Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Александра Шувалова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Юлия Сысоева, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использован фрагмент фотографии Самария Гурария, 1943 г.

© А. Поликовский, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Павлов поднял глаза и несколько секунд молча глядел на лётчика. Тяжёлый, немигающий взгляд был у Павлова, пристально смотрел он в лицо молодому лётчику, а тот глядел в ответ браво и наивно, словно говорил без слов, что не знает и не понимает, отчего такая давящая тяжесть во взгляде светлых глаз Павлова и отчего у него такое белое, застывшее, как маска, лицо.

Павлов был в генеральском кителе с высоким воротником, обведённым золотым кантом, на больших красных петлицах пять звёзд, которые ярко сияли в свете летнего утра, лившегося из окна. Крупная голова сидела без шеи на широких плечах, мощная грудь, обтянутая зелёным сукном, дугой выпирала вперёд. За спиной Павлова, на стене, висела большая карта Западного особого военного округа, с двух сторон наполовину задёрнутая чёрными шторками. Но смотрел он на другую карту, расстеленную перед ним. И эта карта тоже была большая, края свисали со стола. На столе стояли два чёрных телефона и аппарат ВЧ-связи с золотым гербом СССР на диске. Молодой лётчик, глядя на него, сказал себе с трепетом: «Вот по этому он говорит со Сталиным».

Лётчик, фамилия которого была Курносов, впервые видел знаменитого генерала, танкиста, грозу басмачей, героя испанской и финской войн Павлова, впервые был в кабинете командующего округом.

Павлов, внимательным немигающим взглядом просветив лётчика, качнул наголо бритой головой и упёрся глазами в светло-зелёное пятно на карте – лесной массив на границе города Кобрина. В тишине просторного кабинета, с сейфом в углу и графином и гранеными стаканами на отдельном столике, он некоторое время рассматривал это пятно. Лётчик ждал, не меняя позы, – невысокий, широкоплечий, в гимнастёрке, туго перетянутой портупеей, в фуражке на коротко стриженных русых волосах. На боку у него висел планшет. Лётчик был как картинка: ладный, гладко выбритый, в до блеска начищенных ботинках, и запах от него исходил – кожаной портупеи и одеколона.

– Вот тут они должны быть, – негромко сказал Павлов и кончиком остро отточенного красного карандаша обвёл зелёное пятно с квадратами внутри. Это были казармы и гаражи военного городка.

Лётчик ждал.

– Вот что, лётчик… – Снова Павлов поднял на него глаза, и снова что-то тяжёлое, давящее надвинулось на молодого лейтенанта. Опять он видел перед собой большую, бритую наголо голову, и крупные уши, которые казались странно голыми из-за отсутствия на голове волос, и едва заметные редкие брови, а под ними светлые пронзительные глаза. – Полетишь сюда. Сядешь на Именинском аэродроме. Найдёшь командира укрепрайона, – он показал на карте круг с надписью «УР–12», – и передашь ему… – Кивнул на край стола, где лежал узкий жёлтый пакет с сургучной печатью. – С тобой полетит мой делегат полковник Авраменко. Выполняйте.

Лётчик взял пакет со стола, расстегнул планшет, опустил в него пакет, снова застегнул планшет – всё чётко, как на параде, – и спросил:

– Разрешите идти, товарищ генерал армии?

– Иди.

Так же чётко он крутанулся через левое плечо, пошёл к двери и услышал за спиной негромкое, странное, неуставное:

– Надеюсь на тебя, лётчик.

Оставшись один, Павлов опустил голову к карте и долго смотрел на красные полукружия вдоль границы. Каждое полукружие было подписано – 4А, 10А, 14МК, 22ТД, 30ТД… Павлов, глядя на карту, видел театр военных действий во всей его широте и долготе, видел леса и болота, деревни и даже отдельно стоявшие строения, амбары, элеваторы и силосные башни, а когда он взглядом двигался по проложенным по зелени чёрным ниткам, то видел дороги – ленты шоссе, по которым в случае войны предстояло идти на запад в неуклонном сокрушающем движении сотням танков.

В час ночи его вызвал к аппарату в штаб округа нарком обороны Тимошенко. «Ну как у вас, спокойно?» Нет, не спокойно; наблюдается большое движение немецких войск на правом фланге, в Сувальский выступ трое суток подряд идут немецкие мотомехколонны, во многих местах границы с той стороны снимают колючую проволоку. Тимошенко успокоил. «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте, штаб же соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но, смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации – позвоните». Без четверти два из шифровального отдела принесли линованный листок с багрово-красными буквами ШИФРОВКА и с машинописным текстом – полученную только что из Москвы директиву. Листок лежал на столе у Павлова.

Павлов читал короткий текст на жёлтом листке, откладывал, снова брал и снова читал. Вникал, пытался понять. Первая задача – не поддаваться на провокации. За крупные осложнения – ответишь. Это он уже слышал десятки раз за последние месяцы, твердили по линии наркомата, по линии Генштаба, сыпали телефонограммами из Москвы, звонили по телефону из минского ЦК от Пономаренко: не поддаваться, не реагировать, не стрелять, не двигаться, мер не принимать… А то, что было перечислено в пунктах от «а» до «д», за ночь выполнить невозможно. Он понимал так: в Генштабе подстраховывались, всю ответственность перекладывая на округ. «Павлов все необходимые инструкции своевременно получил».

Директиву, через полчаса после получения, он за своей подписью переслал в штабы трёх своих армий, 3, 4 и 10-й, хорошо понимая, что в три часа ночи начинать мероприятия по затемнению городов никто не будет, людей не добудишься, не соберёшь; и приказ о рассредоточении авиации дойдёт до аэродромов только к утру.

В его большом кабинете, обшитом дубовыми панелями, ярко сиял свет. Свет казался ещё ярче оттого, что густая тьма за окнами. У офицеров, приносивших ему на стол сообщения с границы, были сосредоточенные лица людей, понимавших, что происходит что-то тревожное, необычное; доклады о выдвижении немцев не прекращались, и тогда Павлов, в напряжённом ожидании того, что уже казалось неизбежным, по ВЧ-связи вызвал командующих армиями Коробкова, Кузнецова и Голубева и приказал им немедленно, не дожидаясь утра, прибыть в штабы и быть наготове. Наготове к чему? И, глядя на карту, постукивая по карте карандашом, играя желваками челюстей, думал: сам-то он наготове? всё ли у него наготове?

Тяжёлые мысли и предчувствия угнетали его. Знал, что с горючим в округе плохо, запас всего триста тонн – слишком мало для мехкорпусов и танковых дивизий, на трёхстах тоннах три тысячи танков далеко не уедут. Знал, что 6-й мехкорпус имеет всего одну четверть заправки, что новые МиГи на аэродромах не заправлены, что по его же, Павлова, приказу техники начали снимать с них пулемёты ШКАС, плохо стреляющие или совсем не стреляющие, что артиллерия сейчас без тракторов и тягачей, их забрали на строительство УРов, которое, как всякое большое строительство у нас, превращается в беспорядок с поставками материалов, с отсутствием обещанной техники… А горючее есть на складах, но где? В Майкопе. Не подвезли…

В два часа ночи связь со штабами на границе прервалась. Карандаш командующего округом ещё чаще застучал по карте. Связь восстановить немедленно и доложить! Представил, как там, у границы, в ночи, в свете фонарей, связисты лазают по полям и оврагам, шарят ладонями по проводу, ищут обрыв. А если диверсанты? Павлов знал из сообщений своей, округа, разведки, что немцы диверсионный полк «Бранденбург» перебросили на границу, восемьсот отлично обученных диверсантов, что они сейчас там делают? Когда через полтора часа связисты нашли обрыв в Жабинке и в Запрудках и восстановили связь, Павлов уже больше ждать не мог, не хотел: на свой страх и риск передал по телеграфу приказ о немедленном приведении частей округа в боевую готовность. И тут же посыпались сообщения от пунктов ВНОС[1] – немецкие самолёты в небе!

С четырёх утра, когда началось то, чему он пока не знал названия, – провокация? конфликт? война? – он много раз брался своей крупной ладонью мужика и танкиста за трубку телефона, прижимал её плечом к уху, задавал короткие вопросы, выслушивал путаные ответы, долго смотрел на карту, умственным напряжением пытаясь вычленить из хаоса происходящего замысел тех, других, которые в эти часы переправлялись по захваченным мостам через Буг, накапливали пехоту у красных кирпичных стен Брестской крепости и гнали вперёд танковые клинья, потом широкими шагами проходил по коридорам штаба, говорил по прямому проводу привычно-уверенным, наработанным десятилетиями службы и командования голосом, приказывал, требовал «поднять войска и действовать по-боевому», но его собеседники на другом конце провода вдруг исчезали на полуслове, а в трубке оставалось долгое монотонное гудение. «Да мать твою, опять нет связи, где связь, что ж такое!»

Павлов не сказал лётчику, что с утра уже отправил в УР–12 двух делегатов на мотоциклах. Один уехал в восемь утра, другой в десять, и никаких сообщений от них не поступало. Они исчезли там, на западе, в полях и лесах, где в ярком свете летнего воскресного дня происходило что-то непонятное, беспорядочное, страшное.

Дописано от руки:

План Павлова! Как хорошо, как чётко, как сильно звучит! И правда, был хорош его план – план прорыва, – который он докладывал полгода назад, в снежном ледяном декабре, в Москве, в торжественном, сияющем рубиновыми звёздами Кремле. Но ведь и не скрывал тогда, что для осуществления такого большого, сильного плана нужна организация высочайшей степени, совместная работа бронетанковых сил и авиации, помощь стрелковых корпусов, напряжение тыла. Кто-то из зала упрекнул его, что слишком сложно задумано, он ответил чётко: «Если заниматься этим, то не сложно».

Безупречное сцепление всех шестерёнок военного механизма – вот он, ключ к победе. Шесть, семь тысяч танков ввести в прорыв – нужна прекрасная организация, великая слаженность и понимание манёвра у всех, от командира корпуса до командира танка. Колонна танкового корпуса имеет глубину двадцать два километра; и вся эта махина идёт вперёд, мчится на полной скорости, требует непрерывного подвоза снарядов и горючего. Упустишь мелочь, запнёшься на ходу, не успеешь – катастрофа. Павлов знал, что у предыдущего командующего округом, генерала Ковалёва, был случай, когда на манёврах на дорогах от Новогрудка до Волковыска встали на дорогах 75% всех танков. Три четверти танков встали! Не было горючего. Не подвезли. Забыли.

Как можно при танковом марше не подвезти горючее? А вот так.

Он знал, как легко из начального чёткого порядка, когда все приказы отданы и объяснены командирам, когда всё распланировано в директивах, расчерчено на картах, вдруг из-за ерунды или дурака возникает хаос. Достаточно остановиться на дороге одному артиллерийскому дивизиону, одной танковой или автомобильной роте, как немедля, как назло, идут навстречу колонны прямо на это место, втыкаются, смешиваются и получается – что получается? – полное неразбери-бери.

Получается огромная пробка, где нос к носу сталкиваются и стоят так, что не расцепишь, танки, грузовики, артиллерийские тягачи с пушками, командирские машины, полевые кухни, на которых сидят верхом повара с черпаками. Бегают по обочинам офицеры и орут друг на друга: «Куда? Не туда! Съезжай! Объезжай!» Хорошо, если только орут, а не поднимают друг на друга руки, не хватаются за пистолеты… И всё подходят и подходят к затычке, созданной одной-единственной авторотой с неумехой-лейтенантом, новые и новые части, и вот уже на два десятка километров растянулись войска, и ни туда, и ни сюда. И конечно, в этот самый момент налетает вражеская авиация…

Вершинин, Константин Андреич, Костя, его друг и соратник по танковым войскам, инспектор автобронетанковых войск, рассказывал: зимой 1939-го в Финляндии с батальоном пошёл в прорыв. Как положено, все вопросы согласовал, со всеми командирами договорился, и вот что вышло после полной увязки всех вопросов: радиосвязь, обещанная начальником связи, отсутствовала, артиллерия не поддержала, авиация не прилетела… А был у него там всего батальон. А если – армия? Две армии? Три, как сейчас у Павлова? Какого размера будет столпотворение на дорогах и чем всё кончится?

В мирное время выговором начальника Генштаба.

А в военное? Трибуналом? Расстрелом?

Вот этого он и опасался больше всего и поэтому требовал от командиров на манёврах точности, точности, чёткости, чёткости.

Требовал, чтобы зарубили себе на носу – ночью разбуди, и ответят без запинки – основные понятия плана Павлова: исходный район, выжидательный район, исходный уравнительный рубеж…

Танковый корпус – ударный наконечник копья РККА, точка приложения сил всей советской промышленности, всего тыла. Один боекомплект танкового корпуса – сто вагонов. Значит, железнодорожные пути освобождаются от пассажирских, товарных, скорых и всех других поездов; и в курьерском режиме, без остановок, сотни поездов с тысячами вагонов со снарядами день и ночь мчатся на запад, туда, где танки идут в прорыв и стремительно развивают наступление по территории противника.

В этом и состоял план Павлова.

Павлов знал, что война будет короткой. Это следовало из анализа войны в Европе. Польшу немцы разгромили за 17 суток. Бельгию и Голландию за 15 суток, Францию за 17 суток. Вот сколько длится манёвренная война, а иначе и быть не может, потому что она ведётся с таким напряжением всех сил государства, которое не может продолжаться долго. Короткое, сверхсильное напряжение, сокрушающий удар, глубокий прорыв и крах не только обороны, но и всей государственной жизни противника – вот что такое современная война.

Застывшего на месяцы и годы фронта с долгим, мучительным окопным противоборством и взаимным изнурением не будет. С первого дня, с первого часа войны будет удар – и прорыв. В Польшу – вот она, тут, на карте, под боком у его округа, разгромленная и захваченная немцами за три недели Польша – немцы ворвались подвижными группами. Гудериан с ходу промчался на танках сто километров… в день мехгруппы проходили до шестидесяти километров, сбивая заслоны, ввергая оборону в хаос. В Голландии и Бельгии одних мотоциклистов у немцев было шестьдесят тысяч, мчались вперёд по шоссейным дорогам, проскакивали города… Во Франции то же самое – линию Вейгана немцы прорвали сразу во многих местах координированными ударами двух тысяч танков. Вот о линии Вейгана Павлов и думал сейчас.

Ещё недавно он свысока и чуть презрительно думал о генерале Вейгане, который год назад, в мае 1940-го, не смог остановить немцев. А почему не смог? Не подготовились французы, плохо подготовились. Не создали вовремя сплошную полосу обороны с бетонными укреплениями, только и сделали, что отрыли кое-где разрозненные линии окопов… Но так разве остановишь современную механизированную армию? Через французские линии немецкие танки прошли ножом сквозь масло. И пошли вперёд, опережая в своём движении отступающих французов. Снова, значит, то же самое: глубокий прорыв на большую глубину, масса стремительных танков и темп. Главное – темп!

Ещё совсем недавно думал о французах свысока, как о легкомысленном народе, сидящем в кафе, пьющем вино, прозевавшем немецкий удар, а к генералу Вейгану, поджарому старику в высоком круглом кепи с позолоченным позументом и с тросточкой в руке, относился как к неудачнику. Хуже нет, жальче нет, чем разгромленный военачальник. И вот теперь, этой тёмной июньской ночью, когда с границы час за часом приходили сумбурные, беспорядочные сообщения, и нарастало то, что он называл своим любимым выражением «неразбери-бери», и он не знал, где у него штабы, и куда пропали дивизии, и что делают мехкорпуса, и что происходит в недостроенных, не готовых ещё к войне укрепрайонах, ему вдруг открылось – а сам он сейчас не так же, как этот Вейган?

Но, с неподвижным лицом склоняясь над разложенной на столе картой, он гнал от себя эту мысль.

Он любил танки, их грозный вид, их короткие пушки, их наклонную броню, любил рык, с которым заводились их моторы, и стук люка, который закрывался, когда он опускался вниз, в башню. Зычным командирским голосом приказывал механику-водителю: «Вперёд!» В этом коротком «Вперёд!» было сжатое, решительное, даже злое предвкушение того, что сейчас произойдёт. Танк трогался с места, с рёвом двигателя набирал скорость и нёсся по пересечённой местности больших манёвров, проваливаясь в ямы и вылетая из них, разбрызгивая воду и грязь мелких рек, взлетая всем своим многотонным телом с пригорков, чтобы пролететь по воздуху и снова упасть на землю и бешено мчаться дальше… И люди, смотревшие за манёврами с трибуны, специально сооружённой для них, – партийные секретари, главные конструкторы, парторги танковых заводов, представители ЦК, иностранные военные атташе – переглядывались и говорили друг другу восхищённо: «Ну, Павлов! Танкист! Летает в танке!»

Но Павлов не только сам летал в танке, он требовал от других – от командиров танковых корпусов, танковых дивизий, танковых полков, от всех своих бравых, весёлых, уверенных в победе в будущей войне танкистов – такого же полёта. Все они должны были узнать и освоить приёмы новой грядущей войны, в которой танкам и самолётам принадлежит главная роль. Танкисты, хоть и в чёрных комбинезонах, – белая кость армии. Так он думал. Нет никакого резона растрачивать боевую мощь танковых корпусов на столкновение с зарывшейся в землю пехотой противника; пусть стрелковые корпуса вершат этот тяжёлый кровавый труд, прорывают оборону, делают брешь, а когда сделают – приходит время танков. На полной скорости, в дыму и огне, они входят в прорыв; над ними висят сотни истребителей из приданных им, находящихся в их подчинении авиадивизий, прикрывающих их от атак чужой авиации; и так они со стуком траков об асфальт несутся по шоссейным дорогам чужой земли, вглубь вражеской страны, к ничего не подозревающим европейским городам, находящимся далеко от фронта и поэтому чувствующим себя в безопасности. Утром жители просыпаются, выходят, зевая, на вымощенную средневековым булыжником площадь с аптекой и кафе – а на площади стоят танки с красными звёздами на башнях и танкисты, сняв шлемы, умываются водой из фонтана…

Так он это видел.

Танки решают судьбу государства – правильно сказал его друг Вершинин.

И поэтому он предусмотрел двести самолётов с грузоподъёмностью три тонны каждый – целый воздушный флот для подвоза огнеприпасов. Но есть ли у нас столько самолётов? ВВС говорят, у них нет столько самолётов! Хорошо, если стольких самолётов нет, то Павлов соглашался на пятьдесят – и пусть летают челноками, доставляя наступающим танкам то, что им нужно.

В Москве, в декабре, на совещании комсостава, товарищ Будённый упрекал товарища Павлова: «Что же ты вопрос использования конницы в прорыве не развил!» И поправлял товарища Павлова: вслед за танками в прорыв должна идти не пехота, а кавалерия! (А только потом пехота.) Ну, где два тактика, там три мнения; Павлов относился к этому понимающе, снисходительно: что сказать, старый маршал, он же кавалерист!

Но, конечно, конь танку не товарищ. Это разное.

«Конечно, танкисту хочется, чтобы его корпус как святой вышел на престол, непотрёпанный. Конечно, его мечта – громить тылы, станции, жандармерию. Но это не просто. По-видимому, свободу действий придётся чаще завоёвывать боем».

Геометрию движения танковых колонн сразу по многим дорогам Павлов осматривал на манёврах с воздуха, сидя в кабине У–2 за спиной лётчика. С высоты ясного неба он видел длинные колонны, шедшие на запад в клубах пыли, видел посаженную на танки пехоту и зенитные пулемёты, однако же не нацеленные на небо. Все зенитные средства на марше были в состоянии полного мирного покоя! «Давай пониже!» – крикнул он лётчику. Самолёт снизился и теперь летел на небольшой высоте над колонной. «Разгильдяи! – гневно крикнул Павлов. – Сукины дети!» Он требовал от своих танкистов на манёврах полной готовности: «Товарищи командиры, забудьте, что это манёвры, это бой, тут каждая оплошность чревата гибелью машины и личного состава!» – и вот они шли вперёд с зенитными пулемётами, стволы которых не поворачивались в небо даже при приближении самолёта, а ведь по условиям учения колонну должны были бомбить. «Давай ещё ниже!» Чуть не задевая колёсами шлемы танкистов, стоявших в открытых люках, летел У–2 над колонной, и тогда один из танкистов погрозил самолёту кулаком, другой, увидев это, погрозил кулаком тоже, и за ним третий, и ещё один, и ещё… и вот уже вся колонна, смеясь, грозила кулаками командующему.

Но где же ваши механизированные корпуса, генерал армии Павлов? Где же могучий удар нескольких тысяч танков навстречу врагу, удар, который в первые же часы войны решает её результат? Где концентрические удары, о которых вы так хорошо, так дельно, с такой красивой военной чёткостью говорили на большом совещании комсостава? Где же они, ваши хорошо продуманные схемы, которые так красиво нарисовал цветной тушью для вашего доклада полковник Авраменко, и ваши многоступенчатые этапы прорыва, о которых вы докладывали в присутствии товарища Сталина, членов политбюро, Генштаба и двухсот семидесяти высших командиров Красной армии всего полгода назад, в последние дни декабря, когда с чёрного неба медленно шёл белый пушистый снег и в медленных его струях пылали багровые звёзды на башнях сказочного Кремля?

Пожалуй что, план Павлова – план циклопического танкового удара, решающего войну, – вызвал бы сомнения даже у невоенного человека, если он был читателем Толстого и знал про «erste Kolonne marschiert, zweite Kolonne marschiert…» Уж больно много в нём было глав, этапов, инструкций, пунктов, цепляющих одно за другое согласований. Но читателей Толстого на большом совещании в Кремле не было.

Через полчаса лётчик Курносов и полковник Авраменко в лётных шлемах и больших лётчицких очках сидели в кабине самолёта связи У–2, выкрашенного в зелёный, с красными звёздами в белой кайме на крыльях. Техник взялся за лопасть, лётчик в кабине подкачал насосом бензин и покрутил магнето. Сильно забирая ручку на себя, Курносов лихо взлетел с короткого разбега. Как только он ощутил подрагивание ручки в руке и плавное хождение педалей под ногами, так сразу же почувствовал себя на своём месте – прирождённому лётчику удобнее сидеть в жёстком дюралевом кресле пилота, чем на мягком диване в клубе офицерского общежития.

Ему было двадцать три. Десятилетним пацаном в Москве, на Хавской улице, стоя среди красных домов рабкоммуны, он видел, как вот такой же биплан У–2 под гремящие звуки марша «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» по спирали облетает Шуховскую башню; и с того момента знал, что будет лётчиком. На восьми трамваях с пересадками он ездил на Ходынское поле смотреть на самолёты и видел авиаторов в кожаных куртках, очках и шлемах; потом в центральном аэроклубе летал на планерах и в Качинской авиашколе на У–2 и Р–5; он сидел на гауптвахте за то, что исполнил не одну мёртвую петлю, а накрутил их сразу три; выпускник с высшей оценкой по пилотированию, он мечтал о новых истребителях Як–1 и МиГ–1 и рекордах скорости, а получил назначение лётчиком связи при штабе Западного особого военного округа и тихоходный биплан У–2. И вот теперь, глядя вперёд через рамку козырька и лётчицкие очки, он видел перед собой сливавшиеся в круг лопасти пропеллера и в чистой, прозрачной утренней голубизне вёл самолёт на запад.

Удобно устроившись в узкой кабине на парашюте, в окружении привычных для него вещей – ручка управления, сектор газа, авиагоризонт, тахометр, альтиметр, вариометр – Курносов думал о том, что отвезёт пакет и полковника на Именинский аэродром, вернётся в Минск и сегодня же напишет рапорт о переводе в истребительную авиацию. Он попросится в 123-й полк, получивший новые Як–1. Он видел их, эти современные самолёты с длинными узкими фюзеляжами, стоявшие в ряд на дальнем краю аэродрома. Стремительные красавцы с мощными моторами, как он хотел очутиться в их кабине… А если не успеет сегодня, то завтра с утра, тянуть с этим нельзя, война продлится недолго, он должен успеть. «Малой кровью могучим ударом», – пелось в его любимой песне из фильма «Если завтра война», который он смотрел три раза.

Полковник Авраменко, сидевший в кабине У–2 за спиной лётчика Курносова, знал, что война будет не такой, как в кино. Совсем не такой. Он знал, что сам характер современной авиации предполагает удары по городам, которые подвергнутся разрушениям, что народному хозяйству в тотальной войне будет нанесён большой урон; разрушены будут мосты и электростанции, огромные территории будут опустошены войной; ещё он понимал – на основе данных о мобилизации в Германии и численности вермахта, а также зная собственные, советские, мобилизационные планы, – что война будет столкновением не армий, а народов.

То, что война будет, он знал уже давно, с сентября 1939-го, когда немцы напали на Польшу; он понимал, что это только начало, что одержимая фашистским бешенством Германия покатится всеми своими танками дальше, в безудержной агрессии, в мании захватов и убийств; он выводил войну из характера германского империализма с той же непреложной точностью, с какой выводят результат из математического уравнения. Это был метод, которым он, как офицер-коммунист, владел отлично, – диалектический материализм, умение смотреть вглубь вещей и видеть их в ясном свете марксистско-ленинской философии и современной военной теории, которую он штудировал дома по вечерам, сидя за письменным столом в свете лампы под жёлтым абажуром, скрестив ноги в тапочках под стулом, иногда оглядываясь на жену: «Ещё полчаса, ладно?» И раскрытая школьная тетрадка перед ним.

У них с женой Машей, в их комнате в коммунальной квартире, состоявшей из четырнадцати комнат, коридора, туалета и кухни, было два стола, письменный и обеденный. На обеденном, покрытом коричневой скатертью с бахромой, всегда лежали стопки тетрадей, которые жена приносила из школы; и на душе его было хорошо и спокойно, когда они вечерами в тишине сидели каждый над своей работой – он над лекциями по глубокой тактике Иссерсона[2], она над контрольными по русскому языку.

И оба с карандашами в руках.

У него был тонкий, остро отточенный, чёрный, которым он делал линии на полях, отмечая важные места и понравившиеся ему формулировки, а у неё красный с толстым грифелем, которым она исправляла ошибки и выводила отметки.

День он начинал с чтения газеты «Правда», в международных новостях которой находил подтверждение своим мыслям и выводам. Падение Франции заставило немецких милитаристов раздуться от гордости; их прусские генералы с моноклями в глазах, сокрушившие Францию за три недели, почувствовали себя всесильными. Для него было очевидно, что Гитлер не сможет переправиться через Ла-Манш – английский флот не даст – и что вся сила вермахта неизбежным ходом дел повернёт на восток. Чувство своего военного всесилия толкнёт их на войну против СССР и в конце концов погубит их, но до этого им, военным, придётся пролить много крови и сильно потрудиться.

Он представлял себе устройство головы фюрера, в которой жила звериная ненависть к коммунизму: тёмный подвал с лающими злобными псами…

Война была неизбежна именно из-за коренных противоречий двух систем, советской и немецкой, война была неизбежна с момента прихода Гитлера к власти, который, как считал полковник Авраменко, следовало предотвратить любой ценой, даже ценой союза немецких коммунистов с буржуазной социал-демократией; но то, что видел и понимал молодой полковник из штаба округа в Минске, не видел или видел иначе великий человек в Кремле.

Штабной офицер Авраменко, державший в памяти сотни наименований воинских частей, своих и немецких, ежедневно, в соответствии с данными пограничников и разведки, наносивший на карту районы дислокации вермахта по ту сторону границы, к весне 1941 года был абсолютно уверен в том, что война начнётся летом. Об этом с непреложной ясностью говорило всё: ежедневные полёты немецкой разведывательной авиации над территорией округа, немецкие разведчики летали до самого Минска, но приказ из Москвы запрещал сбивать их; и появление всё новых и новых дивизий у границы, где они занимали позиции, явно предназначенные для наступления; и переброска германских воздушных флотов на приграничные аэродромы в Польше. Обо всём этом сообщали регулярные сводки разведотдела ЗапОВО, которые офицер оперативного отдела штаба округа полковник Авраменко штудировал с неослабным вниманием, извлекая из них всю возможную информацию[3]; а потом, стоя с указкой в руке у большой карты, висящей на стене, докладывал командующему округом генералу Павлову и начальнику штаба Климовских о нарастании угрозы и неизбежном нападении немцев.

Павлов во время этих докладов следил за движением указки по карте с неподвижным лицом. И никогда и никак не комментировал те очевидные выводы, которые делал его любимец, молодой полковник.

Сидя над картами и сводками в штабе округа вечерами, когда сослуживцы уже ушли со службы, Авраменко думал о том, что он сделал бы со стороны тех, по ту сторону границы. Он считал их силы: на Белосток нацелено пять пехотных дивизий, на Брест – три пехотных и танковая, восточнее Варшавы развёрнуты пять пехотных и одна моторизованная; что это значит?[4] Развёртывание сил в таком масштабе означало только одно: удар вдоль всей границы всеми силами и средствами. Точно по Иссерсону: не будет длительного периода подготовки, провокаций, обмена нотами. Будет внезапный удар! На рассвете поднимут авиацию, захватят мосты и перейдут Буг. Их танковые группы – Авраменко знал фамилии Гудериан и Гот – ринутся в глубокий прорыв, такой же, какой они планировали тут, в штабе Павлова, только в другую сторону; вопрос только в том, кто ударит первым и чьи танковые армады захватят инициативу. То, что война начнётся именно так, было настолько очевидно полковнику Авраменко, что он был уверен, что это очевидно и Павлову, и начальнику Генштаба Жукову, и наркому обороны Тимошенко, и Сталину.

Заявление ТАСС – «происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям» – огорошило и поставило его в тупик. Штабной офицер не мог понять, с какими другими мотивами может быть связана переброска немецких войск на советскую границу.

А понтоны, а надувные и брезентовые лодки, сосредоточенные в больших количествах у Бреста? Тут какие мотивы? А генералы, производящие рекогносцировку у самой границы? А Гудериан с биноклем на том берегу Буга? О чём это говорит?

Ещё весной он попросил жену купить в магазине «Учпедгиза» школьные контурные карты Белоруссии и вечерами, разложив их перед собой на столе, синими и красными карандашами рисовал стрелки ударов. На детских картах он проигрывал будущую войну. Потом рвал карты на мелкие клочки и, когда шёл в туалет перед сном, спускал их в унитаз.

Ночью, лёжа рядом с ним, жена спросила его:

– Коля! Война будет?

Он посмотрел на неё. В темноте блестели её широко раскрытые глаза.

– Будет, – сказал он весело.

Она помолчала. Она думала о том, что ему как штабному угрожает меньшая опасность, чем другим; но сказать такое ему не могла. Он обидится.

– А долго она будет?

– Три месяца, – чётко ответил он. Он уже и это рассчитал.

– И мы победим?

– Конечно мы, кто же ещё?

– А ты?..

– Я? – Тут впервые задумался. – Я из полковника стану генерал-полковником.

– Правда? – Она тихо засмеялась. Она легла на бок и, подперев голой рукой голову, смотрела на него.

– Я разве тебя когда-нибудь обманывал? – тоже засмеялся он.

