выживают с надеждой на успех и широкое признание в далеком от них будущем, но по факту подавляющее большинство из них просто тратят время до тех пор, пока возвращаться назад, то есть получать другое образование, искать другую работу, станет уже поздно.

Обозначенные тенденции осмысляются социологами как способствующие появлению огромной прослойки так называемых прекогов – «нестандартных когнитивных работников», которые «могут иметь престижную профессию, но работают в классических ненадежных условиях»[568]. Правда, эту прослойку можно обозначить более точным словом, подчеркивающим весь драматизм ситуации: имперсоналиат. Это огромное количество глубоко несчастных людей, чья основная неудача – не просто бедность или нестабильность в экономическом смысле, но еще и в силу ряда причин неспособность в полной мере раскрыть себя в творчестве, неспособность найти свое подлинное «я» (или же получить признание).

Итак, каковы реальные «масштабы неравенства» в экономике творчества как одном из прообразов посткапитализма? Начать можно с «масштабов бедности». К примечательным выводам пришел Национальный (Великобритания) опрос Panic! тех, кто работает в сфере творчества и культуры (2015 г., N = 2487 человек, работающих во всех основных областях индустрии культуры; методология: открытый опрос на сайте theguardian.com). Опрос показал, что неоплачиваемая работа характерна для профессий в этой области экономики. Около 87 % респондентов, независимо от творческой профессии или демографических данных, сообщили, что каким-то образом работали бесплатно[569]. Масштабное исследование «Доходы создателей музыки в цифровую эпоху» (Д. Хесмондалг, Р. Осборн, Х. Сон и К. Барр), проведенное в Великобритании в 2021 году, включало в себя, в частности, опрос 700 музыкантов. Согласно этому опросу, более трети музыкантов (37 %) сообщили о годовых доходах от музыки в размере 5000 (!) фунтов стерлингов или меньше в 2019 году, и почти половина (47 %) заработали менее 10 тыс. фунтов стерлингов. 62 % заработали на музыке 20 тыс. фунтов стерлингов или меньше в 2019 году. Из музыкантов, чей доход полностью основан на музыке, 43 % сообщили о заработке 20 тыс. фунтов стерлингов или меньше, а 64 % сообщили о 30 тыс. фунтов стерлингов или меньше. Доля музыкантов, ничего не зарабатывающих на музыке, удвоилась в период с 2019 по 2020 год с 4 до 8 %[570].

Эти цифры не являются уникальным британским опытом. Как замечает Л. Б. Крюгер, средние доходы музыкантов в США составили $20 тыс. в 2016 году, что примерно на $15 тыс. меньше, чем средняя зарплата всех остальных работников[571]. Художники в США занимают «четвертое место снизу по среднему доходу среди тридцати профессиональных групп, опережая только работников, занимающихся уходом за детьми, приготовлением пищи и обслуживанием, но не опережая уборщиков и горничных»[572]. Как показал опрос 9500 авторов, проведенный в 2022 году ресурсом Linktree, только 12 % уделяющих творчеству все свое рабочее время (full time creators), заявили, что зарабатывают более $50 тыс. в год (уровень «среднего класса»), а 46 % ответили, что зарабатывают менее $1000[573]. Согласно исследованию ConvertKit[574] – маркетинговой платформы для криэйторов, – годовые доходы около 29 % full time creators составляют менее $10 тыс.[575]. По данным Р. Флориды (ноябрь 2022 г.), лишь чуть более 10 % «создателей» зарабатывают более $100 тыс. в год; и еще 11 % или около того получают от $50 тыс. до $100 тыс. Более двух третей авторов зарабатывают менее $25 тыс. и более четверти – менее $1000[576]. Опрос 689 авторов, проведенный маркетинговой платформой Mavrck в 2023 году, показал, что около 51 % из них зарабатывают менее $500 в месяц[577].

Разумеется, более чем скромные показатели средних доходов не означают, что все креативные персоны – бедняки. Никто не отрицает очевидной концентрации богатства в руках касты «избранных» очень богатых и влиятельных представителей персоналиата (вроде певицы Тейлор Свифт или модели Кайли Дженнер). Причем в силу названных выше причин неравенство с каждым годом растет. Такая особенность, как «победитель получает все», давно не удивляет социологов и экономистов, изучающих считаемые творческими профессии. Но по мере развития интернета некоторые комментаторы предположили, что зависимость творческих «индустрий» от правила «победитель получает все» постепенно исчезнет по причине более дешевых средств производства, более легкого доступа к распространению (через интернет и через новых цифровых посредников) и расширению технических возможностей потребителей получать доступ к огромному количеству контента в любое время и в любом месте. Наиболее известной версией этой идеи является «тезис о длинном хвосте», согласно которому в цифровой среде гораздо более широкий спектр культурных продуктов достигнет успеха, а интернет позволит все большему количеству произведений располагаться на остальной части кривой популярности (не только в середине, но и в «длинном хвосте») и приносить хоть какой-то доход[578].

Критики отмечают[579], что не только предсказание о «длинном хвосте» не сбылось, но и цифровизация в некоторой степени привела к тому, что паттерн «победитель получает все» стали еще более выраженными[580]. Так сложилось по причине более легкой масштабируемости (см. выше), а также из-за действия «степенного закона»[581] и социальных эффектов влияния[582]. Л. Б. Крюгер приводит следующие показательные данные, полученные Pollstar (ведущее отраслевое издание, которое освещает гастрольную деятельность музыкантов): 1 % лучших артистов увеличил свою долю в общем доходе от концертов с 26 % в 1982 году до 60 % в 2017 году. Верхний 1 % теперь получает больше доходов, чем 99 % нижних, вместе взятых, а 5 % лучших исполнителей увеличили свою долю в общей денежной выручке от концертов с 62 до 85 % за тот же период. Лучшие 5 % исполнителей зарабатывают почти в шесть раз больше, чем 95 % «худших», вместе взятых[583]. Как отмечает У. Дерезевиц, «“толстая голова” стала еще толще. Книги-бестселлеры становятся все популярнее, фильмы-блокбастеры – еще лучше продаваемыми, а синглы просто сидят в хит-парадах и все дольше занимают первые места в чартах. В эпоху “Триллера” (Thriller), великого блокбастера 1980-х годов, 80 % дохода в музыкальном бизнесе получали те, кто входил в топ-20 % контента. Теперь это топ-1%. Длинный хвост становится не только вытянутым, но и тонким»[584].

Применительно к изобразительному искусству стоит говорить вообще не об 1 %, а о 0,1 %. В 2018 году только 3 % сделок были связаны с произведениями искусства на сумму более одного миллиона долларов. Но эти 3 % составили 40 % общей стоимости продаж арт-рынка. В 2018 году продажи 20 лучших ныне живущих художников составили 64 % мирового объема арт-рынка[585].

Так как именно интернет упростил масштабирование, то сильнее всего тенденция к росту неравенства в распределении доходов проявляется именно в социальных медиа, то есть там, где вдобавок сильны еще и социальные эффекты влияния (все видят, сколько тот или иной материал просмотрели, оценили положительно – лайки, репосты – и т. п.). Компания Official Charts Company (OCC) предоставляет точные данные о потоковой передаче по запросу, встречающиеся в статистических ежегодниках Британской ассоциации производителей фонограмм (BPI). Ею была установлена стабильная закономерность «концентрации популярности» потоковой музыки (в таких сервисах, как Amazon, Apple Music, Tidal, Spotify, Deezer). Основываясь на выборке данных за каждый октябрь с 2014 по 2020 год, было определено, что на 0,1 % самых популярных треков приходилось более 40 % потоков (то есть прослушиваний) за все годы, а на 0,4 % лучших треков приходилось более 65 % потоков, начиная с 2016 года. На 1 % лучших треков приходилось от 75 до 80 % потоков, а на 10 % лучших – от 95 до 97 % за все годы с 2016 по 2020-й. 1 % лучших исполнителей постоянно набирал 63–65 % потоков за те годы, по которым имеются данные. На 1 % лучших артистов приходится 78–80 % потоков, а на 10 % лучших – 98 %[586]. На Spotify (стриминговый сервис, позволяющий легально прослушивать музыкальные композиции, аудиокниги и подкасты, не скачивая их на устройство) 43 тыс. лучших артистов – примерно 1,4 % участников платформы – получают 90 % гонораров и зарабатывают в среднем $22 395 на артиста в квартал. Остальные 3 млн его создателей, или 98,6 %, зарабатывали всего $36 на человека в квартал. На Patreon (веб-сайт, где авторы творческих произведений могут распространять свои работы по платной подписке или предоставлять дополнительный контент для своих подписчиков, называемых покровителями) только 2 % создателей получали суммы, превышающие размер федеральной минимальной заработной платы ($1160 в месяц в 2017 г.)[587]. «Из всех книг, доступных на Kindle[588] (а их сейчас больше шести миллионов), – замечает У. Дерезевиц, – 68 % продаются в лучшем случае по два экземпляра в месяц. Подавляющая часть из них – это самиздат, а из всех независимых авторов менее 2000 человек зарабатывают на сайте по $25 тыс. в год. Sundance[589] принимает чуть более сотни фильмов в год. Неудивительно, что менее 3 % авторов малобюджетных фильмов снимают потом хотя бы одну или две картины»[590]. Наконец, все те же тенденции наблюдаются на платформе YouTube. Исследование, проведенное М. Бертлем, профессором международного бизнеса Оффенбургского университета в Германии, показывает, что количество создателей, которые доходят до того состояния, когда они могут зарабатывать на жизнь видеоблогингом, поразительно мало. Бертль обнаружил, что проникновение в верхние 3 % (более 1,4 млн просмотров в месяц) принесет рекламный доход примерно в $16 800 в год, что чуть выше черты бедности в США[591].

Экономика творчества – это экономика экстремального неравенства. И данное экстремальное неравенство не является результатом каких-либо заговоров или действия чего-то вроде извечных законов капиталистического накопления. Как мы убедились выше, стоит говорить об обратном: в эпоху расцвета капитализма материальные рамки самовозрастания стоимости ограничивали неравенство, способствуя формированию такого рыхлого социального образования, как средний класс с его относительно консервативным набором ценностей и убеждений. В посткапиталистическую эпоху «имматериального» все соответствующие преграды разрушаются: растущий спрос на творческие профессии сочетается с «сужающимся» вниманием людей, которым уже ничто не мешает потреблять творческую «продукцию» 0,1 % самых-самых лучших творцов из всех возможных. Остальные же претенденты на успех, славу и богатство вынуждены слепо следовать за классовой идеологией персоналиата, согласно которой каждый – яркая личность, и стоит только приложить некоторые усилия, как все мечты обязательно сбудутся[592].

Разумеется, пока еще рано говорить о том, что экономика творчества достаточно масштабна, чтобы влиять на жизнь каждого человека. Однако очевидно, что по мере роботизации и автоматизации производства творчество будет «последним аргументом», который еще остается у человека перед «замещающей» мощью машин.

По сути, мы рассмотрели противоречивые черты социально-классовой структуры, возникающей в рамках креативной экономики, как часть приближающегося будущего. Причем многие проблемы, с которыми столкнулись сегодня художники и прочие творцы, в той или иной степени актуальны и для других сфер: от науки до бизнеса. «Экономика суперзвезд» (или «рокономика»[596]) активно сегодня обсуждается не только социологами, но и экономистами, обращающими внимание на то, что «суперзвездами» уже являются не только эстрадные певцы или художники, но все чаще – представители бизнеса (или сами предприятия как «корпорации-суперзвезды»[597]) и даже профессионалы вроде юристов или врачей (в конце концов, один из 0,1 % наилучших докторов может завладеть вниманием всего мира, консультируя пациентов по интернету за огромные деньги).

Вопрос только в том, будут ли люди в массе своей считать распределение внимания справедливым. Не являются ли сверхпопулярные персоны просто теми, кто отнимает («перетягивает на себя») внимание у всех остальных – не менее талантливых? Мы осмелимся предположить, что становление персоналиата и имперсоналиата как новых основных антагонистических[598] классов уже идет, причем быстрыми темпами и в самых неожиданных областях.

Последняя четверть XX века была временем разочарования в социализме/коммунизме. С одной стороны, это было разочарованием в «реальном» социализме, то есть в попытках выстроить не-капиталистические общества с помощью методов плановой экономики и централизованного партийного руководства («диктатуры пролетариата»). С другой стороны, это было разочарованием в рабочем классе (или шире – трудящихся) в тех местах, где он пошел на компромисс с буржуазией, заменив мечту о коммунизме мечтой о «потребительском рае». Первая четверть XXI века стала временем возрождения идеи социализма. Правда, теперь уже не рабочий класс является главным предполагаемым субъектом прогрессивных изменений. Вместо рабочих движений и соответствующих партий наблюдается подъем того, что можно обозначить левым популизмом. Ключевая особенность такого популизма[599] заключается в попытках объединить всех угнетаемых и эксплуатируемых в борьбе против капиталистической «гегемонии». Сюда, в частности, можно отнести уже неоднократно упомянутую нами идею интерсекциональности. Отсюда постоянные отсылки к общей, как бы «народной» борьбе против капитализма и различных «системных» (или институциональных) форм угнетения. Иногда и сами левые теоретики прямо говорят о необходимости обращения к популизму и к выстраиванию стратегий левой «контргегемонии»: в этом преуспела, к примеру, Ш. Муфф, названия двух недавних книг которой – «За левый популизм»[600] и «На пути к зеленой демократической революции: левый популизм и сила аффектов»[601]. Согласно Муфф, ни одна из групп не способна побороть гегемонию неолиберального капитализма. На это способен только народ, создавший единую синтетическую политическую идентичность, противопоставленную капиталистическому «другому». Такое принятие популизма, несмотря на имеющиеся негативные ассоциации с этим словом, объяснимо, если мы говорим о левых: сама идея социализма[602] подразумевает строй, который пойдет на «благо всего общества», а не только горстки самых богатых (даже Маркс, как известно, считал, что капиталисты отчуждены, но только их отчуждение не доставляет им страданий, как рабочим[603]). Однако является ли такая установка на популизм лучшей стратегией борьбы за интересы наиболее бедных и социально уязвимых? Это было бы так, если социализм как воплощение в жизнь идеалов равенства и братства, а также консолидации общества в рамках базового набора общих интересов, был бы возможен на данном этапе развития человеческой цивилизации. Но, как мы постараемся показать далее, вполне допустимо, что социализм так и останется на неопределенное время утопическим идеалом, в то время как разные группы и индивиды продолжат бороться за свои интересы. В таком случае социализм для многих станет опасной и обманчивой идеей, обязывающей искать солидарность и социальную гармонию там, где их в обозримой перспективе не будет, то есть под масками предполагаемых союзников будут скрываться недоброжелатели.

В книге «Коммунизм и стратегия»[604] французский философ И. Гаро задается вопросом: почему глобальное капиталистическое господство и его кризис имеют своим последствием беспрецедентное поражение сил социальной борьбы и, прежде всего, любого альтернативного коллективного, мажоритарного политического проекта? Она изучает корни этого тупика левого движения. Основная причина, по ее мнению, в исчезновении из левой политической теории стратегического мышления об инструментах и тактиках борьбы за власть с помощью политического посредничества. Она анализирует труды таких авторов, как А. Бадью, Э. Лакло, А. Негри и М. Хардт. Их объединяет общее неприятие иерархических структур, будь то партия или государство, что объяснимо, учитывая опыт СССР и других провалившихся социалистических экспериментов. Бадью пишет о постоянно возрождающемся событии, для него коммунизм есть «историческая конвульсия», «прежде всего движение», перманентная мобилизация, никогда не затвердевающая борьба, избегающая какой-либо институциональности[605]; Лакло выдвигает на первый план идеологические и культурные вопросы, причем его популистская стратегия нацелена на поиск свободных от каких-либо экономических детерминаций коллективных идентичностей (эти идентичности также никогда не «цементируются» и всегда находятся в движении)[606]; «нематериальный труд» и «всеобщий интеллект» в концепции Негри и Хардта представляют собой имманентные тенденции капитализма, разрушающие его изнутри, то есть коммунизм возникнет спонтанно, через серию радикальных мутаций, порождающих пространства «автономности» (вроде сообществ приверженцев свободного программного обеспечения)[607]. Все это, по мнению Гаро, не является помехой для капитализма: левое движение нуждается в стратегическом мышлении, в массовой мобилизации[608].

Тем не менее ее предложения оказываются даже еще более популистскими, чем, скажем, идеи Э. Лакло. Если последний акцентировал внимание преимущественно на политических других (чем-то повторяя ключевую идею К. Шмитта), то здесь политический популизм наслаивается на популизм экономический. Никакое восстание, по убеждению Гаро, не изменит мир, а завоевание политической власти посредством избирательной урны немедленно подвергнет любое прогрессивное правительство гигантскому давлению национальных и наднациональных институтов, которые начнут ослаблять преобразующие силы. На какой-то момент при чтении книги Гаро может показаться, что она выступает за восстановление боевого потенциала рабочего класса, призывает вернуться к классическому марксизму. Но далее мы вновь встречаем отсылки к общей (читай: народной) борьбе против гегемонии капитализма: «антирасистская, феминистская и ЛГБТК+[609] мобилизация сегодня переживает возрождение в сочетании с продолжающейся реакцией и усилением ставок в социальной борьбе, что дает представление о нескольких сценариях: либо братоубийственные разногласия, разрушающие политический ландшафт в условиях глубокого кризиса, либо еще большее или гибкое соединение всех ключевых секторов стратегического возрождения и критики»[610].

Профессор философии в Новой школе в Нью-Йорке Н. Фрэйзер также не оставляет места для какой-либо иной стратегии, кроме популистской. Как она считает, в США сегодня два популистских блока оппонируют прогрессистскому неолиберализму: реакционный (сторонники Д. Трампа) и прогрессистский (сторонники Б. Сандерса). Трамп воспользовался игнорированием прогрессистскими неолибералами во главе с Х. Клинтон классовой повестки и апеллировал к материальным интересам «простых людей» (пересмотр условий НАФТА, стена на мексиканской границе плюс крупномасштабные расходы на инфраструктуру). Сандерс пытался объединить инклюзивную политику признания с политикой перераспределения в пользу работающих семей. Фрэйзер характеризует текущую ситуацию, цитируя слова А. Грамши: «Старое умирает, а новое не может родиться». По ее мнению, левый популизм попросту неизбежен. Сторонникам Трампа и Сандерса из рабочего класса нужно, стало быть, осознать себя союзниками, находящимися в разных ситуациях жертвами единой «фальсифицированной экономики», которую они могли бы попытаться совместно преобразовать. Правда, от так называемых реакционных консервативных ценностей придется отказаться, ведь только инклюзивная политика признания имеет реальный шанс объединить эти незаменимые социальные силы с другими секторами рабочего и среднего классов. «Я не предлагаю, – пишет она, – чтобы прогрессивно-популистский блок заглушил насущную обеспокоенность по поводу расизма, сексизма, гомофобии, исламофобии и трансфобии. Напротив, борьба с этим ущербом должна стать центральной задачей прогрессивно-популистского блока. Но решать их через морализаторскую снисходительность в духе прогрессистского неолиберализма контрпродуктивно. Такой подход предполагает поверхностный и неадекватный взгляд на эту несправедливость, сильно преувеличивая степень, в которой проблема находится в головах людей, и упуская из виду глубину структурно-институциональных сил, которые ее поддерживают»[611].

Популизм, таким образом, стал новым здравым смыслом в современной западной политической теории, причем неважно, признают сами теоретики это или нет. Если в той или иной книге левого теоретика нет дежурной фразы об объединении всех угнетаемых и притесняемых для совместной борьбы против «системы» (с обязательным перечислением групп угнетенных: ЛГБТК+[612], женщины, «цветные» люди и др.), то это, скорее всего, или очень старая книга, или та, что написана не на Западе.

Подъем левого популизма объясним, на наш взгляд, отнюдь не только ситуацией, когда старое умирает, а новое еще не родилось. Одним из факторов является сама идея социализма[613]. Данная идея переживает своеобразный ренессанс. Общие коннотации примерно те же, что были в классическом марксизме: это стадия развития общества, в которой происходит движение к бесклассовому состоянию. Если одна из основных целей – это равенство[614], то было бы странно предполагать социалистическое общество, где торжествуют какие-либо формы господства, подчинения, угнетения, системного насилия и т. д. Стало быть, прямая логика ведет к выводу о необходимости борьбы против вообще всех форм угнетения и эксплуатации. Но, как нам представляется, стратегия, подразумевающая совместную борьбу за воплощение абстрактного социалистического идеала, может подойти далеко не всем бедным и социально уязвимым.

Социализм, взятый как абстрактный идеал, несет в себе набор ловушек. Одна из таких – предписывающий характер утопии, когда идеал имеет приоритет над сложной реальностью. В таком случае все игроки, стремящиеся к коллективному антикапиталистическому проекту, должны отказаться от весомой доли своих частных интересов в пользу общего интереса. Образ социалистического общества должен быть максимально непротиворечивым, то есть представлять собой условную плоскость, на которой располагается ненулевая сумма всех интересов. Все это ведет к своеобразной обязывающей эсхатологии: не может быть «половинчатых» социализмов, «конец капитализма» должен быть ознаменован только полным искоренением неравенства и несправедливости[615]. Поэтому человек, рассуждающий только о классовом неравенстве, сегодня может быть обвинен в расизме или сексизме, так как поднимает лишь одну проблему, а не все возможные. Можно было бы согласиться, что левый популизм является лучшей стратегией, если бы социализм был действительно в скором времени достижим, то есть сумма интересов людей и групп, стремящихся к нему, действительно была бы ненулевой. Но есть основания сомневаться в этом.

Левый популизм – феномен не новый. Здесь можно было бы вспомнить большевиков, оправдывавших революцию рабочего класса в стране, населенной преимущественно крестьянами, или любые другие подобные истории. Но по-настоящему популистские стратегии стали востребованными как раз тогда, когда последняя надежда на революцию именно рабочего класса была утрачена. К примеру, в 1960-е годы Г. Маркузе призывал к установлению «диктатуры интеллектуалов», поддержку которым должны были оказывать жители гетто. Жители гетто в итоге так и остались жителями гетто, несмотря на устроенные ими общественные беспорядки, а революционеры-интеллектуалы устроились на работу в престижные университеты[616]. Многие из этих интеллектуалов стали идеологами неолиберального прогрессизма, поставившего борьбу за права меньшинств в приоритет над борьбой с реальной бедностью и классовым неравенством.

Сегодня происходит нечто похожее. Левые интеллектуалы апеллируют к очень разнообразным группам, которых объединяет лишь некоторая степень неприязни к капитализму. Предполагается, что борьба за их вполне конкретные групповые интересы является борьбой за общие интересы человечества. И есть причины считать, что данная борьба приводит лишь к новым социальным противоречиям. Причем она наглядно демонстрирует три неразрешимые проблемы, неизбежно встающие перед теми, кто стремится к равенству и справедливости. Рассмотрим их по отдельности.

1. Невозможно понять, где проходит грань между борьбой против угнетения и стремлением к привилегиям. Данная проблема до сих пор не решена левыми теоретиками. Суть ее заключается в следующем. Системные формы угнетения обусловлены не только формальными вещами, которые легко обнаружить и отменить, вроде неравенства в правах. Основная цель ключевых левых теорий сегодня (наподобие критической расовой теории) заключается в разоблачении многочисленных предрассудков, а также «злого умысла» «угнетателей».

Расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия и пр. – это не только то, что обусловлено неравенством материальных возможностей или формальных прав, а нечто находящееся в сознании людей. Проблема здесь в том, что рамках данного подхода вообще любое неравенство результатов, когда проигравшей стороной оказываются соответствующие «угнетенные», можно трактовать как результат расизма, сексизма, гомофобии и пр., даже если это совсем не так.

Неравенство результатов может быть обусловлено множеством факторов: от классового положения и отсутствия доступа к элементарным материальным возможностям до биологических (физиологических) факторов или особенностей культуры. К примеру, бедность или преступность в районах проживания чернокожих можно объяснить «системным расизмом», а можно – гангстерской культурой. И мы вряд ли сможем четко отделить одно от другого. Соответственно, такие авторы, как Р. ДиАнджело (см. выше) могут называть всех белых расистами до тех пор, пока существует неравенство результатов. Данная ситуация дает карт-бланш всем борцам с «системным неравенством», но их инициативы, по сути, превращаются в борьбу за привилегии, так как ресурс обвинений в расизме и прочих формах угнетения при отсутствии действенного способа выявления данных форм (читать мысли и считывать истинные намерения невозможно) практически неисчерпаем. В своей новой книге Х. Мак Дональд описывает, как борьба с расизмом в США де-факто переросла в антибелый расизм, подпитываемый «культурой отмены», цензурой и «властью толпы». Она характеризует это как крах меритократии: сегодня приоритет при поступлении в университеты или на работу отдается именно «цветным» людям. Если это еще и женщины с нетрадиционной сексуальной ориентацией или трансгендеры, то вероятность успеха еще выше. Ключевые назначения на должности происходят не за заслуги, а по критериям цвета кожи, гендера, сексуальности. Целые культурные пласты подвергаются осуждению и сознательной ликвидации. Так, классическая музыка «отменяется», так как была написана белыми европейцами (Пятая симфония Бетховена была символом «превосходства и важности» белого мужчины). Профессиональные награды также отменяются, если они противоречат квоте разнообразия. Белые полицейские боятся задерживать темнокожих преступников, чтобы не быть обвиненными в расизме (отсюда всплеск преступности в США в 2020–2022 гг.). Все, кто хоть как-то пытается усомниться в институциональном расизме или хотя бы выступает за равные возможности, лишаются работы и подвергаются травле. Но это не решает ключевой проблемы: неравенство результатов остается, а многие факты указывают на то, что оно обычно бывает обусловлено вовсе не расизмом или другими формами угнетения[617]. Какое, к примеру, отношение к социальной несправедливости имеет процент темнокожих в камерных оркестрах, если доля темнокожих детей, изучающих классическую музыку, ничтожно мала?

