В знаменитом отрывке из рассказа о Шерлоке Холмсе Артура Конан Дойла прекрасно показано, как тело становится текстом, который можно прочитать. Цвет кожи, осанка, жесты, напряжение мышц, даже то, как человек держит руку, – все это знаки, несущие информацию о человеке.

«Наблюдение давно стало моей второй натурой. Помните, как вы удивились в день нашего знакомства, когда я сказал, что вы приехали из Афганистана?

– Очевидно, кто-то вам об этом сообщил.

– Ничего подобного. Я был уверен, что вы прибыли из Афганистана. Благодаря долгой практике цепочка умозаключений складывается в моем мозгу настолько стремительно, что я сделал окончательный вывод, даже не замечая промежуточных шагов. Но они были, эти шаги. Я рассуждал примерно так: "Этот джентльмен похож на врача, но выправка у него армейская. Стало быть, военный врач. Он только что вернулся из тропиков, потому что лицо у него смуглое, но это не природный цвет его кожи, поскольку запястья у него гораздо светлее. Судя по его худобе, он побывал в серьезных передрягах и перенес тяжелую болезнь. Левая рука у него повреждена: он держит ее слегка неестественно. Где же именно в тропиках английский военный врач мог перенести столько невзгод и получить ранение в руку? Очевидно, в Афганистане". Весь ход мыслей не занял у меня и секунды. Потом я сказал, что вы приехали из Афганистана, и вы удивились»[1].

Но одной наблюдательности недостаточно. Нужно понимать, как устроено наше социальное тело, чтобы уметь его читать прозорливо, подобно Шерлоку Холмсу.

Но если тело можно читать, возникает вопрос: кто и как его пишет? С детства наши тела обучают, выправляют, украшают, дисциплинируют, заставляют соответствовать ожиданиям. Это выковывает характер, воплощенный в теле. Именно его и можно считать: так Холмс прочел историю Ватсона еще до того, как тот открыл рот. И виртуальный Холмс мог бы описать нас – наш образ жизни, наши ценности и страхи, наши идеалы. Окинув нас взглядом, он заметил бы то, что скрыто от обыденного сознания. И мы тоже можем увидеть ряд скрытых идей, которые транслируют наши тела.

Расскажу о себе, а вы можете подумать о своем детстве: как формировался ваш образ тела, какие привычки закреплялись через движение, позы, жесты? Простое внимание к этим воспоминаниям уже дает ценную информацию для дальнейшего самопознания. Потому что осознание своих телесных привычек – это ключ к пониманию того, как культура формирует вас и других людей изнутри.

С детства мне доставались роли образцовых девушек в спектаклях типа «Принцесса и Людоед». Погода была ужасная, принцесса была прекрасная – этот образ закрепился за мной в школьных кружках. Меня любили родственники, учителя, одноклассники, и я для этого ничего не делала – просто родилась голубоглазой блондинкой и была милым ребенком. Этого хватало лет до 9–10. Но с 1-го класса я ощущала себя совершенно иначе рядом с моим лучшим другом Лешей. Мы смотрели «Мортал Комбат», ужастики и на школьных переменах искали привидений и кошмарили друг друга историями про дьявола, рожденного в нашем мире, – выход фильма «Омен» пришелся на наши начальные классы школы, и мы пугали друг друга его пришествием.

В подростковом возрасте образ милого ребенка растаял, пришлось искать методичку «Как вести себя как девушка», которую, кажется, всем девочкам раздали, пока я отвлекалась на принцесс и привидений. А ведь именно ко мне целенаправленно применялась дрессура женственности: в пять лет меня отправили на индийские танцы, в восемь – на балет, а в 12 записали в модельное агентство. Меня учили держать спину прямо, быть грациозной, улыбчивой, привлекательной, мягкой. И внутри меня не крылось ни бунта против всего, ни ощущения, что я не в своей тарелке.

Занимаясь балетом, самое большое удовольствие я получала, когда выходила из студии, покупала гигантских размеров шаурму и поедала ее, выпятив живот, сгорбив спину и измазав лицо майонезом. Я чувствовала себя невероятно счастливой. В кружках я училась женственным движениям и искренне считала, что это некая разновидность игры, которую я умело могу отыграть на сцене, но для жизни она неприменима.

Поэтому, когда меня затолкали в модельное агентство, куда я ходила несколько лет, но не прошла ни одного успешного кастинга, я совершенно не понимала, что от меня требуется. Мне давали инструкции вроде «будь мягкой», «отпусти себя», «не зажимайся», «будь женственной», но откуда все это взять? Что конкретно вы от меня хотите? На танцах мне показывали движения, и я их повторяла. А как быть мягкой и не зажиматься? Это казалось сложнее, чем решать математические задачки – там хоть объясняли правила.

Я искренне не понимала, чего от меня хотят. Мои физические данные объективно хороши, тут я выиграла в генетическую лотерею, не спорю. Но мое сознание не могло с ними управиться. На сцене я играла возлюбленную Кришны Радху[2] весьма выразительно. Но как в жизни сыграть девушку? Неизвестно.

А вот в моей подруге, которая была неприметной в младших классах, прорастала невиданная женственность. В старших классах она стала мягкой, от нее теперь вкусно пахло, и вела она себя безупречно, легко, словно непрерывно находилась в свете софитов, даже если мы сидели за компьютером и ели бутерброды. Сейчас я понимаю, из каких элементов, процедур, жестов создавалась эта ультраженственная телесность, которая косила парней, попавших в радиус ее действия. Но тогда это казалось чудом.

В 11-м классе она превратилась в роковое создание. От моей же ауры принцессы уже ничего не осталось. Мое лицо обсыпали прыщи, и меня приучили к идее, что они должны заживать, а потому замазывать тоналкой их нельзя. И носить скрывающую их челку тоже нельзя. Это парадокс – для сцены меня учили краситься лет с семи-восьми, чтобы выглядеть красиво, но мне и в голову не приходило, что это можно применить к жизни. Когда я бросила ненавистный балет, то сразу поправилась. Там я пахала три раза в неделю по три часа в течение долгих лет и гордилась тем, что могу съесть четыре котлеты по-киевски за раз и пирожное на десерт. Мне казалось, это круто.

Насколько это было некруто, я поняла в выпускной год, когда влюбилась. Оказалось, что, кроме прочего, я пропустила уроки по следующим «предметам»: как общаться с парнями; как флиртовать; как наряжаться.

Старшеклассницей я так мечтала вернуться в тот возраст, когда меня все любили без усилий с моей стороны. Я жалела, что нельзя было остаться в статусе маленькой принцессы. Увы, окружение научило: девочку оценивают телесно. Я так же оценивала кошек: если кошка красивая, неважно, какой у нее нрав, ей все прощается. Но котенка не учат быть котом, у него нет выбора вырасти в нечто другое – нота, бинтуронга или крокодила. У людей не так. Человек – животное без специализации. У нас нет когтей, шерсти или клыков, готового образа поведения, вписанного в инстинкт. Поэтому нас приходится «конструировать» – воспитывать, обучать. Мы – существа, вынужденные создавать себе природу. И если котенок просто растет, то человек неизбежно становится проектом, в котором играет пассивную или активную роль.

Помимо этого, нас приучают хотеть жить по максимуму, но как жить свою лучшую жизнь, если ощущаешь себя толстой и с проблемной кожей? А одежда, которую покупаешь, выглядит на тебе нелепо и глупо, совсем не так, как ты рисовала в воображении? А если ты еще не очень умная и в школе учишься средне? Совершенно неясно, что делать с жизнью, в которой все невпопад. С телом, к которому не выдали инструкцию.

С годами я поняла: это чувство растерянности – культурное. Мы все живем в телах, которые общество непрерывно конструирует и оценивает. Нам кажется, что мы свободно выбираем, какими быть, но чаще просто следуем невидимым сценариям, придуманным задолго до нас.

Культ красоты – один из самых сильных культурных сценариев: он превращает внешность из сферы вкуса и удовольствия в обязанность. Это ситуация, когда что-то объявляется безусловно важным и правильным и человек чувствует, что должен этому соответствовать, даже если это причиняет напряжение или боль. Сегодня женщине все время дают понять, что с ее телом «что-то не так», его нужно улучшать, контролировать и исправлять, иначе она будто бы недостаточно ценна – для себя, для других и для общества.

Эта книга – попытка понять, как культура конструирует наши тела, когда мы этого не замечаем. Мы будем говорить о том, как идея красоты становится инструментом манипуляции в современном обществе, которое учит женщин оценивать себя и переделывать свои тела. Коварство заключается в том, что обыденное сознание искренне воспринимает это как «заботу» и «любовь к себе». Рассматривая тело через призму культа красоты, мы начинаем видеть его не как естественный факт, а как результат культурных норм и ожиданий. Поговорим о теле как о культурной конструкции.

И эта конструкция начинает формироваться буквально с рождения.

Все подобные переживания показывают, как человек с детства живет под постоянным давлением чужих правил: что хорошо, что красиво, что оценят, а что нет. Наше тело, жесты, даже ощущения собственной привлекательности формируются через чужие взгляды и ожидания. Причем эта культура окружает нас уже с рождения.

Вы знали, что младенцы разных стран плачут «с акцентом» страны, в которой родились? Это указывает на то, что человек с рождения обернут пеленой культуры[3]. Ученые заметили: плач новорожденных имеет свои мелодические особенности, он повторяет ритмы и интонации, которые младенец слышал еще до рождения. Например, французские младенцы чаще плачут с восходящей интонацией, похожими на французскую речь, а немецкие – с нисходящей, как речь немецкая.

Мы привыкли думать, будто тело – самое очевидное и естественное, что у нас есть. Оно было до культуры и, кажется, может существовать без нее. Но стоит приглядеться – и мы замечаем, как почти все, что мы считаем естественным, уже захватила культура. Осмотрите внимательно собственное тело – есть ли в нем хоть миллиметр не тронутой культурой кожи? Наши волосы вымыты шампунем, и чего только не нанесено на них после – кондиционеры, маски, несмываемые спреи, пенка для укладки. Что уж говорить про лицо – очистители, тонеры, санскрины, декоративные средства. Спина, плечи, руки, бедра, ноги – все это мы поддерживаем в чистоте, увлажняем, скрабируем, одеваем, украшаем.

Я предлагаю вам продегустировать непривычную и странную для большинства идею, что наше тело всегда неестественно.

В городе Сандакан на острове Борнео работают центры реабилитации орангутанов и малайских медведей – животных, которые утратили навыки жизни в дикой природе. Их изъяли из частных владений и нелегальных зоопарков, где они годами содержались в неестественных условиях, и теперь учат снова жить так, как живут их сородичи в лесу.

Если даже животные забывают, как быть животными, откуда нам, рожденным дважды – сначала в природе, потом в культуре, знать, какова наша истинная суть? Олененок спустя полчаса после появления на свет может встать на ноги и убежать от хищника. Человек после 40 лет может не иметь ни малейшего понятия, что делать со своей жизнью.

Мы – человеческие существа, которым нужно не просто вырасти, а быть «возделанными»: обученными говорить, думать, чувствовать, желать, действовать. В этом смысле культура – не просто фон, а почва, на которой вырастает человек. Слово «культура» происходит от латинского cultūra, а оно – от глагола colere, что означает «обрабатывать», «культивировать», «ухаживать», или «почитать». Первоначально это слово использовалось для обозначения сельскохозяйственной деятельности, связанной с возделыванием земли, уходом за растениями и животными. Однако со временем значение расширилось и стало включать не только физическую обработку природы, но и символическое возделывание человеческой жизни.

Культура – это процесс «обработки» человеческого опыта, мыслей, чувств и привычек. Она охватывает все, что создает человек: искусство, науку, мораль, религию, традиции. Как земледелец превращает дикую почву в плодородную, так общество формирует наши способности, восприятие и способы жить. Эта метафора укоренилась еще в античной философии: у греков существовало слово «пайдейя» (παιδεία) – воспитание, формирование души и ума, то, что делает человека человеком. Цицерон одним из первых связал земледельческую и духовную стороны культуры. В «Тускуланских беседах» он ввел красивую метафору cultura animi – «возделывание души»[4]. Как землю нужно очистить от сорняков, чтобы выросло доброе зерно, так и душу нужно освободить от страстей и пороков, чтобы она принесла плоды разума и добродетели.

Культура, по сути, это обработка дикой почвы, только вместо земли «возделывают» человека. Природе свойственны спонтанность, аффекты, случайность, а задача культуры – их обуздать, подчинить правилам. Поэтому на протяжении веков она стремилась контролировать все – от дыхания и жестов до эмоций и желаний. Грубо говоря, культура – это машина, куда помещают дикую обезьяну, а на выходе получают высокоморального человека. И чтобы человечество не скатывалось в хаос, культура в первую очередь стремится захватить контроль над нашими телами – самым природным, что есть в нас. Если в природе много случайностей и спонтанности, аффектов, агрессии, неизвестности, задача культуры – восполнить пробелы природы и предложить свой взгляд на человека – его душу и тело. Цель всякой культуры – слом природных программ и автоматизмов.

Тело не существует в «чистом» виде, оно переплетено с социальными нормами. Вы можете возразить, вспомнив одичавших детей, так называемых детей-маугли. Они выросли в изоляции от общества. Но никакого противоречия тут нет. У детей-маугли экосредой становится животная среда – лес, стая, природные ритмы. Вместо человеческой культуры, привычек и языка они усваивают сигналы и правила животного мира: как двигаться, как есть, как общаться с сородичами. То есть их тело формируется, но уже в другой системе координат. Возможно, вы слышали об истории ребенка из Подольска, который рос с собакой в полной изоляции и был лишен человеческого контакта. Он передвигался на четвереньках, издавал напоминающие лай звуки, ел как животное, выл на луну. Его руки покрывали мозоли от постоянного ползания, мышцы и положение тела адаптировались к животной среде. Питание, движения, реакция на опасность – все формировалось по законам собачьей жизни. Таких примеров много.

Если изоляция от человеческой культуры приводит к тому, что тело усваивает сигналы животного мира, то в обычной жизни все работает наоборот: тело становится носителем и отражением культурных норм. Каждое движение, каждая поза и эмоция уже «выучены» и повторяются как часть практик сообщества.

Представьте, что ваше тело не просто биология, а глина, которую с рождения мнут тысячи невидимых рук – родители, учителя, герои фильмов, реклама, – чтобы вылепить подконтрольную личность, вписанную в общество. Над этим трудятся детские сады, школы, кружки, университеты, церковь, спортклубы, театр и музыкальные студии, медицинские и косметические учреждения, медиа и соцсети. И они не оставляют вам никаких шансов остаться наедине со своей физической природой.

Можно сказать, у нас есть два тела. Одно – физическое: оно дано природой, живет по биологическим законам, его изучают врачи и биологи. А другое – культурное: невидимое, но не менее реальное. Именно оно определяет, как мы чувствуем, двигаемся, выражаем эмоции, что считаем красивым или постыдным. Физическое тело мы получаем при рождении, а культурное создаем всю жизнь.

Марсель Мосс – французский антрополог и социолог начала XX века, одним из первых стал интересоваться тем, как общество «вплетается» в тело человека. В знаменитом эссе «Техники тела» он показал, что даже самые простые телесные жесты – способы ходить, плавать, спать, рожать, держать ложку – оформляются в истории и культуре по-разному, зависят от времени, места и воспитания[5]. Мосс удивлялся, как в его время изменилась походка француженок. Оказалось, американская походка девушек из кинофильмов постепенно стала объектом подражания и во Франции. То есть люди, наблюдая за экранными образами, невольно переняли телесные привычки – манеру держать руки, положение кистей, ритм шагов.

В каждой культуре есть техники тела, за которыми на самом деле скрыты глубинные убеждения, которые редко озвучиваются, но формируют наш взгляд на мир: что такое человек, каковы «естественные» роли мужчин и женщин, где граница между телом и разумом. Японцы, например, учат детей сидеть прямо, держать колени вместе, а руки на коленях – это выражение уважения и самодисциплины. Европейцы позволяют детям вести себя более расслабленно за столом. На первый взгляд это просто привычка сидеть, но на деле она отражает культурные убеждения: что значит быть воспитанным, как проявлять уважение, какой контроль должен быть над телом и эмоциями. Такие культурные аксиомы мы усваиваем с детства и воспроизводим, часто не задумываясь. Эти идеи живут в языке, образах, воспитании и телесных привычках – в осанке, походке, манере одеваться, жестах. Культура пишет свои правила на нашем теле, и оно превращается в текст, который можно читать, как это делал Шерлок Холмс. Но мы редко замечаем, к каким процессам и ценностям нас подключили, – и именно философия помогает выявить эти невидимые механизмы.

А создают их культурные элиты – группы людей или институтов, которые борются за символическую власть, предлагая свои ответы на вопрос «Какова сущность человека?». И именно через телесные нормы, привычки, образы и ритуалы их идеи становятся частью нашей повседневной жизни. Так, например, индустрия моды конца XX века встроила в самовосприятие девушек правило, что их ценность зависит от того, насколько они соответствуют эстетическим канонам 90/60/90. Это породило ряд последствий – массовое распространение расстройств пищевого поведения, борьбу с лишним весом и несовершенствами. Девушки начали худеть любыми способами, чтобы подойти под модельные стандарты, даже если не собираются работать моделями. Это тоже проявление культурной элиты, потому что за индустрией моды стоят неслучайные люди. Дизайнеры, редакторы журналов, продюсеры, маркетологи, блогеры и медиаканалы формируют и распространяют ключевые нормы красоты, решают, что считается желанным, а что нет. Они создают правила игры, которые мы воспринимаем как естественные или считаем личным выбором, хотя на самом деле это стандарты, навязанные сверху.

Витрувианский человек, просветленный йог, киборг-полицейский Робокоп, Ким Кардашьян, Брюс Ли, Лара Крофт, Илон Маск или Павел Дуров – в культуре есть много примеров желаемого образа. Одни идеалы реалистичны, другие фантастичны, но они все сообщают правду о желаниях и страхах общества. Поскольку природа неантропна, то есть находится за рамками человеческого понимания, культурные элиты производят идеалы человека, интерпретируя запросы общества. То есть они не фантазируют, не отражают истину, а конструируют желаемые образы человека, исходя из вызовов эпохи. Идеал – это воплощение идеи гармоничной жизни в мире, который разворачивается через идеологию – систему идей, ценностей и целей больших сообществ.

Часто слово «идеология» ассоциируется с политикой, но в широком смысле это система идей, которая пытается ответить на четыре фундаментальных вопроса:

• Каков мир?

• Каков человек?

• Кто виноват, что человек несчастлив?

• Что нужно делать с миром, чтобы стать счастливым?

Сюда относят ряд концепций, которые предоставляют развернутые ответы на эти вопросы: например, феминизм (система идей и движений, которая борется за равные права и возможности женщин и мужчин, критикует патриархальные структуры и традиционные роли), глобализм (идеология, ориентированная на глобальную взаимосвязанность мира, пропагандирует открытые границы, международное сотрудничество), экологизм (мировоззрение, которое ставит в центр заботу о природе, устойчивое использование ресурсов и гармонию человека с окружающей средой), трансгуманизм (убеждение в том, что технологии могут улучшать человека, продлевать жизнь, расширять когнитивные и физические возможности и преодолевать биологические ограничения) и многие другие. Идеологии соотносятся между собой как разные карты мира, каждая из которых пытается ответить на эти фундаментальные вопросы. Они не исключают друг друга полностью, некоторые дополняют, некоторые вступают в напряженные отношения, конкурируя за влияние на сознание и поведение людей.

Культура дарит взгляд нашим глазам. Это значит, что у людей нет прямого доступа к природному телу, мы всегда имеем дело с его культурным образом. Чтобы понять эту идею, обратимся к теории познания Иммануила Канта, страшного сна студентов. Он гениален тем, что предвосхитил современные идеи физиологов и когнитивных психологов.

Согласно Канту, через пять базовых чувств – зрение, слух, вкус, обоняние и осязание – к нам поступает информация о реальности[6]. Но загвоздка в том, что они не работают как зеркала реальности. Органы чувств дают лишь сырой материал – световые пятна, звуки, тактильные образы, которые сами по себе не являются знанием и не образуют смысла. Сознание неизбежно интерпретирует и организует этот хаос ощущений, поэтому наш опыт всегда является конструкцией. Поскольку интерпретация опирается на язык, нормы, стереотипы и культурные картины мира, то сознание неизбежно оказывается идеологичным. А раз мы воспринимаем мир через готовые культурные схемы, то именно они незаметно формируют все, что мы считаем естественным и очевидным, в том числе представления о собственных телах.

Повседневность – хитрая штука. Она кажется прозрачной, нейтральной, родной и знакомой, именно поэтому ее труднее всего заметить. Мы редко задумываемся, почему делаем то, что делаем. Ведь это смешно – философствовать над тем, зачем мы чистим зубы или как держим ложку. А ведь отчасти этим мы и будем заниматься на протяжении всей книги – высвечивать философским критическим фонарем то, что кажется предельно естественным и очевидным. Именно в этих автоматических, рутинных движениях живет власть культуры.

Возьмем, например, идею о натуре человека. Реклама, кино, медицина и соцсети постоянно твердят: женщина эмоциональна от рождения, мужчина – охотник, добытчик, такова наша природа. Звучит как факт? На самом деле, объявив нечто естественным, его как бы выводят из обсуждения, ведь спорить с природой нельзя. Так власть и культура маскируют свои правила.

Когда мы говорим «так естественно», «такова моя природа», чаще всего мы не замечаем, что это нам внушили. Миф современного человека – это такое представление, которое кажется правдой самой природы.

Нам твердят: «Женщина должна быть женственной от природы». Но сегодня она – стройная и ухоженная, вчера – пышная и домашняя, завтра – спортивная и независимая. Натуральная красота на деле – результат индустрий, фильтров и салонов. Здоровый образ жизни – новый вид морали: кто не в форме, тот сам виноват. Даже принятие себя стало трендом, который требует все новых действий – кремов, марафонов, процедур, услуг психотерапевтов.

Когда я пишу, что культура создает искусственную среду, у вас может сложиться впечатление, будто я уличаю ее во лжи. Эта связка неверна, поскольку, если мы говорим о ложном, автоматически подразумевается, что есть нечто истинное. А Кант уже объяснил: это не так.

Психически мы почти не ощущаем себя искусственными конструкциями, потому что процесс преобразования идет постепенно и непрерывно с самого детства. Наши привычки, движения, жесты, вкусы и реакции формируются медленно, «вживляются» в тело и сознание так, что со временем кажутся естественными. Мы не видим весь этот механизм воспитания и влияния культуры и воспринимаем результат как собственное естественное поведение.

Хорошая новость в том, что, осознав кем-то установленные культурные программы, мы можем их перепрошить, отказаться от вредоносных установок и оставить нейтральное или поистине ценное.

В этой книге мы будем говорить о том, как культура каждый день незаметно для нас формирует наши тела. Мы поговорим о том, как общество потребления превращает тела в товар. Мы разберем способы, которыми культура диктует, каким должно быть тело. Следы идеологии, меняющей наше телесное восприятие, можно обнаружить даже там, где все на первый взгляд просто и естественно. На самом деле культура окружает нас повсюду и незаметно формирует привычки, взгляды и ощущения. Вещи, кажущиеся нейтральными, на самом деле формируют как тело, так и наше восприятие его. Одежда меняет силуэт и осанку, косметика – представление о лице, еда – форму, а техника расширяет возможности. Через бытовые вещи культура диктует, каким должно быть тело, как им пользоваться и как его оценивать. Отдельно мы посмотрим на историю женского тела – с самого начала до XXI века. На этом примере становится видно, как общество шаг за шагом формировало представления о женском теле, которые сегодня кажутся привычными, будто отражающими подлинную женскую сущность.

Мы подробно разберем темы красоты, сексуальности и любовных отношений, где женские тела, в зависимости от того, через какую культурную логику мы смотрим, меняются. То, что кажется красивым, желанным или правильным в одной культуре, в другой может считаться отталкивающим, странным и даже токсичным. Вы увидите, к какой из них подключены вы сами.

Культура – это поле битвы идеологий, сражающихся за наши тела и умы. У меня нет цели указать вам, какой путь правильный. Моя задача – продемонстрировать, как влияют невидимые механизмы культуры на наши ценности, убеждения, картину мира, проникая в сознание через наши тела. Предлагаю воспринимать каждую главу как часть самопознания, чтобы вы лучше понимали себя и меньше тревожились из-за чужих ожиданий. Так вы вернете себе ощущение осознанности и свободы. Надеюсь, эта книга вам поможет лучше понять, что действительно ваше, а что навязано извне и что с этим делать.

Вы просыпаетесь в пижаме от Victoria’s Secret, в том самом комплекте из шелковистого шифона с кружевными вставками, который позволяет вам чувствовать себя красивой и сексуальной, без ущерба комфорту. Первым делом вы проверяете умный датчик сна, показывающий, что сегодня вы выспались ровно на 82%, и это повод для легкой грусти. Ну ничего, криомассажер быстро снимет отечность, а ролик гуаша из розового кварца добавит лицу естественное сияние. Чистка зубов – для вас это не просто гигиена, а ритуал. Ультразвуковая щетка Oral-B с подключением к приложению показывает, что вы пропустили 2% налета на нижних молярах. «Завтра постараюсь лучше», – думаете вы, пока водяной флоссер вымывает остатки ночного слюноотделения. Дальше начинается священнодействие, которое поможет остановить время: десятиступенчатый уход за кожей. И пусть весь мир подождет! Очищение, тонизирование эссенцией, сыворотка для лица и глаз, увлажнение губ, а завершает все тот самый дорогущий крем – ведь кожа стоит того, тем более удалось его купить с хорошей скидкой.

Фен Dyson Supersonic включаете на третью скорость, контролируя температуру воздуха – вы выбрали его за бесшумность и потому, что он, как заявлено в рекламе, не повреждает кутикулу волоса. Пока сушатся пряди, вы наносите термозащиту, ту, что рекламировала Ким Кардашьян (а значит, защита работает). Стайлер Dyson Airwrap завивает кончики естественными волнами, чтобы создать эффект небрежности – в тренде мода на натуральность, и ваши чрезмерные старания никто не должен заметить, иначе прическа будет выглядеть «колхозно».

На кухне вас ждет умный чайник, не зря вы его дожидались пару недель именно в этом цвете, ведь теперь он гармонирует с холодильником и тостером, который, правда, не нужен – ведь вы отказались от хлеба, да и в целом от глютена, но он так эстетично вписался в интерьер… Пусть будет.

Вот уже нагревается вода до 85 градусов – идеально для матча-латте. Вы смотрите несколько рилс о том, как правильно взбивать венчиком порошок матчи, и задумываетесь, взвешиваете все за и против – взбивать традиционным способом, то есть бамбуковым венчиком, совершая кистью W-образные круги, или воспользоваться мини-венчиком на батарейках, чтобы лучше разбить комочки. Традиция или новация, что сегодня вам ближе? Ради экономии времени пользуетесь вторым способом. На завтрак сегодня чиа-пудинг с ягодами годжи в прозрачной пиале, потому что еда должна быть фотогеничной. Пока едите, скидываете самое удачное фото завтрака в сторис и листаете планировщик с золотым тиснением – что еще запланировано на сегодня?

На экране телефона высвечивается уведомление от вашего любимого маркетплейса: «Твоя корзина ждет!» Там новый рассыпчатый хайлайтер для лица, которые вы отложили «на подумать», тем более что у вас в косметичке уже лежит один – кремовый… Но они ведь разные. И разве утро может быть идеальным без маленькой спонтанной покупки?

Ваша жизнь – это глянцевый журнал, где красота стала обязательством, а каждое желание монетизировано, но вы все еще убеждены (и убеждаете в этом своих подписчиков), что главная ваша цель – это проявление индивидуальности.

В нашу эпоху духовного гедонизма, экологической осознанности и этичности рынка кажется, что все вокруг должно способствовать счастью и внутреннему спокойствию. Мы слушаем медитации на смартфонах, покупаем только органические продукты, сортируем мусор, а в сторис хвастаемся заботой о планете. Казалось бы, идеальный рецепт счастья, не так ли? Но вместо этого – рост тревоги, депрессия и ощущение, что чего-то все равно не хватает. Например, в 2023 году в России было зафиксировано 460 400 новых случаев психических расстройств, и это самый высокий уровень за последние 10 лет. При этом продажи антидепрессантов в 2024 году достигли рекорда – 16,1 миллиона упаковок, что на 16,8% больше, чем в предыдущем году[7].

Вот мы стараемся жить осознанно, а внутри все равно будто что-то не так. И тут становится ясно: мы не можем жить отдельно от всего, что нас окружает. Одежда, телефон, очки – это не просто вещи, а часть нас, нашего настроения и даже памяти, они словно продолжение наших тел, воплощение представлений о красивой жизни. Поэтому говорить про счастье, не учитывая, что мы носим и с чем живем, – это как пытаться понять фильм, глядя только на постер. В этой главе я предлагаю посмотреть на вещи, которые нас окружают, новыми глазами и увидеть, какие смыслы они бессознательно транслируют, когда становятся частью нашей телесной жизни.

Просто представьте мир без гаджетов! Без телефона, который мгновенно связывает вас с близкими, без ноутбука, в котором хранится работа и память, без навигатора, показывающего дорогу.

Любая культура – это способ расширить человеческие возможности. Культура подчиняет себе природу, а происходит это благодаря медиа. Если палка становится продолжением лапы обезьяны, а ботинки – продолжением наших ног, то получается интересная картина: границы тела не определяются границами кожи. Представьте себе, что наше тело продолжает телефон, комната, квартира, город, страна, мир. Может, планета Земля – это настоящий размер нашего тела? Если возьмем домашнюю рыбку в аквариуме, то ее границы – это не ее телесные очертания, это аквариум, без которого она не сможет жить. Аквариум же для человека – это культура[8].

Вещи, которые нас окружают, достраивают и усиливают наше тело. Кроссовки делают нас быстрее, очки – зорче, а ноутбук становится продолжением нашей памяти и мышления. Это продолжение нас. Многие вещи, которые мы используем, будто «достраивают» нас. Мы держим в руках смартфон – внешнюю память, связь с миром, навигатор, без которого сложно ориентироваться даже в родном городе. Мы надеваем наушники, чтобы слышать музыку или голос собеседника, даже если он за тысячи километров. Автомобиль ускоряет нас. Способны ли автолюбители жить полноценной жизнью без машины? Во время путешествий мы делаем фото и видео, подобно тому как древние предки помещали образы на внешние носители вроде скал и менгиров, только теперь искусственная память, которая помнит лучше нас, она у нас на телефонах и флешках. Мы не просто люди, а киборги – существа, часть которых сделана из техники, одежды и интерфейсов. Мы не мыслим себя вне этих дополнений – тела и вещи срастаются.

Вообразите, что фраза «техника – продолжение наших тел» – это не метафора. Очки усиливают наше зрение, автомобиль дает нам скорость, позволяя преодолевать расстояния быстрее, телефон переносит голос, а интернет расширяет память и скорость доступа к информации. Техника не только дает новые возможности, но и меняет нас: тело перестраивается под новые привычки.

Технику можно разделить на два основных типа – протезы и амплификаторы: протез замещает или продолжает орган, которого человеку не хватает, а амплификатор усиливает естественные способности тела.

Может звучать непривычно, но это наша (философов) задача – делать мышление более гибким и живым, смотреть на привычные вещи новым взглядом, дегустировать новые идеи. Примерять к своей жизни свежие концепции – часть процесса. Понимаю, что в повседневной речи слово «протез» связывается почти исключительно с медициной и инвалидностью. Но в данном контексте полезно понимать этот термин в изначальном смысле – то, что приставлено, поставлено вместо чего-то[9]. Возьмем, например, зонт. Он выполняет роль искусственной шкуры, защищая от дождя. Он не усиливает уже имеющееся качества, а восполняет отсутствующее – именно в этом смысле зонт выступает протезом. У людей есть зубы, но они не приспособлены рвать мясо или подхватывать жидкость так эффективно, как когти или пасть животных. Столовые приборы – вилка, нож – заменяют недостающие природные органы, буквально выполняя роль зубов и когтей. Обувь берет на себя функцию второй кожи, защищая от земли и холода.

Вещи-амплификаторы[10] не придают новых свойств, а действуют как усилители имеющихся у нас качеств, делая нас мощнее и увеличивая радиус нашего действия. Посмотрите на то, что вас окружает, попробуйте увидеть вещи через эту призму: какие из них протезы, а какие – амплификаторы?

Если техника – продолжение наших тел, то у этого есть и более глубинные последствия, чем ускорение процессов и улучшение качества жизни. Не стоит удивляться, почему современный человек не может подолгу удерживать внимание на одном предмете, а у детей часто отмечают синдром дефицита внимания и они не могут сосредоточиться на учебе. Гаджеты меняют телесные привычки, а через тело добираются незаметно и до изменения сознания.

Давайте возьмем приборы, перечисленные в начале, и посмотрим, как, влияя на наши повадки и привычки, они незаметно проникают в сознание, изменяя картину мира, в котором мы живем.

У вас есть умный датчик сна – гаджет или приложение на смартфоне? Вроде такая простая идея – посмотреть, сколько часов вы проспали. Но когда это становится частью рутины, датчик приучает вас к идее: не стоит доверять только себе, есть нечто выше нас, что знает лучше. Сознание начинает воспринимать сон как управляемый процесс с показателями и графиками, а не как естественный ритм. В такой практике важно не ваше самочувствие, а то, что показал график.

То же самое с ультразвуковой щеткой с приложением: чистка зубов превращается в акт, который контролируется извне. Так мы делегируем технике заботу о гигиене, а сознание фиксирует цифры как истину.

Профессиональный фен усиливает способность высушивать волосы за несколько минут – это удобно в режиме вечной нехватки времени, но делает это технологично, с контролем температуры, снижая тревожность по поводу вреда для волос. Современная культура дала нам возможность ухаживать за ними деликатно, быстро, создавая нужные прически каждый день. В этой повседневной заботе мы приучаемся быть внимательными к мелочам, держать их все в сознании, занимаясь микроменеджментом тела. Стайлер улучшает навыки завивки – теперь мы можем за 10 минут сделать сложную укладку, которая раньше требовала помощи специалиста. И это становится нормой жизни. Умный чайник, который нагревает воду до точной температуры, делает чаепитие управляемым процессом, требующим точности и контроля. Смартфон – это доступ к виртуальной реальности, он амплифицирует зрение, слух, память, коммуникацию. Да что он только не амплифицирует! Он превращается во внешний мозг, через который мы ориентируемся в мире. Мы все реже держим в голове факты, номера, даты. Зачем помнить? Сознание делегирует это смартфону, а сам мозг больше работает как поисковик: важно не помнить, а знать, где найти. Мы теперь живем в двух мирах: в телесном мире офлайн, который более тусклый и ограниченный, чем бестелесный яркий мир онлайн. Любой момент (еда, путешествие, встреча) воспринимается через призму «как это будет выглядеть на фото/в сторис?». Сознание, которое срослось со смартфоном и соцсетями, ориентируется не на телесные переживания, а на цифровой образ – «как это покажется другим?». Представьте себе ситуацию, что вы съездили в красивое место, но фотографии из поездки удалились. Правда, страшноватая ситуация?

Так телесный опыт постепенно заменяется визуальным. Мы больше не проживаем момент, а производим его – для демонстрации другим. Когда все превращается в контент, дизайн подменяет идеи. Мы живем в обществе лжи, где человек желает не самовыражения, а признания обществом себя как самовыражающегося человека. Чувствуете разницу?

«Пять фунтов ячменя, пять фунтов кукурузы, на 3 пенса селедок, на 1 пенс соли, на 1 пенс уксуса, на 2 пенса перцу и зелени, итого на сумму 203/4 пенса получается суп на 64 человека»[11]. Может показаться странным, что в таком фундаментальном философском произведении Карла Маркса, как «Капитал» (первый том), автор расписывает подробно рецепт отвратительнейшей похлебки, в которой вкусно звучит только название – «суп графа Румфорда». Все варится в одном котелке до состояния жидкой массы. Основная задача – насытить желудок, а не доставить удовольствие. Маркс хотел подчеркнуть, что несправедливое общество экономит даже на базовых потребностях людей, доводя их до животного состояния. Философ ярко показал, как за рутиной скрывается идеология. Здесь понятно – жадные капиталисты экономят на всем, а мы тут при чем? Мы следим за балансом БЖУ, едим сыто и вкусно.

Возможно, вы привыкли считать, что идеология всегда связана с политикой, но на самом деле это понятие шире. Идеология – это система идей, ценностей и образов, которая организует наше восприятие реальности. Мы привыкли к тому, что идеология ярко представлена в серьезных текстах, манифестах, политических программах. Но они не самые эффективные с точки зрения влияния, потому что мы легко распознаем это как идеологию, включаем рациональность и можем противостоять. Но практически невозможно устоять перед тем, чтобы купить горячий чизбургер в известной сети и быстро утолить голод, даже не подозревая в этом идеологии.

А ведь идеологии живут в обыденных вещах, которыми мы пользуемся, которые любим, к которым привязываемся. Это ведь всего лишь бургер – зачем усложнять? «Я ем его, потому что вкусно». Когда вы утром пьете зеленый смузи, на вопрос «почему?» отвечаете: «Просто мне так нравится», а прежде, чем съесть йогурт, смотрите на КБЖУ «просто из интереса». Слово «просто» – маркер того, что все точно не просто.

Самые влиятельные идеологии живут именно в повседневности – в обыденных вещах, привычках, телесных жестах, которые кажутся естественными. И здесь ключевое слово – естественность. То, что нам подается и нами воспринимается как нейтральное, как факт. Идеология – это те культурные и социальные практики, которые воспринимаются нами как естественные, нормальные, само собой разумеющиеся, заданные системой ценностей, которые мы не осознаем[12].

А теперь я вас познакомлю с методом семиотического анализа Ролана Барта. В книге «Мифологии» он пишет про вино и молоко, машину «Ситроен», челки в кино, пеномоющие средства. Нет, он не сумасшедший и даже не чудаковатый. Он самый настоящий критический философ, который видит дальше многих. Барт посвятил свою жизнь критике идеологий и выявлению их скрытых влияний на наше сознание. Через его семиотику можно рассмотреть даже такие привычные вещи, как зеленый смузи или йогурт, чтобы понять, какие мифы они транслируют.

Есть вещь – просто предмет, материальный объект. Но стоит ей попасть в поле культуры, как она становится знаком – формой, которая что-то обозначает и передает смысл. Когда знаки выстраиваются в систему и начинают рассказывать истории, рождается миф. Это уже не просто набор знаков, а культурный сценарий, который кажется естественным и очевидным, хотя на деле создан обществом. Именно миф делает идеологию невидимой: он не навязывает, а соблазняет, превращая идею в удовольствие.

Возьмем, к примеру, еду. Она кажется самой естественной из вещей – но и она работает как знаковая система. Через еду мы общаемся, демонстрируем вкус, статус, заботу о себе. На физиологическом уровне мы утоляем голод, а на уровне культуры – насыщаемся смыслами. Папуасы Новой Гвинеи съедали тело врага, чтобы вобрать его силу. Мы же, откусывая «экологически чистое яблоко», впитываем не только витамины, но и миф – о здоровье, естественности и правильном образе жизни. Если на физиологическом уровне нам нужно насыщать организм, то на уровне мифологии мы решаем, как и чем его насыщать. Так, выбирая еду, мы выбираем не только вкус, но и идеологию.

Посмотрим, как это работает на конкретном примере. Возьмем видео, в котором модель и телеведущая Виктория Лопырёва рассказывает о своем питании: «Я не ем мясо курицы и свинины, соответственно, не ем куриные яйца, не ем молочные продукты, я стараюсь не употреблять сахар, не очень люблю ягоды и фрукты (но очень люблю арбуз), поэтому основа моего рациона – зеленые овощи, сложные углеводы, рыба и индейка».

Только представьте, сколько негативных комментариев под видео получила Лопырёва! Если кратко, то через еду она транслировала миф о том, что принадлежит к миру привилегированных красивых женщин. То есть те, кто наблюдает за ней, согласно мифу, оказались за бортом и после увиденного пришли в ярость. А теперь давайте посмотрим, как работает анализ двух уровней, о которых писал Барт[13].

Первый уровень – буквальный. Мы видим то, что есть: рацион. Курицы нет, рыба есть. Просто список продуктов – зеленые овощи, сложные углеводы, рыба и индейка. На этом уровне – никаких смыслов, лишь описание питания.

Второй уровень – мифологический.

Именно здесь начинается самое интересное. Вещи – в данном случае продукты – перестают быть просто едой и превращаются в знаки. Когда Лопырёва говорит о «правильной еде», она на самом деле рассказывает о системе значений, которые стоят за всем этим: «Я дисциплинированная»; «Я принадлежу к элите»; «Я красивая, потому что умею себя контролировать».

Какие у вас есть ассоциации с зелеными овощами? Это знак полезной, осознанной еды, ее употребляют люди, которые заботятся о здоровье. Миф: кто ест зелень, тот ближе к природе, здоров, экологичен, а значит – правилен. Сложные углеводы – знак рациональности и осознанности, это миф о правильном питании, которое делает жизнь сбалансированной, умной и гармоничной. Рыба – знак легкости и утонченности. Миф: рыба – это полезный и даже немного элитарный выбор, знак культурного вкуса и заботы о здоровье, как и индейка, которую едят те, кто заботится о качестве тела, стройности, молодости.

Лопырёва, рассказывая о том, что она ест, транслирует идею о своей принадлежности к элитарному миру, где не едят бутерброды, оливье или селедку под шубой. Красота требует дисциплины и вложений, поэтому пищевая корзина девушки, собранная из дорогих и избирательных продуктов, отражает эту идею. Мы не увидим фотографию Лопырёвой с шавермой, которую демонстративно в интервью «Осторожно: Собчак» едят Анастасия Ивлеева и сама интервьюерша. Шаверма – враг и страшный сон холодильника Лопырёвой, это знак «народной еды» – дешево, быстро, сытно, доступно каждому. Она подключена к мифу о простой еде без пафоса, которая выражает демократичность, уличную культуру и даже легкое бунтарство, которое транслировала Ивлеева в тот период, – «я своя девчонка из народа».

Мифологема – это «строительный блок» мифа: образ, сюжет или идея, которая несет определенный культурный смысл и повторяется в разных контекстах. Я выделяю пять распространенных мифологем, наверняка вы потом самостоятельно сможете выделить гораздо больше.

Мифологема 1.

Еда – топливо.

В индустриальном мире еда перестает быть просто удовольствием – она превращается в топливо для производительного тела. Главная мифологема здесь – «время – деньги»: человеческое тело должно функционировать максимально эффективно, не тратя часы на приготовление пищи. Фастфуд стал символом этой рационализации: стандартизированная, быстрая, безопасная еда позволяет сэкономить время, одновременно воспроизводя миф о продуктивной жизни. Тело понимается как машина, потребляющая энергию исключительно для продолжения работы. Эти две мифологемы тесно связаны: рационализированное использование времени напрямую влияет на рацион питания, а он формирует отношение к телу как к биомеханизму, который должен служить производительности. Эта мифологема может проявляться по-разному, одна из производных – порошковая еда, оптимально собранная по питательности и энергии. Она – логическое продолжение мифологемы: если время – деньги, а тело – машина, зачем тратить ресурсы на «праздник живота»? Порошковая еда максимально экономит время и обеспечивает биологическую функцию тела без лишнего отвлечения.

Эта же мифологема может проявляться и через форму, которая прозвучала у одной из блогерок: «Мне неважно, что я ем. Задача моего питания – чтобы от еды не болел живот, чтобы от нее не потолстела, чтобы она не окрасила мои зубы и чтобы какое-то время я не хотела есть». А может быть воплощена в идее готовой функциональной еды вроде супа-минутки, бульонных кубиков или лапши быстрого приготовления.

Все это формирует идеологический контекст позднего капитализма: привычка есть перестает быть культурным ритуалом, превращается в знак рациональности, дисциплины и эффективности. Человек как субъект этой системы воспроизводит мифологемы, даже не осознавая этого: экономия времени, восприятие тела как машины и стремление к мгновенной оптимизации становятся естественными, само собой разумеющимися нормами. В противовес традиционному застолью и пирам, где еда была удовольствием и общением, поздний капитализм строит образ идеального гражданина: не гурмана, а производительного биомеханизма, который перекусил на бегу и быстро возвращается к работе.

Идеология заключается в том, что тело воспринимается как инструмент производительности, а рациональное, быстрое питание и оптимизация времени подчиняются логике эффективности позднего капитализма. Мифологема «время – деньги» задает нормы поведения и ценности, она приучает к тому, что тело должно служить производительности, рационализировать сон, питание и отдых, и призывает воспринимать это как нечто естественное и обязательное. Мифология же скрывается в конкретных вещах – в бургере, который удобно взять в дорогу, батончике со сбалансированными КБЖУ, в энергетическом напитке и кофе с собой для подзарядки. А чтобы снизить тревогу за вред окружающей среде, напиток нальют в якобы биоразлагаемый стакан, тем самым подключая другие взаимосвязанные мифологемы – осознанность и экопродукты.

Мифологема 2.

Экологичная еда.

Однажды в Волгограде я увидела среди пенсионерок, которые возле Центрального рынка продают дачные фрукты и ягоды, женщину с альтернативным маркетингом. На ее такой же, как у всех, картонке, была надпись «эко-яблоки», и стоили они немного дороже, чем у конкуренток. Не знаю, кто ей это подсказал, но мысль развернута в правильном направлении – она продавала не просто товары, а образ жизни. На первом уровне это тот же фрукт, а вот на уровне мифа это уже знак здорового, осознанного и экологически ответственного потребления. Покупатель экопродуктов принадлежит к «правильным» людям, следящим за природой, своим телом и образом жизни. Через такую простую вещь, как яблоко, передается система ценностей, которая под видом естественности и здоровья закрепляет нормы современного потребления, позиционируя экологическую заботу как личную ответственность, а не социальную или политическую проблему.

Мифологема 3.

Суперфуд как волшебная пилюля.

Люди любят верить в сказки, чудодейственные универсальные средства, волшебные пилюли, которые лечат от всех болезней. Суперфуды – это продукты вроде семян чиа, порошка спирулины, ягод асаи, которые рекламируются как суперполезные и сверхпитательные.

Ягоду годжи можно описать как питательную ягоду из Азии, экзотический продукт для России. А за знаком «экзотический продукт» скрывается миф о чудо-средстве от всех болезней, эликсире молодости, в котором сокрыт секрет долголетия древних цивилизаций. Миф транслирует идею, что потребление суперфуда – это быстрый и магический путь к абсолютному здоровью, который не требует системных изменений в образе жизни. Миф создает иерархию продуктов («супер» vs «обычный») и эксплуатирует веру в чудо-пищу, игнорируя принципы сбалансированного рациона. Здоровье становится товаром. При этом реальная биологическая польза суперфудов часто минимальна или незначительна.

Мифологема 4.

Организм не дурак.

Не знаю, как ваш, но мой-то точно дурачок. Как и организм моего кота Агриппы и всех остальных котов мира, которые в своих базовых животных настройках не имеют способности распознавать ядовитые и безобидные растения, хотя вроде кот «природен» на 100% и должен прекрасно слышать свой организм. Фраза «организм не дурак» предполагает, что организм как минимум обладает некоторым уровнем разума, способным принимать «умные» решения.

У человечества есть стойкое желание верить в нечто, превосходящее наш разум. В философии мы это называем трансцендентальным субъектом: это может быть Бог как всеобъемлющее начало, чистый разум как рациональный принцип мироздания, мудрая природа, которая все регулирует, или умный организм, по сути, знающий, что для него полезно. Эти концепции служат своего рода утешением и попыткой создать порядок в мире, который кажется хаотичным и непредсказуемым. Принятие этого принципа подразумевает, что наш организм, его инстинкты, желания и потребности – это часть некой высшей логики, подсказывающей нам, что делать и как действовать, а значит, знающей правильный ответ. Например, «организм не дурак, если хочет пиццу, а не гречку с куриной грудкой»; «организм сам знает, что ему нужно, и просто так лишнего не попросит».

Возможно, что-то такое и есть, возможно, только мы с Агриппой такие глупенькие и нередко хотим съесть что-то вредное (кому хурму или хризантему, а кому чипсы с паприкой и картофель фри с сырным соусом), но стоит хотя бы учитывать тот момент, что наше тело, живущее по природным и культурным программам, раздвоено. Поэтому на телесные потребности в определенных полезных веществах накладываются социальные рельсы желаний. Вот почему еда, которую мы потребляем, обрастает мифологемами и социальными значениями – пользы, функциональности, экологичности, духовности, осознанности и так далее.

Знак первого уровня (буквальный): тело, организм. Его сигналы – голод, тяга к еде, предпочтения в питании. Это то, что мы непосредственно ощущаем: мне хочется пиццу, меня тянет на фрукты.

Знак второго уровня (мифологический): из этих сигналов формируется идея, что организм мудр, рационален и всегда подсказывает правильное решение. «Если я хочу пиццу, значит, мой организм это выбирает как полезное» – здесь естественное желание превращается в культурный смысл о мудрости тела в мифологему. Иногда миф о мудром теле проявляется особенно наглядно. Например, спортивные диетологи, работающие с профессиональными баскетболистами НБА, признаются: иногда они включают в рацион игроков арахисовую пасту – вовсе не потому, что это полезно или идеально сбалансировано. А потому, что такие продукты дают спортсменам чувство радости и удовлетворения, помогают расслабиться, ощущать нормальную жизнь среди строгих ограничений[14].

То есть тело хочет не питательных веществ, а эмоционального вознаграждения – сладости, тепла, удовольствия. Но современная культура мгновенно превращает это в мифологему: раз организм просит, значит, ему это нужно. На деле же в этих сигналах переплетены физиология, психология и культурные смыслы, которые делают даже ложку арахисовой пасты символом заботы о себе, комфорта и душевного равновесия.

Идеологический эффект этой мифологемы таков: он скрывает социальные и культурные механизмы, влияющие на наш выбор еды. Желания, которые кажутся естественными и телесными, на деле формируются через семейные традиции, воспитание, воспоминания, медиа, тренды, рекламу, соцсети. Например, тяга к суперфудам или экоеде часто подается как инстинктивная потребность организма, хотя она продиктована культурой – советами нутрициологов, инфлюенсеров, маркетингом здорового питания.

Это формирует телесность как объект постоянного наблюдения и самоконтроля: тело воспринимается не просто как биологическая система, а как разумный агент, который знает, что ему полезно. Это заставляет нас регулировать питание, движение и поведение в соответствии с навязанными культурными и маркетинговыми кодами, превращая тело в инструмент исполнения идеалов здоровья. В результате телесность перестает быть естественной и спонтанной – она становится конструкцией, управляемой внешними агентами.

«Ешь сладкое и не толстей, пей кофе и спи спокойно, гуляй до утра и просыпайся свежим» – звучит как мечта ребенка, которому обещали праздник без конца. Кофе без кофеина, вино без алкоголя, сладости без сахара, десерты, которые полезны и безвредны, – все это обещает невозможное: наслаждение без последствий[15].

У психоаналитика Жака Лакана есть интересная идея – человек желает не просто чего-то конкретного (торта, любви, нового платья), а того, что по определению невозможно полностью получить[16]. Это требует развернутого пояснения.

Человек живет не просто в природе, как животное. Он живет также в языке и культуре. Язык – это система правил и ограничений. Он формирует наше сознание и желания, но одновременно с этим всегда что-то вырезает, запрещает, делает невозможным. Говоря что-либо, мы о чем-то умалчиваем. Например, возьмем банальную фразу: «Я просто хочу быть счастливой». За этим может скрываться молчание о страхе быть отвергнутой, о боли сравнения с другими или о желании, которое осуждаемо. Например, чтобы говорящей завидовали.

Когда мы осваиваем речь, мы не просто учимся говорить – мы учимся быть одобренными, вписанными в общество. Мы слышим: «Так нельзя», «Это стыдно», «Девочки так себя не ведут», «Будь послушным». Постепенно мы начинаем чувствовать: есть что-то, чего нельзя хотеть, – и именно это становится особенно притягательным.

Запрет всегда пробуждает любопытство и желание испытать то, что скрыто. Как в сказке о Синей Бороде, богатом аристократе, который женился много раз, но все его жены таинственно исчезали. Его очередной жене было запрещено лишь входить в одну конкретную комнату, но именно этот запрет вызвал у нее сильнейшее желание узнать, что там спрятано. Несложно догадаться, что там были спрятаны тела предыдущих жен. Когда что-то становится недоступным, оно выходит за рамки обычного опыта и начинает играть роль тайны, которую хочется разгадать. Запрет создает напряжение между желанием и невозможностью его осуществить, и именно это напряжение усиливает привлекательность и заставляет стремиться к тому, что иметь нельзя.

Иначе говоря, само желание у человека рождается из нехватки. Мы хотим не то, что нам нужно, а то, чего нам не положено. Это желание невозможного и становится источником подлинного наслаждения, которое выходит за границы простого удовольствия, которое мы получаем от переживаний, общения, вещей. Наслаждение по ту сторону добра, безопасности для человека опасно и вредно, иррационально, но именно в акте саморазрушения и саморастворения человек сталкивается с чем-то настоящим. Напомню, это психоаналитическая версия. Но согласитесь, в этом что-то есть. По крайней мере, эта идея хорошо объясняет идею обезвреженной еды.

Кофе без кофеина, вино без алкоголя, энергетик со вкусом шампанского, спортивный батончик со вкусом дубайского шоколада – все это символы эпохи, которая стремится удалить из наслаждения саму возможность вины, боли и последствий: тахикардии, отеков, похмелья, лишних килограммов. Культура словно говорит: «Получай удовольствие, но контролируй себя». Но именно этим она убивает то, что делает наслаждение настоящим, – внутреннее напряжение, риск, вкус запрета, отсутствие контроля.

С точки зрения Лакана, это ловушка: желание становится стерильным, а значит – фальшивым. Мифологема обезвреженной еды строится на обещании: «наслаждайся без последствий». Из продуктов убирают все «опасное» – кофеин, алкоголь, сахар, жир, – но вместе с этим исчезает их подлинная сущность. Эти продукты маскируются под настоящие, но уже превратились в призраков утраченного удовольствия.

Другой способ обезвредить еду – научиться контролировать ее. Современная культура превращает питание в управляемую систему, снабженную инструкцией по применению. Сервисы доставки готовой еды вроде Grow Food обещают комфорт и здоровье, но на деле предлагают контролируемое удовольствие: тело получает наслаждение, но строго в рамках подсчитанных КБЖУ. Здесь можно есть без чувства вины, потому что каждое удовольствие уже согласовано с нормами красоты, здоровья и продуктивности. Если вы питаетесь как привилегированная красивая женщина, которая любит дисциплину, то для вас придумали такую вещь, как запланированный срыв, на случай, если что-то пошло не так. Такое пищевое «преступление» легитимизируется диетологами и даже помогает «раскачать метаболизм». Все берем под контроль, даже то, что неподконтрольно.

Так общество учит нас «правильным» желаниям – выбирать продукты с клетчаткой, полезными жирами и чистой водой, пить напитки без сахара и думать об осознанности. Индустрия питания подпитывает этот миф через тотальное просвещение: нас учат рационализировать желания, анализировать их, мыслить и заботиться о себе по выданной инструкции. Желания удовлетворяются лишь в пределах норм тела, здоровья и красоты, установленных обществом. Таким образом под лозунгом свободы и самопознания просвещение порождает императив – «будь рациональным субъектом», каждый человек – проект, который должен строить себя сам. А значит – быть ответственным за все свои несовершенства. Если что-то не получается, дело не в системных проблемах общества, а в нас самих.

Эта же логика распространяется и на то, как правильно баловать себя и свое тело. Как говорится в рекламе, «ведь ты этого достойна».

На момент, когда я нашла своего косметолога, которая помогла мне выстроить уход за кожей, в моей ванной на полочке стояло около 30 средств – умывалки, скрабы, пилинги, маски увлажняющие и очищающие, сыворотки и эссенции, чего там только не было! После первичной консультации оказалось, что большинство из них бесполезны или даже усугубляют проблемы с кожей. Пришлось восстанавливать ее после такого губительного ухода. Косметолог выписала мне для домашнего ухода всего два средства.

И именно тогда я впервые задумалась: те часы, которые я, начиная со старших классов, проводила в поисках правильной уходовой косметики, чтением информации и отзывов о ней, были потрачены впустую. Все, что рассказывалось о косметике, работает не так? Я впервые узнала о том, что наша повседневная жизнь соткана не столько из фактов, то есть достоверной информации, сколько из фактоидов – утверждений, которые притворяются истиной, хотя никто их толком не проверял. Именно они задают нам ритм рутины, формируют привычки, создают представления о теле. Если фейки – намеренная ложь, выдумка, созданная с целью обмануть, то фактоиды – это непроверенные утверждения, которые притворяются фактами, но на самом деле неизвестно, как они соотносятся с истиной. Будучи не истиной и не ложью, фактоид в повседневности выглядит как привычное мнение, не подвергнутое сомнению. Например, если не умываться утром и вечером, кожа быстро состарится; обязательно нужно пить два литра воды в день; 10-ступенчатый уход за кожей лица по корейской системе – гарантия здоровой кожи.

Фактоид рождается не в пустоте, он – продукт культурного поля, состоящего из желаний и тревог. То, что «надо умываться до скрипа» или «обязательно пить два литра воды», возникает, потому что в обществе уже есть установки о чистоте, здоровье, молодости, контроле тела. И если идеология, как мы уже говорили, эффективна, когда выглядит как сама природа, то фактоид маскируется под здравый смысл («ухоженная женщина должна уметь краситься»), притворяется чем-то очевидным, с чем глупо спорить.

Философия дает редкую возможность – хотя бы на время вырваться из рутины и взглянуть на привычное как на что-то странное, даже чужое. Для этого мы применим прием «очуждения», введенный Бертольтом Брехтом, немецким драматургом и теоретиком театра. Брехт хотел, чтобы зритель не погружался полностью в действие и не отождествлял себя с героями, как это происходило в традиционном театре Станиславского. Напротив, он стремился вызвать у зрителя критическую дистанцию, заставить его думать, а не переживать. Сейчас мы будем с вами думать о косметике, а не переживать привычные эмоции и ощущения, связанные с ней.

Это игра для смелых: нужно усомниться в том, что раньше не подвергалось сомнению, – в наших привычках, во второй натуре, посмотреть на это чужими глазами. Сразу предупрежу: моя цель не в том, чтобы отговорить вас от утреннего крема или led-маски. Моя цель – показать, к каким мифам мы подключены (я не исключение). Ведь согласитесь: есть разница – жить в неведении или понимать, какие культурные смыслы управляют нами. Это позволяет осознанно выбирать, с какими из них мы готовы идти дальше, а какие опасны и стоит их отбросить.

Если возвращаться к моим 30 баночкам (у кого больше?), то за каждой из них стоит одна мифологема, которая по-разному себя проявляет, – личная борьба с несовершенствами, которая длится всю жизнь.

Возьмем самые распространенные уходовые средства за лицом и посмотрим, к каким мифам они подключены. Я составила таблицу, показывающую, как повседневные косметические средства превращаются в мифы.

Уходовая косметика – это, казалось бы, выбор: хочешь – мажешь крем, хочешь – нет. Но в реальности это стало социальной обязанностью, особенно для женщин, потому что общество приучает к мысли: женское тело должно быть гладким, сияющим, молодым и «естественно» красивым. Вот почему это не нейтральная процедура, а часть культурного сценария, в котором подростку уже говорят, что прыщи – это некрасиво, с этим надо что-то делать; женщинам 20+ навязывают необходимость увлажнять и защищать кожу от первых морщинок; после 30 начинается марафон по борьбе с возрастом: кремы с ретинолом, сыворотки, антивозрастные уходы, которые якобы обязательны, если хочешь хорошо выглядеть; женщине за 50 прямо говорят: «Ты должна сохранить молодость» (я бы добавила «любой ценой») – иначе вы исчезнете как социально значимая фигура.

Если резюмировать, то такая рутина, как уход за лицом, приучает нас воспринимать мир тревожно: это опасное место, где время работает против нас. Нужно действовать как Алиса в Стране чудес – бежать, чтобы стоять на месте, а чтобы продвинуться, бежать в два раза быстрее.

Средневековое выражение «memento mori» – это напоминание о бренности жизни и смерти. Сегодня этот принцип наиболее ярко вписан в телесные практики, связанные с сохранением молодости, свежести, устранением несовершенств. Косметологические процедуры напоминают женщине о неотвратимости старения и физического увядания, стимулируя тревогу и желание бороться с этим процессом. Но это подается через заботу о себе. То есть косметика становится ритуалом, который действует как memento mori – постоянное напоминание о времени в виде морщин и пигментных пятен. Каждое средство подсвечивает потенциальные проблемы, о которых вы могли и не подозревать: крем для глаз позволяет вам узнать о том, что существуют гусиные лапки (морщины), осветляющие крема от пигментации подсвечивают то, что ваша кожа неоднородная, точно у мраморной статуи. Ритуал ухода превращается в постоянный сигнал тревоги: твое тело несовершенно, оно требует контроля по всем фронтам – от кожи головы до пят, которые нужно пилинговать, увлажнять и так далее. Тело – это буквально поле боя со временем.