Утром в воскресенье, в четыре утра, в темноте (они спали с задёрнутыми гардинами, чтобы ранний рассвет не будил их), в их комнате зазвонил телефон – единственный во всём доме, установленный по личному приказу Павлова. Его охватило радостное и тревожное возбуждение. «Что, Коля? Что?» – спрашивала жена, он видел её испуганные глаза, она лежала, не вставала. «Что он сказал тебе, Коля?» – «Ты знаешь, что он сказал», – отвечал он, быстро собираясь, ходя по комнате в голубой майке, синих галифе и в сапогах, и опять засмеялся. Они много смеялись, им было весело вдвоём. «Война, да? Война?» И она тоже – жена офицера, читавшая газеты, – знала, что война неизбежна. Когда он уходил – внизу ждала машина, – она в двери прижалась к нему, и на мгновение он ощутил тепло её тела под ночной рубашкой. Он сверху вниз посмотрел в её тёмные, почти чёрные глаза и нежно, едва касаясь губами, поцеловал в щёку.

«Не бойся. Всё будет хорошо».

Он бежал по лестнице вниз, видел свои ноги в сияющих сапогах, быстро перебирающие ступеньки, чувствовал приятную тяжесть кобуры на бедре и тугой ремень портупеи на груди и знал, что этим утром пришло его время.

Гул доносился издалека и быстро нарастал. «Мама, мама, аэроплан летит!» – закричал Саша Курносов и, вылетев за дверь, кубарем скатился по лестнице во двор. Хлопали двери подъездов, первыми во двор выбегали мальчишки, за ними выходили их отцы – как кого застал прилёт аэроплана в воскресный день. И скоро на узкой полоске асфальта во дворе стояли мужики – кто в пиджаке, кто в майке, кто с папиросой, дымящейся в руке, некоторые в пижамных штанах, а другие в широких синих галифе. Мальчишки не могли устоять на месте, они перебегали по двору, а Колька из пятого подъезда – тощий пацан с ржавыми волосами и веснушками по всему лицу – ловкой обезьяной вскарабкался на тополь и сидел наверху, в кроне, покрикивая оттуда: «Летит! Улетел! Снова летит, я вижу!»

Самолёт-биплан, зелёный сверху и голубой снизу, с большими красными звёздами, обведёнными белой каймой, сначала появился со стороны Калужской площади, с рокотом проплыл над приземистыми цехами и грязными сараями карбюраторного завода, пересёк Шаболовку и, сделав дугу, ушёл в сторону Серпуховского Вала. Он летел низко над крышами красных пятиэтажных домов, так низко, что в кабине видна была голова лётчика в облегающем кожаном шлеме. Пролетая над двором – или Курносову Саше только показалось, что это было над его двором, а на самом деле он пролетал над всей округой и многими дворами разом, – лётчик увидел стоящих закинув головы людей и поднял руку в перчатке, приветствуя их. На лице его были большие очки, солнце блеснуло и легло пятном на чёрную кожу лётчицкой куртки. «Видишь? Видел? – прыгая, кричали дворовые друзья Курносова. – Он мне помахал! Мне! Мне!» Мужчины улыбались одобрительно. Курносов не прыгал и не спорил, в этот момент на его десятилетнюю душу нашло странное состояние глубокой серьёзности, он снял кепку и молча смотрел на самолёт.

Рокот снова нарастал, биплан возвращался от Серпуховского Вала к Шуховской башне. Теперь он шёл так низко, что казалось, его колёса пролетают в полуметре над торчащими из крыш печными трубами; теперь он был виден ещё лучше, ещё отчетливее во всех своих деталях – широкие двойные крылья с растяжками, которые остро взблескивали на солнце, большой хвост, тупой нос и сливавшийся в круг пропеллер. Биплан подошёл по воздуху к башне, почти к самому её основанию, и стал взбираться вокруг башни вверх, описывая круги в опасной близости от её ажурного, уходящего в небо корпуса. Башня сужалась, уходя вверх, и биплан сужал круги, поднимаясь всё выше и выше, пока не сделал последний виток у самой вершины башни. Выше больше уже ничего не было, кроме ровной и тугой голубизны. И самолёт, уйдя в эту голубизну, высоко над верхушкой башни изменил курс и снова пошёл в сторону Калужской, а потом дальше, к реке. Лётчик в кабине, очень высоко, там, где вокруг него была только полная солнцем прохлада, повернул голову, посмотрел своими огромными глазами-стёклами вниз и улыбнулся людям, махавшим ему с земли.

Ночью десятилетний житель красных домов на Хавской Саша Курносов долго не мог заснуть, он видел аэроплан, делавший круги вокруг башни, и улыбку лётчика с неба. Тот улыбался ему. А может, это ему казалось или снилось – поворот головы в плотно облегающем кожаном шлеме, огромные очки во всё лицо и белозубая улыбка того, кого взрослые, качая головами, ласково называли лихачом.

Утром о полёте вокруг башни было в газетах, и теперь взрослые говорили друг другу и повторяли фамилию лётчика – Благин.

В субботу вечером позвонил Цанава[5] и сообщил, что из Москвы пришли новые материалы – показания Смушкевича, уличающие Копца, поэтому завтра Копец должен быть арестован и доставлен в Минск, чтобы в понедельник доставить его в Москву на очную ставку со Смушкевичем и другими подследственными. Помба согласился, что пора – материалов о вредительской деятельности Копца накоплено достаточно, – и заверил, что утром поедет в штаб округа и произведёт арест. Был десятый час вечера, они с Ириной только что вернулись из театра, давали «Мадемуазель Нитуш», поужинали и уже раздевались; он стоял с телефонной трубкой в руке в майке и подштанниках, а Ирина в цветастом, расшитом цветами халате молча смотрела на него и понимала всё.

– Завтра опять работать? В воскресенье? Покоя они тебе не дают, Слава, – сказала она чуть позже, сидя у трюмо и расчёсывая щёткой длинные светлые волосы.

Это было третье воскресенье подряд, когда он работал. Работы становилось всё больше, в Москве поднимали и готовили очередное большое дело и требовали от третьего отдела активности в подготовке проверок, материалов; и Помба раз за разом выезжал на аэродромы, опрашивал лётчиков, а потом допоздна сидел в своём кабинете, оформляя результаты и диктуя машинистке отчёты, которые в обход Минска и Цанавы посылал прямо в Москву – в наркомат, на Лубянку.

У него никогда не было проблем со сном. Засыпал всегда быстро, просыпался легко, сразу вставал, делал зарядку, умывался холодной водой и через четверть часа был готов к работе, к службе. Но в этот раз всё прошло не так. В три часа ночи, когда ещё не светало, темноту разрезал телефонный звонок. Телефон трезвонил громко, пронзительно, отчаянно.

Перегнувшись через Ирину, Помба взял трубку и услышал голос дежурного по третьему отделу капитана Охметьева:

– Начинается, Вячеслав Васильевич, кажется, начинается.

– Доложи точнее.

– Штаб округа получает донесения, что у немцев сильное движение. Пограничники наблюдают свет фар на дорогах, слышат шум моторов. Не скрываются немцы, мер маскировки не применяют.

– Где командующий округом?

– В штабе, прибыл в районе полуночи.

«Значит, сразу после театра поехал не домой, а в штаб», – отметил про себя Помба.

– Хорошо, держи меня в курсе.

Положил трубку и зажёг ночник у кровати. Ирина уже не спала, смотрела на него. Поняла, что случилось что-то важное, большое, то, чего они ждали, о чём говорили.

– Что, Слава?

Он уже вставал, одевался.

– Нужно ехать в штаб. Павлов уже там. На границе что-то происходит.

Она молча смотрела на него.

– Ты спи, рано ещё, смотри. – Он кивнул на часы на комоде. Они показывали три двадцать.

– Я уже не засну. Витя приехал?

– Да, ждёт уже.

– Позвони мне, я буду ждать.

В освещённом лифте с сетчатой железной дверью Помба спустился вниз по тёмному спящему подъезду. Два круглых горящих глаза встретили его – фары чёрной эмки. Он быстро оглядел все пять этажей дома, все окна тёмные, все спят, никто ничего ещё не знает. Он сел в машину, справа, сзади, как всегда, и сказал своему шофёру Игнашевичу – хоть и в штатском, а сотрудник органов: «В штаб округа».

Штаб Западного особого военного округа пылал в ночи всеми окнами. Помба по коридору прошёл к высоким двойным дверям в приёмную командующего; там стояли несколько офицеров. Увидев его, они замолчали. Мимо них он прямо прошёл к двери в кабинет.

В дальнем от двери конце кабинета, у противоположной стены, за большим письменным столом с двумя телефонами и аппаратом ВЧ-связи сидел генерал Павлов с белым неподвижным лицом, его голая голова сияла в свете огромной люстры. За приставным столом, перпендикулярным столу командующего, сидели генералы – начальник штаба Климовских и командующий артиллерией Клич.

– Выводим войска из крепости, – говорил Павлов Климовских. – Двадцать вторая танковая идёт в район сосредоточения. Сорок вторая стрелковая удерживает мосты. Тут.

Он показал по карте остро отточенным карандашом.

– Восьмая противотанковая выдвигается к границе.

– Так точно, – ответил командующий артиллерией.

– Выполняйте, товарищи генералы, – сказал Павлов, и генералы встали и с папками в руках прошли мимо Помбы, покидая кабинет.

Майор Помба, не спрашивая разрешения, сел перед Павловым за приставной стол, где только что сидели генералы.

– Война, товарищ командующий?

Павлов посмотрел на него в упор. Белое лицо было неподвижно, как маска, и ничего не выражало. Странные глаза были у Павлова – светлые, прозрачные, дна не видно; он умел смотреть на человека не моргая, долго, сильно, так что человеку становилось понятно, что командующий видит его до дна, насквозь. Но Помба выдержал этот взгляд и не отвёл глаз. Он многое знал про Павлова.

А Павлов многого не знал про своего начальника третьего отдела. Военная контрразведка была передана из НКВД в армию, но пуповиной своей и всеми узами была по-прежнему связана с НКВД. Туда они писали, туда слали копии приказов по округу, оттуда получали указания, о которых не обязаны были сообщать командующему. Павлов знал, что начальник третьего отдела по должности своей собирает информацию о недочётах командования и непорядке в округе, но что он там насобирал, какие листочки уже вложил в одну из своих многочисленных папок, Павлов не знал. Никогда не знал он и не мог знать, сам ли, от себя задаёт ему вопрос майор Помба или по поручению тех, кто стоял за ним. Искренне ли спрашивает, из интереса, или проверяет реакцию собеседника на заранее придуманный вопрос? Неизвестно. И поэтому Павлов в разговоре с начальником третьего отдела ничего лишнего не говорил – и сейчас тоже не сказал. Не ему прежде Сталина называть то, что начиналось сейчас на границе, войной.

Ситуация была непростая, щекотливая. Приказ об аресте Копца, переданный ему вчера вечером Цанавой – а сейчас было раннее утро воскресенья, – никто не отменял и, как понимал Помба, отменять не будет. Не бывает случаев отмены приказа об аресте. Но обстоятельства были неординарные: началась война. Помба был не дурак и знал, что дело идёт к войне, знал это потому, что с весны сильно участились полёты немецких разведывательных самолётов, и ещё потому, что на большой карте за спиной Павлова, в его кабинете, всё прибавлялось и прибавлялось синих полукружий по ту сторону Буга. Столько войск для провокации не нужно, нужны они только для одного – для вторжения.

И теперь нужно было понять, как ему поступать в новых обстоятельствах этого дня. Всё должно было быть по-прежнему, но всё же что-то зудело в мозгу у Помбы, тревожило, мешало. Как это будет расценено, если он утром первого дня начавшейся войны – хорошо, не войны, а масштабной германской провокации – демонстративно арестует командующего ВВС округа генерал-майора Ивана Копца и в зарешеченном купе с конвоирами отправит его в Москву? Он понимал, что дело может повернуться так, что с него спросят. И хорошо спросят.

Это, конечно, не имело никакого значения, но Иван Копец ему нравился. Они были ровесники. Копец был высокий, здоровый – как только умещался в тесную кабину истребителя, – широкоплечий спортсмен с длинными руками и большими ладонями волейболиста, в сапогах сорок четвёртого размера. Лицо было дюжее, широкое, с насмешливо прищуренными глазами и тяжёлым подбородком. Выпирала и продолжалась вниз эта тяжёлая нижняя челюсть лихого воздушного аса, рискового парня, отчаянного лётчика Ивана Копца, умевшего круто взлетать на истребителе и круто взлетевшего вверх за четыре года – от лейтенанта до генерал-майора.

Замнаркома Мерецкову, спросившему во время инспекции аэродрома: «Что будете делать, если начнётся война и потеряете самолёты на аэродромах?» – отвечал огромный, сильный, спортивно-волейбольный Копец – не меняясь в лице, браво, невозмутимо: «Буду стреляться». Это было в соответствующей папке записано и учтено – и, если честно говорить, тоже нравилось майору Помбе.

Но знал майор и другое. Знал про непорядок у авиаторов, которые медленно и неохотно переходили на новые самолёты, а предпочитали летать на старых, привычных; знал, что поступившие в округ высотные перехватчики МиГ–1 небоеспособны, потому что их пулемёты ШКАС приходили с завода неисправными; и лётчики это тоже знали и называли неспособный к воздушному бою истребитель «голубем мира». И это тоже у майора Помбы было зафиксировано в соответствующей папке. В этой же папке было записано, что в 124-м полку во время отстрела пулемёта в воздухе у МиГ–1 прострелили лопасти винта, угробили новую машину… Тут ещё подумаешь, что лучше в этом их военно-воздушном бардаке – неисправные пулемёты или исправные… Личной вины Копца в этом не было – Помба посмотрел бы тут в сторону конструктора вооружений Шпитального и директора саратовского авиазавода Левина – и был уверен, что ещё посмотрят в рамках большого дела авиаторов, которое сейчас в Москве вступало в заключительную фазу следствия, – но была вина Копца в том, что не подавал своевременные сигналы, не писал в органы, а ждал, что дело с неисправными пулемётами решится без него. И безоружные МиГи ждали своей судьбы на аэродромах.

В пять утра – было уже светло – начальник третьего отдела штаба Западного особого военного округа майор Помба позвонил в Москву начальнику третьего управления майору Михееву. Легендарный человек был этот Михеев. Помба восхищался им, его силой, его целеустремлённостью, которая была видна при первом же взгляде – такое суровое и мужественное было у него лицо и такой прямой и безжалостный взгляд. Это он, Михеев, взятый в НКВД с четвёртого курса института, сразу же раскрыл заговор верхушки командования ВВС, это была его находка, его инициатива, с которой он бесстрашно ходил к Берии, а тот к Сталину, за разрешением на арест Локтионова, Смушкевича, Рычагова и других предателей; и оттого, как близок был Михеев к людям на самом верху и к Самому, у Помбы захватывало дух.

Михеев взял трубку:

– Слушаю вас, товарищ Помба.

– Вчера получил от наркома внутренних дел Белоруссии товарища Цанавы указание сегодня, в воскресенье, арестовать командующего ВВС округа генерала Копца…

– Да, мы передали вам такое указание.

– Анатолий Николаевич, в связи с тем, что с утра… вы знаете, что происходит… крупномасштабная провокация немецких войск… войска округа ночью подняты по тревоге и ведут бои на всём протяжении госграницы… хочу спросить вас: в новых условиях решение об аресте генерала Копца действительно?

– А вы как думаете? – резко, даже грубо спросил Михеев. – Вы думаете, приказ об аресте генерал-майора Копца мы отдали, не имея для того оснований? Вы это хотите сказать своим вопросом?

– Нет, конечно, Анатолий Николаевич! Но германская провокация… – Он не рискнул употребить слово «война». – Генерал-майор Копец в настоящий момент руководит действиями авиации, исполняет приказы командующего округом генерала Павлова.

На лбу майора Помбы выступил пот. Ему вдруг стало жарко и душно, дрожащей рукой он расстегнул верхнюю пуговицу и раскрыл охватывающий шею твёрдый воротник кителя. Он чувствовал пот не только на лбу, пот скользкой плёнкой вдруг выступил по всему телу. Это оттого, что ему пришло в голову, что Михеев подумает, что он выгораживает Копца.

– Тем более! – холодным металлом звучал голос комиссара госбезопасности третьего ранга Михеева. – Вы понимаете, что может натворить вредитель и двурушник в должности командующего ВВС округа? Какие приказы отдать? Какое предательство совершить в тот момент, когда наши лётчики отважно сражаются с немецко-фашистскими провокаторами?

– Я всё понял, Анатолий Николаевич! Всё понял, всё! Будет исполнено, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга.

В 7.15 утра офицер шифровального отдела капитан Храпачёв принёс и положил на стол перед генералом Павловым жёлтый линованный листок с тревожно-багровым заглавием ШИФРОВКА. Опустив наголо бритую голову, командующий Западным особым военным округом внимательно читал то, что ему передавала Москва.

Дочитал до конца и снова стал читать, с начала.

Пять часов прошло с того момента, когда он получил первую директиву, написанную будто в растерянности, больше сбивавшую с толку, чем ясно говорившую, что делать, – и вот уже не было во второй директиве ни слова про провокацию и намёка на осложнения, которые не дай бог вызвать командующему своими неосторожными действиями, а было что-то новое, как будто там, в Москве, в Генштабе и в Кремле, за долгие ночные часы страшного напряжения, лихорадочного возбуждения и нервных обсуждений пришли к решению. И даже разозлились: «В связи с неслыханным по наглости…» И он как будто увидел Жукова, с тяжёлым взглядом чеканящего тяжёлые слова: «Всеми силами обрушиться… уничтожить…» – и отложил жёлтый листок шифровки. Но слова «война» в директиве по-прежнему не было.

В этой только что поступившей утренней директиве было ещё больше невозможного, чем в ночной.

Обрушиться всеми силами и средствами – но Павлов не знал сейчас, где его силы и средства, там ли, где их застало нападение, или там, куда они должны были выйти по его приказам, которые он успел передать ночью, пока была связь; не знал, что происходит с двумя дивизиями в Бресте, смогли ли они выйти из крепости или попали там в ловушку; не знал, что происходит на полигоне в Крупках, куда для учений вывел зенитную артиллерию; не знал, что сейчас предпринимает командир 22-й танковой дивизии Пуганов, который должен был вывести дивизию в район севернее Жабинки, но вывел ли? И что со стрелковыми батальонами, которым он ещё в мае приказал, оставив оружие, с лопатами выйти на строительство укрепрайона? И про авиацию на приграничных аэродромах ничего не знал и не будет знать до тех пор, пока не вернётся улетевший на границу для выяснения обстановки командующий ВВС Копец.

Павлов имел приказ Генштаба от 18 июня создать управление фронта и вывести его на полевой командный пункт. Срок – понедельник, 23-е. Он не стал ждать до 23-го, военно-полевое управление с его замом Курдюмовым, начальником оперативного отдела Семёновым и начальником связи Григорьевым уже ждало его распоряжений в Обуз-Лесне под Барановичами, но сейчас он не мог связаться с собственным ВПУ, потому что в трубке с самого утра опять было длинное монотонное гудение…

Ещё бы месяц-другой, и он бы всё успел; план-то у него отличный. Все пункты плана учений были бы пройдены, все траншеи отрыты, все резервисты обучены на сборах, все пулемёты пристреляны, все самолёты заправлены, все штабы укомплектованы, связь протянута в полях и лугах; и офицеры в штабах ждали бы приказа с трубками у ушей, артиллеристы стояли бы у лафетов, миномётчики готовы были бы достать мины из уже подвезённых лотков, а командиры мехкорпусов, не глядя на карты, назубок знали бы маршруты наступления до самой Варшавы. Но не случилось ещё одного месяца бодрой подготовки и сильной работы, а случилось то, что случилось. Вейган, старичок с тросточкой, жаловался, что ему не хватило двух недель, вот если бы на две недели раньше вызвали его из Африки, тогда он бы обязательно остановил немцев; а ему, Павлову, чего не хватило? Месяца? И он с гневом и досадой подумал о немцах. «Сволочи. Обманули».

Но рядом с этим чувством было в нём другое, такое, что он не смог бы сказать и жене: тайный упрёк тому, в Кремле, который тянул, медлил, не разрешал, не верил донесениям разведки, грозил карами и надеялся то ли обмануть немцев, то ли договориться с ними. И вот договорился.

И вспомнил Павлов, как в день, когда вышло заявление ТАСС, командующий артиллерией округа Клич в волнении, в запале, с возмущением говорил – почти кричал – ему: «Я Гитлеру должен верить? Фашистской сволочи?»

В двух директивах, полученных сегодня, когда там, на границе, у Бреста и Белостока, уже шёл бой и округ уже разваливался, погружался в хаос, – неразбери-бери, мать его! – когда одни части шли вперёд, а другие самовольно отступали, – так отчётливо, так явно читалось смятение ума и паралич воли того, кто бледный сидел за столом в Кремле с погасшей трубкой в руке и не решался дать приказ стоявшим перед ним Тимошенко и Жукову.

Командующий без связи – без глаз и ушей. Два из трёх штабов армий Западного округа пропали, Павлов не знал, где они и что с ними происходит, а третий штаб армии сообщил час назад, что противник прорвался и находится в полутора километрах, поэтому штаб переходит в другой район. И после этого связи с ним тоже не было.

Ночью, в три часа, в штабе ВВС в Минске, в здании со всеми освещёнными окнами, генерал-майор Иван Копец получил донесение, что с той стороны границы слышен громкий звук авиационных моторов. Он взялся за телефонную трубку и принялся обзванивать приграничные аэродромы, чтобы проверить готовность и убедиться, что самолёты рассредоточены и лётчики вызваны на аэродромы; но через полчаса, в три тридцать, ему позвонили с Именинского аэродрома и доложили, что только что по аэродрому нанесён бомбовый удар. И тут же донесения посыпались одно за другим: командиры авиационных полков сообщали, что их бомбят на аэродромах.

Генерал Копец – тридцать два года, дюжая фигура, сильно вылепленное лицо привыкшего побеждать спортсмена, уверенно-насмешливый взгляд прищуренных глаз, сила в руках, плечах и во всем облике – приказал истребителям взлетать и перехватывать бомбардировщики. Но в тот момент, когда он говорил с командиром бомбардировочной дивизии, которую тоже бомбили на аэродроме, и он слышал в трубке грохот взрывов, матюки и звон разбивающегося стекла и через грохот – истошный крик командира, – в этот момент связь прервалась, и он так и не узнал с полной точностью, что происходит и какие потери понесла дивизия.

Ясно было одно: там, на границе, этой ночью началось что-то такое, что требовало от него, командующего ВВС, немедленных и решительных действий. Но связи с аэродромами не было и через час, и через два, и тогда он подозвал адъютанта капитана Пожидаева и сказал ему: «Саша, позвони на аэродром, пусть готовят самолёт. Я лечу».

Он быстро собрался – перчатки, планшет, шлем, очки, всё лежало у него в столе, потому что он, хоть и генерал и командующий, а по-прежнему много летал и считал себя прежде всего лётчиком-истребителем, – и уже сбегал по широкой парадной лестнице вниз, к автомобилю, в котором ждал его личный шофёр Минцер, когда его догнал Пожидаев и сказал, что звонил майор Помба из третьего отдела округа, нужна срочная встреча.

– Не время. Скажи, меня нет, командующий улетел на границу, – сказал Копец. – Он не сказал, что он хочет?

– Сказал: важное дело, не терпящее отлагательств.

Копец пожал могучими плечами. Ничего не могло быть сейчас, ранним утром 22 июня, важнее, чем быть там, где бомбят его самолёты на аэродромах, и увидеть собственными глазами, и оценить, и решительно приказывать, и показать командирам эскадрилий и лётчикам, что командующий с ними, и дать отпор в воздухе. Но ноющей тревогой на заднем плане сознания осталось то, что сказал ему на лестнице адъютант.

Автомобиль проехал прямо по лётному полю и остановился у самолёта. На крыльях клочьями ещё висел утренний туман. Техник отрапортовал. Копец ловко забрался в кабину своего И–16, махнул технику рукой, натянул шлем, опустил на лицо очки. Держа самолёт на тормозах, дал двигателю большие обороты, потом отпустил тормоз и, прижимая хвост к земле, энергично ушёл вверх с короткого разбега. Так взлетает ас. Набрал высоту и повёл самолёт на запад.

Иван Копец догадывался, зачем его разыскивает майор Помба из третьего отдела. Этот контрразведчик уже несколько месяцев нарезал круги вокруг него. Не сообщая заранее ни штабу ВВС, ни командирам авиаполков, приезжал на аэродромы и говорил с лётчиками. Контрразведчик расспрашивал их о новых поступавших на вооружение самолётах, интересовался их мнением о том, удобны ли они в пилотировании и соответствуют ли заявленным характеристикам; просил рассказывать ему о недостатках – и так узнал о том, что пулемёты ШКАС на МиГ–1 не работоспособны. Он вникал в технические подробности, задавал вопросы о моторе АМ–35А, из-за неисправностей которого в ВВС весной случилось несколько катастроф; всё это он излагал в письменных докладах, над которыми работал в своём кабинете, подолгу задерживаясь на работе по вечерам. Все кабинеты вокруг были уже пусты, и окна в них погашены, и только у майора Помбы упорно горела настольная лампа под белым стеклянным абажуром, и окно его не гасло до полуночи, а иногда и позже.

Если он не приезжал домой до полуночи, Ирина звонила ему на работу:

– Ты скоро?

– Мне ещё немного осталось, уже заканчиваю.

Он знал, что она не ужинает, ждёт его. Но он старался делать свою работу как можно лучше, а это требовало терпения и времени. И нельзя было допустить ни малейшего послабления себе в эти тревожные месяцы, когда открылся разветвлённый заговор высших командиров ВВС и когда каждый день поступали сигналы о вредительстве в авиапроме.

Свои доклады он отправлял в Москву, на Лубянку, где их ждал начальник третьего управления, железный майор госбезопасности Михеев, прозревавший предательство в генералах и одну за другой писавший докладные записки с обвинениями самых высоких лиц; ждали и следователи, ведшие дела арестованных генералов ВВС. Отсюда, из основанных на собственных наблюдениях записок Помбы и записанных им рассказов лётчиков, следователи черпали факты, каждый из которых они поворотом своего ума превращали в обвинение, в доказательство, в улику. Они предъявляли эти факты Смушкевичу и Локтионову на допросах как неопровержимое доказательство их вины.

Со Смушкевичем Копец в 1937-м был в Испании, он летал с ним крыло к крылу, видел его в воздушных боях и не верил в то, что он враг советской власти. Смушкевич не мог быть врагом советской власти. Дважды герой Советского Союза, член партии с 1918 года, солдат Красной армии с шестнадцати лет, раненный пулей, рубленный саблей, бежавший из польской тюрьмы, партработник, севший за штурвал самолёта, красный военлёт, давший дочери имя Ленина́, летавший чуть ли не на всех типах самолётов, начиная с допотопного Р–5 и кончая новым Р–10, на котором он разбился перед первомайским парадом, – начальник ВВС Республики Смушкевич не мог быть предателем. Копец не мог в это поверить. Он старался не думать об этом, старался загнать мысли об этом в дальние углы памяти и мозга, старался жить так, как будто того страшного и тёмного, куда исчезали его товарищи по авиации, не существует. Но одновременно генерал-майор Копец, летевший сейчас в истребителе на запад, знал, как он близок к тому, чтобы очутиться там, где сейчас был Смушкевич.

Он ещё знал – рассказали сведущие люди, понижая голос, – что Смушкевича забрали из госпиталя в пижаме и на носилках вынесли в воронок.

21 июня, в субботу, в полночь, генерала Смушкевича сняли с койки в камере, положили на носилки и длинными коридорами понесли на допрос. Два конвоира с носилками вошли в кабинет, передний вопросительно посмотрел на сидевшего за столом следователя.

– Посадите его.

Один взял тяжёлое, почти безжизненное тело Смушкевича за плечи, стал приподнимать, тянуть вверх, другой помогал ему. Смушкевич был большой, грузный человек, размах плеч больше метра, поднимать его было трудно. Нижняя часть тела у него не двигалась, ноги висели безжизненными плетями. Он застонал, стон был утробный, шёл из глубины широкой груди, из живота.

Двое пристроили его на стул.

– Свободны. Ждите. Вызову.

Следователь с молодым, гладко-упитанным, равнодушным и ничего не выражающим лицом сидел за столом, перед ним бумаги, за его спиной окно с решёткой. Со стены понимающим взглядом смотрел на поникшее тело сидевшего на стуле человека Дзержинский. Ещё на столе были пресс-папье, стакан чая в подстаканнике – следователь, работая, пил чай – и резиновая дубинка.

– Смушкевич, смотрите, я добавил в ваши показания только одну фразу. Только одну! – громко сказал следователь, потому что ему показалось, что человек на стуле его не слышит. – Она не противоречит вашим показаниям, а уточняет их. Ещё раз посмотрите протокол, а потом подпишите.

Мутным, непонимающим взглядом Смушкевич посмотрел на следователя.

Он сидел на стуле, наклонившись вперёд так, будто спина плохо держала его; после авиакатастрофы, случившейся перед первомайским парадом на Р–10, в тазобедренном суставе у него, по выражению лечившего его профессора М. Д. Фридмана, «были не кости, а творог», а после избиения резиновой дубинкой нижняя часть тела у него была парализована.

Медленным движением он поднял руку и взял протянутый ему лист бумаги.

Потухшими глазами он смотрел на напечатанные на машинке слова, но нельзя было понять, понимает ли он их.

Это были его признания.

«…Являлся участником антисоветской военно-заговорщицкой организации, проводил вражескую работу, направленную на подрыв оборонной мощи СССР, и занимался шпионажем в пользу двух иностранных разведок… Статьи 58–16, 58–7, 58–10, 58–11».

Единственная фраза, которую добавил в протокол следователь, была: «Копеца Ивана Ивановича сагитировал и втянул в нашу группу лично я сам».

Смушкевич взял в плохо гнущиеся пальцы протянутую ему ручку и неслушающейся, отбитой рукой старательно вывел свою подпись.

После того как Тимошенко и Жуков чётко, по-военному, повернулись и ушли, Сталин медленно прошёлся по кабинету, потёр пальцем подбородок, улыбнулся. Была у него такая улыбка, запечатлённая на миллионах портретов, – добродушная, ласковая. С такой улыбкой он недавно – в мае, месяц назад – спрашивал за обеденным столом молодого генерала, лётчика, начальника НИИ ВВС Филина о его здоровье, знал, что у него от переживаний по работе язва: «Как вы себя чувствуете? Как ваш желудок? Вам лёгкое вино можно пить? Вы берите персики, берите, они полезные!» И заботливый, как отец родной, велел отнести пакет с фруктами Филину в машину.

Дал ему порадоваться персикам и винограду день-другой, рассказать всем о доброте Иосифа Виссарионовича, о том, что знает Иосиф Виссарионыч все наши беды и болезни, ночей не спит, думает о нас, заботится о нас, – тут и взяли его. Сидит на Лубянке.