2. Невозможно понять, где проходит грань между стремлением к равенству и враждебностью по отношению к другому (или стиранием различий). Здесь мы можем отметить, что до тех пор, пока существуют социальные различия, ассоциируемые с неравенством, можно бесконечно находить основания для претензий к «другим»[618]. Действенность данной проблемы наглядно показывает эволюция феминизма. Сначала речь шла о формальном, правовом равенстве. Затем женщины боролись за равные возможности на рынке труда. Как мы увидели в главе II, сегодня наблюдается следующая волна межполового конфликта: все чаще говорят о значении неоплачиваемого аффективного труда и необходимости равного участия отцов в воспитании детей. Но на этом также теоретики феминизма не останавливаются, и речь заходит уже о том, что любой эмоциональный «труд» в гетеросексуальных семьях неизбежно «перевыполняется» женщинами. Следовательно, данную проблему можно решить только путем уничтожения семьи и гендера. Иными словами, если пока невозможно женщину отделить в семье от, скажем, функции вынашивания и кормления детей, то стоит вообще уничтожить гетеросексуальные отношения и семью, где такая функция является прямой демонстрацией различий, рассматриваемых как свидетельство неравенства. Как пишет медиаисследователь, философ и феминистская активистка А. Готби в книге «Они называют это любовью: политика эмоциональной жизни»[619], «необходимо подвергнуть сомнению удовольствия, которые люди получают от гетеросексуальности и семейной любви, как потому, что они основаны на эксплуатации феминизированных людей, так и из-за исключений и ограничений, которые создает такое приятное воспроизводство»[620]. Далее она пишет, что необходимо «отменить» не только гендер, но и работу, поскольку трудовые отношения также способствуют семейному «разделению труда». Альтернативу семейным отношениям Готби подсматривает у «криминализованных сообществ»: «криминализированные способы выживания можно понимать как форму сопротивления собственности и приличиям. Неформальная экономика также может создавать материальный контекст для несемейных форм солидарности»[621]. «Преступник-гомосексуалист» предстает в ее книге как «фигура политической мысли», а трансженственность рассматривается не как утверждение женственности, а как ее частичное разрушение, которое стоит приветствовать[622].

И если Готби пишет об отмене семьи и гендера, то схожая логика апелляций к сохраняющемуся существованию различий (наличию «неудобного» другого) приводит некоторых авторов к прямой ненависти. Небольшая книга-бестселлер П. Харманж так и называется – «Я ненавижу мужчин». В ней Харманж отталкивается от такого посыла: если есть системное угнетение женщин, то почему нужно отказываться от системного угнетения мужчин? Вместо борьбы против сексизма Харманж сама предлагает сознательно придерживаться мизандрического сексизма: «Они жестокие, эгоистичные, ленивые и трусливые»[623]. Здесь вновь вообще любые социальные различия, которые вряд ли можно охарактеризовать как несомненно негативные, рассматриваются в качестве маркера неравенства: «Мужчины всегда хотят найти решение, разобраться в моих проблемах, объяснить мою боль, тогда как очень часто все, что мне нужно, это доброе ухо и плечо, чтобы поплакать. Иногда я задаюсь вопросом, не является ли эта мужская тенденция позиционировать себя поставщиком решений – спасителем – на самом деле попыткой, пусть и неосознанной, заставить меня замолчать»[624].

3. Невозможно понять, где проходит грань между свободой одних и нуждой других. Известна фраза из третьего тома «Капитала» К. Маркса: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью»[625]. Если и можно как-то максимально кратко выразить суть марксизма, то именно с помощью данной цитаты. Начиная с самого Маркса, в трудах левых идеологов достаточно часто встречается следующая логика: мы уже достигли достаточного уровня совокупного богатства, чтобы избавиться от нужды в базовых благах. Следовательно, в приоритет нужно поставить свободу, а не труд. Для движения к царству свободы нужно лишь перераспределить имеющиеся ресурсы в пользу большинства. Как пишет С. Пакстон, «в XXI веке проблема человеческой бедности связана с распределением, а не с дефицитом»[626].

Но так ли это? Вместо рассуждений о том, что всем всего уже достаточно, можно обратиться к более скептическому взгляду: нужда безгранична. Население земного шара увеличивается, планетарные ресурсы истощаются, чем дольше люди живут, тем больше болезней они переносят и больше боли и страданий испытывают, лишь бы прожить дополнительный год. Бороться за жизнь и здоровье каждого человека можно практически с бесконечным приложением общественных усилий. Люди также вступают в острую конкурентную борьбу с роботами и искусственным интеллектом. Чтобы стать полноценной личностью, человеку уже мало того развития, которое ему предоставляет массовая школа – изобретение промышленного века, эпохи массового физического труда. Воспитание и развитие личности, востребованной в условиях высокотехнологичной экономики, становится предприятием, требующим огромных ресурсов. Таким образом, практически бесконечных усилий требует не только потенциальная борьба за жизнь каждого, но и за личность каждого. Не стоит также забывать, что в мире еще огромное количество людей, живущих в крайней бедности. Мир все еще безумно опасен и жесток.

Можно ли с уверенностью сказать, что мы подошли к «царству свободы» и что нужно только грамотно распределить уже имеющееся? Возможно, такое распределение решит одни социальные противоречия, но породит другие. Если мир все еще жесток и полон страданий, то борьбу за свободу от труда, диктуемого «нуждой и внешней целесообразностью» можно представить как борьбу за свободу от помощи другим. Заметим, что образ жизни богемного творца, существующего на базовый доход, можно представить как отвечающий коммунистическим идеалам (Маркс в каком-то смысле еще в XIX веке воплощал собой этот образ, только вместо базового дохода он получал деньги от Ф. Энгельса). Именно этот идеал, то есть минимизация труда[627] с целью максимизации свободы, как нам представляется, сегодня крайне востребован сторонниками идеи посттруда и концепций базового дохода[628].

Одним из главных теоретиков посттруда[629] является Н. Срничек (кстати, также сторонник левого популизма), для которого посткапиталистическое общество связано с минимизацией труда и расширением досуга[630]. Но сам Срничек сталкивается с внутренними противоречиями своей позиции. Весьма показательна в этом плане книга «После работы: История дома и борьба за свободное время», написанная им в соавторстве с Хелен Хестер. По мнению Срничека и Хестер, посттруд начинается с предпосылки, согласно которой наемный труд вдвойне несвободен, независимо от его условий – и предлагает альтернативные взгляды на мир, направленные на отмену этой социальной формы. Но в данной книге Срничек и Хестер говорят уже не о наемном труде, а о том, что они называют репродуктивной работой в семье, которая не оплачивается (воспитание детей, походы в магазин, приготовление еды, уборка и т. д.). Логика здесь схожа с логикой А. Готби: перераспределение ролей в семье не освобождает по-настоящему, а потому ни женщины, ни мужчины не должны тратить «драгоценные часы своей жизни» на работу, которая, по их мнению, не является ни стимулирующей, ни творческой, ни продуктивной. Они также выступают за отмену семьи, ведь, когда за младенцами требуется присмотр, женщины с гораздо большей вероятностью уйдут с работы. Крайне важно для них минимизировать вообще любые трудозатраты, так как их «сокращение <…> расширяет доступность свободного времени, что есть предпосылка для любой значимой концепции свободы»[631]. Они выступают за принцип коллективной заботы, то есть за создание ряда новых институтов и способов удовлетворения тех потребностей, которые призвана удовлетворять семья. К примеру, они не скрывают своего восхищения советским коммунальным жильем и резко критикуют пригородные дома. По их мнению, гораздо лучше, когда жилье представляет собой одновременно общину, где отдельные и подчас самые разные люди заботятся о детях и стариках. Жизнь в многоквартирных общинах также позволяет владеть сообща различными инструментами, что минимизирует затраты на их покупку и хранение. Каждый в таких сообществах будет вносить свой вклад в репродуктивный труд, причем по своей доброй воле.

Правда, чем больше Срничек и Хестер детализируют свою утопию, тем чаще они вынуждены делать оговорки. Да, полагают они, в обществе свободных от труда людей потребуются формы высококачественного круглосуточного универсального ухода (речь, видимо, идет о детских садах, школах, домах престарелых). И такой уход подразумевает обязательный труд. Срничек и Хестер пишут в ответ на это, что посттруд не означает полного искоренения всякого труда, хотя они оставляют без ответа вопрос, почему кто-то должен будет выполнять этот достаточно сложный и изматывающий труд, а кто-то – нет (не будем брать в расчет вариант, что им будут заниматься люди исключительно по желанию, так как это строго дисциплинированный и требующий соответствующего профессионализма труд).

То же касается их предложений развивать общественные кухни; создавать команды профессиональных, хорошо оплачиваемых уборщиков, эффективно выполняющих необходимый труд по дому; продвигать услуги по стирке экологически чистых многоразовых подгузников; создавать службы проката детской одежды, сообщества поддержки грудного вскармливания (с консультантами, которые могут посещать их на дому по запросу), группы по до- и послеродовому психическому здоровью, центры помощи по выполнению домашних заданий и т. д. Они также выступают за создание инфраструктуры свободного времени – среды, где люди смогут собираться, общаться, играть и созидать, и все это без необходимости покупать что-то или платить за вход. Ни в одном из отмеченных случаев Срничек и Хестер даже не ставят вопроса о том, кто будет выполнять сопряженную со всем этим работу: обслуживать, следить, убирать, готовить и т. д. Для того чтобы сохранить свою утопию непротиворечивой, они акцентируют внимание на минимизации даже коллективных форм заботы. Например, не следует злоупотреблять ими применительно к детям: «У детей будет больше времени, чтобы просто быть детьми, что обратит вспять сокращение количества игрового времени, наблюдаемое во многих странах в последние десятилетия»[632]. Разумеется, в эпоху растущей конкуренции за качество «человеческого капитала» такое предложение выглядит как минималистическая попытка оставить детей в покое и не заниматься их развитием. В то время когда школа находится в глубоком кризисе и, быть может, нуждается в сокращении массовости и снижении бремени чрезмерной нагрузки с учителей, легко поддаться соблазну «сокращения затрат», предоставив воспитание и образование неким группам друзей по коммунальной квартире (или так называемому коливингу).

В конечном счете Срничек и Хестер признают некоторую противоречивость собственной позиции: «Более жесткое разделение труда могло бы обеспечить большую специализацию работы и последующую эффективность, которая может возникнуть в результате.

Однако сокращение рабочей силы находится в противоречии с целью дать людям возможность гораздо более гибко менять свои роли, чем в настоящее время. Как всегда, выбор между различными вариантами – это не то, на что мы можем попытаться дать здесь окончательный ответ, но он представляет собой реальное напряжение, с которым придется столкнуться миру после работы»[633]. Что Срничек и Хестер упускают из виду, так это то, что реализация их предложений может потребовать даже большего количества труда, чем сегодня. Скажем, по-настоящему качественное общественное питание, учитывающее предпочтения и физиологические особенности каждого (в идеале – еще и экологически «устойчивое»). Или воспитание детей, предоставленных не самим себе или «группам друзей», живущим в коливинге, а профессионалам и мастерам своего дела, не испытывающим выгорания от слишком массовых групп подопечных. Но в таком случае максимизация труда перекрыла бы соблазнительную перспективу беззаботной жизни без труда, которой сторонятся Срничек и Хестер. Таким образом, их утопия сталкивается с фактически неразрешимым противоречием между ценностью свободы от труда (ценностью досуга) и ценностью заботы о других. Никуда не исчезнувшая потребность в труде, заботе и внимании разбивает миф о «достаточности» того, что уже произведено, а также о скором удовлетворении неких «базовых» потребностей всех.

Мы затронули отнюдь не все узкие места современной левой политической теории, которые на данном этапе исторического развития представляются практически непреодолимыми. Но сказанного (не только в этой главе) достаточно, чтобы усомниться в сочетаемости интересов тех групп, которые по идее должен объединить под своим крылом левый популизм. Разумеется, вряд ли представленная выше критика покажется сильно новой для тех, кто знаком с проблемами западной политики идентичности. В конце концов, многие левые теоретики осознают некоторые из этих проблем. К примеру, мы вновь можем сослаться на В. Чиббера, который пишет о том, что борьба с расизмом, сексизмом, гомофобией, трансфобией и прочими формами «угнетения» фактически была приручена капитализмом. Более того, постмодернистская критика европоцентризма и больших нарративов разрушила универсальную силу классового анализа[634]. Если применить это наблюдение к тому, о чем говорилось выше, придется констатировать, что мы не только не в состоянии провести четкую грань между борьбой с угнетением и борьбой за привилегии, но и не видим разницы между угнетением и эксплуатацией. Как уже упоминалось, любые попытки поставить во главу угла классовую борьбу теперь воспринимаются в штыки прогрессистскими левыми, которые объясняют все негативные социальные явления прежде всего расизмом, сексизмом, гомофобией, а не неравенством материальных возможностей.

В книге «Левое не значит пробужденное» (Left is not Woke)[635] американский философ С. Нейман критикует воукизм (движение «пробудившихся» и осознавших все масштабы своих привилегий, продолжающее леволиберальную политику идентичности) за эпистемологию позиции (standpoint epistemology), согласно которой угнетатели никогда не смогут понять опыт угнетенных, а также не должны иметь права «присваивать» их культуру. Она показывает, что выпады левых в адрес Просвещения, которое обвиняется в универсализации рационалистического взгляда белых европейцев, попросту безосновательны, так как ключевые теоретики Просвещения (в частности, Дени Дидро и Иммануил Кант) осуждали практики колониализма. Сегодня же эпистемология позиции способствует отчуждению разных групп друг от друга, порождает трайбализм (если быть точнее, то войну всех против всех), поскольку у разных культурных групп теперь не остается общего языка, общего символического пространства, общей человечности.

Однако, что примечательно, ни Чиббер, ни Нейман не говорят ничего против современной политики идентичности в целом. То есть они придерживаются все того же левого популизма, нацеленного на объединение всех эксплуатируемых и угнетенных, но только данное объединение должно учитывать ряд поправок: для Чиббера это приоритет классовой борьбы, а для Нейман – приоритет Разума. Но подобные поправки никак не решают тех проблем, о которых мы говорили на протяжении всей книги. Более того, они лишь подливают масла в огонь всеобщего недоверия. Это видно, в частности, по тому, как Фрэйзер фактически пытается разделить левых, провоцируя внутренний раскол в левопопулистском движении: «Что необходимо, так это стратегия разделения, направленная на усиление двух крупных расколов. Менее привилегированных женщин, иммигрантов и цветных людей необходимо отвадить от консервативных феминисток, меритократических антирасисток и основного движения ЛГБТК+[636], сторонников корпоративного разнообразия и подставных лиц «зеленого» капитализма, которые похитили их интересы, исказив их в терминах соответствия неолиберализму. Это цель недавней феминистской инициативы, которая стремится установить “феминизм для 99 %”. Другие освободительные движения должны скопировать эту стратегию, убедить Ржавый пояс, южные и сельские рабочие сообщества покинуть своих нынешних крипто-неолиберальных союзников. Хитрость заключается в том, чтобы убедить их, что силы, пропагандирующие милитаризм, ксенофобию и этнонационализм, не могут и не будут обеспечивать им необходимые материальные предпосылки для хорошей жизни, тогда как прогрессивно-популистский блок вполне может это сделать»[637]. Но нет ли здесь настоящей хитрости, попытки тех, кто борется фактически за привилегии или свою личную свободу от нужды, заманить часть бедных и социально уязвимых в ловушку левого популизма?

Что ожидать от посткапиталистического будущего?

Есть две концептуальные модели исторического перехода к новой общественной формации. Первая подразумевает, что люди, преследуя собственные цели и интересы, сами созидают новые общественные отношения. Так было всегда. Капитализм никто не «строил», как и все то, что было до него. Вторая модель предлагает сознательное движение к новому этапу исторического развития, возможное только путем совместной борьбы эксплуатируемых и угнетенных. Данная модель подразумевает крайне сложный консенсус: как по поводу образа желаемого будущего, так и по поводу выбираемых средств и политических стратегий. Пока эта модель существует лишь в качестве теоретической абстракции, а все попытки ее воплотить оказались провальными[638].

Долгие годы марксистская социология была сфокусирована на поиске и анализе структурных, классовых противоречий капиталистического общества. Марксизм как таковой не был бы марксизмом, если бы не допускал (хотя бы в плане далекой мечты) возможность бесклассового общества, в котором сняты основные антагонистические противоречия. Все эти установки сохраняются сегодня. Однако складывающаяся ситуация является очень коварной. Настоящая книга задумывалась с одной простой целью: показать, что та структура, которую многие исследователи все еще видят бинарной, обманчива. Если говорить просто, то под единым классом «угнетенных» подразумеваются как рабочие, так и различные «жертвы» по расовому, гендерному и прочим признакам. На противоположной стороне – белые цисгендерные гетеросексуальные мужчины, сосредоточившие в своих руках капитал. Аналогично: какую бы популярную концепцию посткапитализма мы ни взяли, почти везде новый мир свободного творчества, в котором благодаря таким перспективным вещам, как безусловный доход, каждый легко нашел бы себя в поэзии, музыке или любом другом творчестве, противопоставляется старому блеклому и безликому миру «пуританского» и буржуазного прошлого.

В действительности же все гораздо сложнее. Современная классовая структура не является биполярной (если под биполярностью понимать именно наличие двух основных противоборствующих классов). Посткапитализм породил новые классы – персоналиат и имперсоналиат, чьи интересы в глубине своей антагонистичны как по отношению друг к другу, так и ко всему старому миру, в котором все еще существуют рабочие и капиталисты[639]. Если это учесть, то будет легче заметить, что именующие себя марксистами «прогрессивные» сторонники политики идентичности и представители рабочего класса (особенно white working class) очень часто де-факто оказываются по разные стороны баррикад. Более того, последние имеют больше общего с промышленной буржуазией старой закалки, нежели с так называемыми левыми.

Персоналиат – это класс, состоящий из тех, кто формирует и контролирует основные публичные дискурсы. Как мы показали, именно представители персоналиата (от университетских преподавателей, «обладающих» вниманием студентов, до журналистов и селебрити с многомиллионными аудиториями) в массе своей формируют и распространяют соответствующий этос (а по факту – новую классовую идеологию), состоящий из смеси политики идентичности и «зеленого» постматериализма. Данная классовая идеология ставит на первый план абстрактные проблемы гражданских прав и перспектив бесконечной свободы выбора путей самореализации, вытесняя из повестки «материалистические» вопросы, актуальные для простых рабочих и жителей провинции. Все это напоминает огораживания времен зарождающегося капитализма, когда классы феодального общества попросту вытеснялись на обочину истории[640].

Путей к посткапитализму много. Его можно представить как общественную систему, которая выстраивается по мере целенаправленного вытеснения или даже разрушения капитализма. Однако посткапитализм может быть чем-то вроде «добавленной реальности»: его внутренние противоречия вплетаются в столь же противоречивое полотно капитализма. В таких условиях значительная часть людей может начать жить в соответствии с ценностями, о воплощении которых когда-то мечтали Маркс и Энгельс. Действительно, идеи уничтожения полиции (и отмирания государства следом за ней), открытых границ, упразднения буржуазной семьи, заботы об окружающей среде (экологическими вопросами К. Маркс тоже часто задавался[641]) вполне могут соответствовать идеологии коммунизма. Нельзя сказать, что современные левые прогрессивные ценности не имеют к марксизму никакого отношения. Однако дьявол кроется в деталях. К. Маркс и Ф. Энгельс размышляли прежде всего о состоянии, при котором все жители планеты Земля обретут свободу от материальной нужды. Только после такой трансформации логично переходить к решению менее острых вопросов. Сегодня же наблюдается обратная ситуация: переход к посткапитализму сопровождается сдвигом приоритетов от «материального» к «нематериальному», причем руководят этим процессом представители немногочисленной социальной прослойки, для которой «материальное» уже не столь актуально. Иными словами, ценности, ныне относимые к левым, становятся идеологией новых (их можно также назвать обновленными) элит, а не подавляющего большинства населения планеты, для которого время изобилия, открытости и разнообразия еще не наступило.

Не стоит также считать, что существующие дискурсы сторонников идеи посткапитализма – это верный путь к бесклассовому обществу. Напротив, за привлекательными утопическими рассуждениями о свободном творчестве, о закате «цивилизации труда» и даруемой каждому возможности обрести свое «я» в наступающем мире свободы от материальной нужды может скрываться идеология, продвигаемая наиболее успешными людьми, которые способны зарабатывать своим творчеством баснословные суммы, но не в состоянии осознать тот простой факт, что они – лишь часть 0,1 % тех, кому очень сильно повезло оказаться на вершине социальной иерархии (хоть в «академии», хоть в искусстве). Дистрибуция внимания как ключевого ресурса посткапиталистического общества может оказаться даже большей проблемой, чем дистрибуция капитала и материальных богатств. Посткапиталистическая эпоха вполне может оказаться временем беспрецедентного неравенства и столь же беспрецедентной социальной напряженности между преуспевшими и теми, кто так и не смог обрести свое «я» в конкурентной гонке за творческую самореализацию.

Тем не менее эту книгу не стоит читать как призыв к фаталистической безмятежности. Невозможность социализма не равнозначна невозможности левой политической борьбы за равенство или более справедливую версию социально-экономической системы. Правда, сама идея социализма в современных условиях может порождать иллюзию того, что любая борьба за справедливость и равенство является необходимым этапом прогрессивного движения к светлому социалистическому (и, быть может, коммунистическому) будущему. Она также может побудить очень многих поступиться своими интересами: от ни в чем не повинных белых (и, к слову, азиатов), чьи заявки на поступление в университеты отклоняются в пользу получивших значительно худшие оценки чернокожих, никогда не страдавших от реального рабства[642], до рабочих в сырьевых секторах экономики, вынужденных мириться с утратой работы ради спасения от вымирания редких видов где-то на другом конце планеты. Слово «социализм» сегодня фактически стало не столько даже пустым означающим, сколько означающим крайне разные или диаметрально противоположные вещи. Социалистическим можно обозначить как общество отменивших гендер и семью минималистов, живущих в экопоселениях и отказавшихся от благ цивилизации ради спасения природы. Но так же может называться и общество максималистов, стремящихся к наиболее полному раскрытию личностного потенциала каждого, для которых расслабленное посттрудовое существование равнозначно эгоизму и отсутствию внимания к страданиям стареющих и умирающих. Причем в глазах таких максималистов социальные различия могут представать не поводом для зависти и ресентимента, а основанием для взаимодополняющей любви.

Таким образом, если за рассуждениями об общей борьбе против угнетения и эксплуатации может скрываться стремление к привилегиям и скрытая враждебность[643], если «нужда и внешняя целесообразность» никуда не исчезают, то вполне возможно, что наиболее бедные и социально уязвимые все чаще будут присматриваться к специфике собственного положения, а не к популистским проектам, обещающим социализм там, где его принципиально быть не может. Иными словами, невозможность социализма по большому счету означает невозможность единого «социализма», выгодного для всех. Есть социализмы (как идеологии) новых элит, а есть социализмы беднейших (тоже самые разные). Они обычно в корне друг другу противоречат[644]. Возможно, самое ценное и актуальное для масс в нынешнем социализме – не абстрактные теории и умозрительные образы будущего, а стратегии борьбы «каждого за свое».

Это в основном описание тенденций, имеющих место в западных странах. Будет ли зафиксированное выше движение магистральным вектором дальнейшего развития человечества – большой вопрос. По мнению автора этих строк, капиталистическая формация включала в себя большое количество различных институциональных вариаций. Даже СССР можно рассматривать как проект, в котором капиталистический по своей сути индустриальный «базис» причудливым образом сочетался с антикапиталистической надстройкой, отрицающей основные либеральные западные ценности. В период «специальной военной операции» на Украине мы наблюдали, как «прогрессивный» российский персоналиат, состоящий из немалого числа селебрити и представителей интеллигенции, потерпел поражение в длительной культурной войне за западные ценности. Не стоит, правда, пытаться избежать неизбежного: Россия так или иначе столкнется и уже сталкивается с теми обстоятельствами, с которыми столкнулись страны Запада. Но не означает ли это, что мы сегодня, подобно тому, как это было в 1917 году, обрекли себя на какую-то собственную нетривиальную версию посткапитализма?[645] На этот вопрос предстоит ответить.

Бард А., Зодерквист Я. (2004) Нетократия. Новая правящая элита и жизнь после капитализма. СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге.

Батлер Дж. (2022) Сила ненасилия. Сцепка этики и политики. М.: ВШЭ.

Бауман З. (2008) Текучая современность. СПб.: Питер.

Белл Д. (2004) Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования. М.: Academia.

Бенанав А. (2022) Автоматизация и будущее работы. М.: Издательство Института им. Гайдара.

Богаевская О., Журавлева В. (2021) Белый рабочий класс США как основа электората Трампа // Мировая экономика и международные отношения. Т. 65. № 11. С. 5—14.

Брукс Д. (2013) Бобо в раю: Откуда берется новая элита. М.: Ад Маргинем.

Бузгалин А. В., Колганов А. И. (2022) Капитализм, посткапитализм и креативная революция (критические размышления о статье Д. А. Давыдова) // Социологические исследования. № 9. С. 100–109.

Бузгалин А. В. (2021) Креативная революция трансформирует рынок и отношения собственности // Экономическое возрождение России. № 1. C. 109–115.

Бузгалин А. В., Колганов А. И. (2019) Трансформации социальной структуры позднего капитализма: от пролетариата и буржуазии к прекариату и креативному классу? // Социологические исследования. № 1. С. 18–28.

Бузгалин А. В. (2017) Креативная экономика: частная интеллектуальная собственность или собственность каждого на все? // Социологические исследования. № 7. С. 43–53.

Вайнен Р. (2020) Долгий ’68: Радикальный протест и его враги. М.: Альпина нон-фикшн.

Вайс X. (2021) Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение. М.: ВШЭ.

Ван Парайс Ф., Вандсрборхт Я. (2020) Базовый доход. Радикальный проект для свободного общества и здоровой экономики. М.: ВШЭ.

Веблен Т. (1984) Теория праздного класса. М.: Прогресс.

Гиллиган К., Снайдер Н. (2021) Почему патриархат все еще существует? М.: ВШЭ.

Горц А. (2010) Нематериальное. Знание, стоимость и капитал. М.: ВШЭ.

Давыдов Д. А. (2021 а) Посткапитализм и классовая трансформация в современном обществе: от класса-освободителя к новому антагонизму? // Социологические исследования. № 6. С. 3—13.

Давыдов Д. А. (2021 б) Посткапитализм и рождение персоналиата. М.: РИПОЛ классик.