Символично, что декоративная косметика изначально была связана со смертью и похоронными обрядами, чтобы сымитировать жизнь на лице покойника. В тот момент, когда уходовая косметика борется с несовершенствами, декоративная косметика создает иллюзию, что их нет, и добавляет лицу то, чего в нем самом недостает. Если маска скрывает лицо, грим его трансформирует, то косметика выступает как амплификатор – усилитель красоты ваших природных данных, приводя лицо к естественной гармонии. Тушь для ресниц делает взгляд открытым, усиливая выразительность глаз; черные стрелки позволяют нарисовать глаза согласно настроению и задачам – строгие для деловых встреч, кукольные для придания инфантильности, завершить образ femme fatale, добавив ему драматичности и скрытой сексуальной силы.

Красные губы – это устойчивая мифологема жизненной силы, эротической энергии и речи. Женский рот – источник желания, слова, поцелуя. Неслучайно визажист Елена Крыгина в свое время научила российских девушек красить губы красной помадой, а вместе с этим помогла проявиться телесности уверенной, живой, готовой к яркости, но без вульгарности. Красные губы – это часть образа женщины, которая не прячется, а осознанно выбирает быть увиденной и замеченной.

Все это примеры того, как через косметику тело становится культурно изобретаемым и читаемым. У этой функции косметики древняя история. Слово «κόσμος» в древнегреческом означало «порядок», «гармония». От того же корня произошло kosmetikos – «искусство украшать», «наводить порядок». Косметика – это способ привести тело в культурный порядок. В частности, через уподобление скульптуре, в которой зафиксирована гармония, правильное соотношение частей тела, выверены пропорции, а поверхность гладкая, однородная, зафиксированная в камне.

Живое лицо, если равняется на скульптуру, всегда проигрывает. Тем не менее декоративные средства – базовые и ультрамодные – работают как инструменты скульптурирования: тональная основа, BB-кремы, консилеры выравнивают поверхность кожи, создают чистый, однородный холст; скульптор и бронзер выстраивают архитектуру лица, подчеркивают или меняют пропорции; хайлайтер задает световые акценты, усиливает иллюзию объема и свежести; румяна оживляют лицо, создают эффект здоровой энергии; тушь и подводка создают глубину и драматизм взгляда.

Если вдуматься, эта логика совершенствования неизбежно порождает тревогу: время уходит, кожа стареет, а значит, нужно действовать – немедленно. Отсюда и вера в то, что течение времени можно замедлить с помощью кремов, сывороток и процедур. И чем раньше начать, тем лучше.

Неслучайно TikTok и Instagram сегодня переполнены инфлюенсерами из поколения альфа – девочками младше 13 лет, которые уже советуют, как ухаживать за кожей, чтобы не стареть и сохранять естественную красоту[17]. Но если думать на максимальных мощностях о том, как стареет кожа, а поверх этой тревоги наложить отчаянное желание стать лучшей версией себя, то спросите себя, можно ли замедлить течение времени только с помощью косметики?

Пластическая хирургия подхватывает логично эту линию тревоги о своем теле и обещает результаты, на которые не способен ни уход, ни макияж. Разве что фотошоп.

Дочь телеведущей Даны Борисовой Полина Аксенова в возрасте 17 лет перенесла несколько пластических операций, включая ринопластику, уменьшение груди с пятого до третьего размера, липоскульптурирование талии и ягодиц.

Через фразу Полины «я ничего в себе не меняла, я просто улучшила» читается распространенная идея, будто вмешательство хирурга или косметолога – это улучшение того, что уже дано природой. Выражение формирует модель поведения: если «улучшение» выглядит естественно, его можно принимать без чувства вины, тревоги. Это семиотически создает культурную норму – быть улучшенной, но натуральной. Этот случай иллюстрирует более широкий культурный тренд: пластическая хирургия все чаще воспринимается и юными девушками, и взрослыми женщинами как нормальный этап взросления. Идея улучшения природных данных через хирургическое вмешательство распространяется и закрепляется через медиа, социальные сети и примеры кумиров, создавая эффект рутинности данных процедур.

Косметика скульптурирует лицо здесь и сейчас, хирургия дает «долговременный апгрейд», но обе практики подпитывают одну и ту же идею: тело всегда можно улучшить[18]. Мифологема «тело как проект совершенствования» обручена с чувством тревоги, рождающейся в зазоре между тем, как есть и как должно быть: если тело можно и нужно улучшать, любое несовершенство становится сигналом к действию. Уходовая косметика, макияж и пластические операции становятся инструментом контроля – сначала маленькие, безопасные коррекции (крем, тональная основа), потом более радикальные вмешательства (хирургия). Тревога стимулирует практику, а практика усиливает тревогу: цикл совершенствования становится ежедневным ритуалом, где тело – поле постоянного самоконтроля.

Несмотря на горы баночек и тюбиков на полках, нам постоянно кажется, что чего-то не хватает. Каждый новый крем или помада обещают сделать нас лучше, моложе, привлекательнее – и с каждым приобретением желание стать идеальной лишь усиливается. Чем больше косметики мы покупаем, чем больше процедур совершаем, тем сильнее ощущаем свои недостатки и несовершенства, словно сама косметика создает новую нехватку внутри нас. В итоге это бесконечный круг – чем больше мы пытаемся заполнить его вещами, тем ярче ощущаем пустоту и желание снова и снова искать «то самое» средство. Почему так выходит?

Этот парадокс объясняется тем, что наше чувство нехватки формируется и усиливается культурой вокруг нас.

Когда вы хотите тыквенный латте, вы правда хотите именно его? Я вас лично не знаю, но точно понимаю: это не то, что вам действительно нужно. И вы тоже никогда не узнаете, чего желаете на самом деле.

Мы привыкли считать, что, когда нам чего-то хочется, мы желаем чего-то конкретного. А что, если наши желания – это безличные потоки, энергия, мощь, которые растекаются в нас бесцельно и рассеянно?

И есть основания так полагать. Французский психоаналитик Жак Лакан произнес однажды загадочную фразу: «Наши желания – это всегда желания Другого». Что это значит? Человек хочет не то, что ему действительно нужно, а то, что считается желанным в обществе. В отличие от телесных потребностей – голода или жажды, – желания формируются через язык и культуру. Мы учимся хотеть, наблюдая, чего хотят другие. Это не плохо – так происходит социализация: мы понимаем, что ценно, а что нет. Еще Гегель заметил: человек стремится к тому, что признается ценным в обществе. Лакан добавил: мы желаем обладать тем, что Другой считает достойным желания. Поэтому мы хотим не просто вещь саму по себе, а тот статус, который она символизирует.

Язык играет ключевую роль в формировании желания – это знают даже организаторы марафонов желаний, которые никогда не читали Гегеля и Лакана. Мы формулируем желания через язык, а он задан извне[19]. В обществе есть люди, обладающие красотой, властью и признанием, и мы стремимся подражать тем, кого считаем успешными. Это необязательно богатые – кумиром может стать гениальный художник, беззаботная модница или профессор философии. И тогда мы желаем те вещи, которые являются атрибутами их жизни. Но поскольку в медиапространстве массово транслируются образы богатых, чаще мы видим, что люди среднего достатка хотят обладать дорогими и модными предметами. Это могут быть и люксовые сумки, и дизайнерская мебель, и дорогая уходовая косметика.

Так наши потоки желания обретают форму, визуализацию и конкретизацию. Когда нам кажется, что мы хотим тыквенный латте, на самом деле это желание структурируется в качестве образа напитка, который даст нам максимальное удовольствие.

И вы наверняка замечали: как только удовлетворена какая-то хотелка, на ее место приходит другая и ощутить полноту не получается? А все потому, что, хотя тыквенный латте становится знаком, обещающим исполнение желания, по сути это фейк. Тыквенный латте, как и любая вещь-мечта, обещает удовлетворение, но не дает его. И дело не в том, что мы не умеем распознавать свои настоящие желания, – их просто не существует. Механизм желания основан на нехватке: получив желаемое, человек тут же хочет чего-то нового. В результате он не завершает акт потребления, а застревает в бесконечном движении, как если бы он все время преследовал объект, который ускользает.

Все это происходит потому, что мы, люди, миметичные существа, то есть мы копируем желания других, даже не осознавая этого[20]. Мы видим, что модная девушка, которая нам нравится, носит туфли с микрокаблуком, и думаем, будто без этого наш образ неполноценный, а такие туфли нам добавят элегантности и утонченности, тем более каблук невысокий – устойчивый и комфортный. И мы копируем тренд, психологически уверенные, что лично нам это нравится и реально подходит. Коллега похудела на кетодиете, рассказав о том, как улучшились ее медицинские анализы, и вот мы убеждены, что это и есть решение наших проблем с лишним весом. Мы будто бы сами решаем, что для нас красиво, полезно, правильно – но только в рамках уже готовых, социально одобряемых опций. Так навязанные нормы проникают внутрь, становятся естественными, а сопротивление им кажется странным, неуместным, асоциальным.

Особенно это работает среди людей, увлеченных модой, так как индустрия известна своей диктатурой – что нужно покупать, чтобы выглядеть дорого, модно, стильно, красиво, уместно. То есть выгодно выделяться среди других, взбираться высоко по социальной иерархической лестнице. И с этими задачами работает одежда.

Когда Рогов, Сухарев, Карцев говорят о важности насмотренности, а Миша и Китти вспоминают, как они, будучи начинающими стилистами, часами пересматривали модные показы и детально обсуждали чужие образы, они, сами того не зная, подтверждают мысль Иммануила Канта. В «Критике способности суждения» он писал, что вкус не бывает врожденным и индивидуальным. Он формируется в пространстве общения, культуры и опыта. Через вкус мы учимся чувствовать общее в человеческом, согласовывать свои ощущения с чужими – без слов, без выгоды, без нужды что-то доказать. Для Канта вкус – это способность телесно сонастроиться с другими людьми. Через развитие вкуса мы учимся переживать всеобщее чувство человеческого в человеке, иными словами – согласовывать свои чувства с другими без слов, без заинтересованности и даже без аргументации. Только через эстетику.

Сегодня вкус встроен в рынок, он стал частью экономического цикла. Теперь это способность быть замеченным, продаваемым, узнаваемым. Эстетическое чувство превратилось в инструмент рыночного отбора: красив тот, кто соответствует тренду, а тренд – это уже продукт индустрии.

Наши тела становятся важными и привлекательными тем, как они выглядят. И чем сильнее мы стараемся быть собой, тем точнее повторяем готовые модели, созданные индустрией вкуса.

Как так вышло? Рассмотрим этот механизм через концепцию симулякров, предложенную Жаном Бодрийяром[21].

Симуляция – это игра в реальность, когда что-то выглядит как настоящее, но им не является. Симулякр – это образ, который уже не связан с реальной вещью, но существует так, будто связан. Футболка с винтажным эффектом от H&M или Zara выглядит так, словно ее носили десятки лет назад. На самом деле она только что сшита на фабрике. Симуляция – это средство для создания образа, например специально состаренный материал, потертости, ретро-детали, которые создают иллюзию истории. Фильтры в соцсетях помогают обработать фото так, что оно кажется естественным, но на самом деле лицо, фигура и фон тщательно отретушированы. Это иллюзия реальности.

То есть симуляция – процесс подделки реальности, а симулякр – результат: вещь, которая играет роль подлинного объекта, хотя им не является. В современном мире тело формируется через симулякры: именно идеализированные образы роскошных тел в рекламе, моде и соцсетях задают высокие стандарты красоты. Мы усваиваем их как эталоны, подражаем им в одежде, позах и стиле, расстраиваемся, что сами не такие, ведь реальное тело редко соответствует им.

Бодрийяр выделял три порядка симулякров – три способа, как знаки, соотносящиеся с реальностью. Это помогает понять, как культура формирует вкусы, идеалы и привычки.

Изначально мода служила инструментом социального различия: аристократы носили шелк, мех и золото, подчеркивая дистанцию от простого народа. Когда появляются имитации – бижутерия вместо золота, синтетический бархат вместо дорогой ткани, копии платьев с придворных портретов, – в культуре они становятся симулякрами первого порядка. Они как бы демократизируют одежду, но не устраняют иерархию. Наоборот, показывают, что оригинал существует, просто недоступен большинству, и поэтому ему подражают, его имитируют, подделывают. Парадоксально действует тренд «тихая роскошь»: его суть в том, чтобы демонстрировать роскошь, прячущуюся под видом простоты. Вещи выглядят минималистичными, неброскими, непримечательными, но за их кажущейся скромностью прячутся тысячи долларов, эксклюзивные ткани и безупречный крой. Так одеваются те, кто может позволить себе не доказывать статус: эти вещи куплены на «старые деньги» – это термин из социологии, который обозначает богатство, переданное по наследству, а не заработанное недавно. Люди со «старыми деньгами» обычно происходят из семей с многолетними традициями, они привыкли к определенному стилю жизни и ценят сдержанную элегантность. Но культура симулякров делает этот образ желанным и для тех, кто не принадлежит к этому миру. В соцсетях появляются советы: «Как выглядеть дорого недорого», «Как собрать образ quiet luxury из массмаркета». Так рождаются копии «естественности»: недорогие базовые вещи, минимализм без качества, имитация невидимого богатства.

Симулякр первого порядка подчеркивает различия, создавая иллюзию принадлежности к высшему классу. Бренды вроде Zara, H&M, Massimo Dutti, Mango копируют силуэты, ткани и образы люкса, делая их массовыми. Рынки подделок предлагают дешевые версии оригинальных вещей. Мода уравнивает тела визуально, но фактически утверждает неравенство социально. Это и есть парадокс симулякра первого порядка – он обещает доступ к прекрасному, но сохраняет дистанцию между подлинным и подделкой, оригиналом и копией, элитой и массой. Но чем больше копий, тем ярче сияет исключительность настоящего люкса.

Если симулякр первого порядка – это подделка под оригинал, то симулякр второго порядка живет в мире, где оригинала больше нет. Мы живем в мире, где вещи рождаются сразу миллионными тиражами.

Мода перестала быть искусством создания уникальных вещей (как в ателье). Оригиналы исчезли – мода перешла на конвейер. Теперь вещи рождаются сериями и умирают через три месяца, уступая место новинкам. Тренд стал двигателем симулякров второго порядка: он заставляет нас бежать без остановки, чтобы оставаться в теме. Без идеи устаревания вся индустрия моды и красоты просто остановилась бы. Вчера модным был оверсайз, сегодня – укороченные вещи; вчера носили узкие джинсы, сегодня это уже «красный флаг». Когда оригиналов больше нет, а остаются только бесконечные копии, единственным мерилом ценности становится не подлинность вещи (ее нет), а актуальность в рамках текущего цикла симуляции. Кроссовки Nike Dunk или Adidas Yeezy создают иллюзию редкости, хотя выпускаются десятками тысяч пар. Бренды намеренно ограничивают тиражи, создавая ажиотаж и видимость исключительности. Поскольку производить нужно много и быстро, индустрия создает тренды – инструмент управления спросом. Нам продают не платье, которое близко к идее идеала, а платье сезона. Диктатура модных журналов и медиа, наставляющих «что носить в этом сезоне», лишь закрепляет зависимость от бесконечного цикла обновлений.

Если можно произвести 100 000 одинаковых платьев, то почему бы не произвести и 100 000 одинаковых тел? Так возникает симулякр идеальной фигуры. Это стандартизированный продукт, не имеющий отношения к биологическому разнообразию (90/60/90, фигура «песочные часы», бразильская попа). В эпоху второго порядка тело больше не сравнивается с природным или настоящим – потому что такого тела уже нет в культурном воображении. Невозможно само существование его оригинала в мире, где вещи сразу возникают серийно. Мы больше не сравниваем свое тело с настоящим телом, потому что такого в массовом воображении просто нет. Есть лишь стандартизированные визуальные схемы: подтянутость, сияющая кожа, идеальные пропорции, тиражируемые индустрией моды, фитнеса и красоты.

Тело перестает быть способом чувствовать себя, через него человек пытается вписаться в конвейер красоты. Реальное, живое, своеобразное человеческое тело постоянно испытывает давление со стороны симулякра стандартизированного, конвейерного тела, навязанного ему модой, медиа и обществом. Мы страдаем не потому, что не соответствуем актуальному несуществующему промышленному стандарту. Постоянное сравнение с идеальными образцами вызывает чувство вины, тревогу и желание все время «чинить» себя – даже ценой здоровья.

Симулякр третьего порядка – это когда знак уже не ссылается ни на оригинал, ни на копию: он создает притворную историю, которой никогда не было. В моде это – ретро как декорация: вещи выглядят старинными, но только что сошли с конвейера.

Ностальгия по тому времени, в котором не жил или которого не существовало, эффективный способ предать забвению историю. Бренды любят продавать вещи через рассказывание историй, которых не было. Образы Диты фон Тиз – идеальный пример симулякра третьего порядка. Корсеты, платья с подчеркнутой талией, чулки, стрелки на глазах, яркая помада и тщательно продуманные прически создают ощущение реконструкции подлинного прошлого, хотя на самом деле это тщательно сконструированный театр. Корсет и юбка-карандаш, которые будто перенесены из 1950-х годов, но скроены и сшиты современными технологиями; обувь на высоком каблуке и чулки с подвязками, создающие театрализованную сексуальность; грим и прическа, имитирующие гламурную кинозвезду прошлого, хотя это вымышленный образ; позы, навеянные пин-ап-искусством, подчеркивающие гиперреализованную фигуру и сексуальность. Дита не восстанавливает реальную моду 1940–1950-х – она изобретает свой образ, склеивая клише старого Голливуда, пин-апа и бурлеска. Ее образ – это фантазия о прошлом, собранная из визуальных цитат: Мэрилин Монро, Риты Хейворт, Бетти Пейдж. Ее связь с прошлым такая же мифологическая, как и связь Надежды Кадышевой с исторической Русью. Кадышева апеллирует к народной традиции, но не к реальному культурному пласту, а к обобщенному, сказочности, где смешаны элементы крестьянского быта, фольклора, православного орнамента и советских представлений о народности. Это стилизованный миф, созданный для сцены и телевизора.

Микротренды моды, распространяющиеся через соцсети, действуют по той же логике: они становятся популярными, их повторяют, и они словно отсылают к культурным сюжетам или историческим эпохам. Например, «офисная сирена» – это набор легко считываемых эстетических знаков (пиджак, юбка-карандаш, яркий макияж с намеком на сексуальную женственность), не имеющих реального отношения к офисной жизни. «Балеткор» – та же медиа-фантазия: она использует образы балета, но ни одеждой, ни обувью не отражает настоящую практику балерин. Для массовой аудитории эти образы больше ассоциируются с балетом, чем реальные атрибуты.

Другой пример симуляции третьего порядка – заигрывания с идеей проявить свою индивидуальность и уникальность. Алессандро Микеле, бывший дизайнер модного дома Gucci, призывал проявить свою индивидуальность каждому, и для этой задачи как нельзя лучше подходила созданная им одежда модного бренда Gucci[22]. Чувствуете подвох? Микеле декларировал свободу самовыражения: будь собой, одевайся как хочешь. Но на деле индивидуальность, которую он предлагал, была заранее упакована и продана. Человек мог выразить себя только через покупку фирменных вещей Gucci – то есть через потребление.

Симулякр третьего порядка мы найдем и в ряде эко-вещей. Крупный бренд быстрой моды выпускает «экокапсулу» из переработанного пластика, одновременно производя миллионы других вещей, загрязняющих планету. Покупатель покупает симулякр экологичной вещи и чистую совесть.

Симулякр третьего порядка формирует не только стиль, но и восприятие тела через историю, которой не было. Нормкор – это стиль, на первый взгляд выглядящий максимально простым, обычным, без ярких логотипов или броских деталей: джинсы, однотонные футболки, худи, кроссовки. Эти вещи считаются базовыми, хотя сама идея базы – это уже конструкция. То есть представление о нормальных, универсальных вещах (джинсы, белая футболка, худи, кроссовки) не возникло само по себе. Эти вещи кажутся нейтральными и вечными, но это не так. Джинсы появились в середине XIX века как рабочая одежда для шахтеров и ковбоев. Они были сделаны из прочного денима для тяжелого труда.

С течением времени джинсы перешли в моду через кино, рок-культуру и массовое производство, превратившись в просто удобную повседневную вещь. Футболку изначально не носили публично, она была нижним бельем, пока Марлон Брандо не популяризировал ее в фильме «Трамвай "Желание"». Теперь это универсальная нейтральная вещь для публичного ношения. Худи и кроссовки создавались для спортсменов. Все эти вещи прошли путь от функциональных или субкультурных предметов к универсальным базовым элементам гардероба с нулевой степенью значения.

В симулякре третьего порядка тело перестает быть реальным или природным: мы видим не живого человека, а вырисованный медиаобраз. Мы сравниваем себя с медиаобразами, которые никогда не существовали в реальности. Это создает ощущение неправильного или неполного тела и формирует искусственные стандарты красоты.

Вы постоянно видите одну и ту же типажную модель в одинаковой эстетике. Она мелькает в рекламе, ее носят селебрити, о ней пишут как о главном тренде. Происходит десенсибилизация – вы перестаете воспринимать это как чей-то частный стиль, начинаете видеть в этом объективную красоту и актуальность. Симулякр покидает подиум и поселяется в вашем сознании как внутренний референс «как должно выглядеть мое тело».

Вы с вашим уникальным телом (например, с фигурой «груша», пышной грудью и вьющимися волосами) примеряете на себя этот образ – буквально или мысленно. И закономерно возникает когнитивный диссонанс. Ваше тело не вписывается в прокрустово ложе симулякра. Ваши бедра 90+ кажутся слишком широкими для этого идеала. Ваши кудри воспринимаются как неопрятные на фоне глянцевой гладкости образа. Как результат, ваше естественное тело начинает маркироваться как проблемное, неидеальное, нуждающееся в исправлении.

Чтобы ликвидировать разрыв между реальным телом и симулякром, вы запускаете процесс самодисциплины. Вы начинаете активно перекраивать себя под требования симулякра через диеты и фитнес, чтобы приблизить бедра и грудь к андрогинному силуэту; выпрямляете волосы, делаете инъекции для подчеркивания скул. Как радикальный вариант – прибегаете к пластической хирургии, чтобы похудеть. Ваша первоначальная, биологическая индивидуальная форма отрицается и заменяется на искусственную, созданную по лекалам модного симулякра, чтобы лучше выразить симулякр индивидуальности.

Давайте назовем вещи своими именами. Процесс подгонки тела под симулякр – это не забота о себе. Это форма символического и физического насилия, которое система предлагает вам совершить над собой.

Ирония в том, что все это совершается под лозунгом совершенствования и любви к себе. Но как можно любить то, что ты постоянно пытаешься переделать, исправить и отрицаешь? Это вопрос о том, кому на самом деле принадлежит ваше тело: вам или безликой системе, производящей одинаковые «уникальности» на конвейере.

Вернемся к описанному утру воображаемой героини. Ее тело существует через медиумы. Электрическая зубная щетка, фен, стайлер, умный чайник – это техника, продлевающая телесные функции: очищение, высушивание, приготовление, контроль. Техника становится посредником между человеком и его собственными ощущениями. Тело больше не чувствует – оно считывает показатели.

Завтрак и связанные с ним утренние ритуалы – это символическая система здоровья, успеха и социального благополучия. В этом случае заметно, что идеология не навязывается (как, например, в политических дебатах и ангажированных текстах) – она переживается как радость, естественный выбор. Но этот выбор, конечно, уже заранее определен культурой.

Уходовая и декоративная косметика преподносится как удовольствие быть роскошной, ухоженной. Именно так идеология прививает тревогу и культуру вечного улучшения, где тело никогда не совпадает с представлениями о нем. Утренний ритуал – это терапия тревоги, возникающей из невозможности быть удовлетворенной.

Пижама Victoria’s Secret, фен Dyson, планировщик с золотым тиснением, хайлайтер, умный чайник – все это вещи, ставшие знаком престижа, индивидуальности, образа жизни. Предметы обещают выразить индивидуальность и уникальность, но на деле лишь участвуют в серийном производстве похожих друг на друга тел, наполненных одинаковыми желаниями.

И кто теперь кого обслуживает – вещи тела или наоборот?

Когда жизнь подчинена шаблону красоты, а эстетика превращается в моральную обязанность, я называю это «синдром Pinterest». Каждый жест – от завтрака до выбора помады – вписывается в визуальный нарратив, скрытый под иллюзией своих желаний. Тело перестает быть живым, спонтанным, несовершенным; оно шлифуется под визуальную норму. Любая складка, пот или поры – угроза образу. Мы живем под постоянным воображаемым взглядом, будто под прицелом папарацци. Тела кажутся самобытными, но повторяют одни и те же губы, брови, позы, диеты и фильтры – естественный гламур, диктуемый трендами.

Но что делать, если мы уже живем в этой реальности из Pinterest? Можно ли из нее выйти?

Я не призываю вас бежать в лес и умываться росой. Я предлагаю научиться строить мысленную дистанцию, чтобы иметь возможность наблюдать и анализировать, а не растворяться в трендах, культе потребления, мифологемах. И уже сознательно решать, к каким из них подключаться, а от каких отказываться.

Как известно, где опасность, там и спасение. Если осознать механизмы, с помощью которых идеологии воздействуют на наши тела, можно как минимум их влияние ослабить и как максимум осознанно заменить их на более привлекательные. Вы, безусловно, как и я, будете пользоваться косметикой, носить красивые вещи, снимать и выкладывать в сеть утренние/вечерние ритуалы. Просто стоит понимать, к каким смыслам вы подключаетесь через любимые и важные вещи, чтобы они не овладели вами. Речь не о борьбе с симулякрами – борьба с ними тоже станет симулякром, новой формой тренда. Речь о способе быть внутри культуры и при этом не быть ее пленником. Хочу предложить несколько советов, как научиться отслеживать мифы, стоящие за вещами в вашей повседневности.

Совет 1. Учитесь различать «хочу» и «надо хотеть».

Если вы хотите улучшить что-то в себе, попробуйте понять: когда возникла эта идея? Для кого вы это делаете: для внутреннего ощущения комфорта – или для взгляда, который оценивает? Какое место оно занимает в культуре – это мимолетный тренд, реклама модного блогера или проявление традиции? Это простое различение уже способно многое изменить: желание, осознанное как чужое, теряет власть.

Совет 2. Замедляйтесь.

Культура требует скорости – апдейта, контента, реакции. Но замедление – прекрасная форма сопротивления. Сделайте паузу между импульсом и действием: перед покупкой, перед новой процедурой. Какие ценности транслирует желаемая вещь? Вы уверены, что эта ценность – именно ваша?

Этот промежуток выжидания – место, где рождается и усиливается ваш активный субъект, а не пассивный потребитель.

Совет 3. Смотрите на вещи как на знаки.

Попробуйте воспринимать окружающее не как естественное, а как систему знаков. Представьте, что вещи в вашем доме – это знаки культуры, транслирующие мифы. Что говорит ваша утренняя кружка кофе? Что для вас значит любимый крем? Какие ваши туфли – любимые? Какие мифы они транслируют? Это не цинизм, а способ вернуть себе зрение. Рассмотрите ваш рабочий стол через эту призму, содержимое вашей сумочки – какие смыслы излучают эти вещи? Это ведь целые вселенные пересекающихся мифологем. Если вы сможете проанализировать эти мифы, то мир знаков не исчезнет, но вы перестанете быть его марионеткой, а станете исследователем, который творчески относится к своему существованию. Жизнь перестанет быть набором случайных реакций на тренды, ожидания и символы, что как минимум снизит градус тревожности и неопределенности. Вы начнете осознанно выбирать, к каким мифам подключаться, чтобы предметы, ритуалы, стиль, привычки жизни отражали и подпитывали вашу индивидуальность.

Как программа максимум – вы сможете превратить свою жизнь в прекрасное произведение искусства.

В Санкт-Петербурге популярны фотосессии в исторических костюмах в дворцовых интерьерах. Профессиональные костюмеры и гримеры готовы помочь в создании аутентичного образа дамы конца XVIII века. Но почему, несмотря на усилия, в итоге все равно получается образ туриста в фотозоне? Даже семейные фотосессии в настоящем французском замке в исторических костюмах, как у Оксаны Самойловой и Джигана, не пытаются передать дух времени. Их тела несут отпечаток современности: спортивные подкаченные фигуры, привычная мимика, живое выражение глаз, форма бровей, ботокс, разглаживающий кожу, прикус, который изменяет форму лица.

Даже в кино, где фильмы о дворцовых переворотах продумываются до мельчайших деталей, а костюмеры шьют наряды по архивным эскизам, стилисты укладывают парики по правилам эпохи, а декораторы воссоздают интерьеры с точностью до сантиметра, остается ощущение реконструкции. И наш внутренний Станиславский невольно шепчет: «Не верю!» Фотосессии, реконструкции и исторические фильмы показывают: женский образ всегда создается извне – эпохой, культурой, модой, ожиданиями общества.

Если мы ощущаем искусственность исторических декораций, то как верить в идею настоящей женщины, якобы живущей внутри каждой из нас во все времена? Можно ли считать, что ее воплощали разные женщины истории – Клеопатра, Мария-Антуанетта, Одри Хепберн, Анастасия Вертинская? И почему все эти женщины в исторической памяти представлены исключительно как вечно молодые, красивые и сексуально привлекательные? Может, образ настоящей женщины – это такая же историческая декорация, как и костюмы XVIII века?

Как относиться к истории женщин – это единая линия эволюции тел или смена разных взглядов на тело, подчиненных нормам, фантазиям и страхам? Каждая эпоха развивает взгляды прошлых столетий или заново пересобирает образ мужчины и женщины? Когда-либо в истории действительно существовала настоящая женщина, которую сегодня пытаются раскрыть, или это миф?

Задача главы – дать понять, откуда растут социальные установки о женском теле. Мы проследим, как менялись идеалы от доисторических времен до XXI века, как формировался образ «правильного» женского тела и как эти конструкции до сих пор влияют на наше восприятие себя.

Кто не слышал миф о мужчине-охотнике и женщине-собирательнице? Он кажется логичным: мужчины сильнее – охотились, женщины слабее – собирали ягодки и сидели с детьми. Все будто естественно. Но важно отличать фантазии о прошлом от реальных данных.

Вот, например, девушка, которую археологии обозначили WMP6, жила почти девять тысяч лет назад на территории современного Перу[23]. Ей было 17–19 лет, когда она умерла. В ее могиле нашли каменные наконечники, ножи, скребки, охру – полный набор охотничьих инструментов. Ученые изучили ее кости и зубы – все говорит о том, что она охотилась на крупную дичь. И она не единственная. Исследования показывают: во многих культурах не было строгого гендерного разделения труда, а женщины участвовали в охоте наравне с мужчинами[24]. Такие находки обнаружены и в других местах (например, Америке и Евразии).

Почему же образ доисторической охотницы кажется нам таким неожиданным? Все дело в предвзятости подтверждения: мы легче замечаем факты, которые подтверждают наши убеждения, и игнорируем те, что им противоречат. Даже археологи бессознательно «домысливали» женщин прошлого как матерей и домохозяек. Хотя данные говорят иное: женщины участвовали в охоте, ритуалах, общественной жизни. Их тела не были «естественно пассивными» – эту пассивность придумали задним числом, под влиянием патриархальных представлений о биологии и женской природе. Так рождаются мифы о том, будто так было всегда. Образ доисторической женщины показывает, как современная идеология выдает культурные представления за естественную биологию. Так формируется миф о естественном теле, будто бы заданном биологией. На деле – это культурная конструкция, подкрепленная научными штампами. Даже ученые долго игнорировали женские захоронения с оружием, потому что они не вписывались в привычную схему. Менять такие представления сложно.

Представьте, что вы живете в Афинах – городе философов, демократии и великих театров. Но если вы женщина, вы не можете голосовать, участвовать в публичной жизни или обучаться в академии Платона. Ваше место – дом, ваш удел – находиться в тени мужа. Брак воспринимался как экономический и социальный союз, в котором женщина переходила под контроль мужа, становясь частью его хозяйства. Быть тенью – это еще полбеды, хуже, если женское тело воспринималось как источник опасности, хаоса и даже преступлений. В мифах это особенно хорошо видно: женщина – причина бедствий.

Красноречив миф о Пандоре, женщине, созданной богами в качестве наказания людей (читайте: мужчин). Когда Прометей украл огонь у богов и подарил его людям, Зевс пришел в ярость. Месть его должна была быть изощренной. По приказу Зевса кузнец Гефест вылепил женщину из глины, смешанной с водой, – как скульптуру, только живую. Афина нарядила ее в красивые одежды, вложила в нее грацию. Остальные боги тоже добавили от себя прекрасные дары – красоту, соблазн, чарующий голос, а также лживость и коварство. Имя ей дали говорящее: Пандора – «всеми одаренная». Но главное вложил в нее Гермес: в ее грудь он поместил хитрую душу. Женщина, созданная богами, по замыслу Зевса, стала красивой ловушкой для Эпиметея, брата Прометея. Тот был не слишком умен и, несмотря на предупреждение брата – «не принимай ничего от Зевса», – поддался чарам Пандоры. Так она оказалась среди людей и пришла к Эпиметею с загадочным сосудом. Пандора открыла его, и изнутри вырвались бедствия: болезни, горе, смерть, страдания – все то, чего прежде на земле не было, вылетело наружу. Люди перестали быть беззаботными существами, и их жизнь наполнилась болью. На дне сосуда осталась только надежда. Пандора успела захлопнуть крышку – и заперла там надежду. То есть вместе с женщиной в мир пришло зло и безысходность: людям достались страдания без утешения. В этом мифе женщина – символ божественной кары, ее тело – инструмент обольщения, а душа хитра и лжива. Она красива, а потому опасна. Именно так греческая культура рассказывала о женском начале: как о теле, которое манит и которого стоит бояться.

Миф – это не просто сказка, а культурная установка. Женское тело действительно воспринималось древними греками иррациональным, непредсказуемым, подверженным циклам состояний: ведь неспроста же женское тело подвергалось менструациям, беременностям, приливам настроения. Все это противопоставлялось мужскому телу – ровному, разумному, нормальному в своем постоянстве. Мужчина – разум и порядок, а женщина – материя, телесность, нестабильность.

Аристотель, один из величайших умов древности, не обошел вниманием вопрос «что же такое женщина?». Он подтвердил предрассудки греков, но подкрепил аргументацией: женщина – это недоделанный мужчина. Логика такая: все дело в тепле. По Аристотелю, мужское семя – это активный, формообразующий принцип, а женская роль в деторождении – просто быть пассивным сосудом. Если в момент зачатия семя достаточно горячо – рождается мальчик, потому что он сам есть тепло, энергия, совершенство. А если тепла не хватило – увы, получается девочка. Аристотель был убежден: женская природа по своей сути слабее, холоднее и пассивнее мужской[25]. Поэтому мужчина создает форму, а женщина – только «жилищные условия» для будущего организма. Из такой биологии логично вытекает и социальная иерархия древнегреческого полиса: мужчина – лидер, философ, гражданин. Женщина следит за домом, детьми, хозяйством. Гален, врач и наследник аристотелевской логики, добавил аргументов в пользу такого взгляда, но с позиции анатомии: женские органы – точно такие же, как и мужские, только… вывернутые внутрь[26]. Матка – это не что иное, как внутренняя версия пениса. Почему так получилось? Опять же, вспоминаем Аристотеля: женщина – более влажное и холодное существо, мужчина – сухой и жаркий, поэтому у него все наружу, а у женщины – внутрь. Что тут непонятного? Очевидная логика древней физиологии.

Так что тело женщины в Античности рассматривалось не как равное, а объективно – по природе – несовершенное, недомужское, отсюда вся система ограничений, подчинения и запретов. Ведь если ты считаешь, что женщина – это сбившийся с идеального пути мужчина, зачем давать ей власть, образование и голос?

Конечно, не стоит считать, что все тотально думали так же. Были и другие взгляды, более мягкие, но ни один грек не нашел бы аргумент в пользу превосходства женщин над мужчинами. Учитель Аристотеля Платон писал, что души у женщин и мужчин равны, но физически женщина слабее мужчин, потому по факту они неравны. Были пифагорейские общины, куда принимали и мужчин, и женщин. Их общины, которые возникали с VI века до нашей эры, по современным меркам можно назвать довольно прогрессивными. В них принимали женщин как полноправных участников. Пифагорейцы видели тело как временное пристанище души, точнее, ее темницу, в которой душа живет в текущем цикле воплощений. И хотя они были настроены аскетично – тело нужно держать в чистоте, не потакать желаниям и страстям, – они не делали различий между мужским и женским «сосудом». Главное – это душа. Подобное представление о равенстве душ можно найти позже в учениях стоиков и неоплатоников.

Но настоящий поворот в этом разговоре случился не в философской среде. Если бы мы с вами стали искать первого радикального и влиятельного «феминиста» Античности, им бы стал Иисус Христос. Конечно, Он сам такого слова не знал и вряд ли стал бы им пользоваться, но Его отношение к женщинам – особенно на фоне тогдашних норм – было поистине революционным. Он говорил с женщинами публично, чего не делал ни один уважающий себя раввин. Он лечил женщин, защищал их, ставил в пример – только представьте себе экстремальность поступка! – мужчинам. Именно женщинам Он впервые открылся как Мессия – самарянке у колодца[28]. Именно женщины не побоялись остаться при распятом Иисусе до самого конца, проявив верность и мужество[29]. Христос не делал различий между «чистым» и «нечистым» телом – Он прикасался к прокаженным, позволял прикоснуться к себе кровоточащей женщине, говорил, что не эти прикосновения оскверняют человека, а то, что исходит из сердца.

Его учение переворачивало привычную пирамиду: не тот велик, кто силен и правит, а тот, кто служит; не тот важен, кто рожает сыновей, а тот, кто слышит слово Божие и хранит его. Слова «Дочь! Вера твоя спасла тебя» Иисус говорит женщине, страдавшей кровотечением 12 лет. Она тайно касается Его одежды, веря, что это исцелит ее. Ее вера – личная заслуга, а не заслуга мужа или отца.

Это был настоящий телесный поворот. Если тело женщины, раньше считавшееся слабым, пассивным, нечистым, может стать носителем откровения, храмом Духа, значит, в мире что-то изменилось навсегда. По крайней мере, в начале христианской истории.

Эта радикальность учения Христа была слишком элитарной для большинства, со временем она потеряла силу. Учение подстроилось под патриархальные порядки, превратив женское тело в предмет страха и контроля. Но в самом сердце евангельской истории осталось это невероятное утверждение: женское тело – это вместилище божественного.

Во времена расцвета христианства, в Средневековье, церковь жестко контролировала женщин, ассоциируя их с Евой – той, что поддалась соблазну и увлекла за собой мужчину. Женщина становилась грешницей, источником мужского соблазна, из-за которого человечество оказалось в упадке (напоминает миф о Пандоре, правда?).

Мужчинам остается лишь контролировать это опасное тело – следить за его перемещениями (оно должно быть дома), за его внешностью (должно быть прикрытым и скромным), когда и зачем оно может быть использовано (для брака и рождения детей). Все остальное – удовольствие, красота, сексуальность, независимость – считалось подозрительным и греховным. И чем ярче тело проявляет свою живость, тем скорее оно требует «усмирения» – постом, покаянием, изоляцией, наказанием.

В христианской традиции тело – поле битвы между духом и плотью. Плоть стала метафорой страсти и падения. Сексуальность воспринимается как «плотское жало», отвлекающее от Бога. Женское тело в этой системе особенно уязвимо: оно может искушать, но также и преображаться – становясь телом святой.

Христианские мученицы и монахини Средневековья демонстрировали крайнюю форму борьбы с плотью. Тело для них – не только источник греха, но и инструмент искупления: «Спать на земляном полу кельи, "как истинно кающийся грешник", носить одеяние из грубой и колючей, залатанной шерстяной ткани, добавляя к ней одну или две власяницы, разъедающие плоть, подниматься ночью, дабы бичевать себя розгами или железной цепью, – вот обычные их способы преодоления телесных слабостей»[31]. Екатерина Сиенская отказывалась от пищи и довела себя до анорексии. Мария Египетская жила в пустыне, полностью отвергнув мирское. Тереза Авильская страдала от физических истязаний, видя в этом путь к мистическому единению с Богом. Аскеза превращала тело в символ святости, где физические страдания приравнивались к духовному подвигу. Боль становилась языком молитвы, а слабость – способом приблизиться к Христу.

Пока одни женщины искупали грехи через аскезу и самоистязание, других – обвиненных в распущенности, непокорности или знании – объявляли олицетворением зла. Та же плоть, которую монахини стремились усмирить, в другом контексте становилась доказательством связи с дьяволом. Если тело женщины не стремилось к святости, значит, оно служило злу.

Так формируется двойственный образ женского тела: грешная Ева – символ соблазна и падения и непорочная Мария – образ чистоты и покорности. Женщине оставалось выбрать: быть Евой или Марией. Эта бинарная модель проникла в законы, семью, медицину, искусство и мораль.

Пространства для альтернативы практически не осталось. Но в этой бинарной системе все-таки была трещина: так возник третий образ – образ ведьмы.

Распространено заблуждение, что в Средние века ведьм сжигали – это не так. Церковь скорее сомневалась в их реальности, считая веру в колдовство суеверием. И лишь в конце XV века, на излете Средневековья, в эпоху Ренессанса, мужской страх перед женщинами обрел юридическую силу, превратив ведьму в фигуру, которую нужно истребить.

В 1487 году два доминиканских монаха – Якоб Шпренгер и Генрих Крамер написали трактат «Молот ведьм», ставший настольной книгой инквизиторов в Германии, Англии, Франции.

Оцените уровень фантазии авторов. Один из аргументов обращен как бы к лингвистике: латинское слово femina («женщина») они разбирали как производное от fe – якобы сокращения от fides («вера») и minus – «меньше». Значит, женщина – это «та, у кого меньше веры». На этом филологическом основании делался далеко идущий вывод об изначальной природной склонности женщин к дьявольским соблазнам. Прочая аргументация была примерно такого же уровня. С реальными женщинами эти рассуждения соотносились примерно так же, как описание ежа в средневековом бестиарии с настоящим ежом: «Еж земной похож на свинью лицом и хвостом, имеет большие иголки»[33].

Это звучит забавно само по себе, а вот последствия были катастрофическими. Исследователи судебных процессов над ведьмами приводят чудовищные статистические данные: хотя мужчины тоже подвергались преследованиям, 80% всех обвиняемых составляли женщины[34], были зафиксированы случаи, когда в некоторых деревнях истребляли всех представительниц женского пола. Что же вызвало эту истерию, продлившуюся больше двух веков?

Современные исследователи считают, что волна ведьмовских процессов была вызвана профессиональным соперничеством между священниками и врачами с университетским образованием с народными целительницами – повитухами, знахарками, советчицами. Эти женщины веками обладали авторитетом в вопросах здоровья, родов и сексуальности, объединяя опыт и практики, передававшиеся из поколения в поколение[35]. То есть народная медицина, к которой мы иногда прибегаем сегодня, тоже расценивалась бы как колдовство в то время. Да, бабушкин совет подышать над картошкой во время простуды вполне могли записать в колдовство – слишком уж подозрительно эффективно (а если неэффективно – наверняка это порча)!

С примерно 1560 года в Европе резко выросло число процессов по обвинению в колдовстве. Повитухи и целительницы, веками уважаемые, стали мишенью как для церковников, так и для образованных врачей – шла борьба за влияние. Ведьм обвиняли в выкидышах, бесплодии, соблазнении мужчин и даже сексуальной связи с дьяволом.

Образ ведьмы воплощал женское знание о человеческом теле, которое противопоставлялось мужскому ученому знанию. Только представьте – кто мог эффективнее помочь новорожденному и матери – ученый муж, знающий об анатомии женщины по трудам Галена, или повитуха с богатыми практическим опытом? А теперь подумайте, как тяжело было пожилой женщине избежать обвинения в колдовстве, ведь ее стареющее, утратившее фертильность тело само по себе пугало мужчин и воспринималось пугающим и чуждым в культуре, ориентированной на красоту и плодородие. И к этому добавьте мудрость и богатый опыт. Выжить в такой ситуации сложно.

Кстати, на Руси, как до крещения, так и после, ведьмы и колдуны считались хранителями тайных знаний природы, их уважали и боялись. В 1648 году был издан указ царя Алексея Михайловича о запрете волхования, но в русском праве ведьмовство считалось не ересью, как в Западной Европе, а всего лишь нарушением порядка. Так что ограничивались, как правило, поркой.

Современный образ женственности – с тонкой талией, гладкой кожей, грациозностью и естественной красотой – появился лишь в эпоху Возрождения. Образ, который сегодня кажется вечным и само собой разумеющимся, на самом деле культурное изобретение последних четырех столетий.

Именно в ту эпоху, когда простолюдинок сжигали как ведьм, высшее общество стало идеализировать своих женщин как воплощение красоты. Средневековый аскетический идеал, требующий подчинения тела духу, уступает место телесному и чувственному взгляду, в котором женская красота становится новой социальной ценностью. Теперь от женщины ждут не столько добродетели, сколько красоты – и немало людей по-прежнему думают так, листая соцсети.

Этот новый взгляд возник среди аристократии и городской элиты ренессансной Италии – во Флоренции, Венеции, Милане и Риме. Вместо христианского идеала начинают ценить индивидуальность, внешность, чувственность. Женщина впервые становится музой в светской и эстетической сферах. Мыслители вроде Марсилио Фичино даже пытались привязать созерцание женской красоты к мистически-религиозному переживанию: красота женщины может возвышать душу и вести к истине и к Богу![36]

В эпоху Ренессанса женское тело начинают воспринимать так: верх – лицо, грудь, руки – благороден и открыт, а низ – живот, бедра, гениталии – скрыт, словно пьедестал. Женщина становится похожа на статую, здание или вазу, выстроенную по законам симметрии и порядка. В живописи и поэзии восхваляют тонкую талию, белую кожу, вытянутые руки[37].

Помните учение Аристотеля и Галена про внутренние жидкости? Низкая температура тела вела к физической недоразвитости и неполноценности по версии античности. Теперь эта теория работает на восхваление женского тела: хрупкость превращается в знак женской грации, недоступной мужчинам.

Женщина должна вести себя соответствующе: сдержанно, плавно жестикулировать. Новая красавица – утонченная и пассивная. Нельзя проявлять бурных эмоций, которые, как теперь считается, противоречат женской натуре.

Женская красота реально могла приводить к Богу, поскольку выражала идеальный порядок, который вычисляли почти как математический код. Художники и ученые – от Пьеро делла Франчески до Леонардо да Винчи и Альбрехта Дюрера – искали формулы красоты: опирались на античное золотое сечение, труды Витрувия и Фидия, изучали геометрию лица и тела. Каждый фрагмент тела должен был быть соразмерен целому[38]. По сути они разработали принцип алгоритма бьюти-камер задолго до появления бьюти-приложений, построенных на математических вычислениях и правилах симметрии и пропорций, которые автоматически подгоняют реальные черты под некий идеальный образ. Это похоже на поиски Леонардо формулы идеального лица и тела. «Витрувианский человек» фигура, идеально вписанная в круг и квадрат. Это был философский жест: тело человека становилось мерой мира и даже Бога. Красота мыслилась как уравнение: пропорции, линии, симметрия должны выражать божественную гармонию, скрытую в устройстве мира. Так же можно оправдываться, если сегодня переборщила с бьюти-фильтрами: «Показываю божественную гармонию миру».

В XVI веке, исходя из идеи тела как составного целого, появился поэтический жанр анатомического блазона – полусерьезной, полуироничной риторической практики, популярной во времена Ренессанса и барокко. Поэт восхищался возлюбленной, описывая ее как набор идеально прекрасных частей: глаз, зуб, слезинка, губы, ухо, грудь, ноготь, ноги и т. д. Французский гуманист Клеман Маро ввел этот жанр во Франции, создав цикл стихов о частях женского тела. Его знаменитый Blason du beau tétin («Блазон прекрасного соска»[39]) прославляет эту часть как «маленький шарик из слоновой кости, в середине которого притаилась земляничка или вишенка милая» (перевод мой. – А. Т.)[40].

В современной массовой культуре блазонирование осталось в форме фрагментарного показа, демонстрации и любования отдельными частями тела – губами, ягодицами, грудью, талией, глазами, ногами. Камера в рекламе и клипах скользит по телу, акцентируя внимание на «сексуальных зонах» – губах, талии, ягодицах. Одежда проектируется так, чтобы подчеркивать их: оголенная нога Анджелины Джоли на красной дорожке, грудь Памелы Андерсон, «лисьи глазки» Беллы Хадид. Кино и мода продолжают фрагментировать тело, делая его объектом эстетизации, фетишизации и сексуализации – почти так же, как это делал блазон в XVI веке.

Когда взгляд видит тело как набор прекрасных элементов, становится естественным желание подчеркнуть или улучшить именно их. Однако в XVI веке это вступало в противоречие с представлением о красоте как о божественном даре – совершенстве, не терпящем вмешательства. Считалось, если женщина действительно прекрасна, ей не нужны ни румяна, ни пудра – shine bright like a diamond, но сама. Любая искусственность воспринималась почти как святотатство: зачем переделывать то, что дано природой?

Но, как это часто бывает, теория расходилась с практикой. В реальности женщины XVI века активно работали над собой: пудры, отбеливающие составы, корректировка формы бюста и линии талии – все шло в ход. Особое внимание уделяли лицу, рукам и зоне декольте: ведь именно «на верхнем этаже» тела обитала красота. Для создания стройного силуэта использовали корсеты.

Современная мода на естественность – от макияжа с эффектом его отсутствия до «натуральных» процедур – повторяет тот же парадокс: ты должна выглядеть, будто ничего с собой не делала. Возможно, как сегодня мужчины не замечают, сколько усилий тратят женщины, чтобы выглядеть естественно, так и тогда мужской взгляд не замечал женских манипуляций.

Главное отличие в том, что в эпоху Ренессанса косметика имела нравственный смысл. Теологи различали мотивы ее использования: стремление вызывать похоть – смертный грех; угодить мужу – простительный. А вот если цель макияжа – выйти замуж, то вообще все в порядке: румяна становятся почти духовным средством реализовать женскую природу – стать женой и матерью[41].

В XVII веке взгляд на женское тело отражал дух Нового времени и классицизма: тело начали рассматривать как сложный механизм, подчиненный разуму. Труды Везалия, основоположника анатомии, заложили фундамент для изучения тела как устроенного механизма. Рене Декарт представил тело как машину, подчиненную законам физики и механики. Открытие Уильяма Гарвея о циркуляции крови подтвердило, что тело работает как замкнутая система с движущимися жидкостями, подобно насосу, обеспечивающему жизнедеятельность. Это укрепило взгляд на тело как на набор взаимосвязанных устройств и открыло новую перспективу – теперь красота стала управляемой, измеримой и поддающейся научному анализу правильной конфигурацией частей.

Отсюда вытекает мысль, что женское тело – конструкция, которую разум и дисциплина могут улучшать и гармонизировать. Это привело к культурной революции: корсеты сдавливали талию, формируя силуэт песочных часов – символ женской привлекательности и власти. Сложные, порой тяжелые прически требовали часов, проведенных у парикмахера, и подчеркивали статус и моду. Косметика перестала быть украшением и стала инструментом трансформации: отбеливающие пудры, румяна и маскировка недостатков приближали несовершенную кожу к идеалу красоты. Физические упражнения и лечебные процедуры – от массажа до клизм – превращались в ритуал подстройки тела под строгие стандарты.

Эта фанатичная одержимость формой и пропорциями стала отправной точкой зарождения современной идеи тела как проекта – объекта, который можно активно конструировать и модифицировать.

В разных культурах страдание тела служило маркером избранности: простолюдины использовали тело для труда, аристократия – для демонстрации утонченности и дисциплины. Чем выше положение, тем строже контроль: китайские женщины бинтовали стопы, создавая «лотосовую ножку», японские аристократки чернили зубы и надевали многослойные кимоно, а французские дамы XVIII века носили тяжелые прически и тугое белье. Соответствие телесным идеалам подтверждало привилегию.

Таким привилегированным элементом одежды стал корсет. Аббат де Шуази, французский ученый и член Французской академии, подчеркивал, что корсет – не просто модный аксессуар, но и средство, улучшающее осанку и поддерживающее тело. Тело начало регулироваться по заданным эстетическим и моральным стандартам с детства. Девочек приучали к корсету с ранних лет, чтобы сформировать «правильную» осанку, узкую талию, высокую грудь и вытянутый корпус. Корсет стал элементом педагогики: мадам де Ментенон, основательница школы в Сен-Сире, настаивала на его обязательном ношении. Он формировал фигуру и охранял нравственность, прикрывая декольте. Эстетика и мораль сливались в один жесткий каркас, который сопровождал женщину до старости – моделируя тело и препятствуя полноте[42].

Корсет также символизировал социальное различие: стройная фигура аристократки противопоставлялась округлости крестьянки. Для знатных женщин тело становилось витриной статуса – управляемой, изящной, даже беспомощной (в хорошем смысле этого слова).

Если кажется, что это пережитки прошлого, то нет – та же логика живет и сегодня. Фитнес, диеты, косметология и операции стали новыми формами телесной дисциплины. Их называют заботой о себе и осознанностью, но суть та же – показать, что ты умеешь себя контролировать и можешь это себе позволить.

Так вместе с корсетом хрупкость, бледность, нервность вошли в моду как признаки высокой натуры. В старших классах я думала: «Неужели когда-нибудь я испытаю такое чувство от любовного письма или картины, что упаду в обморок?» Так и не дождалась – просто мне повезло не носить корсет.

Уже в XIX веке медики заговорили о вреде корсета: он вызывал одышку, обмороки, смещение органов, запоры, деформацию ребер и доставлял много других проблем[43]. Под давлением медицины мода смягчилась: появились блузочно-юбочные комплекты из дышащих тканей – хлопка, льна, шелка. Женская одежда стала удобнее, корсеты постепенно ушли из повседневности. Сегодня они сохраняются разве что в гардеробе фетишистов.

Существует исторически не подтвержденный, но показательный анекдот: в викторианской Англии в приличных домах ножки рояля прикрывали чехлами – настолько эротизированными стали любые намеки на ноги. Это отражает суть гипертрофированной стыдливости эпохи: чем больше скрывалось тело, тем сильнее разгоралась фантазия. Женская ножка, мелькнувшая из-под кринолина, могла вызвать возбуждение – нижняя часть тела превращалась в чувственный, эстетически опасный объект.

Другой анекдот, более историчный, касается Джона Рёскина, английского эстетика и моралиста, который, по слухам, в брачную ночь потерял сознание. Не от восхищения, а от шока при виде лобковых волос своей жены Эффи Грей. Его идеал – античные статуи и ренессансная живопись – формировал представление о теле как об очищенном от биологии, гладком, без растительности. Эта история, независимо от достоверности, иллюстрирует отношение к телу в XIX веке: оно должно быть скрытым, облагороженным, лишенным природности.

Рёскин воплощал викторианскую мораль – систему норм, сложившуюся в Британии в правление королевы Виктории (1837–1901) под влиянием протестантской этики, пуританской строгости и патриархальных идеалов. Эта мораль жила в противоречии между внешней сдержанностью и скрытой эротизацией. Вот как это проявлялось.

Викторианская мораль провозглашала святость брака, женскую чистоту, целомудрие и материнство как высшую миссию. Женщина мыслилась как бесплотный ангел домашнего очага – нежная, добродетельная, но лишенная желаний. Этот культ сдержанности выражался в многослойной одежде, тугих корсетах, сокрытии тела как естественного, а значит – постыдного. Разговоры о сексе были табуированы, даже в браке интимность воспринималась как нечто стыдное и греховное. Женская сексуальность должна была быть полностью подавлена, как если бы ее не существовало[44].

На такой образ женщины работали и «научные» теории анатомии, гигиены, психиатрии. Женщинам приписывали природную слабость, эмоциональность, зависимость от менструальных циклов. Считалось, что их тело создано исключительно для материнства, а мозг – меньше и хуже мужского, особенно в областях логики и воли. Эти псевдонаучные идеи о «природной неполноценности» женщин, родом из XIX века, живут и в XXI веке в шутках из разряда «женщина за рулем как обезьяна с гранатой» и прочих проявлениях сексизма.

Самое парадоксальное, что женщины сами часто верят в эти стереотипы, воспринимая их как естественный порядок вещей. Если женщина с детства слышит, что «мужчины логичны, а женщины эмоциональны», «женщине важна семья, а мужчине – карьера», эти утверждения подаются как факты, хотя на деле это культурные установки.

Женщина, многократно сталкиваясь с этими взглядами, может начать неосознанно подстраивать поведение под эту модель: например, считать логику «не своим сильным качеством» или не претендовать на лидерские позиции, потому что «это не для женщин». А теперь представьте себе, насколько больной в то время ощущала себя женщина, которой снились эротические сны. В ней пробуждалось желание и в ее голову проникали мысли о сексе! Должно быть, она была в ужасе.

Итак, жена – ангел дома, муж – защитник нравов, это официальная версия семьи. Но за фасадом морали в викторианской Англии процветала двойная жизнь: в одном лишь Лондоне середины XIX века действовали тысячи борделей. Главы «приличных» семей регулярно пользовались их услугами, несмотря на проповедуемую добродетель. Так мораль эпохи превратилась в систему публичного осуждения того, что тайно поощрялось.

Викторианская мораль закрепила ассоциации тела с грехом, стыдом и опасностью, распространив эти идеи по всей Европе, в том числе и в России. Здесь они легко слились с православной традицией и патриархатом, усилив контроль над женским телом и ролью. В романах Тургенева, Толстого, Достоевского женщина либо воплощение нравственности, либо падшая. И сегодня в России, несмотря на феминизм и бодипозитив, сильны убеждения в духе викторианства: женщина должна быть скромной, ухоженной, хранить верность, а для мужчины естественно хотеть секса и изменять. И сами женщины могут искренне считать мужские измены частью их природы. Невротической эпохе нужен был врач – и он пришел: Фрейд, принесший неудобную правду о подавленных желаниях.

Современный мир невозможно представить без психоанализа Фрейда. Даже те, кто не читал его работы, знают термины вроде «бессознательное», «оговорки по Фрейду», «кушетка психоаналитика» и уже научились видеть проблемы в детстве и обвинять родителей в травмах. Его идеи стали частью поп-культуры. Фрейд научил мир говорить о сексе и подготовил почву для сексуальной революции 1960-х годов.

Но он был не первым. За сто лет до него ученые подтачивали дуализм Декарта, пытаясь понять, как связаны психика и тело. Немецкий физиолог Иоганн Мюллер в первой половине XIX века открыл, что нервная система – посредник между телом и разумом. Это позволило впервые осознать, что психика влияет на физическое здоровье. Тогда это было откровением: душевные состояния могут вызывать болезни тела! Французский невролог Жан Мартен Шарко вошел в историю не только как изобретатель душа Шарко, но и как врач, доказавший: истерия – это не симуляция и болеют ею не только женщины. Для вас это банально? Постарайтесь оценить, насколько смелым было это заявлением тогда. Со времен Античности считалось, что истерия возникает из-за «блуждающей матки» (по-гречески ὑστέρα – матка). Симптомы истерии было невероятно разнообразны – бурные эмоциональные реакции, потеря чувствительности, повышенная раздражительность, помрачение рассудка. Также это приводило к глухоте, слепоте, судорогам и даже параличу. Эти явления объединяло одно: они возникали у больного без видимых физических причин. Врачи пытались найти очаг болезни в матке, но безуспешно. Обнаруживая, что матка в женском теле не «заблудилась» и с ней все в порядке, многие врачи искренне полагали, будто пациентки на самом деле симулянтки – они притворяются больными, чтобы привлечь к себе внимание.

Шарко показал, что истерические симптомы – от паралича до слепоты – могут быть психогенными и не зависят от пола. Это стало прорывом: психика порой влияет на реальные телесные нарушения.

Фрейд объединил эти открытия в психоанализе. Его книги можно читать как детективы: пациент одновременно и жертва болезни, и преступник, скрывающий от себя правду. Представьте картину: ваша психика – это айсберг. Над водой – идиллические пейзажи («Я хорошая, я так люблю свою семью, мой муж – лучший мужчина на свете, я ответственная работница и любящая мать»). Но под водой – чудовищные глубины, кишащие отвратительными монстрами – постыдные фантазии, детские обиды, запретные желания, недопустимая агрессия к самым близким, короче, все то, о чем нельзя не только говорить, но даже думать.

Фрейд считал, что человек – животное, одержимое желаниями, прежде всего сексуальными, но культура их подавляет с помощью морали. Наша психика – театр, где «я» балансирует между «сверх-я» (совестью) и «оно» (инстинктами). Например, если вы хотите есть и видите у соседа бургер, инстинкт толкает забрать его, но культура учит сдерживаться, расплачиваться в кафе за пищу или покупать продукты в магазине, вести себя вежливо в гостях, даже если вы пришли дико голодным. Воспитание нас учит выстраивать фильтры между желаниями и миром, между «хочу» и «можно». Эти запреты есть в обществе (юридические законы, предписания, табу, этикет, мораль) и живут в голове, даже когда мы остаемся наедине с собой (например, это проявляется, когда мы боимся признаться себе в аморальной желании или представить неприличную фантазию, которая ужасна, но приносит удовольствие).

Эти конфликты формируют внутреннюю драму: желания вытесняются, превращаются в тревоги и возвращаются в обход сознания – в симптомах, снах, ошибках речи. Мы становимся невротиками: постоянно боремся с самими собой и, по Фрейду, всегда проигрываем. Особенно сильно эта драма отражается на том, как мы воспринимаем тело: желания одного порядка сталкиваются с социальными ожиданиями и культурной цензурой.