И эти двое – в волнении пришли к нему, подсовывали бумажки: «Перебежчики с той стороны… все как один говорят… нападение неизбежно… время уходит… срочно тревога!» Глупцы! Он таких бумажек от Голикова[7] кучу наполучал, одна тревожней другой, отсылал ему назад с резолюцией: «Пошлите вашего информанта к ё-ной матери!» Зевсы какие-то, Метеоры, что за клички они там агентам придумывают… Голиков со всем своим разведупром не понимал, а он, Сталин, понимал, что по всем каналам гонят ему дезу, чтоб не выдержал, сорвался, двинул войска к границе, сбил самолёт-нарушитель, устроил стрельбу… Тогда – война. Но не обманут, он сам всех их обманет. Не поддастся!

Трудный народ русский народ, безалаберный, привык жить на авось, дисциплины не знает, к порядку не приучен, а как без дисциплины – жесточайшей дисциплины – поднимать страну, строить заводы, выполнять пятилетки?.. Правда, терпеливый… Вот у немцев – внимательно смотрел в ту сторону, хорошо знал, что у них происходит по части промышленности, армии, выполнения четырёхлетних планов, – дисциплина на высочайшем уровне, умеют строиться в ряд и шагать в ногу, гайка пригнана к гайке, техника отличная, промышленность работает как часы… А у нас? Тимошенко приказывал, Жуков приказывал – не поддаваться на провокации, не встревать, не отвечать, не давать повода, лётчикам приказы Лаврентия под расписку давали, так нет, всё равно на днях какой-то комэск в Западном округе погнался в небе за немцем, обстрелял его, поджёг ему мотор… Герой! Разжаловать, снять с должности.

Военные на то и военные, чтобы выше своих сапог не видеть.

– Подпишите директиву, Иосиф Виссарионович, на немедленный ответный удар всеми силами и средствами!

– Вы с ума сошли. Это тогда война! Не подпишу.

– На границе немцы прямо сейчас снимают заграждения… Идёт выдвижение войск первого эшелона… Ещё есть время, но его мало, оно кончается… Подпишите директиву о немедленном приведении войск в полную боевую готовность и ответном ударе, Иосиф Виссарионович!

– А я вам говорю, – сказал он медленно, значительно, с расстановкой, – не поддаваться на провокации!

Постояли молча, собрали свои бумажки с дезой, ушли с надутыми лицами. А он вернулся к работе с документами.

В тишине ночного кабинета и в свете настольной лампы под стеклянным зелёным абажуром Сталин медленно перелистывал страницы жёлтыми пальцами с широкими плоскими ногтями. Читать протоколы допросов доставляло ему удовольствие. «Какие подлецы, слюшай… Как всё признают». А Смушкевич, этот лётчик, ещё и дурак, болтал о вещах, в которых ничего не понимает, не нравился ему договор с Гитлером, не верил в мирные отношения с Германией, критиковал политику партии и правительства в области авиации. Но не тот враг опасен, который болтает, а тот, который скрытный. Его труднее найти, труднее разоблачить.

Он листал страницы не только вперёд, но и назад, чтобы снова и снова прочитать места, которые особенно нравились ему. Подчёркивал эти места красным карандашом.

Смушкевич сознавался в том, что был правым троцкистом, участником военного заговора, «проводил вражескую работу, направленную на поражение Республиканской Испании, снижение боевой подготовки Красной армии и увеличение аварийности в Военно-воздушных силах».

А какие слова говорил. Мазал Красный воздушный флот чёрной краской, говорил о плохой подготовке лётчиков к войне, о том, что не умеют летать по ночам, что наши самолёты уступают немецким. Заставлял лётчиков летать на самолётах с дефектными моторами М–63. Это доказано письмом к нему, Сталину, полковника Сбытова[8]. Как наши самолёты могут уступать немецким, если он сам, Сталин, руководил работой авиапрома, вызывал к себе конструкторов, сверял справки разных КБ, ставил задачи по скорости и высотности полёта, требовал и добивался? «Товарищ Сталин не ошибается». Так он, добродушно усмехаясь в усы, иногда говорил себе.

Вроде шутка, а правда.

Всё признал. Молодцы чекисты.

Он закончил читать и взял телефонную трубку.

– Соедините меня с Лаврентием.

– Лаврентий Берия у аппарата.

– Слушай… – Он говорил «слюшай». – Лаврентий, дай мне список этих гнид.

– Полный список подследственных авиаторов?

– Да, Лаврентий, это будет хороший, большой процесс. Мы должны с корнем вырвать последышей Троцкого и Тухачевского из армии.

– Допросы идут успешно, мы уже заканчиваем. Все признали вину.

– А что с Рычаговым?[9]

– На него есть показания.

– Где он?

– Отдыхает в санатории в Сочи.

– Бери его, Лаврентий, хватит ему отдыхать.

– А жена?

– Любимая жена? – пошутил он.

– Нестеренко Мария, заместитель командира авиаполка особого назначения, майор.

– Я думаю, любимая жена не могла не знать об изменнической деятельности своего мужа.

– Я понял.

– Один большой процесс или два больших процесса, Лаврентий? Не соединить ли нам авиаторов и артиллеристов в один процесс?

Он имел в виду недавно раскрытый антисоветский заговор в Главном артиллерийском управлении РККА. Там тоже шли аресты. Ну и Наркомат боеприпасов к процессу присоединить, там свили гнездо троцкисты-вредители…

– Я думаю, два больших процесса лучше, чем один большой процесс, – хитро и умно славировал Лаврентий, не желая предрешать указания Отца народов.

Через час, отчёркивая красным карандашом вертикальными линиями по полям некоторые фамилии (Лаврентий поймёт!), Сталин читал переданный ему с Лубянки отпечатанный на машинке через синюю ленту список.

К списку был приложен ещё один, он назывался

Список ему понравился, хороший список.

С сожалением отложил, надо было заниматься другими вопросами, работать дальше.

Перешёл к следующему вопросу. Из папки взял докладную записку Меркулова, свежую, от субботы, 21 июня. Читал внимательно, не пропускал ни одной цифры.

Кмижук эта, понимаешь, цаца, перерезала себе горло! Ай-яй-яй!

Баркевич какая-то отравилась и умерла. Плакать будем!

Усмехнулся в усы, привычным жестом достал из коробки две папиросы «Герцеговина Флор», стал их табаком набивать трубку. Чиркнул спичкой, помахал рукой, погасил. Глубоко, с удовольствием затянулся, выпустил из ноздрей крепкий сладковатый дым.

Заметил: членов семей помещиков взяли меньше других категорий. А почему? В чём тут дело? Случайность? «Если случайность имеет политические последствия, к такой случайности нужно присмотреться». Сказать Меркулову.

Озеро лежало перед ним во всём своём просторе, голубое, чистое, подёрнутое мелкой рябью от лёгкого ветра, залитое ярким солнцем. Он разделся и через проём в высоких зарослях осоки пошёл в воду. Вода обожгла ноги утренним холодом, в июне ещё не прогрелась, да и ключи тут подводные. Он охнул, обхватывая себя руками за плечи, вошёл по пояс – и бросился с размаху. Всё тело обожгло холодом.

Он поплыл сажёнками, часто взмахивая руками, сильно, энергично, а когда согрелся и перестал чувствовать холод, перевернулся и лёг на спину. Он лежал на спине в ста метрах от берега, из воды торчали его нос и живот, лежал на почти неподвижной, слабо покачивающейся воде и смотрел в высокое, необозримое, огромное небо. Голубизна снизу, голубизна сверху – тело лишалось веса, душа парила вне памяти, он ощущал себя потерянным между стихиями.

Тут издалека послышался гул. Сначала слабый, едва слышный в блаженной утренней тишине, он быстро усиливался, нарастал.

Ранним утром 22 июня, в воскресенье, многие люди в разных местах на западе страны вдруг услышали этот гул.

И все они – кто выжил – запомнили звук приближающихся самолётов, с него для них началась война.

Тревога всколыхнулась в его сердце раньше, чем пришло понимание. Странная безотчётная тревога на мгновение овладела им, немолодым полным человеком, неподвижно лежащим в прозрачной воде озера Нарочь; не переворачиваясь, он повернул голову, поднял к небу глаза – и увидел, как в вышине, там, где голубой становится выцветшим, почти белым, – проступают гудящие чёрные точки. А гул уже увеличился в размерах, заполнил пространство над озером, уже ничего не было, кроме этого ровного низкого гула двенадцати самолётов, в чётком строю шедших на восток.

Теперь он отчётливо видел самолёты – их длинные серые тела с большими чёрными крестами, их серые крылья, тоже с чёрными крестами, их сияющие на солнце застеклённые носовые кабины, в которых он различал фигуры людей. Или ему только казалось, что он видит в кабинах людей? Но кресты на крыльях он видел точно, огромные, чёрные с белой окантовкой кресты медленно проплывали над ним, и так же медленно проплывал над ним тягучий басовитый звук.

Он перевернулся в воде и быстро поплыл к берегу. Широкими движениями рук раздвинул тонкие острые листья осоки, не вытирался, хотя полотенце у него было с собой, прыгал на одной ноге, потому что не мог попасть в штанину другой, торопился.

Быстрым шагом прошёл мимо дощатых цветных павильонов пионерского лагеря, где спали дети, прямо к административному домику, перед которым была клумба с цветами и стенд с плакатом «Пионерский лагерь – ударный участок массового оздоровления социалистической смены».

Дёрнул дверь, вошёл:

– Вы видели? Вы слышали? Сейчас, только что…

Их лица повернулись к нему, тревожные, сосредоточенные, серьёзные молодые лица пионервожатых старшего отряда.

– Мы видели…

– Самолёты…

– Двенадцать прошли над озером…

– С крестами!

– Что это значит, Лев Маркович?

Он стоял перед ними, круглолицый, полный, с редкими мокрыми волосами, во влажной рубашке со шнуровкой на груди, в белых брюках и чёрных спортивных тапочках.

– Это значит – война!

Вчера было открытие пионерского лагеря, первые тридцать детей приехали автобусом во второй половине дня, для них были подготовлены новенькие, ещё пахнущие струганым деревом и свежей краской павильоны – дети, запомните, не путайте, первый отряд – красный павильон, второй отряд – синий, третий – зелёный! – потом детей вели в столовую на ужин, а после вечерней линейки, на которой торжественно подняли флаг лагеря, был отбой. Сейчас близилось время подъёма, на плацу у флагштока уже стоял мальчик-трубач в белой рубашке с пионерским галстуком, в чёрных шортах, с золотой трубой в руке. Лев Маркович и две пионервожатых, Лена и Рива, быстрым шагом прошли мимо него к столовой, взбежали по крыльцу – пуста была столовая, пусты длинные деревянные столы, и в окне кухни, откуда должны были подавать подносы с едой, никого не было.

Они зашли на кухню. Ни души. Стопки подносов, стопки тарелок, ряды чашек, стаканы, в ящиках алюминиевые ложки и вилки, холодные плиты, пустые кастрюли и баки. Как вчера вечером после ужина убрали кухню, такой она и осталась.

– Нет никого, Лев Маркович! – Девочки стояли растерянно посреди кухни.

– Вижу.

Неделю он ездил по окрестным деревням, приглашал местных на работу в лагерь, нанял девять человек, трёх женщин на кухню – и вот они не вышли на работу.

Не вышли на работу утром в воскресенье три женщины, которые казались ему добрыми и прилежными, он отвёл в административном домике им комнату с кроватями для отдыха и обещал в конце смены написать благодарность в правление колхоза.

В глазах его стояли длинные серые крылья с крестами, медленно двигавшиеся по небу, в них было дело, в них и в чём-то таком, что внезапно изменило жизнь, обрезало прошлое, делало настоящее зыбким, шатким. Не пришли, хотя знают, что тут дети…

Он подумал, что и у них дети и что они, наверное, уже знают то, что он узнал только что; но у него не было времени думать об этом.

Немецкие самолёты в небе летели так уверенно, так спокойно, словно небо принадлежало им.

Он тут же решил: сесть на телефон, звонить, прояснять обстановку, отменять заезд детей в лагерь, а уже приехавших вывозить, договориться об автобусе, договариваться с железной дорогой, эвакуировать детей.

По посыпанному свежим жёлтым песком плацу с флагштоком для подъёма флага он шагал с девочками к продуктовому складу. Снял с двери замок. Были там на полках сухпайки для турпохода, банки тушёнки, банки сгущённого молока, сухари, галеты. Объяснил, что брать, что давать детям с собой. И сказал мальчику-горнисту, маявшемуся с горном у флагштока, видевшему, что происходит что-то непонятное и тревожное и не знавшему, что делать:

– Труби подъём, горнист!

Двое пионервожатых, Иван и Борис, на велосипедах приехали на станцию и по перрону пошли к зданию вокзала. На перроне было необычно много людей. По их виду было понятно, что они тут давно, наверное с раннего утра, все скамейки были заняты женщинами с детьми, дети плакали, и женщины давали им пить воду из бутылок; дети постарше с криками и смехом бегали по перрону между сидящими на чемоданах. У больших окон вокзала стоял парень в кепке и, поднимаясь на мысках и вытягивая руку, клеил на стёкла крест-накрест бумажные ленты.

Иван и Борис были одногодки, им было по шестнадцать лет, оба коротко стриженные, загорелые, худые; на тёмных лицах выделялись глаза, худоба их была худобой спортсменов, не имеющих ни грамма лишнего веса, а въевшийся в кожу загар они получили на гаревых футбольных и волейбольных площадках, где летом проводили целые дни; в лагере, у Льва Марковича, они отвечали за организацию соревнований для детей.

Зал ожидания тоже был полон людей, тут все скамейки были заняты. Они прошли в дверь в глубине зала и там, за другой, приоткрытой дверью, увидели в кабинете за столом толстого человека в рубашке-вышиванке, с лысиной и венчиком волос вокруг неё; он плечом прижимал трубку телефона к уху и одновременно промокал мокрый лоб носовым платком.

– Да, да, – взволнованно говорил он, – говорю вам, да, нет, нас не бомбили. – Он помолчал. – Самолёты были, утром, потом ещё раз, я не считал сколько, много, летели к Минску… – Он опять молчал, слушая, что ему говорят в трубку. – Да, я вас понял, изменение расписания, отмена пассажирских поездов…

Он положил трубку, усталыми глазами посмотрел на двух мальчиков, стоявших в дверях кабинета, и снова приложил носовой платок ко лбу.

– Что вам, молодые люди?

– Мы из пионерлагеря, от Льва Марковича.

Он молча смотрел на них.

– Пионерлагерь эвакуируется, вам будут звонить из горкома.

– Уже звонили, – обречённо сказал начальник вокзала.

Они стояли перед его столом с разбросанными по нему бумагами – телеграммами, срочными телеграммами, воинскими телеграммами, телефонограммами – и молча и строго смотрели на него. Он ответил им страдальческим взглядом. Но их худые загорелые мальчишеские лица были строги и безжалостны.

– Я знаю, я должен вам вагон, – обречённо сказал начальник вокзала. – Я должен организовать отъезд детей. Я всё сделаю. Ждите, я вас позову.

Они вышли в зал ожидания. Несмотря на то что двери всё время открывались, в зале было жарко и душно. У касс стояла очередь с чемоданами, сумками, мешками, тут были мужчины в чёрных пиджаках и сапогах, женщины в ситцевых платьях держали детей за руки. Очередь увеличивалась, к кассе подходили всё новые и новые, и стоял неумолчный шум десятков голосов. Вдруг девушка в кассе, ничего не объясняя, со стуком закрыла окошко; никто ничего не сказал, никто не ушёл из очереди, все продолжали стоять.

– Обкомовские на машинах уезжают, – сказал мужчина в белой соломенной шляпе с дырочками и в голубой рубашке. Обширный его живот едва умещался в широких белых брюках. Он был в больших коричневых сандалиях.

– Для них поезд на пятом пути, – сказала женщина в платье с короткими рукавами, – отдельный, особый. У них всё своё, особое. Им грузчики вещи грузят…

Иван и Борис стояли, спинами прислонившись к стене, и молча слушали разговор в очереди.

Лев Маркович велел им быть на вокзале и не уходить до тех пор, пока начальник не даст письменное предписание о выделенном для детей вагоне и не сообщит о времени эвакуации. И они прочно расположились у стены, готовые стоять тут хоть целый день, до ночи.

– Ты что будешь делать, когда эвакуируемся? – спросил Иван.

– Добровольцем пойду, – сказал Борис. – В десант.

Они говорили, не глядя друг на друга.

– Морской или воздушный?

– Воздушный, – ответил Борис. По тому, как быстро он ответил, было понятно, что он уже обдумал этот вопрос и принял твёрдое, окончательное решение. – А ты?

– Лев Маркович просил остаться с ним и с детьми, он сделает нас воспитателями.

Борис пожал плечами:

– Как остаться? Надо идти. Война же.

– Я знаю. Я пойду. Куда в военкомате решат, туда и пойду.

– Зоя сказала, она в медсёстры.

– Ты думаешь, война надолго?

– Быстро кончится, наши их за месяц разгромят, надо скорее идти, а то пропустим.

– Да, все пойдут, потом вернутся и спросят, а вы где были, что тогда ответишь?

Ровно гудел мотор У–2, ритмично работали пять цилиндров, овеваемые прохладным на высоте километра воздухом, и всё-таки через этот плотный, привычный звук мотора был теперь слышен иной гул, он был мощнее, тяжелее и медленно нарастал. Острым зрением лётчика, умеющего видеть на много километров неба вокруг, Курносов различил на самом краю видимой голубизны чёрную точку. Одна… потом ещё две… и вот уже он видел, как в небо выплывают один за другим странные, прежде не виданные им самолёты с длинными носами, высокими стеклянными кабинами и торчащими под крыльями большими ногами шасси. Их было двенадцать, и они шли чётким строем на восток. Яркое летнее солнце играло на стекле их кабин. Они проходили над ползущим далеко внизу У–2, не обращая на него внимания.

Снизу, подняв голову, смотрел на «юнкерсы» лётчик Курносов, москвич из Замоскворечья, летом игравший в футбол на коричневом гаревом поле завода «Красный пролетарий», а зимой катавшийся на том же поле на коньках под звуки вальсов и маршей. Снизу он видел широкие крылья медленно проплывавшей над ним группы пикировщиков, чёрные кресты на крыльях грязнили чистое небо. Молча смотрел Курносов на то, как проходят над ним немцы в сторону Минска, и спрашивал себя, тоже молча: «Где наши истребители?» Вот сейчас они налетят на врага, сломают порядок «юнкерсов», ворвутся в их ряды, закрутят бой, собьют, подожгут…

Но ничего не происходило в голубом небе.

В плавном и даже как будто торжественном проходе чужих самолётов было что-то необъяснимое и тревожное.

Некоторое время они снова летели в ясной, пронизанной светом голубизне, которая утончалась вверху, становилась почти белой.

Вдруг впереди, на самой линии горизонта, бесшумно распустились чёрные фонтаны. Они возникали внизу, у земли, и медленно расширялись и поднимались, раскидывая в стороны кляксы грязи и дыма. Один за другим, вдоль всего горизонта, снова и снова; это были разрывы. Сзади полковник Авраменко хлопнул Курносова по плечу и весело крикнул: «Артиллерия!» – весело потому, что в происходящем для него не было ни малейшей тайны, он знал всё. Он знал, какие немецкие части с того берега Буга ведут огонь, знал калибр их пушек (самоходные мортиры «Карл», калибр 600 мм, мортиры калибра 211 мм, реактивные минометы Nebelwerfer, калибр 158,5 мм – отличная была у него память), заранее знал, что скоро они перенесут огонь на восточные окраины Бреста, чтобы воспрепятствовать подходу подкреплений, так они должны поступить и непременно поступят; такое начало войны он чётко расписал и спланировал в своей голове и на уничтоженных школьных контурных картах.

Полковник Авраменко, офицер оперативного отдела штаба Западного особого военного округа, в предвоенные весенние месяцы не терял времени даром: по запрошенным в архиве документам изучил то, что происходило в прошлую войну в местах, куда он сейчас, в первый день и первые часы войны новой, летел делегатом командующего. Он знал, что тогда, как и сейчас, хорошо вооружённая, укреплённая Брестская крепость грозила стать ловушкой для войск и решено было сдать и крепость, и город. Но прежде генерал Лайминг несколько суток подряд взрывал мосты, форты, капониры, бункеры, подвалы, мастерские, взрывал всё подряд и поджигал город с разных концов, так что вся местность на километры стояла в непрерывном огне. Ничего не оставил немцам; только пепелище.

Книгу генерала Лайминга «О причинах падения крепостей» Авраменко прочитал с карандашом в руке так же, как читал Иссерсона и Триандафиллова[18], много умного и правильного написал в своей единственной книге генерал, почти тридцать лет назад предавший Брестскую крепость и город Брест огню.

Теперь он летел туда, где неизбежная и долгожданная война вступала в свои права огнём артиллерии, сброшенными с самолётов бомбами и прорывом танков; в кабине самолёта был он бодр и чёток в мыслях и первейшей задачей сейчас считал вывод войск из крепости, где они могли попасть в смертельную ловушку.

Огромный столб дыма от взорвавшегося снарядного склада восходил в небо; правее были видны два аэростата. Курносов ничего не знал про аэростаты, а полковник за его спиной знал, что немцы подняли их, чтобы наблюдатели корректировали огонь.

Теперь они молча смотрели на восходившие в небо тяжёлые клубы дыма, в которых медленно шевелилось багровое пламя.

Некоторое время они летели над лесами. Верхушки деревьев покачивались, отчего казалось, что по поверхности леса бежит волна. Был ясный солнечный день, белые стрелки на чёрном циферблате часов на приборной панели перед Курносовым показывали половину первого. До Именинского аэродрома лететь ещё двадцать минут. И снова привычная работа руки на ручке и ног на педалях вместе с ровным гулом мотора давали ему ощущение прочности жизни и уверенности в своих силах.

Лес оборвался, залитые солнцем зелёные поля открылись во все стороны. Курносов и прежде летал здесь, знал маршрут Минск – Именины, знал это место, где всегда вдруг распахивался огромный простор с видными вдалеке деревнями и маленькими фигурками коров, пасшихся на полях. Но сейчас коров в полях не было, а всё огромное залитое солнечным светом пространство от края до края было заполнено медленным ползучим движением сотен танков и грузовиков. Все они неуклонно двигались по ленте шоссе и вьющимся в полях просёлкам на восток. «Немцы!»

Внизу, на обочине шоссе, офицер в сером показал рукой вверх. Солдаты вокруг него закинули головы, двое или трое приложили ладони к глазам. Танкисты, стоявшие в башнях, тоже поворачивались и смотрели вверх, а мотоцикл, успевший обогнать колонну, остановился впереди неё. Сидевший в коляске солдат выпрыгнул на землю и, широко расставив ноги, поднял ствол автомата к небу. Сухой частый звук стрельбы рассыпался по шоссе, стреляли с обочины, стреляли из кузова грузовика, стреляли даже с заднего сиденья открытого легкового автомобиля, на переднем сиденье которого рядом с шофёром в пилотке сидел офицер в фуражке с высокой тульей.

В этот же момент, ни секунды не думая, с мгновенным инстинктом прирождённого лётчика Курносов взял ручку на себя, уводя самолёт вверх, и в то же время боковым зрением увидел, как вскипает сразу во многих местах пробитая пулями обшивка крыльев. Сзади, за его спиной, звучали короткие щелчки; это делегат командующего округом полковник Авраменко, перевешиваясь через борт кабины и вытягивая руку, стрелял по колонне из пистолета. Самолёт бросило вправо, Курносов парировал крен педалями и ещё сильнее взял ручку на себя; стосильный мотор ревел на высоких оборотах и тащил вверх биплан с пробитыми крыльями. Сухая дробь стрельбы стала тише, потом исчезла. Курносов выровнял самолёт и прислушался к двигателю. Спотыкающиеся хлопки и сухой кашель… Двигатель замолк. Винт встал.

«Ядрёна коломашка», – с досадой, но спокойно сказал Курносов.

Он слышал теперь только ровное гудение ветра. На секунду в памяти ожило воспоминание полёта на планере, там так же гудел ветер… Он быстро взглянул на приборы, стрелка давления масла, подрагивая, уходила к нулю. Одним взглядом считал показания с других циферблатов – скорость, высота… Осторожным движением Курносов чуть развернул потерявший тягу самолёт, возвращая его на правильный курс, и с плавным снижением – скорость 90, обороты 450 – пошёл к Именинскому аэродрому.

В шестнадцать лет, окончив школу, невысоким пареньком в кепке, пиджаке и широких брюках, Курносов устроился учеником слесаря на тридцать девятый авиационный завод на Ходынском поле. Это и была отправная точка его пути в небо, пути, который он прочертил себе с детства и по которому шёл неукоснительно; пути, который привёл его в кабину У–2, в воскресенье 22 июня в сияющем свете солнца летевшего на запад. На заводе, в цехах, он видел, как из разрозненных частей возникает самолёт, видел серебристый фюзеляж, раскрытый, пустой, видел, как в него устанавливают новенький мотор с расположенными по кругу цилиндрами, видел в ещё лишённых обшивки крыльях лонжероны и нервюры, а потом, стоя в цеху на крыле, перевешивался через борт и долго смотрел в кабину, на торчащую из пола ручку и на круглые отверстия в чёрной вертикальной доске, куда скоро установят приборы. А потом – потом видел стоящий на аэродроме с поднятым вверх носом маленький, решительный, исполненный дерзкой красоты И–16 с яркими красными звёздами на крыльях, с белыми лопастями винта, с чёрными упругими колёсами шасси.

Тут, на аэродроме, он снова увидел лётчика Благина. Он помнил о нём, не забывал. Благин теперь был лётчиком-испытателем ЦАГИ, часто приезжал на аэродром. В длинном кожаном пальто с широким поясом, в мягкой фетровой шляпе, он вылезал из машины и, смеясь, пожимал руки техникам и инженерам. И Курносов, глядя на него из-за спин других людей, видел и чувствовал в нём ту свободу и ту энергию, которые, как он считал, присущи всем лётчикам.

Лётчики в глазах семнадцатилетнего ученика слесаря и планериста Саши Курносова были особыми людьми, особого склада характера; сильными, неутомимыми, зорко смотрящими вперёд из кабин своих мощных и стремительных машин. Таким и был Благин, когда появлялся у готовящегося к полёту нового самолёта в кожаной куртке с карманами, в кожаном шлеме, с поднятыми на макушку американскими лётчицкими очками; перед взлётом он долго сидел в кабине, осматривая приборы и органы управления и о чём-то говоря со стоящим у крыла техником. А потом взлетал. Курносов, стоя вдали, у забора, отделявшего завод от аэродрома, видел, как начинал вращаться винт, слышал нарастающий звук мотора, видел, как самолёт трогался с места и бежал всё быстрее и быстрее, и вот он, тот момент, который он ловил немигающим неотрывным взглядом, – секунда, когда между землёй и колёсами шасси возникала полоска воздуха.

Летит!

Стремительно нёсся самолёт над бетонной полосой, всё больше воздуха у него под крыльями, и вот уже он высоко в небе над цехами завода, над ангарами, над Песчаными улицами, над резными дачами посёлка Сокол…

В тот день, когда Благин погиб, Курносов был на заводе. С аэродрома он слышал усиленный репродукторами голос диктора, поздравлявшего авиастроителей и лётчиков с новым самолётом. Торжественно и победно звучал марш авиаторов «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Огромный «Максим Горький» – гордость и доказательство силы лучшего в мире советского авиапрома – стоял на полосе. По трапу цепочкой поднимались на его борт люди – сотрудники ЦАГИ, инженеры, рабочие с детьми. С низким гулом восьми своих моторов гигант пошёл в свой первый показательный полёт. А вслед за ним, стремительно разбежавшись один за другим, помчались и быстро догнали его две юркие маленькие этажерки – Р–5 слева и И–5 справа.

Благин пилотировал И–5.

На пустыре за цехом стояли рабочие, инженеры из КБ, девушки-чертёжницы, много всякого народу. И Курносов в запачканной маслом синей робе, с комком ветоши в грязных от масла руках, в своей всегдашней серой кепке – среди них. Был тёплый майский день, когда воздух полон света и счастья жизни. Прикладывая ладони к глазам козырьком, люди смотрели на медленно плывший по небу огромный самолёт, по двум сторонам которого, у концов его длинных крыльев, держались маленькие бипланы. И вот один из них, тот, что справа, ускорился, вышел вперёд, сделал бочку, с бочки провалился вниз и оттуда, снизу, из-под равномерно надвигающегося гиганта, по крутой дуге устремился вверх, описывая петлю. «Мёртвая петля… Мёртвую петлю Благин делает…» – заговорили в толпе, и в этот момент маленький биплан, на мгновение зависнув вверх колёсами в высшей точке петли, не удержался и коротко рухнул вниз, на широкое и длинное крыло серебристого гиганта.

Крыло вдруг вспучилось чёрным жирным облаком. Это из двигателя, на который упал биплан И–5, выбросило масло.

Раздался крик. Кричали люди на пустыре за цехами, кричали на аэродроме. И Курносов тоже закричал – тем отчаянным звериным криком, которым кричат люди, знающие, что только что на их глазах случилось непоправимое, ужасное.

Маленький, перевёрнутый вверх шасси биплан, застывший в верхней точке небосвода прямо над медленно плывущим под ним гигантом с широкими серебристыми крыльями, – эта секунда впечаталась в память Курносова. Он не просто помнил, а знал всем телом тот ужас, который постиг его, когда биплан, словно сорвавшись с невидимого гвоздя, стал падать отвесно вниз на крыло туполевского гиганта. Но его молодая, сильная, здоровая психика была так устроена, что этот ужас обратила себе на пользу; он понял урок. Катастрофа, случившаяся на его глазах – на глазах человека, тогда ещё ни разу не сидевшего в кабине самолёта, – научила его страху.

Яд в малых дозах полезен, он защищает от болезни. Так и страх. Страх – не тот огромный, который мгновенно ввергает в панику, отключает мозг, заставляет дрожать руки, а небольшой, контролируемый, осознанный – полезен лётчику, потому что заставляет его всё время быть начеку. С тех пор каждый раз, садясь в кресло пилота, Курносов ощущал напряжение нервов и лёгкий холодок вдоль спины; память об ужасной ошибке лётчика Благина растворилась в нём, стала частью его сознания. В каждом своём полёте – на Ходынском поле на планере, или в Качинской авиашколе на Р–5, или в отряде связи при штабе округа на У–2, на котором вообще-то мудрено разбиться, – он помнил, что может случиться с ним и с самолётом, если он допустит ошибку, забудется на миг или позволит себе глупость, как это случилось с Благиным.

В авиашколе были курсанты, которые после первых полётов впадали в некий вид опьянения – пьянели от неба, от воздуха, от самолёта. Курносов всегда оставался трезвым. Если он что-то делал в небе, то делал надёжно и с запасом по скорости и высоте. Он, летавший так хорошо и так правильно, что после окончания школы ему даже предлагали остаться в ней инструктором, всегда старался держаться на шаг или на два от опасности; никаких вольностей с креном и тангажем, никакого лихачества ради лихачества. Он точно знал, когда самолёт входит в опасную зону, чреватую штопором, знал, где заканчивается надёжный, безопасный полёт и начинается риск; он знал, что, если понадобится в бою или при выполнении задания, он пойдёт на риск, но пойдёт с холодным и точным расчетом, с открытыми глазами, а не в адреналиновом слепом опьянении.