Давыдов Д. А. (2021 в) Ценностные основания посткапитализма: от «модуса обладания» к индивидуализму самореализующихся личностей // Социологические исследования. № 12. С. 78–90.

Давыдов Д. А. (2020) Революция личности, или восхождение персоналиата // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз (Журнал политической философии и социологии политики). № 4 (99). С. 68–89.

Давыдов Д. А. (2019) Личность и государство в терниях посткапитализма. М.: Ленанд.

Давыдов Д. А. (2018) Концепция постматериализма Роналда Инглхарта в критической перспективе //

Научный ежегодник Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук. Т. 18. № 3. С. 86–102.

Давыдов Д. А. (2013) Идеология умеренной рефлексии: публичный капитал как концепт // Научный ежегодник Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук. № 4 (13). C. 119–132.

Давыдов Д. А. (2012) Социальная идентичность: теория рационального выбора как альтернативный подход к концептуализации // Социологическое обозрение. № 2. С. 131–142.

Дерезевиц У. (2021) Экономика творчества в XXI веке. Как писателям, художникам и другим творцам зарабатывать на жизнь в век цифровых технологий. М.: Лайвбук.

Жижек С. (2022) Небеса в смятении. М.: АСТ.

Заостровцев А. П., Ширяева Я. Д. (2023) Трансгендерность: поиск ренты // Петербургская социология сегодня. № 21. С. 36–57.

Зубофф Ш. (2021) Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Институт им. Гайдара.

Ильченко М. С., Мартьянов В.С. (ред.). (2015). Постфордизм: концепции, институты, практики. М.: Политическая энциклопедия.

Инглхарт Р., Вельцель К. (2011) Модернизация, культурные изменения и демократия: последовательность человеческого развития. М.: Новое издательство.

Кагарлицкий Б. Ю.[646] (2017) Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма. М.: ВШЭ.

Карчагин Е. В. (2018) Справедливость и революция в социальной философии К. Маркса // Logos et Praxis. Т. 17. № 4. С. 118–124.

Кинг Б., Пэтти Р. (2022) Техносоциализм. Как неравенство, искусственный интеллект и климатические изменения создают новый миропорядок. М.: Олимп-Пресс.

Колберт Э. (2023) Под белым небом: Как человек меняет природу. М.: Альпина нон-фикшн.

Коллиер П. (2021) Будущее капитализма. М.: Издательство Института им. Гайдара.

Колпинец Е. В. (2022) Формула грез. Как соцсети создают наши мечты. М.: Individuum.

Кондрашов П. Н. (2020) Посткапитализм как новая общественная inter/trans-формация // Социологические исследования. № 2. С. 150–159.

Кондрашов П. Н. (2019) О противоречиях посткапитализма: размышления над статьей Д. А. Давыдова // Дискурс-Пи. № 1 (34). С. 20–28.

Кондрашов П. Н. (2016) Какого же Маркса мы читаем? Часть 2 // Дискурс-Пи. № 3–4. С. 238–246.

Коуп 3. (2022) Разделенный мир. Разделенный класс. Глобальная политическая экономия и стратификация труда. М.: Common Place.

Коэн Дж. (2023) Неработа. Почему мы говорим «стоп». М.: Ад Маргинем Пресс.

Краковски С. (2023) Инцелы. Как девственники становятся террористами. М.: Individuum.

Латов Ю. В. (2022) Существует ли в России запрос на социалистические перемены? // Russian Journal of Economics and Law. Т. 16. № 1. С. 202–218.

Лаптон Д. (2021) Жирные. М.: ВШЭ.

Лорд О. (2022) Сестра-отверженная. Эссе и выступления. М.: No Kidding Press.

Лоскутов Ю. В. (2023) Посткапиталистические проекты: онтология против идеологии // Дискурс. Т. 9. № 1. С. 18–28.

Мангер М. (2021) Завтра 3.0. Трансакционные издержки и экономика совместного использования. М.: ВШЭ.

Маркс К. (1962) Капитал. Критика политической экономии. Т. 3 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. Ч. 2. М.: Издательство политической литературы.

Маркс К., Энгельс Ф. (1955) Святое семейство // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 2. М.: Издательство политической литературы: С. 3—230.

Мартьянов В. С. (2022) Генезис и ценностно-институциональная эволюция Модерна // Антиномии. Т. 22. № 3. С. 42–71.

Мартьянов В. С., Фишман Л. Г., Давыдов Д. А. (2019) Рентное общество: в тени труда, капитала и демократии. М.: ВШЭ.

Маццукато М. (2023) Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике. М.: ВШЭ.

Мейсон П. (2016) Посткапитализм. Путеводитель по нашему будущему. М.: Ад Маргинем.

Миланович Б. (2017) Глобальное неравенство: новый подход для эпохи глобализации. М.: Издательство Института им. Гайдара.

Монтаг К. (2023) Новые боги. Как онлайн-платформы манипулируют нашим выбором и что вернет нам свободу. М.: Individuum.

Мюррей Д. (2021) Безумие толпы. Как мир сошел с ума от толерантности и попыток угодить всем. М.: РИПОЛ классик.

Павлов А. В. (2021 а) Постмарксизм без знака вопроса: радикальная социальная теория Йорана Терборна // Терборн Й. От марксизма к постмарксизму? М.: ВШЭ. С. 7—25.

Павлов А. В. (2021 б) Постмарксизм в социологии. Часть II // Социологические исследования. № 5. С. 129–138.

Павлов А. В. (2019) Постмодернистский ген: является ли посткапитализм постпостмодернизмом? // Логос. Т. 29. № 2 (129). С. 1–24.

Перзановски А., Шульц Дж. (2019) Конец владения. Личная собственность в цифровой экономике. М.: Издательский дом «Дело».

Перри Л. (2022) Темная сторона сексуальной революции. Переосмысление эпохи эротической свободы. М.: АСТ.

Пикетти Т. (2016) Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем.

Реквиц А. (2022) Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна. М., Берлин: Директмедиа Паблишинг.

Рифкин Дж. (2014) Третья промышленная революция. М.: Альпина нон-фикшн.

Рогинко С. А. (2021) Климатический поворот Америки // Общественные науки и современность. № 2 С. 53–65.

Саден Э. (2023) Тирания Я: конец общего мира. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха.

Сасскинд Д. (2021) Будущее без работы. Технологии, автоматизация и стоит ли их бояться. М.: Individuum.

Сечин И. И. (2021) Альтернативы мировой энергетики: трансформационные тренды и риски // Мировая экономика и международные отношения. Т. 65. № 10. С. 33–44.

Скрутон Р. (2021) Дураки, мошенники и поджигатели: Мыслители новых левых. М.: ВШЭ.

Срничек Н., Уильямс А. (2019) Изобретая будущее. Посткапитализм и мир без труда. М.: STRELKA PRESS.

Стиглиц Дж. (2020) Люди, власть и прибыль. М.: Альпина Паблишер.

Сторр У. (2022) Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга. М.: Individuum.

Стэндинг Г. (2014) Прекариат. Новый опасный класс. М.: Ад Маргинем.

Терборн Й. (2021) От марксизма к постмарксизму? М.: ВШЭ.

Тоффлер Э. (2004) Третья волна. М.: АСТ.

Тощенко Ж. Т. (2018) Прекариат: от протокласса к новому классу. М.: Наука.

Уилкерсон И. (2022) Касты. Истоки неравенства в XXI веке. М.: Эксмо.

Уиллингем Э. (2023) Парадокс пениса. Уроки жизни из мира животных. М.: Альпина нон-фикшн.

Фишман Л. Г. (2022) Капитализм заканчивается, а «предыстория» – нет? // Мировая экономика и международные отношения. Т. 66. № 10. С. 112–122.

Фишман Л. Г. (2020) Посткапитализм и последняя (анти)утопия нашего времени // Полития: Анализ. Хроника. Прогноз (Журнал политической философии и социологии политики). № 2 (97). С. 40–53.

Флорида Р. (2016) Креативный класс: Люди, которые создают будущее. М.: Манн, Иванов и Фербер.

Форд М. (2019). Роботы наступают. Развитие технологий и будущее без работы. М.: Альпина нон-фикшн.

Фукуяма Ф. (2019) Идентичность. Стремление к признанию и политика неприятия. М.: Альпина Паблишер.

Фюкс Р. (2016) Зеленая революция. Экономический рост без ущерба для экологии. М.: Альпина нон-фикшн.

Хаскел Дж., Уэстлейк С. (2024) Капитализм без капитала: подъем нематериальной экономики. М.: ВШЭ.

Хан Б.-Ч. (2023 а) Агония эроса. Любовь и желание в нарциссическом обществе. М.: АСТ.

Хан Б.-Ч. (2023 б) Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг. М.: АСТ.

Хан Б.-Ч. (2023 в) Общество усталости. Негативный опыт в эпоху чрезмерного позитива. М.: АСТ.

Хан Б.-Ч. (2024) Топология насилия. Критика общества позитивности позднего модерна. М.: АСТ.

Хендерсон Р. (2021) Капитализм в огне. Как сделать эффективную экономическую систему человечной. М.: БФ «Нужна помощь».

Хиггс Дж. (2022) Все страньше и страньше. М.: Individuum.

Хикс С. (2021) Объясняя постмодернизм. М.: РИПОЛ классик.

Хоннет А. (2022) Идея социализма. Попытка актуализации. М.; Берлин: Директмедиа Паблишинг.

Шефер А. А. (2023) Посткапитализм в политических теориях современных левых: истоки, современность, перспективы // Вестник Пермского университета. Политология. Т. 17. № 2. С. 133–141.

Щипков А. В. (2019) Системный кризис общества и состояние посткапитализма // Вопросы философии. № 9. С. 40–49.

Яковлева Н. Г. (2022) Какие ростки посткапитализма способны обеспечить прогресс человеческого потенциала и технологическую модернизацию? // Социологические исследования. № 9. С. 110–115.

Abbing H. (2002) Why Are Artists Poor? The Exceptional Economy of the Arts. Amsterdam: Amsterdam University Press.

Adamson G. (2020) Migrants and Crime in Sweden in the Twenty-First Century. Society. No. 57: 9—21.

Ajl M. (2021) A People’s Green New Deal. London: Pluto Press.

Akerlof G. A., Kranton R. E. (2010) Identity Economics: How Our Identities Shape Our Work, Wages, and Well-Being. Princeton: Princeton University Press. 192 p.

Allinson J. et al. (2021) The Tragedy of the Worker: Towards the Proletarocene. New York: Verso.

Altamura C., Oliver B. (2022) Who Feels the Bern? An Analysis of Support for Bernie Sanders in the 2020 Democratic Primary. American Politics Research. No. 5. URL: https://journals.sagepub.com/doi/abs/10.1177/1532673X-221112390?journalCode=aprb#con2 (дата обращения: 21.03.2024).

Anderson C. (2006) The Long Tail: How Endless Choice is Creating Unlimited Demand. London: Random House.

Aronoff K. (2021) Overheated: How Capitalism Broke the Planet – And How We Fight Back. New York, Bold Type Books.

Aronoff K., Drier P., Kazin M. (eds.) (2020) We Own the Future: Democratic Socialism – American Style. New York: The New Press.

Arruzza C., Bhattacharya T. Fraser N. (2019) Feminism for the 99 %: A Manifesto. New York: Verso.

Autor D. et al. (2020) The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms. The Quarterly Journal of Economics. No. 135 (2): 645–709.

Bard A., Soderqvist J. (2012) The Futurica trilogy. Stockholm: Stockholm Text.

Bard A., Soderqvist J. (2014) Syntheism – Creating God in the Internet age. Stockholm: Stockholm Text.

Bartl M. (2018). YouTube Channels, Uploads and

Views: A Statistical Analysis of the Past 10 Years. Convergence: The International Journal of Research into New Media Technologies. No. 24 (1): 16–32.

Barber II W. J. (2024) White Poverty: How Exposing Myths About Race and Class Can Reconstruct American Democracy. New York: Liveright.

Bastani A. (2019) Fully Automated Luxury Communism. New York: Verso.

Bensman T. (2023) Overrun: How Joe Biden Unleashed the Greatest Border Crisis in U.S. History. Nashville: Bombardier Books.

Bernstein D. L. (2022) Woke Antisemitism: How a Progressive Ideology Harms Jews. New York: Wicked Son.

Bersani B. E. et al. (2014) Comparing patterns and predictors of immigrant offending among a sample of adjudicated youth. Journal of Youth and Adolescence. Vol. 43: 1914–1933.

Blade L., Kay B. (2021) Unsporting: How Trans Activism and Science Denial are Destroying Sport. Toronto: Rebel News Network Ltd.

Bohrer A. J. (2019) Marxism and Intersectionality: Race, Gender, Class and Sexuality under Contemporary Capitalism. Bielefeld: Transcript-Verlag.

Bollmer G., Guinness K. (2024) The Influencer Factory: A Marxist Theory of Corporate Personhood on YouTube. Stanford: Stanford University Press.

Borjas G. J. (2016) We Wanted Workers: Unraveling the Immigration Narrative. New York: W. W. Norton & Company.

Borriello A., Jäger A. (2023) The Populist Moment: The Left After the Great Recession. New York: Verso.

Bowles N. (2024) Morning After the Revolution: Dispatches from the Wrong Side of History. New York: Thesis.

Brand U., Wissen M. (2021) The Imperial Mode of Living: Everyday Life and the Ecological Crisis of Capitalism. New York: Verso.

Breuning L. (2021) Status Games: Why We Play and How to Stop. Lanham: Rowman & Littlefield Publishers.

Cafaro P. (2015) How Many Is Too Many? The Progressive Argument for Reducing Immigration into the United States. Chicago: University of Chicago Press.

Calhoun C., Fong B. (2022) Introduction // Calhoun C., Fong B. (eds.) The Green New Deal and the Future of Work. New York: Columbia University Press: 1—20.

Calhoun C., Fong B. (eds.) (2022) The Green New Deal and the Future of Work. New York: Columbia University Press.

Campbell B. (2024) How to Think Better About Social Justice: Why Good Sociology Matters. New York: Routledge.

Carnes N., Lupu N. (2021) The White Working Class and the 2016 Election. Perspectives on Politics. No. 19 (1): 55–72.

Case A., Deaton A. (2020) Deaths of Despair and the Future of Capitalism. Princeton: Princeton University Press.

Castells M. (2000) The Rise of the Network Society: The Information Age: Economy, Society and Culture. New York: John Wiley & Sons.

Clark R. (2023) Not Zero: How an Irrational Target Will Impoverish You, Help China (and Won’t Even Save the Planet). London: Forum.

Chen H. et al. (2020) Large Uncertainty on Forest Area Change in the Early 21st Century among Widely Used Global Land Cover Datasets. Remote Sensing. No. 12 (21): 3502.

Christophers B. (2024) The Price is Wrong: Why Capitalism Won’t Save the Planet. New York: Verso.

Chibber V. (2023) Capitalism, Class and Universalism. Escaping the Cul-de-sac of Postcolonial Theory // Léger M. J. (ed.) Identity Trumps Socialism. New York: Routledge: 79–93.

Chibber V. (2022 a) Confronting Capitalism. How the World Works and How to Change It. New York: Verso.

Chibber V. (2022 b) The Class Matrix: Social Theory after the Cultural Turn. Cambridge: Harvard University Press.

Chin J., Lin L. (2022) Surveillance State: Inside China’s Quest to Launch a New Era of Social Control. New York: St. Martin’s Press.

Chomsky N., Pollin R. (2020) Climate Crisis and the Global Green New Deal: The Political Economy of Saving the Planet. New York: Verso.

Collins P. H. (2019) Intersectionality as Critical Social Theory. Durham: Duke University Press.

Correia D., Wall T. (2017) Police: A Field Guide. New York: Verso.

Cowan L. (2024) Why Would Feminists Trust the Police? A tangled history of resistance and complicity. New York: Verso.

Crenshaw K. (1991) Mapping the Margins: Intersectionality, Identity Politics, and Violence against Women of Color. Stanford Law Review. No. 43 (6): 1241–1299.

Crenshaw K. W. (1989) Demarginalizing the intersection of race and sex: A Black feminist critique of antidiscrimination doctrine, feminist theory and antiracist politics. University of Chicago Legal Forum. No. 18: 139–167.

Crouch C. (2004) Post-Democracy. London: Polity.

Currid-Halkett E. (2017) The Sum of Small Things: A Theory of the Aspirational Class. Princeton: Princeton University Press.

D’Souza D. (2020) United States of Socialism: Who’s Behind It. Why It’s Evil. How to Stop It. New York: All Points Books.

David Marx W. (2022) Status and Culture: How Our Desire for Social Rank Creates Taste, Identity, Art, Fashion, and Constant Change. New York: Viking.

Davidson E. A. (2022) Science for a Green New Deal: Connecting Climate, Economics, and Social Justice. Baltimore, Johns Hopkins University Press.

de Peuter G. (2011) Creative Economy and Labor Precarity: A Contested Convergence. Journal of Communication Inquiry. No. 35 (4): 417–425.

Dearden N. (2023) Pharmanomics: How Big Pharma Destroys Global Health. New York: Verso.

Dershowitz A. (2020) Cancel Culture: The Latest Attack on Free Speech and Due Process. New York: Hot Books.

Devine P. G., Ash T. L. (2022) Diversity Training Goals, Limitations, and Promise: A Review of the Multidisciplinary Literature. Annual Review of Psychology. No. 73: 403–429.

DiAngelo R. (2018) White Fragility: Why It’s So Hard for White People to Talk About Racism. Boston: Beacon Press.

Doctorow C. (2023) The Internet Con: How to Seize the Means of Computation. New York: Verso.

Dorling D. (2023) Shattered Nation: Inequality and the Geography of A Failing State. New York: Verso.

DuBois W. E. B. (1964) Black Reconstruction in America: 1860–1880. Cleveland: Meridian Books.

Dufly B. E., Wissinger E. (2017) Mythologies of Creative Work in the Social Media Age: Fun, Free, and “Just Being Me”. International Journal of Communication. No. 11: 4652–4671.

Elberse A. (2013) Blockbusters: Hit-making, Risk-taking, and the Big Business of Entertainment. New York: Henry Holt and Co.

Embery P. (2020) Despised: Why the Modern Left Loathes the Working Class. Cambridge: Polity.

Enke B., Polborn M., Wu A. (2022) Morals as Luxury Goods and Political Polarization // Working Paper. URL: https://www.hbs.edu/faculty/Pages/item.aspx? – num=62425 (дата обращения: 21.03.2024).

Epstein A. (2022) Fossil Future: Why Global Human Flourishing Requires More Oil, Coal, and Natural Gas – Not Less. New York, Portfolio.

Evans E., Lépinard É. (2020) Confronting privileges in feminist and queer movements // Evans E., Lépinard É. (eds.) Intersectionality in feminist and queer movements confronting privileges. London, New York: Routledge: 1-26.

Faye S. (2021) The Transgender Issue: An Argument for Justice. London (UK): Allen Lane.

Fields K. E., Fields B. J. (2014) Racecraft: The Soul of Inequality in American Life. New York: Verso.

Foley B. (2023) Intersectionality. A Marxist Critique // Léger M. J. (ed.) Identity Trumps Socialism. New York: Routledge: 94–98.

Foster J. B. (2015) Marxism and Ecology. Common Fonts of a Great Transition. Monthly Review. No. 67 (7): 1-13.

Franck G. (2019) The economy of attention. Journal of Sociology. No. 55(1): 8-19.

Fraser N. (2019) The Old is Dying and the New Cannot Be Born: From Progressive Neoliberalism to Trump and Beyond. New York: Verso.

Fraser N. (2022) Cannibal Capitalism: How our System is Devouring Democracy, Care, and the Planet and What We Can Do about It. New York: Verso.

Frey C. B. (2019) The Technology Trap: Capital, Labor, and Power in the Age of Automation. Princeton: Princeton University Press.

Garnham S. (2021) The Failure of Identity Politics: A Marxist Analysis. Marxist Left Review. No. 22. URL: https://marxistleftreview.org/articles/the-failure-of-identity-politics-a-marxist-analysis/ (дата обращения: 21.03.2024).

Garo I. (2023) Communism and Strategy: Rethinking Political Mediations. New York: Verso.

Geismer L. (2014) Don’t Blame Us: Suburban Liberals and the Transformation of the Democratic Party. Princeton: Princeton University Press.

Gelderloos P. (2022) The Solutions are Already Here: Strategies for Ecological Revolution from Below. London: Pluto Press.

Gest J. (2016) The New Minority: White Working Class Politics in an Age of Immigration and Inequality. Oxford: Oxford University Press, 2016.

Gilbert J. (2020) Twenty-First Century Socialism. Cambridge: Polity.

Gleeson J. J., O’Rourke E. (eds.) (2021) Transgender Marxism. London: Pluto Press.

Goldhaber M. H. (1997) The Attention Economy and the Net. First Monday. No. 2 (4). URL: https://firstmonday.org/ojs/index.php/fm/article/view/519/440/ (дата обращения: 21.03.2024).

Goodhart D. (2017) The Road to Somewhere: The Populist Revolt and the Future of Politics. London: C. Hurst & Co.

Goodwin M. (2023) Values, Voice and Virtue: The New British Politics. London: Penguin.

Gotby A. (2023) They Call It Love: The Politics of Emotional Life. New York: Verso.

Grimmer J., Marble W. (2019) Who Put Trump in the White House? Explaining the Contribution of Voting Blocs to Trump’s Victory. Democracy and Polarization Lab at Stanford University. URL: https://stanforddpl.org/ papers/grimmer_marble_2019_trump/ (дата обращения: 21.03.2024).

Gross S. A., Musgrave G. (2020) Can Music Make You Sick? Measuring the Price of Musical Ambition. London: University of Westminster Press.

Grossman M. (2023) Lost in Trans Nation: A Child Psychiatrist’s Guide Out of the Madness. New York: Skyhorse Publishing.

Groves D. I., Santosh M., Zhang L. (2023) Net Zero Climate Remediations and Potential Terminal Depletion of Global Critical Metal Resources: A Synoptic Geological Perspective. Geosystems and Geoenvironment. No. 2 (1). URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/ S277288382200111X (дата обращения: 21.03.2024).

Hannah-Jones N. (2021) The 1619 Project: A New Origin Story. New York: One World.

Hanson V. D. (2021) The Dying Citizen: How Progressive Elites, Tribalism, and Globalization Are Destroying the Idea of America. New York: Basic Books.

Harmange P. (2022) I Hate Men: More than a banned book, the must-read on feminism, sexism and the patriarchy for every woman. London: Fourth Estate.

Hawley J. (2021) The Tyranny of Big Tech. Washington, D.C.: Regnery Publishing.

Heckman J., Landerso R. (2022) Lessons for Americans from Denmark about inequality and social mobility. Labour Economics. Vol. 77. URL: https://www.science-direct.com/science/article/pii/S0927537121000348 (дата обращения: 17.04.2024).

Henderson R. (2024) Troubled: A Memoir of Foster Care, Family, and Social Class. New York: Gallery Books.

Hester H., Srnicek N. (2023) After Work: A History of the Home and the Fight for Free Time. New York: Verso.

Hickel J. (2020) Less is More: How Degrowth Will Save the World. London: William Heinemann.

Holloway J. (2022) Foreword // Nelson A. Beyond Money: A Postcapitalist Strategy. Pluto Press: London: XI–XIV.

Horowitz D. (2021) The Enemy Within: How a Totalitarian Movement is Destroying America. Washington, D.C.: Regnery.

Horowitz D. (2023) Final Battle: The Next Election Could Be the Last. West Palm Beach, FL: Humanix Books.

Huber M. T. (2022) Climate Change as Class War: Building Socialism on a Warming Planet. New York: Verso.

Idel R. (2022) Levelized Full System Costs of Electricity. Energy. Vol. 259. No. C. URL: https://www.science-direct.com/science/article/abs/pii/S0360544222018035 (дата обращения: 21.03.2024).

Ignatans D., Matthews R. (2017) Immigration and the Crime Drop. European Journal of Crime, Criminal Law and Criminal Justice. No. 25 (3): 205–229.

Inglehart R. (2018) Cultural Evolution: People’s Motivations are Changing, and Reshaping the World. Cambridge: Cambridge University Press.

Inglehart R. F. (2008) Changing Values among Western Publics from 1970 to 2006. West European Politics. No. 31 (1): 130–146.

Inglehart R. (1997) Modernization and Postmodernization. Princeton: Princeton University Press.

Inglehart R. (1977) The Silent Revolution. Princeton: Princeton University Press.

Jackson T. (2021) Post Growth: Life after Capitalism. Cambridge: Polity.

Johnson D. J. et al. (2019) Officer Characteristics and Racial Disparities in Fatal Officer-Involved Shootings. PNAS. No. 116 (32): 15877—15882.

Jones L. (2023) Celebrity Nation: How America Evolved into a Culture of Fans and Followers. Boston: Beacon Press.

Jones O. (2012) Chavs: The Demonization of the Working Class. New York: Verso.

Jones P. (2021) Work Without the Worker: Labour in the Age of Platform Capitalism. New York: Verso.

Joyce H. (2021) Trans: When Ideology Meets Reality. London: Oneworld Publications.

Judis J. B. (2020) The Socialist Awakening: What’s Different Now About the Left. New York: Columbia Global Reports.

Kaba M., Ritchie A. (2022) No More Police: A Case for Abolition. New York: The New Press.

Kara S. (2023) Cobalt Red: How the Blood of the Congo Powers Our Lives. New York: St. Martin’s Press.

Kaurov A. A. et al. (2022) Trends in American Scientists’ Political Donations and Implications for Trust in Science. Humanities and Social Sciences Communications. No. 9(1). URL: https://www.nature.com/articles/s41599-022-01382-3 (дата обращения: 21.03.2024).

Kearney M. S. (2023) The Two-Parent Privilege: How Americans Stopped Getting Married and Started Falling Behind. Chicago: University of Chicago Press.

Klein N. (2019) On Fire: The (Burning) Case for a Green New Deal. New York: Simon & Schuster.

Klein N. (2015) This Changes Everything: Capitalism vs. The Climate. New York: Simon & Schuster.

Knowles M. (2021) Speechless: Controlling Words, Controlling Minds. Washington, D.C.: Regnery.

Kornbluh A. (2024) Immediacy, or The Style of Too Late Capitalism. New York: Verso.

Koonin S. E. (2024) Unsettled (Updated and Expanded Edition): What Climate Science Tells Us, What It Doesn’t, and Why It Matters. Dallas: BenBella Books.