Идеи Фрейда помогли взглянуть на женское тело как на арену психологических конфликтов и подавленных желаний. Женская сексуальность перестала быть табу и начала восприниматься как сложная, многослойная часть личности, а не просто функция материнства. Он одним из первых обнаружил, что мужское и женские тела функционируют одинаково, оба обладают раздвоенным телом – сексуальным и природным. Природное тело выполняет задачу деторождения, а сексуальность человека не сводится к биологическим функциям, она формируется в психике через желания, фантазии и запреты[45].

Психоанализ показал, что женские психические расстройства – это язык бессознательного, который кричит о подавленных желаниях через телесные болезни.

Париж, 1909 год: дамы в корсетах выходят на улицы с плакатами «Голос или бунт!» – французский суфражистский союз требует избирательных прав для женщин. Суфражистки (от фр. suffrage – избирательное право) устраивали манифестации, чтобы заявить: женщина – не просто сосуд для материнства, а политическое тело, равное мужскому. Они оспаривали традиционную медицину, утверждавшую естественную женскую слабость, и добивались доступа к образованию, профессиям и голосованию. Но если для Европы это было прогрессивным шагом, то в РСФСР после революции 1917 года лозунги звучали куда радикальнее. Здесь, в молодой Советской республике, женщина впервые стала министром – Александра Коллонтай заняла пост в правительстве, о чем и не мечтали суфражистки богемного Парижа.

В своем знаменитом тексте «Дорогу крылатому Эросу!» (1923), широко обсуждаемом в свое время, русская революционерка и первая женщина-министр в истории Александра Михайловна Коллонтай различала высокую, свободную любовь-товарищество и «ползучую» любовь-собственничество[47]. Женская чувственность у нее – часть социального тела, включена в коллектив и подчиненная новой социалистической этике. Она отвергает модель, где женщина растворяется в любви, становясь жертвой. Женское тело, по ее мысли, должно принадлежать самой женщине и быть равным мужскому. Коллонтай формулирует это в марксистских терминах: буржуазная любовь – это обладание, товарный фетишизм в интимной сфере, где женщина – объект обмена. Поэтому женское тело здесь не эротизируется в буржуазном смысле, но одухотворяется через внимание, эмпатию, взаимность, дружбу, товарищество. Для марксистско-ленинского учения эти доводы были понятны.

Коллонтай выступала за легализацию абортов и свободные отношения, но даже то, что не вошло в практику, открыло путь к переосмыслению: женское тело освобождалось от буржуазной роли домашнего ангела, которое исключало бы его из публичного пространства. Благодаря Коллонтай и марксистской идеологии произошло активное включение женщин в общественную жизнь, что восхищало многих, делая молодое суровое государство самым прогрессивным в мире на то время. СССР стал первой страной, где женщины получили юридическое равенство (Конституция 1936 года, ст. 122) – чего не добились суфражистки в Париже. Познакомившись с этими идеями, сложно забыть об изначальном смысле праздника 8 Марта, который стал официальным праздником в 1921 году и замышлялся точно не как день цветов.

Но у этого равенства была обратная сторона. До самого распада Советского Союза женское счастье, даже в интимных вещах, стало соотноситься с социальными целями (строительство коммунизма) и публично жило лишь в логике общественного долга. В сталинский период государство принуждало к труду как экономически, так и с помощью репрессий: рабочие не могли менять место работы по своей воле, за опоздание грозили лагеря, а зарплаты были низкими и часто не обеспечивали прожиточного минимума. Продукты и товары выдавались по карточкам, причем по классовому принципу: рабочие получали больше, чем служащие, а женщины-домохозяйки (даже если они сидят с новорожденными детьми) – меньше всех. Право женщин на труд обернулось не освобождением, а двойной нагрузкой – к домашней работе добавился принудительный наемный труд на худших условиях, чем у мужчин[48]. В 1930-е годы начинается откат к традиционным ценностям: усиливается контроль над семьей и материнством, поощряется воспитание детей в государственных учреждениях, а развод становится морально осуждаемым. После войны материнство официально провозглашается высшей службой женщин – вводится звание «мать-героиня» для тех, кто родил и вырастил 10 и более детей.

Советская власть ожидала, что женщина будет одновременно ударницей труда и образцовой матерью. Эти ожидания живы до сих пор: от русских женщин по-прежнему требуют быть успешными, красивыми и жертвенными. Но уже далеко не все соглашаются на высокую любовь-товарищество по двойному тарифу.

До революции женский спорт в России отставал от Запада и был доступен лишь дворянкам и купчихам как форма досуга (крокет, теннис, плавание). Октябрьский переворот изменил ситуацию: спорт превращается в инструмент эмансипации и идеологический ресурс, формировавший образ «новой женщины» – активной, сильной, свободной от патриархата, готовой к труду и строительству нового мира. Советские спортсменки стали героинями наравне с передовиками труда, воплощая идеалы равенства и коллективизма.

Лариса Латынина – легендарная советская гимнастка, девятикратная олимпийская чемпионка и рекордсменка по числу медалей в спортивной гимнастике, многократная чемпионка мира, Европы и СССР. Оцените советский дух этой женственности – будучи на пятом месяце беременности, в июле 1958 года Латынина выступала на первенстве мира, получив золотые медали за опорный прыжок и в упражнениях на брусьях![49]

На Западе в первой половине XX века женский спорт развивался неравномерно. В США и Великобритании женщины занимались теннисом, легкой атлетикой, плаванием, велоспортом, но сталкивались с ограничениями: на Олимпиаде 1928 года их допустили только до пяти легкоатлетических дисциплин[50]. В 1921 году во Франции появилась Международная женская спортивная федерация (FSFI), которая организовала альтернативные Женские Олимпийские игры. Несмотря на отдельные успехи, спорт оставался мужской сферой: в католических странах (Италия, Испания) он считался неженственным. Исключение – Скандинавия (Швеция, Дания), где женская активность поощрялась движением за гендерное равенство. Женщины в США и Британии катались на велосипедах с конца XIX века, но профессиональные соревнования стали массовыми только с 1950-х годов[51].

Еще в XIX веке общество серьезно считало, что женское тело без корсета рассыплется, спорт же помог социально утвердить женщину как сильное выносливое существо и взглянуть на нее как на равноправного участника общественной жизни. Тем не менее, несмотря на вековую историю признания женской силы, массовая культура до сих пор не принимает мускулистое женское тело как норму. Это видно на примере современного реалити-шоу «Битва титанов» (два сезона), где мужчины и женщины с серьезной физподготовкой (спортсмены, тренеры, космонавты) соревнуются в испытаниях на силу и выносливость. Женщины в шоу подаются как исключения, требующие восхищения и оправдания. Их успех вызывает удивление, а не воспринимается как норма. Если проигрывают – «ну, она же девочка», если побеждают – это искренне шокирует. Таким образом шоу демонстрирует, что женская телесная сила все еще воспринимается как экзотика, а не равноправная данность.

Как и на Западе, в России при Петре I социальные танцы стали частью светской жизни: указ 1718 года обязывал дворян устраивать танцевальные собрания, в которых активно участвовал сам царь. Это стало основой для придворного балета, и в 1738 году при Анне Иоанновне открылась первая императорская школа под руководством французского балетмейстера Жана Батиста Ланде[53].

В XIX веке академический балет сформировал образ бесплотной женщины – феи, нимфы, ангела. Корсет вытягивал тело в вертикаль, пачки скрывали реальные формы, пуанты поднимали над землей, маскируя усилие, боль и контроль. Женское тело училось быть красивым в страдании: балерина становилась символом воздушной, эфемерной, пассивной женственности. Этот образ закреплял патриархальный идеал: женщина как прекрасный, но безгласный объект желания. По этой причине сложился стереотип о балеринах как о женщинах, которые сочетали в себе доступность и недосягаемость, привлекая внимание состоятельных покровителей.

И вот появилась Айседора Дункан, танцовщица, которая бросила вызов привычному балету. Ее отказ от пуантов и корсета был радикальной реконструкцией женского танцующего тела. Она отвергла балетную жесткую дисциплину и изолированные движения, считая их противоестественными и вредными. Дункан освободила стопу, грудную клетку, живот, шею – части, ранее почти исключенные из выразительной пластики балета. Вдохновленная Античностью, она танцевала босиком в легком хитоне, стремясь выразить природную энергию. Вместо балетной дисциплины и изоляции движений – свободная пластика, основанная на дыхании, чередовании напряжения и расслабления, на опоре всей стопы о землю. Центром тела она считала солнечное сплетение, откуда исходил импульс движения[54]. Если балерина украшала сцену, Дункан превращала танец в личное телесное высказывание.

Эта революция позволила женщинам заново почувствовать свое тело – живое, чувственное, подвижное – и обрести удовольствие от свободного движения. Танец стал языком эмоций. Даже если вы не слышали о Дункан, ее влияние видно в поп-культуре: от танцев Мадонны и Бейонсе, где тело выражает силу и сексуальность, до коротких спонтанных танцев в TikTok.

Их объединяет главное: танец стал формой удовольствия и самовыражения, без академической выучки. Наследие Дункан – это право женщины на радость от движения собственного тела.

С приходом весны каждый год начинается неизбежная бомбардировка СМИ, призывающих женщин начать работать над своими пляжными телами. Вопрос «А вы готовы к лету?» обращен к миллионам женщин по всему миру, собирающихся садиться на диеты и идти в спортзалы (и не готовых к расстройствам пищевого поведения, которые идут рука об руку с такими проектами) ради того, чтобы тело выглядело привлекательно на пляжах.

Пляж давно стал ареной демонстрации тела и отношения к нему. Однако чуть более века назад пляжная культура для женщин практически отсутствовала: плавать им запрещали, страх воды был следствием социальных ограничений и отсутствия навыков.

Представьте ситуацию: в начале ХХ века женщины буквально боялись плавать – не потому что не хотели, а потому что не умели! И в 1904 году случилась трагедия, которая изменила отношение к плаванию. Пароход General Slocum затонул, и почти тысяча человек, в основном женщин и детей, погибла[55]. Причина чудовищна – женщины просто не умели плавать и, по сообщениям, предпочитали сгореть на борту, чем рискнуть утонуть в водах, причем неглубоких. Любой современный ребенок, не говоря уже о женщине, в подобной ситуации выжил бы[56]. Эта трагическая история вызвала общественный резонанс: если женщины не плавают, то как же тогда их дети научатся? В ответ на это началась настоящая революция – появились кампании, призывающие женщин массово бросить вызов устаревшим гендерным нормам. Рекламы с вопросом «Кто научит меня плавать?» трогали до глубины души, апеллируя к материнскому инстинкту. Это способствовало развитию пляжной культуры, зародившейся в конце XIX века с эстетикой легкости тела. Но как плавать дамам, которым было запрещено обнажать даже самую малость своего тела? В XIX веке женщины носили платья, закрывающие все тело, и переодевались в так называемых передвижных купальных кабинках. Они переодевались в этих кабинках на колесах, которые затем завозились в воду мужчинами или лошадьми, позволяя женщинам уплыть и скрыться из виду.

В начале XX века появились спортивные трикотажные купальники – сначала темных тонов, скрывающие фигуру, затем светлые с полосками, маскирующие тело. Купальники постепенно становились все более открытыми: оголялись голени, колени, появлялись вырезы на груди и короткие рукава. После Первой мировой войны женщины предпочитали слитные купальники, мужчины – плавки. Тело все больше обнажалось, менялось отношение к нему: оно перестало быть скрытым, став центром внимания и желания. Если раньше белая кожа аристократок считалась признаком статуса, а загар – признаком работы на улице, то теперь загар стал символом отпуска, здоровья и красоты, отражая активный и свободный образ жизни. В 1920–1930-х годах пляж превратился в место изобретения нового тела – подвижного, загорелого, свободного[57]. Появилась ценность ничегонеделания – возможность расслабиться и отдаться солнечным лучам, что отражало становление нового образа жизни с приоритетом личного времени, желанного всеми социальными слоями. Раньше отдых и уход за собой были роскошью из-за жестких норм и экономических условий, но индустриализация, улучшение труда и оплачиваемые отпуска создали пространство для заботы о теле.

Как никогда ранее, массово развивалась идея заботы о теле – появляются кремы для загара, уходовые средства. Идея побаловать себя и свою кожу проросла в нас во многом благодаря развитию пляжной культуры, которая учила наслаждаться бездельем.

С развитием пляжной культуры возникла ирония: пляж учил расслабляться и наслаждаться бездельем, но одновременно запускал режим жестких норм телесности. Открытость тела вызывала вуайеристское сравнение, давление соответствовать идеалам худобы и стройности. Чем больше тело освобождалось от одежды, тем строже оценивалось: появлялись тревоги из-за пигментных пятен, дряблости кожи, веса, форм и целлюлита. Пляж стал местом, где тело оценивают: оно стало объектом постоянного внутреннего недовольства, тревожного диалога между «как есть» и «как должно быть». Открытость обнажила тело, а также его новую уязвимость – теперь нужно соответствовать параметрам. Не зря на конкурсах красоты этап в купальниках стал обязательным, потому что он легитимировал вуайеристский взгляд – официально и публично разрешая рассматривать чужое обнаженное тело, изучая его до мельчайших деталей. Женщины на конкурсах превращались в визуальные стандарты, с которыми другие женщины неизбежно начинали себя сравнивать. Мужская аудитория, наблюдая за девушками на сцене, бессознательно стала усваивать узкий канон нормативной красоты (стройность, определенные пропорции, гладкость кожи и т. д.) и ожидать его в реальной жизни. Женщины же, в свою очередь, глядя на эти идеализированные тела, ощущали давление: раз тело оценивается публично, значит, и их тоже могут оценивать. Это запускает внутренний диалог, тревожность и хроническое недовольство собой – особенно если тело не совпадает с каноном. Так формируется замкнутый круг, выгодный для индустрии красоты: визуальные стандарты – мужское ожидание – женская тревога – исправление тела.

Индустрия готова была прийти на помощь женщинам, недовольным своими весом, кожей, волосами. В это время остро встал вопрос пигментных пятен и веснушек, проблемой стала дряблая кожа, тело слишком толстое или костлявое, кривые ноги, широкие бедра, обвисшая грудь, слишком большая и слишком маленькая. В 1970-е годы придет еще проблема откуда не ждали – целлюлит[58]. Уже и непонятно, что хуже – прятаться в удушающие корсеты и не думать обо всем этом или, освободившись от этой клетки для тела, предстать на публике полуобнаженной и работать над поддержанием оптимальной фигуры?

Контрольным выстрелом стало изобретение Луи Реаром «самого маленького купальника в мире». Название «бикини» модельер выбрал с откровенным цинизмом – в честь ядерных испытаний на коралловом острове Бикини, прошедших всего за пять дней до показа. Он догадывался, что его купальник произведет такой же «взрывной» эффект. Скандал был настолько предсказуем, что ни одна профессиональная модель не согласилась надеть бикини, и Реар нанял для показа стриптизершу. Общественное возмущение вызвала откровенность плавок – вырез открывал бедра и ягодицы, что нарушало тогдашние нормы приличия. Бикини было официально запрещено на пляжах Франции, Бельгии, Италии и Испании, где мораль все еще пыталась сопротивляться телесной революции. Сегодня бикини стало частью глобальной поп-культуры и повседневной эстетики: его носят не только раскрепощенные знаменитости вроде Ники Минаж, но и скромницы вроде Беллы Хадид. Бикини – это норма, современная культура утвердила обнаженное тело как знак самовыражения и визуального капитала.

Для женщин, которые не могли объективно оценить свою внешность, модные журналы предложили способ, как вычислить оптимальную фигуру, – через всем нам хорошо знакомое соотношение роста и веса. Еще дополнительная причина для беспокойства. В журнале «Ваша красота» в январе 1929 года для женщины 160 см ростом рекомендовали вес 60 кг, в мае 1939 года – уже 51,5 кг[59]. Идея идеального веса стала предметом обсуждения, женщины начали регулярно измерять грудь, талию, бедра, оценивая себя по цифрам. Тело перестало восприниматься как живое и уникальное, теперь оно – объект стандартов, которым нужно соответствовать. Внимание сосредоточилось на внешнем виде. Женское тело превратилось в социальный проект, за которым следят медиа, мода, реклама, общество – и этот контроль останется с нами надолго.

Во время Второй мировой женщины впервые массово вышли за пределы традиционных ролей. С уходом мужчин на фронт они взяли на себя работу и оказались физически, морально и эмоционально мобилизованы. В СССР они заменяли мужчин на заводах (включая Урал и Сибирь), в колхозах, на транспорте; к 1945 году составляли более половины работников в промышленности и 75% – в сельском хозяйстве. В Великобритании служили в Женском вспомогательном территориальном корпусе (ATS), работали на фабриках, в том числе в опасных условиях (например, на производстве боеприпасов)[60]. Американский образ Рози-клепальщицы, одетой в синий джинсовый комбинезон и высокие ботинки, стал символом женщин, работавших в военной промышленности во время Второй мировой войны. Их доля среди рабочих резко выросла. То, что раньше казалось немыслимым, стало ежедневной реальностью: женщина уже не просто мать или жена, она – рабочая сила, боевая единица на внутреннем фронте. Возникал новый телесный опыт и новая женственность – сильная, индустриальная, закаленная.

Одежда стала предельно практичной: комбинезоны, спецовки, куртки, платки, сапоги. В СССР царила аскеза – телогрейки и кирзовые сапоги. Советская идеология не позволяла обесценивать труд женщин через культ внешности, в то время как в США и Великобритании им вменяли заботу о красоте как патриотический долг. Несмотря на жесткий дефицит и карточную систему, косметика, особенно красная помада, считалась женским вкладом в победу – под слоганом «Beauty is your Duty» («Красота – ваша обязанность»)[61]. Женщины работали на износ на заводах и в госпиталях, им внушали, что их главный подвиг – это красить губы и улыбаться. СССР при дефиците товаров и идеологическом равенстве мужчин и женщин не мог позволить себе как обесценивать женский труд, так и вменять женщинам пользоваться косметикой в страшное и изнурительное для всех время.

Война перевернула гендерный порядок: от сибирских деревень до Калифорнии женщины всех слоев общества включились в жизнь страны. После Победы остался открытым вопрос: возвращать ли женщин в прежнюю роль или признать их равноправие? Ответ частично дала мода – казалось бы, легкомысленная сфера, которая отразила борьбу за образ послевоенной женщины. Два главных модельера – Кристиан Диор и Коко Шанель – вступили в негласный спор о женском теле послевоенного периода.

После ужаса Второй мировой войны мир устремился к стабильности. В Европе 1950-х годов – эпоха восстановления из руин: разрушенные города, ощущение невосполнимых потерь. Стабильность стала священной ценностью. Это время реставрации, в том числе привычного взгляда на семейную жизнь, традиционные женские и мужские роли.

В послевоенной Германии, Франции и Великобритании женский идеал – мать и хранительница очага. Но из-за больших потерь мужчин европейки массово вынуждены продолжать работать и занимать мужские позиции. В США ситуация была легче, мужчины вернулись домой, а женщины – к роли домохозяйки. Европейская мода отражает сдержанность и прагматизм. Восстановление шло медленно, а культура ценила сдержанность и практичность, что сказалось и на женской внешности.

И в такой тяжелой угнетающей культурной ситуации в 1947 году появился наряд от Кристиана Диора – New Look. Утонченный силуэт с акцентом на грудь, талию и пышную юбку формирует скульптурный образ женщины. Лиф в классическом наряде New Look от Диора – это плотная, хорошо скроенная верхняя часть платья, облегающая грудь и плечи. Он часто усиливается корсетными вытачками, чтобы не следовать форме тела, а моделировать ее, придавая бюсту четкие, округлые очертания. Талия – главный акцент силуэта. Она утягивается почти до анатомического минимума, создавая сильный контраст с объемной юбкой. Юбка – широкая, колоколообразная, со множеством складок, расходящихся от талии. Она почти не несет функциональной нагрузки – в ней неудобно двигаться быстро, нельзя сесть на велосипед или подниматься по лестнице без корректировки движений. Весь этот ансамбль превращает женщину в эфемерный бесплотный образ – скульптуру, воплощение идеала эпохи, где женское тело снова стало живой бестелесной мечтой[62].

В первые годы New Look вызывал раздражение среди практичных европейцев – юбки до щиколотки и 20 метров ткани на одно платье воспринимались как расточительство в стране, где хлеб все еще приобретали по карточкам. Леволиберальные круги критиковали Диора за попытку откатить женскую моду назад – от свободы 1920–1930-х к корсетам и кукольности. Британская публика, еще живущая в условиях жесткой экономии, сочла New Look оскорблением здравого смысла.

А США, напротив, встретили New Look Диора с восторгом. Это был настоящий визуальный праздник после суровых военных лет – пышные юбки, тонкие талии, шелка и кружева сияли на фоне послевоенного американского изобилия. Женщина снова стала украшением мужчины, лишенная активности в общественной жизни. Почти идеал древнего грека.

Образ 1950-х годов – идеальная домохозяйка: ухоженная, счастливая, как с обложки, – всегда, в любой ситуации, круглосуточно. Образ показного счастья служил доказательством того, что ее место в доме – это якобы ее собственный, добровольный выбор.

Именно об этом повествует сатирический фильм «Стэпфордские жены», где мужчины одного благополучного американского городка заменяют своих жен на роботов – красивых, покорных, идеальных домохозяек в нарядах New Look, без характера и амбиций. Под глянцем женственности скрывается мрачная фантазия о полном контроле, где женская свобода и индивидуальность приносятся в жертву мужскому комфорту.

Внешне эпоха New Look казалась золотым веком женственности: идеальные платья, сияющие улыбки на рекламных плакатах, уютные интерьеры и красивые ужины на столе. Но под этой глянцевой поверхностью накапливалось напряжение – скука от интеллектуальной изоляции, подавленные амбиции, невозможность говорить о неудовлетворенности.

Это рождало внутренний конфликт. Именно в таком контексте ярко выделился альтернативный взгляд Коко Шанель.

Она предложила образ практичной и независимой женщины. На контрасте с театральным New Look Диора оцените женский наряд Шанель: она создала костюм из фактурного твида, не слишком тяжелого, но плотного, теплого, удобного. Этот материал раньше всегда ассоциировался только с мужской одеждой, что придавало женскому образу дух независимости. Прямой короткий жакет без вытачек, без ярко выраженной талии – в нем удобно сидеть, ходить, двигаться. То, что сейчас нам кажется банальным элементом одежды, стало почти феминистским высказыванием! Только представьте: у жакета были накладные карманы, как у мужских пиджаков, – функциональные, а не декоративные. Юбка – прямая, чуть ниже колена, из той же ткани, что жакет, – сдержанная, элегантная, без лишнего объема, что резко контрастировало с пышными диоровскими юбками. Она не мешала ходить, садиться, работать – созданная для жизни, а не для театральных выходов[63].

И, конечно, одно из изобретений, без которого современная девушка не выжила бы, – сумочка на цепочке, с которой можно передвигаться по городу, – без сопровождения мужа или родственниц, не только на свидание, но и по делам. Вплоть до XX века у женщин не было личного пространства – даже одежда была без карманов. Вместительная сумка стала символом личной свободы: отныне женщина носит с собой вещи – от губной помады до денег. Сумка помогла переосмыслить образ женщины вне дома – активный, деятельный, независимый. Этот образ стал гораздо понятнее в Европе, нежели в консервативной Америке. Шанель с ее лаконичными твидовыми костюмами, простыми линиями и акцентом на комфорт предлагала стиль, который идеально подходил для европейских женщин, занятых повседневными делами и стремящихся к практичности без потери элегантности. Европейские модницы ценили в Шанель именно этот баланс между утонченностью и удобством, соответствующий более строгим и прагматичным социальным нормам[64]. А главное, она предложила визуальный образ для тех женщин, которые почувствовали себя наконец-то равноправным компаньонами мужчин в мирное время.

В 1960-е годы тело перестало быть тем, что нужно скрывать и подчинять. Оно вышло из-под власти морали, церкви, отцов и заявило: «Я принадлежу себе». Маленькая революция началась в 1960 году, когда в США легализовали первый оральный контрацептив – «Эновид». Впервые женщины получили контроль над своим телом: возможность учиться, строить карьеру, не выходить замуж, заниматься сексом без страха беременности или подпольных абортов. Секс перестал быть только частью брака и стал формой личной свободы и самовыражения.

В 1966 году появилась организация NOW (National Organization for Women), которая отстаивала сексуальную автономию женщин. Научные исследования Альфреда Кинси показали, что сексуальные практики американцев были гораздо разнообразнее, а женщины вовсе не лишены сексуального желания[65]. Сексологи Мастерс и Джонсон опровергли миф о «холодной женщине» и доказали, что женский оргазм существовал, мог повторяться и быть не менее интенсивным, чем мужской.

Фраза «мое тело принадлежит мне» стала лозунгом феминизма второй волны – движения, которое развернулось в США и Западной Европе в 1960-х годах. В отличие от первой волны, борющейся за правовое равенство, вторая сосредоточилась на теле, сексуальности, труде, семье и культурных стереотипах. Бетти Фридан ввела понятие «проблема, у которой нет имени», описав подавленное чувство тревоги и апатии у женщин, которым навязывали единственную роль жены и матери. За фасадом идеальной жизни скрывалось ощущение пустоты – запрет на самореализацию и подавление желаний[66].

Именно это внутреннее недовольство стало топливом сексуальной революции. Женщины выбрасывали корсеты, читали де Бовуар, открывали контрацепцию и переосмысливали себя как культурные и политические тела. Секс перестал быть запретной темой – в массовой культуре начали обсуждать оргазм, менструацию, мастурбацию, гомосексуальность. Женщина получила право желать и говорить об этом.

В 1950-е годы Мэрилин Монро была секс-символом эпохи, которая играла не столько женщину, сколько мужскую фантазию о ней. Она олицетворяла тело, которое хотело нравиться, но еще не говорило «я принадлежу себе» – в отличие от героинь новой эпохи. Символом перемен стала Брижит Бардо. Ее образ был чувственным, естественным и дерзким. Она отвергала идеалы классической красоты, появлялась без корсета и каблуков, с растрепанными волосами и раскованной походкой. Ее сексуальность была не театральной, а природной. Бардо показала, что женщина может испытывать желание по своей воле – в этом крылась ее радикальность. На контрасте появился другой символ эпохи – Твигги. Подростковое тело, короткая стрижка, худоба, отсутствие материнских черт – Твигги представляла сексуальность без взрослости. Ее тело предназначалось не для семьи, а для моды, игры и эксперимента. Эти новые образы в культуре были отказом от традиционного восприятия женщины через новое визуальное и культурное тело.

В молодежной контркультуре 1960-х годов любовь и сексуальность стали формой протеста против устоев – нарушением табу и экстатическим переживанием через хеппенинги, танцы и рок-музыку, где сливались эрос, бунт и свобода. Рок стал голосом поколения, отвергающего мещанство и мораль – от битников до хиппи, все выражали протест через стиль, язык и звук. Секс и музыка превращались в инструменты освобождения от культурных ограничений.

С 15 по 18 августа 1969 года в Бетеле (штат Нью-Йорк, США) прошел фестиваль «Вудсток», собравший более 500 тысяч зрителей. Он стал символом конца эры хиппи и поворотной точкой сексуальной революции. На сцене выступили культовые Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, The Who, Santana, Jefferson Airplane.

Хиппи стремились к свободе и индивидуальности, но внешне были удивительно похожи – и это не парадокс. Протест против системы выражался через символическую униформу: длинные волосы, джинсы клеш, этнические украшения, вязаные кофты, босые ноги, одежда из Индии и Марокко. Длинные волосы у мужчин и женщин означали отказ от гендерных ролей и буржуазных стандартов гигиены. Тело хиппи не следовало правилам приличия – оно пахло, потело, старело, любило, и именно в этом виделась подлинная свобода. Натуральность и неопрятность противопоставлялись приглаженным офисным работникам. Бороды, дреды, босые ноги и растянутые балахоны выражали протест против войны во Вьетнаме, корпоративной дисциплины и глянцевого образа жизни.

Босые ноги, голая грудь у женщин, прозрачные ткани, а также загар, немытые волосы, фенечки – все это служило демонстративным отказом от ценностей стерильного образа среднего класса. Без бюстгальтера, макияжа, эпиляции, в свободной одежде или обнаженная, она воспринималась как свободная и живая[67].

Бывшие хиппи с ценностями сексуальной свободы, ненасилия, экологичности и духовных поисков, вернувшись в общество, заложили основу для движений конца XX и начала XXI века: от экологии, вегетарианства и органического земледелия до mindfulness и йоги. Именно с их взглядами в современной культуре появилась мысль, что жить в гармонии с природой важнее, чем следовать индустриальному прогрессу.

Массовая культура постепенно подхватила этот образ: в моду вошли загар, минимальный макияж, расслабленный силуэт, длинные волосы, а также фигура, не соответствующая строгим канонам 1950-х. Через несколько десятилетий этот образ естественной женщины трансформировался – он стал коммерциализироваться, но в основе по-прежнему оставалась идея телесной свободы, родившаяся в эпоху контркультуры.

Феминистки второй волны – Андреа Дворкин, Кейт Миллет, Юлия Кристева – показали, что недовольство женщин ролью домохозяйки-матери не личный сбой, а симптом системного неравенства. Лозунг «личное – политическое» переместил в публичную сферу «частные» темы – неравный домашний труд, сексуальное насилие, репродуктивные права, материнское выгорание, подчеркнув, что их можно решать лишь политикой и культурными изменениями.

В Россию эти идеи пришли окольными путями: через переведенные книжки по психологии, поп-культуру, соцсети, терапевтический дискурс и стендап, где звучат формулы «мое тело – мое дело» и «хватит быть хорошей девочкой». Девушки из стендап-комедии, обсуждая секс, бытовое насилие и патриархальные ожидания, сделали стендап площадкой, где можно посмеяться, а также осознать, что многие внутренние конфликты – это часть широкой социальной проблемы, а признание своего опыта – уже маленький шаг к свободе и переменам.

Сегодня все больше женщин публично говорят о желаниях, границах, браке и материнстве без розовых фильтров: блоги, подкасты и каналы делают женский опыт видимым и легитимным. Мы начали по-другому смотреть на дом, брак, материнство, тело, исходя из личного опыта и внутреннего понимания.

Философия полезна тем, что учит мыслить гибко и не застревать в своих убеждениях, которые мешают видеть реальность шире и яснее. Если вы разделяете феминистские взгляды, может казаться естественным, что женщины, столкнувшись с несправедливостью патриархата, начинают бороться за свои права.

Хотите забавный исторический факт? В Конституции США закреплено равенство рас, но не полов. В 1972 году конгресс одобрил поправку о равных правах независимо от пола, но она не была ратифицирована – не хватило всего трех штатов. Иронично, но одним из главных препятствий стала не мужская оппозиция, а конкретная женщина – Филлис Шлэфли, харизматичная и умная антифеминистка[68].

Если вы думаете, что Шлэфли была забитой, испуганной домохозяйкой, то вовсе нет. Ее карьера – это парадокс: женщина использовала свою власть и интеллект, чтобы лишить других женщин конституционных прав.

Шлэфли окончила Вашингтонский университет, училась в Гарварде в эпоху, когда лишь 2% женщин получали высшее образование. Она работала в исследовательском отделе конгресса по вопросам ядерного оружия, затем получила юридическую степень – и не смогла устроиться в крупную фирму из-за гендерных барьеров. Все указывало на то, что она могла бы стать феминисткой, но как бы не так.

В 1960-х годах на фоне сексуальной революции Шлэфли активно отстаивала традиционные ценности. Она выступала против равноправия полов, утверждая, что поправка отменит женские привилегии: алименты, возможность не работать, защиту от воинской службы. В числе ее доводов был даже страх перед общими туалетами (уровень страхов из 1960-х!). Шлэфли изображала феминисток как агрессивных мужененавистниц и нашла отклик – тысячи женщин поддержали ее протест.

Антифеминизм, начатый Шлэфли, продолжает влиять на женскую телесность, навязывая традиционные представления о «правильной женщине»: скромной, ухоженной, сексуальной – но только «в пределах нормы», – послушной, заботливой, ориентированной на семью. Антифеминистский дискурс критикует любые попытки женщин заявить права на распоряжение своим телом так, как им хочется, – на отказ от депиляции, на возрастные изменения, на одежду вне гендерных шаблонов, – расценивая это как вульгарность, мужеподобие или упадок морали.

Сексуальная революция 1970-х годов резко оборвалась в 1981 году, когда в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке зафиксировали первые случаи СПИДа. Консерваторы вроде Джерри Фалуэлла объявили его божьей карой за гомосексуальность, а активисты обвиняли власти в бездействии. В СССР первую смерть от СПИДа зафиксировали в 1988 году, преподнося болезнь как западную заразу. Страх перед заражением сделал секс опасным, а тело – объектом контроля и тревоги.

На фоне растущей тревожности общество все больше обращалось к материальным ценностям и внешним признакам успеха, что ускорило формирование культуры потребления. 1980-е годы стали эпохой, когда Sony Walkman превратил музыку в личный аксессуар, а кроссовки Nike Air Jordan – в культовый символ. Реклама перестала продавать товары – она продавала мечту. Слоганы вроде «Just Do It» (Nike) и «Потому что вы этого достойны» (L’Oréal) внушали, что лак для волос Max Factor – ключ к успеху.

Рынок активно продвигал образ супервумен: карьеристки, ухоженной, сексуальной, но сдержанной. Она носила пиджак с подплечниками от Chanel, держала в одной руке сумку Louis Vuitton, а в другой – йогурт Danone (она не должна забывать о своем здоровье). Женская внешность стала рассматриваться как инвестиция. Бренды вроде Estée Lauder и Clinique утверждали, что антивозрастной крем – необходимость для поддержания социального статуса.

Так возник парадокс: женщины получили инструменты самовыражения, но с ними и новые стандарты. Нужно быть стройной, сексуальной, но не вульгарной; ухоженной, но профессиональной; привлекательной, но рациональной «как мужчина». И, конечно, идеальной потребительницей.

Чтобы быть услышанной, сначала нужно безупречно выглядеть.

Тем временем в СССР женское (как и мужское) тело по-прежнему подчинялось логике общественного долга и служения. Оно должно было быть выносливым, скромным, дисциплинированным. Женщина – это мать, работница, комсомолка, а не объект сексуального желания. Ее тело принадлежит не себе, а служит государству и семье.

Чтобы понять контраст культурных ценностей, достаточно сравнить обложки двух журналов: американского Vogue (май 1985) и советской «Крестьянки» (июнь 1985). Vogue показывает женщину мечты: крупный план, модная стрижка, белозубая улыбка, загар, идеальный макияж. Она смотрит в камеру, зная, что читательница хочет быть как она, и в журнале непременно объяснят, как этого достичь: что надеть, чем накраситься, что купить. Красота здесь – набор доступных потребительских решений. Красивое лицо может купить каждая женщина.

Совершенно другой тип женщины представлен на обложке журнала «Крестьянка» № 6 за 1985 год. Женщина в клетчатой рубашке, с короткой стрижкой, без макияжа и с добрым лицом находится в кадре с двумя дочерьми. Одна – у нее на руках, в белом платье и с бантом, другая – рядом, серьезная и скромная. Это скорее семейное фото, чем постановка. На обложке указано, что героиня – трактористка, недавно получившая государственную награду. Посыл ясен: настоящая женская гордость – в труде, материнстве и скромности. Это не образ мечты и желания, тело женщины не выставлено напоказ – оно служит делу, семье и Родине.

Vogue продает мечту – быть красивой, желанной, успешной. «Крестьянка» напоминает: будь полезной, скромной и преданной делу. В итоге обложки говорят о том, чего от женщин ждет общество. В одном случае – быть звездой, в другом – быть надежным тылом для семьи, коллектива, общества.

20 сентября 1973 года на корте «Астродома» в Хьюстоне состоялась легендарная «Битва полов»: 55-летний теннисист Бобби Риггс, бывший чемпион 1930-х годов, сыграл против 29-летней Билли Джин Кинг, одной из лучших теннисисток своего времени. Риггс, примеривший образ сексиста, намеревался доказать, что женщины непригодны для спорта, – и проиграл в трех сетах. За матчем следило 90 миллионов зрителей. Игра неожиданно стала феминистским манифестом, победа Кинг мгновенно легитимизировала женский спорт в глазах масс. Даже спустя 50 лет она отзывается в гендерно-нейтральных контрактах, переполненных стадионах и популярности женского тенниса – самого коммерчески успешного женского вида спорта.

Женщины начали активно входить и в другие «мужские» виды спорта – футбол, регби, дзюдо, гандбол. Символами новой женской силы стали два достижения середины 1970-х годов: японка Дзюнко Табэи первой из женщин покорила Эверест (1975)[69], а полька Кристина Хойновская-Лискевич совершила первое женское одиночное кругосветное плавание (1976)[70]. Эти события радикально изменили восприятие женской выносливости и воли, показав, что «слабый пол» лишь социальный конструкт.

В это же время шла коммерциализация женского спорта – ну кто из нас не знает о легендарных видеокассетах с тренировками от Джейн Фонда? Образы спортсменок и покорительниц океанов и гор для обычных женщин казались слишком далекими, в отличие от Фонды, которая помогла миллионам женщин, не жертвуя семьей и работой, придать телу, с одной стороны, силу как у спортсменок и в то же время не лишиться сексуальности и оставаться привлекательной для мужчин. Джейн Фонда и ее видео «Jane Fonda’s Workout» (1982) удачно объединили спорт, массовую культуру и индустрию красоты. Форма Фонды эротизирована, но без вульгарности: обтягивающее боди демонстрируют подтянутость, но не гиперсексуальность, гетры и лосины дополняют образ, усиливая впечатление телесной дисциплины. Лосины – вторая кожа, повторяющая каждый изгиб, подчеркивающая точеность фигуры. Несмотря на безумие красок и аляповатость нарядов для аэробики исходя из XXI века, в этих веселых и зажигательных тренировках был найден компромисс – женское тело теперь сочетает в себе мягкость и сексуальность, которые так нравятся мужчинам, а также силу и спортивность, в которых нуждались сами женщины.

Сегодня фитнес, диета и самодисциплина обязательная часть женской идентичности, а пренебрегать ими почти табу. С появлением Instagram и TikTok эта идея усилилась: тело должно быть фотогеничным, подтянутым и красивым – культурное наследие Фонды. Она заложила основы фитнеса как потребительской практики, которая превратилась в индустрию с модой, добавками, приложениями и инфлюенсерами. Уход за собой стал способом рыночного самовыражения.

Вторая волна феминизма, поддержанная спортивными успехами женщин, породила новый архетип – героиню-воительницу, впервые появившуюся на большом экране. Принцесса Лея из «Звездных войн» (1977) – стратег и борец за власть, Сара Коннор из «Терминатора» превратилась из уязвимой девушки в мускулистую мать-воительницу. Мой любимый фильм «Чужой» (1979) впервые показал женщину – капитана Эллен Рипли – центральной героиней без каких-либо заигрываний с гендерной темой (по фильму она не дочь, не мать, не любовница, не жена), без скидки на пол, ее задача понятна каждому человеку – выжить в условиях крайней опасности, «в космосе, где никто не услышит твои крики» (слоган фильма).

Вот я и добралась до своего поколенческого культурного фона, который сформировал меня и повлиял на мое поколение. Полицейская Соня и принцесса Китана из «Мортал Комбат», Зена из одноименного сериала – эти красивые, смелые, независимые героини, борющиеся на равных со злодеями, стали базой моего восприятия женщин.

Такие героини могут все – возможно, даже чуть больше, чем советская женщина. Поделюсь личным опытом. Мое детство прошло в полной убежденности, что существует мужское и женское неравенство, где женщины во всем выигрывают – мы смышленые, остроумные, можем решить любую проблему, дисциплинированные, а также холеные, красивые, аккуратные, приятно пахнущие. В школе эти представления крепли – на занятиях подчеркивали преимущество девочек над мальчиками. В подростковом возрасте физическая сила юношей казалась грубоватой, редко вызывала восхищение и не была предметом зависти. В старших классах мне стало жалко парней, ведь они лишены нашего спасительного оружия – косметики. Прыщавые лица, воспаления – ни замазать тоналкой, ни пойти к косметологу – «женское дело». Жестокие дети клеймили таких парней и делали изгоями. О романтических отношениях для них не могло быть и речи. В детстве, которое пришлось на 1990-е и 2000-е годы, я наблюдала больше ограничений у мальчиков, чем у девочек. Выбора у девочек хватало – как вести себя, как одеваться, чем увлекаться, быть принцессой или пацанкой, любить балет или хеви-метал, быть успешной в математике или просто смотреть сериалы – все допустимо. Для девочек.

Я росла с ощущением, что все зависит от человека, все равны, но, если сравнивать, у кого привилегий больше, я искренне ответила бы, что у женщин. Хочу обратить внимание, что я говорю о своем опыте детства, а не о том, как обстояла ситуация на самом деле. И это ощущение женской крутости казалось естественным, но на деле было результатом долгой борьбы и труда предыдущих поколений, в том числе феминисток, чьими победами пользуются в России многие девушки. Есть те, кто скорее бы себя отнес к антифеминисткам, но даже они, сами того не зная, пользуются благами третьей и четвертой волн, которые пришлись на 1990-е и 2010-е. А именно – свобода принимать себя какая есть, бережно относиться к своему ментальному состоянию и не загоняться относительно внешности и веса (третья волна), а также чувствовать себя более безопасно и открыто говорить о насилии в отношении себя (четвертая волна). Это ярко проявилось в движении #MeToo и в борьбе с харассментом: он был повсеместен именно потому, что его замалчивали и не признавали полноценной социальной проблемой. Подобный эффект – обесценивание прошлого – я вижу и в своих прежних убеждениях: воспринимать сильных женщин как норму означало не замечать исторический контекст и усилия, которые за этим стоят. Это не равнодушие, а психологический механизм: когда все работает хорошо, кажется, что так было всегда. И лишь исторический экскурс помогает понять: это не так.

На этом историческую часть завершаю. Я останавливаю обзор на начале 1990-х, ведь примерно с этого времени начинается наше общее настоящее, и исторический подход здесь едва ли уместен. Сегодня мы сами творим историю, и в следующей главе поговорим о современной женщине – как она создается на наших глазах и в наших телах с конца 1990-х годов.

В начале главы я задала вопрос: существует ли настоящая женщина и как она проявлялась в истории? После этого путешествия становится ясно – идея женской сущности, подлинной женщины, которую будто можно раскрыть через дыхание маткой, архетипы или женскую энергию, абсурдна. Настоящей универсальной женщины, неизменной во времени, не было и нет. Женственность – не вечная истина, а изменчивый исторический конструкт. Это может расстроить, но именно в отсутствии «настоящести» мы обретаем свободу: идеалы менялись сотни раз, значит, к современным стандартам можно относиться легче. История показывает, что правила диктуют те, кто обладает властью. Присвоив власть над своим телом, ты сама сможешь переписывать правила. В этой главе я показала – то, что многие считают природой, на деле интерпретация, и это снимает тревогу, замешенную на том, что ты «не такая» и не раскрываешь «женский потенциал». В следующий раз, когда почувствуете давление стандартов, спросите себя: «Когда и почему это стало правилом? Кому выгодно, чтобы я ему следовала?» Фраза «настоящей женщины не существует» означает, что нет одной идеальной женственности, которую нужно найти. Каждая из нас создает свою.

Абстрактные идеи мы хорошо понимаем через конкретные ситуации, на уровне телесных переживаний и эмоций. Можно долго рассуждать, насколько разнообразна современная культура, но эту очевидность я пережила в один из дней, проведенных на курорте Шарм-эш-Шейха, в Египте.

Отель, где я остановилась, принадлежал итальянцам, поэтому там царил веселый итальянский дух с их развлечениями и гротескной буффонадой. Там были очень креативные аниматоры, и вот в один из дней они устроили целое представление – самый бесшабашный из них переоделся в женское длинное голубое платье, надел маску английской королевы Елизаветы (в то время она была жива, чтобы вы не расценили этот перформанс как откровенное кощунство) и так веселил гостей. Я пошла к бару, чтобы выпить освежающего пива, и застала невероятную сцену: итальянец в наряде Елизаветы залез на сценический столик с шестом и начал гротескно тверкать и дурачиться, а напротив, буквально в метре от него, сидела мусульманка в никабе, который закрывает лицо полностью, оставляя узкую прорезь для глаз. И практически перед ее лицом итальянец в женском платье отплясывал и крутил бедрами.

Как вы думаете – кто в этой ситуации испытал культурное потрясение? Это была я. Как философ культуры, я прекрасно понимала, каким должно быть мировоззрение мусульманки в никабе и аниматора, адепта постмодерна. Их встреча неизбежно должна была привести к скандалу. Но пока итальянец весело кривлялся, эта женщина с легким любопытством смотрела на представление, и лишь я испытывала стыд за пересечение параллельных, как я тогда наивно считала, миров. Тогда я подумала, что современность – это сосуществование множества культурных логик, которые осознают друг друга, а трудности от этого соседства испытываем мы, философы и ученые, пытающиеся описывать их по отдельности.

Мы живем в эпоху парадоксального сосуществования разных культурных логик, то есть фундаментальных программ, которые закладывают основы наших картин мира. Как нам удается каждое утро совершать невозможное: молиться Богу и общаться с ИИ, верить в бессмертие и ДНК, искать спасения души и прилагать усилия для улучшения внешности? Почему, делая инъекции ботокса, мы можем искренне считать, что это не искусственное вмешательство в наше лицо, а всего лишь поддержка естественной красоты? Ответ кроется в удивительной способности современного человека существовать в нескольких культурных логиках одновременно, не замечая противоречий – даже когда они сталкиваются в нашей собственной плоти. Наше тело стало ареной, где встречаются древние ритуалы, модернистские проекты переустройства мира, постмодернистские игры и попытки искренне выразить то, что у нас на душе. Оно – одновременно природное образование и социальный конструктор, машина и средство для самовыражения, храм и участник торгово-рыночных отношений.

Культура подобна горной породе: на первый взгляд – монолит, но при ближайшем рассмотрении в ней обнаруживаются пласты, трещины, вкрапления разных минералов и структур. Доминирующие культурные логики – словно главные компоненты гранита, определяющие общее строение, плотность и цвет. Таковы культурные логики модерна и постмодерна. Но в этой породе всегда есть вкрапления – локальные стили, забытые обряды, маргинальные практики, зарождающиеся культурные тренды – сюда я отнесла бы метамодерн, о котором мы тоже поговорим. Чтобы понять культуру, недостаточно смотреть только на поверхность. Надо научиться «геологическому» мышлению: распознавать слои, пересечения и разломы. Тогда вы сможете прочесть в собственной жизни культурные программы, которые дают вам оптику для восприятия себя и собственного тела.

Мы рассмотрим три самые яркие светские культурные логики – модерн, постмодерн, метамодерн. Есть четвертая, крайне важная – традиционная культура, связанная с религиозным миропорядком: от множества анимистических верований до монотеистических традиций иудаизма, христианства и ислама, мы подробно рассмотрим ее в следующей главе, так как, вопреки всем светским трендам на автономию и даже откровенную антирелигиозность, религиозная картина мира остается фундаментальной в современном мире.

Поэтому вполне нормально, что в одном городе сосуществуют женщина в хиджабе, биохакер с чипом в руке, бодимодификатор, неоязычник с руническими татуировками, бодипозитивщица – их тела живут в одном физическом пространстве, но они подключены к разным смысловым реальностям. Да, эти миры взаимопроницаемы, отчего в обществе возникает когнитивный диссонанс, доходящий до открытых конфликтов – от обсуждения в сети тлетворного влияния на детскую психику квадроберов до культурной отмены ряда знаменитостей после посещения скандальных мероприятий. Изучая тело, мы изучаем саму структуру современности – ее неоднородность, наложение эпох, традиций, культур, диалоги и конфликтные столкновения позиций относительно места человека в обществе.

В этой главе мы рассмотрим культурные системы, которые по-разному воспринимают тело и предписывают ему разные стратегии поведения. Интересно, к какой из них вы отнесете себя.

Почему люди воюют, страдают, вступают в конфликты, прибегают к насилию физическому и моральному? Все это происходит не от того, что мы по природе злы.

Модерн как культурный проект человека и его апофеоз – проект Просвещения – объясняет это так: причина человеческих бедствий – это неразумие и невежество. Мы совершаем зло из-за недостатка знания, критического мышления и интеллектуальной дисциплины, находясь во власти аффектов, предрассудков, страстей и догм. Секуляризм вытесняет религиозную догму, а традиции и предрассудки объявляются помехой свободному мышлению. Чтобы преодолеть это состояние незрелости, необходимо культивировать в себе рациональность – это путь к знаниям, которые освобождают, и к дисциплине, которая делает нас сильнее, умнее, креативнее и счастливее.

Неспроста сегодня, в 2026 году, модно говорить об инфантильности и позиции ребенка/взрослого. Но об этом уже в XVIII веке заговорил Иммануил Кант, когда в знаменитом эссе 1784 года «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» определил проект Просвещения как «выход из состояния несовершеннолетия»[71]. Под «несовершеннолетием» Кант понимает неспособность пользоваться собственным разумом без руководства другого – будь то традиция или авторитет. Просвещение по Канту – это не просто накопление знаний, а становление автономной личности, которая способна критически мыслить, принимать решения и брать ответственность за свою жизнь. Это путь от инфантильной зависимости к зрелой свободе. В современном дискурсе, когда говорят о позиции взрослого, инфантильности, личных границах и осознанности, часто не осознают, что повторяют кантовскую идею: зрелость – это самостоятельность мышления.

Как современно это звучит! А ведь эта парадигма модерна возникла давно – в конце XVI века, в эпоху Нового времени.

Это был период масштабных трансформаций в Европе: крушение феодального порядка, научная революция, зарождение капитализма, усиление роли городов, становление национальных государств и развитие новых философских концепций природы и общества. Прежнее, домодерновое традиционное общество было основано на сакральном порядке, переданном свыше: истина дана, человек встроен в космос и должен следовать установленным ритуалам, где знание воспринималось как священное наследие, а не как результат индивидуального поиска или сомнений. И именно против этой предзаданности и недопустимости новизны восстал модерн, провозгласив разум, прогресс и свободу как новую основу культурной логики, где тело стало объектом исследования, контроля и преобразования.

В это время разум возводится в ранг нового бога: он должен очистить мир от предрассудков, суеверий, мистики – того, что не поддается логическому объяснению. Это и есть знаменитое «расколдовывание мира», о котором писал Макс Вебер. Мир становится прозрачным для анализа, измерения и управления – и тело человека, как часть этого мира, тоже должно быть расколдовано[72].

Вершиной модерновых идей стал проект Просвещения XVII–XVIII веков. Он оформил главные принципы модерна: веру в разум как в нового бога. А вслед за разумом возник культ индивидуальности, прогресса, научного знания, последовал призыв к свободе от авторитета традиции и религии. Он сформировал образ нового человека – рационального субъекта, разумопоклонника, способного преобразовывать мир и самого себя, и многие из нас любят и культивируют этот образ: смотрим просветительские лекции, самостоятельно учим языки, проходим курсы по нутрициологии и финансовой грамотности, знаем, как распределять КБЖУ и как убираться дома по методу Мари Кондо. Женщины подходят к своим телесным практикам с научной точностью: измеряют показатели здоровья и гибкости, отслеживают процент жира в организме, корректируют вес с помощью диет и тренировок, тщательно взвешивая, стоит принимать коллаген внутрь или использовать его наружно.

Модерн постановил: нужно переустраивать мир с помощью разума и науки. Человечество должно совершенствовать себя и общество, в том числе свое тело. Это рациональная картина мира, в основе которой – вера в прогресс. Ничто в этом расколдованном мире больше не очаровывает, в нем нет ни магии, ни рока, отныне все можно исправить и починить, в том числе тело.

Вы наверняка видели знаковую для эпохи Нового времени картину: «Урок анатомии доктора Тульпа» Рембрандта. Характерный жанр картины, типичный для Нового времени, – это коллективный портрет с трупом на анатомическом столе в анатомическом театре. Расколдованный мир впервые изобрел образ тела как оболочки, лишенной духовного содержания.

Анатомия, физика, химия и особенно медицина в XVII веке стремительно двигались вперед, формируя новый научный дискурс. Если в Средние века в Западной Европе вскрытия случались редко и порицались церковью, то с XVI века анатомия выходит из тени. Важнейшей вехой в развитии взгляда на тело как на материальную плоть стало издание труда Андреаса Везалия «О строении человеческого тела» в 1543 году, основанного на вскрытиях[73]. С того времени анатомия становится не просто изучением плоти – она дает новую оптику видения человека. Тело перестало быть таинственным – теперь оно должно было быть понято, исследовано, нормализовано. Появляются анатомические театры, где вскрытия становятся публичным зрелищем и образовательным актом, создаются медицинские факультеты, анатомические кабинеты, оформляются нормативные представления о здоровье тела. Оно становится одновременно и машиной, и проектом: теперь, когда стало понятно, как оно устроено, его нужно сделать здоровым, сильным, производительным!

Такое внимание к телу как к объекту изучения приводит к возникновению философии Декарта, для которого тело – это механизм, подчиненный законам природы, тогда как истинное «я» человека заключено в мыслящей, нематериальной душе.

Если бы мы восстанавливали культурную генеалогию наших идей, то обнаружили бы родство нашей картины мира с идеями французского философа Рене Декарта. Без сомнений и дорогих генетических тестов, уверяю вас, что он наш с вами ментальный прадедушка.

Он предложил рассматривать тело как машину, действующую по законам механики, в то время как разум (или душа) остается нематериальной субстанцией. Человеческое тело устроено подобно сложному механизму: органы работают как шестеренки, кровь циркулирует как жидкость в насосе, а движения можно объяснить физическими причинами, без обращения к душе. Он прямо сравнивает тело с автоматом, созданным Богом, подчеркивая, что его можно анализировать и чинить так же, как любую другую машину. Это протяженная, механическая субстанция, лишенная сознания и подвластная законам природы. Оно подобно автомату: можно изучать его строение, предсказывать поведение, лечить, исправлять и даже заменять его части[74].

Современное кино активно реализует картезианскую идею тела как машины. Это особенно заметно в жанрах научной фантастики, триллеров, киберпанка и супергеройских фильмов. В фильмах вроде «Железный человек» и «Капитан Америка» человеческое тело может быть улучшено с помощью технологий: экзоскелетов, сывороток, киберимплантов. Оно превращается в инструмент сверхэффективности, подчиненной логике управления и производительности. Это прямая ссылка на модернистскую мечту о контроле над телесным.

В культовом японском аниме-фильме 1995 года «Призрак в доспехах» (возможно, вы видели голливудскую адаптацию – фильм 2017 года со Скарлетт Йоханссон) воплощается декартовский дуализм тела и души: киборг Мотоко Кусанаги[75] – это сознание («призрак»), обитающее в искусственном теле («доспех»), которое можно заменить без утраты личности. Так поднимается вопрос, отделимо ли «я» от тела и можно ли существовать как разум вне биологической оболочки – в духе Декарта, различавшего мыслящее и протяженное.

Не только Декарт, но и ряд ученых, в том числе медиков, стали последовательно объяснять функционирование организма с позиций физики и математики. Уильям Гарвей, открывший круг кровообращения, доказал, что сердце работает как насос, а кровь движется по сосудам по законам гидравлики. Врачи начали описывать человеческое тело как набор функций: пищеварение, дыхание, размножение – подобно процессам внутри механизмов.

Этот взгляд позволил отделить тело от души, сделать его изучаемым и поддающимся сознательному вмешательству для лечения и улучшения. Таким образом философия и медицина вместе закладывают основу для современной биомедицинской модели: тело – это биологическая машина, нуждающаяся в техническом обслуживании и управлении. Современный биохакер Брайан Джонсон превращает эту метафору в реальность. Мультимиллионер, предприниматель и исследователь долголетия системно оптимизирует свое тело и здоровье с помощью диет, тренировок, добавок и мониторинга биомаркеров.

Давайте посмотрим на день биохакера, который ежегодно тратит миллион долларов на оптимизацию своего тела. Утро Джонсон начинает с пяти минут медитации или дыхательных упражнений, после чего приступает к тщательно спланированным тренировкам длительностью 60–90 минут. Он придерживается веганской диеты, рассчитанной на 2250 ккал с распределением макронутриентов – примерно 25% белка, 35% углеводов и 40% жиров, дополняя рацион более чем сотней добавок, включая витамины, омегу–3, креатин и коллаген. Джонсон ложится спать около 20:30 и обычно засыпает в течение трех минут, стремясь спать восемь-девять часов. Чтобы добиться качественного сна, он выполняет 30–60-минутную процедуру расслабления, поддерживает температуру в спальне 15–19 °C, приглушает свет за один-два часа до сна и использует затемненную комнату ночью, просыпаясь естественным образом около пяти утра. И так каждый день. Джонсон регулярно измеряет показатели состава тела, отслеживая вес, мышечную и жировую массу, уровень жидкости, а также качество эрекций во время сна. Анализируя данные, команда врачей помогает оптимизировать его здоровье и замедлять процесс старения.

Этот пример ярко показывает, что для Джонсона тело – это не просто биологическая субстанция, а сложная система органов, тканей, гормонов и мышц, где все измеримо, контролируемо, диагностируемо и исправимо. Идея абсолютно естественная для современного рационального человека, но совершенно чуждая для традиционного общества.

Так тело из «природной» биологической данности становится объектом культурной обработки – инструментом разума и прогресса. Современная медицина и спорт высоких достижений – одни из ярких примеров модернового сознания – превращают тело из данности в проект, который можно и нужно бесконечно совершенствовать. Сегодня медицина предлагает не просто лечить болезни, но и предупреждать старение, улучшать внешний вид, повышать эффективность – с помощью гормонов, пластики, генетических тестов. Медицина плавно переходит от реакционной и превентивной терапии к улучшению человека: культивируется биохакинг, становится возможным редактирование генома[76]. В перспективе ближайших лет медицина станет еще более персонализированной. Это уже не просто борьба со смертью, ее откладывание кажется вполне достижимой целью. Антиэйдж-терапии, замена органов, нейроимпланты – все это стирает границы между лечением и апгрейдом.

В большом спорте также воплощаются ключевые принципы модернистского проекта: вера в прогресс, рациональность, технологизация, преодоление природных ограничений и культ рекордов. Если в 1954 году Роджер Баннистер пробежал милю быстрее четырех минут и это считалось пределом человеческих возможностей, то сегодня это норма для профессионалов. Такой прогресс достигается за счет науки, технологий и системного подхода в тренировках, что и есть суть модерна. Спорт высоких достижений – это один из ярчайших модерновых проектов, потому что он верит в прогресс, рационализирует тело, преодолевая природу.

Но в какой сфере эти идеи воплощены максимально?

Конечно, в космонавтике!

Первый полет в космос, совершенный Юрием Гагариным, был не просто подвигом, а символом победы разума. Человек отныне может претендовать не только на подчинение разуму собственной природы, окружающего мира, но и на покорение космоса. В этом смысле Илон Маск стал буквально пророком модерна с его проповедническими речами о жизни на Марсе как о знаке технологического прогресса.

Трансгуманисты XXI века – это в каком-то смысле модернисты без тормозов. Они продолжают линию рассуждений Декарта, утверждая, что разум можно отделить от тела и перенести в другую оболочку – будь то кибернетическое тело или цифровой аватар. Будучи модернистами, они верят, что человек способен преодолеть свои ограничения – включая смертность, болезни и телесную хрупкость. В этой логике тело воспринимается не как ядро личности, а как временная платформа, которую можно улучшить или вовсе заменить на «доспехи» Мотоко Кусанаги.

Как правильно ухаживать за волосами? Как рисовать на веках стрелки? Какой завтрак самый полезный, какой самый вредный? Что ни в коем случае нельзя делать на первом свидании? Как выбрать правильного мужчину? За потоком таких повседневных советов и видео в соцсетях скрывается куда более глубокая идея: тело рассматривается как система, которую можно отладить, усовершенствовать и подогнать под универсальные стандарты. Челленджи «Как измениться за 30 дней?», ведение тайм-менеджмента, проекты по саморазвитию и попытки стать лучшей версией себя возможны, если верить, что у тела есть «оптимальные настройки». В этой логике есть единственный правильный ответ на все вопросы, связанные с телесной жизнью. То, что отклоняется от стандартов, начинает восприниматься как сбой или неисправность. Так формируется идея нормы тела, которая – как и универсальная истина – одна.

Что не так с этой идеей? У культа разума и тела как биомашины есть теневая сторона с большим количеством проблем – она породила нетерпимость к разнообразию тел, вплоть до расизма.

В период географических открытий XV–XVII веков Европа столкнулась со множеством чужеземных тел – других рас, культур, обычаев, и в это время возникла необходимость эти инаковые тела как-то классифицировать и вписать в собственную картину мира. Так постепенно формируется представление о естественном и нормальном теле – теле белого европейца, служащем эталоном для сравнения. Из этой идеи впоследствии вырастают расистские теории, обосновывающие иерархию между разными народами. Французский врач Поль Брока изучал черепа людей из разных регионов мира и утверждал, что умственные способности напрямую зависят от их объема и формы. Он составил таблицу интеллектуальной нормы, где белые европейцы занимали вершину, а африканцы и коренные народы Америки – нижние строчки. Эти меры использовались как аргументы в пользу установления колониального господства и власти. Инородные тела невежественны, поэтому их нужно подчинять и перевоспитывать. Кажется, не нужно объяснять, насколько эта идея чудовищна сама по себе, но, к сожалению, она весьма живуча.