У крестьянского внука Курносова, выросшего во дворах Замоскворечья, был идеальный вестибулярный аппарат, что позволяло ему без труда выполнять фигуры высшего пилотажа. Но он этим не ограничивался, крутить бочки и петли ему было мало. Он знал, что герой испанской войны Рычагов, который был на семь лет старше него, летал на самолёте, в кабине которого не было навигационных приборов; лётчик Рычагов полагался на своё идеальное чувство равновесия, на своё зрение, свой слух и внутренний компас. Рычагов даже ночью летал без приборов и никогда не ошибался, ведя самолёт в ночном небе и в кромешной темноте. Курносов тоже научился летать без навигационных приборов, по ощущениям, и тоже никогда не ошибался.

– Не волнуйтесь, товарищ полковник, – сказал Курносов. – Сядем нормально. Я вас довезу. Не сомневайтесь.

Ответа не было.

– Как вы, товарищ полковник? Всё в порядке?

Полковник не отвечал.

Курносов обернулся и увидел откинутое назад лицо полковника Авраменко с перекошенным ртом и упавшую на борт руку с полусжатыми пальцами, как будто продолжавшими держать выпавший пистолет.

Ветер выл и свистел в пробитых крыльях.

Но уже открывался впереди и внизу Именинский аэродром.

С высоты двести метров Курносов видел чёткий прямоугольник с двумя ангарами и вышкой руководителя полётов. Обычно у леса рядком стояли истребители И–153 – маленькие, тупорылые, задрав кверху широкие плоские носы с красными лопастями, – но сейчас их там не было. А на другой стороне поля обычно стояли недавно перегнанные с Саратовского авиазавода красавцы-истребители Як–1 – и они там почему-то были. Все десять, в ряд. Курносов не мог понять причину, по которой «Чайки» исчезли, а Яки остались, – но не было времени думать об этом.

Аэродром, по которому Курносов быстро скользил взглядом, отмечая ямы воронок, представлял собой картину чего-то дикого и непонятного. Прямо посреди торчал обрубок, в котором Курносов узнал изуродованный фюзеляж бомбардировщика СБ. Носом врезался в землю… В центре поля, созданного для взлёта и посадки самолётов, а не для манёвров танков, стоял танк Т–26, рядом с ним лицом вниз лежал человек. В его фигуре была такая безжизненность, словно это была тряпичная кукла. Ещё два танка с упавшими с колёс гусеницами застыли у леса. Люки у них – передние и на башнях – были подняты и зияли чёрной пустотой. Всё это Курносов разглядел в те несколько секунд, когда его биплан, снижаясь, заходил на посадку.

Тут вдруг Курносов увидел на ближнем краю поля, в густой тени леса, серый, узкий и хищный самолёт с крестами на крыльях, с открытым фонарём кабины. На крыле самолёта стоял во весь рост человек в комбинезоне и смотрел в сторону биплана с красными звёздами. Биплан медленно проплыл над «мессершмиттом», и несколько секунд два лётчика – тот, на крыле, и Курносов, в кабине биплана, – смотрели друг на друга. В их взглядах не было ненависти, а только холодное и напряжённое внимание.

Курт Боммель, лётчик второй группы 51-й истребительной эскадры, спрыгнул с крыла своего «мессершмитта», стоявшего в густой тени близкого леса. Приземлившись на только что захваченном у русских полевом аэродроме, он сразу же зарулил на дальнюю стоянку, почти под деревья, потому что предполагал, что русские бомбардировщики нанесут по аэродрому ответный удар; но этого не произошло. И чем выше поднималось горячее июньское солнце и чем сильнее разгорался жаркий день, тем яснее становилось Боммелю, что и не произойдет.

С русской авиацией происходило что-то такое, чего ни он, ни командир эскадры Папаша Мёльдерс, ни другие лётчики не ожидали. Кажется, русские не были готовы, совсем не были готовы; об этом говорили их самолёты с простреленными кабинами и продырявленными фюзеляжами, которые он увидел на аэродроме, у одного самолёта был зверски оторван хвост, хвост валялся боком на траве; а был ещё самолёт, смятый танком во время короткого боя за аэродром, он был превращён в груду искорёженного железа. Но сильнее всего в неготовности русских убеждали Боммеля стоявшие в ряд новые, сиявшие на ярком солнце истребители с узкими фюзеляжами и поднятыми вверх носами, это были Як–1, с такими Боммель ещё не встречался в небе.

Он залез в кабину Яка и посидел там с высоко поднятыми коленями – он был парень высокий, едва умещался что в кабине своего родного сто девятого «мессершмитта», что в кабине трофейного Яка, а закрывая фонарь, всегда инстинктивно пригибал голову, – посидел, осматривая приборную доску и поглядывая по сторонам, чтобы понять, какой у русского лётчика обзор. Покачал ручку, нажал педали… Самолёт не был заправлен. Он не знал, не мог даже предположить причину, по которой самолёты не заправлены, причину того, что русские в день начала войны имели на аэродроме незаправленные машины.

А если бы узнал – удивился бы. Для новых истребителей на приграничных аэродромах не было высокооктанового бензина.

Нефть у русских была в избытке – этилированного бензина на аэродроме не было.

Самолёты они создали, а о бензине для них не позаботились.

В этот день – великий день начала похода на восток – Боммель первый раз взлетел в четыре утра. Было ещё темно, но на востоке уже протянулась вдоль горизонта полоска света. Вся эскадра была в воздухе, в тёмном небе он видел скользящие тени других самолётов; полоска света расширялась на глазах, а когда они подошли к Бугу, темнота сменилась рассеянным бледным светом ещё не наступившего дня. Река лежала внизу широкой, спокойной, серебристо поблёскивающей лентой, он видел чёрные полоски мостов на серебре и ползущие по ним колонны танков и машин. Боммель понял, что мосты захвачены. Он обрадовался. Это была радость лётчика, встречающего восход в небе – солнце уже поднималось из-за линии горизонта и озаряло своим светом густые девственные леса впереди, а река внизу вдруг засияла ослепительно; и это была радость солдата, чувствующего себя частицей огромной, мощной, непобедимой военной машины, с боем вступающей в новый день; и ещё это была радость товарищества, потому что теперь в светлом небе рядом с ним в кабинах истребителей были его друзья.

Первого русского он увидел за Бугом, он возник точкой и стремительно приближался – маленький самолёт с коротким тупым носом, похожий на дерзкого воздушного драчуна; русский наверняка видел, что идёт на целую эскадру, но не отворачивал, а даже увеличил скорость и открыл огонь. Боммель увидел короткие вспышки его пулемёта, и тут же русский вдруг вильнул в воздухе, задымил, из-под капота вырвался огонь, и маленький самолёт с тупым носом круто ушёл вниз. Повернув голову, Боммель следил взглядом за тем, как горящий самолёт нёсся к земле, пламя становилось всё сильнее, так что у самой земли это уже был огненный шар с дымным хвостом; и потом – взрыв на земле.

Боммель не знал, почему русский не прыгнул с парашютом; расстреливать его в воздухе они бы не стали.

Всё утро, во время всех своих трёх вылетов, до того момента, как он должен был сесть на захваченный аэродром из-за перегрева мотора, он видел приходящие с востока русские самолёты. Они неслись на большой скорости, словно пропустили что-то важное и изо всех сил старались нагнать; они летели прямо на самолёты люфтваффе и не отворачивали в сторону, несмотря на то, что их было два или три, а против них в небе были эскадры и даже целый воздушный флот. Их появление всегда было неожиданно, они возникали вдруг на дымном небе – с земли уже поднимался в небо дым, многочисленные столбы дыма, – эти разрозненные, лишённые связи друг с другом самолёты с красными звёздами, явно действовавшие без единого командования, на свой страх и риск; устаревшие бипланы пытались закрутить бой на виражах, устроить с «мессершмиттами» собачью драку, но Боммель и его товарищи били их на подходе, и они ярко вспыхивали в солнечном сиянии и, горя, устремлялись вниз. И снова, и снова он поворачивал голову и видел крыло своего самолёта и под ним быстро падающий, кувыркающийся, рассыпающийся в воздухе клубок огня.

Тот русский, который внезапно вывалился на аэродром на своём биплане, смотрел ему прямо в глаза, он видел его лицо, закрытое большими очками, и за стёклами очков – спокойные немигающие глаза уверенного в себе лётчика. Откуда и куда он летел на своей этажерке? В тишине биплан с красными звёздами на крыльях медленно шёл прямо на лес, и несколько мгновений Боммелю казалось, что сейчас он врежется в деревья и, клюнув носом, с треском посыпется, обламывая ветви, круша стволы; но русский лётчик всё рассчитал точно и ушёл за гряду деревьев прямо над ними, едва не касаясь верхушек колёсами шасси. Боммель, стоя на крыле, следил за манёвром русского, следил с напряжением, спортивным интересом и странным сочувствием и, когда манёвр русскому удался, сказал одобрительно: «Prachtkerl!»[19]

Лес высокой стеной быстро вырастал перед Курносовым. Пальцы его на ручке сжались так крепко, что стали белыми. Он не мигая смотрел через целлулоид козырька на приближающиеся деревья. Биплан подбросило и затрясло, он шёл над верхушками деревьев, цепляя их колёсами. Перевалил деревья и теперь уже резко пошёл к земле, которая стремительно убегала назад под крыльями.

Курносов бросил ручку и стал отстёгивать ремни. Он знал удивительное свойство У–2 – самолёт умел сам выходить из штопора и сам приземлялся, даже если лётчик бросал ручку. Теперь, когда он отстегнулся, его швыряло из стороны в сторону. Самолёт ещё подскакивал на буграх и ухабах, а Курносов уже переваливался через борт кабины, чтобы слететь с ещё катящегося самолёта на нижнее крыло, а с крыла – на заросшую высокой травой землю.

Он бежал, не чувствуя боли в сломанном ребре и разбитом локте, его начищенные до блеска чёрные кожаные ботинки бешено мелькали в траве. На бегу доставал пистолет. За спиной он слышал голоса – чужой язык, гортанный, грубый, неприятный, непонятный – и выстрелы. Лес скрыл его. Он ещё успел обернуться и увидел свой биплан, стоящий на поляне с двумя столбами и сеткой, где лётчики улетевшего с аэродрома авиаполка играли в волейбол. В задней кабине, откинувшись назад, полулежал полковник Авраменко, и последним взглядом Курносов забрал в память его белое бескровное лицо с открытым ртом.

Старенький автобус, угловатый коричнево-зелёный ЗИС с плохо открывающейся дверью – водителю пришлось выйти из-за руля и толкнуть её, – приехал в лагерь в воскресенье в три часа дня и встал на плацу. Дети выстроились, пионервожатые спустили флаг, отдали флагу салют и, держа за углы, унесли в административный домик. Лев Маркович обратился к детям.

– Ребята, вы ещё маленькие, но я обращаюсь к вам как ко взрослым. Началась война. На нашу страну напал подлый фашистский враг. В лагере оставаться опасно. Мы уезжаем. Вы видели лагерь, видели, как хорошо тут, на берегу озера. Знайте: как только война кончится – а она скоро кончится, – вы вернётесь сюда. А теперь садимся в автобус и помним: дисциплина и порядок!

Дети слушали его молча, ни один не проронил ни слова. Он видел их глаза, в них были внимание, непонимание, напряжение, испуг, видел обритые наголо головы мальчиков и чёлки девочек, видел их майки, платьица, тонкие руки, худые плечи… Так же молча, не гомоня и не толкаясь, без обычного смеха и суеты они садились в автобус. Ступенька перед дверью была слишком высока для некоторых, небольших ростом, вожатые помогали им. Он смотрел на непривычно тихих, испуганных детей с затаённой болью.

Бедная малышня, конечно, не понимает, почему взрослые сначала привезли их в лагерь, а на следующий день везут назад. Они слышали слово «война» в разговорах взрослых, но не знают, что такое война.

Что такое война? Зачем она? Попробуй объясни ребёнку.

Он улыбался, глядя на их серьезные лица, чтобы подбодрить их, но они, встретившись с ним глазами, не улыбались в ответ.

На душе у него было тяжело. Он уже давно знал, что Германия нападёт – неизбежно, как атака бешеной собаки, – но начало войны всё равно было неожиданным и потрясло его; он знал всей душой и всем сердцем, что его жизнь, жизни детей и их родителей подвергнутся страшному удару и будут сломаны, что самолёты, которые он видел ранним утром, сбросят бомбы на жилые дома, что в танках, которые он видел во время первомайского парада на улицах Минска, сидят молодые ребята, среди которых есть его ученики – он был учителем математики и физики, – и теперь они будут убивать и их будут убивать; всю войну, какой она будет, он хорошо представлял, без иллюзий, без красивых кинематографических подвигов – кровь, грязь, развалины, разорванные человеческие тела, выгоревшие дома, голодные дети, чёрствый хлеб, смерть с неба, смерть с земли, – всё это война.

Самое бессмысленное, что может быть, – война; самое глупое и ужасное, что было придумано людьми, – война; Лев Маркович, учитель математики и физики, полный и уже немолодой человек, холостяк, коллекционер марок – особенно он ценил британские колонии, – умевший рассказывать детям о законах физики так, что они замолкали и в напряжённой тишине слушали его, понимал многое, но не понимал – просто не мог понять – человека, который начинает войну.

Зачем?

Да и человек ли он?

Организованно, цепочкой, под контролем его старшего отряда – пионервожатых, которых он обещал вскоре сделать воспитателями, – с мешками и мешочками на спинах, в которых у них были выданные им сухпайки и то немногое, с чем они приехали в лагерь, – маечки, трусики, носочки, зубная щётка, мыло в мыльнице, расчёска, у некоторых пачка печенья, хотя говорили родителям, чтобы не давали еды с собой, кормить в лагере будут хорошо, – дети поднимались в автобус и занимали места. Поднялся в автобус маленький горнист в шортах, держа золотой горн в руке, поднялись две девочки с теннисными ракетками, потом пошли мальчики в голубых пилотках испанских республиканцев на круглых стриженых головах.

– Все сели?

– Все, Лев Маркович!

– Пересчитайте всех!

Вожатые считали по головам и сказали ему: «Тридцать!»

Он поднялся в автобус и, идя по проходу, ещё раз сам считал головы – тёмные, светлые, стриженные наголо, с косичками. Всё правильно, все на месте минус один: одного – он успел его запомнить и пожалеть, маленький, худенький мальчик по имени Миша, когда все строились, стоял в сторонке, пришлось обнять его за плечи и поставить в строй – забрал приехавший на мотоцикле отец.

Автобус глухо зашумел мотором и тронулся. Он обернулся и через заднее стекло смотрел на аккуратно присыпанный озёрным песком плац, на осиротевший без флага флагшток, на весёлые цветные павильоны, на маленький домик администрации, где он вечерами сидел с пионервожатыми перед большим расчерченным на графы листом ватмана, составляя расписание занятий, упражнений, походов, игр на месяц. Все двери были заперты на навесные замки. На крыльце зелёного павильона гордо и независимо сидела кошка.

Дорога вилась по полям. Старенький ЗИС, скрипя угловатым неказистым корпусом, не спеша катил по жёлтому просёлку. С запада доносился гул. Солнце заливало поля щедрым, обильным светом. День длился – такой длинный, такой светлый, такой сияющий и огромный, что нельзя было даже представить, что бывает ночь. В одном месте дорога шла по берегу озера, дети все как один повернули головы и молча смотрели на покрытую мелкой рябью голубую гладь за зарослями ярко-зелёной осоки. Они даже не успели искупаться.

Мама очень хотела женить его, это была её затаённая мечта и всегдашняя боль. Боль оттого, что сын Лёва один и, как она боялась, останется один на всю жизнь. В этом она была пророчица, маленькая, сухонькая учительница истории Инга Петровна с седым пучочком волос на затылке и с бледными поджатыми губами.

Но она очень старалась, прикладывала все силы, знакомила его с дочерями подруг и вела с ним воспитательные беседы о том, что нет ничего глупее и неприятнее, чем старый закоренелый холостяк, живущий один в неприбранной комнате. «Не становись таким, Лёва, прошу тебя!» Ну, вот таким он и стал.

В институте он учился очень хорошо, был на хорошем счету у профессора кафедры физики Леонардова, который предлагал ему аспирантуру, но Лев Маркович – тогда просто Лёва – отнёсся к этому предложению равнодушно. Мог он после института поехать в Харьков, в Украинский физтех (УФТИ), туда его звал приятель со старшего курса Серёжа Перегудов, переехавший в Харьков годом раньше; но уж переезд в другой город точно был Льву не по силам, он об этом даже думать не хотел. И не только в другом городе было дело.

А чего он хотел?

Он хотел жить тихо, без претензий, никуда не рваться, никуда не пробиваться, никакой передний край науки его не влёк, хотя он и был в курсе современной физики, с её теориями атомного ядра и единого поля. Но в научном мире, где высоколобые теоретики блистали эрудицией и гениальные экспериментаторы ставили удивительные опыты, ему было бы неудобно, некомфортно; по сути своего мягкого, не склонного к агрессии ума и по сложению своей полной, рыхлой фигуры – у него были круглые, почти женские плечи и такие же круглые руки – он был человек мягкий, склонный к тихим домашним занятиям. Например, собиранию марок.

Ну и читать он любил, совсем не только книги по физике. Он читал, например, старинные испанские новеллы, читал пьесы дошекспировских времён, не потому, что хотел блеснуть эрудицией в разговоре или ещё с какой-то целью; цели не было, была уютная лампа в тесной пыльной комнате с громоздким сервантом, стакан чая в подстаканнике и желтоватые страницы старой книги, купленной в букинистическом.

Была и ещё одна причина, по которой он жил так, как жил. Добряк и толстяк – таким считали его дети, – старательный коллекционер марок британских колоний, аполитичный читатель устаревшей литературы, он, однако, обладал тайным знанием о том, что происходит вокруг него. Глаза зрячих – и молодого Лёвы в том числе – видели измождённых скелетообразных крестьян, сидящих на полу на вокзале, уши слышали подъезжавшие по ночам к подъездам воронки, но умы предусмотрительно не запоминали всего этого. И так со многим.

Лев Маркович знал, что происходит вокруг него, но не хотел этого знать.

Сам не отдавая себе в этом отчёта, он надеялся пережить в школьном классе и в своей пыльной тихой комнате сотрясения, потрясения, процессы, расправы и кампании, под бравурные марши гремевшие по стране. Он хотел прожить жизнь тихо и немножко сонно. В школе он вдруг обнаружил в себе прежде неизвестное ему свойство – он привлекал детей. Стоило ему войти в класс и сесть за учительский стол, как дети тут же обступали его с рассказами и вопросами; вопросы часто задавались только для того, чтобы привлечь его внимание; он понимал наивные детские уловки и всё равно серьёзно, ровно и спокойно отвечал. Двойки он не ставил, тройки ставил неохотно; чтобы плохо учиться у Льва Марковича, надо было быть совершеннейшим болваном или лентяем-провокатором; таких не было.

Всё это не избавляло его от обычных школьных хулиганств. Ему, как и другим учителям, дети подбрасывали в класс лягушку и с интересом смотрели, что он будет делать; поджигали на уроке фотоплёнку, так что класс наполнялся гарью и остро пахнущим дымом. Но он и тут не терял самообладания и не кричал на них.

Директор школы Шакова, посещавшая его уроки и проверявшая классные журналы, упрекала его в либерализме, говорила, что либерализм идёт во вред учащимся и в конце года приведёт к понижению успеваемости по его предметам и вместе с тем всей школы, которая обязана показать успеваемость не ниже прошлогодней, то есть 87,6%; «Тогда пеняйте на себя, Лев Маркович! Разговор будет серьёзный!» Он не спорил, не возражал, кивал с сонным лицом, но в своём учительском поведении ничего не менял. И в конце года у него не было ни одного ученика, который провалился бы на испытаниях.

Дети считали его добрым. Он не сердился, если кто-то забывал дома учебник или приходил на урок без тетрадки; обеспеченность школы тетрадками оставляла желать лучшего, поэтому он в магазине «Учпедгиза» покупал тетрадки за свой счёт и раздавал их тем, кого называл «бестетрадники». «Ты, что ли, бестетрадник у меня?» – «Да, Лев Маркович, мне не хватило». – «Ну на, садись, пиши». И, сидя за учительским столом, он видел, как они макают перья в чернильницы-непроливайки и пишут старательно, склонив головы. А некоторые от старания высовывали кончик языка. И в тихом светлом классе был слышен скрип перьев по бумаге.

Но сам Лев Маркович знал, что он не может считаться добрым человеком; добрый тот, кто активно делает добро, а он просто не был злым и зла не делал.

Через полтора часа после того, как У–2 Курносова с мёртвым полковником сел на волейбольную площадку, над Именинским аэродромом прошёл другой самолёт. Это был истребитель И–16, маленький юркий самолёт с открытой кабиной, из которой вниз, на разбившийся СБ и подбитые танки, смотрел лётчик с волевым лицом привыкшего всегда побеждать спортсмена и с тяжёлой нижней челюстью. Он тоже видел в тени леса «мессершмитт» и догадался, что тот приземлился на только что захваченном немцами аэродроме из-за технической неисправности. Створки капота были подняты, с двух сторон на стремянках стояли техники. Этот лётчик был командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор Иван Копец.

Генерал Копец облетал приграничные аэродромы один за другим. После Именинского полетел на Пружанский, с высоты двести метров увидел ряд сгоревших истребителей и понял, что они были застигнуты на земле и не успели взлететь. Полетел дальше, к ещё одному аэродрому, и бесстрашно прошёл над ним на высоте пятидесяти метров, несмотря на то, что видел на земле немецкие танки и грузовики; тут он увидел восемь новых, секретных, накрытых брезентом Ил–2, захваченных немцами на стоянке.

Тогда пошёл к Кобринскому аэродрому. Подходил со стороны солнца, осторожно, не знал, кто на аэродроме, но увидел с высоты, как заходят на посадку два И–153, и сел вслед за ними.

С воздуха увидел стоявший посредине аэродрома Як–1 с пробоинами в крыльях, весь изрешечённый, с разбитым фонарём кабины, с простреленным хвостом. «Досталось кому-то».

И ещё разбросанные там и тут изувеченные самолёты, всё те же «Чайки» – полуторапланы И–153, – с сорванными капотами моторов, с дырами от осколков в фюзеляжах, с вырванными из крыльев кусками обшивки.

Техники бежали к приземлившимся самолётам – и к его маленькому И–16 бежали тоже. Через минуту он стоял у крыла в окружении лётчиков и техников. Те двое, что сели перед ним, тоже были тут.

– Товарищ командующий…

Они узнали его и смотрели на него с немым вопросом. Он понял.

– Облетаю аэродромы с целью выяснения обстановки…

Ещё раз оглядел лица.

– Где майор Сурин?

Они молчали. Некоторые опустили глаза, некоторые смотрели на него, словно ждали, что он им скажет сейчас что-то очень веское, важное.

Сурина он знал, очень ценил. Первый в округе освоил Як–1, отлично летал на нём.

– Где командир полка?

– Товарищ командующий ВВС округа, майор Сурин погиб.

Теперь он молчал.

– Как это случилось?

– Вылетел ведущим звена в сторону границы, это был сегодня его четвёртый вылет, – сказал невысокий капитан в синей гимнастёрке и синей пилотке. Он говорил медленно, словно через силу. – Не доходя Буга, обнаружили выше себя группу «Дорнье–215», атаковали их. Были сами атакованы «мессершмиттами» сопровождения, самолёт командира полка был подбит, сам он тяжело ранен. Майор Сурин вернулся на аэродром, посадил самолёт… На руках сняли его с самолёта. Через двадцать минут он умер. Я принял командование.

– Доложите обстановку.

– В два двадцать ночи майор Сурин приехал на аэродром, объявил готовность номер два. В три часа оборвалась связь, в три тридцать во всем Кобрине погас свет. Майор Сурин приказал рассредоточить самолёты по краям аэродрома, было сделано. В четыре пятнадцать по аэродрому был нанесён первый бомбовый удар, тут же второй. Майор Сурин приказал: «Всем в воздух!», сам взлетел первым…

– Доложите потери.

– Восемь самолётов не вернулись, семь уничтожены при бомбёжках аэродрома.

Он молча стоял среди них, высокий, выше их всех.

– Были в субботу на танцах, – сказал вдруг молодой лётчик в шлеме. – Свет погас. Прямо с танцев сюда.

– Пойдёмте, мы вам покажем, товарищ командующий, – сказал капитан.

Все вместе, лётчики, техники и Копец среди них, пересекли поле, прошли мимо стоящих у леса трёх исправных И–153, и здесь, на опушке, он увидел в траве холмик свежей земли и воткнутую в него фанерку, на которой чернильным карандашом было написано печатными буквами:

«Майор Сурин Борис Петрович

1907–1941»

Снизу, под надписью, тем же чернильным карандашом была нарисована пятиконечная звезда.

Так он облетал аэродромы один за другим и везде видел одно и то же: сгоревшие, опрокинутые, лежавшие колёсами шасси вверх истребители И–153, И–15, И–16 и новые МиГ–1. Там, где мог сесть, садился и слушал, что говорили ему лётчики; стоя рядом с его самолётом, они говорили, что в первый раз их бомбили в половине четвёртого утра, а затем второй, и третий, и пятый раз, на аэродром всё заходили и заходили немецкие бомбардировщики, так что им приходилось взлетать под бомбами. Лётчики, уже побывавшие над Бугом и Брестом, говорили, что воздух там полон самолётов с крестами, воздух гудит их моторами, с запада идут всё новые и новые.

Он раскладывал карту на крыле своего самолёта и показывал стоявшим вокруг него лётчикам аэродром в Пинске. Туда он отправлял их, там он надеялся собрать то, что ещё могло летать и воевать, то, что ещё оставалось от погибших эскадрилий и переставших существовать полков.

Маленький, лёгкий, быстрый И–16 командующего ВВС стремительно нёсся по голубому небу. Он пролетал через дым и гарь. Иногда в него стреляли с земли, но Копец не обращал на это внимания. Он видел то же самое, что часом раньше видел лётчик Курносов: дороги, по которым длинными колоннами шли немецкие танки и грузовики, немецкую пехоту, растянувшуюся по обочинам шоссе, немецкие мотоциклы, немецкие машины. В эти часы в истребителе, проносясь над приграничными аэродромами, куда он весной перебрасывал авиацию, уверенный в том, что в неизбежной и близкой войне войска округа пойдут вперёд и авиации предстоит воевать в небе Германии и Польши, – он испытывал чувство страшной, непоправимой ошибки. Снова были брошенные на земле и сожжённые на аэродромах самолёты, и постепенно беспросветный ужас разгрома доходил до него.

Вечером, ещё при свете дня – вечера в конце июня долгие, темнеет поздно – истребитель командующего ВВС приземлился на аэродроме под Минском. Шофёр Минцер с машиной ждал его. Через час он был в своём кабинете. Адъютант капитан Пожидаев вошёл и закрыл за собой дверь.

– Что, Саша? – Копец посмотрел на адъютанта, который стоял перед его столом. Не было в лице командующего той бесконечной уверенности неоспоримого чемпиона, которая всегда была в его улыбке, насмешке и жестах, и глаза глядели озабоченно и даже с тоской; так показалось адъютанту. Как будто не несколько часов прошло с того момента, когда генерал Копец улетел на запад, а много дней; и теперь это был другой человек, и странная рассеянность была в его взгляде и действиях; разговаривая с адъютантом, он дважды брал карандаш из чёрного эбонитового стаканчика и дважды ставил его на место.

– Иван Иваныч, – сказал капитан Пожидаев, – тут, пока вас не было, майор Помба из третьего отдела два раза приезжал.

Генерал Копец молча снизу вверх смотрел на Пожидаева. Даже когда он сидел за столом, он был ненамного ниже адъютанта.

– Особист мой знакомый, Чекулев, приходил сказать, есть приказ на ваш арест.

Резкая складка вдруг прорезала левую щёку Копца, протянулась от угла рта вверх. Никогда прежде не было у командующего ВВС нервного тика. Он ладонью сильно потёр щеку, словно в забывчивости и в той внезапной и странной рассеянности, которой прежде у него тоже никогда не было. Убрал ладонь от щеки, взглянул на адъютанта.

Кивнул ему и вслед затем кивнул на дверь – иди.

Сам взялся за телефонную трубку.

– Генерал Павлов слушает.

– Генерал Копец на проводе.

– Докладывай, Иван.

– Аэродромы разбомблены. Потери огромные. Точно исчислить не могу, но оцениваю – до 300 самолётов всех систем, включая учебные.

– Таких потерь быть не может. Это паникёрство, Иван.

– Это правда, Дмитрий Григорьич. Всё видел своими глазами. Именинский аэродром у немцев, Пружанский разбомблён… Нас бомбят непрерывно. Заходят, как на параде, и бомбят. «Хейнкели», «дорнье», «юнкерсы»… Большая часть потерь – на земле.

– Почему не воспрепятствовали?

– Первый удар ночью, внезапно, воспрепятствовать не смогли, потому что не освоили ночные полёты на новой технике.

– Что сейчас?

– Авиация округа как организованная сила не существует.

– Ты не должен так говорить, Иван. Паникёрства тебе не простят, ты знаешь. В утренней директиве Генштабом тебе поставлена задача – бомбить Кёнигсберг и Мемель. Доложи готовность.

– Чем бомбить? Нечем бомбить!

– Ты понимаешь, что ты говоришь? Иди сунь голову под холодную воду!

Павлов добавил матерное слово и положил трубку.

Некоторое время генерал Копец сидел за столом, закрыв глаза. Картины дня – то, что он видел, – проходили перед его закрытыми глазами. Он видел продырявленные фюзеляжи маленьких энергичных И–16 с красными звёздами, видел страшно и нелепо торчащие вверх шасси опрокинутых истребителей, видел обломанные крылья бомбардировщиков ДБ–3 и чёрную, сгоревшую траву взлётно-посадочных полос. Видел лежащий в поле, распластавшийся огромным телом на зелёной траве тихоходный ТБ–3, летевший бомбить мосты и растерзанный скоростными «мессершмиттами». Он снова был в кабине своего лёгкого, маневренного, стремительного в виражах истребителя – Чато звали его истребитель в Испании, Чато, – и он вдруг перенёсся туда, где молодым лейтенантом взлетал в жаркое густо-синее небо. Он открыл глаза, протянул руку и взял со стола пистолет.

В штабе округа в кабинет к генералу Павлову, стоявшему перед картой, вошёл офицер и нерешительно сказал:

– Дмитрий Григорьевич…

– Да. Что? Говори.

– Генерал-майор Копец застрелился.