Koonin S. E. (2021) Unsettled: What Climate Science Tells Us, What It Doesn’t, and Why It Matters. Dallas: BenBella Books.

Krauss L. M. (2021) The Physics of Climate Change. London: Head of Zeus.

Krueger A. B. (2019) Rockonomics: A Backstage Tour of What the Music Industry Can Teach Us about Economics and Life. New York: Currency Press.

Kumar K. (1995) From Post-industrial to Post-modern Society: New theories of the contemporary world. Oxford: Blackwell.

Kundnani A. (2023) What Is Antiracism? And Why It Means Anticapitalism. New York: Verso.

Laclau E., Mouffe Ch. (2014) Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics. New York: Verso.

Langbert M., Quain A. J., Klein D. B. (2016) Faculty Voter Registration in Economics, History, Journalism, Law, and Psychology. Econ Journal Watch. No. 13 (3): 422–451.

Lancing L., Lindsay J. (2024) The Queering of the American Child: How a New School Religious Cult Poisons the Minds and Bodies of Normal Kids. Orlando, FL: New Discourses.

Léger M. J. (2023) The Use and Abuse of Class Reductionism for the Left // Léger M. J. (ed.) Identity Trumps Socialism. New York: Routledge. P. 177–194.

Levin M. R. (2021) American Marxism. New York: Threshold Editions.

Levin M. R. (2023) The Democrat Party Hates America. New York: Threshold Editions.

Lewis S. A. (2022) Abolish the Family: A Manifesto for Care and Liberation. New York: Verso.

Lewis S. A. (2019) Full Surrogacy Now: Feminism Against Family. New York: Verso.

Liegey V., Nelson A. (2020) Exploring Degrowth: A Critical Guide. London: Pluto Press.

Light M. T., He J., Robey J. P. (2020) Comparing Crime Rates between Undocumented Immigrants, Legal Immigrants, and Native-Born US Citizens in Texas. Pro-

ceedings of the National Academy of Sciences. No. 117 (51): 32340-32347.

Lindsay J. (2022) Race Marxism: The Truth about Critical Race Theory and Praxis. Independently Published.

Lipsitz R. (2022) The Rise of a New Left: How Young Radicals Are Shaping the Future of American Politics. New York: Verso.

Lomborg B. (2023) Best Things First. Copenhagen: Copenhagen Consensus Center.

Lomborg B. (2020) False Alarm: How Climate Change Panic Costs Us Trillions, Hurts the Poor, and Fails to Fix the Planet. New York: Basic Books.

Lowrey A. (2018) Give People Money: How a Universal Basic Income Would End Poverty, Revolutionize Work, and Remake the World. New York: Crown.

MacCormack P. (2020) The Ahuman Manifesto: Activism for the End of the Anthropocene. London: Bloomsbury Academic.

MacDonald H. (2017) The War on Cops: How the New Attack on Law and Order Makes Everyone Less Safe. New York: Encounter Books.

MacDonald H. (2023) When Race Trumps Merit: How the Pursuit of Equity Sacrifices Excellence, Destroys Beauty, and Threatens Lives. Nashville: DW Books.

Macekura S. J. (2020) The Mismeasure of Progress: Economic Growth and Its Critics. Chicago: University of Chicago Press.

Malm A. (2023) Fighting in a World on Fire: The Next Generation’s Guide to Protecting the Climate and Saving Our Future. New York: Verso.

Malm A. (2021) How to Blow Up a Pipeline. New York: Verso.

Mann G., Wainwright J. (2018) Climate Leviathan: A Political Theory of Our Planetary Future. New York: Verso.

Markovits D. (2019) The Meritocracy Trap: How America’s Foundational Myth Feeds Inequality, Dismantles the

Middle Class, and Devours the Elite. New York: Penguin Press.

Marcuse H. (1969) An Essay on Liberation. URL: https://www.marxists.org/reference/archive/marcuse/ works/1969/essay-liberation.htm (дата обращения: 21.03.2024).

Mendelsohn R., Maddison D., Shaw D. (2023) Introduction to the Special Issue on Reaching Net Zero by 2050. Climate Change Economics. No. 14 (4). URL: https://www. worldscientific.com/doi/10.1142/S201000782303001X (дата обращения: 21.03.2024).

Mitchell T. (2013) Carbon Democracy: Political Power in the Age of Oil. New York: Verso.

Morano M. (2021) Green Fraud: Why the Green New Deal Is Even Worse than You Think. Washington, D.C.: Regnery Publishing.

Mouffe C. (2022) Towards A Green Democratic Revolution: Left Populism and the Power of Affects. New York: Verso.

Mouffe C. (2018) For a Left Populism. New York: Verso.

Muldoon J. (2022) Platform Socialism: How to Reclaim our Digital Future from Big Tech. London: Pluto Press.

Mounk Y. (2023) The Identity Trap: A Story of Ideas and Power in Our Time. New York: Penguin Press.

Neiman S. (2023) Left Is Not Woke. Cambridge: Polity.

Nelson A. (2022) Beyond Money: A Postcapitalist Strategy. Pluto Press: London.

Norris P., Inglehart R. (2019) Cultural Backlash. Trump, Brexit, and Authoritarian Populism. Cambridge: Cambridge University Press.

Nunes D. (2020) Countdown to Socialism. New York: Encounter Books.

Nussbaum M. C. (2023) Justice for Animals: Our Collective Responsibility. New York: Simon-Schuster.

Osterweil V. (2020) In Defense of Looting: A Riotous History of Uncivil Action. New York: Bold Type Books.

Owens C. (2020). Blackout: How Black America Can Make Its Second Escape from the Democrat Plantation. New York: Threshold Editions.

Paxton S. (2022) How Capitalism Ends: History, Ideology and Progress. London: Zero Books.

Pettifor A. (2019) The Case for the Green New Deal. New York: Verso.

Pinker S. (2018) Enlightenment Now: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress. New York: Viking.

Pluckrose H., Lindsay J. (2020) Cynical Theories: How Activist Scholarship Made Everything about Race, Gender, and Identity and Why This Harms Everybody. Durham: Pitchstone Publishing.

Potapov P. et al. (2022) The Global 2000–2020 Land Cover and Land Use Change Dataset Derived from the Landsat Archive: First Results. Frontiers in Remote Sensing. Vol. 3. URL: https://glad.umd.edu/users/Potapov/ GLCLUC2020/frsen-03-856903.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Prakash V., Girgenti G. (eds.) (2020) Winning the Green New Deal: Why We Must, How We Can. New York: Simon & Schuster.

Purnell D. (2021) Becoming Abolitionists: Police, Protests, and the Pursuit of Freedom. New York: Astra House.

Ramaswamy V. (2021) Woke, Inc.: Inside Corporate America’s Social Justice Scam. New York: Center Street.

Read J. (2024) The Double Shift: Spinoza and Marx on the Politics of Work. New York: Verso.

Rectenwald M. (2020) Beyond Woke. Nashville, TN: New English Review Press.

Reed T. F. (2020) Toward Freedom: The Case against Race Reductionism. New York: Verso.

Richards J. W. (2018) The Human Advantage: The Future of American Work in an Age of Smart Machines. New York: Forum Books.

Ricordeau G. (2023) Free Them All: A Feminist Call to Abolish the Prison System. New York: Verso.

Riexinger B., L. Becker, K. Dahme, Kaindl C. (2021) A Left Green New Deal: An Internationalist Blueprint. New York: Monthly Review Press.

Rifkin J. (2019) The Green New Deal: Why the Fossil Fuel Civilization Will Collapse by 2028, and the Bold Economic Plan to Save Life on Earth. New York: St. Martin’s Press.

Rifkin J. (2015) The Zero Marginal Cost Society: The Internet of Things, the Collaborative Commons and the Eclipse of Capitalism. New York: Palgrave.

Roberts G. (2024) Gay Shame: The Rise of Gender Ideology and the New Homophobia. London: Swift Press.

Robinson N. J. (2019) Why You Should Be a Socialist. New York: All Points Books.

Roediger D. (2017) Class, Race, and Marxism. New York: Verso.

Rosen S. (1981) The Economics of Superstars. The American Economic Review. No. 71 (5): 845–858.

Saad G. (2020) The Parasitic Mind: How Infectious Ideas Are Killing Common Sense. Washington: Regnery.

Saito K. (2023) Marx in the Anthropocene: Towards the Idea of Degrowth Communism. Cambridge: Cambridge University Press.

Saito K. (2024) Slow Down: The Degrowth Manifesto. New York: Astra House.

Salganik M. J., Dodds P. S., Watts D. J. (2006) Experimental Study of Inequality and Unpredictability in an Artificial Cultural Market. Science. No. 311 (5762): 854–856.

Sanandaji T. (2020) Mass Challenge: The Socioeconomic Impact of Migration to a Scandinavian Welfare State. Cham: Palgrave Macmillan.

Scarpa S. et al. (2024) Immigrant background, incarceration history and recidivism among adults assessed for illicit substance use severity: Findings from a Swedish registry

study. International Journal of Drug Policy. No. 128 (June). URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/ S0955395924001178 (дата обращения: 11.05.2024).

Scarry E. (2020) Privileged Victims: How America’s Culture Fascists Hijacked the Country and Elevated Its Worst People. New York: Bombardier Books.

Schernikau L., Smith W. H., Falcon R. (2022) Full Cost of Electricity “FCOE” and Energy Returns “eROI”. Journal of Management and Sustainability. No. 12 (1): 96-121.

Serazio M. (2023) The Authenticity Industries. Keeping it “Real” in Media, Culture, and Politics. Stanford: Stanford University Press.

Shapiro B. (2019) Facts Don’t Care about Your Feelings. Hermosa Beach: Creators Publishing.

Shapiro B. (2021) The Authoritarian Moment: How the Left Weaponized America’s Institutions Against Dissent. New York: Broadside Books.

Shellenberger M. (2020) Apocalypse Never: Why Environmental Alarmism Hurts Us All. New York: Harper.

Shellenberger M. (2021) San Fransicko: Why Progressives Ruin Cities. New York: Harper.

Shrier A. (2020) Irreversible Damage: The Transgender Craze Seducing Our Daughters. Washington: Regnery.

Singer S. F. (2021) Hot Talk, Cold Science: Global Warming’s Unfinished Debate. Oakland: Independent Institute.

Smil V. (2022) How the World Really Works: The Science Behind How We Got Here and Where We’re Going. New York: Viking.

Smith M., Mac J. (2018) Revolting Prostitutes: The Fight for Sex Workers’ Rights. New York: Verso.

Smith O. et al. (2022) The Effect of Renewable Energy Incorporation on Power Grid Stability and Resilience. Science Advances. No. 8 (9). URL: https://www.science. org/doi/full/10.1126/sciadv.abj6734 (дата обращения: 21.03.2024).

Soh D. (2020) The End of Gender: Debunking the Myths about Sex and Identity in Our Society. New York: Threshold Editions.

Soper K. (2020) Post-Growth Living: For an Alternative Hedonism. New York: Verso.

Sowell T. (2019) Discrimination and Disparities. New York: Basic Books.

Sowell T. (2023) Social Justice Fallacies. New York: Basic Books.

Standing G. (2017) Basic Income: And How We Can Make It Happen. London: Penguin.

Stewart M. (2021) The 9.9 Percent: The New Aristocracy That Is Entrenching Inequality and Warping Our Culture. New York: Simon & Schuster.

Stock K. (2021) Material Girls: Why Reality Matters for Feminism. London: Fleet.

Streeck W. (2016) How Will Capitalism End? Essays on a Failing System. New York: Verso.

Taylor Ch. (1989) Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press.

This Is Not a Drill: An Extinction Rebellion Handbook. (2019) London: Penguin Books.

Thomas L. (2022) The Intersectional Environmentalist: How to Dismantle Systems of Oppression to Protect People + Planet. New York: Voracious.

Tol R. S. J. (2023) Costs and Benefits of the Paris Climate Targets. Climate Change Economics. No. 14 (4). URL: https://www.worldscientific.com/doi710.1142/ S2010007823400031 (дата обращения: 21.03.2024).

Trebor Scholz R. (2023) Own This: How Platform Cooperatives Help Workers Build a Democratic Internet. New York: Verso.

Trueman C. R. (2020) The Rise and Triumph of the Modern Self: Cultural Amnesia, Expressive Individualism, and the Road to Sexual Revolution. Wheaton, IL: Crossway.

Twenge J. (2023) Generations: The Real Differences Between Gen Z, Millennials, Gen X, Boomers, and Silents – and What They Mean for America’s Future. New York: Atria Books.

Uhlmann N. E. (2019) Abolish ICE. New York: OR Books.

Ungar-Sargon B. (2024) Second Class: How the Elites Betrayed America’s Working Men and Women. New York: Encounter Books.

Vettese T., Pendergrass D. (2022) Half-Earth Socialism: A Plan to Save the Future from Extinction, Climate Change and Pandemics. New York: Verso.

Vitale A. S. (2017) The End of Policing. New York: Verso.

Walker R. A. (2022) From the New Deal to the Green New Deal // Calhoun C., Fong B. (eds.) The Green New Deal and the Future of Work. New York: Columbia University Press: 23–52.

Wang B. (2024) On Extinction: Beginning Again at The End. New York: Verso.

Ware S. et al. (2023) Future Demand for Electricity Generation Materials Under Different Climate Mitigation Scenarios. Joule. No. 7 (2): 309–332.

Work J. (2022) How Woke Won: The Elitist Movement that Threatens Democracy, Tolerance and Reason. Croydon: John Wilkes Publishing.

Wark J. C. (2017) White Working Class: Overcoming Class Cluelessness in America. Boston: Harvard Business Review Press.

Williams E. O. (2017) Half-Earth: Our Planet’s Fight for Life. New York: Liveright.

Work M. (2004) A Hacker Manifesto. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Work M. (2019) Capital is Dead: Is This Something Worse? New York: Verso.

Wright E. O. (2021) How to Be an Anticapitalist in the Twenty-First Century. New York: Verso.

Wright E. O. (2023) Classes. New York: Verso.

Xiao-Peng Song et al. (2018) Global land change from 1982 to 2016 // Nature. No. 560: 639–643.

Yglesias M. (2020) One Billion Americans: The Case for Thinking Bigger. New York: Portfolio.

Zakaria R. (2021) Against White Feminism: Notes on Disruption. New York: W.W. Norton & Company.

Титания МакГрат – вымышленный пародийный персонаж. Создатель и ведущий Twitter-аккаунта @TitaniaMcGrath британский комик и колумнист Э. Дойл характеризует ее как радикальную поэтессу-интерсекционалистку, приверженную феминизму, социальной справедливости и вооруженному мирному протесту. См.: McGrath T. (2019). Woke: A Guide to Social Justice. London: Constable.

[Dorling, 2023; Fraser, 2022; Streeck, 2016]

[Judis, 2020]

[Lipsitz, 2022]

[Malm, 2023; Soper, 2020; Mann, Wainwright, 2018; Mitchell, 2013]

[Doctorow, 2023]

[Chin, Lin, 2022; Зубофф, 2021]

[Muldoon, 2022]

[Trebor Scholz, 2023]

[Arruzza, Bhattacharya, Fraser, 2019]

[Kundnani, 2023; Fields K., Fields B., 2014]

[Vitale, 2017; Correia, Wall, 2017]

[Ricordeau, 2023]

[Dearden, 2023]

[Kornbluh, 2024]

[Мейсон, 2016]

[Горц, 2010]

[Бузгалин, 2017]

[Ван Парайс, Вандерборхт, 2020; Lowrey, 2018; Standing, 2017]

[Бенанав, 2022]

[Кинг, Пэтти, 2022]

[Bastani, 2019]

[Macekura, 2020]

[Стэндинг, 2014]

[Перзановски, Шульц, 2019]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Речь идет об известном лозунге демонстрантов из движения «Захвати Уолл-стрит» (сентябрь 2011 г.) «Нас 99 %» и соответственно об 1 % наиболее богатых людей – тех, кто больше всего выиграл от неолиберальных реформ, а также о соответствующем делении на 1 и 99 % граждан США (хотя это деление очень противоречивое, так как верхние 10 % также принадлежат к числу тех, чьи доходы не уменьшались, а росли в последние десятилетия).

[Collins, 2019]

Немецкий философ и социолог А. Хоннет считает главной чертой социализма «социальную свободу». Она заключается в примирении трех целей Французской революции – свободы, равенства, братства. Согласно ей, «человеческие особи не могут всеобщим образом реализовать свою индивидуальную свободу в самых важных для них вопросах каждый для себя одного, но они зависят в этом от отношений друг с другом, которые, впрочем, могут быть названы “свободными”, только если они удовлетворяют определенным нормативным требованиям. К числу таковых в первую очередь относится взаимное участие, существующее только в солидарных общностях, потому что в противном случае не будет гарантии того, что отдельный субъект может длительное время рассчитывать на непринужденное и добровольное удовлетворение своих потребностей благодаря комплементарному содействию другого субъекта: члены общества не могут действовать только “друг с другом”, но должны действовать “друг для друга”, потому что только в этом случае они могут непринужденным образом реализовать свои всеобщие потребности» [Хоннет, 2022: 51–52].

Хотя иногда утверждается, что у К. Маркса не было учения о справедливости, что он в основном критиковал «буржуазную справедливость», есть точка зрения, что само по себе учение Маркса есть учение о справедливости. Согласимся с Е. В. Карчагиным, который пишет: «Маркс критикует не идею справедливости, не справедливость как таковую, но только ее неверное истолкование. <…> можно сказать, что он критикует и не приемлет справедливость в руках и языке буржуазии, исказивших ее истинную природу. Маркс производит критику ложной интерпретации справедливости. Он не пишет о справедливости, не употребляет слово “справедливость”, поскольку оно к тому времени было изрядно “затасканным”. Другая вероятная причина в том, что содержательное истолкование этого понятия виделось Марксу целиком буржуазным, идеологичным, а значит не только пустым и бесполезным, но и вредным. Согласно его идеям, капитализм несправедлив по своей сути, онтологически и эссенциально. <…> Однако если справедливость понимать как идею, связанную с должной мерой в распределении социальных благ, как оправданность социокультурного порядка, то становится понятно, что дискурс справедливости присутствует в трудах Маркса. Можно сказать, что вся его теория – это теория справедливости» [Карчагин, 2018: 121–122]. Маркс и Энгельс, критикуя справедливость как элемент утопизма, пытались представить свои идеи как исключительно научные. Но здесь кроется одна из фундаментальных проблем учения классиков марксизма, которое все равно содержало в себе моральную подоплеку. Как пишет Р. Вулф в своем исчерпывающем обзоре дискуссий на соответствующую тему, «к настоящему моменту должно быть ясно, что справедливость принадлежит идеологической надстройке, а не материальной базе. Однако, несмотря на то что идеология занимает это разреженное пространство, она может оказывать резонансное воздействие на экономический процесс, то есть она может “стать материальной силой”. Не обладая собственной независимой силой, идея справедливости тем не менее может в решающие моменты вступать в сговор с другими факторами, чтобы изменить ход истории» (Wolfe R. Marxism Contra Justice // datacide. 2020. January 1. URL: https://datacide-magazine.com/ marxism-contra-justice/#_ftn114 (дата обращения: 20.06.2024)).

Заметим, что о посткапитализме сегодня пишут не только западные исследователи. В последние годы можно встретить очень много интересных работ среди российских ученых [Лоскутов, 2023; Шефер, 2023; Фишман, 2022; Фишман, 2020; Яковлева, 2022; Кондрашов, 2020; Кондрашов, 2019; Павлов, 2019; Щипков, 2019 и др.].

[Robinson, 2019: 115]

[Paxton, 2022: 78]

Поэтому, на наш взгляд, странными выглядят концепты вроде «капитализма без капитала» [Хаскел, Уэстлейк, 2024], подчеркивающие подъем нематериальной экономики. Если капитализм без капитала, то это уже и не вполне капитализм.

Резонный вопрос: а есть ли особая необходимость в такой солидарности, ведь «консолидации рабочего класса» никогда не было. Например, в Гражданскую войну 1918–1923 годов одни пролетарии воевали за красных, а другие – за белых. С другой стороны, стоит признать, что такой раскол уже был плохим знаком, предвещавшим всю трагическую судьбу СССР. Большинство современных левых теоретиков все же надеются на некий демократический союз всех эксплуатируемых и угнетаемых, чтобы добиться преобразований в пользу всех. Речь также необязательно должна идти о консолидации вообще всего рабочего класса. Проблема в отсутствии хотя бы сильной партии или движения, которое было бы единым, сплоченным, добивалось последовательно своих целей по радикальному преобразованию общественного устройства и пользовалось при этом поддержкой широких слоев населения.

[Давыдов, 2019; Давыдов, 2021 б]

Сама по себе идея новой антагонистической общественной формации не является новацией автора. Так, М. Уорк еще в 2004 году писала об антагонизме между новыми классами «векторалистов» и «хакеров». Хакеры, в ее (Уорк – трансгендерная женщина) концепции, – это те, кто создает новые, нематериальные блага в информационной экономике (по сути, креативный класс). Векторалисты – это те, кто их «эксплуатирует», владея патентами и авторскими правами, а также контролируя «информационные векторы» (например, владельцы интернет-платформ) [Wark, 2004; Wark 2019]. Правда, как далее поймет читатель, в нашей концепции новый господствующий класс формируется скорее из «хакеров», нежели из «векторалистов». То есть социальные противоречия, о которых речь пойдет далее, невозможно раскрыть, используя оптику Уорк.

Китай тут, наверное, мог бы быть исключением. Но там акцент ставится именно на «социализме с китайской спецификой». В остальном же относительно Востока мы придерживаемся такого принципа: если о каком-то значительном движении в направлении осмысления перспектив социализма до нас информация не доходит – значит, такое движение или отсутствует вовсе, или малозначимо.

В том числе в России. Как убедительно показал Ю. В. Латов на материалах соцопросов, организованных Институтом социологии ФНИСЦ РАН (2019), протестный «запрос на перемены» в нашей стране мало походит на желание «вернуться в СССР». Хотя в последнее десятилетие среди россиян растет популярность более авторитарных моделей государства, в то же время активно происходит «привыкание» к институтам частной собственности и предпринимательству. Иными словами, «в настоящее время главным объектом протестных настроений является не эксплуатация труда капиталом, а бюрократическая коррупция. Это означает, что высокий “запрос на перемены” объективно связан с массовым стремлением завершить демонтаж квазисоциалистических (политарных) институтов, начатый в 1990-е, но затем прерванный и частично аннулированный» [Латов, 2022: 202].

[Срничек, Уильямс, 2019; Мейсон, 2016]

[Стэндинг, 2014]

[Пикетти, 2016]

Saad L. Socialism as Popular as Capitalism Among Young Adults in U.S. // Gallup. 2019. November 25. URL: https://news.gallup. com/poll/268766/socialism-popular-capitalism-among-young-adults.aspx (дата обращения: 21.03.2024).

[Crouch, 2004]

[Веблен, 1984; Currid-Halkett, 2017]

[Wright, 2023]

Под «социальной революцией» в данном случае мы понимаем именно переход к следующей за капитализмом стадии общественного развития (формации). Поэтому такие явления, как социализм в СССР или так называемый шведский социализм, можно расценить как неудавшиеся попытки этот переход совершить.

Такие конфликты необязательно должны проявляться в актах агрессии или открытой демонстрации недовольства. Они могут быть скрытыми, проявляющимися в ценностных или партийных расколах (например, раскол между республиканцами и демократами в США, являющийся, по сути, кросс-классовым), отсутствии единства между эксплуатируемыми.

[Richards, 2018: 15]

[Коуп, 2022]

Пытаясь выразить интересы среднего класса и неимущих людей, представителей малого и среднего бизнеса, Б. Сандерс критиковал чрезмерное влияние корпораций и банков на политическую жизнь и высказывался за возвращение закона о гласности банков. Он также предлагал перейти к бесплатной медицине и образованию, ввести прогрессивную шкалу налогов для крупнейших компаний, увеличить пенсионный фонд, повысить минимальную заработную плату (с $7,25 до $15 в час), создать рабочие места для молодежи и людей с ограниченными возможностями (Берни Сандерс выбыл из президентской гонки 12 июля 2016 года) // ТАСС. 2015. 25 февраля 2016. URL: https:// tass.ru/vybory-v-ssha/2678283 (дата обращения: 21.03.2024).

Центристская по своему характеру кампания Х. Клинтон была акцентирована в основном на правах женщин, правах представителей ЛГБТ (организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.) и улучшении медицинского обслуживания.

Stein J. Bernie Sanders’s base isn’t the working class. It’s young people // Vox. 2016. May 19. URL: https://www.vox. com/2016/5/19/11649054/bernie-sanders-working-class-base (дата обращения: 21.03.2024).

[Altamura, Oliver, 2022]

Thiessen M. A. Why is Sanders tanking? He’s the wrong candidate with the wrong message at the wrong time // The Washington Post. 2020. March 11. URL: https://www.washingtonpost.com/ opinions/2020/03/11/sanders-claims-champion-working-class-working-class-disagrees/ (дата обращения: 21.03.2024).

Nate S. Medicare For All Isn’t That Popular – Even Among Democrats // FiveThirtyEight. 2019. July 25. URL: https:// fivethirtyeight.com/features/medicare-for-all-isnt-that-popular-even-among-democrats/ (дата обращения: 21.08.2023); Jones B. Increasing share of Americans favor a single government program to provide health care coverage // Pew Research Center. 2020. September 20. URL: https://www.pewresearch.org/fact-tank/2020/09/29/ increasing-share-of-americans-favor-a-single-government-programto-provide-health-care-coverage/ft_2020-09-29_healthcare_01/ (дата обращения: 21.03.2024).

Eskow R. Culinary Workers Bucked Their Leadership by Backing Bernie Sanders in Nevada. Here’s What They Knew // The Intercept. 2020. February 23. URL: https://theintercept.com/2020/02/23/ culinary-workers-bucked-their-leadership-by-backing-berniesanders-in-nevada-heres-what-they-knew/ (дата обращения: 21.03.2024).

Kullgren I., Ollstein A.M. Labor’s civil war over ‘Medicare for All’ threatens its 2020 clout // Politico. 2020. February 19. URL: https://www.politico.com/news/2020/02/18/medicare-for-all-laborunion-115873 (дата обращения: 21.03.2024).