Расистский взгляд похож на проклятие, которое возвращается к своему носителю. Логика проста: расизм, возникший как стремление иерархизировать тела, постепенно превращается в более широкую ненависть ко всякой телесной инаковости. Все, что не вписывается в созданную норму, – не только другой цвет кожи, но и «неправильное» телосложение, вес, особенности лица, походки, поведения, размер губ, форма носа, объем груди или бедер – начинает восприниматься как отклонение, дефект, угроза порядку, пусть и надуманному. В эпоху медицины, антропометрии, индустрии красоты и соцсетей стандарты становятся все строже и детализированнее: измеряется не просто череп, а объем талии, процент жира, тон кожи, симметрия лица. Любое несовпадение с эталоном трактуется не как индивидуальность, а как проблема, требующая коррекции. Так логика исключения усиливается – изгоняя чужаков, ксенофобное сознание затем принимается за «своих», которые недостаточно соответствуют норме, и в конце концов за себя и собственное тело.

Помните, современность – сложный ландшафт культурных логик, матриц, которые лежат в основе самых разных явлений? Так вот, модернистская любовь к норме и ненависть к иному, чужому, отличающемуся сегодня причудливо расцветают в социальных сетях. Вы наверняка замечали, что алгоритмы поощряют визуальное однообразие: женские изображения, соответствующие распространенным стандартам красоты – идеальной коже, пухлым губам, узкому носу, большим глазам, стройной фигуре, – получают больше лайков, комментариев и рекомендаций. Это создает петлю обратной связи: чем больше повторяется определенный тип внешности, тем выше вероятность, что он будет замечен и поощрен. Пользователи начинают (осознанно или нет) стремиться к этим шаблонам – используя одни и те же фильтры, прибегая к схожим процедурам и хирургии, копируя мимику и позы, макияж и наряды. Косметология, пластическая хирургия, бьюти-технологии – это направление, где тело буквально модернизируют: от коррекции носа и скул до лазерного удаления волос. Популярность бьюти-приложений, фильтров, трендов TikTok (идеальная линия подбородка, эстетика ухоженной девушки) говорит о том, что внешность стандартизируется и превращается в шаблон. Приложения типа Facetune позволяют «починить» лицо как испорченную деталь механизма: сгладить, выровнять, удлинить. Так появляется феномен инстаграмного лица – идеализированного, но стандартизированного образа, в котором индивидуальность стирается, а уникальные черты заменяются массово тиражируемыми эталонами[77]. Этот феномен идеально укладывается в модернистскую идею о рациональном проектировании человека: истинно индивидуальное приносится в жертву идеалу, выведенному как рационально вычисляемая норма.

Модерновое отношение к телу порождает в итоге целый ряд проблем. Во-первых, тело превращается в объект, теряя живую субъективность. Вместо принятия разнообразия возникает унифицированный взгляд, доминирующий в цифровой культуре, что порождает целый спектр психологических проблем. Например, развивается дисморфофобия – искаженное восприятие собственного тела, при котором человек фиксируется на мнимых или незначительных дефектах внешности и переживает тревогу, стыд, отвращение к себе. Это расстройство все чаще диагностируется у подростков, но признайтесь – у кого такого не было? Зеркало, сантиметровая лента, весы, умные гаджеты по контролю шагов за день – это инструменты, которые сканируют нормальность и фиксируют отклонения от этой нормы. Сложно представить современного человека, который не стремился хоть раз что-то в себе улучшить, чтобы соответствовать культурным эталонам, не испытывал неудовлетворенность собой, не ощущал вину за «недоработанность». Нарушения пищевого поведения, синдром самозванца и заниженная самооценка, зависимость от внешнего одобрения – все это следы модернового мышления.

Уже к середине XX века накопилось множество проблем и претензий к расколдованному миру, в котором восторжествовал разум. На место проекта модерна пришел постмодерн с радикально противоположным взглядом на человека и его тело.

Сериал «Очень странные дела» перенес зрителей в атмосферу научной фантастики 1980-х годов, и эта ностальгия не только затронула людей, которые жили в ту эпоху, но и привлекла более молодую аудиторию, очарованную ретростилем. Милли Бобби Браун, играющая Одиннадцать, стала одним из самых любимых публикой персонажей сериала. Одиннадцать – это девочка с необыкновенными способностями, которая переживает непростой путь взросления. Ее история – метафора борьбы с внутренними демонами и поиска своего места в мире, нашедшая отклик у зрителей.

И именно по той причине, что ее героиня прекрасна в своем уникальном образе, сочетающем наивность ребенка и взрослость подопытного супергероя, поклонники актрисы легко превратились в ее самых агрессивных хейтеров по той причине, что она… взрослеет! На уровне логики это звучит абсурдно, но чем дальше взрослеющая актриса отдаляется от образа героини, тем больше ненависти она вызывает – ее называют «старой» в 20 лет. В идеале модернистской культуры люди, особенно женщины, должны соответствовать определенным канонам, а отклонение считается дефектом.

Вместо того чтобы радоваться за актрису, за ее карьерные успехи и развитие, поклонники, следуя модернистским стандартам вечной молодости и красоты, развернули массовый буллинг. Это модернистский буллинг, возникший вследствие устойчивых социальных представлений о том, как должны выглядеть кумиры, даже если это звучит абсурдно.

Стремление модернистской культуры к установлению фиксированных стандартов, как в случае с внешностью Милли Бобби Браун, подчеркивает конфликт между идеализированными представлениями и реальной жизнью. Именно этот конфликт между жесткими нормативами и индивидуальной жизнью стал одной из причин появления постмодерна.

XX век на богатом историческом материале показал, как реальность сопротивляется рациональности модерновых проектов. Череда политических событий, противоречащих идее линейного прогресса истории, заставила интеллектуалов усомниться в том, что модерновые представления о разумном построении светлого будущего чем-то принципиально отличаются от архаических мифов или религиозных верований, которые модернисты критиковали.

Ирония судьбы заключается в том, что, согласно Марксу, рабочие – это тот класс, который должен был править при социализме, но в Венгрии 1956 года именно рабочие советы выступили против просоветского режима, требуя демократических реформ. Война во Вьетнаме (1965–1973) стала катастрофой для имиджа либеральной демократии. США, позиционирующие себя как защитник свободы, применяли напалм против гражданского населения, уничтожали деревни, как в случае массового убийства в Сонгми, известного как резня в Ми Лае. Расовая сегрегация в США, убийство Мартина Лютера Кинга в 1968 году продемонстрировали, что за фасадом демократии скрывается системный расизм. Исторические события разворачивались по иным сценариям, чем их программировали рациональные умы.

Во второй половине XX века заговорили о безнравственности науки и высокой культуры. Этот век стал периодом беспрецедентного научно-технического развития, сопровождающегося глубочайшими нравственными катастрофами. Парадокс эпохи в том, что достижения, которые должны были освободить человечество, – индустриализация, развитие медицины, демократические институты – в итоге обратились против самого человека, хотя по замыслу должны были сделать его счастливее[78].

Холокост стал символическим рубежом: немецкие лагеря смерти демонстрировали чудовищный синтез технологической эффективности и варварства. Как отмечал теоретик культуры Теодор Адорно, «Освенцим доказал, что культура потерпела крах»[79]. Оказалось, что прославление просветителями разума имеет и темные стороны – в виде изобретений концлагерей, газовых камер, крематориев. Просто задумайтесь – все это изобретения калькулирующего разума: именно он позволил восторжествовать чудовищному цинизму – экономически недорого в кратчайшие сроки истреблять максимальное количество людей, да еще и таким образом, чтобы это не вызывало моральных чувств потрясения и вины у тех, кто обслуживал эти рационализированные до пределов машины смерти.

Экологический кризис показал, что научно-технический прогресс имеет разрушительные последствия. Работа 1962 года Рейчел Карсон «Безмолвная весна» развенчала миф о безопасности пестицидов: накапливаясь в цепях питания, они убивают птиц и рыб, вредны для людей, а корпорации, скрывая правду, превращают природу в зону химического геноцида[80]. И это стало возможным благодаря содействию ученых и корпораций, которые находились в сговоре.

Раньше ученые казались непогрешимыми гениями, но теперь мы знаем – именно они формировали расистские теории, продвигали евгенику и подделывали исследования за деньги корпораций. Ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (1945) окончательно разрушили веру в то, что наука служит гуманистическим целям. Угроза взаимного гарантированного уничтожения в период холодной войны сделала технический прогресс источником экзистенциальной тревоги. Эти и подобные ужасные события стали поворотными моментами, после которых ни одна из больших идей модерна не могла претендовать на универсальную истинность, подготовив почву для постмодернистского скепсиса.

Теоретик постмодерна Жан Франсуа Лиотар выявил причину возникновения постмодерновой ситуации в культуре – разочарование в метанарративах. Термин «нарратив» пришел из филологии и в широком смысле означает «повествование», «рассказ». Метанарратив по Лиотару – это любая «большая история», претендующая на универсальную истину[81]. Такими большими историями были и остаются, например, коммунизм, идея просвещения, научный позитивизм и ряд других идеологических систем, которые рассказывают о том, почему мы сегодня страдаем и что нужно делать для будущего счастья. Любая идеология отвечает на эти вопросы и просит жертвовать настоящим ради построения светлого будущего. Постмодерн возник для того, чтобы разоблачить все это как иллюзию, скрывающую частные интересы и властные игры. Научный прогресс обещал, что технологии и рациональность приведут человечество к всеобщему благоденствию. Колониализм позиционировал себя в качестве «цивилизаторской миссии» Запада, заключавшийся в распространении света и порядка среди «дикарей». Неолиберализм убеждал, что свободный рынок автоматически создаст справедливое и богатое общество. Все они обещали правильный путь для всех, но на деле оказались инструментами власти и идеологий, из-за которых пострадали люди – их большие модернистские проекты воспринимают как средство достижения великой цели. Проекты модерна основывались на вере в единую истину, которую можно рационально постичь и навязать другим. Однако практика показала, что любая универсальная истина становится орудием насилия, безжалостно подавляя инакомыслящих, инаковерующих и целые народы, не вписывающиеся в их утопические схемы.

Постмодернистское мышление возникло как ответ на реальные исторические травмы и разочарования XX века. Оно отразило кризис веры в то, что человечество может найти единый путь к счастью и справедливости, и эта доля разочарованности, пожалуй, понятна каждому из нас.

Но как это все относится к нашей теме? Тело становится излюбленной темой постмодернистов, ведь именно оно в модерне предельно мифологизируется и обрастает нарративами. Постмодернисты критикуют три идеи модерна: тело противоположно разуму, и его можно изучать изолированно; нормативность тел обусловлена природными законами; есть единая, естественная телесность.

Французский философ, которого причисляют к постмодернистам, Жак Деррида выявил, что вся западная мысль – от Аристотеля до современной науки – строится на жестких оппозициях, где один полюс объявляется истинным, а другой – его искаженной копией. Когда мы говорим о теле, эти бинарности становятся особенно очевидными: природа/культура, биологическое/социальное, естественное/искусственное. Мы привыкли считать, что природное тело – это нечто данное, чистое, настоящее, а все, что создано культурой (мода, диеты, пластика), – это уже искажение. Но Деррида показывает парадокс: сама эта иерархия – уже конструкт, миф, который скрывает, что природа в человеке всегда уже опосредована культурой[82]. Как минимум это опосредование происходит через нашу речь.

Деррида разрушает привычную для классической философии оппозицию тело/разум, показывая, что сама эта бинарность – продукт западной метафизики, где тело всегда маргинализируется как низшее, а разум возводится в абсолют. Он раскрывает, что разум не существует вне материальности языка и телесных практик, которые его конституируют, например письмо, жесты, поведение. Из этого можно сделать вывод: чистое мышление есть иллюзия. Таким образом тело не противоположно разуму, а является его неразрывной средой, условием существования. Во время выступления мысли лектора проявляются в словах, а также в тембре голоса, интонации, скорости речи, жестикуляции, позе и даже мимике. Если выступающий нервничает, его руки дрожат, дыхание становится прерывистым, голос теряет уверенность, тогда смысл сказанного меняется, даже если слова те же самые. Чистое мышление, отделенное от тела, невозможно: тело формирует, усиливает и меняет наши идеи.

Возьмем, например, женское тело. Оно веками описывалось как близкое к природе (менструации, материнство), но одновременно – как нечто, требующее контроля (корсеты, эпиляция, диеты). Здесь работает двойная логика: тело объявляется естественным, но тут же маркируется как опасное, чрезмерное, нуждающееся в дисциплине. Типичная ситуация: после родов актриса Джессика Альба призналась, что в течение нескольких месяцев носила двойной корсет день и ночь, чтобы вернуть свое тело к прежней форме и подготовиться к фотосессии с плоским животом[83]. Этот пример хорошо иллюстрирует двойную логику, о которой мы говорим: с одной стороны, для тела естественно выполнять свои природные функции, проходя через роды и восстановление. С другой стороны, оно воспринимается как неестественное, потому что не соответствует культурному идеалу красоты, и поэтому требует строгого контроля – корсетов, диет, тренировок. То есть тело одновременно и природное, и подлежащее дисциплине, и эта противоречивая логика показывает, как культурные ожидания навязывают постоянную работу над собой даже там, где природа уже все сделала.

Другой пример – натуральная красота и макияж. Даже когда мы хвалим естественную внешность, на самом деле, как правило, имеем в виду конкретный стандарт – чистая кожа, симметрия лица, отсутствие отеков, что достижимо лишь через искусственные процедуры. Эта двойная логика работает и для мужского тела: природная сила должна быть культурно оформлена – спортзалом, рельефными мышцами, уверенной походкой и поступками «настоящего мужчины», независимо от того, что вы вкладываете в это понятие.

Получается, природные данные мы завоевываем через бесконечные культурные практики. Благодаря идеям Деррида можно понять телесный парадокс: чем усерднее мы пытаемся вернуться к природе – через натуральное питание, отказ от химии, прислушивание к организму, – тем очевиднее, что сама эта природа и есть культурный фантом. Органическая еда выращивается в лабораториях, естественная красота требует сложного ухода, а «диалог со своим телом» изначально звучит как фикция.

Но что из этого следует? Это вовсе не призыв отказаться от культурных благ. Я лишь призываю к осознанности. Если мы понимаем, что тело – многослойный текст, где природное и культурное переплетено, значит, этим можно управлять осознанно. Например, мы можем использовать косметику, фитнес, питание или медитацию, чтобы экспериментировать с внешностью, играть с амплуа, самостоятельно отслеживать самочувствие и настроение, но при этом не принимать их как единственно правильные или естественные.

Таким образом осознанный подход к телу позволяет видеть, что любые практики – от косметики до фитнеса – не являются ни естественными, ни обязательными, ни самовыражением, которые открывают путь к «настоящей женственности», красоте, здоровой норме. Это всего лишь инструменты. Чем больше мы стремимся к естественности, тем глубже погружаемся в симуляцию. Деррида напоминает: любая попытка найти подлинное тело ведет лишь к новым слоям интерпретаций и самообмана. А значит, наша свобода заключается в том, чтобы научиться играть со своими образами, разоблачая их условность.

Моя знакомая уже много лет живет в Америке, но ее русская модерновость – стремление к высоким стандартам красоты, требованиям к стройности в отношении девушек – это часть ее культурной идентичности. И однажды она записала эмоциональное длинное аудио из торгового центра, куда приехала на шопинг.

«Да сколько можно? Почему, когда я приезжаю выбрать себе что-то красивое, я должна продираться через сотни реклам с толстыми женщинами?! Почему в магазине белья одежду не рекламируют стройные, нормальные девушки?»

На что я ответила:

«Эта реклама в воспитательных целях. Она будет там висеть до тех пор, пока люди будут считать нормальными исключительно стройных».

Конечно, этот ответ ее не устроил. Модерн утверждает нормативную модель тела: красота – это стройность, молодость, симметрия; любые отклонения – дефекты, требующие коррекции. Эти стандарты выступают как универсальные, якобы объективные, и становятся частью культурной идентичности человека – как в случае с подругой, для которой идеал стройного женского тела вписан в сам способ восприятия мира.

Постмодерн, напротив, борется с универсальными нормами, утверждая, что нет одного «правильного» тела. Он вводит в публичное пространство тела, ранее невидимые или стигматизированные: разной национальности, весовой комплекции, возрастные, с инвалидностью. Это не просто культурный сдвиг – это деконструкция самой идеи о том, что визуальная эстетика должна подчиняться единому стандарту. В этом контексте реклама с разными телами – не провокация, а жест включения, культурное заявление: нет центра, нет эталона, все тела имеют право быть видимыми[84]. Хотя для модерниста все это выглядит кошмарно: те, кого прятали, вышли на свет и захватывают культурное пространство – по логике модерна они должны оставаться невидимыми!

Эмоциональная реакция знакомой – это не ее личная проблема, а проявление глубокого культурного конфликта. Она чувствует вторжение в привычный ей порядок вещей, где стройное тело – норма, а все остальное – ошибка. Постмодерн же говорит: ошибка – это само представление о существовании нормы. Отныне тело может быть любым. Вместо единого стандарта признается множественность вкусов, эстетик и телесных форм, каждая из которых имеет право на существование. Красота становится не универсальной истиной, а высказыванием: личным, ситуативным, контекстуальным.

Если, согласно постмодерну, тело не имеет истинной сущности, его можно создавать исходя из личных переживаний, предпочтений. Отказ от категорий «нормальное» и «маргинальное» – не отрицание реальности, а шаг к этике, где уязвимость и нестабильность перестают быть клеймом.

Постмодернисты подсветили главную особенность модерна, которая скрывает в себе ряд проблем: общество делит тела на категории так просто, будто это право дано от природы. Для модерна нормативные тела – здоровые, продуктивные, соответствующие гендерным и возрастным стандартам, а маргинальные – больные, стареющие, инвалидные, слишком толстые или худые, низкие или очень высокие. Их тело воспринимается как ошибка, сбой, который надо исправить.

Но тело, и это главное открытие постмодернистов, динамично и исторично, оно меняется, пока живет. Оно травмируется и болеет, стареет и омолаживается, устает и заряжается энергией. Чем упорнее человек стремится к предельно конкретному статичному образу, тем выше вероятность, что этот образ навязан извне. Разрушая иерархии, мы не теряем реальность, а обретаем свободу переопределять себя. Тело отныне не тюрьма природы, а открытый текст.

И вот мы уже перешли к сложной и запутанной современности, где нет твердых оснований, а есть множество конкурирующих истин. Это создало как новые возможности для свободы, так и новые формы тревоги и дезориентации.

Давайте еще усложним современную картину мира и введем третью культурную логику, которая критикует две предыдущие. Если все это борьба за власть, то когда жить? Куда девать желание верить хоть во что-то? Что делать с верой в идеалы, по которым тоскуем?

Я пишу эти строки, сидя в московской модной кофейне. Скоро Пасха, и я заказала безглютеновый кулич с матча-начинкой. Видимо, я это сделала из позиции метамодерна. Сейчас поясню.

Я уважаю религиозные традиции. А религиозным людям даже завидую. Я из сочувствующих. И умом понимаю, что безглютеновая выпечка – это иронично в отношении кулича: на переднем плане религиозная символика, но начинка-то из японской кулинарной матчи из провинции Идзу. Это самоироничное подтрунивание с моей стороны над обществом потребления, но одновременно это никак не оскорбляет православную символику и не преуменьшает ее значимость. Это не модерн, расколдовывающий веру в чудеса. Это не постмодернистская пародия. Это нечто третье. Безглютеновый кулич с начинкой из матча – метамодерновый жест: ты принимаешь традицию, адаптируя ее под себя; ты иронизируешь, но не разрушительно, а с нежностью и уважением; ты играешь с формой, но не отказываешься от глубины и смысла.

Такое колебание между серьезностью и иронией – симптом зарождающейся логики метамодерна, культурной ситуации неопределившихся людей.

Россия за последние сто лет прошла через радикальные фазы – модерн в форме СССР и веру в светлое будущее, постмодерн после распада Советского Союза, с которым пришли разочарованность, деструкция, цинизм. Метамодерн предлагает третью позицию: не возвращение к наивной вере, но и не полное разрушение, а серьезность сквозь иронию.

Молодое поколение в России (условно – родившиеся в нулевые), зумеры, устали от постмодерна, его разочарованности и утраты смысла, они тянутся к искренности, эмоциональности, их интересуют темы заботы, травмы, уязвимости. Поколение, выросшее в постмодерне (в России – 1990–2000-е), научилось защищаться иронией. Но в 2010-х появилась усталость от цинизма и потребность в настоящих эмоциях, и метамодерн позволяет это совместить: ты можешь быть ранимым и шутить над собой. Интернет дал площадку для таких гибридных высказываний – это особенно хорошо заметно в юморе и мемах. Любой может сделать мем, снять странное видео, рассказать о своих чувствах – и сразу получить отклик. В метамодерне важна субъективность, аффект, интимность, эмоция, переосмысление банального.

Я люблю интересоваться, чем живут обитатели разных сред, но не через их саморепрезентацию, а через анализ их речей и телесных образов. Одно из экзотических племен – это студенты, которых исследователи теории поколений отнесли бы к зумерам. Они родились в эпоху нулевых, когда общество устало от цинизма постмодерна, но перестало верить в метанарративы. Когда в учебных переписках со студентами стало зашкаливать количество мемов с грустными котятами, я спросила, почему они так любят эти мемы. Один, самый рефлексирующий, ответил, что студенты чувствуют себя такими котятами – маленькими перед агрессивным жестоким миром. На мой ответ «Понятно, почему мне не смешно. Мне чуждо чувство беззащитности» студент написал:

«Потому что вы не котенок».

Это и есть ситуация метамодерна. В классическом модерне преподаватель – носитель истины, в постмодерне – объект деконструкции, разоблачения и критики. «Котенок» в модерне звучит как дерзость, а в постмодерне – как подрыв иерархии. В метамодерне иерархия вроде бы и есть, но в нее «играют» – студент называет себя «котенком», а преподавателя – «не котенком». В метамодерне «котенок» произносится и серьезно, и иронично, и нет весов, которые определят пропорцию этих двух чувств.

Это и называется осцилляцией – характерная черта метамодерна: неустойчивое колебание между противоположными состояниями, из которых невозможно выбрать, – серьезность/ирония, вера/скепсис, наивность/цинизм, причем без попытки принять одну сторону окончательно[85]. Для истинного метамодерниста это не путаница, не плохое понимание себя, а осознанное пребывание в противоречии как в естественном состоянии.

Такая неустойчивость чужда модернистам и постмодернистам, и уж тем более людям традиционного общества, которые верят в Бога как носителя единой истины. Модернисты верят в прогресс, порядок и иерархию, для них колебание – это слабость, запутанность и попросту глупость. Эта неопределенность им напоминает double bind («двойной зажим»), ситуацию, в которой человек отправляет взаимоисключающие сообщения и не может выбрать один из вариантов – что именно он как монолитная личность хотел сказать.

Как носят реплику известного бренда модернист и метамодернист? Модернист покупает поддельную сумку LV, чтобы выглядеть стильно и дорого и произвести впечатление. И одновременно с этим он испытывает стыд или тревогу из-за того, что его могут разоблачить. Модернист, как персонаж Достоевского, раздираем противоречиями, но ищет окончательный ответ. Метамодернист покупает реплику, но для него эта покупка не составляет проблемы. Метамодернист взял черты от модерниста и постмодерниста. Как постмодернисты не верят в истину каких-либо истин, из-за чего невозможна серьезность в отношении оригинальности вещи, так и метамодернисты не выстраивают и не разоблачают иерархию между оригиналом и копией, а вписывают паль и аутентичные брендовые вещи в часть своей ироничной эстетики.

Интернет – это площадка, где прорастает метамодерн. И показать, как метамодерн влияет на восприятие тела, я решила на трех героях метамодерна, которые неслучайно стали героями мемов и социальных сетей, – Ольге Бузовой, Паше Технике и Надежде Кадышевой.

Бузова – живой манифест эпохи, где искренние слезы соседствуют с пародией на саму себя в мемах, а публичный образ балансирует на грани трогательной наивности и циничного пиара.

Феномен Ольги Бузовой – это классический пример метамодернистского разрыва между искренностью и самоиронией. Ее образ местами гипертрофированно женственный, она не заигрывает с модными трендами на асексуальность или унисекс, «уродливую моду», она телесно воплощает образ той, кого в социальных сетях девушки концептуализировали как «девочка-девочка». У нее длинные уложенные волосы, классический женственный макияж, обтягивающие платья, подчеркивающие изгибы фигуры, часто каблуки, а не плоская подошва и плюс к этому широчайший диапазон переживаний: она в прямом эфире плакала из-за измены мужа, устраивала скандалы и публичные истерики, делала громкие признания. До сих пор выходят противоречивые новости о том, как она на публике страстно целуется с популярными мужчинами, примеряет свадебные платья, заявляет, что ждет того единственного, с кем заведет семью на всю жизнь, и зритель чувствует: это не шоу, а гипертрофированная, какая-то болезненная откровенность. Ее эмоции чрезмерны, внезапны, лишены контроля – но именно в этом их сила притяжения для зрителя, уставшего от искусственности и холодного профессионализма знаменитостей.

Ольга Бузова

Фото: Persona Stars / Legion-Media

Но для осцилляции откровенности мало – тут же включается вторая линия: Бузова снимает TikTok, где пародирует сама себя, делает мемы про собственные слезы, как бы сообщая аудитории: «Я знаю, как это выглядит». Это разрушение четвертой стены – типичный жест метамодерна: зритель не знает, где заканчивается «настоящая Оля» и начинается «персонаж Бузовой», и именно это создает притягательную амбивалентность. Она одновременно жертва и актриса, наивная и стратегически ироничная, которая находится и на исповеди, и на сцене одновременно.

Так рождается новый тип публичности: театр реальных эмоций, где слезы и селфи – не противоположности, а два уровня одного и того же искренне ироничного образа. Когда Ольга Бузова снова и снова повторяет «Я просто хочу любви», это звучит потрясающе банально – как реплика из низкопробной мыльной оперы, обесцененная чрезмерным повтором. Но в этом-то и суть: за наивно звучащими словами скрывается подлинная жажда близости, которую чувствует целое поколение, уставшее от цинизма, разоблачений и разочарованности. Люди снова хотят чего-то простого, узнаваемого, человеческого – чтобы чувства были ясными, а слова не нуждались в пояснении. Это и есть суть метамодернистской культуры – искренность через шаблон, настоящесть через цитату. Потому Бузова трогает многих людей: она взывает к общему, не стыдясь простоты.

Профессиональные певцы часто испытывают раздражение и даже неприкрытую ненависть к Ольге, так как это столкновение двух эпох: модернистской эстетики с четкой иерархией (профессионал/дилетант) и метамодернистской чувствительности. У Бузовой нет музыкального образования, сильного голоса или сложной вокальной техники – и тем не менее именно она собирает стадионы и выпускает хиты. Для певцов старой формации это когнитивный диссонанс: они не могут объяснить ее популярность в привычных терминах. Если раньше ценили качество исполнения и глубину материала, то в эпоху метамодерна важнее эмоциональность, узнаваемость, искренность, и Бузова идеально отражает эти новые критерии – она не столько поет, сколько переживает, исповедуется, живет на сцене. Я, не будучи «котенком», не тоскую по искренности любой ценой, даже мем-культура мне не близка, но как исследовательница современной культуры могу сказать, что Бузова и подобные искренние персонажи – это лакмусовая бумажка, показывающая, что публика устала от сложных нарративов, от прожженного цинизма и хочет простых эмоций. Она добровольно превратила себя в мем («Бузова – это состояние души»), но не обесценивает себя, а использует это для нового уровня диалога с аудиторией. Ее слезы – это и настоящие эмоции, и контент, граница между приватным и публичным стерта.

В ее телесном образе нет жестких границ между игрой и истиной, между сценой и приватным разговором. Это тело, которое страдает на публику, сознательно публикует страдание и затем еще и иронизирует над этим.

Тело Бузовой не перестает колебаться между искренностью и серьезностью: оно демонстрирует эмоции, спонтанность, аффекты, искренность, которые прячут профессиональные звезды модерна, и в то же время оно подключено к медиа, которые это фиксируют. Такая метамодернистская композиция стирает грань между исповедью и самоиронией.

Страшный сон модерниста – потерять лицо. Ведь его социальная жизнь посвящена бесконечному производству масок, он желает встроиться в символический порядок и занять высокое положение в общественной иерархии. Его «я» – это сборник алгоритмов, отточенных культурой, чтобы соответствовать нормативам и требованиям общества.

Что такое искренность? Это режим мышления, в котором совпадают внутренние намерения человека и его действия[86]. Термин «новая искренность» возник в качестве реакции на игровое ироничное отношение к постмодерну, который высмеивал попытки серьезно относиться к чему-либо, принимая это за наивность. Помимо этого, люди устали от фальши культуры, шоу-бизнеса, общества потребления. Мир полон манипуляций, жажды денег, социальной конкуренции и цинизма, и метамодернистам в нем неуютно: они не хотят разрушать смыслы, как постмодернисты, но и устанавливать их, лишь веря в них, тоже сложно. Для них последняя опора подлинности и честности – это эмоции. Метамодернист сентиментален – его интересуют любые живые эмоции, человечные люди. Это проявляется в том, что впервые интересными массовому зрителю стали негламурные персонажи из народа, которые заводят социальные сети, пишут в блогах о своих буднях, представители разных профессий – от стюардесс до лесничих – рассказывают о своей работе. Реалити-шоу с разной степенью успеха демонстрируют и обычных людей, которые беременеют, учатся хорошим манерам, пекут торты и худеют. В мире спектакля и отполированной картинки люди тоскуют по подлинности, по сырой, неотформатированной реальности[87].

По этой причине самые продвинутые звезды стали эксплуатировать тему искренности, показывая свои настоящие жизни. У кого-то это выходит удачно, у кого-то сценический образ обрастает маской искренности, закручивая новый виток продуманного спектакля. Тем не менее в эпоху метамодерна звезды Голливуда все чаще используют свои тела как трансляторы «новой искренности» – для выражения уязвимости, странности, хаоса, неловкости и подлинности. Их тела становятся инструментом эмпатии, перформанса личной драмы или самоиронии, а не просто объектом желания. Отныне это не священные монстры модерна, а ранимые и хрупкие личности с человеческим спектром эмоций. Кому-то мы верим больше, кому-то меньше. Певица Селена Гомес активно делится опытом борьбы с психическими заболеваниями, включая биполярное расстройство, депрессию и тревожность. Певица Леди Гага также рассказывает о жизни с хронической болью, связанной с фибромиалгией, вызывающей ряд проблем – от нарушения сна до депрессии. Гага подчеркивает, что ее психическое здоровье сильно влияет на творчество и она использует музыку как способ справиться с трудностями.

Телесный образ Билли Айлиш – воплощение новой искренности. Он претерпел значительные трансформации, каждая из которых была осознанным заявлением о власти, контроле и принятии собственного тела вне культурных норм.

Но никто из них и близко не подошел к той разновидности предельной искренности, которой достиг известный российский антигерой – рэпер и интернет-персонаж Павел Ивлев, более известный под сценическим псевдонимом Паша Техник, скончавшийся в 2025 году. Человек, который страшит любителей мемов с котятами так, что они не могут отвести от него взгляд.

Паша Техник – это, пожалуй, единственная российская знаменитость, которая никогда не носила маски, так как для того, чтобы маску носить, нужно прилагать усилия. Но из-за сильной алкогольной и наркотической зависимости у него не было ни ресурсов, ни желания, что и сделало его звездой интернета.

Зрителю и смешно от комичности ситуации, когда закостенелое тело рэпера в скрюченной позе лицом вниз лежит на городской улице, и страшно от чудовищности этой же ситуации – той самой потери лица, ведь не каждый человек способен ее пережить. Это тело существа по ту сторону социальности, которое отвечает на вопросы интервьюера из другой реальности, в которую никто в здравом уме не решится заглянуть, а заглянуть любопытно.

Даже когда он под кайфом или в сильном алкогольном опьянении, его цинизм становится усилителем правды. Его фразы вроде «меня надевают, как презерватив» – это исповедь наркомана, которая понятна даже тем, кто ведет здоровый образ жизни. Он не притворялся бунтарем – он в самом деле жил наперекор современному миру и делал это с такой наивной беспощадностью, что это становится грустным мемом, вводящим в когнитивный диссонанс всякого зрителя.

Он не играл в глубокого поэта, и это нашло отклик. Его треш-поэзия примитивна, но честна, и парадокс его искренности в том, что зрители смеются, но чувствуют боль, всерьез осознавая, что наблюдают за настоящим когнитивным распадом, и в итоге получается своеобразный метамодернистский эффект «смеха сквозь слезы».

Его видео в состоянии опьянения или наркотического трипа – это перформанс: заплетающаяся речь, стеклянный взгляд, неуклюжие движения показывают распад тела так откровенно, что все превращается в жуткое цифровое шоу. Любая правда, даже самая мерзкая, подается как «новая искренность»: каждое его падение тут же снимают, обсуждают, тиражируют. Что его объединяет с Бузовой, так это готовность смеяться над своими выходками, превращая это в зрительский контент.

Паша Техник в соцсетях был живым перформансом метамодернистской телесности, где его образ становится одновременно мемом, исповедью и социальной трагедией.

Золотые кокошники, расшитые сарафаны, рукава-колокола, лубочные сапожки на каблучке, будто сошедшие с картины Билибина, а позади удалая подтанцовка в ярких околонародных костюмах на фоне березок и куполов в свете прожекторов как на древнерусской дискотеке. Это воистину Русь на стероидах, которая не имеет отношения к реставрации традиций. Причем певица не занимается ни пародией, ни высмеиванием, но это и не отображение реальности. Однако такое искреннее отношение певицы к своему странному творчеству трогает юное поколение. Молодые люди любят песни Кадышевой за ностальгию по русскости, которой никогда не было.

Метамодерн Кадышевой 2025 года проявляется в том, что зрители распознают китчевость шоу, ее нарядов и при этом искренне подпевают ей. Телесность Кадышевой – это гипертрофированная народная женственность в кокошнике, ее пластика балансирует между лубочной наивностью и эстрадной эксцентрикой, создавая парадоксальный сплав искренности и театральной игры. Она одновременно архаичный образ «русской бабы» и постмодернистская реконструкция традиции, которой никогда не существовало, но поданная с такой ностальгической теплотой, будто все мы когда-то там жили.

Когда я вспоминаю день в Египте, описанный в начале главы, я больше не думаю в категориях стыдно/неуместно. Теперь я вижу перед собой сцену, в которой ясно проявились разные телесные стратегии. Это была не просто забавная курортная зарисовка, а наглядный спектакль, где каждое тело жило в своей реальности – и по-своему говорило о культуре, к которой принадлежало.

Мусульманка в никабе – это не просто человек, скрывший лицо. Ее тело – знак принадлежности к высшему сакральному божественному порядку. Оно регулируется извне, поэтому подчеркнуто подчинено. Телесная стратегия – подчинение духовной жизни.

Аниматор в маске и платье – это пародийное карнавальное тело, высмеивающее символы власти. Оно отсылает к королеве, к гендеру, к телесности как к любимым игрушкам постмодерна. Его представление подобно эстетической игре, развернувшейся на открытии Олимпийских игр во Франции 2024 года, которую превратили в настоящий карнавал. Если вы смотрели ту скандальную олимпиаду, то помните, как вместо парада спортсменов на барже выступали драг-артисты, артисты в нарядах античных богов и поп-звезды, слившись в одном безумном шоу. Греческие мифы и христианские символы переплелись с иронией и китчем, вызвав бурю негодования у консерваторов. Этот перформанс стал манифестом перевернутого мира, где власть, тело и традиция смешались в праздничном хаосе. Вот почему это вызвало волну возмущения у огромного количества зрителей.

Я, стоящая с бокалом пива и краснеющая от культурного когнитивного диссонанса, оказалась в позиции типичного модерниста. Мое смущение возникло не из непонимания, а, наоборот, из слишком точного понимания: я тогда верила, что разные тела должны существовать в своих мирах и не пересекаться в реальности. Моя модернистская стратегия сводилась к контролю – я следила за осанкой, жестами, выражением лица, лишь бы никого не задеть. А потом поняла: людям вокруг было совершенно все равно.

Да, в этой композиции не хватало лишь метамодернистского тела. Но обращаю ваше внимание на то, что модернисты игнорируют существование осциллирующих метамодернистов. Так что, возможно, они там были, но мой модернистский взгляд, настроенный на жесткие бинарные оппозиции, этого тогда не уловил.

И вот что я поняла. Тело – не просто носитель культуры, но и ее активный производитель. В одной и той же ситуации одно тело может стремиться к визуализации порядка, другое – иронизировать, третье – тревожиться, четвертое – выражать эмпатию. Мы можем находиться в одном месте, но существовать в разных смысловых реальностях.

Мы больше не можем полагаться на одну культурную стратегию, которая бы объяснила все. Наши тела живут на перекрестке традиции, модерна, постмодерна, метамодерна. Мы одновременно наследуем нормы, подвергаем их критике, иронизируем над ними, стремимся к подлинности и одновременно находимся в непрерывной взаимосвязи с телами, объектами, медиа и средой. Современность больше похожа на карнавал, где каждый выступает в своей маске и по своим правилам.

И что нам с этим делать? Первое – наблюдать, а не судить. Попробуйте смотреть на культурные ситуации как на сцены, где каждое тело действует по своей логике. Это не значит оправдывать все подряд, но значит не торопиться с реакцией. Иногда то, что вызывает шок или кажется дурновкусием, в другой логике – просто способ быть собой.

Второе – учиться телесной гибкости. Вы можете хотя бы попробовать примерить разные образы. Иногда достаточно пройтись по улице в другом районе города, сменить одежду, побыть в ином ритме. Чем больше телесных стратегий вы изучите, тем свободнее будет ваша навигация в сложном мире культур.

И наконец: современность не требует выбирать одну истину. Она предлагает научиться жить среди множества и не терять себя. А в каком из этих культурных режимов существует ваше тело?

Было ли у вас такое, что вы отменяли встречу только потому, что чувствовали себя недостаточно красивой? Например, вдруг осознали, что потолстели, появился целлюлит, вылезли прыщи, лицо выглядит уставшим, да что угодно – и вы отменяете свидание, встречу с друзьями, интересное мероприятие? Такое случалось и со мной, и со многими знакомыми.

Однажды моя подруга отменила встречу после трех часов сборов. Мы хотели посидеть в дружеской компании в красивом ресторане, но в последний момент у нее не получилось уложить волосы. Она старалась выглядеть в тот вечер великолепно, но из-за прически образ был испорчен. Она так разнервничалась, что расплакалась (размазался макияж, покраснели глаза, что добило ее самооценку) и осталась дома. Напомнило сцену из фильма «Субстанция»? Помните тот момент с провалившимся свиданием, когда героиня Деми Мур, нарядившись, накрасившись, уже собиралась встретиться с хорошим парнем, но ее внутренний критик внушил, что она недостаточно хороша. И она, уже стоя в красивом платье и туфлях, вдруг снимает все это и остается дома, убежденная, что лучше никому не показываться. Это болезненно узнаваемый момент, когда кино очень похоже на жизнь.

Кадр из фильма «Субстанция»

Фото: Collection Christophel / Legion-Media

Подруга отказалась от встречи с друзьями – только представьте, какое у нее возникает напряжение, когда она идет на свидание с понравившимся парнем? А парадокс еще в том, что ей важно донести идею, что ее «не волнует мнение окружающих, я сама для себя должна всегда хорошо выглядеть!». Мы часто говорим: «Я крашусь/наряжаюсь/худею для себя». Но если вдруг мы не соответствуем нарисованному в воображении образу, то почему внутреннее напряжение зашкаливает? Значит ли это, что мы и правда делаем все только для себя?

Это как невидимая инструкция, встроенная в голову с детства: как должна выглядеть женщина, чтобы ее приняли. Мы можем даже не осознавать эти внутренние правила, но следовать им автоматически. И наивно утверждать, что мы свободны от них.

Так что эта борьба с собой – не просто про укладку или макияж, а про то, как наши тела и внешний вид постоянно подчиняются чужим ожиданиям, даже когда кажется, что это сугубо личное дело.

Чтобы лучше понять, как именно формируются наши представления о красоте, полезно взглянуть на современные культурные логики, которые по-разному отвечают на вопросы «что значит быть красивым и каким должен быть образ тела?». Интересно, в какой из логик вы узнаете себя?

Валерия Гай Германика – режиссер, известная сериалами «Школа» и «Краткий курс счастливой жизни», фильмом «Все умрут, а я останусь». Она не демонстрирует благочестие и скромность, в которых воплощается красота девушки в православной традиции. Ее резкость, прямота, неудобные вопросы о вере, которые она задает своим гостям во время интервью, могут казаться противоречащими самой вере, но это не так. Православие видит красоту не в теле, а в духе. Если ее пытливость не выглядит благообразно, тем не менее духовный поиск и страстная искренность лучше отражают красоту верующей женщины, чем кроткое притворство.

Идеальное тело, на которое равняется православный человек, не обитает в медиа и на рекламных билбордах. Идеал – это святые, которые на иконах изображены принципиально не реалистично, а символично. Символ – это портал в реальность, которая существует по ту сторону материального мира, а потому истинная красота обитает там, что и подчеркивает икона. Большие глаза святых – это не про физическую природу, это символ духовного зрения, а маленький рот – воздержанности. Асексуальные, вытянутые фигуры передают бесплотность духовной красоты, где тело подчинено духу. Святой не заботится о теле ради тела, а преображает его в служение Богу.

Но православные – это не святые, а живые люди, находящиеся в процессе честной духовной борьбы, они могут сочетать веру с активной социальной жизнью, профессией и самовыражением, не переставая совершать работу над собой.

В отличие от православия, где красота тела подчинена духовной скромности, культурная логика модерна переворачивает эти принципы и порождает совершенно иную красоту.

Если бы встал вопрос – выглядеть скромно, носить нейтральную одежду, чтобы не привлекать внимание к своему телу или обладать точеной фигурой, стать одним из «ангелов» Victoria’s Secret, чтобы ходить в купальнике по подиуму под прицелом миллионов глаз, что выбрали бы вы?

Судя по запросам в Pinterest и на YouTube по питанию моделей, современные девушки чаще выбирают второй вариант – быть стройными, подтянутыми, сияющими. Эти тела ассоциируются с успехом, любовью, признанием. Они становятся не просто желанными – многие воспринимают их как эталон, к которому стоит стремиться. Возможно, вы не из их числа, может, вы разделяете мнение тех, кто обвиняет «ангелов» в токсичной красоте: эти образы недостижимы без жесткого контроля, самоограничений, процедур, фильтров и – часто – хирургии. Моделей обвиняют в том, что они навязывают нереалистичные стандарты, вызывают тревогу, неуверенность, расстройства пищевого поведения. А может быть, вы относитесь к той распространенной группе людей, кто «ангелов» и любит, и ненавидит одновременно. В модерновой культуре, где красота – мера успеха, практически невозможно не участвовать в этой игре, даже если ты ее презираешь.

Тут дело не в самих «ангелах», а в том, что они – яркое воплощение идеи модерновой красоты. Сейчас попробуем вскрыть те принципы, на которых она строится.

Идеальное тело модерна – это стандартизированное, симметричное, «правильное» тело. Модернистка знает, что нужно пить два литра воды в день, спать по восемь часов, ходить 10 тысяч шагов, а идеальный вес вычисляется через формулу Лоренца и расчет индекса массы тела. Для модернистки важны измеримые параметры, потому что она верит в рациональность, контроль и объективные нормы, которые позволяют управлять телом как проектом улучшения.

Апофеоз модерна – это конкурсы красоты. Они превращают внешность в набор измеряемых характеристик, по которым сначала можно создать красивых девушек, а потом объективно определить, кто лучше. Конкурсы вроде «Мисс Россия» – яркий пример модернистской логики: все должно быть измерено, оценено, стандартизировано. В этой логике есть одна самая красивая девушка, ведь существуют якобы объективные критерии: симметрия лица, стройность, ухоженность, «естественный» макияж, уверенное, но неагрессивное поведение. Победительницы чаще всего – светлокожие, с классической внешностью, соответствующие устойчивым стандартам массовой культуры.

Хотя конкурсы декларируют «будь собой», на деле они обучают девочек подгонять себя под шаблон. Их главная функция – воспитательная: внушить, что красота – это не уникальность, а следование инструкции.

Конкурсы красоты морально устарели, но давление быть красивой для других осталось. Вместо подиума сцена переместилась в социальные сети, где роль жюри исполняют алгоритмы и лайки. Внешне социальные сети, как и медиа, транслируют посыл «каждая женщина прекрасна», но на самом деле за ним стоит императив «стань такой, как нужно». А за ним – рынок, где красивое женское тело – один из самых продаваемых образов.

Так, в искренней попытке заниматься самовыражением и демонстрировать уникальность возник парадоксальный феномен, который получил название Instagram Face – эффект клонированной красоты. Пользовательницы соцсетей приносят в клиники фото Дженнер, Хадид или Ратаковски со словами: «Сделайте меня похожей на нее». Пухлые губы, высокие скулы, маленький нос, ровная кожа, длинные уложенные волосы – результат фильтров, макияжа и хирургии. Алгоритмы TikTok и Instagram подталкивают к стандартизации внешности, продвигая однотипные лица и усиливая модерновую логику культуры.

Возможно, вы – тот человек, который не переносит на дух ни Адриану Лиму, ни Кэндис Свейнпол, ни Витторию Черетти, потому что они для вас слишком сексуализированные и… мощные – на фоне представительниц K-pop-культуры! Западноевропейская и восточноазиатская индустрии развлечений разные, эталоны красоты отличаются, но дух модерна работает одинаково – красота подгоняется под алгоритмически выверенный шаблон.

Корейские айдолы (K-pop idols) нечеловечески красивы, ведь каждый элемент образа, каждый участок тела подчинены строжайшим стандартам, граничащим местами с преступлением против человечности. Индустрия корейских айдолов – это масштабная система производства музыкальных звезд, где подростки проходят многолетнюю подготовку в специализированных агентствах. Айдолов производят в жестко регламентированных школах при агентствах – это многоэтажные комплексы с танцевальными залами, вокальными студиями, комнатами для актерского мастерства и спальнями, где они живут годами. Там их учат не только петь и танцевать, но и держать осанку, улыбаться без эмоциональной усталости, говорить на иностранных языках и соблюдать «айдол-этикет» – например, никогда не показывать личную жизнь. Каждый день расписан по минутам: вокал, репетиции хореографии, уроки манер, съемки для соцсетей, а также диеты и тренировки.

Их идеал измерим: безупречная белая кожа, V-образная линия подбородка, большие выразительные глаза с двойными веками и миниатюрный нос, часто достижимые только через пластическую хирургию. Тела айдолов – это результат изнурительных диет (например, сокращение калорийности до 500–700 ккал в день) и ежедневных занятий, превращающих их в хрупких, но подтянутых «кукол» с помощью пилатеса, танцев, кардиотренировок, упражнений с собственным весом (чтобы наращивать сухую мышечную массу, но избегать при этом объема). По сравнению с их телесными формами рельефные тела «ангелов» Victoria’s Secret могут показаться даже массивными.

Медиакрасота айдолов поддерживается постоянной работой: от безупречных селфи в соцсетях до идеально отрепетированных улыбок на камеру, где даже случайные кадры выглядят как постановка. Сексуальность здесь камуфлируется под невинность: облегающие платья, пастельные тона, игривые аксессуары (заколки, носочки) создают инфантильный образ, который дополняется тонким голосом, скромностью и детской жестикуляцией. Фанаты видят не реальных людей, а продукт, который завораживает и вызывает тревогу у общественности.

Какие бы мучения ни стояли за построением красивых тел в Америке, Азии или России, культура модерна готова предоставить инструменты для достижения идеала, главное – захотеть стать лучшей версией себя!

Если красота имеет измеримые параметры, тело превращается в личный проект, который держится на социальной мотивации: красивые тела получают статус и привилегии, а неидеальные считаются неуспешными или нуждающимися в исправлении. Сюжет сериала «Не родись красивой» (2005) обыгрывает идею, что внешность не приговор, а вызов, с которым женщина должна справиться через труд, самосовершенствование и преображение. Сериал рассказывает о Кате Пушкаревой – умной, но некрасивой девушке, которая преображается внешне и завоевывает любовь начальника, и он в конце сериала на ней женится. Типичная сказка о Золушке. Модернисты убеждены, что красота не дар, а результат труда и самодисциплины, а значит, личная ответственность женщины. Это позволяет морально оправдывать иерархию красивых и некрасивых – вторые просто ленивы по природе и не приложили усилий, чтобы измениться.

Получается, красоту можно собирать как конструктор, из повторяющихся элементов. На этой нехитрой идее построены различные шоу про преображения, связанные со стилистическими преобразованиями («Модный приговор», «Рогов в городе», «Перезагрузка»), со снижением веса («Взвешенные люди», «Большие девочки», «Битва за тело»), с социальными экспериментами вроде «Пацанок», где девушек с проблемным прошлым через воспитание превращают в леди, то есть пытаются нормализовать поведение и внешность.

Модернист неустанно пытается себя усовершенствовать в разных аспектах, ища ответы на волнующие вопросы – от «Как идеально выпрямить волосы?» до «Как поддерживать идеальный порядок в тумбочке?».

Модернисты, как мы ранее узнали, верят в универсальную истину для всех, а потому для них есть четкое представление о том, что существует единственный правильный, универсальный идеал. Поэтому у людей есть два пути – к идеалу приближаться или от него отдаляться. В культуру модерна вшита идея просвещения. Это установка, что всех вокруг нужно просвещать относительно их невежества и направлять на путь истины. Поэтому модернист готов идти в крестовый поход против всех, кто живет эту жизнь неправильно. А чтобы не быть голословным, он подкрепляет свою правоту научными и медицинскими данными.

Отсюда вырастает распространенная привычка оценивать, осуждать, давать непрошенные советы, в крайних формах это вырастает в лукизм и буллинг. Обсуждение внешнего вида, сопровождающееся высмеиванием, становится популярным и среди модных экспертов, и начинающих блогеров, снимающих рилсы на темы вроде «Как заколхозить женщину одеждой?», «5 ошибок, которые делают твое лицо уродливым», «Почему твой наряд выглядит дешево?».

Блогеры-стилисты публично объясняют женщинам, как надо выглядеть, чтобы быть современной, ухоженной и красивой. Осознание четких критериев красоты и моды дает им моральное право вместе с приглашенными гостями ругать наряды зарубежных и отечественных звезд, не стесняясь в выражениях. И эта категоричность приправляется щепоткой шизофреничности, когда те же самые люди после категоричных рекомендаций, советов и оценок призывают девушек оставаться собой – «Следуй своему личному стилю», «Покажи свою индивидуальность», «Каждая женщина – богиня». Звучит как освобождение. На самом деле это манипулятивная форма нормализации, за которой скрыт подтекст: будь собой, но такой, какой тебя хотят видеть, – ухоженной, стройной, уверенной, гармоничной, вдохновляющей. Такое «освобождающее» послание на деле маскирует новый норматив – имитацию свободы под контролем. Ты будто бы можешь быть любой, но в рамках стандарта.

И именно поэтому мы возвращаемся к «ангелам» Victoria’s Secret: они стали иконой этой ложной свободы – стандартизированной, измеримой, просчитываемой. Не зря популярны видео, где блогеры питаются и тренируются как модели и делятся результатами – можно дисциплинированно следовать их советам, словно они дали четкие инструкции к идеальному телу. Но этот идеал требует слишком много усилий и вложений, а простые тренировки и зеленый коктейль по утрам все равно не превратят вас в модель. Подсознательно это вызывает тревогу и фрустрацию. Получается, что женщины одновременно с упоением гонятся за «ангелами» Victoria’s Secret и едва не получают нервный срыв от невозможности стать такими.

Модерновая логика расцветает там, где есть битва за ресурсы, конкуренция, жесткая иерархия, все это – питательная среда развитого капитализма.

В 2016 году Лил Микела создала аккаунт в инстаграм и быстро стала популярной блогеркой[88]. Наполовину бразильянка, наполовину испанка, живет в Лос-Анджелесе, обожает моду, электронную музыку и кофе. У нее каре, веснушки, пухлые губы и теплые карие глаза – типичная красивая миллениалка, настолько стильная и живая, что сумела привлечь не только три миллиона подписчиков, но и заполучить рекламные контракты с Calvin Klein и стать моделью Prada. В сторис она делится искренними чувствами, рассказывает о важности социального активизма, о необходимости заботиться об экологии. А еще она исполняет песни собственного сочинения. Она вызывает симпатию, такая немного неуверенная и иногда смешная, ею легко восхищаться – многие хотели бы себе ее жизнь!

Но есть одно «но»: она полностью цифровая. Это выяснилось только спустя несколько лет, что вызвало бурю негодования и массовые отписки. Сейчас аккаунт скорее мертв, чем жив, но разве она одна такая, кто притворяется? Этот частный случай точно иллюстрирует всю логику постмодерновой культуры, в которой границы между реальным и вымышленным размываются. Важно не то, кем ты являешься, а какое впечатление производишь.

Постмодерновая культура – это фабрика симуляций. Виртуальное довлеет над реальным. Например, модель Белла Хадид, «самое красивое лицо мира»[89], с помощью пластических операций, косметологии, цифровой обработки и тщательной стилизации «изобрела» свою нынешнюю красоту. Поклонники это понимают, но вместе с тем пытаются стать на нее похожими неадекватными средствами, то есть без серьезных вмешательств – затянуть тугой хвост на затылке, чтобы сделать эффект «лисьих глаз», занимаются фейсбилдингом и делают тренировки модели, потому что искусственный образ кажется более правдивым и соответствующим идеальной красоте, чем природные данные. Тщательно «собранная» внешность сделала ее символом эпохи. Сегодня никто не спрашивает, насколько ее красота настоящая, – важно, что она работает, вызывает восторг, лайки, репосты, вдохновляет. Постмодерн говорит: неважно, что подлинно, – важно, что эффектно.

Работают на идею превосходства виртуального над реальным и мобильные приложения с бьюти-фильтрами, которые позволяют девушкам вроде бы просто улучшить внешность, но в реальности не создать симуляцию естественной красоты. Нейросети генерируют образы красивых девушек для рекламы, потому что они эффективнее влияют на потребителя, чем реальные модели. В этой логике снимается вопрос – насколько красота натуральна, важно лишь, чтобы многочисленные манипуляции с телом профессионально имитировали натуральность. Это создает особую реальность, где не имеет значения статус красоты – реальный или фиктивный. Например, восторженная фанатка современной поп-дивы Арианы Гранде влюблена в ее сценический образ, ее идеальную фарфоровую кожу, естественную красоту и подтянутое тело, роскошный голос. Фанатка стремится походить на нее, ходит к косметологу, чтобы кожа стала гладкой, без пор, и очень расстраивается, когда осознает, что не может быть такой же. Она ходит на вокал, чтобы петь как ее кумир, но ее голос никогда не станет таким же чистым. Она даже не замечает разницу между живым и обработанным звучанием. Она не может понять, что ее идеал – всего лишь образ, которого в жизни не существует! Певица притворяется идеальной – в этом ей помогают стилисты, фоторедакторы, звукорежиссеры, которые создают иллюзию идеальности. И, возможно, для самой певицы ее сценическое амплуа тоже затмевает ее обычный внемедийный образ. Например, она сама начинает верить, что звучание ее голоса в записи – это ее заслуга, а не звукорежиссера, что у нее прекрасные внешние данные, хотя над ними трудятся армии стилистов, визажистов и прочих профессионалов. Идея природной красоты осталась в прошлом.

В то время как виртуальные красотки покоряют мир, на модную сцену выходят те, кто максимально на них не похож, кого культура прятала, стыдилась, – модели plus-size (Эшли Грэм, Тесс Холлидей), возрастные модели (80-летняя Джоан Дидион стала лицом рекламной кампании Céline, Линда Родин вернулась в фешн-индустрию после 60), модели с особенностями кожи (Винни Харлоу – модель с витилиго) и другие, кто до этого существовал в сумеречной зоне модного сообщества.

Этих разных женщин объединяет то, что они сознательно нарушают привычные представления о конвенциональной красоте и их тела становятся визуальным протестом против диктатуры стандартных идеалов. Эти тела говорят: красота больше не обязана быть молодой, стройной и безупречной – теперь она может быть разной.

Один из постмодерновых приемов создания нового образа тела – деконструкция. Прием заключается в том, что постмодерн берет то, что считается естественным, нормальным, правильным, – и показывает, что это всего лишь культурная конструкция, а не истина или природа. А значит, конструкцию можно разобрать и пересобрать, чтобы она потеряла власть над человеком. Обращаю внимание: деконструкция – это не просто разрушение, а всегда пересборка старого образа в новый, альтернативный, освобождающий образ[90].

Яркий пример – певица Бьорк, известная своей критикой гендерных стереотипов, которая экспериментирует с модой на грани безумия и уродства. Наряд Бьорк от Айрис ван Херпен 2013 года – это воплощение постмодернистского подхода в моде: он сочетает в себе футуристические формы и сложные текстуры, размывая фундаментальные границы между природным и искусственным, органическим и технологичным. Этот костюм – деконструкция традиционного платья и человеческого облика как такового, благодаря чему тело превращается в живую скульптуру, в арт-объект.

Из современных звезд можно привести в пример Джулию Фокс, которая деконструирует привычную красоту, добавляя своим нарядам эффект неожиданности – гранжевые элементы уличной эстетики, провокационные силуэты и нестандартные материалы. Ее наряды выходят за рамки привычных оценок «красиво/некрасиво», смещая фокус внимания на странные, необычные детали наряда.

Самая яркая деконструкция красоты проявилась в модном тренде ugly chic («уродливая мода»), который сознательно переосмысляет и эстетизирует некрасивое, странное, нелепое. Это игра, которая демонстрирует красоту в уродстве. Идея ugly chic восходит к постмодернистской игре со вкусом, иронии и критике капиталистических стандартов привлекательности. Это может быть как одежда, намеренно лишенная элегантности (мешковатая, странного кроя, «с дурным вкусом»), так и визуальные образы, сочетающие несочетаемое. Леди Гага использует приемы постмодерна через эклектичное смешение стилей – от авангардных костюмов из мяса и металла до гламурных платьев с винтажными отсылками, сочетая театр, перформанс и поп-культуру в одном образе. Она деконструирует нормы женственности, используя пародию и самоиронию, что одновременно шокирует и восхищает.

В постмодерновой культуре противоборствуют два типа персонажей – те, кто симулируют, и те, кто их разоблачает. Когда мода и реклама начинают продвигать нетипичные тела – возрастные, нестандартных форм или с особенностями кожи, – это разрушает привычную связь между красотой и социальным статусом. Вместо того чтобы подчиняться шаблону «красивое – значит правильное», эти образы запускают новый код: норма теперь не одна, а множественна и за каждой стоит право на видимость, принятие и уважение.

Телесное разнообразие постмодерна заключается в отказе видеть красоту исключительно в жестких навязанных эталонах, а вместо этого замечать ее во всем многообразии тел, независимо от возраста, форм, размеров, рас. Красивым может быть любое тело, и этот посыл несет в себе освобождающий потенциал – он разрушает монополию единственного эталона и утверждает право каждого тела быть видимым и ценным.

Вы можете представить страхи и тревоги модерниста, например страх растолстеть, иметь неровные зубы, большой нос и самое ужасное, что снится в модерновых кошмарах, – постареть. Представили? И представьте мощь постмодерниста, которой берет то, что модернист считает недостатком, и подсвечивает это как достоинство, как красоту.

Возьмем радикальный случай для модерниста – образ тела немолодой женщины. Последние годы в Голливуде выходят модные журналы, где в красивых и полуэротических съемках участвуют женщины за 50: вспомним фешн-съемку 67-летней полуобнаженной Шэрон Стоун для швейцарского журнала Schön!, появляются фильмы, где взрослые актрисы становятся главными героинями и объектами восхищения – на ум сразу приходит потрясающая 60-летняя Деми Мур в фильме 2024 года «Субстанция». И они выглядят настолько роскошно, что помогают не только снять стигматизацию с возрастного женского тела, вызвать не просто ощущение «неплохо сохранилась», а даже видеть преимущества, которых лишены молодые девушки. Все возрасты прекрасны, нужно лишь это обнаружить и не бояться идти против норм – такова логика постмодерновой красоты.

Вы, наверное, понимаете, насколько токсично выглядят «ангелы» в постмодерновой логике. Расскажу о ярком примере, когда их не просто обвинили в безответственном маркетинге, но и организовали ответную акцию. Скандал с рекламой Victoria’s Secret разгорелся в 2014 году после выхода кампании под названием «The Perfect ’Body’» (игра слов: body означает и «тело», и фасон белья) – на плакате были изображены стройные «ангелы» в белье с однотипными, ультрахудыми телами, а надпись утверждала, что это и есть идеальное тело. Партия женского равенства (Women’s Equality Party) и другие активистки запустили кампанию #IAMPerfect (#ЯИдеальна). Они создали пародийные плакаты, на которых изображались женщины с разными типами фигур, размерами, формами и особенностями (включая шрамы, растяжки и т. д.), подчеркивая, что идеальное тело – это любое тело.

Следом за протестами появилась петиция с требованием изменить слоган и подойти к изображению женского тела более ответственно. Позже Victoria’s Secret была вынуждена заменить фразу на более нейтральную: «A Body for Every Body» («Боди для каждого тела»). Однако сам бренд продолжал использовать одних и тех же худых моделей до конца 2010-х годов, но этот скандал стал одним из первых звонков для бренда, который позже столкнулся с более глубокими проблемами, в частности с общим устареванием концепции «ангелов» в эпоху инклюзивности и бодипозитива.