Светлые, прозрачные глаза Павлова упёрлись в растерянное лицо офицера. Молча они смотрели друг на друга. И офицеру, глядящему в бездонные немигающие глаза на голом лице Павлова, вдруг показалось, что в самой глубине этих глаз кроется безумие.

– Трус, – вдруг громко сказал Павлов.

Курносов шёл по лесу, продирался через кусты, дважды зашёл в болото, так что пришлось идти назад; потом лес стал реже, и за ручьём, который он перешёл вброд, он увидел стоявший между деревьями артиллерийский тягач с открытыми с двух сторон дверями кабины. В кабине сидел мёртвый человек в голубой майке и кирзовых сапогах; майка была бурая от крови. На предплечье у человека была татуировка, сердце, пронзённое стрелой. Глаза открыты, губы сжаты, лицо имело недовольное выражение. Умирая, он понял, что его убили, и был недоволен этим. Курносов пошёл дальше, по следам гусениц, продавленных тягачом в траве, и за насыпью на берегу ручья увидел осевшую на бок телегу, у которой отскочило колесо, оно лежало тут же, в нескольких метрах; из наклонившейся телеги высыпались на траву связанные попарно сапоги, новенькие котелки и перетянутые бечёвкой тома собрания сочинений Ленина. Дальше он увидел убитую лошадь, лошадь лежала на боку, беловатое брюхо вздулось на солнцепёке, по нему ползали шершни. Он пошёл дальше и, подходя к деревьям, видел в траве, под ногами, алюминиевые ложки, куски надкусанного хлеба, пробитую флягу, из которой вытекла вода; а в тени деревьев он увидел двух красноармейцев в выгоревших до белизны гимнастёрках, один сидел, привалившись спиной к стволу, другой лежал лицом вниз. В кулаке правой руки у него была судорожно зажата трава. Курносов пристально смотрел на окаменевшее лицо сидящего у дерева красноармейца. Его открытые глаза прямо смотрели на солнце.

Он понял, что двое из хозвзвода вывозили на телеге немудрёное казённое имущество и на привале были застигнуты пролетавшим мимо «мессершмиттом», которому хватило одной короткой очереди, чтобы убить двух человек и лошадь.

Где-то в вышине, в кронах деревьях, в сиянии солнечного света громко пели птицы.

До этого дня он ни разу в жизни не встречался со смертью. Только однажды, когда умер его дед, Игнатий Ильич Курносов, первый из многочисленной семьи Курносовых переселившийся из серпуховской деревни Дальние Пни в Москву, он видел гроб и в нём – мёртвое тело. Дед лежал в гробу маленький, спокойный, важный, с расправленной седой бородой, в синей бархатной жилетке и белой рубашке; но видел он деда издалека, из-за спин взрослых. А на кладбище его по малолетству не взяли. И только теперь, в двадцать три года, он впервые увидел так близко мёртвого человека и впервые ощутил тот холод и то бессилие, которые всегда охватывают живого рядом с мёртвым.

Дед, Игнатий Ильич, пешком ушёл из деревни Дальние Пни и, придя в Москву, устроился грузчиком на Нижегородском вокзале. Был он, как все мужчины из рода Курносовых, невысок, коренаст и белобрыс, носил рубаху навыпуск и холщовые штаны – это было тогда всё его имущество. Сто вёрст до Москвы шёл босым, в Москве на первую зарплату купил сапоги. Работал в грузчицкой артели всё лето, разгружал вагоны, таскал на плечах восьмидесятикилограммовые мешки с зерном и, как он сам говорил, «до крови натёр холку». Спал тут же, у путей, на земле, тут же и ел вместе со всей артелью, обедали арбузами и хлебом. Потом артельщик его повысил, из простого тягуна мешков перевёл в лямочники, то есть дал ему широкую лямку, чтобы таскал ящики и прочий крупный груз.

Осенью, уже в поддёвке и в сапогах и даже с картузом на голове, дед, чтобы не жить больше на улице – да и вообще надо было по жизни подниматься, остепеняться, – пошёл работать на завод Бромлея, там ему дали место в рабочей казарме. Сто кроватей под одной крышей, сто солдатских одеял, большие окна, которые распахивали в любую погоду для проветривания помещения, столовая и даже школа, в которую можно было ходить вечером, – хорошо заботился Бромлей о своих рабочих. Но дед, в деревне, в малолетстве, научившийся читать по Библии, в школу не ходил, считал, что ему не нужна мирская грамотность. А ходил в церковь.

На углу Серпуховского Вала и Хавской улицы построили тогда маленькую, красную, всю изукрашенную изразцами церковь Тихвинской Божьей Матери. Церковь была не простая, а старообрядческая. Ещё когда церкви не было, дед ходил в молельню Михайловской общины, здесь же, неподалёку, в тёмном одноэтажном доме на вершине холма, идти вверх по грязной пустынной улице. Михайловцы были неразговорчивыми мужиками с бородами, стриженными в кружок; от них Игнатий Курносов узнал о протопопе Аввакуме, и о правильном крещении, и о правильной жизни. Он не пил и не курил и ни разу за всю жизнь не сказал матерного слова, хотя вокруг него на заводе воздух кишмя кишел матом.

Церковь строили всей общиной, выходили на работу по воскресным дням, клали кирпичные стены, белили храм изнутри, украшали изразцами. Архитектор в пиджаке, надетом на рубашку с круглым воротничком, приезжал по Серпуховскому Валу на извозчике смотреть за работами. Ходил по стройке, уважительно, по имени-отчеству, обращался к строителям. А потом настал день, когда высокие двери распахнулись и в белый, ещё пахнущий штукатуркой храм внесли икону Тихвинской Божьей Матери.

Церковь, которую строил дед, и сейчас, когда двенадцатилетний Саня Курносов лазил и бегал по огромным сквозным дворам между красными домами – войдёшь в такой на Шаболовке, а вынырнешь на Мытной, – стояла на месте, в конце Хавской улицы, но двери её были закрыты на большой и уже покрытый ржавчиной амбарный замок. И вся она поблекла, потускнела, изразцы, когда-то яркие и радостные, теперь погасли в пыли. И иконы в ней не было. Об этом внуку однажды сказал дед. «А где она, дед?» Старик внимательно посмотрел на мальчика: «В воздух ушла, Одигитрия, летает… Вернётся ещё». – «Как в воздух ушла, как летает?» – «А вот так. Тихвинская Божья Матерь по воздуху летает, людям является. Ты этого никому не говори», – предупредил его дед, несколько лет назад молча стоявший у церкви вместе с другими старообрядцами, когда милиционеры выносили убранство и грузили на подводу. Дед тогда принёс домой несколько старообрядческих книг и хранил их в своём сундуке.

Всё это – и про грузчиков на вокзале, и про арбузы с хлебом, и про казарму для рабочих со ста кроватями, и про церковь в чудо-изразцах – Курносов знал от деда; и не то чтобы дед ему всё это подробно рассказывал, а так, иногда прорывалось из него. Внук – точная его копия, такой же курносый и белобрысый, только лицо не морщинистое, а ребяческое, гладкое, и в серых глазах настороженности нет – слушал рассказы деда внимательно, но не увлекался; дедово прошлое было для него наравне со сказками Афанасьева, книжка которых у него была. Ему, двенадцатилетнему, странно было, как люди тогда, при царе, жили без трамваев, без радио, без красных знамён, без демонстраций на 1 мая и 7 ноября, без советской власти и товарища Сталина. «Как же вы тогда жили, дед?» – «Ну вот так и жили».

Приятеля Льва Марковича, который предлагал ему переехать в Харьков и работать в УФТИ, звали Сергей Владимирович Перегудов, но друг для друга они были, конечно, Лев и Серёжа. Перегудов несколько раз в год, на праздники, в отпуск, иногда даже на выходные, приезжал в Минск к родителям, которые жили в частном деревянном доме на окраине; в эти свои приезды он обязательно приходил к Льву Марковичу в гости в его маленькую, тесную, пыльную комнату, половину которой занимал громоздкий старинный сервант (а другую половину книги и альбомы с марками). Иногда стопка книг обнаруживалась на сиденье стула, на который Лев Маркович усаживал гостя; тогда он подхватывал стопку и переносил её на кровать.

Перегудов знал, что Лев Маркович водку не любит за её резкий «сивушный» вкус, поэтому приходил с бутылкой армянского коньяка. Лев Маркович доставал из серванта маленькие хрустальные рюмочки, вообще-то они были для водки, но других у него не было. Закуска у двух холостяков не сильно изменилась со студенческих времён: ломтики сыра и колбасы на дощечке, дольки яблока на блюдце, пригоршня карамельных конфет в вазочке. Иногда – банка шпрот и белый хлеб. Так они сидели друг напротив друга с рюмками в руках, аккуратно вилками клали ломкие золотистые шпроты на белый хлеб и, снова сближаясь в общении, размякали постепенно, вспоминая молодость.

Об УФТИ Серёжа сначала говорил с восторгом и воодушевлением, как о таком месте, лучше которого представить нельзя; в Харькове, с одобрения самого высокого московского начальства, создавался, по его словам, научный центр мирового масштаба, куда было решено привлечь лучших европейских физиков. Даже Эйнштейна приглашали, но он пока не приехал. Зато приехал из Германии профессор Ланге; своих, отечественных, гениев тоже хватало. Выпив третью коньяка, харьковский математик Серёжа сыпал названиями лабораторий – ядерная, криогенная, рентгеновская, отдел теоретической физики с молодым наглецом Ландау во главе – и даже, вытащив из подвернувшейся под руку книги бумажный лист, быстро писал на нём уравнения и с громким смехом говорил Льву: «Это видишь? Это понял? Или всё забыл?» Лев Маркович всё видел и ничего не забыл, но Серёжа всё равно стыдил и упрекал его: «Ты математик! Тебя учили каким вещам! А ты законопатил себя в школе! Таблицу умножения учишь…»

А потом вдруг как отрезало – Серёжа перестал рассказывать о делах в УФТИ. Во время очередных их посиделок с коньяком и яблоками Лев Маркович сам спросил, но по отведённым в сторону глазам приятеля и его лицу понял, что спрашивать не надо. В УФТИ шли аресты, об этом Серёжа говорить не хотел. И идея научного центра мирового масштаба теперь слиняла, забылась, а на первый план вышло совсем другое, о чём приятель Льва Марковича тоже не рвался говорить; отвечал коротко, уравнений больше не писал, Льва Марковича на работу не зазывал и школой не стыдил.

В конце декабря, на Новый год, Перегудов снова приехал к родителям и зашёл к Льву Марковичу. Снова была тёмная комната с лампой, чей абажур был накрыт старым маминым платком, коньяк, яблоки и, по традиции, шпроты в масле. В Серёже – он уже давно был для всех Сергей Владимирович и уже год как кандидат математических наук – было в этот раз какое-то беспокойство, что-то томило и давило его.

Они выпили. Комната вдруг замкнулась, обособилась. Не стало рядом с ней ещё девяти комнат с людьми и тёмного коридора, не стало лестничных клеток с тусклыми лампочками под высокими потолками и лифта с железной сетчатой дверью, не стало города вокруг, с улицами, притихшими под снегом. Дверь была плотно закрыта, шторы полузадёрнуты, окно затянуто непроницаемой чёрной мглой. Снова выпили.

– Ты вот знаешь, что такое урановая бомба? – спросил Серёжа. – Изотоп 235 знаешь, что такое?

– Немного знаю, читал кое-что.

– И что думаешь?

– Фантастика, Серёжа. Нереально.

– А если я тебе скажу, что реально?

– Теоретически возможно, а практически нет… Ты почему спрашиваешь?

– Бомба, Лёва, такой силы, которой не было в истории человечества… бомба, которая может уничтожить целый город и не чета Минску… Лондон… Берлин… одна бомба, и война выиграна… ты понимаешь?

Лев Маркович молчал.

– Смотри, Лёва.

Снова под рукой Сергея очутился лист бумаги, а карандаш он подобрал на столе. Это был исписанный карандаш, огрызок; и вот этим огрызком карандаша он быстро и легко стал писать на листе формулы и рисовать окружности.

Это была невиданная в мире, никем ещё не созданная многокамерная центрифуга для обогащения урана.

– Видишь? Вот это видишь? Понимаешь?

Не ждал ответа, писал, бежали цифры, знаки, линии, множились коэффициенты.

– Я считал, Лёва, смотри… При диаметре камеры 2 сантиметра, скорости 300 метров в секунду нужно всего сто камер, чтобы получать 12 грамм смеси изотопов урана в сутки… В сутки 12 грамм!

– Фантастика, Серёжа…

– Лёва, ты же хорошим математиком был! Или погиб хороший математик, вдалбливая недорослям таблицу умножения?

Лев Маркович взял из-под рук приятеля лист бумаги, весь испещрённый знаками и формулами, и внимательно посмотрел на него. Потом отложил в сторону, вздохнул.

– Не нравится мне это, Серёжа.

– Рохля ты! Что тебе не нравится, чудо ты стоеросовое, учитель начальной школы?

– Средней и старшей… Вы там у себя в Харькове полезли в ядро атома, а это такая вещь, в которую лезть не надо… Должен быть у науки предел. Лезть в ядро, чтобы из тайны творения материи сделать бомбу…

– А я не знал, Лёва, что у тебя в голове сидит такая религиозная чушь! Тайна творения материи! Наука и есть путь раскрытия тайн материи… Да к тому же ты не можешь не понимать: кто первый, как ты выражаешься, залезет в атомное ядро, тот и получит урановую бомбу, перед которой все остальные должны будут склониться. Так лучше мы её получим первыми!

– Нереально, Серёжа, это сделать, материалов таких нет, технологий нет, теория экспериментально не доказана, ты сам знаешь.

– А я тебе скажу: все силы, все средства собрать в один проект, лучших физиков, лучших математиков, лучших инженеров и работать, работать днём и ночью! Потому что война будет, Лёва… Зачем клепать танки и самолёты тысячами, когда одна бомба может решить всё? Всю историю изменить… Ты же знаешь, я вступил в партию, и я как коммунист тебе говорю: будет борьба не на жизнь, а на смерть сначала с фашизмом, потом с капитализмом… Во имя коммунизма мы должны сделать эту бомбу!

Лев Маркович ничего не сказал, а Сергей Владимирович взял бутылку, налил в две рюмочки. Они выпили.

– Зарубили наш проект, Лёва, – уже по-другому, спокойно и скучно, сказал Перегудов. – Академик из Радиевого института дал отрицательный отзыв: «Использование внутриатомной энергии, которая выделяется при процессе деления его атомов под действием нейтронов, является отдалённой целью… а не вопросом сегодняшнего дня». Сформулировал! Мы не согласились, написали письмо наркому Тимошенко, нарком ещё раз дал на отзыв анонимному эксперту, тот вроде тебя: «Нереально… Невозможно осуществить… не подтверждается экспериментальными данными». И всё. Заявку под сукно, проект закрыли.

Не будет бомбы.

А война будет[20].

После первого вылета был второй завтрак – подогретый хлеб, масло, брауншвейгский вурст, голландский сыр, маковый пирог, кофе. Потом вышли на солнце, на траву, на поляну на краю аэродрома, где велел всем собраться после второго завтрака Папаша Мёльдерс; он уже был там в своей короткой белой щегольской куртке, украшенной Железным крестом. Подходили не спеша по одному, по двое, некоторые с кружками кофе в руках, некоторые в пилотках, другие засунули пилотки в карманы или за ремень, и лёгкий июньский ветер шевелил их волосы.

Мёльдерсу, хоть и звали его Папашей, было двадцать семь лет; но для них всех, весёлых, серьёзных, сосредоточенных, улыбающихся, он действительно был Папашей – командиром, лётчиком от бога, авторитетом в любом вопросе, касавшемся истребителей, мастером стремительного манёвра, создателем тактики четвёрки в бою, для которой он придумал свой фирменный манёвр-разворот. И сейчас, когда они уже четыре раза взлетали в русское небо, он собрал их, чтобы ещё раз сказать им то самое важное, что они должны были не просто знать – помнить каждое мгновение, знать назубок и, сидя в кабине «мессершмитта», осознавать мозгом и мускулами, мускулами и мозгом.

Он стоял перед своими лётчиками – худое холодное лицо с чуть выпирающими подглазьями и крепко сжатым ртом, чёрные волосы, посередине разделённые пробором, тонкая кость, худое тело, куртка, галифе и высокие сапоги; как только он начал говорить, все замолчали. Тут на траве сидели лётчики, воевавшие во Франции, летавшие над Каналом, но ни у кого не было такого опыта, как у Мёльдерса, который лётчиком легиона «Кондор» воевал в Испании, во Франции был сбит и попал в плен, над Британией был ранен в ногу тремя пулями, – сотни вылетов, десятки боёв и 64 сбитых самолёта, отмеченные рядами звёздочек на хвосте его командирского «мессершмитта» с ярко-жёлтым носом. С серого фюзеляжа из голубого круга смотрел рыжий орёл с чёрным глазом – эмблема JG–51.

Молодой обер-лейтенант, командовавший эскадрой, только что, в первых числах июня, пересевшей с «Эмилей» на «Фрицев» – с «мессершмитта» модификации Е на новейшую F, – был гордостью рейха и тем лётчиком, который в новой войне имел все шансы превзойти рекорд старой войны – сбить больше, чем барон Рихтгофен. Такого опыта воздушного боя, как он, не имел никто; он встречался в небе с советскими И–15 и И–16, с французскими «девуатинами», с английскими «спитфайрами»; кабина истребителя была для него местом жизни, ему было удобно и привычно в этом узком пространстве с прямоугольным откидывающимся фонарём над головой и в окружении приборов, педалей, ручек, кнопок и рычагов; и те, кто видел, как он летает, знали его стиль – чистоту манёвра и убийственную точность огня.

Утром он, как и все они, уже был в небе и увеличил свой счёт, сбив три русских бомбардировщика СБ, шедших бомбить мост над Бугом; он хладнокровно расстрелял их один за другим и видел, как первый опрокинулся носом вниз и c воем моторов и пылающим хвостом понёсся к земле; два других старались до конца удержаться в воздухе, но разваливались на части и летели к земле обломками.

– Русские дерутся, – сказал Мёльдерс, – с большим упорством, не избегают боя два против шести или три против девяти. Мы видели это утром. Они агрессивны. Поэтому ждите атаки, даже если он один, а вас шесть. Вы должны быть готовы, что вас атакуют, даже если, по вашему мнению, у их атаки нет шансов. Если вы правильно себя ведёте, то у них нет шансов, запомните это. У них тут «куртисы» – так он назвал И–153, который напоминал ему старый французский истребитель, – и И–16, старьё, они хорошо крутятся в воздухе, но у них нет мощности, их моторы не идут в сравнение с нашими. Тем не менее на этом старье они будут атаковать вас, как только увидят…

– Мы уничтожаем их десятками, Вернер, – сказал другой лётчик, высокий, с загорелым лицом. – Бьём на аэродромах, как комаров.

– Большевистские комары, – сказал кто-то.

– Еврейские комары-кровопийцы, – добавил другой, и смех прокатился по поляне.

Мёльдерс не засмеялся. Он ничего не ответил на шутку о еврейских комарах. Он был верующий, католик, и в его чистом, возвышенном мире Иисуса и Девы Марии не было места грязным шуткам о евреях. Он знал, что происходит на земле, знал, что делают с евреями в Польше, слышал об айнзацкомандах, которые шли вслед за вермахтом, но себя считал не принадлежащим этому ужасному и кровавому делу. Он был лётчик, крылья поднимали его над окровавленной землёй в чистое небо воздушной войны, где люди в самолётах убивали друг друга, но не было ни облав, ни ям с трупами, ни концлагерей.

– Скоро у них кончатся самолёты. Вместе с лётчиками, – сказал ещё один. – Если мы нажмём, то к осени вернёмся в Дюссельдорф.

На аэродромы Сидлеце и Стара Виза они перелетели из Дюссельдорфа, где приятно провели неделю, а до этого были в Крефельде, где получали с завода новые «мессершмитты». А теперь они были на полевом, травяном, залитом солнцем аэродроме в Польше, и перед ними на востоке лежала огромная страна, из глубины которой им навстречу вылетали разрозненные группы устаревших слабосильных самолётов, которые горели и падали, но не уступали им неба.

Даже тени улыбки не было на чистом, арийском, гладко выбритом, волевом и решительном лице Мёльдерса.

– Не кончатся, – сказал он. – Небо кипит. Это война надолго.

– Садись, Михась! – сказал Павел сыну и похлопал ладонью по тёплому, разогретому солнцем кожаному сиденью.

Он подхватил сына под мышки и помог ему залезть на мотоцикл. Какой лёгкий. Сын был худеньким и лёгким даже для своих десяти лет, ел мало и плохо, приходилось его уговаривать и заставлять. Наталья не разрешала ему выходить из-за стола, пока не доест, но он был упрям, этот маленький бедный страдалец, и долго сидел за столом перед тарелкой с макаронами по-флотски, не прикасаясь к ним.

Две худенькие руки слабо обхватили его сзади.

– Ты готов? Едем, держись!

Зарычал мотор, и мотоцикл медленно, без рывков и ускорений поехал по дорожке в траве.

Михась сзади положил щёку на его спину. О чём он там думает, маленький человек с почему-то грустными глазами и торчащими в стороны ушами, которые становились красными на просвет, когда сзади светило солнце? Или ни о чём не думает, а просто приник к широкой спине отца и ощущает себя наконец дома, под защитой?

Михась не хотел ехать в пионерский лагерь. Так не хотел, что, когда они сказали ему об этом, перестал с ними говорить. Может быть, решил, что они хотят избавиться от него. Но молчал, не проронил ни слова. Он был странный, мнительный мальчик, упрямый донельзя; когда его отчитывали, стоял, опустив глаза в пол, крутил сам себе пальцы, но на требование извиниться не отвечал. Учительница говорила, что он в классе ни с кем не дружит, сидит за партой один, ребята к нему не подходят – только звонок с последнего урока, он портфель в руку и уходит домой, а ребята остаются, возятся в живом уголке с хомяком и ежом, играют в кабинете труда в шахматы. А что у вас он делает дома? Уроки делает, сидит у окна, смотрит в окно, рисует… Она тогда сказала им с Натальей – она сидела за учительским столом, они перед ней за партой, ноги выставив в стороны, – что Мише нужно ощутить себя частью коллектива, пошлите его в лагерь, ему это будет полезно.

Когда он увидел опущенные вниз глаза сына и его торчащие в стороны обиженные уши, когда почувствовал, что сын воспринимает это как предательство, он сказал Наталье, слушай, не надо, а? Он не хочет. Но Наталья не хотела жалеть сына, она чего-то не понимала и не принимала в маленьком лопоухом человеке, и отвечала: «Нет, пусть едет. Он даже на улицу гулять не ходит, ни с кем не дружит, дома сидит! Пусть подружится там с кем-нибудь!» Спорить с Натальей он никогда не спорил.

В кого он такой был, его маленький Михась? У Натальи в роду все были энергичные, громкие, ни себе, ни окружающим покоя не давали – что мать её, что Иван Николаич, её отец. Попивал и в подпитии становился совсем уж беспокойным. У него в роду и отец, и дед были люди сильные, спокойные, глубокие – не раскачаешь. Отец под кроватью до сих пор держал гирю пуд весом, выжимал её. А тут худенький молчаливый мальчик, руки тонкие, все рёбра видны. И снова ощутил руки сына, обхватившие его, и щёку, он чувствовал её спиной, через майку.

Солнце грело плечи мотоциклиста. Они мчались по шоссе, ветер приятно овевал лицо, в разогретом солнечными лучами воздухе мотоцикл сильно и остро пахнул бензином, струя сизого выхлопа вилась и крутилась за ним. Павел был завзятый мотоциклист, на выходные с друзьями выезжал в путешествия по окрестностям, с ночёвками в полях; мотоцикл Серпуховского завода у него был всего 120 кубиков, три с половиной силы, он планировал сменить его на более мощный «Иж», но пока не удавалось, были насущные семейные траты.

В дрожании раскалённого воздуха над разогретым асфальтом он увидел две фигуры, возникшие на шоссе. Только что их не было – и вдруг возникли непонятно откуда. Он стал тормозить, и в это время один из двоих вскинул автомат и дал короткую очередь по мотоциклу.

Двое красноармейцев, с расстёгнутыми воротниками, с автоматами, опущенными стволами к земле, о чём-то своём говоря на ходу, неспешно подошли к лежавшему на обочине мотоциклу. Руль был вывернут, переднее колесо ещё вращалось. Они посмотрели на мужчину, упавшего вместе с мотоциклом набок, его застывшая в момент смерти рука сжимала ручной тормоз. За ним, обхватив его тонкими руками, прижавшись к нему щекой, дрожал всем телом маленький мальчик.

Эти двое были диверсанты из полка особого назначения «Бранденбург». Ранним утром, ещё в темноте, пятьдесят диверсантов в форме красноармейцев перешли Буг по захваченному мосту, на который сапёры уложили деревянные щиты, чтобы закрыть поставленные русскими мины, и, разбившись на двойки и тройки, углубились в лес. Много часов подряд они переходили с места на место и во второй половине дня оказались в двадцати километрах от границы. Целый день они слышали гул с той стороны, откуда пришли; иногда взрывы. У них был приказ резать линии связи и прекращать любое движение по дорогам в советском тылу.

В это время в Минске, в штабе округа, Павлова вызвали к прямому проводу с Москвой. Он ожидал услышать в трубке голос Тимошенко или Жукова, но услышал совсем другое. И как только он услышал этот негромкий, умышленно размеренный голос, по его широкой спине сверху вниз пополз холодок. Всегда в присутствии этого человека с рябым лицом и сухой укороченной рукой он испытывал чувство, в котором боялся признаться даже самому себе. Он помнил, как в двадцатые годы в Туркестане, в пустыне, где он гонялся за басмачами Ибрагим-бека, он испытывал холодный спазм вдоль спины, чувствуя на себе немигающий взгляд змеи…

– Что у вас происходит, товарищ Павлов? – спросил Сталин. Голос был такой отчётливый, как будто Сталин находился за стеной в соседнем кабинете, а не в семистах километрах от Минска, в Кремле.

– Немецкие войска в четыре часа утра пересекли государственную границу на всём её протяжении, – доложил Павлов, стоя с трубкой у уха в руке. Он стоял «смирно» – большая, грузная, тяжёлая фигура с большой головой, с мощными покатыми плечами, с выпуклой грудью и неподвижным, как маска, голым и страшным лицом.

– Это мне известно, – сказал Сталин чуть брезгливо. – Я спрашиваю вас, что у вас происходит? Что докладывают о положении на границе командармы?

– Связи со штабами армий нет, – сказал Павлов. – Ввиду потери связи с десятой армией направил в Белосток моего заместителя генерала Болдина с задачей определить направление контрудара. В Кобрин, в штаб четвёртой армии, направил полковника Авраменко с такой же задачей. Сведений от них пока не имею.

– Не имеете сведений, товарищ Павлов?

– Так точно, на данный момент не имею.

– Что это за командующий, который не имеет связи с войсками?

– Товарищ Сталин, делегаты направлены во все приграничные части округа на мотоциклах и самолётах. Повторные делегаты выбрасываются с парашютами. Также запросил у Генштаба срочную переброску в округ восемнадцати радиостанций.

В трубке замолчали.

Молчание длилось долго.

Павлову показалось, что он слышит тихое покашливание Сталина.

– ЦК передаёт вам, что вы плохо, очень плохо выполняете свои обязанности, – медленно и с сильным акцентом наконец сказал Сталин. – Вы как командующий Западным особым военным округом должны были предусмотреть нападение немцев и заранее принять все необходимые меры. Есть мнение, что в трудной ситуации вы проявили трусость и допустили развал управления[21]. Но мы на вас ещё посмотрим.

В трубке щёлкнуло.

– Товарищ Сталин закончил разговор, – произнёс незнакомый голос.

Военные – опасные люди. По многим причинам опасные. Во-первых, большая сила у них в руках, армия, обязанная подчиняться их приказу; во-вторых, между ними спайка, все они знают друг друга, вместе служили, собираются вместе на застольях и неизвестно – а иногда известно, – о чём говорят в своих квартирах, за столами с водкой и закуской; обсуждают политику, договор с немцами, положение в армии; вот то-то и оно. В-третьих, самостоятельные, раздуваются от кубиков и звёзд на петлицах, заносятся, начинают высказывать собственное мнение о положении дел в государстве, говорить о вопросах, в которых ничего не смыслят своим куцым солдатским умом… этого в них особенно не любил.

За ними нужен глаз да глаз.

Бонапартизм – их профессиональная болезнь.

За Тухачевским следили с 1925 года, знали, что он читает книги про Наполеона, изучает путь к единоличной власти. Дворянин, а пошёл в Красную армию. Подозрительно. Зачем? «Наполеон же пошёл на службу революции». Сам себя разоблачил этим ответом.

Есть и сейчас такие среди них, что метят в Наполеоны… военный переворот, военный заговор… да, верхушку он прочистил в тридцать седьмом, снес головку армии, когда заставил Блюхера судить Тухачевского… маршал судил маршала… всплыло в памяти гладкое, красивое, с глазами чуть навыкате лицо Тухачевского, вспомнил его слова перед расстрелом – ему докладывали о последних минутах осуждённых, это его всегда интересовало и доставляло ему особенное удовольствие – «Да здравствует Красная армия!». А вот зарыли тебя в землю, в яме уже давно сгнило твоё маршальское тело, даже могилы у тебя нет, и что толку в том, что ты был героем в подвале на Никольской, у выщербленной пулями кирпичной стены?

Никто и не вспомнит.

Червонного казака Примакова чекисты обрядили в солдатское хлопчатобумажное тряпьё, сапоги забрали, дали лапти. Не давали стричься, бриться и мыться. Так, в лаптях, грязный, нестриженый, бородатый, избитый, оплёванный и сидел на стуле двадцать часов, пока не согласился давать показания, говорить правду.

Как это говорится? Живой пёс лучше мёртвого льва? Живой партсек лучше мёртвого военспеца.

Военный заговор перманентен… словцо Троцкого… глубоко проник троцкизм в Красную армию, если законспирированного троцкиста Якира готовили на должность наркома обороны вместо Клима… ну ничего, заберём у него это слово… что, Лев Давидыч, хорошо тебе в Мексике с ледорубом в черепе?.. «так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе»[22]… вах, как хорошо сказал, да… и этот тоже строил из себя вождя, длинная шинель, бронепоезд, кожаные куртки охраны… вручал от своего имени часы и наганы босым бойцам… на заседаниях политбюро читал французские романы, хотел показать нам (думал о себе во множественном числе) своё превосходство, вот и показал… краснобай… месть – холодное блюдо… а если военный заговор перманентен, если это вечная болезнь военной верхушки, то и меры против болезни надо принимать на постоянной основе, к каждому приставить особиста, держать военных в ежовых рукавицах, всё время прореживать их ряды, чтобы от страха головы поднять не могли.

Перманентный заговор – перманентные аресты – перманентные расстрелы. Вот рецепт власти.