Thorpe K. E. An Analysis of Senator Sanders Single Payer Plan. URL: https://www.healthcare-now.org/296831690-KennethThorpe-s-analysis-of-Bernie-Sanders-s-single-payer-proposal.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Silver N. How Bernie’s 2020 Map Might Change Without The #NeverHillary Vote // FiveThirtyEight 2019. February 21. URL: https://fivethirtyeight.com/features/bernie-sanders-was-helped-bythe-neverhillary-vote-what-does-that-mean-for-his-chances-now/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Norris, Inglehart, 2019]

[см.: Богаевская, Журавлева, 2021]

[см.: Read, 2024]

Teixeira R. Democrats’ Long Goodbye to the Working Class // The Atlantic. 2022. November 6. URL: https://www.theatlantic.com/ ideas/archive/2022/11/democrats-long-goodbye-to-the-working-class/672016/ (дата обращения: 21.03.2024).

Pruitt L. R. What Republicans Know (and Democrats Don’t) About the White Working Class // Politico. 2022. June 24. URL: https://www.politico.com/news/magazine/2022/06/24/democratswhite-working-class-00041807 (дата обращения: 21.03.2024).

[Allinson et al., 2021: 18]

[Brand, Wissen, 2021: 60]

Надежда на возможность разрешения экологического кризиса без серьезных ущемлений материальных интересов не только самых богатых, но и бедных (дерост/построст, сильное сокращение массового потребления и т. п.) основывается на ряде спорных посылов о возможностях альтернативной энергетики. Как убедительно показывают такие авторы, как, например, В. Смил, нельзя убить двух зайцев одним выстрелом: бороться за процветание рабочего класса, бесплатные и качественные медицину и образование, доступное жилье и прочие социальные блага и при этом радикально сокращать экологическую нагрузку на планету. Невозможно обеспечить беднейших достойной жизнью, не продолжая довольно долгое время эмиссию CO₂ (не говоря уже о полном сокращении этой эмиссии за несколько десятилетий, за что выступают многочисленные левые экологи) [Smil, 2022]. Об этом подробнее см. главу VI.

[Borriello, Jäger, 2023]

Под постмарксизмом можно понимать спектр теорий, которые наследуют проблематику классического марксизма (социальное неравенство, капитализм как сложная система эксплуатации и угнетения), но отнюдь не всегда наследуют его методы (классический классовый анализ с акцентом на изучение проблем рабочего класса, исторический материализм, утверждающий первостепенное значение «базиса», и т. д.).

[Терборн, 2021: 241]

[Павлов, 2021 а: 17]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Wright, 2021: 15]

[Chibber, 2022]

[Gilbert, 2020]

[Crenshaw, 1989; 1991]

[Лорд, 2022]

[Collins, 2019: 39]

[Bohrer, 2019: 204]

[Du Bois, 1964: 670–711]

[Roediger, 2017: 15]

[Fraser, 2022: XVI–XVII]

[Wright, 2019: 103]

[Kaba, Ritchie, 2022: 24]

Неомарксисты считали, что начинать принципиально менять общественное устройство стоит прежде всего с культуры. Они были разочарованы в революционности рабочего класса и потому искали новые антибуржуазные силы (молодежь, этнические и расовые меньшинства, маргиналы, представители авангардного искусства и т. д.). Если неомарксизм еще сохраняет тесную связь с марксизмом, стремясь лишь переосмыслить субъекта социалистических преобразований, то постмарксизм отрывается от материалистической диалектики, опирается на постмодернистскую мысль и теории дискурса, но все еще находится под влиянием марксизма. Есть и другая трактовка: постмарксизм подразумевает радикальное переосмысление теоретического «ядра» марксизма при попытках сохранить какие-то отдельные теоретические или методологические элементы наследия классиков.

[Chibber, 2022 b: 8]

[Chibber, 2022 b: 62]

[Pluckrose, Lindsay, 2020]

[Léger, 2023]

[Foley, 2023]

[Лорд, 2022]

[Zakaria, 2021: 49]

Р. ДиАнджело: «Мы можем думать о сознательном расовом сознании как о верхушке айсберга, о поверхностных аспектах нашей расовой социализации: о наших намерениях (всегда хороших!) и о том, что мы должны признать, что видим (ничего!). Между тем под поверхностью скрывается огромная глубина расистской социализации: сообщения, убеждения, образы, ассоциации, внутреннее превосходство и права, восприятие и эмоции» [DiAngelo, 2018: 58].

Как отмечает Дж. Уильямс, «на первый взгляд может показаться, что интерсекциональность устраняет неспособность политики идентичности учитывать более тонкие нюансы личного опыта. Но разбивая людей на все более мелкие категории, это заводит нас в тупик. Люди располагаются в соответствии с иерархией привилегий, часто основанной на историческом наследии, а не на индивидуальных обстоятельствах. Белые мужчины, первыми получившие выгоду от законных прав и исторически наиболее склонные к выгоде от социальных условностей, находятся на вершине. Чернокожие женщины, подвергающиеся дискриминации по признаку расы и пола, находятся гораздо ниже. Считается, что эта иерархия сохраняется, даже когда чернокожая женщина – богатый, хорошо образованный юрист, а белый мужчина не имеет никакой квалификации и безработный. Активисты Woke видят свою роль в том, чтобы усилить голоса тех, кто считается стоящим у подножия пирамиды. Вот почему они всегда будут стремиться поставить чернокожих женщин выше белых мужчин независимо от дохода, социального класса или географического положения. Те, кто предположительно находится внизу, такие как мусульмане или трансгендеры, также должны быть ограждены от любой критики, даже от критики, которая далеко не ограничивается нападками на отдельных лиц. По этой причине трансгендеров никогда нельзя подвергать сомнению относительно их личности, а исламистские террористические атаки необходимо замалчивать, чтобы предотвратить клевету на членов мусульманской общины в более широком смысле [Williams, 2022: 177].

[Case, Deaton, 2020: 7]

[Case, Deaton, 2020]

[Уилкерсон, 2022: 209]

Американский протестантский священник, общественный деятель и основатель Центра публичной теологии и государственной политики в Йельской школе богословия Уильям Дж. Барбер II в книге «Белая бедность: как разоблачение мифов о расе и классе может восстановить американскую демократию» отмечает следующее: «Если посмотреть на 140 млн американцев, которые технически бедны или имеют низкий доход, то 24 млн из них – темнокожие. Это 60 % всех темнокожих в Америке – невероятное бремя, которое отражает продолжающееся влияние расизма на американскую жизнь <…>. Но если посмотреть на количество бедных и людей с низким доходом, то из них белых людей 66 млн – почти в три раза больше, чем темнокожих американцев. Большинство людей не осознают, что бедность – это эпидемия, поразившая почти половину американцев. И вот чего вы никогда не услышите: большинство бедняков Америки – белые. Я бью тревогу по поводу бедности белых, потому что убежден: мы не можем разоблачать особую исключительность американской бедности, не увидев, как она влияет на тех самых людей, которых наши мифы якобы наделяют привилегиями» [Barber II, 2024: 25].

WEIRD: Western – западный, Educated – образованный, Industrial – промышленный, Rich – богатый и Developed – развитый; в английском языке слово weird означает также «странный», «причудливый» [Коллиер, 2021: 27].

[Коллиер, 2021: 35]

[Bohrer, 2019: 92]

[Hannah-Jones, 2021]

[Reed, 2020: 17]

См.: Buttons C. California gender clinic treats patients as young as 2-years-old // PM. 2022. August 16. URL: https://thepostmillennial. com/california-gender-clinic-treats-patients-as-young-as-2-yearsold (дата обращения: 21.03.2024).

[см.: Lancing, Lindsay, 2024]

[Faye, 2021: 83]

[Shrier, 2020; Joyce, 2021; Stock, 2021]

[Joyce, 2021: 55]

[Shrier, 2020: 17]

По сравнению с мужчинами, не получавшими лечения, мужчины, принимающие трансполовые гормоны, в 46 раз чаще заболевают раком молочной железы, в два раза чаще страдают инсультом, в 16 раз чаще имеют тромбы в глубоких венах. По сравнению с женщинами у них в два раза чаще случается сердечный приступ. Женщинам, принимающим тестостерон, грозит выпадение волос, прекращение менструации, огрубление голоса, тяжелые прыщи, высокое кровяное давление, высокий уровень холестерина и повышенный риск развития диабета 2-го типа, эритроцитоза (который включает в себя симптомы затуманивания зрения, головных болей, спутанности сознания, высокое кровяное давление, носовое кровотечение, зуд, слабость и усталость), цереброваскулярные заболевания, гипертония, тазовые боли и рак матки. По сравнению с женщинами, не принимающими тестостерон, у тех, кто принимает тестостерон, вероятность сердечного приступа почти в четыре раза выше. Тромбы в венах, которые могут вызвать опасную для жизни легочную эмболию, в пять раз чаще встречается у женщин, получающих тестостерон. При раннем гормональном вмешательстве гениталии мальчиков никогда не будут выглядеть нормальными – у них всегда будет микропенис [Grossman, 2023].

Гендерные активисты также часто запугивают родителей, говоря, что они получат или сменившего пол сына, или мертвую дочь (и наоборот, если речь идет о мальчиках, желающих стать девочками), ссылаясь на сомнительного качества исследования, согласно которым дети-трансгендеры чаще думают о самоубийстве. Хотя то, что склонность к суицидам среди подростков и молодых людей с гендерными расстройствами действительно выше, чем среди населения в целом, она аналогична таковой у людей с другими психическими расстройствами [Grossman, 2023].

[Shrier, 2020: 104]

[Collins, 2019: 276–277]

[Гиллиган, Снайдер, 2021]

[DiAngelo, 2018]

[Мюррей, 2021, 64–65]

[Roberts, 2024]

[Мюррей, 2021, 66]

[Saad, 2020: 105]

[Shrier, 2020: 57]

[Ibid: 119]

[Soh, 2020: 155]

[Zakaria, 2021: 101–132]

[Zakaria, 2021: 77–100]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Evans, Lépinard, 2020: 1–26]

[Stewart, 2021]

[Nelson, 2022: 98]

Ключевые тезисы «антикарцерального» феминизма можно найти в книге писательницы и редактора Л. Коуэн «Почему феминистки доверяют полиции». Согласно Коуэн, «карцеральные феминистки» вроде тех, кто поддерживал движение #MeToo, вступили в сговор с полицейской системой, якобы угнетающей расовые и этнические меньшинства [Cowan, 2024].

[см.: Ricordeau, 2023]

[Перри, 2022: 81]

[Smith, Mac, 2018]

[Уиллингем, 2023: 321]

[Краковски, 2023: 24–25]

[Там же: 49]

[Там же: 50]

[см.: Chibber, 2023]

[Лаптон, 2021]

[Ajl, 2021: 123]

[см.: Bernstein, 2022]

[Saad, 2020: 81–82]

[Gest, 2016]

Это все чаще воспринимается как навязывание «левых» повесток – «левая предвзятость». Отсюда постоянные скандалы, как это было в феврале 2024 года, когда искусственный интеллект Google Gemini в ответ на запрос «создай изображение папы римского» рисовал темнокожую женщину в сутане, а вместо древнегреческих философов – «цветных женщин»; отличился он и «расово разнообразными нацистами» (Robertson A. Google apologizes for ‘missing the mark’ after Gemini generated racially diverse Nazis. // The Verge. 2024. February 22. URL: https://www. theverge.com/2024/2/21/24079371/google-ai-gemini-generative-inaccurate-historical (дата обращения: 21.03.2024)).

Hinckley S. The new swing vote: Why more Latino voters are joining the GOP // The Christian Science Monitor. 2022. October 21. URL: https://www.csmonitor.com/USA/Politics/2022/1021/ The-new-swing-vote-Why-more-Latino-voters-are-joining-the-GOP (дата обращения: 21.03.2024).

Bailey P. M., Collins T. What is the cost of racism? More lawmakers are embracing reparations for Black people // USA Today. 2023. July 2. URL: https://www.usatoday.com/story/news/ nation/2023/07/02/is-racism-a-big-problem-black-and-white-americans-dont-agree/70337643007/ (дата обращения: 21.03.2024).

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Geraghty J. Everything Is the Culture War Now // National Review. 2023. April 27. URL: https://www.nationalreview.com/the- morning-jolt/everything-is-the-culture-war-now/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Павлов, 2021 б: 136]

[Хиггс, 2022: 86]

[Хиггс, 2022: 320]

[Там же: 328]

[Бард, Зодерквист, 2004: 31]

[Там же: 53]

[Там же: 75]

[Там же: 83]

[см., например, Castells, 2000]

[Тоффлер, 2004: 686–687]

[Бард, Зодерквист, 2004: 125]

«Как сетевые дивидуумы, мы больше не производим вещи, мы производим саму социальную жизнь» [Bard & Söderqvist, 2014: 261].

[Там же: 198]

[см., например, Форд, 2019; Сасскинд, 2021; Мартьянов, 2022; Мартьянов, Фишман, Давыдов, 2019]

[Bard & Söderqvist, 2014]

[см., например, Kumar, 1995; Ильченко, Мартьянов, 2015]

Организация, сервисы которой признаны нарушителями законодательства РФ. – Прим. ред.

Гостев А. Александр Бард: Кризис – уловка, при помощи которой нетократы украли деньги у буржуазии // Сноб. 2009. 17 ноября. URL: https://snob.ru/selected/entry/9084/ (дата обращения: 21.03.2024).

Zizek S. Objet a as inherent limit to capitalism: On Michael Hardt and Antonio Negri // Lacan.com. 2005. September 15. URL: https://www.lacan.com/zizmultitude.htm (дата обращения: 21.03.2024).

[Bard & Söderqvist, 2012: 401]

«Подлинная империя есть открытая, а не закрытая социальная конструкция, единственной границей которой является всеобщее коллективное существование всего человечества. Впервые в истории нет ничего вне целостности общества, а значит, нет возможности взращивать какую-либо форму демонизированной Инаковости, кроме почти игривых демонологий, сконструированных между субкультурами в границах империи» [Bard & Söderqvist, 2012: 170]. И далее: «Ситуация беззакония никому не выгодна, по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Самые маленькие производственные компании в бедных развивающихся странах и крупнейшие наднациональные конгломераты западного мира одинаково заинтересованы в том, чтобы быть связанными в понятную структуру, экономическую, а также политическую и юридическую. Следовательно, не государство как распорядитель власти и юрисдикции устаревает при информационализме, а нация как основа государства. Государство как институт переводится с национального на глобальный уровень» [Ibid: 173].

[Bard & Söderqvist, 2012: 469]

Александр Бард: И Мессия будет машиной // Все Пиренеи. 2020. 4 апреля. URL: https://all-andorra.com/ru/aleksandr-bard-i-messiya-budet-mashinoj/ (дата обращения: 21.03.2024).

Так описывают современную «гиперполитику» популистов-личностей А. Борриелло и А. Йегер: сегодня «место массовых партий заняли странные новые политические формы. Так называемые цифровые партии – от La France Insoumise и Podemos слева до La République en Marche Макрона в центре и итальянское «Движение пяти звезд» где-то посередине – обещали меньше бюрократии, более широкое участие и новые модели горизонтальной политики. На самом деле они в основном предоставляли концентрированную власть личностям, вокруг которых строились их проекты. Французский крайне правый кандидат Эрик Земмур участвует в ток-шоу миллениалов, а голландские политики проводят трансляции на Twitch. Партии как проводники медленно вымирают или заменяются кадровыми организациями. Остальные члены партии затем переквалифицируются в трибуны» [Borriello, Jäger, 2023: 190].

[Давыдов, 2021 в]

[Давыдов, 2020]

См. наше определение капитализма во «Введении».

[Inglehart, 1997]

[Pinker, 2018]

А. П. Заостровцев и Я. Д. Ширяева приводят конкретный пример, говоря о ренте для трансгендеров: «В конце 2022 года власти города Сан-Франциско запустили специальную программу „Гарантированный доход для трансгендерных людей“. Она соединяет идеологию гарантированного базового дохода с поддержкой трансгендеров. Программа предусматривает выплаты по $1200 в месяц в течение 18 месяцев для трансгендеров, чей доход ниже черты бедности. Одновременно реципиентам будет предоставляться связанное с их трансгендерностью бесплатное медицинское обслуживание, а также ряд других услуг, вплоть до советников по управлению финансами. Для участия в программе надо просто заявить о себе как о трансгендере, «небинарной персоне», интерсексуале или даже просто как о человеке, испытывающем гендерный дискомфорт [Заостровцев, Ширяева, 2023: 43].

[Фукуяма, 2019: 111]

[Фукуяма, 2019: 221]

[Rectenwald, 2020: 49]

[Scarry, 2020]

[Mounk, 2023]

[Хикс, 2021]

Реакция на Тиктокеров | Бен Шапиро // YouTube. 2021. 16 декабря. URL: https://www.youtube.com/watch?v=TkZgRs3pIM (дата обращения: 21.03.2024).

Цитата: «Еще у нас есть либра флюиды, которые чувствуют себя в основном представителями агендера с небольшой связью с другим полом, которая колеблется между другими гендерами. Они чувствуют сильную связь с агендером, а другая часть их пола ощущается как текучая. Одна часть всегда будет чувствовать себя агендером, а другая будет колебаться между мужским и женским полом» (Бен Шапиро l ТикТокерша объясняет: Кто такой Либрагендер? // YouTube. 2021. 31 августа. URL: https:// www.youtube.com/watch?v=LLmwqP3-t-Y (дата обращения: 21.03.2024)).

Бен Шапиро l Фестиваль Человеческих Пони // YouTube. 2021. 11 октября. URL: https://www.youtube.com/watch?v=BJg-fLIqHBdc (дата обращения: 21.03.2024).

[Akerlof, Kranton, 2010]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Кондрашов, 2016: 241]

[Давыдов, 2012]

[Вайс, 2021]

[Бауман, 2008: 178]

Хотя в каких-то ситуациях они могут друг друга дополнять.

Профессор религиоведения в Колледже Гроув-Сити Карл Р. Труман, ссылаясь на известного философа и социолога Ч. Тейлора [Taylor, 1989], который также писал об экспрессивном индивидуализме, отмечает: «Мы все сейчас экспрессивные личности. Точно так же, как некоторые предпочитают идентифицировать себя по своей сексуальной ориентации, так и религиозный человек выбирает быть христианином или мусульманином» [Trueman, 2020: 26].

[Мангер, 2021]

[Campbell, 2024; Shapiro, 2019]

[Soh 2020, 126]

Сексуальное возбуждение мужчины при представлении самого себя в качестве женщины.

[Мюррей, 2021: 356]

В ноябре 2021 года после двухлетних консультаций МОК опубликовал новую концепцию в отношении трансгендерных спортсменов. Организация отказалась даже от тех требований к концентрации тестостерона в крови, которые были приняты в 2015 году. Но при этом МОК передал отдельным федерациям полномочия по определению критериев допуска в своем виде спорта на основе десяти принципов, изложенных в этой структуре. Несколько федераций ужесточили правила относительно уровня наномолей тестостерона на литр, разрешенного транс- спортсменам, включая теннис, триатлон и греблю. Некоторые ввели прямые запреты. World Rugby стала первой международной федерацией, которая ввела запрет на участие трансгендерных женщин в элитных женских соревнованиях еще в 2020 году. Организация пошла на этот шаг после того, как обнаружила, что риск получения травмы «по крайней мере на 20–30 % выше», когда женщину-игрока захватывает трансгендерная женщина, прошедшая через период полового созревания. В 2022 году Всемирная федерация плавания одобрила запрет на участие трансгендерных спортсменов в соревнованиях по плаванию среди женщин, если они достигли половой зрелости по мужскому типу. В 2023 году этому примеру последовали Всемирная легкоатлетическая ассоциация и Международный союз велосипедистов (Pavitt M. Are there any transgender athletes competing at the Paris 2024 Olympics? Have any competed at the Games before? What are the rules around participation? // Daily Mail. 2024. July 26. URL: https://www.dailymail.co.uk/sport/olympics/article-13647995/Aretransgender-athletes-competing-Paris-2024-Olympics-competedGames-rules-participation.html (дата обращения: 28.07.2024)). Однако борьба активистов за повсеместный доступ трансгендерных женщин к женским спортивным соревнованиям продолжается на момент написания данных строк (см.: Quilantan B. Collegiate sports association restricts transgender women from competing in women’s sports // Politico. 2024. April 8. URL: https://www.politico. com/news/2024/04/08/naia-transgender-women-sports-00151141 (дата обращения: 28.07.2024)). Более того, на Олимпийских играх 2024 года не обошлось без скандала, когда на проваливших гендерный тест боксерш (Иман Хелиф из Алжира и Линь Юйтин из Тайваня) обрушилась волна критики в социальных сетях. Их стали называть трансгендерными женщинами и посчитали, что они не должны были участвовать в Олимпиаде в Париже (см.: Борисова А. Провалившие гендерный тест боксерши успешно выступают на Олимпиаде. Кто они – трансгендеры или женщины с особенностями? // Lenta.ru. 2024. 3 августа. URL: https://lenta.ru/news/2024/08/03/na-samom-dele/ (дата обращения: 25.09.2024)).

[Blade, Kay, 2021: 101]

Запрещенная соцсеть, принадлежит организации Meta, признанной экстремистской на территории РФ. – Прим. ред.

[Gleeson, O’Rourke, 2021]

[см.: Срничек, Уильямс, 2019; Мейсон, 2016]

Хотя тут стоит говорить больше о повышении экономической значимости идей.

[Горц, 2010]

[Goldhaber, 1997]

[Монтаг, 2023: 92]

[Franck, 2008: 9]

Мы берем термин «социальный статус» здесь в следующем значении: это относительный уровень социальной ценности, которым, как считается, обладает человек. Такая социальная ценность включает уважение, почет, предполагаемую компетентность и почтительность.

[Breuning, 2021]

Massively multiplayer online role-playing game.

[Сторр, 2022: 33]

[Там же: 169]

[David Marx, 2022: 22]

Запрещенная соцсеть, принадлежит организации Meta, признанной экстремистской на территории РФ. – Прим. ред.

[Serazio, 2023]

[Хан, 2023 в]

[Хан, 2023 а]

[Хан, 2024]

[Хан, 2023 б]

[Колпинец, 2022]

[Саден, 2023: 142–143]

[Реквиц, 2022: 195]

[David Marx, 2022: 46]

[Jones, 2023]

Langdon S. Gen Z and The Rise of Influencer Culture // Highervisibility. 2022. August 19. URL: https://www.highervisibility. com/ppc/learn/gen-z-and-the-rise-of-influencer-culture/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Twenge, 2023]

К примеру, в восхождении популярных персон в социальных медиа все еще можно видеть неувядающую силу «позднего капитализма», как это делают авторы книги «Фабрика влиятельных лиц: марксистская теория корпоративной личности в YouTube» Г. Болмер и К. Гиннесс из Университета Квинсленда. Для них мир социальных медиа поделен между теми, кто продает свое «я» брендам в надежде прорекламировать те или иные товары/услуги, и теми, кто стал успешным в достаточной степени, чтобы самим стать капиталистом и производить материальные товары (как Джеффри Стар, который курирует производство косметики, которую он маркирует своим именем, хранит ее на складах, которыми он управляет, доставляет через логистические компании и т. д.) [см.: Bollmer, Guinness, 2024]. Но такое почти параноидальное стремление во всем видеть вечную силу капитализма, на наш взгляд, не является дальновидной исследовательской практикой. «Вечность» капитализма сужает исследовательский фокус, не позволяя рассмотреть в происходящих изменениях принципиальные изменения. Так мы недооцениваем самоценность популярности или самореализации в сети, а также способность внимания конвертироваться в прямой поток доходов (например, через платные подписки на контент или донаты) или, скажем, в политическое влияние.

[Саден, 2023: 136]

Можно сказать, что, в том числе, и классов. Только теперь принадлежность к высшему классу будет определяться не обладанием материальными средствами производства, а доступом к такому дефицитному ресурсу, как внимание. О том, что внимание распределяется в экономике творчества крайне неравномерно, а также о том, что такая неравномерность порождает новый классовый раскол между богатым и влиятельным персоналиатом и «молчаливым» имперсоналиатом, см. подробнее в главе VIII.

[Бузгалин, Колганов, 2022: 104]

[David Marx, 2022: 159]

Важное примечание: врагами «не на словах, а на деле» для наиболее бедных и социально уязвимых могут оказаться далеко не только капиталисты.

[см.: Кондрашов, 2016]

[Inglehart, 1977]

[Inglehart, 1997; 2008]

Которые, видимо, выражаются во всплесках материалистических запросов части молодежи на доступные медицину и образование (см. выше).

[Norris, Inglehart 2019]

[Инглхарт, Вельцель, 2011]

[Давыдов, 2018]

[Белл, 2004]

И если в «золотую эпоху» капитализма те, кто работал больше всего (рабочие), жили хуже всего, а нахождение на вершине социальной иерархии подразумевало праздность и нерасторопное управление активами, то сегодня все перевернулось с ног на голову: образованные представители экономических элит (инвестиционные банкиры, менеджеры, юристы и т. д.) теперь работают от 80 до 120 часов в неделю, часто приходя на работу в шесть утра и не уходя до полуночи [Markovits, 2019: 79]

[Стэндинг, 2014; Тощенко, 2018]

[Мартьянов, Фишман, Давыдов, 2019]

[Флорида, 2016]

[Вайнен, 2020: 459]

[Кагарлицкий, 2017; Embery, 2020] (признан иностранным агентом на территории РФ. – Прим. ред.)

[Geismer, 2014]

[Веблен, 1984]

[Брукс, 2013]

[Currid-Halkett, 2017]

[Pluckrose, Lindsay, 2020]

[Currid-Halkett, 2017: 121]

Например, ряд исследований показывает, что богатые либералы часто голосуют против своих экономических интересов за демократов. Для них ценности оказываются «роскошью», ради которой можно пренебречь собственными интересами [Enke, Polborn, Wu, 2022].

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Henderson R. Luxury Beliefs are Status Symbols. The struggle for distinction // Rob Henderson’s Newsletter. 2022. June 12. URL: https://www.robkhenderson.com/p/status-symbols-and-the- struggle-for (дата обращения: 21.03.2024).

[cм.: Kaba, Ritchie, 2022; Purnell, 2021 и др.]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Данные спорные тезисы требуют отдельного внимания.