Безусловно, множество женщин не принимают иной альтернативы, кроме унифицированной красоты, но также в культуре возрастает ценность разнообразия и право на самоопределение.

На фоне протестов и критики жестких стандартов красоты различные бренды постепенно начали переходить от безликого глянца к реальным и разнообразным образам. Одним из пионеров в этом направлении стал британский онлайн-магазин ASOS, который показывал одну и ту же вещь на моделях с разными типами телосложения, ростом и цветом кожи, а также отказался от ретуши изображений, оставляя на коже модели растяжки, шрамы и целлюлит, – не из-за лени, а приучая покупателей воспринимать нормально разнообразные тела, свои в том числе.

Бренд Fenty Beauty от Рианны изначально предложил широчайшую палитру тональных средств для всех оттенков кожи, что стало настоящим прорывом в индустрии и заставило многих конкурентов расширить ассортимент. Модные дома вроде Gucci и Jean Paul Gaultier активно берут на свои показы и в кампании моделей разных возрастов, телосложений и этнических принадлежностей, демонстрируя, что красота не знает границ. Рей Кавакубо («Comme des Garçons») включает идею старения в свою эстетику, показывая, что одежда может служить способом выразить опыт, историю и уникальность личности, ведь старение – это трансформация, которая раскрывает глубину и многослойность образа. Поэтому в своих коллекциях она часто использует фактуры, слои и формы, которые подчеркивают зрелость и сложность тела, обладающего аурой, которой лишены отфотошопленные юные модели.

В светской культуре есть два больших педагогических проекта – модерна и постмодерна. Модерновая педагогика строится на идее единой красоты и строгих правил, где главная задача – научить женщин следовать установленным нормам и стандартам. Постмодерновая педагогика, наоборот, ценит множественность взглядов, разоблачая любые нормы, претендующие на статус истины, показывая, что знания и идеалы контекстуальны и изменчивы. В постмодерне этика становится новой красотой – это уважение к разнообразию, уважение к индивидуальности.

А методы воспитания могут выглядеть шокирующе. Настоящим потрясением для многих становятся образы феминисток с небритыми ногами, подмышками и видимым целлюлитом. Для тех, кто не привык к таким телесным проявлениям в жизни и на экране, это может казаться странным или отталкивающим – ведь многие из нас с детства слышали, что тело должно выглядеть аккуратно и гладко. Но важно понять: эти женщины показывают свое тело не для того, чтобы всех заставить выглядеть как они. Их воспитательная работа направлена на то, чтобы мы меньше волновались о том, как мы выглядим, и немного расслабились. Может, тогда мы занялись бы более важными вещами, чем переживания о состоянии кожи, неидеально ровных зубах, новых пигментных пятнах и прочих естественных телесных процессах. Их цель – показать, что тело с волосами, с растяжками, с признаками возраста – это тоже тело и можно не бороться с ним, а принимать его.

Именно в этом контексте возникает движение бодипозитива с идеей, что каждое тело заслуживает любви и уважения вне зависимости от формы, размера, возраста или особенностей. Бодипозитив – это не просто тренд, а этическая позиция, которая помогает бороться с диктатом идеалов и поддерживает право каждого человека чувствовать себя комфортно и уверенно в своем теле.

В русском обществе с предрасположенностью к лукизму и оценке внешности бодипозитив еще звучит как оправдание «дурнушками» своей лени. Если вы модернистка и вам чужды ценности бодипозитива, вы сейчас удивитесь, когда узнаете, что бодипозитив – это уже устаревшая идеология, которая, борясь с токсичными идеалами, сегодня сама заклеймена метамодернистами как токсичная.

Тренд clean girl – яркий пример метамодерна – в соцсетях (согласно поисковому запросу, собрал 2,1 миллиарда просмотров в TikTok) – образ естественной, но при этом безупречно ухоженной девушки с минималистичным макияжем и свежей кожей. Главные атрибуты clean girl – блеск на губах и легкий румянец, BB-крем или тональник без контуринга, расчесанные и уложенные брови, нюдовый маникюр, создающий эффект «твои ногти, только лучше», а в прическе – естественные текстуры и простые укладки. В одежде clean girl предпочитает нейтральные цвета, украшения сдержанные, если они вообще есть, лаконичные силуэты и минимализм, создавая эффект легкости и чистоты. Ключевое слово здесь – минимализм.

Не нужно строить иллюзий, что метамодерновая мода стремится к естественному виду, ведь капсульный гардероб clean girl состоит из базовых вещей, которые никогда не устареют: простые рубашки, белые футболки, несколько брюк и кроссовок. В мире не существует ни одного элемента одежды, который был бы «естественным» для человека – об этом мы поговорили в главе про вещи, которые нас окружают. Весь образ clean girl – это искусно изобретенный образ, тщательно отрепетированный и выверенный до деталей. Ирония в том, что культура изобретает маркеры «максимально естественных» вещей, и потребительница осознает это, но такая одежда создает психологический уют – игра в подлинность, которой нет, но в которую очень хочется верить.

Образ clean girl играет в настоящую красоту – будто бы это не про моду, а про комфорт, внутреннюю гармонию, одежду вне времени, макияж, которого будто нет. Это стремление к аутентичности, возвращению к себе, метамодерновые ориентиры красоты – в отказе от борьбы, радикальных экспериментов, игр с образами. С другой стороны, весь этот образ требует усилий, денег, времени и насмотренности. Метамодерн не делает выбор между этими крайностями. Он колеблется между ними: мы иронично осознаем, что «естественный» образ – это выверенная эстетика, но все равно искренне хотим в нее поверить, потому что она дарит ощущение простоты и уюта в сложном мире. Именно в этом напряжении между «знаем, что это игра» и «все равно играем» проявляется метамодернистское колебание.

Напомню, что метамодерновая красота не выбирает между «настоящей» и «отредактированной» внешностью – она существует в нескончаемом колебании между ними. Здесь красивым может быть и лицо без макияжа, и лицо с тщательно выстроенной Instagram-маской, если за этим стоит эмоциональная честность. Метамодернист настаивает, что важна не форма, а интонация: красиво то, что прожито искренне, даже если это отфильтровано.

Показательный пример – Памела Андерсон на Неделе моды в Париже в 2023 году, когда она пришла на показ без макияжа. Это вызвало бурную реакцию в медиа: одни восхищались ее смелостью, другие были в замешательстве. Но с метамодернистской точки зрения именно в этом и состоит сила ее жеста – она не отвергла память о гламуре прошлого, она больше в него не играет и выбрала быть собой в этот момент. Естественность Памелы Андерсон в данном случае – вовсе не натуральность как таковая (если другая девушка придет так на публичное гламурное мероприятие, это будет выглядеть неухоженно и неряшливо), а тщательно продуманный жест. Да, она пришла без макияжа – это стало публичным высказыванием. Но давайте приглядимся к ее образу: волосы уложены, одежда подобрана, она позирует и хорошо знает свои выгодные ракурсы, ее свежее лицо без декоративной косметики, но не без тщательной заботы косметологов – все говорит о контроле над образом, который играет в естественность. Таким образом, естественность здесь – не наивная спонтанность, а новая маска, знак эпохи, в которой откровенность стала эстетическим кодом. Получается, что даже отказ от косметики требует подготовки, уверенности и множества косметологических процедур, чтобы позволить себе такую роскошь.

Уязвимость, несовершенство и даже неуверенность становятся сегодня частью эстетики – не из иронии, а из желания быть честной. Это реакция на усталость от модернистской борьбы за идеал и постмодернистской деконструкции. Красота метамодерна – это искренность: признание провалов, ранимость, страхи, одиночество, неуверенность – все то, что раньше прятали. Певица Charli XCX воплощает эту новую искренность: она одновременно иронизирует над женственностью и наслаждается ею, играет в гламур, но показывает усталость от него.

Ее образ принципиально нестабилен: то клубная дива, то героиня после вечеринки, то девчонка в дешевом топике с пятнами от пота. По ее словам, белый топ без бюстгальтера – часть ее эстетики. В клипах и соцсетях она может танцевать в вызывающем белье, а затем выложить селфи без фильтров с опухшими глазами. Она свободно меняет макияж: перебор с блестками, отсутствие косметики, кислотные тени – она подвижна, динамична, и тело в его несовершенстве работает на это настроение.

Альбом «BRAT» (2024) стал метамодернистским манифестом и запустил эстетический тренд bratcore. Brat на английском – «сорванец», «вредный ребенок», с оттенком дерзости и бунта. Выбор кислотно-зеленого цвета для обложки – принципиально искусственно-токсичный, принципиально самого уродливого оттенка, чтобы выразить дух свободы от желания кому-либо нравиться. И эта установка понравилась многим.

Bratcore – образ неудобной девчонки, которая делает что хочет, не стремясь быть милой. Она может выйти в рваном синтетическом топе, с размазанным макияжем, усталая и злая – и быть красивой. Ее красота в несглаженной, искренней энергии: нежность, ранимость, сексуальность и усталость – все вместе, без фильтра.

Эта метамодерновая искренность не ограничивается трендом bratcore и живет за пределами соцсетей, она находит отражение в живых, узнаваемых девушках современности.

Модель и телеведущая Маша Миногарова – идеальный пример метамодерновой красоты, в которой сочетаются уязвимость, несовершенство, ирония и искренность – и все это не поочередно, а одновременно. Она принадлежит к модному миру, но в ее образе постоянно присутствуют неловкость, самоирония, даже нарочитая неуклюжесть – и это не разрушает привлекательность, а наоборот, делает ее подлинной. Миногарова в медиа говорит о своих слабостях, неуверенности, травмах – и делает это без страха показаться неидеальной. Именно это сочетание искренности и осознанной игры в неидеальность делает ее метамодерновым персонажем: она знает, что все это игра (в том числе естественность и самопринятие), но играет по-настоящему.

Charli XCX

Фото: Albany Times Union / Hearst Newspapers / Getty Images

Красота в ее исполнении – не про власть и дистанцию, как в модерне, и не про симуляцию сексуальности, как в постмодерне, а про близость, смешное и нежное в одном флаконе. Несовершенство как новый ресурс привлекательности стал частью публичного образа Миногаровой.

Образ Маши Миногаровой наглядно показывает, как уязвимость и несовершенство становятся не недостатками, а частью новой эстетики. Это не вызов стандартам в лоб, а мягкое, но настойчивое смещение фокуса – с «показать идеал» на «быть собой». Именно из такого взгляда и вырастает бодинейтральность – способ находиться в теле, не превращая его в объект постоянной оценки. Бодинейтральность – это принятие своей уязвимости как нормы, а не отклонения.

Нет ничего плохого в том, чтобы любить свое тело (если вы не религиозный ортодокс). Остается инклюзивный подход в отношении тел, взятый из бодипозитива, то есть практика, основанная на признании разнообразия людей и создании равных условий для всех, независимо от их особенностей. Но разница в том, что инклюзивность бодипозитива строится на том, что ты должен всегда любить свое тело, каждую его часть, что для метамодерниста кажется нереальным. На мой взгляд, каждый может сам решить, любить ли свое тело тотально или выражать любовь к нему через уход и дисциплину. Так, например, я вынуждена проявлять любовь к своему коту Агриппе – регулярно ухаживать за ним, возить к ветеринару, периодически снимать зубной камень. Он, конечно, в ужасе от этих манипуляций, но важно различать его психологической настрой и объективную пользу. Бодинейтральность позволяет убрать качели ненависть-любовь по отношению к своему телу, сместить фокус внимания на более важные вещи и не загоняться насчет внешности[91]. Пока самых ярких представителей бодинейтральности можно встретить среди мужчин. Золотую середину я определяю так: внешность – хороший инструмент для поддержания коммуникаций. Пока это не мешает решать свои деловые и личные задачи, следить за своим здоровьем, чтобы оно не беспокоило, держать постоянный фокус внимания на своем теле и циклиться на нем – контрпродуктивно.

Мария Миногарова

Фото: Светлана Шевченко / РИА Новости / «Россия сегодня»

Метамодернист не отвергает ни капитализм, ни соцсети, ни стандарты – но пытается проживать их осознанно. Поддерживаемая одновременно терапией, феминизмом, wellness-культурой, духовными практиками и соцсетями красота здесь становится способом искать себя. Это красота в процессе, честное усилие быть собой.

Итак, кратко резюмирую отличия. В православии истинная красота не телесна, а духовна, а потому это достигается через пост, умеренность, ограничение желаний. Модерновая красота – это измеримый идеал, который можно достичь самостоятельно с помощью дисциплины: диет, тренировок, уходом за телом и даже хирургии. Постмодерн разрушает этот образ, показывая его искусственность, и ищет красоту в той области, которая пугала и возмущала модерниста. А метамодернист уже осознает и принимает свое несовершенство и все же не отказывается от идеала, понимая его недостижимость, искусственность и навязанность культурой. Красота здесь – это уже не столько результат, сколько эмоциональное движение навстречу себе и другим.

Нет тела объективно некрасивого. Лишь наш взгляд, наша культурная оптика настраивают наши глаза так, что они видят красоту в одном теле и уродство в другом.

История с подругой, отменившей встречу из-за неудачной прически, – это не про индивидуальный каприз. Это симптом глубинной тревоги, рожденной внутренним конфликтом между желанием быть собой и давлением, побуждающим соответствовать идеалу. Даже если мы говорим себе «Я делаю это для себя», это «я» уже сформировано голосами извне. Если мы так категорично оцениваем себя, значит, в нас действуют модерновая логика, даже если внешне мы отстаиваем свободу и проявление индивидуальности.

Но мы действительно можем приблизиться к раскрытию своей индивидуальности, если начнем понимать, что наши реакции – это не просто личные слабости, а сценарии, которые в нас заложены культурой.

Как вы понимаете, ни одна из светских культурных логик – ни модерновая, ни постмодернистская, ни метамодернистская – не является окончательной истиной. Это не догмы, а оптики, с помощью которых культура предлагает смотреть на тело и красоту. Одни из них жесткие и нормативные, другие – ироничные и раскрепощающие.

Попробуйте не вживаться в них и не сражаться с ними, а поиграть, как если бы вы примеряли разные очки, чтобы увидеть, как изменится пейзаж. В один день посмотрите на себя через модерновую линзу – включите дисциплину, собранность и получите удовольствие от усилий. Это может придать вашей жизни ощущение контроля, что ценно для многих. В другой день включите постмодернистский фильтр – ироничный, позволяющий критиковать чужие стандарты и собственные стереотипы. Это освобождает. Метамодерн – самая живая и многогранная линза: она не отвергает несовершенства, не стыдится желаний и умеет удерживать противоречия. Через эту оптику вы можете быть ранимой, красивой, нелогичной и цельной одновременно. Это непросто, но попробуйте в это поиграть.

Смысл не в том, чтобы выбрать одну модель, а в том, чтобы научиться видеть, как они работают, – и менять их в зависимости от ваших личных задач. Так развивается гибкость взгляда и внутренней позиции. Это и есть зрелая красота: не соответствие, а свобода видеть себя и окружающий мир во всем многообразии.

Тема секса волнует людей с древности и до сих пор вызывает живые обсуждения в разных сферах культуры. Насколько она должна оставаться интимной, а насколько – открытой для публичного разговора, остается вопросом. Важно понять, чем сегодня является сексуальность – это требование капиталистической системы или естественная часть работы над собой?

Когда я только входила в подростковый возраст, то узнавала отрывочно о сексе исключительно через медиа – о нем много говорили в кино, в газетах, музыкальных и модных журналах, но вживую я не соприкасалась с этой материей и не понимала, о чем идет речь, когда говорили про сексуальных девушек. Кто они такие? Что добавлялось к их красоте?

Я поняла это, когда после летних каникул пришла в танцевальный зал, где занималась балетом. Преподавательница опаздывала. Вместе с нами занималась Вика, которая была на несколько лет нас старше – ей было около пятнадцати. За лето она загорела, вытянулась, сильно похудела (это была эпоха героинового шика), но изменилось и что-то еще. В тот день на ней была длинная обтягивающая юбка на ультранизкой посадке и короткий топ. Она проколола пупок, в ушах виднелись объемные кольца. Наши матери занервничали – не дай бог мы близко сдружимся с такой осатанелой девушкой, она хорошему не научит.

А я, кажется, невольно на всю жизнь попала под ее дурное влияние. В тот день она притащила хардкорнейший порножурнал с голыми женщинами, который мы с глубоким отвращением и интересом принялись листать. Преподавательницы все еще не было. И в приглушенном свете, в окружении балетных станков и зеркал Вика поставила кассету с хитом Тома Джонса «Sex bomb». Можно ли придумать более пошлую и иронично звучащую песню в обстановке балетного зала? Заиграла музыка, Вика встала перед зеркалом и начала двигаться. Это был даже не танец, а забавные кривляния, игра в секс-бомбу. Я же тогда еще играла в кукол Барби, но, честно, в моих глазах это был полудьявольский, невероятно захватывающий танец. И меня осенило – я же терпеть не могу балет и хочу научиться танцевать как она! До этого я никогда не видела соблазнительных танцев, столь откровенных, сексуальных, завораживающих. Я добавила бы – порочных. Она открыла новый мир, где это не грязно, как на страницах журнала, что она принесла, а женственно и красиво. И что было удивительно – она танцевала в балетном зале, в этом чистом, андрогинном, скучном храме искусства, полном зеркал, и сама же любовалась своими движениями, весело реагируя на остроумные позы и удачные танцевальные связки. Мне показалось, что она как будто раздвоена – она двигалась, словно соблазняя саму себя, внутреннего зрителя. Это был лучший танец, который я видела в балетном зале за семь долгих лет обучения.

Я мечтала быть такой, как она, но не понимала, как это возможно – быть уверенной в себе, любоваться своим телом, уметь флиртовать и чувствовать себя раскованно? Где этому учат?

Даже в старших классах при пробуждающемся интересе к теме секса и собственной сексуальности я не стала такой, как Вика. При огромном интересе к сексу я не превратилась в одну из тех сверстниц, на которых слетаются парни. Мое тело не обросло пирсингом, у меня не появилось ни откровенной одежды, ни накаченных губ, ни белья с пуш-апом, ни даже женственных длинных ноготочков. А ведь были девушки, которые транслировали откровенно сексуальные знаки, хотя далеко не всегда искренне интересовались этой темой. Почему одни девочки рано узнают, как вести себя сексуально, а другие живут, будто бы этой сферы в их жизни нет, – разница в природе или в усвоении социальных сценариев? Как формируется сексуальное тело – из внутреннего чувства или разыгрывается как спектакль? Сексуальность Вики – что это вообще было: раскрытие ее истинной природы или она просто где-то научилась так двигаться (точно не в нашей ангелической балетной школе)? И если да, то где? И почему я этому не научилась?

В поисках ответов на эти вопросы я рассмотрю разные модели сексуальности, как они формируют нашу чувственную сторону тела. И где-то в процессе анализа модерновой, постмодерновой и метамодерной сексуальности, возможно, мы вместе найдем ответы.

Если я вам задам вопрос – кого из знаменитых женщин лично вы считаете сексуальной, кого вы назовете? Кто для вас подходит под определение «секс-бомба»?

Лично для меня это Мэрилин Монро, парадоксальная секс-икона. Нет противоречия в том, что, если верить слухам, актриса имела проблемы в половых отношениях, а в кино гениально играла горячих героинь. То есть она была сексапильной, но не сексуальной: первое относится к внешнему образу, второе к внутреннему чувству. В этом контрасте личной жизни и кинообраза ярко заметно, что образ и внутренние переживания не обязательно совпадают.

Посмотрите на любую ее фотографию и попробуйте представить каждый элемент образа как оружие соблазнения. Ее волосы – платиновый блонд. Это принципиально важный момент: неестественный цвет волос подчеркивает идею искусственности образа. Перед нами не земная женщина, а фантазия. Косметика – подведенные глаза драматически подчеркивают то удивление и наивность героини, то взгляд с поволокой, придавая загадочности. Алые губы то расплываются в улыбке, то приоткрываются от изумления, драматически создают мерцающий образ то инфантильной девицы, то опытной женщины, которая точно знает, что делать с понравившимся мужчиной наедине. Декольте с легким обнажением груди, платья-футляры, подчеркивающие фигуру «песочные часы», – порой невинная соблазнительница словно не понимает мощи своего магнетизма и выглядит беззащитно, по-детски и по-доброму эмоционально, и мужчинам хочется ее защитить от угроз жестокого мира. В своих объятиях, в своей постели.

Монро не женщина-вамп, ее сексуальность не казалась опасной, грозной. Это не роковая красотка, сводящая с ума мужчин, рушащая жизни и семьи. Это легкая девица, с которой приятно провести время без последствий.

Монро сама по себе в этом амплуа уникальна. Но ее магнетизм и обаяние не возникли случайно – это сочетание личного темперамента, харизмы и тщательно выстроенного образа. Но в культуре модерна, к которой она принадлежит, важно не создать нечто уникальное и неповторимое, а найти рецепт, который бы запустил конвейерное производство сексапильных образов. Красота и соблазн в модерне перестают быть личным даром, они превращаются в инструмент, который работает на всех и для всех. Поясню, на чем строится эта конвейерная логика.

Сексуальный образ опасно считать природным даром – в этой логике он случаен и невоспроизводим. Ну были патологические случаи в истории вроде Мессалины[92]. Но если есть цель взять сексуальность под контроль, то нужно ее демистифицировать и подойти к ней как к культурной конструкции, которую можно вычислять и воспроизводить. Мы же научились красиво рисовать лица с помощью косметики, создавать приятное впечатление с помощью одежды. А значит, можно научиться выглядеть и вести себя сексапильно.

Если вам хочется выглядеть сексуально и сэкономить деньги на сомнительных женских тренингах по раскрытию внутренней богини и природного магнетизма, рекомендую войти в исследовательский режим и вместе проанализировать, из чего создается притягательный образ сегодня.

Сексуально привлекательное тело состоит из знаков, объединенных в единый смысл – «Я готова к сексу». И важно заметить, что этот образ не замкнут на себе, он работает как приглашение присоединиться к игре[93]. И мужчина-зритель должен догадаться, распознать, прочитать знаки и включиться в процесс соблазнения. Сексуальный образ всегда предполагает игру, потому что он строится не на прямом выражении желания, а на его маскировке, намеках и интерпретациях. Кто правильно разгадает игру, в которую хочет сыграть красотка, и умеет в нее играть – тот и получит главный приз.

Мужчины в этой логике выступают как «тестовая среда»: их фантазии задают параметры, по которым женщины оптимизируют себя, чтобы стать «манкими», «вкусными», «женственными», «магнитом для мужчин», «кошечками».

Женское тело такой «кошечки» можно представить в виде конструкции, которая запускает те самые эффекты, от которых мужчины заводятся. Давайте посмотрим, из каких элементов она состоит.

Походка – пластичная, балансирует между раскованностью и контролем. Если походка слишком зажатая, она сигнализирует тревогу, закрытость, нежелание быть объектом взгляда. Если слишком раскованная – читается как вульгарная, выходящая за границы приличия. Плавное движение бедер, ритмичность шагов, прямая осанка и легкая пружинистость создают визуальный акцент на теле, которое демонстрируется как желанное. В фильме «Служебный роман» (1977) Софья Прокофьевна, «мымра», в начале картины, учится привлекательной походке, чтобы превратиться в желанную женщину.

Одежда – игра на грани демонстрации и сокрытия, стратегия намека. Полностью обнаженное тело лишено тайны – оно сразу предъявляет все. Сексуальность же строится на полусокрытом. Когда одежда прикрывает, но слегка приоткрывает (разрез, прозрачная ткань, вырез, силуэт, облегание), возникает интрига: взгляд задерживается, воображение дорисовывает больше, чем реально видно.

Руки и ноги – позы, жесты, способы касания себя или предметов, которые кодируются как эротические.

Язык тела – работает на уровне микрожестов и поз, которые не проговариваются словами, но считываются как сигналы. Многие жесты интерпретируются как сексуальные, потому что напоминают движения влюбленного или возбужденного тела – прикосновения к волосам, губам, шее; легкие колебания и «случайные» касания; покачивание ногой, ритм бедер, изгибы корпуса. Эти движения в культуре закрепились как сигналы желания.

Взгляд – это умение переключаться между загадочностью и открытой игривостью. Когда на нас смотрят, мы становимся объектом. Взгляд «выбирает» и «подсвечивает» другого. Сексуальный взгляд так и работает – он дает ощущение, что именно вы выделены из множества, на вас обращено желание. В массовой культуре сексуальный взгляд стал устойчивым знаком: обратите внимание, что в кино сцены соблазнения показаны через игру глазами – от Греты Гарбо до Скарлетт Йоханссон; в рекламе модель смотрит прямо в камеру, создавая иллюзию интимного контакта со зрителем; в моде образ femme fatale почти всегда связан с тяжелым или пронзительным взглядом.

Макияж – подчеркивание губ, глаз, скул, то есть тех зон, которые исторически стали маркерами сексуальной привлекательности. Красная или яркая помада связана с эротикой: она акцентирует губы как орган речи и поцелуя, то есть зону потенциального контакта. Визуальное увеличение губ (контур, блеск, сочность) вызывает ассоциации с возбужденностью. Глаза, выделенные макияжем, становятся эротическим оружием, способным завораживать. Макияж превращает лицо в сцену, где каждая зона работает на задачу – соблазнять.

Голос и интонации – мягкая и замедленная речь с добавлением чувственных оттенков. Когда голос звучит мягко и чуть ниже обычного регистра, возникает ассоциация с интимной близостью: собеседник будто ощущает дыхание рядом. Вибрация голоса действует почти физически, создавая телесный отклик.

Уверена, что вы можете сами дальше развивать детали сексуального образа. Они превращают тело и лицо в инструмент соблазнения, делают их сценой, на которой каждая зона работает с целью создавать желание. Но быть желанной – это не только умение акцентировать губы или владеть интонацией. Сексуальный образ должен быть узнаваемым, доступным для чтения и понимания в культуре, которая стандартизирует знаки привлекательности.

Кант, рассуждая об идеале красоты, писал: представьте, что вы видели тысячу мужчин, и хотите понять, каким должен быть нормальный мужчина[94]. Ваше воображение накладывает все эти образы друг на друга. Там, где черты совпадают чаще всего – средняя высота, средняя ширина, средние пропорции, – и возникает идеальный образ. Красота, по Канту, рождается не из уникальности, а из усреднения множества наблюдений. Иными словами, норма – это красиво. Получается, в логике модерна красивое – это не уникальное, а усредненное.

Это относится и к сексуальности. Сексуальная норма вырабатывается культурой, собирается из множества примеров, которые накладываются друг на друга, и так выделяется повторяющееся как нормальное, а отличающееся стигматизируется как перверсии. И полученный образ можно массово тиражировать как желаемый для всех.

Отсюда страсть модерна к массовизации: без множества повторов невозможно выделить среднюю норму. Красота, сексуальность, привлекательность перестают быть личным обаянием и превращаются в унифицированный стандарт, который можно «собрать» каждой женщине по готовой схеме. Когда все видят одни и те же образы, формируется эталон – именно он и становится секс-бомбой по формуле модерна. Чтобы определить, каким должен быть образ сексуальной женщины для массовой культуры, нужно собрать тысячи примеров – актрис, моделей, рекламных героинь – и выделять повторяющиеся элементы. И такой культурной площадкой для искусственного отбора стал журнал Playboy, вышедший в 1953 году.

Массовая культура обожает учителей, которые выдают понятные инструкции людям к самим себе. Гениальным изобретателем сексуальных игр стал Хью Хефнер, основатель Playboy. Журнал возник в 1950-е годы как глянцевый проводник в мир новой маскулинности, в основе которой лежала гедонистическая базовая ценность – удовольствие. Playboy стал настоящим культурным проектом – не просто эротическим журналом, а глянцевым путеводителем по миру мужчин, которые умеют жить красиво. Хефнер предложил мужчине новый сценарий, как ему жить и чего желать.

Можно так описать новый образ мужчины: городской, обеспеченный, культурный, сексуально раскрепощенный, свободный от семейных обязательств потребитель и ценитель прекрасного. Playboy создал образ мужчины-гедониста, который живет ради удовольствий, разбирается в джазе, вине, архитектуре, любит женщин (и умеет их выбирать), ездит на стильных авто, покупает дизайнерскую мебель и носит красивые вещи.

В этой игре женщина стала ключевым аксессуаром. Девушка Playboy – это Барби для взрослых мужчин. Женщина в этом проекте – не равная партнерша, потенциальная жена, достойная невеста, а эстетический и сексуальный атрибут гедонистического стиля жизни. Она должна быть сексуальной, но не агрессивной, игривой, но не угрожающей, обнаженной, но в рамках вкуса. Это не женщина-реальность, а женщина-мечта, предназначенная для мужского воображения[95].

Эта сексуальная игра построена на жестком гендерном различии мужского и женского. Чем патриархальнее пространство игры, тем сексуальнее наряд на женщине: платья, юбки, каблуки, нижнее женское белье, чулки – все то, что в гендерно жестких правилах отличает женщину от мужчины.

Тело девушки плейбоя ничего не производит и ничего не требует – оно просто красиво. Оно не рожает, не стареет, не трудится, да и в целом не сопротивляется мужчине. В этом теле нет ни капли страдания, ни следов усталости. Она не хочет стать его женой, девушкой, завести с ним детей. Она не проститутка, но и не недосягаемая богиня киноэкрана. Она – милая любопытная соседка, которая живет неподалеку, любит сексуальные приключения и предлагает удовольствие без последствий.

Журнал Playboy совершил революцию в образе женского тела, вырвав его из контекста деторождения и семейных ценностей. Культура придумала особенное женское наслаждающееся сексом тело. Но это наслаждение, правда, было скорее не для самой женщины, а для мужчины, который на нее смотрит. Такое тело должно быть соблазнительным, гладким, правильным, манким, «вкусным» для взгляда. Наслаждаться должен был зритель, а не героиня.

Эта модель взаимоотношений, придуманная в 1950-е годы прошлого века, ушла жить в массовую культуру. Роман Яна Флеминга и фильмы о Бонде формировали и продвигали героя для того же мужского воображения, на которое работал Playboy. Джеймс Бонд – тот самый читатель журнала, идеальный мужчина: успешный, элегантный, потребляющий дорогие напитки, автомобили, одежду и окруженный красивыми женщинами, каждая из которых соблазнительна, подчеркнуто сексуальна, но одновременно остается «одноразовой». Телесериал «Спасатели Малибу» напрямую наследует глянцевую эстетику Playboy, демонстрируя гиперсексуализированные образы женщин в купальниках, снятые в духе мужских фантазий. Певица Мадонна в 1980–90-е годы, ее клипы опирались на игру с сексуальностью и провокацией. Сценические невинно-соблазнительные образы Бритни Спирс, Кристины Агилеры, а позже Арианы Гранде – девочки и секс-символа одновременно – наследуют ту же логику, что когда-то формировала Playboy, придумывая разные ролевые игры и линейку девушек, о которых приятно мечтать.

Визуальный язык журнала стал своего рода учебником телесной грамотности – как женское тело должно выглядеть в мужском взгляде. Нарисуем средний образ девушки Playboy в эпоху 1990–2000-х: взгляд в камеру, полуоткрытый рот или улыбка, гладкая кожа, плоский живот, большая грудь, полуобнаженная фигура, не худая, но и не пышная. Длинные ноги – визуально удлиненные за счет позирования, высоких каблуков, ракурсов. Ее тело загорелое: золотистый оттенок – видимое доказательство того, что оно живет полной, расслабленной, телесной жизнью. Большие глаза с густыми ресницами, макияж в стиле пин-ап: подводка, тени, блеск создают особый взгляд – слегка наивный, флиртующий, мягкий, никогда не агрессивный; полные губы слегка приоткрыты, с намеком на приглашение. Улыбка – обязательна: у нее всегда все в порядке.

Сегодня Playboy потерял позиции главного поставщика секс-образов, но созданный им визуальный язык до сих пор живет в TikTok, Instagram, поп-музыке и реалити-шоу. Instagram-модели (я про конкретный типаж – пухлые губы, идеальная кожа, фитнес-тело в провокационных позах) – это цифровой эквивалент девушек Playboy, только доступный миллионам. Освободившись от контекста семейных ценностей, женская сексуальность в массовой культуре перестала прикрываться романтическими сюжетами и обрела самостоятельное существование. И вместе с освобождением пришла объективация – превращение женских тел в объект потребления, где роль девушки сводится к тому, чтобы выглядеть как сексуальный трофей. Проблема в том, что образ женщины для дружбы, романтики, жизни крайне узок: ей вменяется быть не личностью с внутренним миром, а приятной картинкой для мужского желания.

Есть темы, на которые я как философ не провожу семинары и лаборатории мышления для неподготовленных. Они сильно включают эмоции, а потому есть риск не включить мышление. Это темы секса, религии и политики. Для поиска материала для этой книги мне необходимо было провести глубокий анализ образа сексуальной героини журнала Playboy, и я искала опытную компанию для этого. Волгоградское философское сообщество «Интеллектуальные среды» – это опытные пираньи, готовые анализировать любой материал беспристрастно, глубоко и аргументированно.

Со школы я помнила, насколько сексуализированно выглядела Памела Андерсон и как она была популярна, и решила взять для анализа типичную обложку журнала с ее изображением: золотистое от загара тело в позе полусидя, на ногах полупрозрачные туфли на большой платформе (их еще называли стриптизерской обувью), розовый крошечный бюстгальтер еле сдерживает силиконовый бюст. В руках розовый пистолет. Светлые волосы с начесом развеваются, модель смотрит в камеру.

Я показала участникам это фото. И произошло неожиданное. Образ все же вызвал эмоции, причем бурные. Молодые парни (те, кого отнесли бы к поколению зумеров) начали весьма эмоционально комментировать, насколько образ Памелы с той обложки… отталкивающий! Их оскорбило то, как она выглядит, они не верили, что это не розыгрыш, а образ женщины, которая должна их как мужчин волновать сексуально. За что я люблю философию, так это за то, что философские беседы сами по себе вскрывают разницу наших картин мира: то, что для одних воспринимается естественно, у других вызывает шок и недоумение. 20 лет назад это была секс-бомба, а сегодня – даже в комедиях женщин так уже не изображают!

Эти ребята слушали вводную часть про популярность Памелы и не верили, что эта девушка в 1990–2000-е, еще совсем недавно, была символом гиперсексуализированного женского: ее тело в красном купальнике из «Спасателей Малибу» стало частью мужских фантазий. Сама Памела установила рекорд по количеству появлений на обложке Playboy.

Зумеры посчитали, что обложка оскорбляет и девушку, выставляя ее в таком наивном грубом гламуре, и мужчин: «Мы же не настолько примитивны, чтобы воспринимать девушку как мясо?» Но переубедить ребят, что она не комичный нелепый персонаж, а одна из самых популярных, желанных девушек своего времени, не было моей задачей. Их реакция ярко подсветила логику сексуализированного образа в модерне. А про сексуальность и зумеров мы поговорим позже, когда перейдем на территорию метамодерна.

Выше я уже писала, что сексуализированный образ создается исходя из правил сексуальной игры, актуальной для партнеров: у каждого есть своя роль, мужчина – охотник, девушка – добыча, которая должна немного посопротивляться, чтобы пробудить острое желание ее победить и заполучить. Эта примитивная и убогая обложка с Памелой – одна из вариаций на тему игры в охоту. Весь внешний вид указывает на легкомысленность блондинки, вооруженной розовым пистолетом. Оцените, насколько это гениальная находка: пистолет – это опасное, смертельное оружие, символ агрессии и силы, но его розовый цвет моментально обесценивает эти смыслы. Превращенный в аксессуар, пистолетик играет роль опасности, чтобы завести настоящего охотника.

Обложка с Памелой – классический пример объективации: гипертрофированный образ блондинки, доведенный до карикатурной выразительности, можно бесконечно тиражировать и продавать (чем и занималась массовая культура, ориентированная на мужчин). Искусственные волосы, яркий макияж, автозагар, увеличенная хирургически грудь и откровенный наряд создают фантазию, куклу, которую легче обезличить, так как ее тело вовсе не похоже на тело реального человека, у которого еще есть и внутренний мир, и живые эмоции.

Именно поэтому популярность Андерсон была столь всеохватывающей: она одновременно казалась уникальной и легко читаемой, узнаваемой для миллионов бездушной куклой. В этом мощь массовой культуры в модерне – она создает универсальный символ желанности, который становится моделью для подражания и воспроизводится снова и снова. Образ Памелы – это визуализация и укрепление этой модерновой игры в охотника и добычу, которая была понятной и казалась естественной для массовой аудитории. Не только мужчин, но и женщин – многие мечтали оказаться на обложке мужского журнала, стать второй Памелой.

После появления образа свободной девушки Playboy следующий этап демонстрации женской сексуальности сместился к натуралистическому выражению желаний и удовольствия.

Для модерна это закономерно: он обожает прогресс, в чем бы он ни заключался. Со временем массовая культура обнаружила, что зритель хочет больше реализма и откровенности. И тогда она перестает довольствоваться поверхностной интригой и жаждет увидеть то, что скрыто. Так индустрия порно вышла из подполья в 1970-е годы, и на киноэкранах появилась героиня Линды Лавлейс – молодая, невинная и одновременно любознательная женщина, которая открывает для себя свою сексуальность и желание. Она стремится понять и испытать удовольствие, несмотря на свою физическую особенность – необычное расположение эрогенной зоны, находящейся во рту. Речь идет о порнофильме «Глубокая глотка» (1972), который запустил новый виток развития женской сексуальности – публичной, обсуждаемой, неприличной и как будто бы естественной. Видели вы этот фильм или нет, нравится или осуждаете, уже неважно – порноиндустрия вышла на свет и стала частью нашей культуры, изменив восприятие тела[96].

Смотрящие начинают непроизвольно сравнивать себя с тем, что видят на экране: фигуру, движения, интонации, мимику, реакции партнеров. Этот процесс сопоставления формирует внутреннюю меру: «Правильно ли я двигаюсь? Выгляжу ли желанно? Могу ли это воспроизвести?» Теперь возникает внутреннее желание быть сексапильной в статике, через образ, и в динамике, через движения. У активных зрительниц формируется идея желанного тела, которое не «развидеть», но которому невольно хочется соответствовать, чтобы нравится мужчинам.

Оценка увиденного формируется почти автоматически: после того как человек сопоставляет свое тело с увиденным на экране, он задумывается, что выглядит сексуально, что притягивает внимание, а что – нет. Этот процесс помогает формировать собственные стандарты и критерии привлекательности. Зритель замечает, что в порно или эротических фильмах чаще всего демонстрируются стройные ноги, узкая талия, округлые ягодицы, выраженные грудь и бедра. Сравнивая себя с этими образами, зрительница задает себе вопросы: «Моя талия достаточно узкая? Мои ноги выглядят упругими или они дряблые, как желе?» – так формируется внутренний эталон. Также порно выполняет функцию просвещения. Каковы возможности тела? Как разнообразить секс? Как доставить удовольствие партнеру? Какие еще есть эротические сценарии? Оно открывает зрителю новые способы движения, позы, прикосновения, варианты взаимодействия с партнером и выражения удовольствия. Даже если до этого опыта реальной близости было мало, наблюдение позволяет усвоить сексуальную лексику, пробовать новое, легче относиться к экспериментам. Просмотр порно – это один из инструментов формирования сексуальности. Правда, он не преодолевает проблемы объективации, а усугубляет их, закрепляя восприятие тела как вещи для потребления.

Модерн не оставляет сексуальность на волю случая – она вычисляема, конструируема и тиражируема. Поэтому он подходит к сексуальности женщины как к объекту изучения. Его интерес рационален и систематичен: он хочет понять, какие элементы делают женщину привлекательной, какие движения, жесты, взгляды, интонации и формы вызывают отклик у мужчины и как это можно воспроизвести. Врачи, сексологи, психологи и психоаналитики систематизируют наблюдения, описывают реакции тела и эмоции, строят схемы возбуждения, пишут учебники и инструкции. Порнозвезды, эскортницы, онлифанщицы демонстрируют на практике, как тело и поведение привлекают и соблазняют. Они становятся живыми примерами, по которым другие женщины могут учиться. Здесь рациональность проявляется через наблюдение, повторение и воспроизведение: движения, позы, взгляды, интонации – все изучается как технология воздействия.

В модерне сексуальность постепенно превращается в технологию удовольствия, где тело изучается, тренируется и стандартизируется. Появляется ряд женских упражнений для самоулучшения, смысл которых заключается в способности доставлять удовольствие партнеру и демонстрировать эффективность собственного тела. Показатель эффективности – количество оргазмов. Упражнения на мышцы тазового дна (Кегель и аналоги) учат женщин контролировать и укреплять мышцы влагалища, чтобы стать лучшей любовницей; тренировка поз и движений помогает контролировать свою пластику, а техники дыхания используются для усиления ощущений. Сексологические исследования, журналы, реклама интимных товаров учат стимуляции эрогенных зон партнера. Секс превратился в фабрику производства удовольствия, где женское тело дисциплинируется и стандартизируется, превращаясь в набор навыков, поз, техник, которые можно тренировать и совершенствовать.

Модерновая логика, которая обожает рационализацию и прогресс, рассматривает женское тело как проектируемый объект, который через обучение и практику становится машиной для удовольствия. Капиталистическое общество, которое приучает жить в режиме конкуренции (в том числе за внимание), усиливает такое восприятие. Женщины видят образцы, тиражируемые порно, медиа и соцсетями, и вынуждены подчинять тело этим нормам, чтобы выиграть в визуальном и телесном соревновании за мужское внимание. Поэтому процесс оптимизации своей сексуальности нескончаем – чем выше конкуренция, тем выше требования.

Если эта фабрика удовольствия отлажена, то что с ней не так? Почему приходит постмодерн, который агрессивно восстает против сексуальных игр модерна?

Модерн, оперирующий жесткими гендерными рамками, доводит различия между полами до крайности: мужчина – активный субъект, женщина – пассивный объект. Подумайте, насколько эта логика окружает вас, близка вашему кругу, коллегам и героям соцсетей, на которых вы подписаны. Плоды этой картины мира можно найти повсюду. Сегодня эта мысль отражается в невинной шутке: «В нашей паре он умный, а я красивая». Прислушайтесь к коллегам на работе и их тостам – чего они желают женщинам, уж не быть ли самыми красивыми и желанными и настоящим украшением коллектива? Эта же логика присутствует и в красивых жестах романтических отношений, где мужчина добивается девушки, которую не знает как человека, но влюбился в образ. Современные мошеннические тренинги по раскрытию женского магнетизма учат девушек производить эффект красивых кукол, манипулятивно обозначая это как «быть легкой», чтобы богатый мужчина влюбился и стал спонсором/«папиком»/мужем. Есть и трагические отголоски, например в мизогинических высказываниях про девушек, подвергшихся изнасилованию, которые объясняются фразой «сама напросилась».

Культура модерна десятилетиями учила мужчин и женщин этим иерархическим играм. И этот педагогический проект «женщина вещь, мужчина хозяин» оказался крайне успешен – игры стали реальностью. Такая объективирующая оптика в ее логическом полном развитии доходит до того, что превращает женщину в вещь. Вещью можно пользоваться, ее можно выбросить или вовсе уничтожить. Вот почему кажется проклятием журнала Playboy количество трагических случаев вокруг его звезд: 20-летняя Дороти Страттен была убита бывшим мужем и продюсером на почве ревности[97]; 22-летнюю модель Еву Стэтфорд убили[98]. Таких примеров множество. Но проклятия нет, есть череда преступлений как чудовищное логическое следствие этого педагогического патриархального проекта.

Кто из нас не смотрел и не пересматривал культовый сериал «Секс в большом городе», вышедший в 1998 году, про четырех подруг, жительниц Нью-Йорка – Кэрри, Шарлотту, Миранду и Саманту, ведущих откровенные разговоры о сексе, не принятые в обществе? Мы как зрители можем подслушать их и узнать, что женщины думают на самом деле о вещах, о которых раньше рассуждали только мужчины. А героини выносят на женский суд самые неловкие темы – можно ли заниматься сексом на первом свидании? Кто пользуется секс-игрушками и какими? Как вести себя с мужчиной, у которого проблемы с эрекцией? Стоит ли смотреть порно вместе с ним или это постыдно?

Кэрри Брэдшоу, независимая писательница, любит писать о сексе и любимом городе Нью-Йорке. Она живет в квартире, набитой брендовыми вещами, особую любовь испытывает к женственным туфлям на каблуке от Manolo Blahnik. Шарлотта Йорк, противоположность подруги, воплощает образ традиционной женщины: ее мечты построены вокруг брака, детей, дома, она – образец модерновой девушки с консервативными желаниями. А вот Миранда Хоббс, наоборот, карьеристка и феминистка, которая стремится к независимости. Будучи корпоративным юристом, она готова соревноваться с мужчинами на равных в профессионализме. Саманта Джонс – самая раскрепощенная, свободная от предрассудков, она не заискивает перед мужчинами, а делает то, что хочет: наслаждается сексом во всем его многообразии.

А вы задумывались – насколько эти женщины действительно являются сильными и независимыми?

Для подобных случаев – попыток оценить градус женской независимости от мужчин – существует хоть и полушутливый, но эффективный тест Бекдел-Уоллес, придуманный в 1985 году американской художницей и сценаристкой Элисон Бекдел. Он показывает, являются ли женские персонажи в кино приложением к мужчине или они действительно самостоятельны. Например, есть ли у героини свои профессия, мечты, друзья и сюжетная линия, которая не крутится вокруг романа с мужчиной.

Тест состоит из трех вопросов:

1. В фильме есть хотя бы две женщины с именами? Да. Нет.

2. Эти женщины разговаривают между собой? Да. Нет.

3. Они обсуждают что-то, кроме мужчин? Да. Нет.

На первые два вопроса ответ положительный. Но есть проблемы с третьим вопросом. Можете ли вы вспомнить хоть один диалог из этого сериала, который не касался бы мужчин? Согласно тесту, есть ли у женщин в фильме своя жизнь, не связанная с мужчинами? Как будто бы ответ очевиден.

Если вам не подходят несерьезные тесты, давайте подтянем тяжелую артиллерию – теорию перформативности Джудит Батлер. В своей работе «Гендерное беспокойство» (1990) она выдвинула идею, что наши тела формируются в процессе социальной жизни. Если кратко: человеческое тело – это не природа, а культурная конструкция[99]. Быть женщиной – это результат постоянного повторения социальных практик, жестов и ролей: ношение платья или юбки, макияж и уход за лицом, укладка волос, аккуратная походка и осанка, мягкость и нежная интонация голоса, улыбка в общении, забота о внешнем виде рук и ногтей, умение сидеть изящно, соблюдение модных тенденций, использование аксессуаров (сумки, украшения, шарфы), способы держать тело при фотографировании и селфи, выбор цвета и стиля одежды под ситуацию, использование украшений. Это как актерская игра, которой мы учимся с детства. С возрастом культура нам показала, как играть в сексуальных девушек, и мы разыгрываем эту роль более или менее успешно. Когда мы ведем себя как положено своему полу, мы, сами того не замечая, укрепляем эти правила как нормативные. А тот, кто ведет себя иначе (например, женщина, которая слишком агрессивна, – «мужик в юбке»), часто осуждается обществом, потому что ломает привычный гендерный спектакль. Короче, каждая женщина учится быть женщиной через повторение привычных действий, жестов, интонаций и взглядов, а общество эти действия читает как естественные.

Давайте присмотримся к героиням. Кэрри осознает правила сексуальности. Ее яркий гардероб, обувь на высоких каблуках, остроумные комментарии о сексе – это перформанс, который подтверждает стандарты: она женщина и соответствует всем стереотипам о женщине – любит женственные наряды, шпильки, она романтична, но не против и сексуальных приключений, обаятельная, легкая и веселая. Есть ли хобби и интересы, кажущиеся не милыми для мужчин? Ну разве что сигареты, которые она пыталась бросить не ради своего здоровья, а для ненавидевшего их парня.

Шарлотта придерживается традиционных взглядов: романтические отношения, идеальная семья, нежность, забота. Ее перформанс женственности очевидно нормативен, она блестяще отыгрывает роль правильной женщины в культурно закрепленном смысле и поэтому находит счастье в замужестве с адвокатом Гарри Голденблатом. Миранда – «мужик в юбке» в глазах общества: рациональная, прямолинейная, циничная. Но она сильна и независима лишь до тех пор, пока не обретает мужчину и ребенка, которые выходят на первый план, отодвигая карьеру на второй, так как в мире мужчин женщина-мать всегда будет проигрывать по эффективности. Саманта – свободная, сексуальная, без стремления к браку и детям. Ее амплуа – быть секс-богиней, ценность которой измеряется мужскими желаниями и признанием ее тела как вожделенного объекта. Саманта любит секс, но она дисциплинирует тело, чтобы оставаться желанной, и измеряет собственную ценность количеством и качеством любовников.

Каждая из героинь выстраивает свою жизнь вокруг мужчин. Все эти образы женщин в «Сексе в большом городе» – хорошая иллюстрация теории перформативности Батлер. Их поведение, ценность и счастье сконструированы через социальные ожидания и повторяющиеся действия: заботу о внешности, выбор партнеров, управление телом и сексуальностью. В итоге каждая из героинь разыгрывает свой сценарий женственности, но все эти сценарии вписаны в один и тот же культурный код: женщина должна быть связана с мужчиной, ее идентичность определяется через отношения.

Если сексуальность в модерне превратилась в набор знаков – красная помада, декольте, распущенные волосы, туфли на каблуке, получается, можно навесить на себя соответствующие вещи и выглядеть сексуально раскрепощенной? Не является ли это симуляцией того, чего нет? Конечно, именно поэтому формируется особое постмодерновое культурное поле, на которое выходят два типа участников – те, кто симулирует (то есть потакают мужским ожиданиям), и их разоблачители.

Сериал про разоблачителей вышел в 2012 году на канале HBO и продержался шесть сезонов. Он назывался «Девочки», и в нем была показана реальность женщин в постмодерне, более сложная и даже болезненная, чем красивая симуляция «Секса в большом городе».

Кто прошел бы тест Бекдел-Уоллес, так это сериал «Девочки». В отличие от глянцевого и модернистского подхода «Секса в большом городе», «Девочки» показывают героинь неидеальными, уязвимыми и противоречивыми. В сериале многие сцены снимали в натуральных локациях, с естественным светом и камерой «с руки», чтобы подчеркнуть антиглянцевость мира героинь, его интимность и реализм.

Если «Секс в большом городе» воспроизводил модернистские сценарии женственности, где счастье зависело от мужчин, то «Девочки» разрушили эти представления. Здесь героини не стремятся к какому-либо идеалу: они открыто называют стереотипы пережитком прошлого. Их сексуальность – постмодернистская: циничная, телесная, без романтического флера. Они чувствуют себя привлекательными в нестандартных телах, наслаждаются ощущениями и не стесняются показывать себя. Особенно это касается Ханны Хорват, которая демонстрирует тело крупным планом и без ретуши: целлюлит, складки, невыигрышные ракурсы, отсутствие макияжа и «правильного» настроения. Джесса Йоханссон воплощает свободу и отказ от норм – спонтанные связи, наркотики, ироничное отношение к браку и детям. Ее сексуальность – не подчинение мужскому взгляду, а спонтанная форма самовыражения.

Постмодернистский герой стремится исследовать собственные чувства и разобраться, что действительно нравится именно ему. В сериале «Девочки» секс показан как честное исследование, поэтому он может выглядеть неловким, неэстетичным, порой даже комичным и местами отталкивающим. Почти каждая интимная сцена между главной героиней Ханной и Адамом в первом сезоне изображает их отношения как отстраненные и грубые. Ханна не понимает, чего хочет, и их близость выглядит скорее как череда нелепых и временами неприятных телодвижений, чем как романтическая кульминация.

Сериал стал сущим кошмаров для адептов модерна и культовым среди миллениалов, феминисток и тех, кто хотел осмыслить женское взросление без глянцевых фильтров: с телесностью, ошибками и через познание личного удовольствия.

Если модерновая сексуальность держалась на жестком гендерном делении – «мужественное мужество» и «женственная женственность», то постмодерновая сексуальность – это мутация. Яркий пример такого образа-мутанта, скроенного по принципам новой сексуальности, – это наряд Мадонны от Jean Paul Gaultier для тура Blond Ambition (1990), ставший культовым образом 1990-х. Белая рубашка и черный галстук (символ мужской деловой власти) в сочетании с красной помадой и уложенными светлыми волосами (классические маркеры женской сексуальности) создают андрогинный образ. Длинные перчатки – отсылка к голливудскому гламурному прошлому и образ femme fatale. Поверх рубашки – черный экзоскелет-корсет, который выглядел одновременно как нижнее белье и как оружие, превращая наряд в источник силы, при этом сохраняя привлекательность.

Этот наряд – коллаж из символов мужской и женской моды, которые раньше не сочетались, были взаимоисключающими. Такой наряд не просто сексуальный – он цитирует разные формы сексуальности и иронично играет с ними, показывая, что женская идентичность – не природная, а конструируемая и воспроизводимая. Мадонна сплавила эти знаки культуры в образ агрессивной сексуальности, будто Мэрилин Монро восстала против мужчин и превратилась в самку богомола, которая жаждет пожирать мужчин после спаривания[100]. Здесь постмодерновая сексуальность конструируется как игра со знаками и цитатами, где новое рождается из неожиданных комбинаций старых модернистских кодов.

Другой принцип борьбы с модерновыми клише – переворачивание. Все святыни и табу модерна в постмодерне переворачиваются. Жесткие гендерные границы? Постмодерн их нарушает, облачает женщин в мужские костюмы, а мужчин – в одежду из женского гардероба. Так, Гарри Стайлс на обложке Vogue (2020) позировал в пышном платье с кружевами и корсетом, сочетая его с классическими пиджаками, – настоящий манифест флюидной сексуальности, где мужское и женское смешиваются в одном образе. Тимоти Шаламе появлялся на красных дорожках в нарядах с оголенной спиной (красный костюм Haider Ackermann на Венецианском кинофестивале 2022 года), в жемчуге или шелковых блузах, балансируя на грани женственного и андрогинного. Канье Уэст выходил на сцену и показы в кожаных юбках. Так постмодерновая сексуальность конструируется через игру в перевертыш: привычные гендерные клише меняются местами, рождая новые образы привлекательности. Переворачиваясь, нарушая правила и разрывая шаблон, они усиливают внимание и вызывают эмоциональный отклик. Кроме того, сексуальное возбуждение часто связано с запретным: чем больше символ выходит за рамки дозволенного, тем сильнее он притягивает[101]. Переворачивание гендерных ролей играет именно на этом запрете.

В постмодерновом поле происходит сексуализация тех, кто раньше не вписывался в сексуальную норму. Лиззо как символ бодипозитива: сексуализирует свое неидеальное тело, делая его частью мейнстрима, а Эшли Грэм, модель plus-size, стала лицом рекламных кампаний белья и купальников.

Тренд последнего десятилетия – это сексуализация зрелых женщин. Глянцевые журналы публикуют чувственные съемки женщин 50+, и это не про «хорошо сохранилась», а про новую эротику. Вспомним фешн-съемку 67-летней Шэрон Стоун для швейцарского журнала Schön!: полуобнаженная, она уверена в своей соблазнительности. Дженнифер Лопес в 54 года выступает в боди и купальниках, снимается в откровенных клипах, оставаясь символом сексуальности и энергии. Если «девушка Бонда» всегда была моложе героя, была его трофеем, сексуальным объектом, ее красота и сексуальность всегда ассоциировались исключительно с молодостью, то в фильме «007: Спектр» (2015) девушкой Бонда стала героиня Моники Беллуччи. Актрисе на момент съемок было 51. Николь Кидман, снявшись в провокационной драме «Плохая девочка» (2024), буквально переопределяет образ зрелой женщины: она становится сексуальным наваждением для молодого парня.

Этот тренд разрушает стигмы: зрелое тело больше не скрывают и не оправдывают. Напротив, подчеркивают его достоинства, недоступные юности: харизму, опыт, утонченность, интеллект. Постмодернисты ломают стереотип, будто сексуальность принадлежит только молодости. Это вовсе не означает, что нас пытаются убедить в том, что молодость хуже зрелости, здесь нет такого посыла. Постмодерн выступает за сексуальное разнообразие и равноправие – прекрасны молодые и зрелые, худые и полные, андрогинные и гиперженственные, «натуральные» и «сделанные». Главное – не соответствие единому канону, а право тела быть желанным в любой форме.

Кадр из фильма «Плохая девочка»

Фото: Capital Pictures / Alamy / Legion-Media

Когда в 2019 году появился сериал «Эйфория», стало ясно: пришло новое поколение, уставшее и от гламурной дисциплины «Секса в большом городе», построенной на мужском одобрении, и от постмодернистского цинизма «Девочек». Если модерн требовал порядка и нормативности, а постмодерн разрушал правила и разбивал в пух и прах устоявшиеся сексуальные сценарии и стереотипы, то метамодерн сделал акцент на искреннем внутреннем опыте, честном, пусть и неудачном и неловком. Метамодернистка уже не может жить по прежним нормам и зависеть от мужского признания (здесь она солидарна с постмодернисткой – это пережиток прошлого), но и нет сил бороться с насаждаемыми культурой нормами. Из этого кризиса и возникает метамодернистская сексуальность, характерная для поколения зумеров. Поколение Z – это люди, рожденные примерно с середины 1990-х до начала 2010-х годов, выросшие в цифровой среде и привыкшие к постоянному информационному потоку. Для них характерны осознанность, внимание к границам, индивидуализм и критическое отношение к массовой культуре. В логике метамодерна зумеры соединяют искренность и иронию, рациональность и эмоциональность, цифровое и живое, создавая новые формы аутентичности.

Эти тренды отразил сериал «Эйфория». Главным героиням 16–18 лет, и их сексуальность показана как процесс становления, смешанный с неуверенностью, болью, поиском себя. Некоторые героини идут по модерновому пути, манипулируя своим образом с целью завоевать понравившегося парня. И в сериале эта модель показана как тупиковая, которая приносит девушкам страдания. Мэдди сочетает гиперсексуальный глянец (яркий макияж, сексуальные наряды) с внутренней уязвимостью. Парень Мэдди – Нейт – абьюзер и манипулятор, использует ее зависимость и неуверенность, чтобы подавлять ее и доминировать. Токсичность их отношений в том, что секс превращается для Мэдди не в источник близости или удовольствия, а в инструмент контроля. Ее желания и эмоции игнорируются.

Ру – главная героиня – открыто показывает свои страхи, сложное отношение к сексу и теме близости. Ее сексуальность – это не средство соблазнения или феминистическое высказывание, а отражение внутреннего раздрая и попытка понять себя. Кэт также через сексуальность познает себя: она проходит путь от онлайн-сексуальности (камы, фетиши) к исследованию собственного тела и желаний. В ее образе – метамодернистская попытка быть честной с собой, но при этом она использует сексуализированные элементы, чтобы нравиться парням.

В «Эйфории» сексуальность героинь – это сложное комбо из сохранения желания быть соблазнительной (как в модерне) и в тоже время свободного отношения к телу (как в постмодерне). Героини искренне пытаются понять, чего они хотят, а сексуальность представлена как поле чувств, боли, удовольствия и поиска себя, без цинизма и без воинствующего протеста с гендерными стереотипами.

Сериал «Эйфория» постарался показать, как новое поколение формирует свое отношение к сексуальности, к самовосприятию и выстраивает общение с другими. Если перенестись от художественного вымысла к новой реальности, посмотрим, что в ней происходит.

Перед вами – реальное рассуждение представительницы нового поколения с просторов интернета: «Я люблю себя и поэтому требую от партнера справку – хламидии, трихомонады, гонококк, генитальный микоплазмоз, а также справку на ВИЧ, инфекции, сифилис и гепатит. Если партнер не готов предоставить их, это не ваш партнер. Зачем с ним строить отношения?» Это то, что отличает самых ярких представителей метамодерна – поколение зумеров: они не играют (как постмодернисты) и не возводят секс в культ (как модернисты), они думают о себе и своей безопасности и выстраивают личные правила. Согласитесь, не похоже это на модернистов, не клеится это, например, с образом девушки Playboy, которая лишена слова. А эта автор высказывания, по сути, рушит все основания для игры в охотника-добычу. Она с такими требованиями точно не может быть трофеем. Действительно, за этими рассуждениями скрывается новая картина мира, в которой сексуальность переосмыслена[102].

Невозможно представить зумера, который увлеченно читает журнал Playboy или рассматривает с восторгом постер с пышногрудой Памелой Андерсон из 1990-х. Вся эта прежняя культура, которая опиралась на образ мужской гиперсексуализированной фантазии, кажется зумерам искусственной, постановочной, карикатурной или вовсе вызывает отвращение.