На совещаниях с военными, в мягких сапогах прогуливаясь вдоль стола за их спинами, с трубкой в руке, слушая то, что они ему говорили, посматривал на их лица, на их спины, плечи и затылки и запоминал, запоминал. И потом, когда получал от Лаврентия длинные списки, напечатанные на машинке через синюю ленту, каждого в списке знал, каждого помнил, каждое слово каждого помнил, и поэтому безошибочно рисовал на полях вертикальные линии красный карандаш.

Отличная память у товарища Сталина.

Вот и сейчас – что они там думают в своих штабах, в округах, на границе? Павлов в Минске, Кирпонос в Киеве? Почему не наступают? Почему не докладывают об успехах? Нет ли там предательства? Думают о нём, что опростоволосился, проморгал… дал себя обмануть… разведка предупреждала, а он не поверил… это-то и давило тяжелее всего, то, что тот, про которого он думал, что обманул его, сам его обманул.

Но как было поверить негодяю Черчиллю, который предупреждал, что немцы нападут, когда Черчилль давний и убеждённый враг советской власти? Считал, что понял, раскусил английскую хитрость: стравить нас с Германией и тем самым облегчить положение Англии… А вот оказалось: не обманул Черчилль. А тот, другой, обманул.

Он позвонил. Вошёл неказистый, низенький, лысенький человек в тёмном френче с нагрудными карманами – Поскрёбышев.

Однажды он сам принёс ему на подпись ордер на арест своей жены. Ну, не сам, Лаврентий, конечно, сыграл шутку… Заикаясь, пытался говорить… «Органы НКВД считают необходимым арест вашей жены», – ответил ему строго официально, но не выдержал, рассмеялся, увидев, как изменилось и стало жалким его круглое китайское лицо с маленькими бровками над маленькими свинячьими глазами. «В чём дело? Тебе нужна баба? Мы тебе найдём!»

И нашли ему какую-то бабу из хозуправления, послали на квартиру, он жил с ней.

– Чаю, – бросил Сталин команду, как командуют собаке.

Поскрёбышев, семеня ножками, пригибая голову, подал горячий сладкий чай в стакане с подстаканником и исчез так же бесшумно, как появился. В стакане ложечка, она позвякивала, когда Сталин медленно, значительно мешал чай.

– Соедините меня с Пономаренко.

Через минуту он услышал голос первого секретаря белорусского ЦК. Надёжный человек был Пантелеймон Пономаренко, правильно ставил задачу – сильнее выкорчевать врага; Сталин хорошо помнил его шифровки с просьбой увеличить квоту по репрессиям по первой категории на 2000 человек, по второй на 3000. Он такие вещи всегда хорошо помнил. И письмо Пономаренко о белорусских националистах, профашистских писателях Янке Купале и Якубе Коласе тоже помнил. И с выселением чуждых советской власти элементов из Западной Белоруссии носивший защитного цвета френч Пантелеймон, в подражание известно кому взявший в руку трубку с хорошим табаком, тоже неплохо поработал – в записке в ЦК пересчитал чуть ли не всё их имущество, плуги, бороны, сеялки, веялки, молотилки… «Почти в каждом хозяйстве имеется как минимум один велосипед, многие хозяйства осадников имеют по 2–3 велосипеда и даже мотоциклы». Кулачьё! Врагов – эшелонами в лагеря, а велосипеды останутся советской власти! Рачительный хозяин.

– Товарищ Пономаренко, как у вас дела? Доложите обстановку.

– По всей границе идут тяжёлые бои, товарищ Сталин. Наша доблестная Красная армия наносит удары по врагу. Остановлено продвижение немцев в районе Белостока, в районе Бреста разгромлена немецкая дивизия. Завтра генерал армии Павлов планирует нанести сильные удары по вторгшемуся врагу и выбросить его с нашей территории.

– Угрозы прорыва немцев нет?

– Такой угрозы нет и не может быть, товарищ Сталин. Западный особый военный округ усилиями партии и правительства отлично подготовлен к отражению врага.

– Что на железных дорогах?

– В приграничной зоне отменили все пассажирские поезда. В остальных районах движение продолжается.

– А какое настроение у населения?

– Товарищ Сталин, настроение у белорусов исключительно патриотическое и боевое[23].

– Но из приграничных районов бегут?

– Крестьяне хорошо держатся, товарищ Сталин, не покидают своих мест. Колхозники проявляют исключительное бесстрашие, стойкость и непримиримость к врагу, в отличие от некоторой части служивого люда городов, ни о чём не думающих, кроме спасения своей шкуры. Это объясняется большой еврейской прослойкой в городах. В городах есть случаи бегства среди служащих, в основном евреев. Их объял животный страх перед Гитлером, и вместо борьбы – бегство. Товарищ Цанава принимает срочные меры для пресечения панических настроений, проводит аресты.

– Это хорошо! – Он говорил: харашо. Это была высшая степень его похвалы, выше ничего не бывало. Громких слов не любил. – Да, чуть не забыл. Смушкевич показал, что Копец являлся немецким шпионом. Командующим авиацией назначен его заместитель. Присмотритесь к его качествам… Расскажите об этом Павлову[24].

Маша ещё полежала в постели, но заснуть уже не смогла. Встала, когда совсем рассвело, вышла в коридор, заняла очередь в ванную. Соседи в очереди стояли как обычно, в тапочках, с полотенцами на плечах, и на кухне ходили и говорили тоже как обычно, зажигали примусы, несли в свои комнаты кастрюльки, пахло едой и керосином, в тазу на козлах отмокало белье, дверь на лестницу была приоткрыта, на лестничной клетке на табуретке сидел дядя Вася в майке и тапках на босу ногу и курил папиросу.

Увидел Марию и спросил:

– Где твой-то? Вызвали?

– Вызвали, – согласилась она.

Она знала то, чего никто из них ещё не знал.

В полдень она с ногами сидела на застеленной чёрным покрывалом с вышитыми белыми лебедями кровати и, положив на поднятые колени маленькую книжку, читала. Это была «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» писателя Фраермана. Вдруг за стеной, у соседей Любаровых, громко заговорило радио. Захлопали двери в коридоре, послышались голоса, шаги. Она легко соскочила с кровати, оставив книжку на покрывале, и вышла в коридор. Перед раскрытой дверью комнаты Любаровых стояли с напряженными лицами муж и жена Аликины, держась за руки, в комнате на табуретке перед радиоприёмником сидел сам Любаров, а его жена, положив руку на высокую металлическую спинку кровати, неотрывным взглядом смотрела на радиоприёмник. Радио говорило торжественным и тревожным голосом.

– Молотов выступает, – повернув к стоящим в дверях соседям широкое красное лицо с синими прожилками на щеках и носу, сказал Любаров.

Тут она поняла, что радио работает не только в комнате Любаровых, но и дальше по коридору, в комнате Агейкиных, и дальше, у Шестаковых. Все, у кого были приёмники, включали их, и голос Молотова наполнял все четырнадцать комнат, кухню и коридор большой квартиры.

– Граждане и гражданки Советского Союза, – начал Молотов, и она обратила внимание на странное ударение в слове «гражданки». Молотов сделал ударение на первом «а». И дальше она по-учительски замечала его ошибки в ударениях, он говорил, что народ спло́́чен, а не сплочён. При этом она понимала, что происходит что-то очень важное, что-то такое, что меняет её жизнь и жизнь всех людей, а сильнее всего меняет жизнь Коли. Говорил Молотов напряжённо и местами неуверенно, но потом собирался с силами и снова говорил уверенно; а иногда его голос звучал точно как голос завуча Ивана Андреевича, на педсовете призывавшего учительский коллектив к новым усилиям.

Расходились по комнатам в молчании, задумчивые, подавленные. Притихла квартира, притихли все четырнадцать комнат, словно люди забились по углам и спрятались там от того, что надвигалось на них. Даже на кухню никто не выходил. И дядя Вася, по воскресеньям чуть ли не полдня проводивший на табуретке на лестничной клетке – может рабочий человек отдохнуть, посидеть с папиросой спокойно? – тоже ушёл к себе и тихонько постукивал там молоточком по подошве ботинка. Он был сапожник и брал работу на дом.

Она вернулась в комнату, снова забралась с ногами на диван, открыла на коленях книжку, глаза рассеянно заскользили по странице: «Что же сегодня случилось? Неужели эта бегущая к морю река навеяла на неё эти странные мысли? С каким смутным предчувствием следила она за ней! Куда хотелось ей плыть? Зачем понадобилась ей австралийская собака динго? Зачем она ей? Или это просто уходит от неё её детство? Кто знает, когда уходит оно!» С трудом, как сквозь сон наяву, доходили до неё слова, она прочитала их ещё раз и поняла, что уже читала это место. Перелистнула несколько страниц, нашла место, где остановилась, но не могла сосредоточиться, не могла вернуться в книгу, которая всего полчаса назад казалась такой интересной. Подняла голову, обвела взглядом комнату – тесную, между столом под матерчатой скатертью с бахромой и стеной не пройдёшь, у двери этажерка, у другой стены большой платяной шкаф, стулья со спинками в форме лиры, на столе вазочка голубоватого стекла… всё такое знакомое, близкое, как будто эти вещи и были она, её жизнь.

Вдруг какое-то странное, новое для неё чувство сгустилось в ней, никогда раньше она ничего подобного не испытывала. Твёрдый ком возник и застыл в груди, он давил на сердце так сильно, что на глазах внезапно выступили слёзы; не понимая, что с ней, она испуганно смотрела вокруг себя, хватаясь взглядом за вещи, но они, только что близкие и тёплые, вдруг отдалились, стали чужими и холодными. Не понимая, что с ней, растерянная, она сидела, поджав ноги под себя, на диване и чувствовала острую, режущую тоску и боль в груди.

Было без четверти час дня, светлого воскресного дня, на который у них с Колей были хорошие планы. Она любила эти долгие воскресенья безделья, когда они утром неспешно пили чай и болтали о всяких всячинах, он рассказывал ей о новейших, фантастических танках с двумя башнями, которые умели сбрасывать гусеницы и на колёсах нестись по шоссе быстро, как автомобили, а она ему о новинках литературы, о стихотворениях Багрицкого, о коротких рассказах американца Хемингуэя. Ничего не было общего между танками и книгами, а им всё равно было интересно друг с другом. А вечером можно пойти в кино.

Ком, окаменевший в груди, медленно уменьшался, сердце отпускало, но то чёрное, что вдруг нахлынуло и захватило её, не уходило, оставалось. Ещё долго она чувствовала горячую влагу на ресницах.

Вечером, в шестом часу, она оделась, открыла дверцу шкафа, посмотрела на себя в старое, по краям усыпанное точками ржавчины зеркало. Из зеркала смотрела на неё молодая женщина в белом беретике, в чёрной безрукавке и тёмной длинной юбке. Тоненькая, как девочка, с огромными чёрными глазами. Не скажешь, что учительница, так молодо она выглядела; в школе директор и завуч другим учителям говорили «вы», а ей «ты». Она и правда не чувствовала себя взрослой, ей казалось, что её весёлое лёгкое детство продолжается, детство с куклами, турпоходами и фокстротом, который они танцевали с подружками, передразнивая взрослых и хохоча от восторга. Вот в такую женщину-девочку, легкомысленную учительницу двадцати трёх лет и влюбился Коля, а первыми цветами, которые он ей подарил, был маленький букет ландышей, перевязанный голубой ниткой; он не знал, что нитку и засохший лист из этого букета она хранила в своей пудренице.

Она вышла на улицу – ничего необыкновенного на улице не происходило, как будто и не было выступления Молотова в двенадцать часов дня, – шли люди, мужчины в пиджаках и кепках, женщины в платьях и босоножках, прошёл человек во френче, с портфелем в руке, на углу стояла телега, запряжённая лошадью с шорами на глазах, с телеги бородатый мужик торговал картошкой. «Надо купить картошки», – она вспомнила, что в ящике под подоконником картошка кончилась. Но не взяла с собой авоську.

Штаб округа был недалеко; снизу она позвонила через добавочный и попросила полковника Авраменко выйти к жене. Но вышел не Коля, а полковник Мансуров, они были знакомы, вместе с ним и его женой Аллой встречали Новый год в Доме офицеров. Он был старше Коли, за сорок лет, высокий и грузный, лицо его всегда было серьёзным, даже когда все вокруг смеялись. Когда она увидела его, медленно спускающегося по широкой лестнице с ковровой дорожкой, у неё заныло сердце; ничего определённого, это день был такой, день начала войны.

– А что Коля? – спросила она. – Не смог выйти?

– Николай улетел, – сказал полковник Мансуров. – Приказ командующего.

– Куда улетел? – с наивностью ребёнка, не понимающего, о чём можно спрашивать, а о чём нельзя, спросила она.

Они стояли напротив друг друга – большой, грузный полковник в тёмно-зелёной полевой форме, перетянутый ремнями, и тоненькая женщина, почти девочка, в белом кокетливом беретике.

Он помолчал.

– Маша, вы же знаете, война… Делегатом, на фронт.

– Но он же вернётся?

Он опять помолчал.

– Конечно. Он нужен в штабе, Коля очень ценный работник. Просто… сейчас такое время… такой день… столько событий происходит… я не могу вам всего сказать, вы понимаете.

– Я понимаю, – покорно сказала она.

Она вернулась домой, отперла дверь и вошла в тёмную комнату. Привычным движением нашла на стене выключатель, зажгла свет и каким-то новым взглядом обвела комнату.

Всё было как всегда, как обычно. Она подошла к письменному столу. У Коли всегда на столе идеальный порядок. Лежал том Клаузевица в серой обложке, с многочисленными закладками – он рвал листы бумаги и делал из них закладки, – лежала книга его любимого автора Иссерсона, рядком выстроились карандаши, чёрные, красные, синие, все отлично наточенные, Коля не терпел плохо наточенных карандашей, на углу стола стопка школьных контурных карт, чистых, на будущее.

Забыв снять беретик, она села у круглого обеденного стола под коричневой скатертью и сидела так долго.

Иногда Курносов останавливался и поднимал планшет. В планшете, под бархоткой, у него была карта, на ней он видел Кобрин, деревню Именины, Именинский аэродром, за ним лес, ручей и дальше кружок с надписью «УР–12», такой же кружок показывал ему на своей большой штабной карте генерал Павлов. И он шёл по лесу в ту сторону, ориентируясь на солнце, которое неподвижным жарким диском висело в верхушках деревьев. Ему хотелось пить.

Лес постепенно редел, потом за деревьями засветлело, и он понял, что там дорога. Осторожно, стараясь держаться поближе к стволам деревьев, он пошёл туда. Это был просёлок, хорошо укатанный колёсами машин. Курносов, пригибаясь, перебежал с болтающимся и бьющим по ногам планшетом к кустам и лёг за ними. Он слышал голоса. Приподнял нижнюю ветку и из-под неё смотрел вправо, оттуда двигались люди. Было их человек пятнадцать или двадцать, первым шёл большой представительный мужчина в пиджаке на голое тело и в белых туфлях. За ним другие, кто в чём – один в вышиванке и соломенной шляпе, другой во френче и сапогах, третий с кожаным портфелем в руке, а позади всех ковыляла полная женщина с бледным лицом и ввалившимися глазами, близкая к обмороку; среди них возвышался милиционер в белом форменном кителе, перетянутом портупеей и ремнём, в сапогах и с кобурой на боку. За ним ещё какие-то полуголые. Курносов вышел из-за кустов и пошёл им навстречу.

– Стой! – крикнул милиционер. – Кто такой? Доложи!

– Свой, – крикнул Курносов. – Лейтенант Курносов, авиаотряд штаба округа. А вы кто?

– Где ж твой самолёт, лейтенант? – недоверчиво спросил милиционер. Он был высокий, долговязый, с маленьким, не подходившим к его длинному телу детским лицом. На макушке у него была фуражка.

– Мы работники обкома партии, временно уходим из Бреста. Я первый секретарь обкома Тупицын, – объяснил представительный мужчина в пиджаке на голое тело; на ногах у него не было носков, а в разбитых и замызганных туфлях не было шнурков. Утром он, в своей квартире в здании обкома выброшенный из постели первыми взрывами, не помня себя, бегал по коридорам и кабинетам босиком и изрезал ноги осколками стекла, усыпавшими пол; милиционер, не покинувший свой пост в опустевшем обкоме, принёс ему чужие туфли, найденные в каптёрке. – А ты тут что делаешь, лейтенант? Что с тобой случилось?

– Направляюсь в УР–12 по приказу командующего округом генерала Павлова. Самолёт потерян. На Именинском аэродроме немцы.

Они обступили его. Среди них было несколько молодых парней в нижнем белье, в майках и подштанниках. И в кирзовых сапогах.

– Немцы в Именинах?

– На аэродроме – точно.

– И в Кобрине немцы? – Голос Тупицына странно дрогнул. Утром он посадил жену и двоих сыновей в обкомовский ЗИС и отправил их с шофёром Яшей в Кобрин. В спешке он только и успел, что завернуть сыновей в одеяло и сунуть в карман пальто жены её часики. Теперь его мучила ужасная мысль, что он отправил их на смерть и больше никогда их не увидит.

– Не знаю.

Все замолчали.

– Вы кто, ребята? – спросил Курносов парней, когда все они медленным размеренным шагом тронулись дальше по просёлочной дороге, вьющейся через безмятежный летний лес. – Откуда?

– Мы из 6-й стрелковой дивизии, – ответил один из них. – Идём в Жабинку.

– Там вроде сборный пункт, – сказал другой.

Курносов шёл с группой секретаря обкома Тупицына до поворота на Жабинку. Они решили идти туда, уверенные, что найдут там вышедшие из Бреста штабы, дивизии, технику. Солдаты в исподнем говорили, что слышали от офицеров, что туда выходят из крепости две стрелковые дивизии и туда же идёт 22-я танковая, которая заняла все дороги и мост, так что никому не пройти, нужно идти в обход; в этот момент в их казарму попал снаряд, рухнула крыша, вылетели окна, казарма наполнилась белым горьким дымом и началась паника.

– Я слетел с четвёртого яруса, – сказал низкорослый солдат с широким плоским лицом и глазами-щёлочками. – Упал на пол, спину отшиб.

В казарме у них были нары в четыре яруса, нары подламывались и рушились с треском, люди падали с них, вскакивали, бегали и кричали в дыму.

– Выбежали на улицу, с того берега стреляют по нам, – сказал другой. – Всё горит. Тушить нечем, водопровод отключили на неделе, меняли трубы. Снова забежали в казарму, лежим на полу. Пришёл Зубачёв, капитан по хозчасти, сказал вставать, будем держаться до подхода главных сил.

– Мы только в семь утра вырвались, – сказал первый. – Бежали толпой, я бегу, вокруг меня люди падают… Я в канал, переплыл.

Широкое его лицо ничего не выражало, так же как маленькие глаза, но в голосе была растерянность и жалость к себе.

– С утра не ели, – сказал солдат в майке, пилотке, трусах и сапогах. – Без завтрака весь день бегаем.

Они стояли на просёлке среди уходивших во все стороны полей. Здесь их пути расходились: группе Тупицына налево, Курносову направо. Секретарь обкома Тупицын пожал лейтенанту Курносову руку.

– Увидимся в Бресте, лейтенант! – сказал Тупицын, у которого карманы пиджака, надетого на голое тело, выпирали и отвисали под тяжестью. Несколько часов назад, в спешке, панике и под обстрелом уходя из горящего обкома, он из сейфа в своём кабинете забрал паспорт, партбилет и два пистолета. Во внутреннем кармане пиджака у него был блокнот, в котором он по пути, когда они сидели в кустах на окраине, карандашом коротко записал подробности того, что происходило в городе и обкоме утром. Это он сделал на случай своей гибели. – Через пару дней Красная армия сорганизуется и выбьет их. Заходи в обком.

– Ты слышал? – сказал Курносов высокому милиционеру. – Запомни. Пропустишь меня к товарищу первому секретарю!

Он слышал свой голос как будто со стороны и сам удивлялся тому, что может говорить так спокойно.

Через час пути он увидел впереди коричневый забор военного городка, увитые зеленью ворота и красные крыши казарм. За забором громоздились бетонные плиты, трубы, бочки вара, штабеля арматуры, доски, брёвна. Чуть дальше мрачными серыми тушами высились три бетонных, ещё не обсыпанных землёй дота с чёрными прорезями бойниц. Всё было разрыто, земля зияла огромными ямами – к сентябрю тут должны зарыть, сняв с них моторы и трансмиссии, старые танки Т–18 с 45-миллиметровыми пушками так, что башни их окажутся вровень с поверхностью земли. Построят тут и казематы для противотанковых пушек, и пулемётные гнёзда. Потом прибудут пульбаты и займут укрепления. Но это к сентябрю, а пока через канавы и вынутую из них землю были проложены мостки и переброшены доски.

Дальше был плац с белой разметкой по асфальту, танки Т–26 стояли на плацу в ряд, тёмно-зелёные, угловатые, состоящие из резких граней брони с рядами заклёпок, с высоко поднятыми над корпусами башнями и короткими пушками, торчащими из башен. Что-то праздничное было в выстроенных по линейке идеально чистых, в свежем окрасе танках, и что-то странное было в военном городке, который со всех сторон обтекали бесчисленные колонны немецкого вторжения и который чудом ещё не разбомбили эскадрильи «юнкерсов», «хейнкелей» и «дорнье». Танкисты в шлемах и комбинезонах стояли на броне и делали что-то, чего Курносов понять не мог.

Солдат в обмотках и с винтовкой за спиной подвёл его к высокому человеку в чёрном комбинезоне и сапогах, стоявшему на краю плаца. Человек имел генеральские петлицы и короткую щёточку усов над верхней губой.

– Ну что, лётчик? – сказал командир УР–12 генерал Попов. – Сбили тебя?

Курносов хотел ответить, что нет, не сбили, он дошёл до аэродрома с отказом мотора и посадил самолёт, но вдруг вспомнил мёртвое лицо полковника Авраменко и ничего не сказал. Молча он достал из планшета и передал генералу продолговатый пакет с сургучной печатью. Движения Курносова теперь не были парадно-чёткими, как несколько часов назад в штабе округа, в кабинете командующего; была в нём сейчас заторможенность очень сильно уставшего человека, долго шагавшего на солнцепёке; правой рукой он двигал через силу и чувствовал боль в ребре.

Генерал с короткими усами взял пакет, сломал печать, вытащил лист бумаги и быстро проглядел его.

Потом снова и как-то иначе посмотрел на лётчика.

Молодой лётчик стоял перед ним, невысокий, широкоплечий, в лётном шлеме, со сдвинутыми вверх очками, со светлыми прядями, прилипшими ко лбу, с тёмными пятнами пота на гимнастёрке, в измазанных болотной грязью мокрых ботинках, и в глазах его было что-то такое, чего сорокалетний генерал, всю свою жизнь готовившийся воевать, но пока что не воевавший ни дня, ещё не видел в глазах людей.

В пакете, который принёс ему этот маленький лётчик с большим планшетом и в грязных ботинках, был приказ: немедленно по получении выступить всеми наличными силами в направлении Брест, продолжить движение в направлении Чернавчицы и отбить у немцев Малые Зводы.

Деревню Малые Зводы генерал Попов знал и дорогу к ней знал. Ничего в приказе не показалось ему трудным для исполнения.

– Сейчас закончим и поедем отбивать, – весело сказал он и кивнул на танки, по которым, по-мальчишески перекликаясь, гукая и аукая, лазили и прыгали его люди. Вёдра с густой белой краской стояли на асфальте. И тут только, следя за движением кисти в руке ближнего к нему танкиста, стоявшего на броне, Курносов понял, что они делают.

Танкисты писали на башнях: «На Берлин!»

– Ездил когда-нибудь в танке?

– Никогда, товарищ генерал!

– Залезай!

Курносов полез на танк. Ребро болело, он старался не показывать виду. Опустив ноги вниз, в открытый люк, на секунду задержался на башне, оглянулся назад и увидел выпускающие сизый выхлоп танки, с рычанием выезжающие на дорогу. Была в этих угловатых, с короткими пушками, со сдвинутыми влево башнями танках какая-то такая сила и уверенность, что Курносову сразу стало легче на душе; и жёлтый продолговатый пакет, который он доставил генералу Попову, и весёлое лицо генерала, и его короткие жёсткие усики, и его ободряющая улыбка, когда он смотрел, как Курносов неловко лезет на танк, – все эти события и впечатления, сливаясь, как-то удаляли и отстраняли от Курносова то, что он видел в лесу.

Тут танк так резко взял с места, что Курносов чуть не слетел с башни; удержался и быстро нырнул в люк, в темноту и грохот ревущей, рычащей, воющей стальной коробки, которая с бешеной скоростью понеслась по узкой ленте шоссе, дробно стуча траками по асфальту.

Курносов, сжавшись, сидел на железе, вжавшись плечом в угол железа, рукой держась за какую-то скобу, ощущая сломанным ребром удары и толчки, сопровождавшие движение танка; несмотря на то, что он шёл по ровному шоссе, его сильно трясло.

Рёв двигателя так густо наполнял железную коробку, что казались невозможными никакие другие звуки; и всё-таки он расслышал, как весело закричал генерал Попов, придвинув к нему своё лицо с весёлыми смеющимися глазами и короткой щёточкой усов над верхней губой:

– Нравится тебе в танке, лётчик?

Самому генералу явно нравилось в танке.

Курносов кивнул, соглашаясь.

Но лётчику не нравилось в танке.

Он, привыкший летать в открытых кабинах, плохо себя чувствовал в тесной темноте. Он, привыкший видеть километры воздушного простора, здесь, прямо перед своим лицом видел только непонятные очертания механизмов. Он, умевший ориентироваться в воздухе, сейчас не понимал, где находится и куда несётся грохочущая и ревущая десятитонная махина. Но махина неслась, в рёве двигателя, в стуке траков, неслась свирепо и истово, и вслед за ней так же свирепо неслись ещё три десятка таких же бронированных машин.

Лётчик и танкист, земля и небо – какая разница! Те же сто лошадиных сил были у танкового двигателя, что и у двигателя самолёта У–2, на котором летал Курносов, – но ему, привыкшему к ровному гулу авиационного мотора, казался ненормально опасным истошный рёв мотора танкового. Ему, летавшему на У–2 со скоростью сто километров в час и мечтавшему о пятистах в час на истребителе, тряска и скорость тридцать километров в час в грохочущем по шоссе танке казались трудно выносимыми.

С грозным рёвом моторов танковая колонна проскочила на полном ходу Кобрин – на тротуарах стояли люди и смотрели, среди них много евреев в ермолках и некоторые в длинных чёрных лапсердаках – и, выйдя на шоссе, помчалась дальше. Хорошо шли танки один за другим, чётко держа дистанцию, с картинно застывшими в люках танкистами.

И тут Курносов услышал другой, иной звук, который тут же понял и узнал. Это сверху, с неба, из его родной стихии, с воем заходили на танковую колонну пикировщики. Вой, скрежет и едкий дым охватили его. Он сам не понял, как очутился на башне, подтянулся на руках, вынырнул из люка на ослепительный солнечный свет, судорожно схватил ноздрями дымную гарь, закашлялся – сзади, разбросанные по шоссе, частыми кострами горели танки, а другие съезжали через канавы в поле. Тут со страшным грохотом вдруг вздыбилась земля на обочине и чёрным дымом обдало танк и лицо Курносова. Комья земли ударили в броню, из-под гусеницы вырвался огонь. Всё ещё зависнув в люке на вершине танка, Курносов видел, как прямо на него, низко над лентой шоссе – идёт на бреющем, высота двадцать метров, не больше, – стремительно несётся самолёт с узким, худым носом, с серыми крыльями, из носа извергая коротко пульсирующий огонь; ни о чём не думая, забыв про ребро, он упал на тёплый асфальт и сжался у гусеницы, притянув колени к груди, закрывая голову руками. С воем пронёсся «мессершмитт» над головой Курносова, поливая огнём пулемёта шоссе, и вдалеке, в километре или двух, резко ушёл вверх.

Вдруг всё стихло.

Как будто и не было ничего.

Снова серая лента шоссе, линия уходящих к горизонту столбов с провисающими проводами, поля и чуть подрагивающий вдалеке, разогретый июньским солнцем воздух.

На шоссе, ведшем к Пружанам, стояли обездвиженные, покалеченные, развёрнутые в разные стороны танки. Один, пытавшийся съехать через канаву в поле, так и остался стоять в канаве, уткнувшись пушкой в землю. Ещё один лежал на боку с разорванной гусеницей. Между танками бродили несколько фигур в чёрных комбинезонах.

Танкист копал могилу короткой сапёрной лопаткой. Он стоял на коленях и яростно всаживал лопатку в мягкую чёрную землю. Остановился передохнуть, сплюнул и копал снова. Потом молча дал лопатку второму танкисту, а сам сел на траву, обхватил колени грязными руками и сидел так, глядя перед собой невидящим взглядом. Второй танкист резкими короткими движениями перерубал в яме корни росшего неподалёку дерева.

– Давай ты теперь, – сказал он Курносову, и тот медленно – ребро болело – сначала свесил ноги в яму, потом спустился на дно и, встав на колени, набирал землю на лопату и выбрасывал вверх.

Танкист заглянул сверху и сказал:

– Хватит.

Курносов копал как не слышал.

– Слышь, лейтенант, хватит. Вылезай.

Он вылез и, наклонившись, грязными ладонями отряхивал грязные колени.

Танкисты взяли за плечи и за ноги лежащее в тени под деревом тело генерала Попова и осторожно опустили его в могилу. Глаза генерала были закрыты, лицо спокойное, от жёсткой щёточки усов над верхней губой Курносов не мог отвести взгляд; вот так, значит, выглядит человек, только что бывший живым и кричавший ему что-то весёлое в грохочущем танке. В этом уничтожении человека, в превращении энергичного, бодрого, весёлого генерала в тяжёлое и негибкое неподвижное тело было что-то такое, чего не мог осознать и вместить в себя Курносов; в раскалённом сиянии воздуха, в режущем глаза свете солнца перед ним появлялось то запрокинутое назад лицо полковника Авраменко с открытым ртом, то недовольное лицо человека в бурой от крови майке в кабине артиллерийского тягача, то отчётливый, скульптурно-застывший кулак убитого солдата с зажатым пучком выдранной из земли травы. И теперь, стоя рядом с двумя мрачными танкистами на краю ямы и глядя вниз, на лежащего там на спине генерала в чёрном комбинезоне и танковом шлеме, он вдруг почувствовал странное отупение и внезапное безразличие ко всему, что видел в этот длинный и ещё не закончившийся день.

Танкисты, передавая друг другу лопатку, бросали землю в могилу. Скоро это был холмик чёрной земли под деревом. И больше ничего.

Здесь пройдут немцы и не заметят.

Они трое молча постояли над холмиком. Потом пошли в сторону голубевшей вдали полоски леса, не оборачиваясь.

В деревне у леса постучались в первую избу. Открыла женщина в платке и длинной серой юбке, босая.

– Здравствуйте! Дайте нам воды попить, – попросил Курносов.

Стоя на крыльце, она пристально смотрела на них. Было в её взгляде что-то настороженное и даже недоброжелательное. Так смотрят на пришлых, на чужаков.