Исследование 2019 года, опубликованное в Proceedings of the National Academy of Sciences, не выявило никаких доказательств «античерного» различия между стрельбой со смертельным исходом со стороны полиции. Как у белых, так и у чернокожих людей гораздо больше шансов быть убитыми знакомыми представителями своей расы, чем быть застреленными полицией [Johnson et al., 2019].

Colton E. BLM silent when confronted with data showing massive 2020 spike in Black murder victims // Fox News. 2022. April 19. URL: https://www.foxnews.com/us/black-lives-matter-silent2020-black-murder-spike-experts-blm-defund-contributed (дата обращения: 21.03.2024).

Henderson R. Luxury Beliefs are Status Symbols. The struggle for distinction // Rob Henderson’s Newsletter. 2022. June 12. URL: https://www.robkhenderson.com/p/status-symbols-and-the- struggle-for (дата обращения: 21.03.2024).

Parker K., Hurst K. Growing share of Americans say they want more spending on police in their area // Pew Research Center. 2021. October 26. URL: https://www.pewresearch.org/short- reads/2021/10/26/growing-share-of-americans-say-they-want-morespending-on-police-in-their-area/ (дата обращения: 17.06.2024).

Научный сотрудник Института общественных дел Ц. Хас-си отмечает: «На более высокие цены на электроэнергию богатые избиратели могут не обратить внимания. Они хотят, чтобы правительство взяло на себя обязательства по сокращению выбросов. Но для австралийцев из рабочего и среднего класса ликвидация их рабочих мест, опустошение их местных общин и энергетическая бедность являются слишком реальными последствиями политики, за которую они никогда не голосовали» (Hussey C. The danger of “luxury beliefs” // Spectator Australia. 2021. October 7. URL: https://www.spectator.com.au/2021/10/the- danger-of-luxury-beliefs/ (дата обращения: 21.03.2024)).

Для Р. Хендерсона эта тема очень близка, так как он описывает свое детство как очень тяжелое: биологические родители бросили его в раннем возрасте. Он удивлялся «антисемейным» ценностям богатых однокурсников в Йельском университете, которые росли в благополучных семьях и при этом сами планировали жениться/выходить замуж. Так он описывает свой опыт вхождения в среду элитного студенческого сообщества: «Типичный американец из рабочего класса не сможет сказать вам, что такое гетеронормативность или цисгендерность. Но, если вы посетите элитный колледж, вы найдете множество богатых людей, которые охотно вам их объяснят. Когда кто- то использует фразу “культурное присвоение”, на самом деле он имеет в виду: “Я получил образование в лучшем колледже”. Возьмем цитату Веблена: “Утонченные вкусы, манеры, образ жизни являются полезным доказательством аристократизма, потому что хорошее воспитание требует времени, усилий и затрат и, следовательно, не может быть достигнуто теми, чье время и энергия отданы работе”. Только богатые могут позволить себе выучить странную лексику, потому что у обычных людей есть реальные проблемы, о которых стоит беспокоиться» [Henderson, 2024: 253].

[Lewis, 2019]

[Lewis, 2022: 40]

[Перри, 2022: 265]

[Heckman, Landersø, 2022]

[см. об упадке института семьи как важном факторе роста экономического неравенства в США: Kearney 2023]

[Shellenberger, 2021: 213]

[Bowles, 2024: 139]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Norris, Inglehart, 2019: 345]

[Ibid: 351]

[Ibid: 363]

Cole N. L. How Did Race, Gender, Class, and Education Influence the Election? // ThoughtCo. 2019. July 9. URL: https:// www.thoughtco.com/race-gender-class-and-education-4111369 (дата обращения: 21.03.2024).

Разумеется, никто не говорит, что демократы вообще не решают проблему социально-экономического неравенства. Прогрессивные левые дискурсы не являются абсолютно идеалистическими или нематериалистическими. Проблема не в их нематериалистичности как таковой, а во внутренней противоречивости: когда забота о материальных интересах одних (например, в рамках «позитивных действий» или политики идентичности) противоречит постматериалистической политике, бьющей по материальным интересам других (например, в рамках «зеленого перехода», способствующего росту тарифов на коммунальные услуги, о чем речь пойдет далее).

Под представителями «рабочего класса» Карнес и Лупу подразумевают тех, кто не имеет высшего образования и сообщает о годовых доходах домохозяйств ниже среднего (в 2016 году медианный годовой доход семьи составлял около $60 тыс.). Отметим, что это весьма странная классификация с марксистской точки зрения, исключающая как образованных рабочих, так и необразованных, чьи заработки немного больше, чем показатель медианного дохода.

[см.: Carnes, Lupu, 2021]

Krogstad J. M., Dunn A., Passel J. S. Most Americans Say the Declining Share of White People in the U.S. is Neither Good nor Bad for Society // Pew Research Center. 2021. August 8. URL: https:// www.pewresearch.org/fact-tank/2021/08/23/most-americans-saythe-declining-share-of-white-people-in-the-u-s-is-neither-goodnor-bad-for-society/ (дата обращения: 21.03.2024).

The Trump Coalition // We the Pleeple. Social Science for the Pleeps. 2017. March 10. URL: https://www.pleeps.org/2017/03/10/ the-trump-coalition/ (дата обращения: 21.03.2024).

Key Trends // GSS Data Explorer. URL: https://gssdataexplorer. norc.org/trends (дата обращения: 21.03.2024).

Профессор политологии Кентского университета М. Дж. Гудвин отмечает аналогичное, говоря о Брексите. Как он показывает, одна из курьезных особенностей британской политики заключается в том, что правый популизм, Брексит и Борис Джонсон прорвались вперед в то время, когда общий уровень расовых предрассудков и нетерпимости к меньшинствам снизился до самого низкого уровня за всю историю [см.: Goodwin, 2023].

[Grimmer, Marble, 2019]

Федеральная избирательная комиссия США предоставляет данные, которые показывают, кто и какой вклад внес в определенную политическую кампанию: когда внес, сколько внес, профессия внесшего вклад и др. Verdant Labs агрегировали эти данные и применили простую формулу для каждой профессии: Dem % for occupation = # of people who primarily gave to Dems/ total Dem contributors + Rep contributors. Стоит, правда, отметить приблизительность данных, о чем говорят сами авторы исследования: «…предостережение в отношении этой методологии заключается в том, что мы предполагаем, что демократы и республиканцы жертвуют примерно с одинаковой частотой. Другими словами, мы предполагаем, что разделение взносов учителей-демократов и учителей-республиканцев в соотношении 75/25 приводит к разделению 75/25 учителей-демократов и учителей-республиканцев в общей численности населения. Если на самом деле, скажем, учителя-республиканцы свободнее распоряжаются своими кошельками и имеют более высокий уровень взносов на душу населения, наше соотношение для этой профессии будет немного искаженным. Таким образом, коэффициенты следует рассматривать как приблизительные» (см.: Democratic vs. Republican Names // Verdant Labs. 2016. April 13. URL: http://verdantlabs.com/blog/ (дата обращения: 21.03.2024)).

Democratic vs. Republican Occupations // Verdant Labs. URL: http://verdantlabs.com/politics_of_professions/ (дата обращения: 21.03.2024).

Morris K. Democratic vs. Republican Jobs: Is Your Job Red or Blue? // Zippia. The Career Expert. 2023. February 2. URL: https:// www.zippia.com/advice/democratic-vs-republican-jobs/ (дата обращения: 21.03.2024).

Bump P. How Democratic or Republican is Your Job? This Tool Tells You // The Washington Post. 2015. June 6. URL: https://www. washingtonpost.com/news/the-fix/wp/2015/06/03/how-democratic- or-republican-is-your-job-this-tool-tells-you/ (дата обращения: 21.03.2024).

Эти данные собраны из ежемесячных заявок FEC Actblue и Winred, онлайн-платформ доноров для демократов и республиканцев. Показаны все уникальные доноры, которые передали любую сумму денег в период с 1 января по 1 октября 2020 года либо Трампу, либо Байдену через свои комитеты президентской кампании или комитеты по сбору средств, такие как «Фонд победы Байдена» и «Фонд победы Трампа», или комитет Трампа «Сделай Америку снова великой». О профессиях сообщают сами доноры через ActBlue и WinRed. См.: Gu J. The Employees Who Gave Most to Trump and Biden // Bloomberg. 2020. November 2. URL: https://www.bloomberg.com/graphics/2020election-trump-biden-donors/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Kaurov et al., 2022]

Поддержка Трампа тесно связана с долей рабочих профессий в штате – сварщики, водители тракторов с прицепами, механики автобусов и грузовиков и т. д. Также она соотносится с большей долей профессий из сферы услуг, таких как повара столовых, продавцы запчастей и кассиры. При этом лишь несколько профессий творческого класса – технологи-рентгенологи, техники по охране труда и технике безопасности – положительно коррелируют с поддержкой Трампа (см.: Florida R. Why Is Your State Red or Blue? Look to the Dominant Occupational Class // Bloomberg. 2018. November 29. URL: https://www. bloomberg.com/news/articles/2018-11-28/how-occupational-class-influences-u-s-voting-patterns (дата обращения: 21.03.2024)).

М. Дж. Гудвин пишет, что феномен растущей популярности консерваторов среди представителей рабочего класса имеет больше глобальный, нежели национальный характер, что отражается в аналогичных тенденциях, которые охватывают не только Великобританию после Брексита, но и многие другие западные демократии: начиная с подъема республиканцев-трампианцев, которые установили более тесные связи с белыми избирателями из рабочего класса и людьми без высшего образования, до прорыва национальных популистов по всей Европе, таких как Джорджия Мелони в Италии, получающих самую сильную поддержку со стороны тех же групп – людей, которые чувствуют, что их пустила на произвол судьбы новая элита [Goodwin, 2023].

[см.: Williams, 2017]

В США именно с демократами связывают левую идею. Хотя большинство демократов – либо либералы, либо лево- либералы, немалое количество среди них людей, прямо апеллирующих к социал-демократии и/или марксизму (Б. Сандерс, А. Окасио-Кортес и др.).

[Reed, 2020: 77–78]

[см.: Goodwin, 2023]

[Стиглиц, 2020]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[D’Souza, 2020: 87]

[см.: Sowell, 2019; Horowitz, 2021; Lindsay, 2022]

Так называемый прикладной постмодернизм [Pluckrose, Lindsay, 2020] или культурный марксизм – постмарксизм в духе Э. Лакло и Ш. Муфф [Laclau, Mouffe, 2014].

На выборах 2020 года Дж. Линдси призывал голосовать за Трампа.

[Pluckrose, Lindsay, 2020: 114]

Правда, не все прогрессисты согласны с такой позицией. Дело в том, что в условиях крайне ограниченных ресурсов интересы левых активистов могут противоречить интересам их собственных соратников. Пока одни авторы считают, что США нужен миллиард жителей [Yglesias, 2020], другие осознают, какую угрозу нерегулируемая иммиграция несет для экосистем Северной Америки [Cafaro, 2015].

[Uhlmann, 2019]

[Goodhart, 2017: 34]

[Ibid: 86]

[Ibid: 63]

[Ibid: 22]

[Jones, 2012]

[Gest, 2016: 153]

[Hanson, 2021: 19]

Заметим, в большинстве случаев именно ограничение, а не полный запрет.

[Goodhart, 2017: 100]

Nowrasteh A. 2017. FAIR’s “Fiscal Burden of Illegal Immigration” Study Is Fatally Flawed // Cato Institute. 2017. September 29. URL: https://www.cato.org/blog/fairs-fiscal-burden-illegal-immigration- study-fatally-flawed (дата обращения: 21.03.2024).

См., напр.: Van G., Orellana J. An Economic Analysis on the Social Cost of Illegal Immigration. MPRA Paper No. 109519 // The Munich Personal RePEc Archive. 2021. September 2. URL: https:// mpra.ub.uni-muenchen.de/109519/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Borjas, 2016]

Borjas G. J. Yes, Immigration Hurts American Workers // Politico. 2016. September/October. URL: https://www.politico.com/ magazine/story/2016/09/trump-clinton-immigration-economyunemployment-jobs-214216/ (дата обращения: 21.03.2024).

Заметим, исследование Кафаро не единственное подобного рода. Так, в 2024 году вышла книга редактора Newsweek Б. Унгар-Саргон, где на материалах интервью с представителями рабочего класса раскрываются аналогичные проблемы. Вот как один из респондентов описывает растущую конкуренцию с иммигрантами: «Вести бизнес сложно, конкурируя с клининговыми компаниями, которые нанимают нелегальных иммигрантов, работающих за $10–11 в час. Кевину неудобно платить людям даже минимальную заработную плату; он настаивает на том, что людям нужно платить достаточно, чтобы они могли оплатить свои счета после долгого и тяжелого рабочего дня» [Ungar-Sargon, 2024: 53].

[Cafaro, 2015]

Можно возразить, что данная точка зрения отражает интересы бедных, живущих в богатых странах, но не интересы бедных иммигрантов. Подобная позиция имеет свои основания: это крайне сложный вопрос, который требует отдельного рассмотрения. Следует отметить, что тактику «открытых границ» можно рассматривать и как способ спасти некоторую часть бедных из стран «третьего мира». Однако она также представляет собой своеобразный «пылесос», который вытягивает из развивающихся стран «человеческий капитал» (в массе мигрантов представлена не только необразованная «дешевая рабочая сила», но и инженеры, врачи, учителя и прочие квалифицированные специалисты, ищущие более комфортных условий). Одной из рациональных левых стратегий могло бы быть не поощрение максимальной иммиграции в развитые страны, а создание условий для развития тех стран, откуда люди стремятся выехать.

[D’Souza, 2020: 106]

[Scarry, 2020: 107]

[Hanson, 2021: 179]

[Ignatans, Matthews, 2017]

За последние несколько лет в Швеции произошел беспрецедентный рост преступности. В 2023 году по всей стране было зафиксировано 148 взрывов и 348 случаев стрельбы, что является рекордным показателем. По данным Шведского национального совета по предупреждению преступности, из 22 европейских стран Швеция уже четыре года подряд занимает второе место по количеству смертей от огнестрельного оружия на душу населения после Хорватии, а также имеет самый высокий уровень смертности, связанной с наркотиками. Организованная преступность стала одной из крупнейших угроз стране (Chen M. Gangs, Immigration, and Contentious Policies in Sweden // ArcGIS StoryMaps. 2024. January 19. URL: https://storymaps.arcgis.com/stories/1651c9429276 462cb7b9ea7c07ccffed (дата обращения: 11.05.2024)).

[Adamson, 2020]

[Sanandaji, 2020]

The Effects of Immigration in Denmark // Inquisitive Bird. 2023. February 17. URL: https://inquisitivebird.xyz/p/the-effects-of-immigration-in-denmark (дата обращения: 25.09.2024).

Nowrasteh A. Criminal Immigrants in Texas: Illegal Immigrant Conviction and Arrest Rates for Homicide, Sex Crimes, Larceny, and Other Crimes // Cato Institute. 2018. February 26. URL: https://www.cato.org/publications/immigration-research-policy- brief/criminal-immigrants-texas-illegal-immigrant (дата обращения: 21.03.2024).

[Light, He, Robey, 2020]

Kennedy S., Richwine J., Camarota S. A. Misuse of Texas Data Understates Illegal Immigrant Criminality // The Center for Immigration Studies. 2022. October 11. URL: https://cis.org/Report/ Misuse-Texas-Data-Understates-Illegal-Immigrant-Criminality#3 (дата обращения: 21.03.2024).

См.: Nowrasteh A. The Center for Immigration Studies Produces Improbably High Estimates of Illegal Immigrant Criminality in Texas // Cato Institute. 2022. October 13. URL: https://www.cato.org/blog/center-immigration-studies-producesimprobably-high-estimates-illegal-immigrant-criminality (дата обращения: 21.03.2024); Richwine J., Kennedy S. Continued Misuse of Texas Crime Data // The Center for Immigration Studies. 2022. October 20. URL: https://cis.org/Richwine/Continued-Misuse- Texas-Crime-Data (дата обращения: 21.03.2024); Nowrasteh A. Illegal Immigrants Have a Low Homicide Conviction Rate: Setting the Record Straight on Illegal Immigrant Crime // Cato Institute. 2024. February 28. URL: https://www.cato.org/blog/illegalimmigrants-have-low-homicide-conviction-rate-setting-recordstraight-illegal-immigrant (дата обращения: 21.03.2024); Richwine J. Cato’s Brazenly False Claim About Our Illegal Immigrant Crime Research // The Center for Immigration Studies. 2024. February 29. URL: https://cis.org/Richwine/Catos-Brazenly-False-ClaimAbout-Our-Illegal-Immigrant-Crime-Research (дата обращения: 21.03.2024).

Институт Катона подозревает исследование Центра иммиграционных исследований в двойном учете совершивших преступления иммигрантов (см.: Nowrasteh А. The Center for Immigration Studies Is Still Wrong About Illegal Immigrant Crime in Texas // CATO Institute. 2024. March 6. URL: https://www. cato.org/blog/center-immigration-studies-still-wrong-about-illegalimmigrant-crime-texas (дата обращения: 11.04.2024)), а Центр, в свою очередь, отрицает это обвинение, ссылаясь на официальные письма DPS, а также критикует Институт за другие искажения – например, за учет только обвинительных приговоров и отсутствие корректных данных по статусу коренных жителей в DPS (Richwine J. Cato’s Brazenly False Claim About Our Illegal Immigrant Crime Research // The Center for Immigration Studies. 2024. February 29. URL: https://cis.org/Richwine/Catos-BrazenlyFalse-Claim-About-Our-Illegal-Immigrant-Crime-Research (дата обращения: 21.03.2024)).

Есть еще один часто приводимый аргумент. Даже если взять за основу последние данные Института Катона, приводимые А. Невросте (см.: The Center for Immigration Studies Is Still Wrong About Illegal Immigrant Crime in Texas // CATO Institute. 2024. March 6. URL: https://www.cato.org/blog/center-immigrationstudies-still-wrong-about-illegal-immigrant-crime-texas (дата обращения: 11.04.2024)), нелегальные иммигранты совершают почти столько же преступлений, сколько «коренные» жители США. Но в США афроамериканцы, составляющие примерно 14 % населения, совершают больше половины убийств (по данным ФБР, в 2018 г. среди взрослых, арестованных за убийство, 53 % были темнокожими или афроамериканцами, 44,4 % белыми (включая латиноамериканцев) и 2,6 % – представителями других рас – FBI: UCR // FBI. 2018. URL: https://ucr.fbi.gov/crime-in-the-u.s/2018/ crime-in-the-u.s.-2018/tables/table-43 (дата обращения: 11.04.2024)). Гораздо реже насильственные преступления совершают белые и азиаты. В 2022 году уровень убийств среди темнокожих был на 653 % выше, чем среди белых. Уровень убийств среди латиноамериканцев на 65 % выше, чем среди белых (Violent Crime Rates by Race // Crime Prevention Research Center. 2023. November 3. URL: https://crimeresearch.org/2023/11/violent-crime-rates-by-race/ (дата обращения: 11.04.2024)). Таким образом, у правых появляется дополнительный аргумент: если иммигранты совершают преступления чаще, чем пока еще составляющие большинство населения белые, а также азиаты, то среднестатистический иммигрант все равно с большей вероятностью совершит преступление, чем «медианный» белый гражданин США. Также ряд исследований показывает, что иммигранты во втором поколении чаще совершают преступления, чем иммигранты в первом поколении [Bersani et al., 2014; Scarpa et al., 2024].

Krikorian M., Richwine J. Flawed Studies Misuse Texas Crime Data Resulting in False Claims about Illegal Alien Crime // The Center for Immigration Studies. 2022. October 20. URL: https:// cis.org/Parsing-Immigration-Policy/Flawed-Studies-Misuse-TexasCrime-Data-Resulting-False-Claims-about (дата обращения: 21.03.2024).

Говоря о дискуссионности, мы не утверждаем, что глобальное потепление не проблема, что никаких мер не требуется или что никаких негативных экологических последствий не наблюдается. Скорее, речь идет о дискуссии, когда разные авторы, критикуя друг друга, приводят значимые аргументы и контраргументы. Игра не ведется в одни ворота. Иными словами, речь должна идти не об «отмене» озабоченности экологическими проблемами, но о большей осторожности по отношению к конкретным политическим решениям в данной области.

В этом можно убедиться, взглянув на статистику, которую ведет Государственный университет Колорадо: каких-либо ощутимых тенденций не наблюдается, а в 2022 году совокупная «сила» ураганов в мире была одной из самых слабых за 1980–2022 годы (показатель Accumulated Cyclone Energy) (см.: Global Historical Tropical Cyclone Statistics // Colorado State University. URL: https://tropical.atmos.colostate.edu/Realtime/ index.php?arch&loc=global (дата обращения: 21.03.2024)).

[Koonin, 2021]

[Lomborg, 2020: 11]

[Ibid: 13]

[см.: Lomborg, 2023]

[Lomborg, 2020: 42]

[Ibid: 98]

[Shellenberger, 2020]

Отметим, что здесь Шелленбергер приводит данные из исследования, которое на материалах спутниковых снимков показало, что – вопреки преобладающему мнению о сокращении площади лесов во всем мире – древесный покров увеличился на 2,24 млн км² (+7,1 % по сравнению с уровнем 1982 года). Этот общий чистый прирост является результатом того, что чистые потери в тропиках перевешиваются чистым приростом во внетропических регионах [Xiao-Peng Song et al., 2018]. Правда, критики утверждали, что использовавшиеся в исследовании методы не позволяют четко отличать короткую растительность (например, сельскохозяйственные культуры) от лесного покрова [Chen et al., 2020]. Более поздний анализ (правда, за более короткий период 2000–2020 годов), показал, что лесистость сократилась на 1 млн км², или на 2,4 % площади лесов 2000 года [Potapov et al., 2022]. Тем не менее и эти данные не согласуются с паническими настроениями тех, кто считает, что леса исчезают очень быстро.

О том, что для Германии «зеленая» политика обходится или будет обходиться дорого, эксперты говорят часто. Так, в январе 2024 года издание Wall Street Journal, ссылаясь на данные Института экономики энергетики Кельнского университета, отмечало, что провозглашенные правительством Германии цели климатической политики могут потребовать удвоения инвестиций в энергетику и расходов в сумме 1,9 трлн евро в период до конца 2030 года. Это около 240 млрд евро в год (The Price Germany Pays for Net Zero // Wall Street Journal. 2024 January 5. URL: https://www.wsj.com/ articles/germany-cost-of-net-zero-green-energy-e671cc91 (дата обращения: 21.03.2024)).

[см.: Shellenberger, 2020]

Shellenberger M. Democrats’ New Climate Plan Will Kill Endangered Species, Environmentalists Fear // Forbes. 2020. June 30. URL: https://www.forbes.com/sites/michaelshellenberger/2020/06/30/ democrats-climate-plan-will-kill-endangered-species-environmentalists-fear/#5fcaa6507571 (дата обращения: 21.03.2024).

[Батлер, 2022: 94]

Можно учесть, например, более радикальную в своем скепсисе позицию З. Сингера [см., напр.: Singer 2021] – американского физика, доктора наук в Университете Вирджинии, изучавшего физику атмосферы. С его именем связано много скандалов и споров об интерпретации тех или иных данных или результатов климатических моделей (его обвиняли в отрицании изменения климата, хотя он называл себя климатическим скептиком). Он указывал на неточности в исторических климатических данных и на неудачи климатических моделей, а также на влияние солнечной изменчивости, облаков, океанских течений и уровня моря на глобальный климат, а также факторы, которые могут смягчить любое воздействие человека на мировой климат. В своих работах он утверждал, что CO2 не вызывало повышения температуры или уровня моря сверх исторического уровня; что любое увеличение концентрации CO2 в течение огромных промежутков времени не предшествовало повышению глобальной температуры, а следовало за ним только примерно через 600–800 лет; что «углеродные» налоги и другие решения кризиса глобального потепления будут иметь серьезные последствия для экономически неблагополучных групп и наций; что климатологи-паникеры скрыли свои необработанные данные о температуре и подорвали систему экспертной оценки, чтобы подавить дебаты.

Неприятие многими левыми атомной энергетики можно объяснить иррациональным страхом перед потенциальными техногенными катастрофами. Хотя существуют и другие объяснения. Так, левый теоретик К. Соито считает технологии атомной энергетики «закрытыми», то есть слишком технически сложными, чтобы ими могли управлять небольшие общины. Если учесть, что Соито является теоретиком дероста (см. в главе VI) и идеологом «общинного» экокоммунизма, неудивительно, почему он предпочитает солнечную энергетику, так как она хорошо укладывается в пасторальную картину мира, состоящую из небольших «ремесленных» производителей, живущих крайне скромно, но зато «экологично» [см.: Saito, 2024].

Cherry picking («сбор вишни») – выборочное представление фактов для подтверждения определенной позиции.

См.: Mills M. P. Wall Street Journal Article Repeats Multiple Incorrect and Misleading Claims Made in Steven Koonin’s New Book ‘Unsettled’ // Climate Feedback. 2021. April 25. URL: https:// climatefeedback.org/evaluation/wall-street-journal-article-repeatsmultiple-incorrect-and-misleading-claims-made-in-steven-kooninsnew-book-unsettled-steven-koonin/ (дата обращения: 21.03.2024).

См.: Koonin S. A Bad Check of Climate Facts // Steven Koon- in – Medium. 2021. May 16. URL: https://steven-koonin.medium. com/response-to-climate-feedbacks-fact-check-of-mark-mills-wallstreet-16b9742fe35a (дата обращения: 21.03.2024); Koonin S. Factchecking PolitiFact on Greenland’s Shrinking Ice // The American Enterprise Institute. 2022. February 18. URL: https://www.aei.org/ op-eds/factchecking-politifact-on-greenlands-shrinking-ice/ (дата обращения: 21.03.2024); Watts A. Dr. Steve Koonin Responds to a Scientific American Smear Article by Oreskes et al. // Climate- Realism. 2021. June 6. URL: https://climaterealism.com/2021/06/ dr-steve-koonin-responds-to-a-scientific-american-smear-articleby-oreskes-et-al/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Koonin, 2024]

Steven Koonin’s Unsettled: Much to Like and to Dislike // Art Berman. February 23. URL: https://www.artberman. com/2022/02/23/steven-koonins-unsettled-much-to-like-and-to-dislike/ (дата обращения: 21.03.2024).