Зумеры выросли в эпоху доступного интернета и информационного изобилия. Они прекрасно знают, как создается контент, в том числе сексуальный женский образ: для них не новость, что это лишь медиапродукт, где используются фотошоп, фильтры, пластическая хирургия, постановка. Все это искусственное, ненастоящее. Поэтому подобные сексуализированные образы воспринимаются не как предмет желания (как в модерне), не как объект критики (как в постмодерне), ведь для того, чтобы иметь мотивацию бороться, нужно испытывать влияние, тягу. А это влияние для зумеров, положительно или негативное, испарилось. Ведь у них нет дефицита изображений обнаженных тел, которое было у предыдущих поколений. Интернет сделал такие образы повседневностью – то, что возбуждало предыдущие поколения, сегодня выглядит банально и скучно. Если раньше бабники могли казаться символами мужской харизмы, то сегодня в логике метамодерна они просто олицетворяют небезопасность: важнее не количество связей, а способность партнера создавать чувство доверия и защищенности. Зумеры как эталонные носители метамодерна не стремятся к бездумному эксперименту ради эксперимента – они хотят, чтобы секс был осознанным, добровольным и безопасным, а не игрой в статус или доказательством нормальности. Они отказываются от сексуальных игр модерна и от бунтарства постмодерна.

Происходит неслыханное – молодые люди массово признаются, что секс им не сильно интересен, его роль преувеличена[103]. В сети вы можете найти множество признаний подобного рода: «Я так и не поняла, чем людям нравятся совокупления», «Мне просто неинтересен секс, есть множество вещей намного приятнее и безопаснее», «Благодаря интернету я поняла, что существуют люди, которые не испытывают романтического и сексуального влечения, и это абсолютно нормально».

Кроме того, зумеры рассудительно отмечают, что поскольку массовая культура предлагает много суррогатных стимулов удовольствия – порно, сериалы, бесконечный поток картинок и сюжетов, которые подменяют реальный опыт близости, требующий больших инвестиций, то можно снизить риски, усилия и довольствоваться суррогатами. «У меня нет желания искать способы найти кого-то, в мой бюджет не входят никакие спонтанные траты на свидания».

А если все-таки дело доходит до секса, то поколение Z связывает сексуальное влечение с эмоциональной близостью, искренностью, реальностью: «Секс без чувств – это бессмысленная трата времени». Секс без глубины воспринимается как пустая или даже неприятная практика. А уровень близости можно измерить, например, через готовность сдать медицинские тесты, пройти психотерапию и в целом через бережное отношение к ментальному здоровью. Чтобы снизить тревогу девушек перед потенциальными абьюзерами, появляются сервисы вроде Tea Dating Advice, где девушки в знак солидарности могут оставлять отзывы о мужчинах, с которыми встречались, это отражает потребность женщин чувствовать себя защищенно и заранее понимать, с кем они имеют дело.

Подобная подозрительность по отношению к другим людям и культивация собственной хрупкости сделали метамодернистов чувствительными к посягательству на личные границы и насилию по отношению к ним. Так метамодерн изобрел два концепта – «токсичная маскулинность» и «токсичная женственность». Они обозначают социальные роли, которые кажутся нормой, но на деле приводят к травмам и насилию над собой: например, установка «Мужчина не должен показывать слабость» токсична, потому что ведет к тому, что мужчины подавляют эмоции, не обращаются за помощью и разрушают себя изнутри.

Примеры токсичных гендерных ролей легко увидеть в публичных фигурах. Например, Виталий Гогунский, актер, известный по сериалу «Универ», автор завирусившегося высказывания: «У тебя плохое настроение? Иди в сад сразу!» Он не раз в публичных интервью демонстрировал установки, характерные для токсичной маскулинности. Он подчеркивал, что мужчина должен зарабатывать и содержать женщину, а она обязана сидеть дома и слушаться. Такой образ «самца-кормильца» выглядит традиционно, но в метамодернистской оптике читается как токсичный сценарий, который калечит ментальное здоровье мужчин (они должны постоянно доказывать силу) и женщин (они лишаются свободы выбора). Экстремальный пример токсичной маскулинности – Арсен Маркарян, который утверждал в скандальных интервью, что женщина – это существо второго сорта, должна обслуживать «высокоранговых мужчин» и поэтому не должна «делиться негативом». И это не самые его жесткие высказывания.

С женской стороны токсичным является ожидание, что женщина обязана быть всегда желанной и ради мужчины сохранять молодость и красоту. Ведь именно это заставляет женщин всю свою жизнь устраивать так, чтобы быть угодной мужчинам: изнурять себя диетами, перекраивать внешность и жертвовать собой ради чужого одобрения. Анастасия Волочкова воплощает токсичную женственность, утверждая через публичные образы и интервью, что женщина обязана всегда быть красивой, желанной и готовой терпеть ради этого боль и страдания. Ее культ растяжки, показательные шпагаты, рассказы о голодовках и о том, что женщина должна сохранять сексуальную привлекательность любой ценой, – это пример сценария, который для многих выглядит нормой, но на деле закрепляет травматичную модель: самопожертвование ради внешнего образа.

Такова сексуальность метамодерна – она не приемлет жертв и страданий, а только осознанность и минимизацию травм на своем пути.

Вам могло показаться, что все новое поколение тотально и метамодернисты, которые так ответственно подходят к сексу, – это и есть линейный прогресс в отношении секса.

Но почему тогда 12-летняя дочь Ким Кардашьян и Канье Уэста носит сексуализированные наряды – короткую юбку и корсет с декольте, неуместно подчеркивающий ее грудь? Дочь Николя Саркози и Карлы Бруни, с наращенными ресницами и волосами, с автозагаром, в 13 лет появляется в TikTok в нарядах, подчеркивающих грудь и узкую талию, словно она совершеннолетняя. Анджелина, дочь Виктории Бони, в 13 лет часто надевает весьма взрослые наряды – короткие юбки, обтягивающие топы.

Пока одних тошнит от социальных сетей и информационного шквала, для других это стало комфортной экосистемой. Дети известных медийных персон с ранних лет привыкают к камерам, публичности. Они находятся в индустрии, где внешность, стиль и внимание являются валютой. Поэтому многие из них воспитаны на идее, что публичный образ часто строится на внешней привлекательности и гламуре. Они видят, как их матери тщательно следят за своим образом, носят откровенные наряды и получают за это одобрение (славу, внимание брендов, деньги). Естественно, они копируют это поведение как норму, воспроизводя логику модерна.

Этим примером я хочу подчеркнуть: модерн, постмодерн, метамодерн сосуществуют сегодня и необязательно относятся к определенным поколениям. Если речь заходит про метамодерн, то речь не идет исключительно о зумерах.

Но вернемся к тому танцу Вики из моего детства. Конечно, дело тут не в природе, а в том, что за несколько месяцев каникул кое-что произошло. Летом она начала встречаться с местным бандитом (героиновый шик тогда шел рука об руку с модой на парней из ОПГ), часто гуляла в больших компаниях с девушками постарше, у которых и подсмотрела, как флиртовать и выглядеть легкомысленной, улыбчивой, находиться на вайбах глупышек – героинь Мэрилин Монро.

Пробудившаяся сексапильность Вики – это и природная харизма, и данные, и умение быстро схватывать социальные коды женственности и эротизма, вкус, сформированный насмотренностью клипами MTV, танцы на дискотеках и откровенные разговоры с близкими подругами, а также продуктивно проведенное лето. Все это и привело к такому разительному преображению.

В отличие от нее, у меня не было шансов сформировать подобную сексуальность, так как мой образ жизни, характер и увлечения были прямо противоположными. Я не ходила на дискотеки, в клубы, не умела танцевать для себя, у меня не было доступа к MTV, а свободное время я проводила в танцевальных кружках, на уроках рисования, училась играть на гитаре, читала книги и не попадала в большие шумные компании. Ну где я могла научиться такой раскованности? Разве что попросить Вику разучить со мной тот импровизированный танец – звучит смешно, но из-за отсутствия в моей жизни ценностей и телесных практик, которые и породили ее спонтанные движения, я могла бы только механически их заучить, подобно балетному номеру. Сексуальное самоощущение и поведение формируются через подключение к культурной среде, которая дает образцы, воспитывает вкус и прививает ценности, только тогда внешние формы, внутренние страсти и движения интегрируются в единую, раскованную манеру самовыражения. Так сексуальность собирается как система знаков, которую распознаешь ты сам и другие люди.

Когда я поняла, что внутренние чувства нужно искать в культуре, все стало на свои места. По крупицам, из литературы, из фильмов, из кино я осознанно начала конструировать форму для выражения своих сексуальных переживаний, творчески относиться к самовыражению. А чувственным танцам, еще более горячим и раскрепощенным, в итоге меня научили на Кубе местные девушки.

Смотрите фильмы, танцуйте, слушайте музыку, читайте – ловите образы и практики, которые вас возбуждают и вдохновляют, и используйте их для своей сексуальности. Учитесь распознавать нормы и стандарты, которые диктует культура, экспериментируйте, играйте, и в процессе вы поймете, что помогает вам раскрыться, а что душит. Немного постмодернизма не повредит – учитесь различать, когда желание искреннее, а когда вы просто разыгрываете спектакль для чужого взгляда. Метамодерн научит соединять внутренние ощущения с социальными сигналами – и видеть сексуальность как часть пути к себе.

И самое главное: расслабьтесь. Любое отношение к сексу сегодня уже считается нормой, главное – найти единомышленников. Современная культура наконец-то освободила нас от страха быть «неправильными». Одной проблемой стало меньше.

По Платону, люди когда-то были целостными существами – андрогинами, объединявшими мужское и женское начала. Эти существа были сильными и самодостаточными, но их дерзость возмутила богов. Зевс решил наказать их и разрезал каждое тело пополам, создав мужчину и женщину, которые с тех пор ищут свою половинку. Любовь по Платону есть стремление вернуть утраченное целостное единство.

Если миф о платоновском андрогине символизирует вечное стремление человека к целостности и поиску «половинки» своей души, то наблюдение за реальной жизнью показывает: эта целостность часто оказывается иллюзорной. На практике люди, как и андрогины после разрезания Зевсом, пытаются соединиться с другими, но их поиски сталкиваются с противоречиями, непониманием и несовпадением ожиданий.

С самого детства я наблюдала, как моя мама, разведясь с папой, невольно задала тренд на разводы в своей огромной дружеской компании. С каждым годом круг семей, который выезжал на турбазы, шашлыки, приезжал к нам в частный дом на веселые посиделки, мельчал. Даже самые крепкие пары, про которые говорили, что у них любовь на всю жизнь, разводились. Моих маленьких детских мозгов тогда хватило, чтобы самостоятельно прийти к фундаментальному философскому тезису, сформулированному пифагорейцами: все лгут. Речь не о том, что внешне крепкие пары всех обманывали, речь о другом: ложь может быть неосознанной, если человек противоречив в своих высказываниях и поступках.

Неумышленность лжи состояла в том, что эти люди транслировали взаимоисключающие утверждения.

Тезис 1 (обычно звучал в тостах и пожеланиях). Самое важное на свете – это семья. Или другой вариант: самое настоящее счастье – иметь большую семью.

Тезис 2 (звучал от тех же самых людей на поздних стадиях алкогольного опьянения, в режиме сплина, кухонных женских сплетнях, а главное – в действии). Жить вместе невозможно.

Когда два утверждения исключают друг друга, нарушается второй закон непротиворечия в формальной логике, а заодно рушатся иллюзии о том, как выглядит семейное счастье.

Так, в мамином окружении все семейные корабли шли ко дну, тихо или со скандалами. И меня поражало, что на контрасте поколение бабушек и дедушек, не венчанное и не скрепленное религиозными убеждениями, оставалось вместе до самой смерти, даже если это не было в радость.

И, может, поэтому оба поколения так трогает «Титаник»: ведь тела героев успели прожить страсть, но не усталость. Поэтому можно считать весьма оптимистичной концовку фильма, над которой все рыдали. Любовь между персонажами Кейт Уинслет и Леонардо Ди Каприо оказалась вечной лишь благодаря тому, что один из них вовремя умер. То есть они не оказались в неловкой ситуации, когда корабль успешно причалил и девушке пришлось рвать с роскошной жизнью и обустраиваться с малознакомым юношей в убогом шалаше.

Но проблема современных влюбленных заключена в поиске ответа на вопрос: как построить счастливую жизнь с любимым человеком в ситуации, когда время нам в этом не помогает, как в случае Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты, Джона Леннона и Йоко Оно, Джека и Розы.

В этой главе я хочу исследовать вопрос: что происходит с женским телом в разных формах любви, концепциях семьи? Как модерн создавал тело для брака и как постмодерн затем это разрушил? Какую альтернативу предлагает метамодерн, который пытается соединить несовместимое – свободу, заботу, осознанность, искренность и живость, и что не так с этим благородным проектом?

Стендап-комик Гурам Амарян, езид по происхождению, в 2025 году отпраздновал пышную свадьбу со своей 21-летней невестой Экой Мстоян, тоже езидкой. Торжество стало наглядным примером того, как в современном мире сочетаются традиция и мода: ритуалы, танцы и общинная символика остались верны культурным корням, но сам образ невесты, облаченной в белое европейское платье с длинной фатой, отсылал к влиянию светской международной эстетики. Их наряды наглядно демонстрируют ценности жениха и невесты: они вписаны в езидскую общину и подключены к смыслам и ритмам глобализированного мира.

Даже самые зрелищные современные свадьбы могут сохранять глубинные религиозные смыслы, ведь за внешней красотой обряда стоит система верований, где брак мужчины и женщины воспринимается как священный союз. Религиозные традиции разных культур мыслят брак не как личное дело мужа и жены, а как событие духовного масштаба.

В браке тело подчинено духу, в нем устанавливается связь не только между любящими людьми, но и между человеком и Богом, и это не метафора. Божественное предназначение женского тела неизбежно связано с функцией материнства, продолжения рода и подчиненности мужу. Поэтому физическая любовь оправданна только в рамках брачного союза.

Представьте, если вы неверующий, что целомудренное тело невесты – это буквально сосуд чистоты, предназначенный для мужа. Сдержанность до брака возвышает тело, так как делает его послушным душе, и человек, борясь со страстями, учится самоконтролю, который важен для создания крепкой семьи.

В христианской традиции союз мужчины и женщины – это обретение единства через различие. Муж и жена становятся «единой плотью», потому что учатся быть единым целым. Брак – это духовно-телесное единство, в котором сохраняется различие полов, но достигается единство в любви, где мужчина и женщина взаимно дополняют друг друга. А ребенок подтверждает силу духовного роста и продолжения традиций, символизируя будущее общины и веры.

Религиозные смыслы остаются внутри традиционных общин, но практически непроницаемы для светского взгляда извне. Поэтому традиционные свадьбы как у Гурама и Эки являются событиями духовного порядка, в котором община считывает ритуальную правильность. А светским гостям и медиапорталам остается лишь оценивать красоту и стиль пары, сервировку стола и декораций и, конечно, самое понятное и привычное – стоимость всего этого праздника.

Фильм «Гадкая сестра» (2025) – хоррор-версия сказки про Золушку, где красота и грациозность девушек становятся единственным способом привлечь внимание принца – наглого, распущенного, но богатого и молодого. Десятки знатных девушек месяцами готовятся к балу, где принц выберет себе жену. Каждая превращает свое тело в тщательно спланированный проект: диеты, косметические процедуры, уроки походки и позирования – все ради соответствия идеалу и шанса заслужить внимание. Главная героиня Эльвира проходит через экстремальные изменения в средневековом стиле: ей корректируют нос – ломают, потом правильным образом сращивают, в качестве средневекового наращивания буквально иглой вшивают ресницы в веки, а чтобы похудеть, она проглатывает ленточного червя. И все это – чтобы произвести то самое первое впечатление, которое породит любовь с первого взгляда.

Если вы не любите боди-хорроры, то можете тот же самый сюжет – встреча с принцем – найти в культовом реалити-шоу «Холостяк».

Ни одно другое шоу так наглядно не демонстрирует, как массовая культура конструирует тело желанной женщины – через противоречивые требования, эмоциональные сценарии и телесные ритуалы. Участниц отбирают по принципу визуальной нормативности: они должны быть стройными, ухоженными, женственными, но при этом естественными и искренними.

В итоге тело женщины становится одновременно инструментом и декорацией: наряженной, но не накрашенной; соблазнительной, но скромной; инициативной, но не навязчивой. Это модернистский double bind сексуальности: нужно владеть телом, позами, мимикой, голосом – но так, чтобы казалось, будто все это происходит естественно, без усилий. Каждая церемония вручения роз превращается в тест на телесное выражение эмоций: плаксива – значит, истеричка, холодна – бездушная, прямолинейна – мужиковатая, сексуальна – легкодоступная.

Женское тело здесь – проект, который создается с помощью спорта, диет, косметологии, пластики, нарядов, позирования, чтобы достичь цели – стать респектабельной невестой, трофеем, одобряемым обществом. На шоу ярче, чем в жизни, становится понятным механизм, как каждая улыбка, взгляд, движение девушки оцениваются, корректируются, чтобы она (и миллионы зрительниц) учились безупречно демонстрировать «правильную» женственность. При этом тело должно выглядеть словно дарованным природой, без труда и усилий. Женщина обязана извиниться, если в диалоге заходит речь о ее личной проблеме, которая начинает грузить жениха, она должна радоваться его сюрпризам и малейшей возможности поговорить с ним, быть избранной в гареме, где собрали красавиц. Кто лучше владеет телом, речью и эмоциями, получает признание, розу и экранное время, а также новых подписчиков, коммерческие предложения и внимание потенциальных богатых партнеров и будущих мужей, которые появятся после проекта.

Кого-то возмущает постановочность таких шоу, меркантильность девушек, нелепость свиданий, но именно в них зеркально отражается логика современного ухаживания. Это учебник по тому, как правильно конструировать себя для любви – телом, жестом, тоном голоса. Ведь идеальная романтика модерна сегодня требует сценария, тренировки и продуманного кадра, где вы сама себе стилистка, режиссер и актриса. Если вы в поисках романтических отношений и осознаете, как много всего нужно сделать, чтобы подготовиться к первому свиданию, но все равно продолжаете испытывать энтузиазм, значит, вы модернистка. И вам незазорно посмотреть шоу, где учат девушек по-модернистски ходить на свидания. Нужно выбрать наряд – хочется выглядеть круто и стильно, но не слишком, чтобы парень не подумал, будто вы слишком много думаете о нем; нужно убедиться, что все в порядке с гигиеной – приятно ли пахнете, чистые ли зубы, свежий ли запах изо рта? Как выглядят волосы – как их уложить, чтобы выглядели блестящими, ухоженными, но без нарочитой прически? Собранные (не слишком ли строго?) или распущенные (не слишком ли фривольно?)? Помимо продуманного образа, важно продумать темы для разговора – парочку легких вопросов, чтобы разговор не висел в воздухе, определиться, что можно рассказывать, о чем лучше умолчать; нейтральные, интересные, безопасные темы, чтобы не попасть в неловкие ситуации и продемонстрировать свою психологическую проработанность. Еще, чтобы не терять время, важно проверить его профили в соцсетях – что публикует, как общается, есть ли красные флаги. А чтобы точно подготовиться к идеальному свиданию, нужно провести исследование и послушать специалистов – от блогеров до профессиональных сексологов – на важные темы: «5 правил идеального свидания», «Эти фразы убивают свидание», «Красные флаги на первом свидании», «Как узнать в начале, что пора бежать?». Вот только не кажется ли вам странным, что многочисленные специалисты советуют быть собой, но при этом учат, как именно быть собой?

Телесность современной девушки на свидании – это почти искусство: тело, запах, волосы, мимика и наряд работают как слаженный механизм, чтобы показать, что вы классная, но не отчаянно стараетесь. Тело одновременно естественное и опытное, сдержанное, но выразительное, контролируемое, но не робкое. Через тело девушка демонстрирует эмоциональную зрелость, умение управлять впечатлением и соблюдать невидимые правила игры – быть собой, но показывать себя правильно.

Идеальное тело на свидании – это уже пролог к браку, где красивое платье, утонченная беседа и обворожительные улыбки становятся инвестициями в будущие отношения. За этой игрой в естественность стоит старая добрая модернистская программа: продемонстрировать, что девушка готова к роли будущей жены и матери. Дело в том, что семья – это социальный институт, через который модерн регулирует жизнь людей: мужчина – это глава семьи, женщина определяется через ее репродуктивную функцию.

В семье модерна проявляется логика биовласти, о которой мы много говорили в главе, посвященной дисциплине: общество через нормы, мораль, медицину, религию и психологию управляет телесной жизнью и поведением членов семьи. Главная функция семьи – воспроизведение норм как биологических (рождение и воспитание детей), так и культурных (правильное поведение, гендерные роли). В этой системе женское тело – излюбленный объект регулирования, ведь на каждом этапе развития отношений – от свиданий до материнства – что-то может пойти не так. Вот почему любовь в модерне превращается в нормативное чувство: оно оформляется через институт брака – от знакомства до замужества и рождения детей.

И в традиционном обществе, и в светском отношения дисциплинируются через патриархальную логику: только традиция делает это через религиозно-общинные каноны, а модерн – через социальные и культурные институты. Женское тело здесь не принадлежит самой женщине: оно существует как отражение мужского выбора, как объект постоянной оценки и корректировки со стороны родственников, друзей, знакомых, общества.

Именно поэтому реалити-шоу вроде «Холостяка» так ярко демонстрирует логику модерна: девушки учатся конструировать свое тело и поведение, чтобы соответствовать идеалу, выглядеть естественно и одновременно конкурентоспособно, выделяться на фоне соперниц. Каждое движение, улыбка, наряд и жест оцениваются и корректируются, ведь от этого зависит внимание мужчины и признание публики.

Но проблема в том, что, когда женская внешность становится искусным инструментом демонстрации своей красоты, она превращается в ресурс, способный приносить внимание, статус и материальные выгоды. В этих условиях романтика незаметно смешивается с экономикой: границы между искренними чувствами и расчетом размываются. Женская внешность приобретает экономическое измерение: привлекательность превращается в рыночную стоимость, сексуальность – в валюту, возникают смешанные формы отношений вроде шугар-дейтинга – это псевдоромантическая модель, где один партнер получает деньги, подарки или поддержку в обмен на внимание, общение или близость. Подозрения красивых женщин в том, что они занимаются эскортом, отражают состояние общества, в котором сексуальность, труд и деньги настолько переплелись, что становится трудно отличить капитализацию тела от свободы его демонстрации.

Все становится чуть яснее, когда речь доходит до свадьбы.

Свадьба Джеффа Безоса и Лорен Санчес в Венеции стала воплощением сверхроскоши: ее стоимость оценивается в $20–25 млн, некоторые источники называли цифру до $46 млн. Пара арендовала пятизвездочные отели целиком, наняла водные такси за сотни тысяч долларов, заказала кейтеринг от шефа с тремя звездами «Мишлен», а гостей одарили подарками из муранского стекла и изысканной выпечкой ручной работы. Это был не просто праздник, а тщательно поставленный спектакль, в котором богатые перестали стыдиться своего богатства и скрывать его. Огромные траты на свадьбу – это способ материализовать успех и статус через тело и зрелище. Все – от идеального наряда и макияжа до декораций на торте – становится частью тщательно выстроенного спектакля, где тела жениха и невесты должны воплощать совершенство, любовь и власть. В такой логике роскошь работает как продолжение телесности: безупречное платье, сияющая кожа, безукоризненные движения – все подчинено идее идеального дня, когда тела молодоженов становятся символом успеха, капиталом и украшением церемонии.

Идеальная свадьба – кульминация модерновой романтической утопии, момента, когда чувства наконец получают официальный статус и общественное признание. В модерне день свадьбы – это лучший день в жизни девушки, потому что он символизирует логичное завершение сценария: встреча жениха, проявление большой любви, которая приводит к роскошной церемонии, чтобы завести счастливую семью. Свадьба – это момент, когда частное становится публичным, а поэтому чувства должны быть безупречными, как и тела, костюмы, декорации, торт.

Такой взгляд на брак превращает тело невесты в символический трофей: он закрепляет обмен, подтверждает статус и превращает любовь в показатель социального успеха или порицания и даже позора, если в свадебном сценарии что-то пошло не по плану. Не забываем, что модерну присуще черно-белое мышление.

Это основа драматургии реалити-шоу «Четыре свадьбы». В каждом выпуске четыре невесты посещают свадьбы друг друга, оценивая их по четырем основным критериям: свадебное платье, оформление зала, банкетное меню, образ жениха. После посещения всех торжеств участницы выставляют друг другу оценки, и победительница получает денежный приз, который обычно тратится на свадебное путешествие. Шоу сочетает элементы конкуренции, юмора и наблюдения за различными церемониями и празднествами, что делает его популярным среди зрителей.

Даже если бы шоу не было соревновательным, где невесты борются за главный приз, – конкуренция между девушками осталась бы, так как в модерне идея иерархии, у кого лучше/хуже, прошита глубоко. Женщины меряются красотой, элегантностью, успешностью, женихами. Даже искренность эмоций невест выглядит постановочной, ведь тело девушки в белом платье должно быть фотогеничным, сияющим, готовым к кадру и публичным взглядам, полным восхищений. Таким образом, тело невесты превращается в сцену, где разыгрывается борьба за признание: чье счастье, любовь и женственность выглядят наиболее настоящими и достойными победы.

«Ты недоженщина, если не умеешь готовить. Никакого домостроя в этом нет! Это все равно, если ты от мужика требуешь забить гвоздь, а сама…»[105]

Это неосторожное высказывание Ляйсан Утяшевой – яркое проявление модернового норматива женственности, где тело женщины оценивается через функциональность – через то, что оно делает для других: кормит, заботится, обслуживает. Женское тело мыслится как служебное – созданное для заботы, уюта, красоты. Оно должно быть полезным и вписанным в сценарий правильной семьи. В словах «никакого домостроя в этом нет» проявляется модерновая рационализация традиции: патриархальные нормы подаются как здравый смысл и естественное распределение обязанностей. Женщина должна быть современной, активной, но при этом оставаться домохозяйкой – то есть телесно вписанной в привычный сценарий служения.

Модерн превратил тело жены в место постоянной работы над собой, совершенствования хозяйственных навыков. Специалисты и эксперты в газетах, журналах, телепередачах, подкастах помогают женщинам советами, как следить за хозяйством. В Америке Марта Стюарт прославилась тем, что создала медиаимперию «домашнего совершенства»: она учит свою аудиторию искусству готовки, декорирования дома, выпечке, садоводству; Юлия Высоцкая долгое время делилась рецептами блюд в телепрограмме «Едим дома», чтобы помочь женщинам создавать домашний уют; система Мари Кондо стала популярна во всем мире потому, что попала в нерв эпохи – как в обществе потребления с легкой душой научиться избавляться от ненужных вещей, улучшая домашнюю атмосферу.

Чистый дом, вкусная еда, ухоженное тело, хорошее настроение, скромность – все это знаки правильной женственности в культурной логике модерна. Через повседневные практики – готовку, уборку, уход за собой – женщина приучается жить в ритме рационализации. Тело образцовой жены подчиняется распорядку – встать рано, все успеть, распределить задачи. Это важно, потому женское тело синхронизируется с ритмом дома – оно принадлежит семье, чтобы обустраивать пространство для всех ее членов.

Вот почему от женщин в такой логике ожидается мягкость характера, плавность движений. Привычка вести быт, делать это незаметно, не напрягая никого, создавая уют и комфорт, по сути, являются тренировкой самоконтроля: в такой логике понятно, почему нельзя резко двигаться, повышать голос, быть в плохом настроении. Ведь тело принадлежит семье, и если женщина не в духе – это портит настроение всем! Если хардкорным модернистам ясна и привычна реальность, которая стоит за словами актера Гогунского про плохое настроение женщины, то для них буднично звучит и фраза Регины Тодоренко, за которую она много раз уже извинилась: «А что ты сделала, чтобы он тебя не бил?»[106] Женщина в модерне должна контролировать себя: быть покорной, мягкой, разумной, не провоцировать. Так формируется телесная норма поведения – «правильная женщина не сталкивается с насилием, потому что умеет себя вести». Мы не будем делать выводы, насколько это антигуманно и чудовищно звучит, здесь и так все понятно. Нам важно понять, из какой реальности произносятся подобные фразы. Мы философски удерживаем в сознании две картины мира – доведенную до крайностей разметку реальности модерниста и саму действительность.

В картине мира радикального модерниста женское тело рассматривается как зона морального контроля. Если над ним совершено насилие, значит, женщина не справилась со своей ролью, не смогла удержать порядок. В картине мира модерна мужчина – тот, кто управляет (собой, семьей, миром), его тело должно быть дисциплинированным, сильным, функциональным, чтобы держать под контролем свою женщину, импульсивную, эмоциональную. Это ярчайшая мифологема модерна (которая подбешивает всех немодернистов и нетрадиционалистов).

Если довести эту логику до предела, вы получите портрет тех, кто оправдывает и романтизирует домашнее насилие. Именно из этой системы взглядов рождаются персонажи вроде Арсена Маркаряна.

Итак, тело женщины в этой логике должно быть не просто послушным и скромным, но еще и жертвенным – служить ребенку, семье, будущему. Материнство превращается в высшую форму проявленности женщины, воплощает социальный идеал заботы, самоотдачи и «естественного» предназначения.

А теперь представьте, насколько трагично в этой логике воспринимается развод. Вот вы тщательно собирались на первое свидание с принцем, вам удалось обойти конкуренток и сыграть пышную свадьбу, стать образцовой домохозяйкой, которая помогает мужу-добытчику создавать уют; вы научились не пилить его, потом стали матерью, которая на каждом этапе жизни ребенка следит за развитием, одновременно пытаясь оставаться привлекательной и интересной для мужа. В модерне развод – это социальная смерть женщины, которая теряет и партнера, и собственную идентичность – социальный статус, экономическую защищенность и сценарий женственности, который был признан обществом. Ярлыки «разведенка», «женщина с прицепом» усиливают психологическую боль: ее тело и поведение оказываются в свете негативной социальной интерпретации – она перестает быть идеальной женой и успешной женщиной в глазах модерновой нормы. Все, что раньше поддерживало ее идентичность, – забота о муже, воспитание детей, телесная привлекательность, умение демонстрировать семейное счастье, – теперь оказывается инструментом осуждения, а не признания.

В современном обществе, в модерновой логике тело женщины – на свиданиях, на свадьбе, в период замужества и материнства – постоянно подвергается оценке и трансформации, отражая давление соответствовать идеалам красоты. Развод же обнажает всю уязвимость этих норм.

Именно поэтому постмодерн, пришедший как яростный враг модерна, кажется многим таким привлекательным: он обещает снять тяжесть этих норм, разрушить идеалы «правильной женщины» и освободить тело от постоянного контроля. В мире постмодерна роль женщины перестает быть строго предписанной.

Канье Уэст и его жена Бьянка Цензори

Фото: Backgrid / Legion-Media

Воскресенье, 2 февраля 2025 года, Канье Уэст и его нынешняя жена Бьянка Цензори просто шли по ковровой дорожке на «Грэмми» – 47-летний музыкант в черном с ног до головы, с солнцезащитными очками, брюками и футболкой, а его жена в мини-платье из прозрачной сетки, которое практически ничего не скрывало. Сначала Бьянка прикрыла тело черной шубой, но потом сняла ее, и все внимание оказалось на ней. Более голого платья история еще не видела.

Сцена выглядела так, будто они играют маленький спектакль: Канье почти полностью закрыт, а Бьянка – на виду. Она поворачивается к нему, чтобы снять шубу, превращая фигуру из закрытой в почти полностью обнаженную, а он остается строгим и неподвижным. Снимаешь шубу – и смысл ее присутствия на красной дорожке сразу меняется. Волосы аккуратно собраны в пучок, смоки айз, нюдовые губы, прозрачные туфли на каблуках – все идеально рассчитано, чтобы тело работало на эффект.

Каждое их появление на публике – это способ поддерживать внимание, создавать хайп и сформировать запоминаемый образ, который публика обсуждает месяцами.

Почти всегда в их совместных выходах Канье остается скрытым, в черном, сдержанным наряде, а Бьянка полуобнажена. Этот контраст создает динамику власти: кто контролирует образ, тот и становится медиумом публичного внимания.

Привычным браком здесь и не пахнет. Их семейные выходы превратились в спектакль. В постмодернистском ключе брак становится медийной конструкцией, где реальные отношения вторичны, главное – это впечатление, которое они производят на аудиторию.

Вот почему здесь так уместно вспомнить о термине Ги Дебора «общество спектакля»: все, что раньше переживалось непосредственно, – эмоции, впечатления, чувства, – теперь опосредуется образами[107]. Любовь, близость, согласие и власть превращаются в знаки, в спектакль, который живет своей жизнью, независимо от внутреннего содержания чувств, если они вообще есть.

Свадьба Ксении Собчак и Константина Богомолова, состоявшаяся 13 сентября 2019 года, стала ярким примером постмодернистского подхода к телесности и публичному имиджу. Собчак, известная склонностью к эпатажу, и Богомолов, режиссер с провокационным стилем, объединили свои творческие подходы, чтобы создать медийное событие. Свадьба была насыщена элементами постмодерна: ироничным отношением к традициям, смешением высококультурных и поп-культурных символов, а также игрой с визуальными и культурными кодами. Пара прибыла в ЗАГС на катафалке с надписью «Пока смерть не разлучит нас», что сразу же привлекло внимание и вызвало бурные обсуждения в СМИ и социальных сетях. Венчание в церкви, эротический танец невесты и последующий банкет с элементами театрализованного представления стали продолжением этой концепции. В итоге свадьба превращается в спектакль, где тела новобрачных стали инструментом коммуникации с аудиторией.

В ситуации постмодерна всякие любовные отношения превращаются в спектакль: важнее эффект, который они производят на публику, чем реальные чувства. Их тела, образы и выходки становятся инструментами создания шоу, привлекающего внимание, а вслед за этим идут контракты, деньги, символическая власть. Это напрямую ведет к постмодерновой ситуации, кишащей симулякрами. Реальные отношения в постмодерне теряют первичность, на первый план выходят визуальная привлекательность, социальный имидж и виральный контент, превращая интимность романтических и семейных чувств в игру знаков.

Даже роды, один из самых интимных и предельно физиологичных процессов в жизни женщины, в постмодерне становится шоу. Транслируя роды в прямом эфире, Айза Анохина, блогерка, бывшая жена рэп-исполнителя Гуфа, превратила их в публичное событие. Это яркий пример того, как личные переживания могут быть использованы для создания эмоциональной связи с подписчиками и формирования публичного имиджа.

А если вы еще не беременны, но хотите иметь красивые фотографии с круглым животиком, присмотритесь к популярному китайскому тренду: молодые одинокие женщины заказывают фотосессии с накладными животами, которые пригодятся, когда они забеременеют, чтобы показывать родственникам, друзьям и подписчикам. Ведь в обществе спектакля хочется иметь красивые снимки, а не отображать реальное положение вещей.

В постмодерне есть два типа персонажей, связанных с темой любви и взаимоотношений, – симулянты и их разоблачители: те, кто симулирует подлинные чувства, и те, кто вскрывает обман первых. Рассмотрим их на примерах.

Вернемся снова к реалити-шоу «Холостяк» и посмотрим на него через новую постмодерновую оптику как на яркий образец общества спектакля.

В романтических реалити-шоу много говорят о любви, но вы ведь понимаете, что на самом деле эти шоу не про реальные чувства, а про внешние знаки любви. Вот почему для «Холостяка» так важна та самая красная роза, которую холостяк вручает понравившимся девушкам. Не получившая цветок навсегда выбывает из проекта. В любых реалити-шоу важны телесные жесты, без них никак не обойтись, если шоу посвящено внутренним эмоциям и переживаниям. Как правило, шоу покидают не те, кто не заинтересован в холостяке, а кто не умеет правильно перекодировать внутренние чувства, свои психологические переживания в понятные телесные знаки.

В ходе шоу участники много ездят в романтичные места, говорят романтичные фразы, совершают романтичные поступки, демонстрируя образцы самой «романтичной романтичности» для обычной жизни. Думаю, не все девушки реально осознают, действительно ли они любят букеты свежих цветов, но в чем я абсолютно уверена, так это в том, что любительницы букетов хотят быть успешными актрисами в обществе спектакля и получать знаки внимания, которые подсвечивают их конкурентоспособность среди красавиц.

В обществе спектакля знак любви становится ценнее самого чувства. И чтобы доказать зрителям, что ваш молодой человек вас любит и ценит, можно самой заказать гигантский букет алых роз напрокат. Ведь фото с трофеем из цветов сигнализирует о вашей социальной ценности, а скупая фраза «Я тебя люблю», произнесенная на ухо, нет.

Шоу «Холостяк» производит новую, более управляемую версию романтических взаимоотношений, полных готовых клише, где каждый жест – будь то букет, поцелуй, признание, подарок или поездка – уже заменяет собой реальные чувства. Каждая участница демонстрирует высокий уровень владения своим телом: наклон головы, выражающий глубокую мысль, мягкий взгляд, транслирующий знак заботы, чуть приоткрытые губы, создающие эффект нежной уязвимости. Каждая поза и движение рук будто расставляют акценты на нужных частях тела – плечи, талия, бедра, – чтобы камера и зритель уловили максимум «правильной» женственности. Все это работает как тщательно отлаженный язык тела: жесты рассчитаны на то, чтобы показать эмоциональную вовлеченность, сексуальность и при этом казаться легкими и естественными. Эти жесты выходят и за пределы шоу: зрительницы начинают воспроизводить их в соцсетях, на свиданиях, в рекламе, в повседневной жизни, так как они выражают подлинные чувства лучше, чем сами чувства, транслируют идею искренности лучше самой искренности.

А что лучше всего демонстрирует серьезность и глубину отношений в паре и семье? Без сомнений, парные луки.

Многочисленные семейные луки Джигана и Самойловой с детьми создают визуальный код «мы вместе», превращая семью в медийный спектакль, сам по себе визуально интересный. И неважно, чтó между ними происходит на самом деле, когда они снимают свои одинаковые наряды. Дети и питомцы становятся реквизитом, повседневные действия – тщательно выверенной сценой, где каждая деталь должна впечатлить подписчиков в соцсетях. В итоге семейные луки продают образ идеального счастья, визуально симулируя близость, и зрителям все равно – есть она в реальной жизни или нет.

На 70-й церемонии вручения премии «Давид ди Донателло» на киностудии Cinecitta в Риме Кайли Дженнер и Тимоти Шаламе сделали свой первый совместный выход на красную дорожку. Тимоти выбрал черный бархатный смокинг от Tom Ford с бледно-розовым цветком на лацкане пиджака, а Кайли – полупрозрачное черное платье от Schiaparelli с глубоким декольте. Их наряды гармонировали, словно они пришли не на итальянский аналог премии «Оскар», а на свидание. Дженнер и Шаламе держались за руки всю дорожку, задерживаясь в полуобъятиях перед камерами[108]. И логика гиперреальности работает таким образом, что за их отношениями и совместными выходами наблюдает и звездная пресса, и поклонники в отрыве от того, что они думают – это настоящие чувства или пиар-роман.

Пиар-роман – это еще один удачный пример постмодернистского спектакля, где тело, жесты, совместные фото и интервью становятся инструментами создания гиперреальности, которой в действительности не существует. Это что-то вроде фанфика во плоти, в который хочется верить поклонникам и что хочется разоблачить хейтерам. В этом контексте неважно, есть ли настоящий роман между Авророй Кибой и Григорием Лепсом, они создают гиперреальность, где их появление на публике – с учетом разницы возраста, биографий, нарядов и поведения – становится инструментом для поддержания спектакля и вовлечения аудитории.

Ханна Нилман, бывшая балерина, вышла замуж за мормона Дэниела Нилмана, переехала с мужем на ферму в Юте, откуда ведет блог о традиционном семейном укладе, воспитании восьми детей и ведении хозяйства. Ее контент включает в себя идеализированные сцены: выпечка хлеба, уход за животными, семейные ужины. Все это снято в мягком свете и в винтажном стиле, создает ощущение ностальгии по доброму прошлому, по которому так легко соскучиться в тяжелые времена. Ее внешний вид – длинные волосы, платья в стиле 1950-х, отсутствие макияжа – создает образ примерной жены и матери, сидящей дома с детьми и занимающейся хозяйством в свое удовольствие. А за кадром ее помощники и съемочная группа тщательно конструируют спектакль о райской ферме и сказочной жене, счастливой в своей жертвенности.

Соцсети Ханны – образцовый симулякр третьего порядка, то есть образа, который оторван от реальности, но выдающий себя за нее. Соцсети бывшей балерины создали полностью автономную реальность, которой нет на самом деле. Контент становится самодостаточным знаковым миром, где тело, хозяйство, дети и быт – это визуальный и эмоциональный конструкт для аудитории, ностальгирующий по прошлому, которого не существовало. А теперь представьте, насколько постановочной оказывается вся эта идиллическая картинка, если верна гипотеза журналистов и многочисленных зрителей: за мягкой улыбкой и винтажными платьями скрывается тревожная реальность. По данным The Guardian и The New York Times, подобные образы «идеальных жен» часто превращаются в ловушку: женщина не может выйти из роли и проявить даже малейший знак несогласия, иначе столкнется с осуждением и давлением со стороны мужа или сообщества. Вся эта «идиллия» – визуальный конструкт, в котором реальность растворяется в тщательно созданном спектакле.

Во всех приведенных примерах симулякров любви и отношений видно, что брак как социальный институт модерна переживает кризис: подлинные чувства отходят на второй план, их имитируют и подделывают. И появляются те постмодернисты, которые пытаются разоблачить традиционный брак и предлагают альтернативные формы любовных взаимоотношений.

Фокус внимания смещается с института на личный выбор и субъективный опыт. Самая скромная форма – гражданское партнерство, когда возлюбленные без свадьбы живут вместе, ведут совместное хозяйство, но не формализуют отношения юридически; самая радикальная форма, пожалуй, это полиаморная группа, которая согласовано состоит в отношениях друг с другом, размывая моногамные границы. Ольга Маркес, предпринимательница, блогерка и основательница фитнес-проекта Sekta, состоит в полиаморных отношениях с двумя партнерами, Вадимом и Дмитрием, с которыми делит любовь, ответственность и решения, включая заботу о детях. По ее словам, полиамория отличается от полигамии и свободных отношений тем, что предполагает наличие нескольких значимых партнеров, а не только право на другие связи. Открытые пары поддерживают эмоциональную близость и совместную жизнь, но разрешают сексуальные отношения с другими людьми. Уилл Смит и Джада Пинкетт-Смит открыто обсуждали свою нестандартную модель отношений, включая моменты, когда их связь перестала быть моногамной. Можно в культурной логике постмодерна обнаружить и так называемые «ситуативные» пары, когда люди встречаются и живут вместе на время какого-то проекта или путешествия, без обязательств на будущее.

Пожалуй, самый яркий пример альтернативных отношений, о котором массово заговорили, – это так называемое «православное многоженство», о котором страна узнала после скандального интервью Саши Сулим с Иваном Суховым. Это живая иллюстрация того, как работает постмодерн: он мешает в одном котле религию, патриархат, медийность и личный пиар. Получается странный коктейль, в котором вера превращается в шоу, семья – в контент, а женщина – в инструмент мужского самоутверждения. Посмотрим, как это устроено. Православное многоженство Сухова – звучит абсурдно, но это преподносится как возвращение к исконной традиции, которая является фейком. Более того, православие осуждает многоженство, но в логике постмодерна это неважно. На его YouTube-канале, в интервью, в ток-шоу – всюду изображается один и тот же благочестивый отец семейства с ореолом патриарха. Только ореол этот – медийный, вылепленный из просмотров, хайпа и комментариев.

В его придуманном мире у женщин есть ясная функция: рожать, кормить, служить доказательством мужской силы. Мы, на первый взгляд, вроде бы видим возвращение к традиции, но на деле это спектакль, где традиция используется как реквизит. Постмодерн обожает такие гибриды: когда несовместимое соединяется, а противоречия не разрешаются. Здесь вера и нарушение религиозных норм не исключают друг друга, а дополняют. Он берет из православной доктрины кусочки, нужные для создания своего образа, игнорируя то, что не вызывает интерес. И чем больше людей возмущается, тем громче работает эта машина внимания, и вместе с тем растет количество желающих повторить путь Сухова.

Пока постмодерн боролся с властью и патриархальными устоями модерна, он незаметно разрушил сами основания, на которых держались отношения, – доверие, стабильность, общие смыслы. В итоге размылись сами представления о том, что такое любовь и как возможно совместное проживание. Современная постмодерновая культура ставит под сомнение любые нормы, навязанные обществом и властью, в том числе институт брака, когда-то служивший инструментом контроля над телом, семьей и моралью. И пока одни создают медийные образы своих отношений, размывая границы между интимным и публичным, другие пытаются вернуть себе живой опыт близости в обход традиций.

Перед тем как я начну излагать идеи о том, как метамодернисты выстраивают любовные отношения, хочется написать дисклеймер, ведь далее описываемые идеи реально могут удивить, возмутить, шокировать читателей, приверженцев традиционных взглядов на семью и любовь. Ну или попросту, если вы не зумер, готовьтесь к встрече с очень странной реальностью, которая существует, но в которую сложно поверить и тем более принять ее.

Если модерн дисциплинировал тело через институт семьи и морали, а постмодерн освободил его, разоблачив институт семьи как властную практику, то метамодерн погружает тела в состояние неопределенности. Метамодернисты больше не клянутся в вечной любви друг другу и в горе, и в радости, как модернисты, но они уже не циники, как постмодернисты.

«Я сразу жене сказал: изменю на 100% отношение к тебе, если ты поправишься. Я, возможно, тебе не изменю, но, конечно, буду относиться хуже»[109]. Иван Абрамов – популярный стендап-комик, его высказывания транслируются на ТВ, в соцсетях и YouTube, что делает их массово доступными. В современной культуре, где растет ценность принятия разнообразных тел, комментарий про «толстую жену» воспринимается как оскорбление и дискриминация, хотя в традиционной или модерновой логике красоты это могло бы рассматриваться как нормальное ожидание от мужа видеть свою жену в стройном теле.

Фраза Абрамова предполагает, что любовь мужчины к женщине зависит от ее телесного соответствия социальным стандартам, что воспринимается в метамодерне крайне токсично – в этой логике любовь сводится к сексуальной привлекательности жены, которая существует на шатких телесных основаниях. Абрамов считает себя добрым, хорошим парнем, но метамодернисты боятся именно тех, кто считает подобный традиционный взгляд на женщин естественным.

Исторически мужские тела преобладали на официальных приемах и парадах, встречах на высшем уровне. Военные, милиция, духовные лица или официальные служащие носят униформу, демонстрируя символическую власть. Также мужчины демонстрируют и опасность на улицах, массовых мероприятиях, именно они – активные участники погромов. У мужчин в обществе всегда было очень много власти. И поэтому мужчинам хорошо известно, как отыграть публичную властную роль – государственного чиновника, судьи, профессора, врача, спортсмена, преступника. Улицы, кафедры, сцены, лаборатории объяснили мужчинам правила поведения в публичном пространстве. Но им до сих пор не совсем понятно, как стать заботливыми мужьями и отцами с точки зрения нового поколения женщин, видящих в каждом мужчине потенциального абьюзера, насильника или психопата.

Мужчины, воспитанные на представлениях о рыцарстве, галантности, силе и ответственности, вдруг оказываются обвиняемыми в токсичности: то, что раньше считалось нормой (уверенность, лидерство, флирт), теперь может быть интерпретировано как давление, манипуляция или вовсе харассмент. Они теряются – старые коды поведения утрачивают смысл, а новые еще не усвоены.

Поэтому, когда под метамодерновую раздачу попадают знаменитости, которые обладают авторитетностью, уважением, никогда не участвовали в скандалах и вели себя корректно в публичном пространстве, они даже не понимают, что делают не так. Прежние модели обращения мужчин с женщинами стали токсичными. Мистер Биг в отношениях с Кэрри оказался абьюзером; разоблачен обожаемый всем миром Джеймс Бонд, по сути, он еще хуже: объективизирует женщин, вступая с ними лишь в одноразовые отношения, не думая об их чувствах и наносимых психологических травмах. Старые сценарии дискредитированы, новые неустойчивы и часто противоречивы. В итоге каждый шаг – публичный или личный – становится рискованным: можно быть обвиненным в насилии, в токсичности, в неаутентичности. Это и есть симптом метамодерна – эпохи, где искренние чувства реальны, но доверие к ним подорвано, и неизвестно, в какой форме их выражать, чтобы потом за них не извиняться, как Ивану Абрамову, оказавшемуся искренним на старый манер в эпоху новой искренности.

В эпоху новой искренности, когда люди снова пытаются чувствовать по-настоящему, после разгрома патриархальных представлений о браке и усталости от нескончаемого постмодерного бунта появляется феномен situationship – отношений без статуса, но с эмоциями, в которых человек балансирует между иронией и уязвимостью, свободой и желанием близости, между постмодернистским цинизмом и модернистской верой в любовь. Ситуэйшншип становится типичной формой любовной связи метамодерна – здесь все зыбко, неопределенно, при этом эмоционально насыщенно, но максимально безопасно. По сути эта форма связи напоминает ситуацию, в которой человек пытается получить обезвреженную любовь, подобно тому, как он пытается насладиться вином без алкоголя, сладостью без сахара, стейком без мяса. Люди хотят невозможного – телесной и душевной близости без сильных чувств и ответственности.

Попытка завести отношения для молодого поколения уже мало походит на романтику. Каждое сообщение – минное поле, каждая сторис – акт стратегического самопозиционирования. Ты вроде хочешь любви, но должен при этом оставаться независимым, самодостаточным и не показывать слабость. Быть проработанным, видеть красные флаги, распознавать абьюзеров и нарциссов. Психотерапевты учат не бояться проявляться, но выстраивая личные границы, в TikTok учат распознавать манипуляторов и в то же время объясняют, как эффективно флиртовать через игру «горячо-холодно», в которой понравившийся человек сам становится объектом для манипуляции. Ирония в том, что самые токсичные советы о любви становятся вирусными, а искренность теряет всякий шанс. Как в этой картине мира взаимоисключающих действий получить хоть маленький шанс на романтические отношения?

Пышная свадьба Селены Гомес с музыкальным продюсером Бенни Бланко выглядела как кадр из голливудского сна: мерцающее платье цвета слоновой кости, сияющие гости, бесконечные сторис. Казалось, перед нами идеальный финал мелодрамы – та самая сцена, где принцесса наконец находит своего героя. Но поклонники певицы не смогли поздравить ее от чистого сердца. Давайте присмотримся вместе с ними к жениху. Рядом с принцессой оказался мужчина, который мало похож на принца. Не высокий красавец с безупречным прессом, не миллиардер с чувством стиля, а эксцентричный продюсер с растрепанными волосами и рубашками-оверсайз, который в интервью признавался, что принимает душ раза два-три в неделю, в целом создает впечатление, что не сильно следит за своей внешностью, и на фотографиях выглядит неаккуратным.

Рядом с принцессой оказался тот, кто разрушил все привычные ожидания о «правильном» мужчине: не стандартной красоты, богатый, но не похожий на успешного человека. У него необычная харизма, и он не стесняется говорить о своей небрежности к гигиене и внешнему виду.

Общественность распознала в этих отношениях метамодерновую логику: если искать любовь стало таким непосильным делом, значит, нужно снизить свои ожидания. Этот метамодерновый тренд получил некрасивое название шрекинг. Шрекинг – новый термин из среды поколения Z, описывающий стратегию свиданий, при которой человек сознательно выбирает партнера, которого считает ниже своих стандартов или менее привлекательным по внешности. Такое видение отношений направлено на удовлетворение эмоциональной потребности – не быть брошенным, не страдать в отношениях, выбирать человека, который воспринимается как эстетически или социально непривлекательный и нестатусный.

Именно эта неожиданная комбинация, когда внешность и статус больше не диктуют, с кем хочется быть, отражает новую реальность романтики для поколения Z. Любовь перестает быть идеалом, «простым женским счастьем», а превращается в рисковую инвестицию ментального здоровья, где нужно постоянно анализировать риски, поэтому каждый шаг требует осторожности и расчета. Основная идея этой странной теории заключается в том, что если вы как бы находитесь «выше» партнера по стандартам красоты и привлекательности, то партнер будет благодарен вам за оказанное внимание и станет любить вас больше, чем альфа-самец, который считает покоренных девушек и собирает коллекцию красавиц. Шрек не хвастается списками девушек, с которыми переспал. Ну а в крайнем случае, если шрек вам откажет, он вас этим не так обидит, как если бы вам отказал красавец и нанес урон вашей самооценке.

Тело в этой логике превращается в видимый индекс «рыночной стоимости». Внешность, фигура, кожа, стиль одежды, осанка – все это становится счетчиком, по которому оценивают, на каком уровне находится человек и с кем ему можно/нельзя взаимодействовать. При шрекинге тело – это инструмент социального позиционирования, сигнал о доступности, привлекательности и соответствия кастовой шкале. Характер прикосновений, смелый или скромный взгляд, фотографии с обнаженным торсом или в безразмерной толстовке – все это телесные способы подтвердить или оспорить этот уровень. Слишком уверенное, слишком красивое или чересчур застенчивое и отталкивающее – всякое тело моментально оценивается и помещается в условную иерархию. В логике метамодерна тело перестает быть главным аргументом, своеобразным паспортом привлекательности. Прикосновения, поцелуи, объятия непривлекательного партнера воспринимаются не опасными, и в целом риск быть отвергнутым минимален, так как этот парень не убежит к другой, потому что он никому больше не нужен.

Именно поэтому история Селены Гомес и Бенни Бланко так взорвала инфопространство: она стала символом этой новой логики любви. Их союз выглядит как романтическая революция против диктатуры глянца – новая метамодерновая сказка, где принцесса выбирает не идеал, а живого, странного и несовершенного человека.

Телесность становится медиатором аутентичности: привлекательность оценивается не только по внешности, но и по «вибрациям», телесной честности, эмпатии, способности быть настоящим. Интимность строится через совместное телесно-эмоциональное взаимодействие: танцы, прикосновения, совместные практики. Важно быть чутким, включенным и открытым к совместному поиску формы отношений.

Если вы готовы рискнуть и выйти на охоту, то нужно уметь распознавать опасности. Я, конечно, иронизирую, но именно страх запустил и распространил сленговые обозначения разных типажей, встречающихся в романтических отношениях. Именно метамодерн позволяет объяснить распространение типажей – от тарелочницы до золотистого ретривера, которые колеблются от серьезности к иронии и обратно.

Эти типажи – метамодерновые образы, которые позволяют быть одновременно романтичными и циничными, уязвимыми и самодостаточными. Тарелочница – девушка, которая приходит «поесть», а не ради мужчины. Эдакий образ потребительского отношения к свиданиям и одновременного сопротивления патриархальному ожиданию быть благодарной за внимание. В этом смысле девушка, называя себя тарелочницей, подрывает модерновый поиск чистой любви. Скуф – тело уставшего мужчины. Он не следит за собой, живет в режиме бытового выживания: у него мягкий живот, небритость, майка-алкоголичка, сутулость. Масик – противоположность скуфа, он заботливый и безопасный. Он ухожен, приятен, внимателен к эмоциям партнерши, не демонстрирует агрессию. Он готов быть рядом и поддерживать. Тюбик похож на масика: он привлекательный, харизматичный, знает, как понравиться, но его сексуальность – оружие манипуляции. Золотистый ретривер – метафора идеального партнера, доброго, преданного, эмоционально простого, без драмы. Это образ новой маскулинности постмодерна: дружелюбной, мягкой, ориентированной на комфорт и психологическую безопасность.

Сегодняшняя культура свиданий живет в такой логике метамодерна: здесь все одновременно искренне и иронично. Когда девушка называет себя тарелочницей, она вроде бы смеется над собой, но при этом открыто заявляет о праве на выгоду и комфорт. Когда парень пишет в анкете, что он золотистый ретривер, это и шутка, и признание в готовности быть добрым, домашним и предсказуемым. Эти шутливые характеристики позволяют придать сложным запутанным взаимоотношениям хоть какую-то определенность.

А чтобы еще снизить риски, в Соединенных штатах Америки создали приложение Lulu и сообщества AWDTSG[110], где девушки могут оставлять отзывы о мужчинах, с которыми ходили на свидания, как о заведениях или оказанных услугах, писать комментарии о своем опыте с бывшими, а также просто оценивать личную, физическую и сексуальную привлекательность парней.

При всем этом страхе быть отвергнутым, испытать душевную боль, выстраивании барьеров, если метамодернисты каким-то чудом и доходят до ЗАГСа, то их брак строится на попытке добиться добровольной, искренней близости, где тело – способ быть с другим ради уюта и совместного смысла. Насколько это жизнеспособная стратегия, покажет время.

Вернемся к начатому разговору о разницах в подходах к любви и браку. Надеюсь, стало понятно, как меняется построение семьи у представителей поколений через их культурные логики, основанные на разнообразных ценностях, взглядах на тело и понимании партнера.

Поколение бабушек и дедушек формировалось в советское время, жило в культурной логике модерна, в основе которого лежала идея биовласти. Государство было заинтересовано в дисциплинированных телах и регулируемом населении. Семья подавалась как «ячейка общества» – институт, который производил нужных государству граждан: здоровых, трудоспособных, лояльных. Брак, рождаемость, воспитание детей – как часть большого социального проекта. Риски в этой системе были известны и предсказуемы: бытовые трудности, недостаток личного пространства, первостепенность социального долга над удовольствием, но сама форма семьи казалась незыблемой монолитной структурой. Согласитесь, сегодня сложно отыскать человека, который бы реально ставил коллективные цели выше собственных – такую личность в Тиндере не найти. Советский человек воспитывался на идее, что он как индивидуальность не ценен, а полезен как часть целого – коллектива, семьи, государства. Риск «потерять себя» был минимален, страх не проявить себя отсутствовал, потому что идентичность человека во многом определялась его принадлежностью к этим коллективам. Совместный труд (на даче, в квартире, по воспитанию детей) считался цементом, скрепляющим отношения, формой досуга и проявлением заботы. Сохранение семьи любой ценой было высшей ценностью, потому что сама структура была важнее эмоционального содержания, сексуального удовольствия, телесных чувственных контактов.

Неготовность человека к самопожертвованию для того поколения людей была красным флагом. Последующим поколениям индивидуалистов этого не понять, это стало чем-то само собой разумеющимся.

В мире, где рухнули большие идеологии, именно тело стало источником идентичности и подлинности. Теперь «я» – это мои уникальные чувства, мои желания, мой телесный опыт. Секс превратился в язык общения, в способ познания себя и другого, в источник наслаждения. Нет секса – нет семьи. В Тиндере ищут не отца/мать будущих детей, а совместимого партнера, в том числе и на уровне телесной химии. Риск отношений теперь в том, что можно не получить ожидаемого удовольствия и эмоционального отклика. Семья отныне – это партнерство добровольное, а не продиктованное обстоятельствами. И как в таком случае рассчитывать, что вы проживете вместе долго и счастливо?

В философии есть такое направление, как диалогизм. Это подход, согласно которому знание, смысл и личность формируются через общение и обмен мнениями. Основная идея в том, что понимание мира и самого себя невозможно в изоляции – оно рождается в контакте с другими людьми и их точками зрения.

Есть три возможных варианта диалога:

• когда нас воспринимают как вещь, которой можно пользоваться;

• когда мы используем друг друга как объекты для своих целей;

• когда мы общаемся как равные в своей уникальности личности.

Популярная психология приучила нас любить саморазвитие, вникать в сложные оттенки наших чувств. Но ведь другой человек всегда остается для нас загадкой. Мы не можем до конца познать его боль, его желания, его опыт. И это хорошо – это основа долгих крепких отношений: если мы уважаем и себя, и инаковость возлюбленного/возлюбленной, то не пытаемся подчинить своим представлениям, иными словами, заабьюзить. Если отказаться от иллюзии, что вы должны хорошо знать желания и ощущения партнера и угадывать их без слов, а он должен знать то же самое о вас, то открывается возможность исследовать друг друга всю жизнь.

Счастливая совместная телесная и душевная жизнь – это про создание вашего собственного мира, с придуманным вами языком прикосновений, взглядов и доверия, на котором никто, кроме вас двоих, не говорит. В обществе спектакля, где каждый надзирает за другим, самое ценное место – это то, где вас не оценивают и не осуждают, а пытаются понять, увидеть красоту в вашем отличии друг от друга.

Это самое интимное и защищенное пространство, которое вы можете создать, без эгоизма, но и без самопожертвования и растворения в партнере. Ваша индивидуальность расширяется за счет доступа к внутреннему миру партнера, и жизнь становится более насыщенной, глубокой, полной удовольствия и счастья.

И если исследование друг друга вас глубоко увлечет, то можно обнаружить, что вы действительно вместе прожили всю жизнь, даже не планируя этого. Наверное, только так возможно сегодня вновь стать могущественным андрогином, о котором писал Платон.

Однажды мой друг Артур сидел на лекции блестящего философа Дмитрия Скворцова, красивого, обаятельного интеллектуала, и подслушал разговор двух девушек. Они с горящими глазами сидели и обсуждали вопрос: «Он такой сексуальный. Интересно, каково жить с таким мужчиной-философом?»

Сейчас расскажу, потому что Дмитрий – это мой муж.

Наверняка вы заметили, что тон данной главы получился не самым оптимистичным, местами циничным. И вам не показалось. Для меня тема семьи действительно не самая простая, попробую в режиме новой искренности пояснить свою позицию. Как говорят зумеры: слушаем, но не осуждаем.

Некоторые знакомые в моменты откровений спрашивают про нашу личную жизнь. Мы легко обсуждаем тему секса, кажемся раскованными, и поэтому друзья думают, будто мы в этой сфере наверняка много экспериментируем – практикуем БДСМ, полиаморию, открытый брак, вокруг него много женщин, вокруг меня мужчин. У него поклонницы, у меня поклонники. И как людей разочаровывает то, что по форме у нас максимально консервативные отношения, хотя нам не близки семейные ценности, мы не работаем над отношениями и не думаем над тем, как быть друг другу хорошими супругами.