– Вы откуда идёте? С Бреста?

– Нет, мы по-другому идём, не с Бреста.

– А что в Бресте?

– Война, – сказал танкист. – Немцы напали.

Она ничего не сказала, ни о чём не спросила, ушла в избу и вынесла ведро с водой, поставила на лавку и, зачерпнув, протянула им синюю железную кружку.

Один пил, двое ждали. Кружка, что ли, у неё в доме одна?

Курносов пил холодную воду с наслаждением, выпил кружку, протянул женщине:

– Ещё.

– Куда же вы идёте?

Они переглянулись и ничего ей не ответили.

Танкисты деловито наполняли фляги водой.

– Подождите. – Она ушла в дом и вынесла буханку чёрного хлеба. – Возьмите.

Танкист положил буханку в вещмешок.

Стоя на крыльце, женщина смотрела им вслед.

Они прошли пустую, словно вымершую деревню и шли дальше на восток. Солнце теперь было у них за спинами.

Старик был в длинной холщовой рубахе с раскрытым воротом, в котором была видна его коричневая от грязи и загара худая грудь; под рубахой были холщовые штаны, обтрёпанные по нижнему краю, из них торчали голые, тоже коричневые и грязные босые ноги с искривлёнными пальцами. Он был сед и бородат. В руке у него была гладкая, словно отполированная, кривоватая палка, на которую он опирался при ходьбе; на плече висел на верёвке дерюжный мешок, а за пояс был заткнут чёрный пастуший хлыст. За ним шли две козы, останавливались, опускали головы в траву; он тогда тоже останавливался и ждал их.

Увидев ещё издали на лесной дороге трёх незнакомых ему, чужих людей в форме, он не изменил своего ровного поступательного движения и через несколько минут подошёл к ним. Козы тоже подошли и опустили головы к траве.

– Ты лётчык, – сказал дед Курносову, глядя на его шлем и золотые крылышки на петлицах. – А вы танкiсты?

– А ты кто такой, чтобы нас спрашивать?

Он засмеялся, показывая голые розовые дёсны. Зубов у него не было.

– Пастух я. Не шпіён, не пужайцеся… Чулi, ваш Молатаў па радыё выступаў?

Они не слышали и не знали ничего об этом.

– Когда выступал? Ты сам слышал?

– Я не чуў – людзі казалі.

– Что тебе люди сказали?

– Казалi, што вайна.

Они молча стояли рядом с босым, седым, беззубым стариком, не зная, верить ему или нет. А он продолжал:

– Ізноў Бярэсце спаляць. Ну, Брэст на вашай.

– Почему снова?

– Вы, маладыя, ня ведаеце, – оживился дед. – У чатырнаццатым годзе Бярэсце спалiлi. Парахавыя склады бахнулі, шмат людзей загiнула.

– Ты видел? Был тогда там?

– У поле ішоў з козамi, дзве каровы яшчэ было. Дым сонца схаваў, днём як ноччу стала. Навокал ўсё попелам засыпана, хаты гараць. Па вулiцах жаўнеры целы збiраюць.

Старик воодушевился, рассказывая о страшном, рисуя картины, напоминавшие ему о Содоме и Гоморре в Библии, единственной книге, которую он читал; ходя с козами по полям, он молчал целыми днями, а теперь, обретя неожиданных чужаков-собеседников, разговорился.

Они молчали.

– Загуба, а не месца, – сказал дед. – Так і будзеце зямлю дзялiць… Палякi прыйшлi, забралi ў рускiх. Рускiя прыйшлi, забралi ў палякаў. Немцы прыйшлi, забралi ва ўсiх.

– Отобьём Брест скоро, дед, – сказал Курносов.

Дед из-под седых лохматых бровей внимательно посмотрел на него. Седые волосы свисали у него на уши, из-под рубашки на голую коричневую грудь вывалился тусклый крестик на бечёвке. Борода старика вдруг мелко затряслась.

– Лётчык бяз аэраплану! А танкiсты бяз танкаў! – широко раскрывая беззубый рот, смеялся он.

На опушке леса они сели в траву, Курносов раскрыл планшет на скрещённых ногах и по карте показал танкистам дорогу на Жабинку. Он сказал им, что, по рассказам солдат, туда выходит 22-я танковая дивизия; они согласились, что им туда, к своим, к танкам. А ему, Курносову, к самолётам, на аэродром – в Пружаны.

Перочинным ножом с выкидным лезвием танкист отрезал от буханки три ломтя. Рука у него была чёрная от грязи, ярко белели ногти. Сидя в траве, они ели хлеб и запивали водой из фляги, пущенной по кругу. Фляга нагрелась на солнце, вода была тёплой. И только они встали, чтобы идти дальше, как в небе раздался стремительный, быстро нарастающий звук, и с двух сторон небосвода – с запада и с востока – появились самолёты. Шесть серых неслись с запада, три серебристых с востока.

Серые летели, широко расположившись в небе, угрожающе-спокойные в своём равномерном движении вперёд; серебристые летели на них сплочённо, крыло к крылу. Очень быстро, очень коротко они прошли по небу навстречу друг другу, не меняя курса, не отворачивая; между ними оставался недлинный проём светло-голубого неба, когда раздался треск пулемётов, запульсировали вспышки огня и протянулись линии трасс. Казалось, два порядка сейчас войдут друг в друга, но тут строй тех и других распался и девять самолётов сорвались по разным траекториям в дуги, виражи, спирали и круги.

То один, то другой делал разворот и круто набирал высоту, чтобы оттуда, из бледной пустой голубизны, так же быстро и круто заскользить вниз, в хвост противнику; другие по столь же крутым траекториям с ускорением устремлялись вниз, словно старались выпасть из смертельной небесной чехарды, но в нижней точке меняли направление и с надрывным воем мотора снова набирали высоту. Частым и мелким пульсом бились вспышки пулемётов на несущихся друг на друга в лобовой атаке истребителях. Они отворачивали в последний момент, расходились один вверх, другой вниз, проскакивали друг друга и снова делали боевые развороты в разные стороны, чтобы взлететь повыше и оттуда, сверху, выбрав жертву, снова ринуться на неё. В косых лучах заходящего солнца были отчётливо видны кресты на крыльях и звёзды на крыльях.

С земли, с самого дна огромной небесной чаши, молча и неотрывно смотрели вверх два танкиста и лётчик. Танкисты видели беспорядочное, очень быстрое – глазами не уследишь – скольжение и стремление многих самолётов в воздухе вверх и вниз, они видели хаос воздушного боя, чехарду, суету под треск пулемётов, далеко разносившийся над пустыми полями. Курносов видел другое. Он видел картину боя в его совокупности, все девять машин сразу, их траектории, проложенные как по ниткам, боевые развороты то в одну, то в другую сторону, наборы высоты и заходы в хвосты; он понимал логику их движений; и когда он, выбрав глазами самолёт, следил за манёвром краснозвёздного истребителя, мускулы у него на правой руке и в плечевом поясе напрягались, словно он сам сейчас был в узкой кабине и испытывал перегрузку, которая вдавливала его в спинку кресла; он был внизу, на земле, но зрением прирождённого лётчика видел уходящие от него хвосты с крестами и проносящиеся мимо серые крылья.

Эти несколько минут бешеного кружения самолётов над его головой показались ему очень долгими; и в этом вязком времени и выцветшем белом небе один серебристый с красными звёздами вдруг вспыхнул ярким маленьким огнём на крыле и по пологой траектории, наращивая скорость, устремился вниз. Сердце у Курносова дрогнуло, он до боли закусил губу и так, с закушенной губой, смотрел на стремительное неостановимое падение Яка, который исчез за лесом, и тут же оттуда послышался глухой и тяжёлый звук удара и над деревьями встал столб чёрного дыма и огня.

В это же самое время собачья сцепка и чехарда в небе вдруг распались, серые ушли выше и снова встали в строй, но один задержался и остался на малой высоте. Низко, прямо над тремя людьми, стоявшими с закинутыми назад головами, его с оглушительным воем мотора нагнал серебристый. Тяжело, неловко серый с жёлтым носом и белой цифрой 6 на фюзеляже потянул вверх, но Як был легче и быстрее, он легко скользил по воздушной горке, не теряя скорости. Пристроившись немцу в хвост, Як бил его в упор, дырявил его фюзеляж и крылья, но немец не падал, и тогда в тот момент, когда два самолёта мчались один за другим по прямой, как связанные нитью, серебристый вдруг ещё больше прибавил скорость и сверху и сзади налетел на хвост «мессершмитта».

В голубом небе возник огненный шар, быстро падали с неба, беспорядочно крутясь, обломки двух самолётов.

Высоко в небе пятёрка серых уходила на север и быстро удалялась на восток маленькая точка – уцелевший в бою Як–1.

Курносов вытер пот со лба.

Вдруг он вспомнил, как дед говорил про Богоматерь Одигитрию, что она летает по воздуху.

А икона исчезла. Дед говорил, что её вынес из церкви на руках, завёрнутую в тряпку, оперуполномоченный в чёрной кожанке, со всех сторон окружённый милиционерами. Они, старообрядцы из Михайловской общины, до этого стояли у церкви смирно, только переговаривались вполголоса, а тут толпа качнулась в сторону оперуполномоченного, едино, как один человек; он не сбился с шага и только глянул на них строго, а милиционеры закричали вразнобой страшными голосами: «Куда! Стоять! Тпру! Назад пшли!» Другие на крик выбежали из церкви и встали в цепь с винтовками, направленными на толпу. И замолчали люди.

Так и уехала Тихвинская Богоматерь с лицом, залепленным тряпкой, в руках человека в кожанке.

Мальчик слушал рассказ старика молча и с видимым волнением на лице: он, хотя и был пионер и знал, что никакого бога нет, почему-то очень сочувствовал деду и его друзьям, бородатым старообрядцам, у которых милиционеры – лягавые, так называли их ребята во дворе – отнимали икону. «И что, деда, ничего поделать было нельзя?» – «Ничего нельзя».

А на Большой Серпуховской, у Большого Вознесения, тогда же были беспорядки. Туда тоже приехали милиционеры с оперуполномоченным изымать ценности и уже вошли было в храм и начали вынимать иконы из иконостаса, но тут кто-то из прихожан побежал по домам, и скоро у церкви собралась толпа. И чем больше людей собиралось, тем беспокойнее они были. Сначала стояли поодаль, смотрели, как милиционеры выносят в ящиках церковное убранство и укладывают ящики в телеги, потом закричали старухи в платках: «Что ж вы делаете, ироды!», а когда из церкви вывели священника – двое милиционеров вели его под руки, третий шёл сзади, наставив в спину священнику револьвер, – толпа качнулась, рванулась вперёд, закричали женщины, старуха в чёрном упала на колени перед батюшкой и обхватила его руками. Вбегали люди в распахнутые двери храма и, увидев осквернённый иконостас, выбегали на улицу со злыми искажёнными лицами, пронзительно кричали старухи, наверху, на колокольне, ударил колокол, и тяжело падали вниз, на смешавшуюся толпу, его удары. Тогда милиционер выбросил руку вверх, дико закричал что-то сбивчивое и непонятное и нажал курок. Грохнул выстрел.

И уже на рысях подходил к Большому Вознесению конный отряд чекистов, и нёсся по улице крик: «А ну, посторонись! В сторону все! Дорогу!» Люди стали разбегаться…

Так рассказывал десятилетнему Сане Курносову дед, когда они вечерами сидели бок о бок – старый и малый – у стены на узкой кровати. В углу сундучок, накрытый белой тряпочкой. В сундучке было всё имущество деда. Пахло тут ваксой от его сапог и чем-то ещё, сладковатым, может быть, душистым травяным чаем, а может быть, мёдом и пряниками, которые дед хранил в сундучке. Когда мать звала его пить чай: «Игнат Ильич, наливаю!», он отвечал: «Иду, иду» – и выходил к столу со своим угощением: пряниками и карамелями.

Кровать стояла за ширмой, отгораживающей её от большой комнаты, в которой жили отец, мать и Саня.

Между контурными картами, лежавшими на столе у Коли, она нашла ученическую тетрадку в зелёной обложке, с клятвой пионеров Советского Союза на зелёной задней обложке. Стопки таких тетрадок с диктантами и контрольными она носила в сумке из школы домой и допоздна сидела за круглым столом, читая крупный детский почерк… Она подумала, что это тетрадка одного из её учеников, случайно попавшая Коле на стол; открыла – ничего, пустые линованные страницы. Пролистнула дальше и увидела до боли знакомый – он ей часто смешные записки писал, она их хранила в выдвижном ящичке игрушечного, с детских лет оставшегося у неё серванта – Колин почерк. С открытой тетрадкой в руках села боком на стул – и так и осталась сидеть, с опущенной головой, читая.

В тетрадку он записывал свои мысли о современном положении и грядущей войне. Писал по-школьному аккуратно, между записями обязательно оставлял пустую строку.

Она дочитала до конца. Ещё оставалось несколько пустых страниц. Аккуратно положила тетрадь на то место, откуда взяла. Подошла к окну. Был вечер, было поздно, вдалеке горел одинокий фонарь. В квартире тишина, все четырнадцать комнат спали, а может быть, лежали без сна в тревожном беспокойстве о завтрашнем дне.

Война. Что значит война? Как теперь всё будет? Что сейчас делает Коля? Где он? Когда он вернётся? Когда он вернётся, она сразу поймёт, что это он, поймёт по звуку шагов, по тому, как решительно откроется дверь, услышит его голос, увидит его весёлое лицо, он скажет: «Твой полковник вернулся!» – а она засмеётся от счастья и скажет: «Коля, Коля, где же ты был так долго?»

В полночь Лев Маркович вышел из вокзального зала ожидания на перрон и увидел медленно надвигавшийся из темноты огромный нос паровоза с тёмной, неосвещённой кабиной машиниста. Над паровозом стояло густое облако белого дыма и кружились крошечные багровые искры. На перроне и на вокзале все огни были потушены; раз в час по перрону проходил милиционер и проверял, чтобы не было никаких огней, курящим он приказывал немедленно погасить папиросу и соблюдать светомаскировку.

Когда они днём приехали на вокзал, Лев Маркович разместил детей тесной группой на полу в углу заполненного людьми зала ожидания. «Ближе друг к другу, ближе, ребята! Садитесь теснее!» Так, сбитые в кучку, они сидели, глядя на упорно и безнадёжно стоящих в очереди к закрытой кассе людей, на мужчин в кепках и пиджаках, толпившихся у двери в коридор, ведущий к кабинету начальника вокзала; путь им теперь преграждал милиционер в фуражке и белом кителе, с кобурой на боку; он никого не пускал, но всё равно подходили новые и новые со словами: «Мне только спросить!»

Все скамейки были по-прежнему заняты выставкой поз человеческого ожидания. Склонившись вперёд, оперев руки на колени, неотрывно смотрел в пол мужчина с застывшим в отчаянии лицом; рядом с ним, с маленьким мальчиком на коленях, сидела его жена в синем платье в белый горошек. С утра – как далеко было это последнее счастливое довоенное утро – она ещё успела завить волосы на бигуди. Мальчик спал, но иногда открывал глаза, непонимающе смотрел вокруг себя и засыпал снова. А в дальнем углу вокзального зала, на скамейке у туалета, куда всё время заходили и откуда выходили люди, неподвижно, как статуя, сидел большой солидный мужчина в крупных роговых очках, в строгом сером костюме и с портфелем в руках. Он не вставал со скамейки, чтобы не потерять места, и терпеливо ждал, когда его вызовут к начальнику вокзала, потому что о нём должны были позвонить из обкома. Он не знал, что обком стоит разгромленный и пустой, с выбитыми окнами.

В туалет дети ходили по одному, в сопровождении вожатых.

Поезд, медленно подходивший к перрону, состоял из коричневых товарных вагонов. Люди на перроне стали вставать, толпа качнулась, по перрону побежали мужчины с чемоданами и женщины с детьми. «Куда? Куда он идёт?» – закричали сразу многие голоса, никто не знал точно. «Встаём, дорогие мои, встаём!» – ласково говорил Лев Маркович детям, наклоняясь к ним и видя их бледные лица. Вожатые тоже будили детей и ставили их в пары. «Кто хочет на дорожку? Кто ещё пойдёт?» Хотела темноволосая девочка, её звали Ира, её папа работал на Минском тракторном; потихоньку Лев Маркович знакомился с детьми, узнавал их имена и кто откуда. «Встаём в пары, держитесь друг за друга». – «Пересчитайте их!» – «Тридцать, Лев Маркович!» Теперь он сам прошёл вдоль выстроившихся парами в колонну детей и в который уже раз считал их светлые, тёмные, стриженые головы. Вслед за милиционером они отправились по перрону в конец поезда.

На тёмном ночном перроне – ни один фонарь не горел – с грохотом разъезжались двери товарных вагонов и люди, толкаясь, ругаясь и крича, лезли в их тёмное нутро. Били по ногам чемоданы с углами, обитыми железом, плыли над головами дерюжные мешки, плакали дети. Они дошли до предпоследнего вагона, перед которым стоял красноармеец с винтовкой; этот вагон, как знал Лев Маркович от начальника вокзала, был выделен для эвакуации детей из пионерского лагеря военным комендантом станции Молодечно. Солдат в пилотке на бритой наголо голове отдал честь Льву Марковичу и детям и взялся за двери.

Вожатые помогали детям зайти в вагон. Перешагивая через щель между перроном и вагоном – «Аккуратно! Осторожно! Смотрим под ноги!», – заходили в вагон горнист в коротких штанах с горном в руке, девочки с теннисными ракетками, мальчики в голубых шёлковых пилотках, пионервожатые в белых рубашках с алыми галстуками. Лев Маркович вошёл последним, красноармеец заглянул в вагон, сказал: «Ну, с богом!» – и со скрежетом сдвинул тяжёлые двери.

В вагоне было темно и холодно. «Вместе, вместе, садитесь вместе!» – просил детей Лев Маркович, он хотел, чтобы они согревали друг друга. Дети были усталыми, вялыми от усталости после долгого дня на ногах, когда они сначала ехали на автобусе, а потом много часов сидели на полу в зале ожидания; у одних были сонные лица, как будто они спали на ходу и наяву, а у других, наоборот, глаза были ясные и внимательные. Вагон дёрнулся и встал, снова дёрнулся с протяжным звуком колёс и снова резко встал с громким звуком удара; так повторялось несколько раз, пока наконец поезд не пошёл, стуча колёсами и набирая ход.

Лев Маркович не спал, не мог спать. Он сидел на полу в качающемся вагоне, вытянув ноги, дети спали, подложив под головы свои мешочки, а некоторые положили головы на колени пионервожатым Лене и Риве. Лена и Рива спали сидя, боясь изменить позу и разбудить детей, они иногда открывали глаза и встречались взглядами со Львом Марковичем. Он тут же кивал им. В этом кивке было всё, что он хотел сказать: благодарность, поддержка, уважение, вера в их доброту. Они улыбались ему в ответ слабой рассеянной улыбкой и снова закрывали глаза под однообразный и нескончаемый стук колёс.

Лев Маркович рассчитывал, что они приедут в Минск в три часа ночи, детей на вокзале должен встречать автобус из горкома, который отвезёт их в комсомольское общежитие, где они переночуют; утром их заберут родители. А сам он пойдёт пешком на свою Советскую улицу и в кухне квартиры, где он жил вместе с ещё девятью людьми, на спиртовке сварит себе яйцо и заварит крепкий чай. Он переносился мыслью в свою комнату – третья дверь по коридору, напротив под потолком висят санки соседей Бальбасовых, – тесную оттого, что в ней стоял большой старинный сервант, который не был ему нужен, но который он не хотел продавать, сохраняя как память о маме. Так же как стоящие за стеклом кофейные чашки с золотым ободком. На серванте, на подоконнике, стопками в углах – книги. Тем, кто приходил в его комнату, казалось, что книги навалены и расставлены в беспорядке, но это было не так, в этом беспорядке был его холостяцкий порядок, и он отлично знал, где какая, и безошибочно мог вытянуть из стопки в углу учебник по физике для 8-го класса или «Дифференциальное исчисление и начала интегрального исчисления» Дженокки.

Потом стал думать о Перегудове, о Серёже, об их последнем разговоре тогда, в декабре, под новый, 1941 год, в тихой и тесной комнате, где светилась лампа под маминой шалью, где за окном была чёрная студёная тьма, большая чугунная батарея была раскалена и им было жарко от её тепла и выпитого коньяка. Ничем не кончилась попытка Серёжи и его коллег создать урановую бомбу, заявку отклонили, проект положили под сукно; и теперь, в полусне, в качающемся товарном вагоне, Лев Маркович думал о том, что значит попытка учёных проникнуть в атомное ядро и высвободить спрятанную в ядре и сжатую до невероятной степени энергию. В тёмном товарном вагоне, качавшемся на путях между Молодечно и Минском, он ясно представил себе слияние конусов с ураном в критическую массу, страшную скорость процесса и ослепительный взрыв над человеческим муравейником.

Как легко, с каким увлечением Серёжа говорил о том, что его бомба может уничтожить Лондон и Берлин. Даже с восторгом говорил.

Ясно помнил Лев Маркович, что Серёжа, хоть и был в лёгком подпитии после коньяка, никогда не забывал взять со стола лист, на котором он писал формулы, аккуратно сложить его и убрать в карман.

Уже давно Лев Маркович думал мысль о том, что люди делятся на тех, кто способен убить, и на тех, кто не способен. Это была одна из его заветных мыслей. Не по отношению к собственности делятся люди, а по отношению к убийству. Он думал о том, что тут, именно тут, скрыта главная тайна человечества и его истории. Существовал ли в начале начал прачеловек с дуалистическим характером, вмещавшим в себя страсть к убийству и отвращение к убийству? Лохматая образина не могла вынести этого противоречия и была разорвана на две сущности, каждая из которых зажила в истории самостоятельной жизнью. Или с самого начала их было двое – Авель и Каин, – тот, кто не мог поднять руку на ближнего своего, и тот, кто мог и любил убивать?

Лев Маркович сам не заметил, как заснул под стук колёс. Вдруг он был разбужен ударом вагонных бамперов и сильным сотрясением вагона. Поезд встал. Снаружи послышались голоса, двери с грохотом разъехались, луч фонаря забегал по вагону, выхватывая лица вожатых и ноги и руки спящих детей. «Кто тут старший?» – «Я старший!» – «Выйдите к нам!»

На перроне – и на этой станции тоже не горели фонари, и он не знал её названия – его ждали двое, один молодой, суровый, скуластый, в военной форме, перетянутый ремнями, с нашивками на рукаве, другой в синей рабочей робе с нагрудными карманами, пожилой, усатый, с морщинистым добрым лицом, в его опущенной руке был фонарь.

– Капитан Касатонов, – отрывисто сказал военный. – Вы Лев Маркович?

– Здравствуйте, – сказал он военному со своей всегдашней мягкой вежливостью. – Что случилось?

– Будите детей, перейдёте в другой поезд.

– Зачем? – не понял Лев Маркович. – Мы едем в Минск.

– Дети эвакуируются в Мордовию.

– Как в Мордовию? – снова не понял Лев Маркович. – Вы о чём говорите? Это ошибка. Мы возвращаемся в Минск, дети из Минска.

– В Минск возврата нет, – сказал военный, прямым взглядом глядя в лицо Льву Марковичу. Взгляд у него был властный, неприязненный, и говорил он не терпящим возражений тоном. – Бомбили сегодня Минск. Вывозят детей из Минска, а вы хотите в Минск. Будите детей, времени мало.

– Но как же в Мордовию? – с недоумением спросил Лев Маркович. – Ведь родители ждут детей в Минске.

– Родителям сообщат, – коротко отвечал военный, раздражённый тем, что он считал пустой тратой времени на разговоры. – Выводите немедленно детей, я вам говорю.

– Товарищ учитель, давайте, поспешайте, – сказал, сочувственно глядя на него, железнодорожник. – Времени правда мало…

– У нас с собой ничего нет, ни одежды, ни еды, – сказал Лев Маркович. – Как же мы поедем в Мордовию?

– Не волнуйтесь, дорогой товарищ учитель, вас будут кормить на станциях, – сказал железнодорожник. – Телефонограммы на станции по всему пути следования отправлены.

– Вот вам проездные документы. – Военный достал из висящей на боку плоской кожаной сумки два листка бумаги. – Тут мандат на питание в пути тридцати пяти человек и путёвка на вас и детей в Белорусский детский дом в Саранске.

Рабби Моисей Аарон потушил в синагоге свет и в темноте стоял у окна, глядя на улицу.

Он не торопился уходить, хотя знал, что дома жена ждёт его к ужину. Да, пора было идти домой, но это было так, как будто старая синагога сама удерживала его, не отпускала, просила побыть в ней. Он любил синагогу, любил её вечернюю тишину, любил скамьи тёмного дерева, отполированные до блеска задами сидевших на них нескольких поколений хасидов, любил старые белые стены в паутине трещин, которые когда-то оштукатурил его отец, рабби Давид Соломон; но больше всего любил старые книги в чёрных переплётах толстой кожи с золотым тиснением, которые стояли на полке, прислонившись друг к другу, как прислонялись друг к другу во времени кобринские рабби, происходившие от цадика Моше Аарона бен Исраэль Полиера, положившего начало династии; а за ним шли его внук Ной Нафтали и правнук Давид Соломон, отец Моисея Аарона. Мудрость их была здесь, на жёлтых, испещрённых чёрными знаками древнего языка страницах «Маамарим Теhорим» и «Амарот Теhорот»; по утрам рабби приходил в синагогу, отпирал дверь и, раскрыв большую книгу на пюпитре, задумчиво читал изречения своего прапрадеда, цадика Моше Аарона.

Но пора было идти домой, раввин застегнул пальто, медленно провёл по бороде большой ладонью с толстыми ревматическими пальцами и пошёл через тёмный, плохо освещённый город с новыми названиями улиц. Он плохо запоминал новые названия. Всю жизнь, а он жил в Кобрине уже сорок лет, площадь была Рыночной, но пришли русские и переименовали её в площадь Свободы. Какой такой свободы? Для рабби все эти люди были эвед нирца – рабы с проколотым ухом; известно, что раба, отказывающегося выйти на свободу, приводят к двери с мезузой и прокалывают ему ухо. Так и эти люди, они ушли от своего фараона, но не на свободу, а к другому фараону, ещё более жестокому, чем прежний; кичась своей свободой, они по приказу совершали человеческие жертвоприношения и хором твердили славословия фараону, его слугам и самим себе.

Эти деятельные люди переименовали все улицы в городе. В этом они превосходили поляков, которые тоже переименовывали улицы, но не все. Полякам достаточно было дать польские названия нескольким улицам в центре, и они чувствовали себя удовлетворёнными. Русские переименовывали всё подряд; рабби ждал, что они переименуют и город, но этого пока не случилось.

Пинская улица в Кобрине всегда была Пинской улицей. Двадцать лет назад пришли поляки, и она стала улицей 3 Мая. Два года назад пришли русские, и она стала Первомайской. Похоже, поляки и русские вели спор, что важнее, третье мая или первое мая, но для рабби их спор не имел никакого значения, ему были безразличны аргументы сторон.

У рабби от новых названий болела голова.

Чем плохо, что улица называется Пинской, если она ведёт в Пинск?

Если же улица ведёт в Брест, то она Брестская; какая честь польскому министру в том, что евреи в Кобрине будут ходить по улице Перацкого? Кто такой Перацкий? В Талмуде о нём ничего нет, хасиды его не знают. Но пришли русские, отменили Перацкого и назвали улицу Советской.

Только речка оставалась не переименованной – Мухавец.

Голова у рабби болела ещё от того, что в городе целый день громко звучали русские песни. Солдаты из штаба армии, разместившегося в Кобрине, повесили на столбы репродукторы, из них на городок с утра до вечера лилась музыка, иногда она прерывалась голосом диктора, который громогласно сообщал новости строек и колхозов. Рабби не мог понять, зачем такой шум, почему все должны знать новости колхозов на Дальнем Востоке, почему они не могут слушать радио у себя дома?

«Как так можно жить, евреи?» – спросил себя рабби, задумчиво глядя в тёплую темноту летней ночи, из которой доносились лай собаки и далёкое мычание коровы.

Одни приходили с одной стороны, другие с другой; одни ставили памятник Костюшко, другие Ленину; никто не спрашивал евреев, хотят ли они ходить по Интернациональной улице или улице Суворова; а евреи как ни в чём не бывало жили в Кобрине как всегда, покупали рыбу в Фишцентрале, ходили по субботам в синагогу и на Пасху ели мацу.

– Рабби! Рабби! – услышал он за спиной.

Он остановился и медленно, степенно обернулся. В темноте – уже стемнело, а фонарей на улице не было – он увидел, как с другой стороны улицы метнулась к нему чёрная фигура. В свете ясной луны различил в темноте лоб в морщинах, острый нос и бороду. Это был Мотя Зальцман.

Он ждал, чтобы Мотя приблизился к нему.

И вот тот стоял перед ним в картузе и длинном чёрном пальто, с бледным лицом и взволнованными глазами.

– Что, Мотя? Что у тебя случилось? Все здоровы?

– Подождите, рабби, дайте отдышаться. – Он правда тяжело дышал, грудь вздымалась, ноздри раздувались. – Я бежал за вами от самой синагоги.

Рабби подумал, что он шёл не спеша – он никогда никуда не спешил, да в Кобрине спеши не спеши, всё равно придёшь куда хочешь через десять минут, – а Мотя бежал всю дорогу и не мог догнать его.

Это было удивительно. Но жизнь состоит из удивительных вещей.

– Рабби, вы знаете, что я сейчас видел?

– Что ты видел?

Они стояли в темноте на глиняной улице, по бокам улицы были канавы, заросшие травой, в лунном свете улицу прыжками пересекла лягушка, за заборами в домах тускло горели окна. Рабби знал, что происходит за каждым окном, за сорок лет в Кобрине он узнал здесь всех евреев, он знал запах их кухонь, тепло их печей, знал их жён в париках, их сыновей, уезжавших в Варшаву, их дочерей, их младенцев. Знал торговцев, нищих и молодых сионистов с горящими глазами – они собирались на собрания в лесу, читали Жаботинского и сразу после прихода русских все вместе уехали в Вильно, чтобы оттуда ехать в Землю обетованную.

– Я видел немцев, рабби!

Мотя Зальцман сказал это с широко раскрытыми глазами, которые светились странным светом на его заросшем бородой лице. Борода у него состояла из коротких жёстких завитков, как у египетского фараона на старинной картинке. Такая же у него была шевелюра, но сейчас она была скрыта картузом.

Он сказал это, вдруг понизив голос, словно хотел скрыть страшную весть от тёплой, ласковой темноты вокруг, от домов с тускло светящимися окнами, от евреев, которые сейчас садились за столы, чтобы поужинать рыбой, картошкой, овощами.

– Где ты их видел?

– Они ехали по Пинской на мотоцикле. Двое, в касках. Видел близко, вот как вас сейчас! – Мотя протянул руку и почтительно коснулся пуговицы на пальто рабби.

– Это точно были немцы? Может быть, это были русские?