Согласно анализу Р. Тола, профессора, доктора экономики изменения климата Свободного университета (Амстердам), цели Парижского соглашения не могут быть достигнуты без очень быстрого сокращения выбросов парниковых газов и удаления углекислого газа из атмосферы. Последнее требует непомерно больших субсидий. Расходы на климатическую политику могут составлять 3,8–5,6 % ВВП в 2100 году. Оценка выгод от климатической политики, нереалистично предполагающая высокие выбросы и постоянную уязвимость, составляет 2,8–3,2 % ВВП в 2100 году. При этом неопределенность в отношении выгод превышает неопределенность в отношении затрат [Tol, 2023]. Чистый нулевой уровень выбросов CO2 к 2050 году может быть достигнут. Но жертва, которую мир должен принести для достижения этого плана, огромна. Люди, живущие между 2030 и 2060 годами, могут потерять до 15 % своего потребления. Мир после 2060 года может стать на 10 % беднее [Mendelsohn, Maddison, Shaw, 2023]. Как отмечает Б. Ломборг, «чистый ноль» будет обходиться более чем в семь раз дороже, чем проблема климата, которую он пытается решить (Lomborg B. ‘Follow the Science’ Leads to Ruin // Wall Street Journal. 2024. March 13. URL: https://www.wsj.com/articles/ follow-the-science-leads-to-ruin-climate-environment-policy-3f427c05?– mod=opinion_lead_pos5 (дата обращения: 21.03.2024)).

С. Кунин резонно замечает в новом издании своей книги, что постепенно происходит осознание данного обстоятельства. Так, уже наблюдается отступление от политики сокращения выбросов, которая, как теперь осознается, была чрезмерно рьяной. Это особенно заметно в ЕС, который, по крайней мере на данный момент, уступил техническим и экономическим реалиям и расширил категорию «зеленых» технологий, включив в нее природный газ и атомную энергию. Попытки ввести в действие «безэмиссионные» технологии отопления домов в Великобритании и Германии провалились из-за народного сопротивления. Народная оппозиция в Голландии предложенному запрету на удобрения (которые производятся из природного газа) вызвала некоторые политические изменения. Также есть признаки того, что британская политика «чистого нуля к 2050 году» будет сильно смягчена, если не отменена, по мере роста цен на энергоносители [Koonin, 2024].

[Morano, 2021: 13]

[Hanson, 2021: 43]

[Ibid]

[Ibid: 46]

[Nunes, 2020: 38]

Имеется в виду сайт Александрии Окасио-Кортес – общественной активистки, сторонницы демократического социализма, члена Демократической партии и Палаты представителей США.

[Levin, 2021: 119–120]

[Horowitz, 2021: 146]

М. Левин: «Рабочая группа AEI-Брукингса по вопросам детства в США сообщает, что в настоящее время программы с проверкой нуждаемости, такие как Medicaid, Налоговая льгота на заработанный доход (EITC) и Программа дополнительной помощи в области питания (SNAP), наказывают малообеспеченные пары, решившие вступить в брак, при этом одно исследование показало, что более 70 % американских семей с маленькими детьми и доходами во втором и третьем квинтилях дохода сталкиваются со штрафами за брак, связанными с Medicaid, денежным пособием или квитанцией SNAP» [Levin, 2023: 282].

[Owens, 2020: 29]

[Ibid: 31]

[Horowitz, 2021: 23–24]

[Sowell, 2019: 115]

Т. Соуэлл: «Было широко распространенное мнение о том, что банки и другие кредитные учреждения имеют безудержную расовую дискриминацию в отношении чернокожих, подающих заявки на получение ипотечных кредитов. Различные статистические данные из ряда источников показали, что, хотя большинству чернокожих и белых претендентов на получение обычных ипотечных кредитов было одобрено, чернокожим заявителям отказывали чаще, чем белым претендентам на те же кредиты. Что почти всегда опускалось, так это статистические данные, показывающие, что белым отказывали в тех же кредитах чаще, чем американцам азиатского происхождения. Не было никакой великой загадки и в том, почему это произошло. Средний кредитный рейтинг белых был выше, чем средний кредитный рейтинг чернокожих, а средний кредитный рейтинг американцев азиатского происхождения был выше, чем средний кредитный рейтинг белых. И это было не единственное экономически значимое различие. Тем не менее в средствах массовой информации, научных кругах и среди политиков звучали возмущенные требования, чтобы правительство “сделало что-нибудь” с расовой дискриминацией со стороны банков и других ипотечных кредиторов. Правительство отреагировало многими действиями. Конечным результатом стало то, что это заставило ипотечных кредиторов снизить стандарты кредитования. Это сделало ипотечные кредиты настолько рискованными, что многие люди, включая автора этой книги, предупреждали, что рынок жилья может “рухнуть как карточный домик”. Когда это произошло, вся экономика рухнула. Среди пострадавших были чернокожие с низкими доходами» [Sowell, 2023: 58–59].

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Возьмем это слово в кавычки. Хотя официальная версия признает именно убийство, очевидно, что в данном случае политика взяла верх над правдой. Как было сказано в заключении главного окружного судмедэксперта, патологоанатома Э. Бейкера, в крови погибшего «обнаружено так много метамфетамина и фентанила, что, если бы его тело обнаружили дома, очевидной причиной смерти назвали бы передозировку». См.: Волков К. Власти скрывали, что в крови Джорджа Флойда была почти смертельная доза наркотиков // Российская газета. 2020. 27 августа. URL: https://rg.ru/2020/08/27/vlasti-skryvali-chto-v-krovidzhordzha-flojda-byla-pochti-smertelnaia-doza-narkotikov.html (дата обращения: 21.03.2024).

[Osterweil, 2020: 4]

[MacDonald, 2017]

М. Левин: «Согласно недавнему исследованию, опубликованному WalletHub, уровень убийств в 45 наиболее густонаселенных американских городах увеличился на 10 % в период с 2021 по 2023 год и продолжает расти. Исследователи составили рейтинг городов, сравнив уровень убийств за первые три месяца 2023 года с теми же периодами в 2021 и 2022 годах. Исследование показало, что в десятку крупнейших городов США, где наблюдается наиболее серьезная проблема с уровнем убийств, входят: Мемфис, штат Теннесси; Новый Орлеан, Луизиана; Ричмонд, Вирджиния; Вашингтон, округ Колумбия; Детройт, Мичиган; Дарем, Северная Каролина; Даллас, Техас; Милуоки, Висконсин; Лас-Вегас, Невада; Канзас-Сити, штат Миссури. Из десяти крупнейших городов с самым большим уровнем убийств все возглавляют мэры-демократы, за исключением Лас-Вегаса… Исследование показало, что уровень убийств растет быстрее в городах, управляемых мэрами-демократами, по сравнению с мэрами-республиканцами» [Levin, 2023: 278].

[Shapiro, 2021: 123]

[Devine, Ash, 2022]

[Ramaswamy, 2021: 66–67]

Т. Соуэлл отмечает следующие инициативы левых «сторонних суррогатных лиц», которые могут негативно сказаться на тех, о ком эти «суррогатные лица» пытаются заботиться: повышение минимальной заработной платы очень часто приводило к росту безработицы среди самых бедных; запрет микрофинансовых организаций и «кредитов до зарплаты» нередко приводит к тому, что бедным неоткуда взять деньги в очень сложных жизненных ситуациях; «позитивные действия» при зачислении в университеты обычно приводят к тому, что «льготно» поступившие не могут доучиться и получить диплом, хотя они вполне могли бы завершить обучение в других местах. Как он пишет, левыми теоретиками, подчеркивавшими успехи «прогрессивных» реформ 1960-х годов, «не уделялось особого внимания тому факту, что уровень убийств среди небелых мужчин в 1940-х годах (в те годы подавляющее большинство составляли чернокожие мужчины) снизился на 18 %, после чего последовало дальнейшее снижение на 22 % в 1950-е годы. Затем внезапно ситуация изменилась в 1960-х годах, когда уголовное законодательство было ослаблено на фоне таких пьянящих словечек, как “коренные причины” и “реабилитация”. Возможно, самым драматичным – и наиболее значимым – контрастом между прогрессом чернокожих до 1960-х годов и негативными тенденциями в эпоху после 1960-х годов было то, что доля чернокожих детей, рожденных незамужними женщинами, увеличилась в четыре раза с чуть менее 17 % в 1940 году до чуть более 68 % в конце века» [Sowell, 2023: 133].

Правда, эта «левость», как не преминули заметить консервативные авторы, больше была адресована различным группам «угнетенных», а белые американцы подчас вовсе исключались из тех или иных программ поддержки (например, выплаты фермерам, живущим в сельской местности, но только тем фермерам, которые не были белыми) [Horowitz, 2023].

Rampell C. We let child poverty soar last year. We could choose differently // The Washington Post. 2023. September 12. URL: https://www.washingtonpost.com/opinions/2023/09/12/biden-child-tax-credit-poverty-doubled// (дата обращения: 21.03.2024).

Moore S. In Biden’s war on poverty, poverty – especially for kids – is winning // New York Post. 2023. September 13. https://nypost.com/2023/09/13/in-bidens-war-on-poverty-poverty-especially-for-kids-is-winning/ (дата обращения: 21.03.2024).

Peek L. Biden attacks again in his war on oil, but rising gas prices will bite him back // The Hill. 2023. August 9. URL: https:// thehill.com/opinion/finance/4193056-biden-attacks-again-in-hiswar-on-oil-but-rising-gas-prices-will-bite-him-back/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Bensman, 2023]

Мы еще можем отметить, что многие «прогрессисты» выступают вовсе за «отмену» пограничной службы. Как сказала Г. М. Росас, исполнительный директор некоммерческой организации по защите прав иммигрантов United We Dream, «предоставление инклюзивного и широкого пути к гражданству, прекращение финансирования и отмена ICE и CBP (Иммиграционной и таможенной полиции и Погранично-таможенной службы США. – Д. Д.), а также прекращение всех депортаций и высылок – это только начало исправления исторических ошибок иммиграционной системы нашей страны» (Black Lives Matter: President Biden and Democrats in Congress Must Abolish ICE and CBP, Welcome Refugees // United We Dream. 2021. September 22. URL: https://unitedwedream.org/press/black-livesmatter-president-biden-and-democrats-in-congress-must-abolishice-and-cbp-welcome-refugees/ (дата обращения: 21.03.2024)).

В 2022 году было изъято на 850 % больше фентанила (от передозировки этого наркотика в США только за 2022 год умерло больше 100 тыс. человек), чем в 2019 году, а в 2023 году изъято почти вдвое больше фентанила по сравнению с предыдущим годом. Хотя иммиграционная политика и незаконный оборот фентанила различны (около 90 % фентанила ввозятся самими гражданами США), эти две проблемы часто пересекаются. Таможенно-пограничная служба США заявляет, что продолжает работать в условиях нехватки ресурсов на фоне исторически высокого уровня нелегальной миграции. (Owen Q. Border officials seizing a lot of fentanyl, but say it’s a complicated problem to solve // ABC News. 2023. December 1. URL: https://abcnews. go.com/Politics/border-officials-seizing-lot-fentanyl-complicated- problem-solve/story?id=105255151 (дата обращения: 21.03.2024)).

Ngo E. NYC mayor puts $12 billion cost on migrant crisis, blames ‘broken’ national immigration system // Politico. 2023. September 8. URL: https://www.politico.com/news/2023/08/09/eric-adams-newyork-migrants-cost-00110472 (дата обращения: 21.03.2024).

Shaw A. Denver to slash budgets by up to 15 % due to ongoing illegal immigrant crisis // Fox News. 2024. January 10. URL: https:// www.foxnews.com/politics/denver-slash-budgets-15-due-ongoingillegal-immigrant-crisis (дата обращения: 21.03.2024).

Haeberle B. Growing costs of migrant care tied to projected $538 million budget deficit // 5 Chicago. 2023. September 13. URL: https://www.nbcchicago.com/news/local/growing-costs-of-migrantcare-tied-to-projected-538-million-budget-deficit/3227543/ (дата обращения: 21.03.2024).

Что само по себе весьма неоднозначная мера, которая будет выгодна только тем, кто приобретает жилье. Для многих других – например, тех, кто арендует жилье, – это может усугубить положение, так как будет способствовать росту спроса и, соответственно, цен на недвижимость.

Conniff R. Democrats’ problem with working class voters in Wisconsin // Wisconsin Examiner. 2024. October 11. URL: https:// wisconsinexaminer.com/2024/10/11/democrats-problem-with-working-class-voters-in-wisconsin/ (дата обращения: 22.10.2024).

Как отметил Д. Гастелла, научный сотрудник Центра политики рабочего класса, «отвращение к посланию об угрозе демократии среди трудящихся и полное игнорирование этого отвращения среди должностных лиц кампании само по себе является свидетельством огромного разрыва между Харрис и избирателями рабочего класса, в голосах которых она отчаянно нуждается для победы. Хуже того, каждая реклама или речь, потраченная на запугивание по поводу угрозы Трампа, – это на одну возможность меньше для Харрис сосредоточиться на своей популярной экономической политике; на одну возможность меньше склониться к популистскому повествованию “народ против плутократов”, которое на самом деле находит отклик у рабочего класса. Если Харрис проиграет, то это произойдет потому, что кампания и кандидат представляют партию, которая теперь принципиально чужда многим трудящимся – партию, которая отказалась от мобилизации трудящихся вокруг общих классовых разочарований и стремлений. Партию, неспособную донести простую, прямую, прогрессивную повестку экономической политики. Партию, настолько привязанную к противоречивой смеси интересов, что в попытке умиротворить всех и никого не обидеть главные стратеги выдали неопределенную, непопулярную и невыразительную презентацию» (Guastella D. To win, Harris should talk more about working-class needs and less about Trump // Guardian. 2024. October 22. URL: https://www. theguardian.com/commentisfree/2024/oct/22/harris-working-class-voters-poll-election (дата обращения: 22.10.2024)).

См.: Shaw A. What Vice President Harris left out about Biden admin’s role in border crisis: A timeline // Fox News. 2024. October 20. URL: https://www.foxnews.com/politics/what-vice-presidentharris-left-out-about-biden-admins-role-border-crisis-timeline (дата обращения: 22.10.2024).

New Poll: Despite Blue-Collar Troubles, Harris Has Slight Lead Over Trump in Pennsylvania // Jacobin. 2024. October 10. URL: https://jacobin.com/2024/10/harris-trump-pa-workers-election-poll (дата обращения: 22.10.2024).

От Д. Белла с его возвышающимся «профессионально-техническим классом» [Белл, 2004] до информационных «заговоров» нетократии [Бард, Зодерквист, 2004].

Правда, буржуазии худо-бедно удавалось опираться на консенсус с широкими массами и прежним господствующим классом.

Особенно часто на этом фокусируются Демократические социалисты Америки (DSA) [см., напр.: Aronoff, Drier, Kazin, 2020].

Американский консервативный политический обозреватель Т. Карлсон, говоря о ценах на ископаемое топливо в Европе, заявил: «Очевидно всем, что не глобальное потепление, а глобальное похолодание – вот что убьет вашу бабушку. И когда все это поймут предельно ясно, многое может случиться. Статус-кво рухнет. Заводы закроются. Безработица вырастет. Располагаемый доход исчезнет. И мы уже видим первые признаки: личные сбережения существенно сократились». См.: «Мы уже обанкротили Путина?» [Такер Карлсон на русском] // YouTube. 2022. 2 сентября. URL: https://www.youtube.com/ watch?v=2fw5z01auQo (дата обращения: 21.03.2024).

Более подробно см.: Как «красные путинисты» поддержали «спецоперацию» на/в Украине // YouTube. 2022. 28 марта. URL: https://www.youtube.com/watch?v=BxeQVYnMme8 (дата обращения: 21.03.2024).

Основатель «Фонда борьбы с коррупцией», признанного на территории РФ экстремистской организацией и иностранным агентом, а также «Фонда защиты прав граждан» и общественного движения «Штабы Навального», признанных на территории РФ экстремистскими организациями. – Прим. ред.

[Goodhart, 2017: 174]

[Klein, 2015; 2019]

[Жижек, 2022: 58–59]

[Thomas, 2022]

[Holloway, 2022: 12]

[Krauss, 2021]

[Huber, 2022]

[Inglehart, 2018]

Dwyer O. Analysis: How do the EU farmer protests relate to climate change? // Carbon Brief. 2024. February 5. URL: https:// www.carbonbrief.org/analysis-how-do-the-eu-farmer-protests-relate-to-climate-change/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Фюкс, 2016; Рифки, 2014; Rifkin, 2019; Calhoun, Fong, 2022 и др.]

[Klein, 2015]

[Riexinger, Becker, Dahme, Kaindl, 2021: 22]

[Huber, 2022]

Friedman T. L. Thomas L. Friedman: The power of green // The New York Times Magazine. 2007. April 15. URL: https:// www.nytimes.com/2007/04/15/opinion/15iht-web-0415edgreenfull.5291830.html (дата обращения: 21.03.2024).

[Davidson, 2022; Aronoff, 2021; Ajl, 2021; Chomsky, Pollin, 2020; Prakash, Girgenti, 2020; Klein, 2019; Pettifor, 2019]

Vahlsing C., Liscow Z. The Importance of Measuring the Fiscal and Economic Costs of Climate Change // The White House. 2023. March 14. URL: https://www.whitehouse.gov/omb/ briefing-room/2023/03/14/the-importance-of-measuring-the-fiscaland-economic-costs-of-climate-change/#:~:text=Climate%20 change%20impacts%20our%20economy,most%20costly%20year%20 on%20record (дата обращения: 21.03.2024).

Deloitte research reveals inaction on climate change could cost the world’s economy US$178 trillion by 2070 // Deloitte. 2022. May 23. URL: https://www.deloitte.com/an/en/about/press-room/ deloitte-research-reveals-inaction-on-climate-change-could-costthe-world-economy-us-dollar-178-trillion-by-2070.html (дата обращения: 21.03.2024).

[This Is Not A Drill… 2019: 86]

Can Climate Change Fuelled Loss and Damage Ever be Fair? Civil Society Equity Review. 2019. November. URL: https://static1. squarespace.com/static/620ef5326bbf2d7627553dbf/t/6228279dd8 fe531b12db0aac/1646798760873/CSO.Equity.Review-2019-Can. Climate.Fuelled.Loss.and.Damage.Ever.Be.Fair.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

[Aronoff, 2021]

[Ajl, 2021: 22]

[Malm, 2021: 89–90]

Milman O. US renewable energy farms outstrip 99 % of coal plants economically – study // The Guardian. 2023. January 30. URL: Available at: https://www.theguardian.com/us-news/2023/jan/30/us- coal-more-expensive-than-renewable-energy-study#:~:text=On%20 average%2C%20the%20marginal%20cost,or%20about%20a%20 third%20cheaper (дата обращения: 21.03.2024).

Ruid M. Q&A With Azeem Azhar on Climate Change // Global X. 2022. December 20. URL: https://www.globalxetfs.com/qa-with-azeem-azhar-on-climate-change/ (дата обращения: 21.03.2024).

Наверное, любой энвайронментализм можно было бы назвать «левым». Но здесь слово «левый» имеет контекстуальное значение нацеленности на рабочий класс, бедных, угнетенных и т. д.

Для радикальных политических активистов вроде Я. Варуфакиса данные меры (приблизительно 100 млрд евро в год) недостаточны для достижения сколь-нибудь значимого эффекта: необходим план инвестирования 5 % (!) ВВП ЕС в углеродно-нейтральное, справедливое и общее процветание (Varoufakis Y., Adler D. The EU’s green deal is a colossal exercise in greenwashing // The Guardian. 2020. February 7. URL: https://www.theguardian.com/ commentisfree/2020/feb/07/eu-green-deal-greenwash-ursula-von-der-leyen-climate (дата обращения: 21.03.2024)). Бьорн Ломборг считает, что климатические обещания ЕС приведут к увеличению оптовых цен на электроэнергию в четыре раза за десятилетие. В течение следующих трех десятилетий новая цель в 55 % сократит выбросы ЕС еще на 12,7 млрд тонн CO₂ или его эквивалентов. Если его включить в одну из стандартных климатических моделей ООН, это снизит глобальную температуру к концу столетия на неизмеримые 0,004 °C. «Поскольку к тому времени температура все еще будет повышаться, результат ужесточения климатической политики ЕС эквивалентен отсрочке глобального потепления на шесть недель в 2100 году. Более того, большая часть этого сокращения выбросов, скорее всего, является фикцией, поскольку около двух третей выбросов CO₂, скорее всего, все еще будут происходить, но уйдут за пределы ЕС (так называемая утечка углерода)» (Lomborg B. EU must get smarter to lead on climate change // EURACTIV Media network. 2020. November 2. URL: https://www. euractiv.com/section/climate-environment/opinion/eu-must-get-smarter-to-lead-on-climate-change/ (дата обращения: 21.03.2024)).

Р. Кларк пишет в книге «Не ноль: как иррациональная цель разорит вас, поможет Китаю (и даже не спасет планету)» следующее о Британии: «До 2003 года, благодаря Северному морю, Британия была самодостаточна в энергетике. Но к 2013 году страна импортировала половину своих потребностей в энергии. Во многом это было связано с неизбежным истощением основных нефтяных и газовых месторождений в Северном море, однако в последние годы правительство не поощряло дальнейшие инвестиции в новые месторождения. Тем временем сменяющие друг друга правительства горячились по поводу разработки альтернативного источника энергии: сланцевого газа. В течение многих лет политика заключалась в том, чтобы забыть о газе в Великобритании и вместо этого инвестировать в возобновляемые источники энергии, восполняя дефицит в краткосрочной перспективе за счет импорта сжиженного природного газа (СПГ). Однако зависимость от импортного газа усилила глобальные перебои в поставках газа – к апрелю 2022 года внутренние счета выросли более чем на 50 % по сравнению с предыдущим годом. В 2020 году 60 % от 811 ТВтч газа, потребляемого в Великобритании, было импортировано. Чуть более половины поступило по трубопроводам из Норвегии и Нидерландов, а остальное – по морю из Соединенных Штатов, Катара и России» [Clark, 2023: 35].

The International Renewable Energy Agency (IRENA). URL: https://www.irena.org/ (дата обращения: 21.03.2024).

Ambec S., Crampes C. In Search of a Level Playing Field for Electricity Costs // Toulouse School of Economics. 2018. April 11. URL: https://www.tse-fr.eu/search-level-playing-field-electricity- costs (дата обращения: 21.03.2024).

Fatimah A. Going Beyond LCOE: The Real Costs of Variable Renewable Energy // ASEAN Centre for Energy. 2018. August 29. URL: https://aseanenergy.org/going-beyond-lcoe-the-real-costs-of-variable-renewable-energy/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Schernikau, Smith, Falcon, 2022]; Orr I., Rolling M. The High Cost of the Virginia Clean Economy Act // American Experiment. 2022. February. URL: https://files.americanexperiment.org/wp- content/uploads/2022/02/The-Hgh-Cost-of-the-Virginia-Clean-Economy-Act.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

[Smith et al., 2022]

Cost of Balancing Britain’s Power Grid Shatters Record // Nuclear Industry Association. 2023. February. URL: https://www. niauk.org/cost-of-balancing-britains-power-grid-shatters-record/ (дата обращения: 21.03.2024).

Addressing the High Real Cost of Renewable Generation // Watt- Logic. 2022. April 11. URL: https://watt-logic.com/2022/04/11/ cost-of-renewables/ (дата обращения: 21.03.2024).

Lomborg B. Net-zero Climate Policy Offers Much Pain, Little gain // New York Post. 2022. October 2. URL: https://nypost. com/2022/10/02/net-zero-climate-policy-offers-much-pain-little- gain/ (дата обращения: 21.03.2024).

Shellenberger M. German Emissions From Electricity Rose 25 % In First Half Of 2021 Due To The Lack Of Wind Power, Not Willpower // Forbes. 2021. July 7. URL: https://www.forbes.com/sites/ michaelshellenberger/2021/07/28/german-emissions-from-electricityrose-25-in-first-half-of-2021-due-to-the-lack-of-wind-power-notwillpower/?sh=1aef3b3337a2 (дата обращения: 21.03.2024).

Epstein A. The Ultimate Debunking of “Solar and Wind are Cheaper than Fossil Fuels” // EnergyNow.com. 2013. July 21. URL: https://energynow.com/2023/07/the-ultimate-debunking-of-solarand-wind-are-cheaper-than-fossil-fuels-alex-epstein/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Idel, 2022]

[Christophers, 2024]

Murphy L., Elimä N. In Broad Daylight: Uyghur Forced Labour and Global Solar Supply Chains // Sheffield, UK: Sheffield Hallam University Helena Kennedy Centre for International Justice. 2021. URL: https://www.shu.ac.uk/helena-kennedy-centre-international-justice/research-and-projects/all-projects/in-broad-daylight (дата обращения: 21.03.2024).

Kaminska I. Is Solar Manufacturing a Highly Automated Business? // Financial Times. 2021. May 18. URL: https://www. ft.com/content/8614fdca-dd80-4d1f-8b01-8d9c9538ac69 (дата обращения: 21.03.2024).

Shellenberger M. China Helped Make Solar Power Cheap Through Subsidies, Coal And Allegedly, Forced Labor // Forbes. 2021. May 19. URL: https://www.forbes.com/sites/michaelshellen-berger/2021/05/19/china-made-solar-cheap-through-coal-subsidies-forced-labor-not-efficiency/?sh=7b39b0d71ec8 (дата обращения: 21.03.2024).

2024 Levelized Cost Of Energy+ // Lazard. 2024. June. URL: https://www.lazard.com/media/xemfey0k/lazards-lcoeplusjune-2024-_vf.pdf (дата обращения: 18.06.2024).

Cost of New Renewables Temporarily Rises as Inflation Starts to Bite // BloombergNEF. 2022. June 30. URL: https://about. bnef.com/blog/cost-of-new-renewables-temporarily-rises-as-inflation-starts-to-bite/ (дата обращения: 21.03.2024).

Historical Crude Oil prices, 1861 to Present // ChartsBin. URL: http://chartsbin.com/view/oau (дата обращения: 21.03.2024).

С чисто инженерной точки зрения они совершенно НЕ технологичны, и дело даже не в сомнительной рентабельности, а в том, что и по КПД, и по конструкции они примитивнее того же бензинового ДВС, не говоря уже о том, что проблема аккумуляции энергии там не решена и не имеет пока даже в отдаленной перспективе технического решения. Навязывая эти технологии, инженерную мысль как бы заставляют «работать обратно», «забыть круглое колесо и изобрести квадратное», но конструкторы, в норме, не решают такого рода задачи.