Итак, постараюсь прояснить этот парадокс и выявить те принципы и механизмы, которые у нас сформировались в процессе совместной жизни.

Мы познакомились заочно на бакалавриате – брали одни и те же книги, знали фамилии друг друга. У нас были схожие вкусы, но для чувства этого мало.

Хотя наше заочное знакомство и схожие вкусы создавали легкую почву для интереса, настоящая встреча была еще впереди. Перед тем как мы встретились, я много слышала о нем – его расхваливали одногруппники, студенты, магистры, некоторые преподаватели. Даже самые завистливые люди говорили о нем чуть ли не с восторженным придыханием. Это создавало интригу.

И вот когда тот самый старшекурсник-практикант пришел в нашу группу второкурсников провести семинар по Николаю Кузанскому, я влюбилась сразу.

Все как по книгам Рене Жирара – это французский мыслитель XX века, который объяснил, как работает механизм желания. Он исходил из простой, но очень плодотворной идеи: человек не знает, чего хочет, пока не увидит, чего хотят другие. Жирар утверждает: всякое желание – всегда подражательное. Мы не просто хотим предмет (например, успех, любовь, внимание) – мы хотим его так, как его хочет другой. Жирар называл это миметическим, то есть подражательным, механизмом, который универсален, хотите вы того или нет. Еще Пушкин понимал, как это работает: когда Татьяна в юности влюбляется в Онегина, он не готов ответить ей взаимностью. Но когда через несколько лет, уже замужняя, она встречает его вновь, все переворачивается. Теперь Онегин влюблен в нее. Татьяна – жена влиятельного человека, окруженная вниманием, уважением, статусом, становится для него желанной. Именно это делает ее фигуру для Онегина по-настоящему притягательной.

Для Димы я также была миметически притягательной: в университете у меня появились поклонники, было много мужского внимания. Думаю, один из секретов наших долгих крепких отношений заключается в поддержании этого мимесиса до сих пор. Дима публичный интеллектуал, он по работе много общается с успешными, влиятельными, красивыми людьми. Его окружают невероятно харизматичные женщины, я слышу комплименты в его адрес, вижу восхищенные глаза. И это поддерживает миметический механизм. То же самое с моей стороны – он понимает, что я получаю много признания как профессионал и как женщина. Все это поддерживает страсть, а также постоянно запускает взаимное желание становиться лучше, красивее, интереснее друг для друга. Мы следим за телом, внешностью, модой, посещаем косметологов. Подражание чужому восхищению становится топливом для любви и самосовершенствования.

Я не помню, когда мы поженились, сколько лет в браке (больше 14 лет точно, может, все 17), мы не покупали обручальные кольца. Помимо того, что мы не маркируем до сих пор свои тела как семейные, первые лет пять-семь брака даже друзья не знали, что мы официально женаты. Все это следствие нашего изначального скепсиса к традиционной форме брака. Интуитивно мы начали вместе жить с изобретения совместного смысла – что это значит?

Мы как отличники внимательно слушали лекции нашего общего научного руководителя. Одна из его краеугольных идей такова: культурная элита не ищет подходящую среду, а создает ее. Это называется проектным мышлением – умение планировать, создавать и организовывать среду, даже если это сообщество из двух человек.

Наш общий идеал – игровая комната без серьезности и обязанностей, только игры, веселье и удовольствие: телесное, чувственное и интеллектуальное. Наша совместная жизнь похожа на жизнь детей, оставшихся с кучей игрушек, деньгами и навыками, которых раньше не хватало, а сегодня всего в избытке.

Внешний мир – это про серьезный режим. На работе, с коллегами, родственниками, даже с друзьями мы сосредоточены, сдержанны и поистине расслабляемся, только когда остаемся вдвоем.

Наше уединение основано на постмодернистской установке: нет правильного решения, все создается с нуля. Например, случайная идея увидеть яванский театр теней может перерасти в путешествие в Индонезию. Важно не только придумать игру, но и вовлечь в нее другого. Мы становимся друг для друга Шахерезадами, заражаем увлечениями, не обесцениваем интересы друг друга. Мы исходим из пресуппозиции[111]: если вы любите человека, то для вас не может быть ерундой то, что он любит. Его интерес – это осколок его личности. Если ты не разделяешь его интерес, значит, пока не понимаешь какой-то скрытый аспект этого интереса. И это хорошо – есть что исследовать.

Приведу пример. Каждую весну Дима смотрит баскетбол НБА. Больше 10 лет отношений я совершенно не понимала этого – откуда берется эта страсть у столь хладнокровного спокойного человека? И однажды весной он подобрал ко мне ключ: Дима рассказал о противостоянии сильного лидера Леброна Джеймса в команде «Лейкерс» и команды «Голден Стэйт». «У команд равные шансы. Интересно, кто в итоге победит – Леброн героически затащит победу или выиграет дисциплинированный коллектив? Буду болеть за Леброна, за античный дух, где герой может вырвать победу в одиночку, ведь тогда он совершит реальный подвиг». Дима попал в яблочко. Тогда впервые в жизни я села смотреть матч НБА, так как он настроил мне оптику – за баскетбольной игрой я увидела древнегреческие страсти. Буквально через пару дней я сидела в кондитерской с подругой-философом и рассказывала о том, как в современных реалиях буквально разворачивается античный дух. Аналогичным завоеванием Диминого интереса стал момент, когда он начал учить французский язык вслед за мной.

Мы выступаем друг для друга как амплификаторы чувствительности к темам, на которые по отдельности не обратили бы внимания, делая жизнь полнее и интенсивнее.

Мы вовлекаемся в разнообразные игры, которые придумываются на ходу. Так, например, перед моими глазами сейчас висит календарь с иллюстрациями Юрия Васнецова, который мы купили в 2022 году (на 2023 год) в Питере. И он нам так понравился, что мы уже несколько лет его торжественно переворачиваем каждый месяц. Свистим друг другу перед кормлением – этот короткий свист мы переняли из хоррор-фильма про паука-убийцу, который нам понравился. Все эти шутки, ритуалы, песенки, танцы, взаимодействия и прочее создают обособленный мир на двоих, в который больше никому невозможно вписаться. И с каким рвением мы любим изобретать игры, почти с равной силой презрения отвергаем игры с готовыми правилами. Особенно если речь идет про социальные игры и гендерные стереотипы.

Мы ни разу не расценивали наши совместные прогулки в красивейших местах планеты как романтические свидания. Но однажды мы решили осознанно в это сыграть. Дима арендовал ротонду на краю горы, украшенную белыми цветами. Мы оба воспитаны постмодернистской философией и не можем всерьез отыгрывать романтическое поведение. И это не стеснительность, как может показаться, это тот самый критический взгляд, не позволяющий нам забыть, что любые жесты любви – это готовые культурные сценарии, роли, когда-то придуманные другими и многократно воспроизведенные. У нас нет телесного образа серьезности, такого пафоса, с которым герои шоу о любви говорят друг другу о чувствах. Даже в повседневности, когда Дима иногда помогает мне надеть пальто, мы дегустируем этот для многих привычный жест – воспринимается он органично или искусственно? Потому что, честно говоря, мы так и не поняли суть этого жеста. Мы словно видим режиссера за кадром, поэтому не можем играть всерьез неубедительные партии. Возможно, именно это знание делает наши отношения по-настоящему близкими. И это дополнительно становится техникой соблазна друг друга, так как создает ироническую дистанцию, в которой и рождается притяжение.

Вот и ответ на вопрос, каково жить с этим философом. У меня нет моральных оснований что-либо советовать относительно того, как строить отношения – как модернистам, постмодернистам или метамодернистам. Я не семейный человек по убеждениям, но насквозь семейная по результату. У меня нет цели сохранить брак, быть достойной женой, чтобы наши отношения были образцовыми для других. Все это меня не волнует.

А волнует лишь то, что до сих пор посреди ночи я просыпаюсь и в полудреме удивляюсь, а не приснился ли мне человек, спящий рядом, потому что я все еще не верю своему счастью. Лежишь во тьме, держа его за руку, и пытаешься ее слить со своей. И он сквозь сон обнимает, и я сильнее сжимаю его руку, а он в ответ еще крепче прижимает к себе. И от распирающего чувства влюбленности мы просыпаемся, и это нас и трогает, и веселит одновременно. И в этой двойственности и переживается счастье – интеллектуально и телесно – засыпать вдвоем камбалоподобным существом из мифа Платона.

В четыре года меня отвели в кружок индийских танцев в ДК Гагарина. Впервые в жизни я вышла на большую волгоградскую сцену в пять лет, сразу в качестве солистки. На лбу у меня красной помадой была нарисована точка – самодельное бинди, символ третьего глаза, пробужденного взгляда. На мне было что-то вроде панджаби, костюма, сшитого одной из мам, и яркий макияж – стрелки, красные губы, чтобы даже издалека видели лицо маленькой жрицы танца.

Тот концерт казался настоящим праздником искусства: на сцене чередовались русские народные и бальные танцы, выступало клоунское трио под музыку из популярного тогда эротического фильма «Эммануэль». Оцените масштаб культурного мероприятия начала суровых 1990-х в провинциальном доме культуры. По всем признакам детскому сознанию было очевидно, что наш коллектив солидный, здесь занимаются высоким искусством.

Годами, сквозь бури, снегопады, дожди и морозы я ездила на занятия, танцевала с температурой под 40, а как иначе – я же профессиональный танцор! За десять лет перетанцевала и катхак, и бхаратнатьям, раджастанские танцы, очень любила редкое направление мохиниаттам, подростком исполняла и цыганские танцы, и восточные, и даже японские! В студии мы изучали древнеиндийскую мифологию и религиозные идеи этой культуры. Параллельно моя бабушка в том же ДК ходила на тренинг по трансцендентальной медитации, разработанной индийским гуру Махариши Махеш Йоги, и даже прошла посвящение – ее научили медитировать. С раннего детства я видела, как люди сидят с закрытыми глазами. Меня заставляли пить какое-то особенное, почти священно ритуальное «золотое молоко» с куркумой, избавляющее от болезней, в то время как я листала тонкую брошюру про аюрведу, плохо напечатанную на пожелтевшей бумаге. Все это создавало ощущение, будто через кружок индийских танцев, мистические практики и детское восхищение я прикасалась к чему-то подлинно сакральному. Особые движения, яркие костюмы, слова на непонятном языке – и вот уже создается впечатление причастности к тайне.

Однажды к нам приехала знакомая руководительницы из Индии, которая лет двенадцать обучалась у гуру индийского танца катхак. Договорились, что она выступит в качестве индивидуального репетитора для меня. В свои 13 лет я не понимала, зачем мне это нужно, – я была опытной солисткой: танцевала в студии лучше всех, знала больше направлений, чем она, и умела то, что положено. В чем смысл новых занятий?

На первом же уроке мы обе были немного в шоке: я – от ее придирок, она – от того, что у меня не было ни одного «правильного» движения, даже базового. Когда занятие закончилось, моя бабушка пригласила нас выпить чай. Разговор зашел о моей учительнице, той, которая всегда меня хвалила, и эта девушка искренне ответила: «Да, у нее очень интересное хобби».

«Хобби?!» – подумала я. Восемь лет, отданные на алтарь искусства, оказались всего лишь хобби? Эта девушка, которая сначала показалась высокомерной, на деле открыла мне глаза. Все, чему я училась годами, к чему относилась с рвением и страстью, оказалось вовсе не связанным с подлинным индийским священным танцем.

И о какой принадлежности к сакральной культуре может идти речь, если руководительница студии изучала танцы по видеокассетам с рыночных развалов? Все творчество студии было плодом чистого энтузиазма и фантазии конкретного человека, который до сих пор горит этим искусством, но не имеет прямого отношения к подлинной традиции индийского танца.

Примерно так и функционируют сегодня две очень похожие на первый взгляд духовные культуры – традиционная, передающаяся через посвящения, и квазитрадиционная, которая имитирует первую и порождает адаптированные формы принадлежности к духовному.

Мы так жаждем духовности, что охотно верим в любую ее имитацию. И рынок, подхватывая это желание, превращает священное в продукт, а практику – в услугу. Нас даже не смущает, что внимание многих духовных практик как будто органично смещается на внешние признаки: стройность, сияющую кожу, осанку, «гармоничные» пропорции. Красота становится маркером того, что практика «работает», а несовершенство тела – признаком неблагополучия. Рекламные образы тренеров, гуру, ретритов и курсов показывают идеализированные женские тела: подтянутые, ухоженные, гибкие.

Человек стремится прожить свою жизнь осмысленно, ярко, наполненно. Он жаждет прикосновения к высшему – к Богу, к истине, к вечному. Традиционно этот путь проходит через религию: через молитву, церковные обряды, духовную дисциплину. В рамках монотеистических традиций – христианства, ислама, иудаизма – тело мыслится как временное, бренное, подверженное греху, а потому нуждающееся в контроле, скромности, аскезе. Это плохо вписывается в общество потребления, где все становится спектаклем. А духовности по-прежнему хочется. Там, где человек не получает желаемого – ответа, поддержки, чуда, – на сцену выходят те, кто готов услышать молитвы современного избалованного человека: гуру, самопровозглашенные экстрасенсы, псевдопсихологи, астрологи, инфомошенники, коучи по изобилию. Тело становится ареной множества псевдодуховных манипуляций.

Я с глубоким уважением отношусь к религии и к искренним духовным искателям – безусловно, существуют люди, обретающие подлинный путь развития через эти практики. В этом исследовании меня интересует, как тело осмысляется за пределами религиозной традиции – в массовой культуре, где популярная духовность объединяет традиционные представления о теле, нью-эйдж-практики, психологию и саморазвитие. Можно ли считать йогу в фитнес-клубе духовной практикой или это уже что-то принципиально иное? Да, она сохраняет асаны, но выхолащивает их сакральный смысл. Современные духовные практики – это реинкарнация древних представлений о теле или продукт потребления для прокачки себя? Когда вы платите 200 000 рублей за ретрит, где вас учат «слышать тело», – чего в этом больше: аскетических практик буддистских монахов или маркетинга, упакованного в экзотическую духовность? Что происходит, когда тело становится инструментом самосовершенствования и капитализации внутреннего опыта?

Чтобы понять, в чем состоят противоречия сегодняшних эзотерических подходов к телу, нужно обратиться к традиционному обществу, в котором религия и культура составляют единое целое.

Мир воспринимается как неизменный порядок, заданный божественным законом. Истина уже дана (в священных текстах, обычаях, мифах), и поэтому задача человека – поддерживать имеющийся порядок через ритуалы. Тело человека – это часть космоса, оно должно быть упорядочено. Оно подчинено традиционным нормам, в которых отражается истинное представление о мире. Социальная структура традиционного общества иерархична и сакрализована. Человеческое тело принадлежит своей касте, семье, божеству, земле. Вот почему внешний вид, одежда, еда, половые роли, табу и прочие сферы, где человека жестко контролируют и ограничивают, – все это является способом вписать человека в правильный космический порядок, соединив его с сакральной сферой.

Так, например, упомянутая точка на лбу – бинди – сложный культурный и религиозный знак, в котором пересекаются социальное, религиозное и телесное. Красная бинди символизирует жизненную энергию (шакти), женскую силу, соединенную с творческим началом Вселенной. Замужняя женщина наносит ее ежедневно, отмечая тем самым связь с мужем, семьей и богиней Парвати – супругой Шивы, воплощающей верность и плодородие. Бинди ставится на область между бровями – на место аджна-чакры, или третьего глаза, где, по представлениям индуизма, сосредоточено внутреннее видение и духовное знание. И это лишь крошечная часть сложного комплекса индуистских представлений о теле, которое есть временная оболочка души (атмана), подчиняющаяся законам дхармы и кармы. Все этапы жизни индуиста регулируются телесными практиками. Например, очистительные ритуалы самскары сопровождают рождение, обряды перехода, включая смерть.

Индуизм – это сложная, далекая и закрытая религиозная система, со своими многобожными мифами, ритуалами, телесными практиками и философскими концепциями (дхарма, карма, самскары, чакры и прочими).

Если у вас есть знакомые иудеи, то вы знаете, как много ритуалов внутри иудаизма, и это не просто формальные процедуры или что-то вроде поверий. В иудаизме тело составляет часть договора (завета) с Богом. В ортодоксальных течениях тело человека рассматривается как инструмент служения Богу. Соответственно, телесные практики, предписанные Торой и раввинской традицией, – это способ духовной дисциплины. Каждое прикосновение, каждый элемент одежды, каждое движение может стать проявлением верности Завету или отхода от него.

Самая известная процедура – брит-мила (обрезание) – служит телесным знаком союза с Богом (Бытие 17:10–14). Через этот ритуал тело мальчика «включается» в священную связь с Богом, показывая, что он принадлежит избранному народу и принимает на себя обязательства перед Создателем.

Когда родитель объясняет ребенку в рамках иудаистской традиции, почему он не может набить татуировку, он аргументирует это не родительским субъективным мнением «Потому что я так сказал», а ссылается на божественный закон, изложенный в книге Левит в качестве запрета на татуирование тела. Тело в иудаизме не должно быть повреждено без причины – отсюда запрет на татуировки, нанесение увечий и какие-либо манипуляции с телом после смерти. Оно предается земле в максимально естественном виде – без бальзамирования, без кремации, ведь оно считается «одолженным» человеку в качестве сосуда для выполнения божественных заповедей. Ваше тело, если вы религиозный человек, – это точно не ваше дело, не объект для самовыражения, а форма служения.

Но как человеку традиции балансировать между жесткими принципами религии и современностью, транслирующей зачастую противоположные ценности?

Одна из телесных практик ортодоксальных еврейских женщин, которая удивляет светских людей, – запрет на демонстрацию волос после замужества. Волосы женщины считаются интимной частью тела, предназначенной только для мужа. Их нельзя показывать другим мужчинам, чтобы не вызывать у них желания. В редких случаях их состригают, но чаще закрывают косынкой или тихлем (головной убор наподобие тюрбана). Однако многие религиозные женщины выбирают тщательно уложенные, дорогие парики, которые внешне могут выглядеть даже привлекательнее настоящих волос. На первый взгляд это кажется нелогичным – зачем скрывать волосы, заменяя их почти неотличимыми чужими волосами?

Объяснение кроется в различии между натуральным телом и искусственным украшательством. Волосы, данные от рождения, – это часть женщины, в публичном пространстве они символизирует доступность, вызывая ассоциации с интимностью. Парик же, каким бы роскошным он ни был, – это предмет одежды. Парик – это компромисс между скромностью и желанием женщины выглядеть ухоженно и красиво в обществе, сохраняя при этом границы дозволенного.

Посмотрим, как традиция справляется с более радикальной ситуацией. Если ортодоксальная культура иудаизма столь тщательно охраняет границы женской скромности, то каким образом в ней вообще возможны женские профессии, предполагающие публичность?

Среди женщин из ортодоксальных еврейских общин есть певицы, актрисы, публичные фигуры. Но как возможно совмещать сцену и скромность? В иудаизме действует принцип заботы о скромности – мужчинам запрещено слушать пение женщин, поскольку это может соблазнять и вводить их во грех. Но выход есть. Американская ортодоксальная певица Браха Джаффе (Bracha Jaffe) выступает только для женщин. В 2023 году ее концерт в Лондоне вызвал споры среди религиозных властей, которые запретили девушкам из местных еврейских школ посещать шоу. Несмотря на это, концерт прошел с аншлагом. Шаиндель Антелис (Shaindel Antelis), певица и автор песен, сочетает поп-музыку с духовными темами. Она активно выступает на женских мероприятиях и записывает альбомы, предназначенные для женской аудитории. Далия (Dalya) прославилась как ортодоксальная девочка-подросток из Нью-Джерси, начавшая актерскую карьеру в возрасте шести лет. Она снимается в телешоу и на Бродвее, при этом соблюдая религиозные принципы. Ее выступления формируются исходя из предписаний и запретов ее общины, которые определяют степень дозволенности для юной актрисы[112].

С подобными проблемами сталкиваются женщины в исламе. Здесь обязательная молитва совершается пять раз в день. Как все успевать, как планировать день, как следить за собой с учетом пятикратной ежедневной молитвы? Кроме того, нужно успеть подготовиться к молитве: перед ней совершается тахарат – омовение, обязательное перед общением с Богом. И вот на что хочу обратить внимание. Во время тахарат вода должна достигать всего тела, включая ногти. С точки зрения исламского права, регламентирующего поведение (фикха), красить ногти ради красоты не запрещено. Но если лак образует непроницаемую пленку, которая мешает воде достичь поверхности ногтя во время омовения, то возникает проблема. Вода не может проникнуть сквозь лак, такое омовение считается недействительным, а значит, молитвы не было. Мусульманки решают вопрос с маникюрным покрытием тремя способами. Первый – снимать лак перед каждым омовением. Но сложно представить, что кто-то действительно пользуется им, так как ежедневно совершается пятикратная молитва, а значит, до каждой молитвы требуется совершить омовение. Правда, есть поправка – тахарат не нужно делать перед каждой молитвой, если омовение остается действительным. Например, если человек уже в состоянии омовения и не нарушал его – не спал, не ходил в туалет, не терял сознание, не имел полового акта и ряд других подобных вещей, то можно молиться несколько раз подряд без нового омовения. Но все равно как минимум один раз в день нужно делать тахарат. Как максимум – пять раз.

Второй способ носить лак – во время менструации, когда молитва не совершается. И третий – пользоваться так называемым халяльным лаком – современный продукт, разработанный так, чтобы быть проницаемым для воды и воздуха (например, на водной основе). Сегодня халяльные лаки выпускаются в широкой палитре оттенков и текстур – цветные и бесцветные, пастельных оттенков и ярких, матовые и глянцевые, с блестками и без, в этом ограничений нет.

В христианстве тело – это храм Святого Духа (1 Кор. 6:19), но одновременно источник греха, поэтому его необходимо очищать, а верующий должен регулярно соблюдать посты и аскезу. Это известно. Но когда православие соприкасается с современными ноу-хау, внешнему наблюдателю неизвестно, как на это реагировать. Может быть, такие действия всего лишь причуды отдельных верующих или даже своего рода ересь?

Батюшка окропил святой водой робота-доставщика[113]. Как относиться к этому случаю? Со стороны выглядит комично. Этот случай – яркое свидетельство того, что православие остается живой верой, принимая причудливые формы, но сохраняя традицию. Если следовать традиционной православной логике, то церковь всегда благословляла предметы, которыми пользуется человек, и если раньше это были дома, инструменты или скот, то сегодня это могут быть и технологии, служащие людям. С точки зрения православия это призывает Божие благословение на их использование, чтобы они служили во благо, а не во вред. Робот-доставщик, выполняющий полезную работу, становится частью многовекового обычая, показывая, что вера не отвергает прогресс, а осмысливает его в свете вечных истин. Сакральное – это живой динамический процесс: если в XVI веке благословляли телеги троекратным окроплением святой водой, то в XXI веке логично окроплять роботов-доставщиков.

Если традиционная религия принимает такие странные формы, что даже опытным верующим трудно понять, сохраняется ли в них подлинный духовный смысл, то что говорить о светском человеке, который не имеет таких ориентиров? Как ему распознать, что полезно, а что вредно, если снаружи все выглядит одинаково?

Я не отрицаю, что существуют подлинные духовные практики, связанные с глубоким внутренним поиском, но речь не о них. Далее я буду говорить исключительно о поп-духовности. Это новый язык, через который общество потребления заставляет человека работать над собой через тело, и хорошо бы понимать, к каким идеям в этот момент вы подключаетесь.

Популярные духовные учителя беспроблемно смешивают и комбинируют множество направлений, в ход идет все: христианские молитвы, народные суеверия, буддистские медитации, индуистские учения (чакры, карма, реинкарнация, энергия Кундалини), концепция даосизма об энергии ци и балансе инь и ян, йогические телесные и духовные практики, шаманские ритуалы исцеления, а также психология, нейронаука и бизнес-мотивация. Их пестрый язык – это смесь языков науки, маркетинга, религий, магии, психологии, медицины, и все это приправлено личными мнениями и житейской мудростью.

В результате возникает монструозная смесь духовности, в которой черт ногу сломит, но я постаралась выделить несколько ярких сюжетов, которые формируют особые представления о женском теле.

В шоу для YouTube актриса Настасья Самбурская, описывая свое питание, обозначила себя как аскезницу: «Я четыре раза брала аскезу на сахар. Первый раз просто на словах. Второй раз думаю: что-то не работает. Пошла написала. Опять не сработало. Но я в это верю! И я беру опять на словах. Не работает. Нет, думаю, четвертый раз возьму – и она у меня еще даже не закончилась, а все сбылось».

Когда я первый раз услышала эти рассуждения, то не поняла – при чем тут аскеза? Бессмыслица. Аскеза в традиционном смысле – это сознательное ограничение, часто телесное, ради духовного роста. Оказалось, поп-духовность подхватила идею аскезы и упаковала в иную логику. Здесь аскеза понимается в современном суеверно-магическом смысле как способ управлять реальностью. Сейчас поймете, как это работает: отказ от сахара превращается в ритуал обмена со Вселенной; я ограничиваю тело в удовольствии, и оно, как антенна, настраивается на исполнение желаемого. Страдание здесь совершенно теряет религиозный смысл и превращается в магическую плату за исполнение желания. Христианская воля, необходимая для спасения души, в этой картине мира неинтересна и заменена верой в энергетические законы мироздания, где физический контроль нацелен на решение мелких задач материального мира.

Так рождается новая магия больших городов! Тело мыслится как энергетический проводник, через который можно влиять на судьбу. По сути, обычная диета переквалифицируется в духовную аскезу, и теперь удивительным образом помогает сбросить вес, избавиться от отеков, улучшить кожу лица, а заодно посылает сигнал во Вселенную так, чтобы та откликнулась и исполнила желание безсахарной страдалицы. Но прежде чем «перепрошивать» судьбу, нужно убедиться: не забиты ли наши каналы? Не течет ли по ним вместо света старый застоявшийся негатив?

Представьте, что существует такая эзотерическая версия «облака Google», только для всей Вселенной. Где-то в невидимом энергетическом поле хранится вся информация о прошлом, настоящем и будущем космоса, то есть обо всем, что когда-либо происходило, в том числе в вашем роде – мысли, поступки, эмоции ваших прародителей. Это называется хроники Акаши – подключившись к ним через медитацию или проводника, можно узнать смысл своей жизни, свои прошлые воплощения или даже понять, почему сейчас все идет не так[114]. А проблемы кроются в так называемых родовых программах. Травматическое событие в роде становится вирусом, который передается потомкам.

«Родовая программа» или некий сценарий передается через поколения и формирует способы поведения, чувства, установки и даже судьбу потомков. Здесь вам ответ на все ваши беды: болезни, неудачные отношения, финансовые потери, эмоциональные травмы. И все это из поколения в поколение. Это не вы что-то делаете неверно, виновато ваше тело: если в роду были травмы или нерешенные эмоциональные ситуации, они могут «наследоваться» на материальном уровне потомками. Болезни, напряжение, хронический стресс, неудачи в личной или финансовой сфере – это следы прошлых поколений, которые «вшиты» в теле. Психологический дискомфорт и соматические симптомы становятся доказательством того, что родовая программа активна, а значит, ваши проблемы объективны, но это не ваша вина. В коммерческом поле поп-духовности никто не собирается оставлять вас наедине с вашими бедами. Да, родовые травмы или накопленные поколениями блоки (эмоции, стрессы, непрощенные моменты) создают зажимы в вашем теле, но, благо, с ними можно работать. Очистка родовой программы превращается в востребованный продукт.

Миф о родовой программе – новый тип суеверия в современном мире. Она позволяет человеку оправдать любую неудачу внешними обстоятельствами, не требуя критического мышления (гуру упорно настаивают, что рациональность лишь усугубляет блоки).

Когда я преподавала философию в техническом вузе, на парах студенты, отстаивая свою критичность, демонстративно выражали скепсис ко всему, что касается нематериального мира. Но вечерами в соцсети ко мне регулярно раз в полгода стучались студентки с желанием выяснить дату, часы и географическое местоположение моего рождения. Если критически настроенные девушки сдавались перед очарованием узнать судьбу человека по звездам, то можно лишь представить масштаб влияния астрологии на общество.

Если родовые блоки и предки уже «подключились» к вашей судьбе, то планеты и звезды просто завершают начатое. Натальная карта фиксирует расположение планет на момент рождения – словно кто-то заранее расставил все фигуры на шахматной доске вашей жизни. И вот тут начинается самое интересное: оказывается, телесные зоны управляются зодиакальными знаками и планетами. Большие астрономические тела влияют на наши маленькие, человеческие, и на протяжении жизни мы физически можем чувствовать отпечаток космических тенденций. Знаки зодиака и планеты формируют темперамент, привычки, реакции. Тело реагирует, мышцы зажимаются, болезни проявляются, привычки закрепляются – и все это оказывается реализацией вашего астрологического потенциала. Через эти психофизические особенности, телесные реакции и склонности формируется ваша судьба. Натальная карта превращается в мост между психикой, телом и космосом.

Вывод прост и прекрасен: любая плохая сторона вашего характера, вредная привычка – это точно не ваша вина! Ретроградный Меркурий, зодиакальные недостатки снимают с вас ответственность за проступки. Вы же не виноваты, что вас родили в неподходящее время.

Человек не хочет верить в свою посредственность. Нам трудно смириться с тем, что слабости, ошибки, безнравственные поступки – это тоже подлинная часть нашего «я», поэтому так хочется отыскать оправдания своей слабости, лени, трусости, усталости. Гораздо легче верить в скрытый талант, в нечто грандиозное и великое внутри нас, которое просто нужно правильно активировать. Связь с родом, звездами превращает тело женщины в живой аккумулятор. Каждая зона – чакры, поясница, таз – это резервуары энергии, эмоций и жизненной силы, которыми питаются энергетические вампиры. На вас ругается начальник, о вас сплетничают коллеги, вами недовольны родители.

Но больше всего высасывают вашу энергию и мешают вам проявляться ваши бывшие. Любая современная девушка должна уметь делать энергетическую отвязку и совершать возврат энергии[115]. Самым ярким учением о том, что женское тело хранит память о половых партнерах, является телегония, возникшая в XIX веке. Согласно этой псевдонаучной концепции женщина якобы сохраняет в своем лоне память о первом половом партнере и эта память может влиять на потомство от других мужчин. Думаю, не нужно подробно объяснять: в основе этого учения лежит страх перед возможностью того, что женщина вступит в связь с «чужим» мужчиной (в расистских версиях – с представителем другой расы), это оставит след в ее теле и позор передастся ее будущим детям.

В более мягкой популярной форме миф о памяти тела проявляется в предрассудке, будто бывший тянет энергию из женщины после расставания. Как понять, что он забирает ваш жизненный поток? Следите за телом: усталость, зажатые плечи, боли в спине, снижение сексуальности – уж верно ваш организм сигнализирует об этом! А не о том, что вы совмещаете учебу и работу, привыкаете к новому ритму жизни после расставания или ложитесь спать поздно. Такие унылые объяснения не столь интересны по сравнению с тем, чтобы почувствовать себя хоть немного героиней вампирских «Сумерек», где бывшие – это энергетические паразиты, захватившие ваше тело. Гораздо заманчивее провести ритуал обрыва связей, визуализировать, как тело освобождается от чужой энергии, как героиня стойко справляется с этим духовным квестом. Миф говорит: эмоции и здоровье управляются энергетикой, а если «развязать» себя правильно – силы возвращаются, мотивация растет, сексуальность включается, и вы снова готовы проявляться и исполнять свое истинное женское предназначение. Связь с космосом восстановлена.

Но не только бывшие могут натворить бед. Мир полон опасностей, врагов, и одним из них можете стать лично вы сами для себя. Тело превращается в жертву наших прошлых ошибок: за неправильное питание, за леность, за обиды и непрожитые эмоции. Оно болеет, страдает – и вся эта боль подается как наказание за то, что вы не любите себя, не жалеете, не балуете, не идете вслед за своим женским предназначением, а пашете как мужик на чуждых вашему телу вибрациях.

Но есть выход! Практики благодарности, молитвы и прощение всех обидчиков (это касается и бывших!), аффирмации и ритуалы исцеления превращают тело из жертвы в союзника. И чем больше мы освобождаем тело от «греха» – накопленного негатива, старых обид и стрессов (и тяжелой работы), тем больше оно возвращает нам здоровье, энергию и гармонию.

Тело – это священный храм, и нужно научиться поклоняться ему. Каждое утро благодарите свое тело, ухаживайте за ним, ведь если его правильно настроить, то можно подключиться к космическим силам и войти в поток Вселенной. Она обязательно вам подкинет богатого ухажера, который поможет проявить вашу истинную женственность. Что, вы не знаете, где такого найти? Эксперты по трансформации реальности вам обязательно помогут, для этого они и снимали свои коммерческие курсы.

Чего же Вселенная хочет для женщин? Кажется, того же, что и девушки с Патриков: чтобы не работать, снимать контент, ходить на шопинг и быть счастливыми женами миллионеров и миллиардеров.

И здесь возникает ключевой поворот: в центре внимания оказываются женское тело и женская энергия. Именно они, как утверждают тренеры и блогеры, управляют потоком благополучия, гармонии и самореализации. Таз, горло, чакры – все связано со способностью женщины влиять на мир через свою энергию, «прокачивать» ее и направлять на успех, любовь и счастье.

Женская энергия превращается в управляемую силу, которая может быть заблокирована, очищена, усилена или перенастроена.

В популярной духовности современная женщина обретает странный статус: она не грешна, но «загрязнена»; не виновата, но «энергетически связана»; не больна, но требует «очищения». Мир вокруг становится сценой, где действуют не законы физики, а тонкие мистические силы: бывшие тянут энергию, в теле застряли блоки, звезды не сошлись, а денежный поток перекрыт.

Каждая зона тела – символическая кнопка: живот хранит страх, грудь – обиды, шея – несказанные слова, лоб – недопущенные мысли. Тело больше не принадлежит медицине или науке: оно возвращено сакральному, но в упрощенной, коммерциализированной форме.

Болят плечи? Ты несешь чужую ношу. Напряжение внизу живота? Заблокирована женская энергия, ты не пускаешь любовь. Болит спина? Это проблемы с родом. Жир на животе? Ты удерживаешь прошлое. Каждый телесный симптом превращается в послание души – тело говорит с женщиной языком метафор.

На место врача или философа приходит коуч-мистик, который читает эти знаки и предлагает очистительные ритуалы: энергетические чистки и расстановки, дыхание маткой, раскрытие сердечной чакры, медитации на изобилие, танцы для активации женственности, вибрации для пробуждения сексуальной энергии. Женщина не несет ответственности за происходящее, потому что ее жизнь управляется невидимыми силами – звездами, энергиями, родовыми сценариями, бывшими, чакрами и блоками. Если что-то не получается – отношения, деньги, вдохновение, – значит, тело «засорилось», в нем накопились травмы, блоки, чужие программы и энергетический мусор. Это снимает вину и тревогу, но одновременно открывает рынок бесконечных практик исцеления.

Особый интерес вызывает вопрос денег и богатства, особенно в тот жизненный период, пока принц вас еще не нашел. Дайте ему время, а сами пока займитесь денежным мышлением. Не волнуйтесь, для этого вовсе не нужна финансовая грамотность. Достаточно каждый день слушать денежную медитацию, настраиваясь на финансовые вибрации, активизируя денежную чакру. Эксперт по денежной медитации убежден, что через 60 дней в мозгу образуются новые нейронные связи, которые вас зарядят на успех. Говорят, 100% работает. Все просто: если «разблокировать тело», придет богатство.

Инфомошенники, псевдогуру пытаются нас убедить, что есть конкретные зоны в теле, которые отвечают за финансовый успех. Это попытка соматизировать социально-психологическую проблему. Вместо того чтобы проанализировать свои умения распоряжаться средствами, человек рассматривает собственное тело как транслятор неправильных энергий, вибраций, вместилище негативных убеждений. Добро пожаловать в такой мир современной популярной эзотерики, где каждая мышца, каждая связка, каждый энергетический центр якобы тормозят поток денег и счастья.

Дыхание маткой – вершина коммерческой духовной изобретательности. Женское лоно – это сосуд вселенской энергии, а дыхание животом и визуализация света – инструмент личной власти и «контроля над миром». Чем больше «энергии матки», тем ближе вы к идеалу женской силы и магического контроля над реальностью, мужчинами, своими желаниями[116].

Идея дыхания маткой придумана для того, чтобы нас увлечь и продать нам курс. Женщина получает уверенность и чувство контроля, но в реальности становится потребителем трендов, где вера в энергию превратилась в товар. Реальность проще: когда женщина концентрирует внимание на животе и малом тазу, она реально улучшает осознанность тела, учится глубже дышать, расслаблять мышцы и стабилизировать нервную систему. То есть стресс снижается, эмоции успокаиваются, уверенность растет – никакой магии.

Но кто из нас не хочет верить в чудеса и не пересматривает «Гарри Поттера»? Миф о светоносном дыхании матки предлагает заманчивую идею, что сила уже внутри нас, нужно просто научиться правильно дышать и ощущать божественный свет.

А чтобы понять, насколько ярко вы умеете «светить», нужно снова присмотреться к мужчинам, которые вас окружают. Если ваша женская энергия находится на низком уровне, то «это проявляется в материи – вам не дарят подарки, цветы, за вами не ухаживают мужчины, не знакомятся». Оказывается, Бог говорит с любимыми дочерьми на материалистическом языке частной собственности – дорогих подарков, украшений, автомобилей, квартир ну или хотя бы дорогих путешествий.

Если ваша энергия вибрирует низко, то этот уровень можно быстро поднять. Одна из экспертов предлагает такую технику: нужно мысленно любить каждого мужчину, которого встречаешь в течение дня, и через какое-то время с вами начнут мило общаться, другие мужчины, процитирую дословно, будут «что-то давать, приносить».

Помимо подарков и внимания женские вибрации создают особые «женские деньги». Как говорят коучи по денежному мышлению, у самих денег изначально мужская энергия – упорства, целеустремленности, концентрации, авантюризма. А женщина является самим источником изобилия: именно она делает мужчин богатыми, так как создает необходимое – ресурсное – состояние, в котором мужчине комфортно быть добытчиком. Поэтому так важно женщине сохранять свои вибрации.

В глазах духовного консьюмеризма женское тело превращается в энергетическую фабрику изобилия, помогая богатеть мужчинам, которые в нее вкладываются. Замечаете, как эта логика ведет к оправданию эскорт-услуг и продажной любви: если тело умеет создавать комфорт и энергию, почему бы не монетизировать этот талант? Общество потребления получает идеальный пазл: женское тело – это ресурс и вдохновение, мужчина – это добытчик, а женские курсы, ритуалы и практики – всего лишь необходимые инструкции, как все это правильно активизировать.

Но довольно сарказма. Давайте теперь оторвемся от фантазий поп-духовности и поговорим серьезно о том, что на самом деле относится к духовной сфере?

Поясню, на чем основан мой скепсис относительно так называемых духовных практик. Мысленно переносимся в университетскую аудиторию, на пару философии, наша тема: «Понятие духа и души». Да, для многих эти понятия синонимичны, но давайте отойдем от бытового представления об этих вещах и посмотрим на философские различия двух сущностей. Есть лингвистический принцип. Он гласит: если в языке есть два термина, значит, они описывают два разных предмета. Исключение – этимологические дублеты типа «бегемот» и «гиппопотам» – два слова в одном языке, которые произошли из разных языков, но обозначают одно и то же животное.

«Дух» и «душа» не дублеты, но они связаны по смыслу, отсюда и путаница со смешением значений. Можно критиковать раскрытие денежного мышления с точки зрения нравственности, мол, ну как же так, деньги – это материальное, а духовному человеку нужно думать о высоком. Но моя основная критика состоит не в этом. Я как философский педант обращаю внимание на другое: понятие духа всегда относится к надындивидуальной сфере, к подключению к области, которая выше всякой личности, даже самой суперразвитой. Для Платона духовный план – это мир идей, вечный и совершенный, для Шеллинга – абсолютная реальность, которая проявляется через природу и человека, но при этом остается надындивидуальной силой, единой и творящей. Для Гегеля дух – это саморазвивающаяся реальность, проявляющая себя в истории, культуре и сознании людей. История человечества, искусство, религия и философия – пути, через которые дух осознает самого себя. Для Канта дух или разум – это надличностная способность к моральному и рациональному ориентированию, то есть то, что позволяет человеку действовать по универсальным законам морали, а не подчиняться сиюминутным желаниям. Дух здесь выступает как принцип, поднимающий человека над частными интересами, индивидуальными страстями и чувственными импульсами. А значит, и над идеей личной наживы, персонального успеха.

Тема духовности в соцсетях порой настолько переплетается с индустрией «успешного успеха», что их почти невозможно различить. Курсы продаются как инициации и посвящения, а вместе с ними идет мешанина из псевдонауки, эзотерики, психологии и финансовых стратегий. С одной стороны, это обесценивает традиционное образование: зачем тратить годы на университет, если можно купить волшебный курс, который обещает «квантовый скачок» в трансформации и доходах? С другой стороны, существует настоящая мода на обучение, на постоянное повышение квалификации и «прокачку» себя.

Парадоксально, но факт: в соцсетях духовность часто сводится к самопиару, мотивационным постам и легкой «магии успеха», тогда как университет и академическая среда способны дать настоящее подключение к надындивидуальному. Здесь задача образовательного учреждения не в том, чтобы сделать вас богатым или популярным, а чтобы вывести из узкого индивидуального режима, открыть к коллективному, надличностному знанию, к миру идей, к надындивидуальной реальности, что и является, в строгом смысле слова, истинной духовной сферой.

Иными словами, соцсети продают идею, как стать духовным, а по факту не только услуги связаны с материальной сферой, но и картина мира этих «просветленных» псевдоучителей насквозь материалистична. Ведь для того, чтобы работали денежные чакры, родовые программы, «квантовые состояния» и женские вибрации, нужно представлять Вселенную как механизм, где есть строгие причины и следствия. Это не религиозное или мистическое мышление, где действуют вера, тайна, благодать или судьба. Это механистическая логика – почти технический подход к энергиям как к кнопкам и рычагам, которые можно нажимать, чтобы получить результат. Просветление здесь становится потребительским продуктом, обещающим измеримый результат: деньги, любовь, успех, уверенность. Духовность на деле оказывается собственной противоположностью – прагматичной приземленностью материалистов.

Древнегреческий философ Плутарх договаривался с собой, что не будет гневаться 30 дней. Цель такой практики – доказать себе, что можно долго обходиться без того, что кажется естественным. Если сможете не гневаться 30 дней, значит, сможете и дольше, а потом получится вообще отбросить эту часть себя. Неоплатоники использовали умеренность в пище, сне, сексуальных удовольствиях и физических развлечениях. Цель – уменьшить «тяжесть» тела, чтобы оно не мешало душевному восхождению к божественному Единому. Телесные ограничения понимались как способ очистки и гармонизации внутренних сил.

Высшее благо античного человека – владение собой. И это ключевое различие между ним и современным человеком.

Его сформулировал Фуко, обозначив разницу между «техниками себя» и «техниками тела». Техники тела фокусируются на непосредственных физических действиях, которые влияют на тело как таковое: дыхание, питание, упражнения, позы, уход за телом, физическая дисциплина. Их цель – поддерживать здоровье, силу, гибкость, красоту или адаптировать тело к определенным практикам. Тело здесь воспринимается как объект воздействия. Например, гимнастика, йога, посты, дыхательные упражнения, телесная медитация – все это техники тела, работающие на физическом уровне. В техниках себя внимание смещается с тела на отношение индивида к себе. Цель – формирование внутреннего опыта, этического поведения, духовного или морального совершенствования[117]. Тело используется косвенно, как инструмент или знак внутренней дисциплины, но главная работа идет на уровне сознания, воли, эмоций и самоосознания.

Вот почему современные духовные практики таковыми не являются – они учат заботиться о теле и материальном.

Несмотря на маркетинговую упаковку, человеческая потребность в сакральном остается устойчивой, и современные практики подменяют духовное измерение коммерческими товарами и услугами. Ведь если человек отключен от подлинной религиозной традиции, то он не заметит разницу. Его даже не смутит, что при покупке курса «Как раскрыть внутреннюю богиню за 90 дней» за 20 000 рублей ему предложат купить детокс-чаи по скидке. Настоящая традиция имеет многовековой опыт и требует от человека системности и внутренних изменений, которые будут происходить всю жизнь.

Если возвращаться к индийскому классическому танцу, который встроен в многовековую религиозную традицию, катхак изначально развивался как религиозный танец в североиндийских храмах. Танцоры (катхи) рассказывали с помощью жестов, мимики и движений истории из эпосов Рамаяны и Махабхараты, о подвигах богов, духовных учениях и моральных уроках. Катхак в традиционно смысле пронизан идеей бхакти – преданного служения богам. Даже в сольных исполнениях движения остаются священнодействием, формой поклонения божествам. Поэтому интуиция моей учительницы волгоградской студии танца была верной: индийские танцы духовные. Вот только здесь была загвоздка: даже при самом удачном раскладе, если вы, будучи русской, десятилетиями занимались катхаком или любым другим сакральным индийским танцем, изучали религию и культуру, искренне проникались ею, вы никогда не станете индуисткой. А тело не приобретет священный статус. Религия включает не только знания и навыки, но и систему веры, ритуалов, ценностей, мировоззрение, социальную среду. А социальная среда предполагает участие в жизни общины, соблюдение ритуалов и традиций, следование духовной дисциплине, но не в удобной и комфортной вам форме. Для неиндийца можно выучить движения, мантры и даже философию, но невозможно принять индуизм, предполагающий полную социальную и культурную интеграцию в индийскую общину и доступ к традициям, которые передаются по наследству. Вот так выглядит настоящая духовность, всегда интегрирующая индивидуальное тело в коллективные ритмы общины.

Этот пример показывает, что подлинная духовность неотделима от телесного укоренения в культуре. Современная духовность отбросила священное, но оставила тело – чтобы им торговать, украшать его и выдавать это за просветление, так как в дьявольской логике все качественное неизбежно подменяется количеством.

Когда я писала диссертацию по философии, посвященной проблеме тела в современной культуре, я была в своей лучшей интеллектуальной форме. Писать диссертацию – значит на протяжении нескольких лет много читать и анализировать, переводить философские статьи, выступать на конференциях, читать лекции и постоянно получать критические замечания от коллег и научного руководителя. Три года я находилась в такой интеллектуальной аскезе, что даже в день рождения проводила семинары по теме диссертации для гостей!

Когда ты занят научной работой, жизненные потребности оказываются минимальными. Я подрабатывала графическим дизайнером, получала больше, чем тратила, и незаметно накопилась существенная для того времени сумма денег.

Представьте себе, что у вас есть свободные деньги, которые можно потратить тремя способами:

• прагматично: на расходы для защиты диссертации (банкет, оплата расходов на жилье/проезд приглашенных оппонентов и так далее);

• романтично: съездить в Париж;

• потребительски: купить лубутены.

Что выберете вы?

Сейчас расскажу, что выбрала я.

Представьте романтику аспиранта. За окном ночь, включенный ноутбук, вы обложены книгами. В ту ночь я писала параграф про общество потребления, о том, как функционирует мода, создавая привлекательные образы. Половину ночи я провела за тем, что философски расписывала механизм общества потребления и почему люди покупают брендовые вещи. Но оставшуюся часть ночи мы с подругой, имеющей внушительную коллекцию лубутенов, зависли на eBay. Мы присматривали мою первую пару, выискивая модель с самым изящным каблуком, выбирая между симпатичной, но слишком человеческой Pigalle (8,5 см) и экстремально негуманной, но роскошной So Kate (12 см).

В то время у меня не было люксовой обуви, цена лубутенов воспринималась не просто высокой, а космической! И все равно я решилась на покупку и выбрала черные кожаные лодочки модели So Kate с 12-сантиметровым каблуком. Забегая вперед, скажу, что до сих пор так и не научилась в них элегантно ходить. После покупки целый месяц я экономила на еде и много гуляла пешком, чтобы не тратиться на бензин. Жалею ли я о покупке? Напротив. Я до сих пор считаю ее одной из лучших в моей жизни. Чтобы понять, почему это так, давайте разберемся, что такое общество потребления? Как оно влияет на наши представления о теле?

Каждый разумный человек понимает, что покупка новых вещей не является ключом к счастью и успеху. Не является секретом и то, что тонны отходов и выбросы вредных веществ, возникающих при производстве товаров, загрязняют природу, угрожают нашему здоровью, вызывая экологические проблемы. Люди не идиоты. Они информированы, но все равно продолжают потреблять. Этические призывы неэффективны: жанр проповеди, обличающий общество потребления, не проясняет важный вопрос, почему люди, вопреки здравому смыслу, тратят много денег на вещи – до безумия дорогие, нерациональные и зачастую нефункциональные?

С точки зрения формальной логики это явное противоречие, но здесь работает логика иного порядка, логика желания. Наша жизнь раздвоена: на рациональном уровне мы живем в мире осознанности, установленных правил, этических предписаний и запретов, здесь мы думаем и поступаем разумно. Но под этим уровнем здравомыслия скрывается другой, где бурлят бессознательные подводные течения смутных желаний, тревог, страхов, аффектов и иррациональных страстей. И поэтому само по себе моральное осуждение потребления, к сожалению, бесполезно, так как оно апеллирует к разумному этажу психики, но в данном случае нужно обратить внимание на этаж ниже.

Рассмотрим понятие «потребление», которое само по себе нейтрально по смыслу. На протяжении своей истории человечество всегда потребляет продукты для удовлетворения жизненных потребностей: сюда относятся еда, напитки, одежда, энергоресурсы. Все это необходимо для выживания. Но в современной философии неслучайно появляется понятие «общество потребления», которое фиксирует совершенно уникальную ситуацию в истории, сложившуюся в развитых странах со второй половины XX века[118]. И вы, и я – мы все живем в этой новой ситуации. В обычном современном гипермаркете сложно сосчитать количество представленных видов молока – от коровьего до альтернативного, в хлебобулочном отделе хлеба слишком много, чтобы рационально выбрать самый подходящий среди десятков видов белого, темного, обычного и бездрожжевого, с глютеном и без. Выбрать рационально можно среди двух-трех вещей, а далее включается иная логика. Отличие общества потребления от общества дефицита очевидно, когда сталкиваются представители этих миров. Недавно моя подруга, которая много лет живет в Индии и путешествует по аутентичным традиционным деревушкам, приехала в Москву погостить, и мы поехали в торговый центр. Прогуливаясь по гигантскому фудкорту, она попросила за нее что-нибудь заказать, сославшись на то, что не может сделать выбор:

– Когда я иду за едой в глухой индийской деревне, меня не спрашивают, какое я молоко предпочитаю – обычное или альтернативное, лактозное или безлактозное, с каким процентом жирности. Я спрашиваю у продавщицы: «Что у вас есть?», и, если есть молоко, это означает, что вечером я ужинаю молоком.

Попробуйте проанализировать – как лично вы выбираете одежду? Вы предпочитаете индивидуальный пошив, торговые центры, местные рынки, секонд-хенды, маркетплейсы, шопинг за рубежом? А как вы выбираете, к примеру, зубную пасту среди сотен наименований – советуетесь ли вы со стоматологом, ищете отзывы в интернете, экспериментируете, пробуя разные, или берете самую дешевую по акции, со смешным названием или экзотичным вкусом? Критериев множество. А ведь еще нужно купить зубную щетку, которых в магазине тьма, да еще и ополаскиватель для рта и зубные нити… Каждый сантиметр кожного покрова требует ухода, не говоря уже о внутренних органах.

Экономика достигает такого уровня развития, при котором базовые потребности большинства населения (еда, одежда, жилье) удовлетворяются в избытке, и логика производства товаров и услуг меняется. Основная задача экономики – создание новых потребностей и стимулирование спроса разными способами.

Посмотрим на статистику за 2023 год. Средний американский потребитель выбрасывает 37 килограммов одежды каждый год. Для производства одного килограмма хлопка требуется 20 000 литров воды. Сегодня бренды быстрой моды производят вдвое больше одежды, чем в 2000 году. По данным 2023 года, в мировом масштабе индустрия моды ежегодно производит около 92 миллионов тонн текстильных отходов[119].

Итак, общество потребления – это стадия зрелого капитализма в развитых странах, где уровень благосостояния человека измеряется материальными благами. Люди измеряют свой успех и удовлетворенность жизнью количеством товаров и услуг, которые могут купить.

Жизнь в обществе переизбытка товаров стала чередой бесконечного выбора. Лично себя я не раз ловила на том, что не только покупала вещи, которыми потом не пользовалась, а даже забывала, что их покупала. Наверняка и у вас такое было.

Это симптомы того, что мы живем в эпоху изобилия, где можно не просто найти любой товар, но найти его в десятках, сотнях вариаций! Изобилие товаров – это не субъективная оценка, а объективная ситуация избытка вещей: когда человек перестает выбирать вещь по ее функциональности, а ищет дополнительные причины для выбора конкретного товара. Такая избыточность и порождает общество потребления, когда человек потребляет не саму вещь для удовлетворения своих потребностей. В случае с подругой в своем индийском режиме она потребляет функционально: еда нужна для насыщения – что дали, то и едим. Забытое чувство для многих. Но в ситуации переизбытка товаров блюдо должно получить дополнительные свойства, чтобы его заметили и приобрели.

В условиях общества потребления человек ориентируется на символическую ценность вещей: бренда, статуса, обещания удовольствия.

Так можно объяснить ряд забавных ситуаций наподобие той, что развернулась однажды на одном из моих семинарских занятий. Сидели два студента за партой – они выглядели вялыми и одновременно недовольными. Оказалось, они были очень голодны. Но они не пошли в столовую этажом ниже, а ведь в университете – настоящий фудкорт, разбитый по кухням мира (да, московский университет может себе такое позволить)! Поблизости есть и другие места, где можно перекусить. Вместо этого они ждали целый час своего друга, который должен привезти им картофель фри из «Вкусно и точка». Когда я спросила – почему вы ждете так долго свою застывшую картошку, вместо того чтобы пойти поесть горячего, они ответили:

– Там вкуснее.

Ну не безумие ли? В какой момент зумеры XXI века стали гурманами, чьи вкусовые рецепторы настолько обострились, что научились различать тонкости вкусовых образов картофеля фри из разных ресторанов быстрого питания, подобно тому, как парфюмеры различают пирамиду ольфакторных[120] образов, а модные эксперты отличают оригинальную сумку Balenciaga от подделки? Ответ студентов – чистой воды обман, хотя они ответили искренне.

Дело в том, что в позднем капитализме товары перестают удовлетворять реальную потребность и становятся знаками. Общество потребления – это осовремененная форма древней веры человека в фетиши. В архаических доисторических обществах фетишем становился некий предмет, обладавший сверхъестественными, магическими свойствами, способными влиять на судьбу. Эта вера основана на идее, что вещь обладает магической энергией или связана с духом, который может защитить, привлечь удачу или, наоборот, причинить вред. Исследователь фетишизма французский социолог Эмиль Дюркгейм заключил, что фетиши получают магические свойства благодаря коллективной вере и ритуалам, которые наделяют предметы идеями и ценностями, важными для сообщества.

Люди общества потребления ценят вещи не за их реальную ценность, а за символическую нагрузку, подобно фетишам архаических сообществ. Картофель фри из «Вкусно и точка» в системе знаков общества потребления отныне не может быть всего лишь блюдом для насыщения. Студенты действительно считали, будто выбрали его исходя из объективных вкусовых качеств. Но это ситуация самообмана, типичная для представителей общества потребления. Картофель фри из «Вкусно и точка» реально вкусен, но не из-за сорта картофеля или качественного растительного масла, а из-за того социального воображения, к которому он «подключает» человека, потребляющего его: именно этот пресловутый картофель фри становится пропуском в удивительный мир скоростей и возможностей, во Вселенную, где ценится быстрый и современный образ жизни и одновременно с этим благодаря рекламе поддерживается образ вкусового эталона – хрустящий, идеально золотистый, лучший в мире. В этом оживленном мире, где каждая минута на счету, тело превращается в эффективную машину, которая нуждается в качественном топливе, а «Вкусно и точка» – ее идеальная заправочная станция. И никого не смущает противоречие в действии, когда символ мобильности и скорости приходится ждать очень долго, – такова иррациональная логика потребления!

Так вещи превращаются в знаки – престижа, любви, уюта, дружелюбия, чего угодно. Когда девушка покупает пару туфель известного бренда, на самом деле она нуждается не в обуви. Она нуждается в приобретении тех смыслов, которые, как в магическом фетише, сконцентрированы в них. Она хочет купить то, что бесценно, – престиж, привлекательность, сексуальность. Как пишет Бодрийяр, «чтобы стать объектом потребления, вещь должна сделаться знаком»[121].

В мире, где вещи утрачивают утилитарную функцию и превращаются в знаки, человек тоже начинает воспринимать себя как набор значений, которые можно транслировать. Не только одежда или аксессуары становятся носителями смыслов – сам человек, его тело, лицо, манеры становятся поверхностью, на которой отпечатывается социальный статус. Логика потребления незаметно проникает в сферу самопрезентации: если раньше считалось важным просто иметь, теперь важно быть в рыночном смысле. Быть соблазнительным, актуальным, интересным, востребованным. Так возникает следующая ступень фетишизации – фетишем становится само тело.

По району вокруг Патриарших прудов ходят интервьюеры, которые задают вопросы про стоимость вещей, надетых на человеке, и не убывает количество желающих ответить на эти вопросы, как и рассказать, сколько стоит их маникюр, косметологические процедуры и пластические операции. Они не боятся разоблачений и раскрытия секретов. Напротив, они готовы откровенно об этом говорить, так как отныне тело – это инвестиционный проект, который нужно улучшать, выставлять на показ и монетизировать.

Если раньше обычные люди и многие знаменитости скрывали свои процедуры, ведь это воспринималось как признание слабости или неестественности, то с развитием общества потребления такие вмешательства стали нормой.

Например, последние годы продолжает набирать популярность эстетическая процедура, известная как «лисьи глазки», или Foxy Eyes. Идеал такого взгляда популяризировала модель Белла Хадид, чьи фотографии и образы широко распространяются в социальных сетях и модных журналах. В результате многие стремятся подражать ее внешности – иметь глаза миндалевидной формы с приподнятыми внешними уголками, что придает взгляду загадочность и привлекательность. Пластические хирурги отмечают, что пациенты часто приходят с просьбой сделать «глаза как у Беллы Хадид». Ее «лисий взгляд» активно тиражируется через фильтры, имитирующие этот эффект, техники вроде тейпинга или контуринга, а также на помощь приходит тяжелая артиллерия – хирургические методы, такие как кантопластика или броулифтинг.

Некоторые российские известные женщины, например Виктория Боня и Дана Борисова, открыто говорят об этой операции[122]. Их открытость лишь усиливает нормализацию таких запросов: их примеры показывают, что изменения внешности – это легитимный способ апгрейда своего тела в конкурентной среде шоу-бизнеса. Раньше идеальная внешность была недостижима для большинства – она зависела от генетики, дорогих процедур или требовала доступного единицам хирургического вмешательства. Сегодня телесная красота становится товаром, который можно приобрести: косметика (контурная пластика, хайлайтеры, инъекции) позволяет имитировать желаемые черты лица. Фильтры и фоторедакторы создают иллюзию безупречности в соцсетях. Бьюти-процедуры (ботокс, филлеры) стали массовыми и относительно доступными. Идеал перестал быть даром с небес, его можно нарисовать или купить, и больше не стыдно называть цену за это. Раньше пластику скрывали, теперь о ней говорят как о виде заботы о себе. Отныне самые продвинутые представители общества потребления не только открыто обсуждают, но и рекламируют пластические процедуры как часть процесса самоулучшения. Это превращает саму процедуру в продукт потребления, где трансформация детально документируется и обсуждается в социальных сетях многими блогерами. Признание операций и обсуждение стоимости становятся частью маркетинга их собственного имиджа.

Пример Ким Кардашьян подтверждает тренд. Она превратила собственное тело в высокодоходный медиапроект, где каждая его часть участвует в создании рыночного образа идеальной женщины XXI века.

Тело Ким Кардашьян – один из самых ярких примеров того, как в обществе потребления создается, оценивается и распространяется телесный образ. Оно функционирует как бренд. Каждая его часть – это знак, сконструированный индустриями красоты, моды и медиа: глаза, губы, бюст, талия, бедра. Она приучила мир воспринимать себя как товар настолько, что однажды в социальных сетях разгорелся нешуточный скандал вокруг ее… мизинца[123]! Да, мизинца, на котором был, по мнению сотен пользователей, не совсем аккуратный педикюр. Комментаторы обрушились то ли на отсутствие фотошопа, то ли на мастера педикюра, то ли на саму Ким, призывая привести ногтевую пластину несчастного пальца в порядок. Это тело капитализированно вплоть до миллиметра. Фигура Ким – узкая талия, пышные бедра, выдающаяся грудь – идеально вписывается в тренд гиперженственности, ставший коммерчески выгодным в XXI веке. Кардашьян продает красоту, которую можно достичь через косметологию, фитнес, хирургию и правильную одежду. Лицо Ким – это тоже продукт работы множества специалистов индустрии красоты. Ее контуринг, популяризированный через соцсети, создает скульптурный эффект, который затем копируют миллионы женщин. Губы – увеличенные, но в рамках тренда натурального объема. Глаза – миндалевидной формы, подчеркнутые макияжем в технике «лисьего взгляда», который визуально вытягивает их. Этот образ одновременно кажется естественным и технологически смоделированным. Кожа Ким – всегда сияющая, без видимых недостатков. Это продукт сотен косметических процедур, лазеров, ухода, а когда они не справляются, всегда поможет фотошоп. Такая кожа – символ статуса, ведь поддержание ее качества требует значительных финансовых вложений. Ягодицы Ким стали знаковым элементом ее тела, задавшим новый стандарт привлекательности. В 2014 году обложка Paper Magazine с подписью «Break the Internet» («Взорвать интернет») окончательно закрепила этот образ. Ее формы стали объектом подражания, породив бум бразильской подтяжки ягодиц (BBL), инъекционных методик и специальных упражнений.