– Это были немцы. У русских зелёная форма, а у немцев серая. У русских красные звёзды, а у этих на касках маленькие чёрные орлы. Там фонари. Я хорошо их рассмотрел.

– А они тебя видели?

– Да, они меня видели, посмотрели на меня.

– И что они тебе сказали? Или ничего не сказали?

– Один посмотрел мне прямо в глаза, засмеялся и сказал: «Юд!»

– Ну что ж, – подумав, сказал рабби, – это должно было случиться. Я этого ждал.

Он действительно ждал этого с утра, когда с запада донёсся протяжный тяжёлый гул; он, как и другие евреи, видел, как днём над городом пролетели самолёты, сначала в одну сторону, потом в другую; и он видел, стоя у окна синагоги, как по городу с рёвом и железным грохотом промчались один за другим тридцать русских танков, в открытых люках которых неподвижно стояли солдаты в чёрных шлемах. Они прогрохотали по Кобрину с такой скоростью, что рабби стало ясно, что там, на границе, происходит что-то очень серьёзное; на тротуаре стояли евреи и молча смотрели на несущиеся танки.

А теперь по городу проехали немецкие мотоциклисты.

Только один мотоцикл, только двое в касках; русские танки, немецкие мотоциклы были безразличны рабби.

«Это война Гога и Магога», – подумал он.

Ничего больше не говоря, он так же медленно и степенно, как прежде, пошёл к своему дому. Мотя поспевал за ним, всё время отставая на полшага. В этом снова была загадка, потому что рабби не торопился, а Моте приходилось спешить; а ведь он был не ниже рабби, и шаг у него не короче. Но рабби уже давно знал, что в физическом мире жизнь полна удивительных вещей; однажды он, как Ной, видел голубя с масличным листом в клюве, хотя в окрестностях Кобрина не было моря; в другой раз навстречу ему из мясной лавки Ашкенази вышел маленький курчавый человечек, чьи короткие ножки были обтянуты полосатыми брючками; он узнал в нем дибука[28], мучившего его отца. Было у рабби и тайное знание, которое он скрывал от людей, не желая смущать их; он мог беседовать со своим прапрадедом Моше Аароном, могила которого была на еврейском кладбище на окраине Кобрина, и мудрый цадик ясным отчётливым голосом из могилы давал ему советы и открывал будущее. Но он не докучал прапрадеду вопросами, да и зачем человеку знать будущее?

Когда он молодым раввином только приехал в Кобрин из Варшавы сорок лет назад – Пинская улица тогда была, как ей и положено, Пинской, а Рыночная площадь Рыночной, и никому из евреев не приходило в голову, что эта изрытая ямами площадь станет площадью Свободы, – он по-одному ответил бы на этот вопрос; а теперь по-другому.

– Что нам делать, рабби? – тихий, растерянный и как будто удаляющийся в ночи голос Моти прозвучал за его спиной.

Рабби не обернулся и ничего не сказал в ответ, а продолжал, медленно и равномерно переставляя ноги, идти по тёмной улице к своему дому.

Он не обернулся, потому что ему было жалко этого взволнованного, трясущегося от страха и возбуждения еврея, прибежавшего к нему с новостью, которую евреи Кобрина ждали и боялись услышать; ему было жалко евреев, трудовой, чтящий память отцов, молящийся Б-гу народ, перескакивавший с идиша на иврит и с иврита на идиш; он жалел их, видя их бедность, из которой им никогда не выбраться, жалел их, когда видел их опущенные над молитвенниками головы в синагоге, жалел их за выпавшую им долю быть людьми и евреями.

Он знал, что происходит с евреями в Польше, ему сначала писали из Варшавы родственники и знакомые, а потом письма перестали приходить, но слухи-то приходили; знал он и о том, как приходят за людьми по ночам.

Рабби знал, что во всём обвинят евреев. Когда тридцать лет назад сожгли Брест, чтобы он не достался немцам, поляки обвиняли в этом евреев; и сейчас, проходя в дневные часы по Кобрину, он слышал за спиной: «Жиды, из-за вас война!» Это говорили люди, которые прежде с уважением относились к нему и, встречая его, почтительно кланялись на улицах. Но рабби знал, что война вытаскивает из людей самое худшее, что в них есть.

Живой, тёплый, маленький, грязноватый Кобрин был его миром, круглым и вечным, над которым летали не железные птицы с бомбами, а бесплотные ангелы со свитками Торы, миром, где еврейские мужчины из поколения в поколение склонялись над столами, читая 613 заповедей, где еврейские женщины отделяли халу от теста, миром, где он, рабби, изо дня в день истово молился Б-гу и учил своих хасидов, что не отрицание нечистого мира, а его преображение через святость и радость их путь. И тогда они пели все вместе, и громкое их пение поднималось к потолку синагоги и выше, выше, в небо, где его с улыбками на седобородых лицах слушали прапрадед, и прадед, и дед, и отец рабби в окружении сотен цадиков.

Окружили нас со всех сторон, теснят нас, грозят нам в нашей слабости, в нашем бессилии.

«Господи, народ твой сирота без Тебя среди зверей сих. Не оставь народ Твой».

Раньше вестниками будущего к рабби Моисею Аарону прилетали птицы, прибегали звери или появлялись кометы на небе, а теперь приехали двое в касках на мотоцикле.

В темнеющем вечернем небе прошёл со снижением полутораплан И–153 и исчез за лесом. Там был аэродром Пружаны.

Курносов вышел из леса и увидел перед собой обширное зелёное поле со стоящими в разных его концах самолётами.

На месте деревянного ангара было чёрное пятно с разбросанными по нему обуглившимися кирпичами и обломками брёвен. Ангар сгорел дотла.

У деревьев на краю леса пулемётным огнём были срезаны ветви. Но мачта с конусом, показывающим направление ветра, без повреждений пережила три налёта, очереди самолётных пулемётов её не задели.

Полковник Белов стоял на крыльце маленького деревянного зелёного дома. Он был молод, чуть больше тридцати, принадлежал к той когорте молодых офицеров, которые быстро поднимались в последние годы по лестнице званий по причине, которую все знали, но о которой предпочитали не говорить. Исчезновение авиационных – и не только авиационных – комбригов и комкоров было покрыто абсолютным, глухим молчанием; только, может быть, ночью, в постели с женой, кто-нибудь из этих молодых полковников мог сказать об исчезнувшем командующем; да и не всякой жене можно было сказать, тут требовалась высшая степень близости и особенное, смертельное доверие.

День шёл к концу. Это был очень длинный день, который в сознании полковника Белова растянулся так сильно, что бывшее утром казалось ему бывшим много дней назад; и, хотя он был профессиональный военный и готовился к войне, всё сознание его было сотрясено тем, что происходило с ним и его лётчиками с четырёх часов утра, когда на аэродром Пружаны пришли десять «Хейнкелей–111».

Из 55 самолётов его полка у него оставалось 17.

Он пожал руку Курносову и сказал: «Иди поешь, тебя покормят».

Курносов прошёл по тёмному коридору в дальний конец дома, в комнату, где на столе на тарелках лежали бутерброды с колбасой и сыром и стояли два больших термоса. Хотя за целый день он не ел ничего, кроме ломтя чёрного хлеба, есть ему не хотелось. Он положил шлем и очки на стол, сидел со стаканом чая в руке и отхлёбывал мелкими глотками, чувствуя тупую ноющую боль в боку и усталость во всём теле. «Помотались мы сегодня с тобой, Александр Петрович», – сказал он самому себе и посмотрел на часы. И ему тоже казалось – как очень многим военным в этот день в ЗапОВО, – что день тянется бесконечно и что из Минска он вылетел пропасть времени назад. Было двадцать один двадцать, секундная стрелка короткими скачками уходила на новый круг, взгляд Курносова заторможенно следил за её движением, чай в гранёном стакане приятно грел руку, когда его чуткий опытный слух услышал гул сразу многих авиационных моторов; опять идут, опять они. Он поднял голову и посмотрел в окно, и в этот момент гул усилился до рёва и что-то страшно грохнуло, словно кто-то гигантской палкой бешено ударил по крыше. У него заложило уши. Табуретка с сидевшим на ней Курносовым подскочила, стёкла в окне вылетели и мелкой кашей осколков упали на бутерброды. Стакан с чаем выпрыгнул у него из руки и, набирая скорость, помчался в угол. Курносов схватил со стола шлем, выбежал в коридор и увидел, как в дальнем его конце обрушиваются доски потолка.

Полковника Белова на крыльце уже не было. По аэродрому с криками бежали люди. Они кричали: «Воздух! Воздух!» Там и тут в разных концах поля в тёмном воздухе летней ночи возникал огонь пожара; низко, прямо над головами бегущих людей, прошёл показавшийся Курносову огромным двухмоторный самолёт, и было отчётливо слышно, как стучат его пулемёты. Самолёт был не один, вслед за ним вниз, на штурмовку, уже шёл следующий, такой же большой, массивный, тяжёлый, а другие вставали в круг над аэродромом и наполняли уши Курносова и его мозг рёвом своих моторов. Это были двухмоторные «Мессершмитт–110», он никогда раньше не видел их.

Это был первый из трёх следующих один за другим налётов, которые ему предстояло пережить в ближайшие пятнадцать минут.

Было темно, по краям аэродрома догорали самолёты. В колеблющемся свете скользили фигуры людей, слышались рассеянные, нечёткие голоса. Встав с земли, держа шлем в руке, открыв рот и сглатывая с трудом, Курносов стоял на краю аэродрома и видел повалившуюся мачту с указателем ветра. Ближайший к нему самолёт, И–16, был рассечён надвое. Пробоины опоясывали его короткий фюзеляж, в хвостовом оперении зияла дыра размером с кулак, створки капота были сорваны и, помятые, валялись под самолётом.

Лётчики собирались у зелёного домика с обвалившейся крышей и висящей на одной петле дверью. Они тихо переговаривались. «Игнатьев не вернулся». – «Я его видел час назад, он взлетал». Урча мотором, подъехал грузовик с открытым кузовом, из дома вышел полковник Белов, он нёс перед собой, держа древко двумя руками, свёрнутое знамя, а вышедший вслед за ним офицер нёс под мышкой сейф с документами. Началось движение, люди полезли в кузов, те, что уже были в кузове, сверху протягивали ладони. Полковник Белов поставил знамя в угол кузова и сел на сейф. «Все залезли, товарищи?» Он постучал ладонью по крыше кабины: «Поехали!» Не зажигая фар, тихо урча мотором, переваливаясь на ухабах и корнях, полуторка медленно пробиралась в темноте к шоссе; Курносов сидел в кузове на полу у борта и видел за деревьями, в густой темноте летней ночи, догоравшие самолёты.

Ехали по шоссе быстро, проезжали тёмные деревни, а вверху, в небе, гудели самолёты, звук двигался на восток, и Курносов подумал устало сквозь полусон: «Ночью летают, сволочи»; грузовик замедлил ход, на обочине замелькали тени. В сгущении тьмы он теперь угадывал человеческие фигуры. Люди шли с чемоданами, мужчина в сапогах катил перед собой тачку на деревянных колёсах, в которой на сваленном в кучу тряпье спал маленький мальчик, за тачкой шла женщина, у которой через плечо были переброшены связанные мешки, опустив голову, шла лошадь, за ней телега, гружённая дерюжными мешками с картошкой, потом опять мужчины в кепках и сапогах, женщины в длинных юбках и платках. Борт грузовика проплыл рядом с женщиной, шедшей с ребёнком на руках, она подняла глаза и встретилась взглядом с Курносовым; он удивился, какая она маленькая, сама ребёнок. Потом он увидел двух старух во всём чёрном, платки у них на головах тоже были чёрные, они держались друг за друга и ковыляли с трудом, у них были коричневые, искажённые страданием, уродливые лица, одна шла с палкой в руке, другая несла на сгибе руки бидон и стёганое одеяло. Вместе с гражданскими шли солдаты в пилотках, у них были мрачные, ничего не выражающие лица людей, впавших в отупение от усталости. Поток становился всё гуще, уже занимал часть шоссе, грузовик ехал медленно, едва полз, окружённый людьми в пальто, некоторые в ушанках, потом небритый мужчина с коровой на веревке, потом женщина в шароварах, которые были заправлены в белые игривые носочки, а обута она была в городские сандалии; теперь люди шли, занимая всю ширину шоссе, не обращая внимания на грузовик, – и тогда шофёр, боясь на кого-нибудь наехать, включил фары. Тут же раздался звон разбитого стекла, фара погасла, и чей-то громкий голос закричал: «Выключи свет, тебе жить надоело?»

Грузовик-полуторка с лётчиками в кузове плыл в бесконечном ночном потоке людей, уходивших на восток. Лица, фигуры, руки, ноги, сапоги, туфли, пиджаки, кепки, платки отпечатывались в памяти Курносова. Сотни людей шли ночью по шоссе без отдыха, стараясь успеть подальше уйти от войны, которая катилась им вслед. Крестьяне с заскорузлыми пальцами и старухи в чёрных платках уже знали, что эта война надолго и поэтому надо брать с собой всё, что можно унести. Сверху, из кузова, Курносов видел в тележках свернутые в рулон ватные одеяла, подушки, видел женщин в осенних чёрных пальто и мужчин в сальных зимних шапках, видел головы спящих детей, бессильно прильнувших к плечам матерей. В полях вправо и влево от шоссе зажигались костры; это беженцы останавливались на привал. Но другие – их было очень много и становилось всё больше – шли не останавливаясь, с выражением мрачного и отрешённого упорства на лицах; а может, это было угрюмое смирение перед тем, что с ними происходило.

В Пинск, на Пинский аэродром, приехали за полночь. Несмотря на позднее время, аэродром жил: на глазах Курносова разбежался, взлетел и ушёл на запад в сторону Бреста Як–1. Это был ночной разведчик, имевший задание найти места сосредоточения немецких танков, которые бомбардировщики перелетевшего на Пинский аэродром полка должны были бомбить с утра.

Аэродром не спал, он гудел моторами и звучал голосами многих, невидимых в темноте людей. Сюда, в Пинск, перелетали остатки истребительных авиаполков, потерявшие за день три четверти машин; сюда прилетели несколько бомбардировщиков СБ из полка, который потерял 16 машин при бомбёжке переправ через Буг; сюда на грузовиках прибывали лётчики из полностью уничтоженных авиаполков, лишившиеся самолётов.

Курносов стоял в высокой траве на краю аэродрома и смотрел, как Як разбегается и уходит в ночное небо; в новых МиГах и Яках, в самом строении их длинных и узких тел, была стремительность, которой не было в неуклюжих «Чайках» и коротких «Ишаках» с тупыми носами.

В доме на краю аэродрома, с занавешенными одеялами окнами, в комнате с ярко горящими лампами, куда беспрерывно входили и откуда выходили офицеры, Курносов написал на имя командира авиадивизии рапорт о немедленном переводе его в истребительную авиацию.

Генерал Д. Г. Павлов

Доклад командующего войсками Западного особого военного округа генерал-полковника танковых войск Д. Г. Павлова на совещании высшего командного состава РККА 23–31 декабря 1940 года «Использование механизированных соединений в современной наступательной операции и ввод механизированного корпуса в прорыв».

https://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/64.html

Протокол допроса арестованного Павлова Д. Г. 07.07.1941

Фонд А. Н. Яковлева. Документ № 630.

https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1012074

Первый день войны

Перечень и дислокация воинских частей, учреждений и заведений мирного времени Западного особого военного округа на 30 мая 1941 года.

https://www.soldat.ru/doc/dis/zap/

Мартов Владимир, «Белорусские хроники, 1941 г.».

https://idiot.vitebsk.net/i41/mart41.htm

Сандалов Леонид Михайлович, «Боевые действия войск 4-й армии в начальный период Великой Отечественной войны».

Сандалов – полковник, начальник штаба 4-й армии Западного особого военного круга. После расстрела командующего армией А. А. Коробкова временно командовал армией.

http://www.rkka.ru/oper/4A/title.htm

22 июня 1941 года в документах

https://topwar.ru/72630–22-iyunya-1941-goda-v-dokumentah-sssr.html

Из неопубликованных мемуаров первого секретаря Брестского обкома КП(б) Михаила Тупицына. Публикация Романа Никитина «Совершенно секретно», № 6, 9 июня 2016.

Авиация в первый день войны

О действиях 123 ИАП с Кобринского аэродрома.

https://ikobrin.ru/kobrin-voina19–1.php

ВВС в боях на Западном фронте

http://www.warmech.ru/1941war/w-front/wf004.html

Разведсводки Штаба ЗапОВО

Сборник «Накануне. Западный особый военный округ (конец 1939 г. – 1941 г.)». Документы и материалы. Департамент по архивам и делопроизводству М-ва юстиции Республики Беларусь, Нац. архив Республики Беларусь, Федер. архив агентство России, Рос. гос. воен. архив. Минск, 2007.

https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/99985-nakanune-zapadnyy-osobyy-voennyy-okrug-konets-1939-g-1941-g

Пономаренко П. К.

Просьба П. К. Пономаренко увеличить квоты на расстрелы и аресты.

Публикация Президентской библиотеки республики Беларусь «П. К. Пономаренко 18 июля 1938 г. – 6 марта 1947 г.».

Там же – «Предложение об использовании недвижимого имущества осадников, их скота и инвентаря», декабрь 1939 года.

https://pgd.preslib.org.by/uploads/articles/uNwftLPmyomCVESnCZzVWYRVxvWJjAPY.pdf

Журнал «Неман», Минск, № 3/1992, «События моей жизни», с. 150–177. В этой публикации П. К. Пономаренко сообщает о телефонном разговоре с И. В. Сталиным 23 июня, в котором Сталин произнёс слова об А. И. Таюрском.

Фраза «Настроение у белорусов исключительно патриотическое и боевое» – из письма П. К. Пономаренко в ЦК ВКП(б) и И. В. Сталину, датируется не позднее 12 июля 1941 года.

Из этого же письма – слова о евреях.

Леонид Смиловицкий, «Катастрофа евреев в Белоруссии, 1941–1944 гг.», с. 344. Тель-Авив, 2000.

Атомный проект УФТИ

(№ 75) Заявка на изобретение В. А. Маслова и В. С. Шпинеля «Об использовании урана в качестве взрывчатого и отравляющего вещества» 17 октября 1940 года.

(№ 76) Заявка на изобретение Ф. Ланге, В. А. Маслова, В. С. Шпинеля «Способ приготовления урановой смеси, обогащённой ураном с массовым числом 235. Многокамерная центрифуга». Не ранее 17 октября – не позднее 31 декабря 1940 года.

(№ 92) Письмо В. А. Маслова наркому обороны СССР о необходимости организации работ по использованию атомной энергии в военных целях. Не ранее 3 февраля 1941 года.

(№ 96) Заключение РИАНа на заявки сотрудников УФТИ, направленное в Управление военно-химической защиты НКО СССР 17 апреля 1941 года.

Атомный проект в СССР. Документы и материалы. 1938–1945. Москва, 1998, с. 196, 224, 228.

https://elib.biblioatom.ru/text/atomny-proekt-sssr_t1_kn1_1998/p196/

Сталин читает протокол допроса Смушкевича

И. В. Сталин получал от НКВД протоколы допросов. См., например, «Спецсообщение В. Н. Меркулова И. В. Сталину о И. Ф. Сакриере с приложением протокола допроса 15.05.1941».

Фонд Александра Н. Яковлева. Архив Александра Н. Яковлева. Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш», 1939 г. – март 1946 г. Документ № 165.

https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/58783

Списки и сообщения НКВД

Информация об арестованных и подлежащих аресту взята из так называемого расстрельного списка. Его официальное название «Список арестованных, числящихся за НКВД СССР».

В списке от 29.01.1942, с резолюцией (орфография резолюции сохраняется) «Разстрелять всех поименованных в записке. И. Сталин», среди 46 лиц – Е. С. Птухин, П. И. Пумпур, П. А. Алексеев, А. И. Филин, П. П. Юсупов, А. А. Левин, Э. Г. Шахт, Н. Н. Васильченко, Г. Ф. Михно, А. И. Таюрский, Г. М. Шевченко, А. П. Ионов, Н. А. Ласкин, К. М. Гусев.

https://stalin.memo.ru/lists/list409/#person-197–6–3

Я. В. Смушкевич, Ф. К. Арженухин, П. С. Володин, Г. М. Штерн, А. Д. Локтионов, П. В. Рычагов, И. Ф. Сакриер расстреляны по распоряжению Л. П. Берии 2756/Б от 18.10.1941 в посёлке Барбыш Куйбышевской области 28.10.1941.

«Список лиц, изобличённых показаниями обвиняемых, чьи аресты будут произведены в ближайшее время» (с. 76) – реконструкция документа, которым Берия сообщает Сталину о планируемом аресте группы генералов ВВС. Документ в открытом доступе отсутствует, как и многие другие документы «дела авиаторов». Автор воссоздаёт этот список на основе правил делопроизводства, принятых в НКВД, и подлинной информации о подлежащих аресту лицах.

Спецсообщение В. Н. Меркулова И. В. Сталину об итогах операции по аресту и выселению «антисоветских» элементов из западных областей Белоруссии. 21.06.1941.

Фонд Александра Н. Яковлева. Архив Александра Н. Яковлева. Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш», 1939 г. – март 1946 г. Документ № 174.

https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/58792

Воздушное наблюдение, оповещение, связь.

Иссерсон Георгий Самойлович (1898–1976) – полковник, военный теоретик, профессор Академии Генштаба, арестован 7 июня 1941 года, до 1955-го в лагерях и ссылке. Автор трудов по военной истории, тактике и стратегии.

Вот эти сводки.

Сводка № 3, 1 февраля 1941 года: «Участились инспекторские поездки вдоль советско-германской границы лиц высшего командования германской армии».

Сводка № 4, 14 февраля 1941 года: «6. После пребывания генерал-фельдмаршала Браухича на советско-германской границе строительство складов боеприпасов, автобаз, баз горючего значительно ускорилось».

Сводка № 10, 20 апреля 1941 года: «3. Усиленным темпом продолжается подготовка театра путём увеличения пропускной способности ж.-д. Варшава—Малкиня, Варшава, Луков, Седлец; постройки и расширения погрузочных и разгрузочных площадок; строительства, ремонта и расширения шоссейных дорог, строительства укреплений полевого типа в приграничной зоне Остроленка, Малкиня. Создание баз боеприпасов, горючего, фуража на направлениях Сувалки, Остров, Седлец.

Усиление рекогносцировки на границе офицерским составом».

Сводка № 12, 1 мая 1941 года: «2. Усиление группировки войск пограничной полосы преимущественно моторизованными, танковыми частями и бронепоездами, подвоз и установка зенитных и противотанковых орудий непосредственно на линии госграницы подтверждаются несколькими источниками (войсковое наблюдение, агентура, частично радиоразведка). <…> 4. Продолжается форсированная подготовка восточного театра путём: усиления оборонительных сооружений как в пограничных районах, так и в глубине (Варшавский УР), ремонта, расширения и строительства шоссейных дорог, увеличения количества путей на ж.-д. станциях, ремонта телефонно-телеграфных линий, завоза горючего, боеприпасов и продфуража».

Сводка № 13, 15 мая 1941 года: «3. Подтверждаются данные разведсводок № 9, 10, 12 о значительном передвижении войск немецкой армии, произведённом в марте–апреле к нашим границам. <…> 5. Подтверждаются сведения разведсводки № 10 о получении железнодорожными чиновниками секретных мобилизационных предписаний с назначением по мобилизации в города и узловые пункты на территории западных областей СССР».

Сводка № 16, 5 июня 1941 года: «1. За последнее время немецкое командование непрерывно усиливает группировку войск в полосе против ЗапОВО, особенно с 25.5, преимущественно артиллерийскими и авиационными частями, главным образом в районах: Иоганнсбург, Прасныш, Млава, Цеханов, Варшава. <…> 3. Заметно усиливается проведение ряда новых и экономических, и политических мероприятий германских властей для обеспечения системы военной подготовки плацдарма генерал-губернаторства».

Насколько глубоко и точно полковник Авраменко понимал обстановку, свидетельствует сравнение его анализа с разведсводкой № 1/660724с Разведывательного управления Генштаба Красной армии 22 июня 1941 года на 20.00. В сводке относительно сил противника в районе Западного фронта сказано: «Подтверждаются группировки:

а) В районе Млава, Цеханув, Остроленка, Мышинец на операционном направлении Белосток в составе около 5-ти пехотных дивизий;

б) Группировка войск в районе Брест, Седлец, Домачево на операционном направлении Брест—Кобрин в составе не менее трёх пехотных и одной танковой дивизии.

в) Группировка восточнее и северо-восточнее Варшавы в районе Малкиня, Вышкув, Венгрув, в составе 6-ти пехотных и одной моторизованной дивизии, действующая на Белосток.

Общая численность группировки перед западным фронтом в Варшавском районе 31 дивизия, из них 21 пехотная, 1 моторизованная, 4 танковых и 1 кавалерийская дивизия».

Цанава Лаврентий Фомич (1900–1955) – нарком государственной безопасности и нарком внутренних дел Белорусской ССР, друг Л. П. Берии.

Сокращения в документе: САД – смешанная авиационная дивизия, ИАП – истребительный авиационный полк, СБП – смешанный бомбардировочный полк, ББП – ближнебомбардировочный полк, БАД – бомбардировочная авиационная дивизия, ИАД – истребительная авиационная дивизия, АКДД – авиационный корпус дальнего действия, ТАП – транспортный авиационный полк.

Начальник Разведывательного управления Генштаба, генерал-лейтенант.

Письмо командира 57-й авиабригады полковника Сбытова передал Сталину его сын Василий, лётчик бригады.

Рычагов Павел Васильевич (1911–1941) – один из лучших советских лётчиков, участник войны в Испании, военный советник в Китае, в 30 лет начальник Главного управления ВВС РККА. 9 апреля 1941 года на совещании в Кремле во время обсуждения высокой аварийности в авиации сказал Сталину: «Вы заставляете нас летать на гробах!» 12 апреля 1941 года снят с должности. Узнав о начале войны, вместе с женой выехал из Сочи в Москву, арестован 24 июня в военной комендатуре Курского вокзала. Расстрелян 28 октября в одной группе с другими генералами ВВС, в том числе со Смушкевичем. Его жена тоже расстреляна.

Арестован 27 июня 1941 года.

Арестован 27 июня 1941 года.

Арестован 26 июня 1941 года.

Арестован 28 июня 1941 года.

Арестован 24 июня 1941 года.

Арестован 12 июля 1941 года.

Арестован 17 июля 1941 года.

Арестован 8 июля 1941 года.

Триандафиллов Владимир Кириакович (1894–1931) – начальник оперативного управления Штаба РККА, заместитель начальника Штаба РККА, автор книги «Характер операций современных армий». Погиб в авиакатастрофе.

Молодец! (нем.)

Заявка на изобретение В. А. Маслова и В. С. Шпинеля «Об использовании урана в качестве взрывчатого и отравляющего вещества» была подана в октябре 1940 года в Бюро изобретений наркомата обороны. Авторы заявки – сотрудники Физико-технического научно-исследовательского института Академии наук УССР. В январе 1941 года в заключении НИХИ НКО о предлагаемом авторами заявки проекте многокамерной центрифуги было сказано: «Это предложение оригинально, но специального военного интереса не представляет». Об использовании урана в качестве взрывчатого вещества было сказано, что «оно значительно менее серьёзно… Что касается применения распада урана в качестве ОВ (отравляющего вещества), то это предложение авторов непонятно и никак не обосновано». Таким образом, первый в истории проект атомной бомбы был закрыт.

Обвинения в трусости и потере управления войсками вошли в приговор Военной коллегии Верховного суда, 28 июля 1941 года вынесенный генералам Павлову Д. Г., Климовских В. Е., Григорьеву А. Т., Короткову А. А. Генералы были приговорены к расстрелу и расстреляны в тот же день.

Редакционная правка Сталина статьи «Смерть международного шпиона», «Правда», 23.08.1940.

Эту фразу, так же как и слова о евреях, секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко повторил в июле 1941 года в докладной записке под грифом «Совершенно секретно» в ЦК и тов. Сталину «О положении в Белоруссии».

Это был приговор. Генерал-майор Андрей Иванович Таюрский, заместитель Копца, после его самоубийства – командующий ВВС Западного фронта, был арестован 8 июля 1941 года. Расстрелян 23 февраля 1942 года.

Буквой С Авраменко отмечал цитаты из А. А. Свечина, книга которого «Стратегия» была издана в 1926 году, имела успех в военных кругах и много обсуждалась. Но после ареста комдива Свечина в 1937 году и его расстрела в 1938-м ссылаться на неё стало опасно.

Этот абзац – переписанная от руки цитата из книги Иссерсона «Новые формы борьбы», изданной «Военгизом» в 1940 году. Авраменко, как мы видим, внимательно читал эту книгу. Абзац в его тетрадке обведён красным карандашом.

Эти записи в дневнике, очевидно, основаны на сводках разведотдела ЗапВО, к которым полковник Авраменко имел доступ. Кроме того, он имел служебные, а может быть и личные, отношения с офицерами разведотдела полковником Блохиным, подполковником Ивченко, подполковником Ильницким, майором Самойловичем, составлявшими сводки, и мог получать от них и другую, более подробную информацию на эту тему.

Сводка № 2, 25 января 1941 года: «Политико-моральное состояние генерал-губернаторства продолжает ухудшаться, ухудшается и материальное положение трудящихся.

Германские власти вывозят из генерал-губернаторства всё, что нужно для армии и войны, и предпринимают меры к подавлению растущих симпатий к СССР».

Сводка № 3, 1 февраля 1941 года: «7. Политико-моральное состояние германской армии, особенно в генерал-губернаторстве, продолжает ухудшаться. Усиливаются антивоенные настроения среди солдат. 8. Материальное положение трудящихся Германии ухудшается. Наблюдаются революционные настроения среди рабочих военной промышленности».

Сводка № 4, 14 февраля 1941 года: «8. Политико-моральное состояние солдат в отдельных германских частях слабеет. Усталость от войны и опасения за то, что Германия намерена воевать против СССР, расшатывают дисциплину не только среди солдат, но и среди унтер-офицерского состава. 9. Рост цен на продукты питания и предметы широкого потребления сильно сказывается на положении трудящихся. Облавы в погоне за дармовой рабочей силой, аресты и переселение местного населения с конфискацией имущества у последнего – обостряют отношение немецких властей с местным населением».

Сводка № 6, 14 марта 1941 года: «5. Не только в рядовом, но и в офицерском составе германской армии растёт брожение, недовольство существующим режимом, создавшим бедственное положение как для всего народа, так и армии».

Сводка № 8, 1 апреля 1941 года: «5. Усиливающееся разложение и антивоенные настроения в германской армии приняли такие размеры, что германское командование вынуждено производить аресты солдат за распространение антивоенной пропаганды и усилить деятельность жандармерии в борьбе против пьянки, самовольных отлучек и антигитлеровских высказываний среди рядового состава».

Дибук – в еврейской мифологии злой демон, вселяющийся в человека. – Прим. ред.