Gifford J. The Weekend Read: Solar PV Development Disrupted // PV Magazine. 2021. December 11. URL: https://www. pv-magazine.com/2021/12/11/the-weekend-read-solar-pv-development-disrupted/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Wang et al., 2023]

Crownhart C. Yes, We have Enough Materials to Power the World with Renewable Energy // MIT Technology Review. 2023. January 31. URL: https://www.technologyreview.com/2023/01/31/1067444/ we-have-enough-materials-to-power-world-with-renewables/ (дата обращения: 21.03.2024).

Digital Transformation of Industries // World Economic Forum. 2016. January 22. URL: https://www.weforum.org/reports/ digital-transformation-of-industries/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Groves, Santosh, Zhang, 2023]

[Сечин, 2021: 38]

[см.: Kara, 2023]

К слову, именно поэтому в Европе растет оппозиция многочисленным «зеленым» инициативам. Движение фермеров и граждан, возникшее в 2019 году, сейчас является доминирующей партией в Сенате Нидерландов и во всех провинциальных собраниях. И партия находится на пути прямого столкновения с ЕС из-за голландской политики по ограничению использования азота в сельском хозяйстве. Правое правительство Италии, избранное в конце 2022 года, также выступает против различных инициатив ЕС, утверждая, что местный бизнес не может позволить себе ранее согласованные экологические цели. Италия потребовала от ЕС ослабить директиву, направленную на повышение энергоэффективности зданий, пересмотреть планы по поэтапному отказу от двигателей внутреннего сгорания и поставила под сомнение стремление сократить промышленные выбросы. Польское правительство подает жалобы на запрет с 2035 года на автомобили с двигателями внутреннего сгорания, а также протестует против целей ускоренного сокращения выбросов и того, что оно считает вмешательством в национальное управление лесами. По данным опросов общественного мнения, недовольство введенным ЕС запретом на продажу автомобилей с двигателем внутреннего сгорания с 2035 года также сделало центристских избирателей страны более евроскептичными (Berthelsen R. G. Mounting discontent augurs badly for EU Green Deal // Politico. 2023. September 26. URL: https://www.politico.eu/article/discontent-eu-green-deal-climate-change-backlash/ (дата обращения: 21.03.2024)).

МЭА: «Согласованные усилия по достижению целей Парижского соглашения (стабилизация климата при “повышении глобальной температуры значительно ниже 2 °C”, как в SDS) будут означать увеличение в четыре раза потребности в минеральных ресурсах для экологически чистых энергетических технологий к 2040 году. Чтобы достичь нулевого уровня выбросов в глобальном масштабе к 2050 году, в 2040 году потребуется в шесть раз больше полезных ископаемых, чем сегодня. <…> Сегодняшние планы поставок и инвестиций ориентированы на мир более постепенных и недостаточных мер по борьбе с изменением климата (траектория STEPS). Они не готовы поддержать ускоренный энергетический переход». (The Role of Critical Minerals in Clean Energy Transitions. Executive summary // IEA. 2021. May. URL: https://www.iea.org/reports/the-role-of-critical- minerals-in-clean-energy-transitions/executive-summary (дата обращения: 21.03.2024)).

[Smil, 2022: 169]

[Epstein, 2022]

[Lomborg, 2021: 13]

[см.: Clark, 2023]

The Net-zero Transition: What it Would Cost, What it Could Bring // McKinsey Global Institute. 2023. January 25. URL: https://www.mckinsey.com/capabilities/sustainability/our-insights/ six-characteristics-define-the-net-zero-transition (дата обращения: 21.03.2024).

См.: Holtz-Eakin D. et al. The Green New Deal: Scope, Scale, and Implications // American Action Forum. 2019. February 25. URL: https://www.americanactionforum.org/research/the- green-new-deal-scope-scale-and-implications/ (дата обращения: 21.03.2024); Turner D., Lassman K. What the Green New Deal Could Cost a Typical Household // Competitive Enterprise Institute. 2019. July 29. URL: https://cei.org/studies/what-the-green-new- deal-could-cost-a-typical-household/ (дата обращения: 21.03.2024).

Это допустимо, если появятся пока непредставимые инновации, позволяющие дешево хранить энергию (хотя вероятность этого в обозримой перспективе практически нулевая, поскольку такие решения не возникают из воздуха, нужна подготовительная технологическая база, прототипы, которых нет). Тогда, правда, никакой «левой» повестки здесь не останется, так как экологическая проблема решится сама собой без необходимости чего-то вроде «замедления роста» или колоссальных затрат на энергетический переход. Вариант внезапной мировой катастрофы, конечно, отбрасывать нельзя. Но более вероятно будущее, в котором не испытывающие нужды в основных благах люди совместно находят решения любых возникающих проблем гораздо более эффективно, чем сегодня.

[Рифкин, 2014]

[Фюкс, 2016]

[Давыдов, 2013]

[Хендерсон, 2021]

[Klein, 2019]

[Chomsky, Pollin, 2020]

[Rifkin, 2019]

[см. также: Prakash, Girgenti, 2020; Pettifor, 2019 и др.]

[Calhoun, Fong, 2022: 12]

[Walker, 2022]

[Riexinger, Becker, Dahme, Kaindl, 2021]

Считается, что термин «построст» является более широким, нацеленным на осмысление различных образов жизни вне и после парадигмы экономического роста. Термин «дерост» имеет более тесную привязку к экологическим проблемам, хотя понятийные границы условны.

[Liegey, Nelson, 2020, xvi]

[Ibid]

[Gelderloos, 2022: 157–158]

[Hickel, 2020]

Merrill D. The U.S. Will Need a Lot of Land for a Zero- Carbon Economy // 2021. June 3. URL: https://www.bloomberg. com/graphics/2021-energy-land-use-economy/ (дата обращения: 21.03.2024).

Shellenberger М. Finally They Admit Renewables Are Terrible For The Environment // Public. 2021. May 2. URL: https://public. substack.com/p/finally-they-admit-renewables-are (дата обращения: 21.03.2024).

The Challenges and Costs of Net-zero and the Future of Energy // The Institute for Energy Research. 2023. August. URL: https://www.instituteforenergyresearch.org/renewable/ier-report-details-the-challenges-and-costs-of-net-zero/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Saito, 2023]

[Jackson, 2021]

[Soper, 2020: 164]

[Hickel, 2020]

[Ibid: 180]

[Liegey, Nelson, 2020]

[Saito, 2023]

Self-reported life satisfaction vs. GDP per capita, 2022. URL: https://ourworldindata.org/grapher/gdp-vs-happiness?time=latest (дата обращения: 21.03.2024).

Life Expectancy by Country 2023. URL: https:// worldpopulationreview.com/country-rankings/life-expectancy-by- country (дата обращения: 21.03.2024).

[Ajl, 2021: 123]

[Gelderloos, 2022]

[Liegey, Nelson, 2020: 41–42]

[Ibid]

[Nelson, 2022]

[Wilson, 2017]

[Vettese, Pendergrass, 2022]

[Ajl, 2021]

Для ряда авторов это точно так. Например, для профессора философии из Кембриджа П. МакКормак, написавшей «Манифест Агуманизма: активизм ради конца антропоцена», в котором утверждается, что смерть человека (человечества) необходима для процветания всей жизни [MacCormack, 2020].

Б. Уэр: «Как и демоническая, революционная деятельность сама по себе отмечена ужасающим излишеством: она отрицает то, что мы понимаем под «этикой», «политикой», «субъективностью», и в этом отношении она потрясает реальность до самой ее сути. В каком-то смысле революционный переворот действительно является чудовищным, ужасающим и величественным; встреча с невозможным реальным. Можно сказать, что демонический воин несет ясное послание: не соглашайтесь с вещами такими, какие они есть; живите так, как будто этот мир уже мертв для вас и вы уже мертвы для него; вооружитесь диалектикой» [Ware, 2024: 101].

[Ware, 2024]

[Колберт, 2023]

[Nussbaum, 2023]

[Рогинко, 2021: 54–55]

[Срничек, Уильямс, 2019; Мейсон, 2016 и др.]

[Давыдов, 2021 а]

[Горц, 2010]

[Бузгалин, Колганов, 2019; Бузгалин, 2021]

[Rifkin, 2015]

[Bastani, 2020]

[Pinker, 2018]

Под личностью здесь подразумевается не столько человек как конкретное лицо или совокупность его индивидуальных качеств и черт, сколько социальное восприятие этого человека, образ, который может складываться сам собой и целенаправленно конструироваться.

[Hanson, 2021]

Насильственная ликвидация общинных земель в Европе на раннем этапе капитализма.

[D’Souza, 2020]

Bloomberg: «Обычно мы делим электоральную карту на красный и синий состояния, и класс – это особенность, если не ключевая особенность этого разделения. То, что мы наблюдаем, является не чем иным, как большим переворотом политической географии Америки. Еще со времен Рузвельта и Нового курса рабочий класс “синих воротничков” когда-то составлял костяк демократического электората, но сегодня штаты с большим количеством рабочего класса прочно перешли в лагерь республиканцев. И синие штаты стали теми, где преобладают знания, профессионалы и деятели культуры, составляющие творческий класс» (Why Is Your State Red or Blue? Look to the Dominant Occupational Class // Bloomberg CityLab. 2018. November 29. URL: https://www.bloomberg.com/news/ articles/2018-11-28/how-occupational-class-influences-u-s-voting- patterns (дата обращения: 21.03.2024)).

[Goodhart, 2017]

[Скрутон, 2021]

[Langbert et al., 2016: 422]

[Ramaswamy, 2021: 67]

‘An Endangered Species’: The Scarcity of Harvard’s Conservative Faculty // The Harvard Crimson. 2021. April 9, 2021. URL: https:// www.thecrimson.com/article/2021/4/9/disappearance-conservative-faculty/ (дата обращения: 21.03.2024).

Ibid.

STUDY: Profs donate to Dems over Republicans by 95:1 ratio // Campus Reform. 2020. January 22. URL: https://www.campusreform. org/? ID=14255 (дата обращения: 21.03.2024).

[см.: Soukup, 2021; Ramaswamy, 2021]

Внесена Минюстом РФ в перечень нежелательных организаций. – Прим. ред.

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Soukup, 2021: 86]

Survey: 7 percent of reporters identify as Republican // Politico. 2014. June 5. URL: https://www.politico.com/blogs/media/2014/05/ survey-7-percent-of-reporters-identify-as-republican-188053 (дата обращения: 21.03.2024).

Fact check: Do 97 percent of journalist donations go to Democrats? // Fact check. 2017. August 16. URL: https://ballotpedia. org/Fact_check/Do_97_percent_of_journalist_donations_go_to_ Democrats (дата обращения: 21.03.2024).

Ibid.

Democratic vs. Republican occupations // Verdant Labs. 2016. URL: http://verdantlabs.com/politics_of_professions/index.html (дата обращения: 21.03.2024).

Panic! Social Class, Taste and Inequalities in the Creative Industries. 2019. URL: https://www.culturehive.co.uk/wp-content/ uploads/2019/05/Panic-Social-Class-Taste-and-Inequalities-in-theCreative-Industries1-6.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Differences in How Democrats and Republicans Behave on Twitter // Pew Research Center. 2020. October 15. URL: https:// www.pewresearch.org/politics/2020/10/15/differences-in-how-democrats-andrepublicans-behave-on-twitter/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Bohrer, 2019]

[Коллиер, 2021: 12]

Запрещенная соцсеть, принадлежит организации Meta, признанной экстремистской на территории РФ. – Прим. ред.

[Saad, 2020: 69–70]

[Knowles, 2021: 17]

[Rectenwald, 2020: 36]

[Ramaswamy, 2021: 28]

[Дерезевиц, 2021]

[Горц, 2010; Бузгалин, 2017]

Науку тоже можно отнести к экономике творчества, но в ней результаты деятельности обычно ассоциируются с коллективом и плохо связываются с одной яркой персоной; и даже если так происходит, то редкий ученый притягивает к себе внимание относительно широких слоев населения (хотя, конечно, его аудитория может быть очень влиятельной сама по себе) по причине сложности научного языка, дробления специализаций и направлений и т. д.

Р. Флорида определяет криэйторов как тех, кто «использует цифровые технологии для создания и публикации уникального творческого контента, будь то в форме видео, фильмов, произведений искусства, музыки, дизайна, текста, игр или любых других средств массовой информации, к которым аудитория может получить доступ и на которые может реагировать» (Florida R. The Rise of the Creator Economy // Creative Class Group. 2022. November. URL: https://creativeclass.com/reports/The_Rise_of_ the_Creator_Economy.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

The Future of the Creative Economy. New report commissioned by Netflix // Deloitte. 2021. June. URL: https://www2.deloitte. com/uk/en/pages/technology-media-and-telecommunications/ articles/thefuture-of-the-creative-economy.html (дата обращения: 21.03.2024).

По расходам на рекламу. На наш взгляд, не самый лучший способ оценить реальный размер экономики криэйторов, так как творцы получают доходы не только от рекламы.

The creator economy could approach half-a-trillion dollars by 2027 // Goldman Sachs. 2023. April 19. URL: https://www. goldmansachs.com/intelligence/pages/the-creator-economy-couldapproach-half-a-trillion-dollars-by-2027.html (дата обращения: 21.03.2024).

Платформа, признанная нарушителем законодательства РФ. – Прим. ред.

Walling J. YouTube creator ecosystem supports over 390,000 fulltime equivalent jobs // Business News. 2023. May 16. URL: https:// biz.crast.net/youtube-creator-ecosystem-supports-over-390000-fulltime-equivalent-jobs/ (дата обращения: 21.03.2024).

[Маццукато, 2021]

[см.: Frey, 2019]

Посткапитализм не означает исчезновения капитализма, как и не означает того, что экономика творчества полностью выпадает из пока еще преобладающей системы. Скорее, новые общественные отношения «наслаиваются» на прежние. В частности, сегодня подавляющее большинство творцов не являются ни рабочими, ни капиталистами. Их доходы – не зарплата и не капиталистическая прибыль. Их деятельность – не калькулируемый труд, а неуловимое творчество. Результаты их творчества – не материальные блага, а «летучие» нематериальные блага, легко становящиеся всеобщим достоянием без соответствующего искусственного сдерживания вроде патентов и авторского права.

[Миланович, 2017: 297]

[Rosen, 1981]

[Abbing, 2002: 108]

[см.: Abbing, 2002; Gross, Musgrave, 2020; Дерезевиц, 2021]

[Gross, Musgrave, 2020: 46]

[Дерезевиц, 2021: 34]

[Duffy, Wissinger, 2017]

[Abbing, 2002: 120]

[de Peuter, 2011: 420]

Panic! Social Class, Taste and Inequalities in the Creative Industries. 2018. URL: https://createlondon.org/wp-content/uploads/2018/04/Panic-Social-Class-Taste-and-Inequalities-in-the-Creative-Industries1.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Music Creators’ Earnings in the Digital Era // UK Intellectual Property Office. 2021. September. URL: https://assets.publishing. service.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_ data/file/1020133/music-creators-earnings-report.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

[Krueger, 2019: 46–47]

[Дерезевиц, 2021: 161]

The 2022 Creator Report // Linktree. 2022. URL: https://linktr. ee/creator-report/static/Linktree-CreatorReport-2022-02f3aa05a27b e6fecb3537b13d5ec9de.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Опрошено 2704 автора на платформе.

State of the Creator Economy // ConvertKit. 2022. URL: https://convertkit.com/reports/creator-economy-2022 (дата обращения: 21.03.2024).

Florida R. The Rise of the Creator Economy // Creative Class Group. 2022. November. URL: https://creativeclass.com/ reports/The_Rise_of_the_Creator_Economy.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

Bradley S., Bhattacharya Т. 51 % of creators make less than $500 per month, according to a new survey. Here were 4 other key takeaways // Business Insider. 2023. August 21. URL: https://www. businessinsider.com/mavrck-data-report-compensation-creatorincome-brand-deals-sponsored-content-2023-8 (дата обращения: 21.03.2024).

[Anderson, 2006]

[см.: Elberse, 2013]

The Long tale of P2P // Economic Insight. 2009. May 14. URL: https://www.prsformusic.com/-/media/files/prs-for-music/research/ economic-insight-14-the-long-tail-of-p2p.ashx?la=en&hash=E60A 0106A1890DF49C6D103766BF354C37069133 (дата обращения: 21.03.2024).

К примеру, согласно этому закону, популярность песни или исполнителя растет не линейно, а в геометрической прогрессии. Популярность лучшего исполнителя кратна популярности второго по популярности исполнителя, который, в свою очередь, кратен популярности третьего по популярности исполнителя, и т. д.

Речь идет о знаменитом эксперименте, в рамках которого на искусственно созданном «музыкальном рынке» 14 341 участник загружал ранее неизвестные песни, в одних случаях зная, а в других – не зная о выборе предыдущих участников. Эксперимент показал, что если участники знали о том, как часто другие загружали различные песни (социальное влияние), то возникала ярко выраженная тенденция к появлению песен-суперзвезд, а частота загрузок больше напоминала степенную зависимость. Это пример того, что называют кумулятивным преимуществом, когда небольшое преимущество над соперником, приобретенное по какой-либо причине, со временем превращается в гораздо большее преимущество (см.: [Salganik, Dodds, Watts, 2006]).

[Krueger, 2019: 69]

[Дерезевиц, 2021: 120–121]

Postmodern Art in a Post-Equality World // Inequality.org. 2019. May 22. URL: https://inequality.org/great-divide/jeff-koons/ (дата обращения: 21.03.2024).

Music Creators’ Earnings in the Digital Era // UK Intellectual Property Office. 2021. September. URL: https://assets.publishing. service.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_ data/file/1020133/music-creators-earnings-report.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

The Creator Economy Needs a Middle Class // Harvard Business Review. 2020. December 17. URL: https://hbr.org/2020/12/ the-creator-economy-needs-a-middle-class (дата обращения: 21.03.2024).

Магазин электронных книг.

Кинофестиваль «Сандэнс» – национальный американский кинофестиваль независимого кино.

[Дерезевиц, 2021: 114]

[Bärtl, 2018: 16]

Типичный нарратив Кремниевой долины, отмечает У. Дерезевиц, заключается в следующем: «Сейчас – наилучшее время, чтобы творить. У тебя есть ноутбук – а значит, и студия звукозаписи. У тебя есть айфон – а значит, и кинокамера. GarageBand, Final Cut Pro – все инструменты под рукой. Дешевое производство, бесплатное распространение. Весь интернет на ладони: YouTube, Spotify, Instagram (запрещенная соцсеть, принадлежит организации Meta, признанной экстремистской на территории РФ. – Прим. ред.), Kindle Direct Publishing. Творят все кому не лень – вдохновился, постучал по клавиатуре, выложил свой креатив в сеть. Вскоре ты уже зарабатываешь, делая то, что тебе нравится, – как все эти звезды на видео, о которых болтают на каждом углу» [Дерезевиц, 2021: 19].

Influencer Engagement Report // Morning Consult. 2021. URL: https://morningconsult.com/influencer-report-engaging-gen-z-and- millennials/ (дата обращения: 21.03.2024).

N= 4535, 15-минутный анкетный опрос. Вопрос: Что мотивировало вас начать заниматься творческой деятельностью и начать создавать контент в социальных медиа?

Creators in the creator economy // Adobe. 2022. URL: https:// s23.q4cdn.com/979560357/files/Adobe-’Future-of-Creativity’Study_Creators-in-the-Creator-Economy.pdf (дата обращения: 21.03.2024).

[Krueger, 2019]

[Autor et al., 2020]

О том, почему мы говорим именно о новом классовом антагонизме, было написано достаточно много в предыдущей книге [Давыдов, 2021 б]. Если кратко, то процесс «производства» популярной творческой личности неизбежно подразумевает привлечение внимания (оно конечно, поэтому достается не всем), которого в массе своей лишается имперсоналиат.

В принципе, здесь подходит классическое значение термина «популизм»: это политическая стратегия, сочетающая антиэлитизм, определенный антиплюрализм (восприятие народа как однородной массы) и самоотождествление с народом, его волей.

[Mouffe, 2018]

[Mouffe, 2022]

Хотя Ш. Муфф предпочитает говорить не столько о социализме, сколько о «радикальной демократии», сути это не меняет, так как главная цель для «левого популизма» – согласование «народного» политического интереса, нацеленного на борьбу за эгалитарное будущее.

«Имущий класс и класс пролетариата представляют одно и то же человеческое самоотчуждение. Но первый класс чувствует себя в этом самоотчуждении удовлетворенным и утвержденным, воспринимает отчуждение как свидетельство собственного могущества и обладает в нем видимостью человеческого существования. Второй же класс чувствует себя в этом отчуждения уничтоженным, видит в нем свое бессилие и действительность нечеловеческого существования» [Маркс, 1955: 39].

[Garo, 2023]

[Ibid: 20–46]

[Ibid: 47–70]

[Ibid: 71–101]

[Ibid: 220–225]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Ibid: 192]

[Fraser, 2019: 40]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

Причем сегодня все чаще – отнюдь не в марксовом и не в ленинско-сталинском понимании. В их понимании социализм вовсе не являлся строем, в котором «всем сестрам раздадут по серьгам», исчезнет всякое неравенство и пр. Это был довольно суровый и жесткий строй, основанный на подавлении классовых врагов, и т. д. – диктатура пролетариата. И именно поэтому он был возможен, не нуждаясь для реализации в популистских представлениях о необходимости участия «широкого фронта» ЛГБТК+ (организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.) и т. д.

Хотя заметим, что равенство и не было единственной ключевой идеей старого социализма. Оно там было ключевой только в сочетании с идеями уничтожения частной собственности, эксплуатации и политического режима, который воплощал бы в себе власть трудящихся (диктатура пролетариата).

Н. Фрэйзер: «Если социализм стремится исправить все ошибки капитализма, ему предстоит выполнить очень большую работу. Он должен изобрести новый общественный порядок, который преодолеет не “только” классовое господство, но также асимметрию полов, расовое/этническое/имперское угнетение и политическое доминирование по всем направлениям» [Fraser, 2022: 151].

[Marcuse, 1969]

Вероятность того, что офицер полиции будет убит чернокожим подозреваемым, примерно в 400 раз выше, чем вероятность того, что невооруженный чернокожий будет убит полицейским [MacDonald, 2023: 166].

А потому «агонистический плюрализм» Ш. Муфф может оказаться, по сути, постоянным воспроизводством «угнетения».

Заметим, что речь идет не о какой-то маргинальной, периферийной концепции, а о книге, опубликованной в престижном и, можно сказать, центральном для левых теоретиков издательстве Verso.

[Gotby, 2023: 23]

[Ibid: 126]

[Ibid]

[Harmange, 2022: 12]

[Ibid: 84]

[Маркс, 1962: 387]

[Paxton, 2022: 56]

Тут необходимо одно принципиальное уточнение: основоположники марксизма были против принудительного (вынужденного) труда, но сам труд они однозначно считали главным условием развития человека (даже в чисто антропологическом смысле – вспомним про «Роль труда…» Энгельса). «Минимизация труда с целью максимизации свободы» и «свободный труд» – это большая разница.

[см., например, Lowrey, 2018; Коэн, 2023]

Мы используем этот термин, хотя английскому слову post- work по значению ближе именно «постработа». Тем не менее Срничек и Хестер говорят не только о минимизации работы как того, что происходит в рамках отношений найма. Поэтому более широкое по значению слово «труд», на наш взгляд, здесь более уместно.

[Срничек, Уильямс, 2019]

[Hester, Srnicek, 2023: 20]

[Hester, Srnicek, 2023: 140]

[Ibid: 150]

[Chibber, 2022 b]

[Neiman, 2023]

Организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ. – Прим. ред.

[Fraser, 2019: 51]

Опять же, мы не можем считать ни «шведский социализм», ни «китайский коммунизм» примерами завершенного, полноценного перехода к следующей общественной формации. Швеция и Китай сегодня – капиталистические страны.

Можно сказать, что и старый рабочий класс – это имперсоналиат. Однако в марксизме социальные классы различаются по их месту в исторически определенной системе общественного производства. В этом смысле имперсоналиат состоит из тех, кто стремится к тем же целям и разделяет те же ценности, что и персоналиат. Разница лишь в степени успеха.

Хотя вытесняли их не чистые капиталисты, а феодальные сюзерены, которые на определенном этапе решили, что использовать землю под выпас овец выгодней, чем сдавать ее арендаторам.

[Foster, 2015]

Или вовсе эмигрировавших в США (если мы говорим об этой стране) совсем недавно.

В настоящем шмиттианском смысле как подсознательная, а то и открыто декларируемая, враждебность к другому, экзистенциальная нетерпимость.

Еще, как известно, Маркс и Энгельс в «Манифесте» писали о разных «социализмах». Но в то время казалось, что эти «социализмы» (феодальный, мелкобуржуазный, утопический, консервативный) просто искажают истинный ход истории, так как отражают сознание уходящих в прошлое классов. Сегодня уже вряд ли среди противоречивых «социализмов» можно выделить «истинный», за которым будущее. Уже хотя бы постольку, поскольку мы не уверены, что неантагонистическое будущее вообще возможно (Маркс и Энгельс все же считали, что, если снять классовые противоречия (пусть через «диктатуру пролетариата»), то все это будет к лучшему – ведь даже буржуи при капитализме по-своему отчуждены).

Возможно, история повторяется. В 1917 году Россия тоже пошла «своим путем». Отклонившись от буржуазного «западного курса», часть элит предпочла выражать интересы «социальных низов» – крестьянства и рабочего класса путем построения плановой экономики. Однако в итоге этот проект потерпел поражение. Государственная машина так и не смогла обеспечить такого потребительского изобилия и качества жизни, как на Западе. Сегодня мы рискуем столкнуться с подобным. Какое- то время наше общество сможет отрицать западные ценности, противоречивую политику идентичности и прочие «прогрессивные» дискурсы, блокировать свободомыслие стремящихся к творческой самореализации индивидуальностей, апеллируя к патриотизму. Но в несомненно верной борьбе против болезней Запада мы рискуем не увидеть болезней собственных, за плохим не разглядеть хорошее или неизбежное.

Признан иностранным агентом на территории РФ. – Прим. ред.