Ким запускает тренды, продает косметику (у нее есть косметический бренд SKKN), одежду (Skims), демонстрируя миллионам женщинам, как можно достичь желаемого образа. Но парадокс в том, что образ ее тела, сконструированный большой командой профессионалов, на самом деле недостижим для большинства, что и поддерживает его высокую рыночную ценность.

Новые стандарты красивых тел порождают новые требования. Если раньше люди сравнивали себя с отредактированными фото в глянцевых журналах, то теперь соцсети показывают обычных людей не из мира шоу-бизнеса, добившихся идеала с помощью кропотливой работы над собой; блогеры демонстрируют, как с помощью макияжа или процедур можно «исправить» черты лица, с помощью дисциплины похудеть, накачать пресс, благодаря терпению отрастить длинные волосы и так далее. Ваша мечта о лучшем теле – в ваших руках.

Все это формирует в обществе убеждение, что недостатки – это лишь результат лени или неумения себя «улучшить». Техническая возможность приблизиться к идеалу или социальному стандарту красоты усиливает нормативное давление: теперь у вас нет оправданий – вы можете быть лучшей версией себя и если не становитесь ею, то виноваты сами. В этой логике привлекательность становится эквивалентом стоимости – причем вполне конкретной, финансовой.

Именно это и лежит в основе новой экономики романтических отношений: красота превращается в исчисляемую цену, набор вложений, которые можно предъявить, – от филлеров до аренды квартиры в нужном районе. Красивая девушка, подходящая для романтических свиданий, – это та, чью стоимость можно рассчитать: дороговизна проделанных процедур и манипуляций с телом приравнивается к красоте и привлекательности девушки, как и ее экосистема, место обитания. Кажется забавным, но в логике общества потребления совершенно очевидно, что тело женщины оценивается через знаки престижа, социально одобряемые контексты и окружающие ее атрибуты, даже если мы не говорим про циничное ценообразование на романтические услуги девушек. Охотницы за богатыми мужчинами и без книг Бодрийяра и Жижека понимают логику общества потребления и поэтому придумали остроумный трюк – говорят, что они стали массово арендовать кладовки в элитных ЖК, чтобы эффектнее разводить мужчин. Если это всего лишь слух, опубликованный в телеграм-каналах, то пора подобным девушкам действительно воспользоваться этим ходом, чтобы набить себе цену.

Эта рыночная логика встраивается в переосмысление романтических отношений. Если вы хотите заполучить принца, вам не нужно быть принцессой, необходимо просто проапгрейдить свою внешность, наделить свое тело знаками красоты, благородства, привлекательности.

Когда я переехала в центр Москвы, меня поразило одно наблюдение. Я адепт small-talk – меня этому научили французские коллеги. Вступая в общение с другим, даже поверхностное и мимолетное, мы создаем невидимую сеть между изолированными незнакомыми людьми.

Район, где живу, – концентрат общества потребления. Много эффектных девушек со спортивными телами, в дорогой одежде, с идеальной укладкой, макияжем и маникюром. Смотришь – и хочется тоже выходить на улицу как на подиум. Но быстро выяснилось, что у этого есть своя цена. Как минимум, отсутствие small-talk, что симптоматично само по себе. За несколько лет проживания там я ни разу не получила ответной реакции в бытовых ситуациях от подобных девушек, с которыми пересекалась – в кофейнях, в продуктовых, на кассе, в спортзале. Не завязывался даже мимолетный контакт: ни взгляда, ни улыбки, ни слова, даже если я обращалась напрямую – «Я за вами?», «Можно взять стул?», «Помогите придержать дверь?». Морозная отстраненность, которая повторялась снова и снова с разными девушками, ведущими себя одинаково. Все встало на свои места, как только я применила оптику потребительского общества.

Образец для многих женщин, стремящихся к красивым отношениям с успешным мужчиной, – это дорогие эскортницы, так как они успешнее всего капитализировали свою внешность. Эскортница превратила тело в максимально эффективный ресурс. Красота, поданная как товар премиум-класса, требует недоступности: улыбка или small-talk могут быть восприняты как нарушение статуса, вторжение, будто бесплатное тепло девальвирует весь тщательно выстроенный образ. Девушки, живущие в моем дорогом доме, не эскортницы, именно это и кажется интересным, когда наблюдаешь, как они копируют их стиль и поведение: подчеркнутая сексуальность, идеальный внешний вид, демонстративная недоступность. Это не про профессию, а про стратегию самопрезентации. Они осваивают логику «дорогого тела»: холод – часть имиджа, где каждое проявление тепла воспринимается как уязвимость или нарушение статуса. В этой логике small-talk, конечно, абсурден – космос, построенный на принципе безвозмездного дружелюбия, пугает в логике рынка.

Собственное тело, внешность в обществе потребления неизбежно становятся товаром, и в этой логике задача человека заключается в том, чтобы продать его наиболее выгодно. В 1990-е годы, после распада СССР, многие люди оказались в условиях крайней бедности. Разрушение централизованной экономики привело к безработице, особенно среди женщин. Многие девушки привлекались в проституцию под давлением, обманом, шли туда из нужды, скрывая эту позорную часть жизни. Можно лишь вообразить, насколько это было постыдной страницей биографии.

Но что-то в культуре радикально изменилось, и в XXI веке бывшая эскорт-работница Анастасия Вашукевич, более известная как Настя Рыбка, переформатировала свою репутацию в «коуча по отношениям», запустив каналы в соцсетях (YouTube, Telegram). Там раздает многотысячной аудитории девушек, ищущих любовь, и замужних женщин советы, как выглядеть и вести себя как дорогая эскортница, как влюбить в себя, удержать мужчину[124]. Казалось бы, она раздает советы в тех сферах отношений, в которых вряд ли разбирается. Исходя из формальной логики, я бы сказала, что она нарушает второй закон непротиворечия. Но в обществе потребления, в мире фетишей и надежд формальная логика не работает, поэтому если в данной разметке любовь воспринимается как сделка, то девушка учит выгодной монетизации романтики. Женское тело в обществе потребления – это капитал. Те, кто может инвестировать в себя (в уход, спорт, процедуры), получают больше возможностей: внимания, работы, одобрения. Те, кто не может, – оказываются за бортом, испытывают давление и фрустрацию. Советы счастливой семейной жизни от эскорт-работниц – симптом новой эпохи, в которой коммерциализация интима становится способом достижения успешных отношений.

Недалеко от этой фигуры в символическом ряду женских образов стоит «трофейная жена» – термин стал популярным для обозначения женщин, которые повышают статус своего партнера. Безусловно, исторически женщине не привыкать к роли «удачной инвестиции», «приза», который нужно завоевать или купить и который подтверждает состоятельность мужчины. В античной Греции жена и дети рассматривались экономически, как часть хозяйства мужчины. Но если раньше женщина была лишена субъектности и не выбирала собственную судьбу, то с XX века ситуация изменилась. Пока одни феминистки продолжают отчаянно бороться за права женщин, другие приняли свободное решение капитализировать свою внешность, используя ее для карьерного роста или удачного брака. Некоторые из них романтизируют образ содержанки как форму обретения личного счастья.

Общество потребления подменяет реальность знаками, которые завораживают и существуют сами по себе. Настя Рыбка на самом деле выступает не как эксперт по семейным отношениям, а как носительница фетишизированного образа успешной женщины, который заключается в том, что она умеет привлечь внимание и вызвать эротизированное желание, а оно, в свою очередь, подменяет чувство влюбленности. И поэтому в новой реальности внешность и поведение женщин превращаются в прибыльную инвестицию, о чем мечтают любые адепты общества потребления – и профессиональные жрицы любви, и домохозяйки, и скучающие девушки, ищущие ролевые модели для подражания на просторах социальных сетей.

В более мягкой форме эту же логику восприятия женщины мы обнаруживаем в десятках шоу про преображения, где основная причина немодного образа героини программы кроется в том, что она «себя не любит» и потому «скрывает свою индивидуальность». И через такую ценность ей предъявляется требование ухаживать за собой. По ходу лишь замечу, что всегда образ этих героинь до преображения лучше выражает их индивидуальность, но задача создателей подобных передач в сокрытии этой правды. Подобные передачи обвиняют героинь в капиталистическом грехе – равнодушии к обществу потребления, тем самым навязывают им правила игры индустрии красоты, чтобы улучшить их семейную жизнь через наращивание символического капитала в глазах бойфренда, мужа, родителей, детей, друзей.

Мне кажется поразительным, как часто люди не замечают шизофреничность современной культуры, которая противоречит сама себе – утверждая и отрицая одновременно одно и то же. Движение за принятие себя часто соседствует с жестким неприятием себя. Так, например, бренды используют лозунги о любви к себе, но продвигают продукты для коррекции недостатков. Бренды продают продукты «для естественной красоты», одновременно поддерживая идею, что естественность требует вмешательства – например, филлеров для губ или ботокса для открытого взгляда.

Вопреки заявленному тренду о принятии себя и движению бодипозитива стандарты красоты не исчезают, а наоборот, усиливаются и ужесточаются, так как теперь с помощью новейших технологий можно максимально воссоздать желаемый образ – с помощью косметики сделать скулы как у Анджелины Джоли, воспроизвести туманный взгляд с поволокой, как у дочери Джонни Деппа, Лили-Роуз Депп, нарисовать пухлые губы, как у Кайли Дженнер. Отдельные части тела фетишизируются, воспринимаются практически как амулеты, обладающие полумагическими качествами, притягивающими любовь, удачу, счастье, контракты, игнорируя простой трюизм, что лицо – это система, а не конгломерат отдельных частей. Об этом хирурги и предупреждают: «эффект Хадид» подходит не всем из-за анатомических особенностей и «лисьи глазки» будут вызывать эстетический эффект загадочности и привлекательности, только будучи вписанными в гармонию лица. Иначе получится монстр Франкенштейна, который по исходному замыслу ученого должен был стать не чудовищем, а улучшенной версией человека. Доктор Франкенштейн изначально собирал очень красивое тело из пропорциональных и гармоничных самих по себе частей разных людей. И когда это существо ожило, к доктору пришло осознание, что он создал чудовище. Так и жертвы неудачных пластических операций нередко становятся обладателями лица монстра Франкенштейна – собранного из модных, но разрозненных черт, не складывающихся в целостный и живой образ.

Но в этом-то и кроется ловушка: человек, вложивший деньги, время и надежды в собственное преображение, не чувствует себя жертвой. Покупательница психологически ощущает себя не жертвой маркетинга – вовсе нет, а экспертом с холодным рассудком, с усложненной мотивацией (такого потребителя не провести!), которая часами, а иногда сутками смотрит отзывы и пользователей, и экспертов, взвешивая все за и против, выбирая лучшее из представленного ассортимента: «Реклама пытается убедить нас, что современный человек, по сути, больше не нуждается в вещах, а лишь оперирует ими как опытный специалист по коммуникациям»[125]. Это означает, что потребитель верит, будто его выбор – это результат личной рациональной экспертизы, не замечая: выбор вещей сделан за него, ведь чувство свободы выбора становится частью маркетинговой стратегии.

В христианстве различение добрых и злых духов называют даром различения духов (discretio spirituum) – это способность, которая позволяет человеку отличать истинные внушения от ложных, добрых ангелов от демонов. Этот дар считается важным для духовной жизни, поскольку злые духи могут маскироваться под светлых, обманывая человека. Жаль, что в современной культуре потребления нет своей ангелологии и демонологии, которая бы учила нас отличать подлинное от фальшивого, настоящее от симуляции, объективно полезное от вредоносного. Просто полагаться на интуицию, как это лихо делают современные люди, – на такое не решились бы даже продвинутые христианские аскеты.

Культивирование потребительского отношения к вещам заражает те сферы, где, казалось бы, нет консьюмеристских установок, – например, в сфере дружбы. Расскажу историю, в которой вы наверняка узнаете своих друзей, а возможно, и себя.

У моей знакомой есть начальница – состоятельная женщина, которая может себе позволить купить все, что пожелает. Но у нее есть объективная проблема – она одинока. Субъективно она может это даже не распознавать, так как, на первый взгляд, причин для одиночества нет – у нее есть семья, подруги, коллеги, вокруг много людей, все демонстрируют уважение и позитивное отношение к ней. Моя знакомая говорит: «Мы не подруги, я как подчиненная из вежливости поддерживаю неформальные беседы, и по этому критерию она записала меня в круг друзей, хотя фактически дружбы нет». Зато есть знаки дружбы, которыми начальница довольствуется и не понимает, что что-то не так. Женщина-босс может позвонить подчиненной и рассказать о новой покупке, о поездке на Мальдивы, но разучилась отличать готовность подчиненной поддерживать беседу, продиктованную иерархическими рабочими отношениями, от дружбы, так как внешне они похожи.

Она – профессиональная потребительница, в основе картины мира лежит пресуппозиция: «Все продается и покупается». В такой рыночной логике, пронизывающей всю жизнь, человек общества потребления становится царем Мидасом, который получил от богов способность превращать в золото то, к чему прикоснется, – это стало его даром и проклятьем. Согласно легенде, Мидас коснулся любимой дочери и случайно превратил ее в золото. Быть потребителем внутри общества потребления означает выбрать себе конкретную судьбу, то есть сформировать конкретный паттерн мышления: все, с чем имеешь дело, автоматически превращается в объект потребления, который можно заполучить благодаря деньгам. Если вы становитесь профессиональным потребителем, то, подобно царю Мидасу, видите мир исключительно потребительски – в мире нет ничего, кроме товаров. Человеческое общение подменяется товарно-денежными отношениями. Привлекательность такого подхода заключается в том, что, если у вас есть деньги, приятна иллюзия, что у вас нет границ и вы можете приобрести в этом мире практически все.

В обществе потребления все получает количественную измеримость: счастье приравнивается к миллиону долларов, любовь зрителей исчисляется миллионами подписчиков и так далее. А плохая новость в том, что, как и в случае с царем Мидасом, мир становится однородным скучным местом для одиноких людей. Ведь для того, чтобы преодолеть одиночество, нужна другая личность, равная вам, а где ее взять, если мир превратился в маркетплейс? Возлюбленный превратился в покупателя, семья и дети стали хозяйством, чувства подменяются товарами. Даже красота стала товаром, который можно приобрести и выгодно продать. Поэтому в этой логике практически невозможно различать любовницу и эскортницу, возлюбленную и трофейную жену, друга и подчиненного. Вот почему на романтических свиданиях звучат буднично прагматичные вопросы: «Сколько ты зарабатываешь?» Симпатия парня к девушке измеряется его степенью уверенности – вывезет он ее материально или нет. Страсть приобретает ценник, и свидание перестает быть романтическим приключением, а превращается в рыночные переговоры, на которых обсуждается общая выгода от дальнейшего сотрудничества в качестве парня и девушки.

В этом заключается основная трагедия из известного клипа, набравшего 1 млрд просмотров на платформе YouTube. Парень в блестящих массивных цепях и леопардовом худи, с наслаждением облизывающий рожок с подтаявшим мороженым, стоит на фоне разноцветных воздушных шаров, выложенных так, что они образуют некую пещеру, абстрактно напоминающую часть женского тела. Так начинается клип «FEFE» Ники Минаж и 6ix9ine, где каждый кадр словно взят из рекламного ролика: размером с человека игрушечные палочки мороженого, пышнотелые полуодетые дамы, которые глотают в изобилии взбитые сливки, искусственный газон, на котором растут разноцветные гигантские грибы, розовые шары. Ники с ее накладными ресницами, наращенными желтыми волосами, в мини-шортах и утягивающем корсете выглядит как кукла, и образ ее партнера по клипу 6ix9ine гипертрофированно неестественный – крашенные волосы, грилзы на зубах, татуировки по всему телу. Единственное, что могло бы претендовать на статус естественного и природного, – милая живая собачка, которую рэпер тискает, но и у той шерсть окрашена в искусственный оранжевый цвет.

Пространство клипа – это игровая комната. Но в какие игры там играют взрослые? Яркие сексуализированные персонажи, казалось бы, намекают на то, что в этой комнате, пестрящей эротическими образами, витает дух влечения, который должен людей друг к другу клеить. Так устроен Эрос, согласно Платону: космос пронизан эротическим клеем, который соединяет людей, вещи, явления, образуя мир. Но, несмотря на обилие гиперсексуализированных образов, эротической атмосферы нет и в помине. Образы клипа работают не на возбуждение желания, а на его симуляцию. Здесь секс – это не интимность, а товар, яркая упаковка без содержимого. Герои клипа существуют в кадре как два самостоятельных визуальных объекта, каждый из которых выставляет себя напоказ, но между ними нет искры. Их взаимодействие механично, несмотря на физически близкие, весьма откровенные взаимодействия.

Пусть вас не обманывает внешняя инфантильность персонажей, которые едят мороженое и стреляют друг в друга из водяных пистолетов. Эстетика клипа говорит об обратном: им важно подчинять все вокруг, и это видно даже в мелочах. Никакой естественности: каждая часть их тел – от ногтей до зубов – прошла через фильтр культуры. Кожа – затонирована, волосы – уложены, зубы сияют грилзами, даже собака выглядит как аксессуар. Здесь нет места природе, только тотальная, удушающая искусственность. Пространство клипа создает иллюзию детской беспечности, но на деле это мир, где естественное вытеснено эстетикой тотального потребления.

Идеальное тело в обществе потребления – уже не живое, а выставленное на витрину. Речь теперь идет не про чувственность, а про товарно-денежные отношения, где можно купить все, кроме подлинных отношений. Тела Никки и 6ix9ine гипертрофированны, доведены до гротеска, но при этом совершенно аутентичны, взаимодействие между ними сведено к механическим жестам, будто они просто показывают товар лицом, но не испытывают друг к другу ни влечения, ни даже искреннего интереса.

Если вы цените живое общение, презираете демонстративное потребление, выражаете равнодушие к модным безделушкам, вам близок бунт и протест против системы – чем вы докажете, что вы не часть общества потребления? Есть люди, которые кажутся находящимися вне системы потребления, однако на самом деле именно их отказ от потребительских ценностей, их независимость и становятся их самым ценным товаром.

Комики YouTube-шоу «Что было дальше?» в классических костюмах появились на обложке журнала «Москвичка» в восьмом номере 2025 года (февраль–март). Презирая моду, они являются, пожалуй, лучшими моделями для рекламы дорогих вещей в России.

Они известны как трансгрессоры: их юмор строится не только вокруг пограничных тем, это юмор деконструктивный, то есть занятый подрывом привычных структур шоу, что вызывает у гостей и зрителей амбивалентные ощущения, и часто негативные переживания перевешивают, так как нарушение привычного порядка воспринимается болезненно. Тут можно вспомнить мощный перформанс Тамби, Рептилоида и Щербакова на одном из шоу «Бар в большом городе», когда они своими шутками деконструировали сценарий ведущей и внутри шоу разыграли другое шоу, что повергло ведущую в ужас от воцарившегося на ее глазах хаоса.

Сарказм, абсурд, прожарка, черный юмор, треш-юмор на грани с оскорблениями – участники обшучивают и высмеивают все, создавая иллюзию тотальной свободы. Мир гламура, потребления, индустрии моды – любимые предметы их ожесточенных шуток, построенных на разоблачении разницы «быть» и «казаться».

На разворотах журнала «Москвичка» они продолжают демонстрировать своими ужимками не красоту вещей, надетых на их тела, а свое пренебрежение к ним. И именно это сопротивление обществу потребления сегодня лучшего всего продается. Их циничные персонажи становятся интересны для широкого круга рекламодателей, демонстрируя, как благодаря юмористическому арсеналу любой товар можно высмеять и вскрыть его подлинность, то есть никчемность. И многие потребители хотят приобрести вещь, очищенную от эротических лживых обещаний сделать их жизнь лучше. Такая вещь вырывается из контекста наивного потребления точно так же, как ломается привычный сценарий стендап-комедии этими комиками. Разрыв привычных паттернов мысли дорогого стоит!

Общество потребления всеядно и принимает разные облики. Аутентичность, проявленная как пренебрежение, незаинтересованность, стеб становятся синонимами честности и трушности, что повышает уровень доверия к контенту и его создателям. Протест против потребления стал новым желанным товаром. И люди, ценящие настоящее и подлинное, обязательно поинтересуются, какой пиджак/рубашка/аксессуары наилучшим образом отражают идею незаинтересованности в моде.

В обществе потребления тело становится товаром, его привлекательность определяется рыночными механизмами. Это изменяет восприятие собственной внешности и заставляет миллионы людей вкладываться в бесконечное улучшение себя. Главная проблема общества потребления в отношении тела – это превращение его в товар, который никогда не будет достаточно хорошим, потому что система зарабатывает именно на постоянной необходимости исправления, улучшения, доработки.

Тело никогда не бывает готовым – всегда можно сделать что-то еще: подтянуть, увеличить, осветлить, сузить, накачать, чтобы потом выгодно продать. Стандарты красоты создают и поддерживают корпорации, связанные с модой, фитнесом, косметологией, пластической хирургией и фармацевтикой. Они определяют, какое тело в данный момент считается желанным, и продают решения для его достижения.

Вы можете участвовать в этой гонке за красотой и привлекательностью, важно лишь осознавать эту игру и ее последствия. Экономика роскоши работает на принципе дефицита: чем сложнее достичь определенного стандарта, тем выше его ценность. В отношении тела это означает, что элитный уход и эксклюзивные процедуры становятся маркером статуса. Звезды Голливуда, модели и инфлюенсеры задают планку, которую можно догнать только при значительных финансовых вложениях. Процедуры, ранее доступные только сверхбогатым, постепенно становятся массовыми, но система тут же придумывает новые уровни эксклюзивности. Если ботокс стал стандартом, элита выбирает более сложные методы омоложения: генную терапию, индивидуальные уходовые протоколы, личных диетологов и хирургов. В результате тело становится не просто визуальным объектом, а капиталом: чем больше в него вложено, тем выше его социальная стоимость. Но в этой гонке нет финиша – стандарты продолжают меняться, создавая новые формы потребления.

Если вас все устраивает, то хорошо – старость сегодня тоже капитализируется, и можно инвестировать в поддержание своей телесной формы огромные ресурсы и много времени. Но давайте рассмотрим альтернативы или поищем способы ослабить хватку общества потребления.

Я не призываю вас перестать разглядывать новинки на маркетплейсах, отдать все свои дорогие безделушки на распродажу, жить скромно и выйти из общества потребления.

Конечно, есть радикальные способы – уход в лес, в монастырь, побег от житейской жизни. Но, во-первых, это слишком сурово, а во-вторых, в современных условиях они нередко оказываются встроены в ту же самую систему, от которой якобы избавляют.

Образ жизни вне системы сегодня в трендах – он угадывается в гламурной эстетике ретритов, в YouTube-дневниках отшельников, в моде на минимализм и slow life. Сам отказ становится новой формой капиталистической идентичности: «Я не такая, как все», «Я устал от потребления». Такая позиция может бессознательно питать нарциссизм и иллюзию избранности. В эту ловушку попала героиня третьего сезона «Белый лотос» – молодая женщина из обеспеченной семьи, уставшая от поверхностности и шума потребительского мира. Она мечтает уехать в буддийский монастырь в Таиланде на год, чтобы найти себя и освободиться от материального. Но ее стремление к духовности окрашено эстетикой Instagram: она тщательно подбирает простую одежду, увлекается медитацией как лайфстайлом и рассказывает о пути к просветлению за бокалом органического вина, демонстрируя семье, что она не такая, как они. В ее жесте отказа видится не столько смирение, сколько желание быть особенной. Уход в монастырь становится новой маской – утонченной, модной, антибуржуазной. Эта маска слетает всего после одной ночи в этом монастыре. Девушка разочарована в себе: ее не устраивает «неорганическая еда», тесная комната без кондиционера. Она поняла, что ее бунт оказался встроен в ту же самую систему, от которой она стремилась уйти: духовность стала брендом, а аскеза – новой формой капитала.

Кажется, что выхода нет, но это не так. Давайте поищем несколько способов сделать наше сознание более гибким и латеральным для расширения нашего телесного опыта.

Могу предложить три способа.

Способ 1. Путешествие – как смена оптики.

Один из мощных способов выйти за рамки потребительской логики – путешествовать не за товарами, сервисом или впечатлениями, а по средам. Что это значит? Путешествие не как смена локации, а как смена оптики. Вместо классического туризма, где ты просто «потребляешь» достопримечательности и сервис, попробуйте искать среды, в которых действуют другие правила общения и смыслы. Например, поезжайте в место, где люди не определяют друг друга по брендам, внешности, не посещайте исключительно «инстаграмные» места, расширяйте опыт через взаимодействие с новыми местами иначе – через идеи, действия, заботу, новые телесные переживания. Это могут быть интеллектуальные кружки, арт-резиденции, волонтерские проекты, экопоселения, маршруты для прогулок. Именно путешествие по разнообразным формам жизни и является настоящей практикой свободы. Иначе говоря, чтобы сломать логику потребления, нужно на время выйти из ее поля действия и пожить в другом измерении.

Способ 2. Не потреблять, а производить.

Один из действенных способов выйти из логики потребления – перестать быть только потребителем и начать творить. В культуре потребления нас приучают к пассивной позиции: смотрите, лайкайте, покупайте, сравнивайте, завидуйте, повторяйте. Но творческий акт – даже самый маленький – разворачивает эту логику в обратную сторону.

Когда вы что-то создаете сами – будь то текст, рисунок, музыка, кулинарное блюдо, сад или собственный стиль, – вы становитесь источником смысла, а не его поглотителем. В этом процессе нет чужой нормы, которую надо догнать. Нет нужды покупать очередную вещь, чтобы почувствовать себя полноценным. Вместо стремления к идеалу из рекламы возникает радость от воплощения своего – пусть неидеального, но подлинного. Не потребляйте чужие смыслы, а порождайте свои. В мире, где все превращается в товар, творить – это радикальный жест сопротивления. Это подлинный акт возвращения себе субъектности.

Способ 3. Наслаждайтесь своим фетишем.

А что, если примитивная вера в фетиши небезосновательна и вещи действительно наделяют их владельца определенными свойствами?

Вернусь к своему примеру. Напомню, мне понадобились не просто туфли, а именно лубутены. Эти узнаваемые туфли давно стали знаком статуса, воплощением роскоши, орудием соблазна и гиперженственности – все эти знаки мне были прекрасно знакомы давно, но они не трогали мою душу, так как сексуализированность внешности и гиперженственность – это совершенно не мои добродетели.

Я попалась на другой крючок, полностью изменивший мой взгляд на конкретную модель туфель после одного события, которое врезалось мне в память и расцвело в воображении. Это произошло, когда я увидела совместный художественный проект двух мастеров эротического напряжения – дизайнера Кристиана Лубутена и моего любимого режиссера, сновидчески ирреального Дэвида Линча, объединивших мир высокой моды и сюрреалистического кино. Лубутен и Линч создали совместную работу Fetish в 2007 году, включавшую уникальные арт-объекты: высокие каблуки, созданные Лубутеном, которые были не столько обувью, сколько скульптурными произведениями, и выглядели так, будто их вынули из сцен «Синего бархата» или «Малхолланд Драйв». Образ пуант Louboutin с шипами построен на излюбленном приеме сюрреалистической традиции coincidentia oppositorum – совпадения противоположностей, сочетание невинности, бесплотности обуви балерины и агрессивности и жестокости; сновидчески абсурдные туфли с высочайшим подъемом и коротенькими каблучками, не достающими до поверхности пола. Обувь в этом проекте – это сгусток тревожных снов, что манят тайной, обещанием скрытой реальности, которая в обычной жизни никому не доступна. Опьянив образами делириума, опасности женского тела (классические темы сюрреализма!), к моей душе подобрали правильный ключ. И вот так я оказалась на eBay в поисках тех самых туфель, которые концентрировали в себе эти волнующие образы. В сотворении этого колдовства каждый миллиметр туфель был крайне важен – от остроты носка до прямоты каблука.

Туфли, которые я купила, для меня навсегда стали атрибутом той хищной женственности, воплощенной в фильмах Дэвида Линча, – опасной девушки, которая, подобно холодным блондинкам, Альфреда Хичкока, ведет двойную жизнь, возвышаясь над обыденной повседневностью, соблазняя окружающих тайной и храня множество секретов, находясь отчасти по ту сторону реальности, в мире грез. Эти туфли – символ соблазна, загадки и опасности.

Когда вещь остается всего лишь знаком потребления, она участвует в системе означивания, но не меняет вас. Она сообщает что-то другим – о вкусе, статусе, тренде, желаемой идентичности. Но в этом случае они работают на уровне социального кода как часть спектакля. Ты используешь вещь подобно знаку, но сама остаешься по ту сторону – словно актриса, играющая роль и не обязательно верящая в нее. Это маска. А вот когда вещь становится фетишем, происходит символическое перевоплощение: не вы носите туфли, а туфли преображают вас. Они меняют вашу походку, осанку, голос, интонацию, отношение к себе. Они не просто заявляют о тайне – они делают вас тайной. Это не просто знак, это инструмент телесного и психического перевоплощения. Тело начинает вести себя иначе, оно как бы прорастает в образ. Фетиш активирует в вас то, что дремало, пробуждает другие пласты реальности – эротические, эстетические, архетипические.

Конечно, тело приобретает мерцающий статус – оно продолжает поддерживать товарную логику потребления, но внутри нее оно также вписывается и в игру желаний: ваших, чужих, воображаемых. Оно становится витриной, а также заколдованным объектом. И это ваше право – играть с реальностью или нет.

«Будь собой!» – призывают нас посты в соцсетях. Выражай свою индивидуальность, слушай сердце, не бойся показать себя настоящего! Но стоит попробовать реально побыть собой, как обнаруживаешь: твоя уникальность должна быть красивой, уверенной, стройной, ухоженной, продуктивной, желательно улыбающейся и находящейся в трендах. «Быть собой» оказывается тяжелой работой – постоянной, незаметной, изнурительной.

Современная культура продает нам парадокс: мы свободны быть кем угодно – если этим «кем угодно» окажется улучшенная, социально одобряемая версия нас самих. Мы живем в эпоху, где забота о себе подменяется самоконтролем: вы обязаны худеть, молодеть, замедлять старение, оптимизировать свой метаболизм и повышать личную эффективность. И уже непонятно – то ли сам этого хочешь, то ли за вас кто-то решил, что вам нужно быть лучшей версией себя.

Если вам кажется, что это просто мода, то вы заблуждаетесь. За этими трендами кроется новый тип власти, который больше не наказывает нас за провинности, а тонко и незаметно направляет через якобы заботу о нашем теле и для этого предлагает придерживаться норм как здоровых истинных ориентиров. В этой системе особую роль играет идея красоты, которая делает тело главным объектом дисциплины и самоконтроля. Красивое тело здесь выступает как знак нормальности, успешности и «правильной» жизни. Так забота о себе незаметно превращается в обязанность быть визуально приемлемым – послушным, полезным и удобным. Так общество получает послушные тела, которые сами следят за собой, сами себя исправляют и принимают это за личный выбор. Но если нормы красоты так глубоко вшиты в наше представление о себе и кажутся естественными, неизбежно возникает вопрос: откуда они берутся и кто наделяет их властью решать, какое тело считать нормальным, а какое – отклонением?

Кто решает, кого назвать нормальным, а кого ненормальным, маргинальным, больным, безумным? Как вы помните, когда мы разбирались в культурных логиках модерна, постмодерна и метамодерна, я уже писала, что именно модерн маниакально любит устанавливать нормы. А постмодерн ведет себя как противный брат-близнец, который критикует все, что ценно модерну. Поэтому пока модернист следует нормам, постмодернист ищет следы тех, кто насаждает нормы/патологии.

Я предлагаю вам хотя бы временно занять позицию скептика и включить в себе постмодерниста, даже если это вам не близко, чтобы посмотреть на то, что многим из нас кажется естественным и само собой разумеющимся, как на искусственную конструкцию. Смена взгляда уже сама по себе полезна и увлекательна. Здесь вы обнаружите непривычный взгляд на обыденные вещи, который позволит объяснить ряд важных для нас моментов – что стоит за любовью к дисциплине, тренировкам, саморазвитию? Почему многие из нас одержимы как внешней красотой, так и собственным здоровьем? Держите эти вопросы в голове как постмодернист: не оправдывайте эти установки тем, что это просто так заложено в нас природой и вполне естественно желать жить здоровую и долгую жизнь. Я предложу другую версию, к которой пришли философы XX–XXI веков, и вы сами решите, насколько это для вас убедительно.

Итак, общество с детства приучает нас к дисциплине, внушая, что учиться – хорошо, ведь это поможет найти высокооплачиваемую работу, завести прекрасную семью, всю жизнь придерживаться здорового образа жизни, не дружить с плохими людьми и неудачниками. Вполне рабочий сценарий, на который каждый должен ориентироваться. Наша дисциплинированность, трудолюбие, ответственность и тяга к саморазвитию часто становятся не осознанным выбором, а результатом социализации, которая нам это вменяет, стирая грань между индивидуальной свободой и социальным одобрением. Приучая нас с детства к дисциплине и следованию правилам, родители, воспитатели, авторитеты действительно желают нам добра и счастья, но система незаметно стирает грань между «я так хочу» и «так надо». И в итоге мы начинаем искренне верить, что выходить на пробежки в шесть утра, вести дневник привычек и жить по расписанию – это наш осознанный выбор, а не навязанный шаблон.

Прежде чем мы начнем, хочу для начала предложить вам пройти полушутливый тест – насколько вы нормальный человек в глазах общества?

Есть четыре ключевые области нашей жизни, по которым можно определить степень нормальности, – труд, речь, сексуальность, досуг. Перед вами четыре раздела, внутри каждого из них по три вопроса. За каждый положительный ответ поставьте себе 1 балл.

А. Труд.

1. Есть ли у вас трудовая книжка?

2. У вас есть официальная работа?

3. Бывает ли такое, что вы чувствуете вину, если ничем не заняты?

Б. Семья и сексуальность.

1. Вы живете или жили в официально зарегистрированном браке?

2. У вас есть дети или вы чувствуете, что пора бы?

3. Вы считаете, что у всех должна быть пара?

В. Речь.

1. Подбираете ли вы слова, чтобы не прозвучать глупо?

2. Говорите ли вы с начальником иначе, чем с друзьями?

3. Когда вы говорите, боитесь ли ляпнуть лишнего?

Г. Игры и празднества.

1. Вы отмечаете Новый год или Рождество?

2. Отмечаете значимые праздники большой компанией?

3. Когда в коллективе вам предлагают сыграть всей компанией в игру, вы соглашаетесь?

Отвечайте честно, все равно только вы узнáете правду о себе. В конце главы я прокомментирую тест и выбранные ответы. А пока предлагаю погрузиться в чтение, внимательный читатель по ходу и сам поймет суть этого теста.

В 1656 году французский король Людовик XIV подписал декрет о создании особого типа изоляторов, куда помещали людей, которые в глазах общественности считались ненормальными, – безумцы, нищие, бродяги, венерические больные, гомосексуалы, падшие женщины, преступники[126]. XVII век стал временем «Великого заточения» во Франции, но почему именно в это время французы пришли к созданию изоляторов, о которых не задумывались еще век назад?

Я не зря вам напомнила про постмодернистов, которые везде ищут скрытую выгоду, скрытых благополучателей в любых социальных новшествах. Фуко – один из них. Он считал, что изоляторы возникли не из естественности желания изолировать неугодных обществу людей. Его идея заключается в том, что изоляторы возникли в тот момент, когда капиталистическая система начала набирать обороты.

И в этом логика есть: в это же время владельцы фабрик, заводов и предприятий обеспечивали работой огромное количество людей, преподнося фабричный труд как новый образ типичной городской жизни. Капитализм набирал силу. В Великобритании в XVIII веке состоялась первая индустриальная революция – появились первые фабрики, механические ткацкие станки. В Российской империи первая линия железных дорог Санкт-Петербург-Царское Село заработала в 1837 году, стали развиваться текстильная промышленность, металлургия, к концу века активно занялись нефтедобычей.

На фоне этих перемен, когда индустриализация охватила весь мир, в США появился Фредерик Уинслоу Тейлор (1856–1915), который разработал научный подход к организации труда на фабриках. Его посыл понятен всякому работодателю: удешевить производство товара и оптимизировать расходы. Для этого труд превратили в точный, измеримый и рационализированный процесс, разделенный на простейшие операции, чтобы вести строгий контроль за временем и производительностью. Тейлор добрался и до рабочих: он стремился устранить лишние телодвижения, чтобы добиться максимальной эффективности и предсказуемости каждого жеста, чтобы тело оставалось долгое время продуктивным и меньше уставало. Под влиянием этих идей сформировалась среда, где все рабочие должны были выглядеть и даже двигаться одинаково – как винтики в машине. В результате и тело стало походить на машину – эффективную и предсказуемую. По сути, Тейлор мечтал о роботах, но в его времена приходилось работать еще со слишком человечными неточными людьми.

В Советском Союзе идеи тейлоризма были раскритикованы как буржуазные, высмеяны, но у врагов тоже есть чему поучиться. У нас появился свой идеологически правильный Тейлор – Алексей Гастев, советский ученый, основоположник теории научной организации труда (НОТ). Он адаптировал методы рационализации труда из передовых капиталистических стран, в том числе идеи тейлоризма, к задачам социалистического строительства. Главное, по мысли Гастева, было не просто повысить эффективность советских рабочих, а через труд развернуть масштабный проект по переустройству всего в новом молодом обществе – от быта до тела. «…Мы должны поставить задачу полной математизации психофизиологии и экономики, чтобы можно было оперировать определенными коэффициентами возбуждения, настроения, усталости, с одной стороны, отклонениями и кривыми экономическими стимулами, с другой»[127]. Разница подходов к труду была, но важно здесь то, что объединяло враждебные по отношению друг к другу системы в начале XX века, – очарованность модерновой идеей прогресса и производительности.

Пока теоретики научной организации труда – современным языком, менеджеры – думали, как заставить людей работать эффективнее и тратить на это как можно меньше ресурсов, а также как оттачивать каждый жест рабочего, высекать максимальную пользу из его тела, возникли проблемы – новые для них, но абсолютно понятные для нас.

Технический мир изменился – он улучшил материальные условия миллионов людей во всем мире! Обратная сторона медали была такова: в этот же период человек впервые узнал, что такое переутомление, нервное истощение и психические расстройства по причине перенапряжения. Врачи установили, что в обществе XIX века распространились неврозы – расстройства, вызванные психологическими травмами, часть из которых возникла из-за механической работы. Американский врач Джордж Бирд в 1869 году ввел термин «неврастения» – состояние хронического утомления, раздражительности, бессонницы, вызванных физическими перегрузками. Это было одно из первых описаний стресса в медицинском смысле. Также в это время стал популярным термин «нервы», под ним понимали повышенную раздражительность и впечатлительность, и в XIX веке европейцы использовали это слово аналогично тому, как мы сегодня используем понятие «стресс». Люди уставали, получали травмы во время производства, их тела переживали непривычный опыт, изнашивались, и не всякая психика справлялась с новыми ритмами жизни.

Но были те, кто и вовсе не смог выгодно продать свою рабочую силу по разным причинам – из-за плохого здоровья или просто не желал стать частью капиталистического общества. Не важны причины, важно, что эти люди не вписывались в капиталистическую систему и могли стать угрозой общества – подать дурной пример. Их называли аморальными, распущенными, опасными, безумными. Именно их стали помещать в вышеупомянутые изоляторы.

Если вам кажется, что в этих идеях есть логическая натяжка, или возник вопрос, зачем читать про Францию XVII века, когда хочется узнать новое о своем теле и современности, то хочу подсветить важный момент: то, что в XVII веке зарождалось, в XXI веке продолжает жить, только в других исторических декорациях. Приведу пример из моей философской практики, после которого вы сможете вспомнить ряд подобных случаев из своей жизни, где происходил один и тот же паттерн культуры – относиться с подозрением к тем, кто отличается. В худшем случае общество таких изолирует – увольняет, отстраняет, буллит, помещает в черный список. Я работала с представителями одного крупного российского банка, и с группой мы обсуждали тему норм – каковы ее границы на рабочем месте. И вот речь зашла про дресс-код. Одна из участниц рассказала о случае в их отделе. Пришли две стажерки, из которых работодатель должен быть выбрать, кого взять в итоге на работу. Одна была ответственной, соблюдала дресс-код – носила официальную одежду, но чаще делала ошибки и в целом выполняла работу посредственно. Другая не соблюдала дресс-код и демонстрировала пренебрежение к ритуалам корпоративной культуры – носила комфортные уютные свитера, зато голова у нее работала отлично, ее сознание было цепким, она быстро обучалась. Кого работодатель в итоге выбрал? Правильно, ту девушку, которая чаще косячила, но уважительно относилась к дресс-коду и демонстрировала то, что она дисциплинированная. А вторая, если бы она очутилась в XVII веке, скорее всего была бы помещена в изолятор, вопреки блестящим способностям, так как она выделялась и демонстративно подчеркивала, что она не такая, как все. Это хорошо для творческих профессий, но неуместно для банковской среды. Кто ей доверит ценные бумаги, если непонятно, что у нее в голове? Если она не подчиняется элементарному дресс-коду, презирает коллег, может, она презирает и моральные законы? Забавно, но вполне возможно, что замена свитера на пиджак с блузой могла действительно исправить ситуацию.

Если сегодня на странных людей смотрят с подозрением, то в XVII веке им приходилось куда хуже. Хорошая новость: к тому времени необычных женщин и диковинных мужчин уже перестали сжигать на кострах. А в XVIII веке во Франции и вовсе отменили смертную казнь. Появление тюрем, развитие капитализма, отказ от казней – все это звенья одной цепи, признаки нового способа управлять людьми.

Продолжим следить за логикой Фуко. В какой-то момент изоляторы оказались переполнены, и содержать их стало дорого. И замечу – за всем этим неразборчивым многообразием изгоев следили не врачи или психологи, а просто надзиратели. И смотрите, какая гениальная в своей простоте возникла идея, которую сегодня сложно оценить, так как нам с вами она покажется супербанальной. А идея была действительно блестящей – нужно научиться различать виды неразумных людей, и тогда те вменяемые, которые сотворили преступление, отправляются в тюрьмы, где их пытаются перевоспитать, а сумасшедших помещают в психиатрические лечебницы, где их пытаются вылечить. Для нас это банальнейшая мысль, но для XVII века – истинный прорыв в науке о человеке!

А в этом моменте следите внимательно за логикой Фуко. Кто заинтересован в том, чтобы этих людей не уничтожать, не казнить, а перевоспитывать, лечить, чтобы привести их в нормальное состояние и вернуть в общество? Ответ Фуко прост: капиталисты.

Как связаны капиталисты и психиатры? Логика простая: психиатры – это, в первую очередь, помощники капиталистической машины, которые возвращают больным способность трудиться. Но чтобы начать их излечение, вообще-то нужно понять – кто психически здоровый, а кто психически больной? Каковы границы между здоровьем и болезнью? Этот вопрос был сформулирован врачами не только в отношении больных, он был обращен и к нам – с чего мы решили, что находимся в своем уме? А все ли с нами нормально?

Так началась большая работа в области медицины и в пенитенциарной системе, то есть в области, связанной с тюрьмами, колониями, следственными изоляторами. В отношении заключенных также возникало много вопросов – что такое наказание: средство исправления или только возмездие за содеянное? Можно ли их перевоспитать? И если да, то каким образом?

В XVIII веке пытки заключенных стали заменяться надзором, а публичная казнь была отменена в пользу тюремного заключения. Тела преступников перестали уничтожать и начали перевоспитывать. Ведь какой толк в казнях и пытках? В качестве назидания это малоэффективно. Более того, казненные преступники порой вызывали симпатию у народа, становились героями, так что будущим преступникам сложно было вынести правильный моральный урок из публичных казней. Нужна была технология более действенная. Применить физическое насилие, заморить и уничтожить неугодного человека каждый дурак может, а вот попробуй из плохого человеческого материала сделать что-то полезное для общества – вот это действительно амбициозная и сложная задачка[128].

В психиатрических больницах и тюрьмах возникли первые проекты по перевоспитанию тех, кто был далек от представлений о нормальности. Перевоспитание – это длительный процесс, во время которого нужно было что-то такое делать с этими людьми, чтобы это действительно приводило к исправлению.

Идея исправления человека посредством его тела витала в воздухе: это было актуально для всех сфер, где нужно было подчинить единым задачам большое количество людей, – казармы, больницы, школы и университеты, фабрики и заводы, больницы и психиатрические лечебницы, тюрьмы. В этих местах для воспитания тел применяли дисциплину. Давайте обозначим весь набор инструментов и методов, направленных на тела, как дисциплинарные практики. В них была проявлена новая форма власти, которая отличалась от старой. Старая власть состояла из запретов и прямого насилия, новая власть действовала иначе.

Считаю нужным сделать небольшое замечание: если вам нравятся теории заговоров и вам хочется увидеть за этими историческими процессами власть масонов, тайных орденов, заговор евреев или рептилоидов, то разочарую вас. Реальность сложнее, чем конспирологические передачи. Логика рынка, захватывающая страны, обезличена, хотя может возникать когнитивное искажение, будто кто-то конкретный двигал все эти процессы. Новая власть возникает как эффект разворачивания капиталистической системы.

Вернемся к дисциплинарным практикам, инструменту новой власти. Дисциплина обслуживает капитализм двумя способами: помогает создавать стабильно и эффективно «нормальных» людей, которые включатся в упорную работу, и перевоспитывает тех, кто из общества временно выпал. Их души перевоспитывают через работу с телами: их буквально учат сидеть, стоять, двигаться, молчать (подставьте здесь хоть казарму, хоть психбольницу). Контроль новой власти детализирован до микрожестов – поворота головы, мелкой моторики, взгляда, плавности движений руки.

Ничего вам это не напоминает? Уже начали всплывать флешбэки из детских садов и начальных классов школы?

До третьего класса я ходила в частную школу и с утра до вечера проводила время с одноклассниками и воспитателями. Нас учили не только правильно держать ручку, спину при письме и по жизни, но и жить эту жизнь правильно – вежливо общаться, танцевать в парах, не пинать одноклассника под столом, во время общей трапезы держать ноги вместе или со скрещенными щиколотками. В детстве мне казалось, что я не выживу в мире взрослых, если не освою эти многочисленные навыки, что без них не пустят в приличное общество. Я никогда не скрещиваю щиколотки под столом и, честно говоря, до сих пор не уверена, что это не были придумки директрисы.

Для чего нужна школа? Она логично разворачивает предложенную идею развития капитализма, помноженную на идеи модерна, о которых уже говорили: тело – это машина, которая без руководства со стороны ума движется исключительно неразумно. Тело, безусловно, сопротивляется самосовершенствованию, поэтому оно становится излюбленным объектом контроля, муштры, тренировок, дрессуры, чтобы оно человеку не мешало, а помогало в строительстве лучшей жизни.

С преступниками разобрались, почему их невыгодно казнить: через воспитание можно извлечь из их труда хоть какую-то экономическую выгоду. А можно пойти дальше – ввести в обществе такие превентивные меры, чтобы с рождения создавать экономически выгодные послушные тела. Как в тейлоризме, нужно работать с конкретным человеком как можно раньше – с детства, формируя в нем полезные задатки, которые пригодятся на его будущей работе.

Поэтому может создаться впечатление, что школы как бы заранее наказывают юных учеников за те проступки, которые они могли бы совершить, не попади они в образовательные учреждения. Поэтому тело школьника наряжают в униформу и начинают вылепливать каждое движение его тела согласно стандартам: заставляют правильно держать ручку, вести себя за столом, держать осанку, спокойно ходить, не размахивать руками, уважать старших. Школьное образование не только учит письму и счету, но и формирует представления о нормальности, послушании и продуктивности. Дисциплинарные практики проникают и в вузы, где студенты закрепляют полученные ранее телесные техники. Все это делается, чтобы телесные действия были подконтрольными, а поведение – предсказуемым.

Послушание – базовый навык, без которого невозможно никакое образование. Поэтому для формирования послушания были разработаны фундаментальные дисциплинарные практики, связанные с правильной организацией пространства и времени. Вы их наверняка с легкостью узнаете, сопоставив со своим школьным опытом.

Сейчас мы разберем, каковы принципы работы с местом и временем в дисциплинарных практиках. Начнем с пространства и трех универсальных принципов.

Во-первых, дисциплина требует отгораживания. Чтобы кого-то воспитать, его нужно вынуть из привычной среды обитания и отгородить от нее – будь то детский сад, казарма или женский ретрит.

Во-вторых, каждому человеку отводится свое место. Это позволяет точно отслеживать, контролировать и управлять поведением каждого, исключая беспорядок.

В-третьих, для дисциплины важна иерархия и сортировка – нужно визуально сортировать и группировать людей одного ранга. Вспомните обеденный зал Хогвартса в «Гарри Поттере» – яркую иллюстрацию этого принципа: ученики садятся за длинные столы по факультетам. Форма учеников разных факультетов – у каждого свой цвет: Гриффиндор – красно-золотой, Слизерин – зелено-серебряный, Когтевран – сине-бронзовый, Пуффендуй – желто-черный. Даже шарфы, галстуки, значки, мантии – все отражает принадлежность к определенной группе. А преподаватели сидят отдельно, на возвышении, за главным столом, символизируя высший уровень власти и авторитета. Каждый знает свое место – и в буквальном, и в социальном смысле.

Дисциплинарная практика организуется и во времени. Есть четыре базовых принципа.

Во-первых, дисциплина начинается через распределение рабочего времени. Время дробится на минуты. Фуко приводит пример школьного расписания начала XIX века:

«8:45: появление наставника, 8:52: наставник приглашает детей, 8:56: приход детей и молитва, 9:00: дети рассаживаются по скамьям, 9:04: первый диктант на грифельных досках, 9:08: окончание диктанта, 9:12: второй диктант»[129].

Во-вторых, дисциплина возникает, когда происходит детализация действия во времени. Так, в XVIII веке солдат обучали нескольким типам шагов. Например, длина короткого шага – один фут, причем измеряется она от пятки до пятки. Производится такой шаг за одну секунду.

В-третьих, дисциплину организует взаимосвязь тела и жеста. Чтобы выработать красивый почерк – совершить жест руки, нужно научиться контролировать все тело – сидеть прямо, не сутулиться, держать ровно голову, вести себя спокойно и не дрыгать ногами. Тело превращается в отлаженную систему, где каждое действие зависит от рабочего состояния всей машины.

Четвертый пункт очень любопытный: для дисциплины важно «исчерпывающее использование». Это значит, что в распорядке дня не должно быть пустого времени. Исчерпывающее использование, по Фуко, «это принцип антипраздности: он запрещает попусту тратить время, которое отводится Богом и оплачивается людьми. Распорядок дня должен предотвращать опасность пустой траты времени, представляющей собой моральный проступок и экономическую нечестность». Коллеги, которые любят встречаться у кулера и сплетничать в процессе бесконечного кофепития, – сущие еретики, подрывающие модерновую картину мира всеобщей производительности, где каждая минута должна быть исчерпана до последней капли. А если теоретики организации труда все же докажут пользу обмена сплетнями, то в логике исчерпывающего использования эту процедуру необходимо поместить в специально предназначенную ячейку расписания, например «10:15: пятиминутка дружеских сплетен».

Эти принципы по организации места и времени не устарели, более того, они проникли в повседневную жизнь, в интимное пространство уединенности, о чем свидетельствуют тысячи современных рилсов и тиктоков о продуктивном утре с хештегами типа #5amClub, #ThatGirl, #MorningRoutine, #ProductiveMorning. Сравните вайб школьного расписания XIX века и расписание утренней рутины современной девушки:

5:00 – подъем;

5:10 – застелить белоснежную кровать, проветрить комнату;

5:20 – стакан теплой воды с лимоном и коллагеном;

5:30 – йога, пилатес или легкая тренировка;

6:00 – душ, уход за кожей: 5–7 шагов (тоник, сыворотка, SPF, гуаша);

6:30 – завтрак: смузи-боул, авокадо-тост, матча-латте;

7:00 – планирование дня;

7:30 – работа (для этого все готово – идеально чистый стол, свеча, iPad с расписанием).

А теперь сравните – у кого рутина более мощная: у школьницы XIX века или у старшеклассницы, которую никто не заставляет вставать в пять утра? Она к тому же гордится этой рутиной, любит ее и заставляет себя придерживаться этого расписания. И что делает коллаген в 5:20 в расписании шестнадцатилетней девушки?

Давайте наконец-то дадим имя новому типу власти, который пришел вместе с дисциплинарными практиками. Философы называют ее биовласть: власть, которая берет под контроль естественные биологические процессы, чтобы сделать население здоровым, нормальным, продуктивным.

Эта власть стремится управлять самой жизнью, влияя на процессы размножения, здоровья, питания, долголетия и смертности.

Если вы думали в духе популярной фразы на околопсихологических форумах «я никому ничего не должна», вы ошибаетесь. Весь ваш жизненный путь – от роддома до кладбища – спроектирован биовластью. Она вам ничего не запрещает, она вами тонко управляет: сколько вам нужно весить при рождении, когда начать ходить, когда пойти в школу. Вам мягко объяснят, почему нужно хорошо учиться, лечиться по протоколу, в каком возрасте стоит подумать о семье и когда завести первого ребенка. В этом смысле жизненный маршрут человека – это не индивидуальный выбор, а встроенный в инфраструктуру сценарий биовласти, захваченной жаждой контроля каждого тела – от первого и до последнего вздоха.

Биовласть прогрессивных государств не позволит нам просто жить, мы должны свои жизни прожить правильно – правильно питаться, правильно ходить и дышать, правильно общаться с близкими и малознакомыми, спать в нужное время в правильном положении, заниматься спортом, но не переутомляться, следить за здоровьем. Короче, теперь мы должны все время работать над собой, чтобы становиться лучшей версией себя. Но биовласть проникает так глубоко в наши тела, в наши мысли и ценности, что реально кажется, будто ты никому ничего не должна – ты просто себя добровольно ведешь так, как запроектировано обществом.

Вы никому не должны следить за гигиеной? Вам просто самой нравится это делать? А ведь регулярное мытье тела, чистка зубов, удаление запахов и волос – это не просто физиологические действия, а социальные ритуалы, которые сигнализируют окружающим «я нормальный, я контролирую себя, я вписываюсь в общество». Биовласть использует гигиену как дисциплинирующую практику и в микромасштабе человека, и в макромасштабе общества, даже планеты – борется с эпидемиями, устанавливает санитарные меры, вакцинирует тела, следит за качеством питания и питьевой воды, и это позволяет контролировать здоровье населения. Биовласть незаметна и неуловима, так как современный человек привык ее искать в старых местах, действующей через запреты и насилие, а она проявляется, лишь когда устанавливает нормы нашим телам[130].

Вы никому не должны быть здоровыми. Но, согласно статье 213 ТК РФ, люди обязаны проходить медицинские осмотры при поступлении на работу, связанную с транспортом и вредными условиями труда. Судя по тому, что медкнижку требуют почти везде, всякий труд, видимо, расценивается как вредный и опасный. Если отказался от прохождения медосмотра, где это требуется, на работу не примут. Даже если вы хотите, как Курт Кобейн и Эми Уайнхаус, попасть в «Клуб 27», система потребует для начала сдать флюорографию, а потом уже заниматься саморазрушением на рабочем месте, но под наблюдением.

Почему мы так уверены в существующих нормах? Потому что они кажутся естественными – как будто всегда были. Сколько защитников нормы можно встретить в общественных местах и социальных сетях, которые сражаются за свое представление о норме как за истину, как рыцарь во время крестового похода, словно норма дана самим Богом и заложена в основах мироздания! А вы задумывались, как нормы появляются? На самом деле большинство норм, касающихся тела, поведения, здоровья, гигиены и морали, появились в определенный исторический момент – когда в XVIII веке начала активно развиваться статистика. Врачи, чиновники, военные и ученые стали собирать огромные массивы данных: измерять рост, вес, температуру, продолжительность жизни, частоту заболеваний, поведение учащихся, продуктивность рабочих. Так родилась идея «среднего человека» и «среднего тела» – и все, что отклонялось от этого, стало восприниматься как неправильное, ненормальное, патологичное.

Конечно, норма весьма полезна: она помогает ориентироваться, упрощает диагностику специалистам. Но давайте не путать понятия: норма – это не истина, а усреднение. Она не описывает реального человека, а фиксирует статистически наиболее частотный вариант. Однако именно этот вариант начинают считать правильным, а все остальное – отклонением.

Человек, который прошел через ряд дисциплинарных практик, воспитанный быть послушным и трудолюбивым, при сопоставлении себя с усредненными мерками обнаруживает расхождения и начинает чувствовать тревожность, стыд, стремление к исправлению даже там, где исправлять нечего. В такой логике маргинализируется все, что не вписывается в среднестатистические данные о теле: инвалидность, инаковость, возраст, нестандартные тела, культурные практики, религиозный опыт. Все выходящее за границы нормы становится проблемой, которую нужно решить, но не воспринимается альтернативным вариантом.

Людей, захваченных биовластью, можно легко вычислить. Зайдите в любую соцсеть, где человек делится рецептом, лайфхаком, способом укладки волос, организации пространства, техникой нанесения туши для ресниц – чего угодно. В комментариях под видео вы легко вычислите биовластного комментатора: он будет настаивать, даже пуская в ход оскорбления, что все изложено неверно, неправильно, вредно, плохо, ужасно и ни в коем случае этому совету нельзя следовать. Если вы фуд-блогер, пропагандирующий здоровый образ жизни, и у вас есть видео про пользу ферментации овощей, вы обязательно привлечете армию биовластных читателей, которые напишут гневные отзывы в духе «Почему вы не используете нормальное русское слово "квашение"?». Биовластная логика распространяется повсюду. Если она захватила человека, то проникает во все области его жизни. И ее заразительность понятна: она транслирует только благо – воспитать послушное исполнительное тело, которое будет здоровым и выносливым продолжительное время, чтобы быть экономически выгодным, а негативные эффекты сложно распознать, так как нет конкретных благополучателей, заказчиков. Эта власть повсюду и нигде. Она распылена – и сейчас поясню, как это у нее вышло.

Джордж Оруэлл в романе «1984» показывает, как норма становится оружием тоталитарной власти: граждане живут под постоянным надзором. Они уже не просто подчиняются – они думают в рамках дозволенного, потому что все отклонения караются. Это и есть власть нормы: она не навязывается силой – она врастает в сознание, делает любое отклонение от стандарта опасным и пугающим. Дисциплина проникает в тело человека, только когда человек начинает следить за собой так, будто бы за ним все время наблюдают.

Модель, где наблюдаемый всегда ощущает на себе контролирующий взгляд, разработал Иеремия Бентам, английский философ-моралист и правовед XVIII века, борец за права женщин, животных и за отсутствие наказаний за гомосексуальность. Бентам много размышлял об общественной эффективности, называя моральным то, что приносит пользу и счастье. Движимый идеей пользы для общества, он описал устройство идеальной тюрьмы, которая сократит расходы на ее содержание и сделает надзор за заключенными более эффективным. Она называется «Паноптикум», или «Всевидящий», если переводить с древнегреческого. Модель представляет собой круглое, как пончик, строение со стеклянными внутренними перегородками. В центре этого пончика находится башня, в которой сидит стражник. Прожектор фонаря светит на камеры, страж невидим для заключенных, а заключенные видны как на ладони. Люди вынуждены вести себя покорно, так как не понимают, смотрит в данный момент на них страж или нет. Он может заснуть или уйти, но заключенные об этом никогда не узнают.

«Паноптикум» Бентама стал образцом для современных тюрем. И эту метафору можно легко перенести из тюрьмы в офис, ведь начальник грезит фантазией – научить тело сотрудника подчиняться требованиям работодателя и эффективно работать, даже когда начальника нет рядом. А ощущение его присутствия есть!

Смотрите, что происходит: разные запреты, правила и нормы как будто проникают под кожу – прямо в тело. Они больше не кажутся чем-то внешним или навязанным, потому что становятся частью нас самих. И чем менее мы их замечаем, тем сильнее они на нас действуют. То, что раньше диктовалось извне, теперь мы выполняем сами – автоматически, даже не осознавая, как подчиняемся.

Внешний надзиратель – родитель, воспитатель, учитель – исчезают, и человек в одиночестве становится собственным надзирателем.

В одном журнале был опубликован опыт 23-летнего человека о том, как он готовится к вечеринке: «К важной вечеринке я начинаю готовиться примерно за неделю: принимаю магний и другие электролиты, омега–3 и триптофан, из которого образуется гормон радости серотонин. Обязательно добавляю в рацион ежедневные пробиотики для укрепления микрофлоры, ем побольше ферментированных овощей – больше всего я люблю корейскую капусту кимчи. За два дня до события варю крепкий костный бульон, который пью за сутки до и сутки после вечеринки. Уходя на тусовку, принимаю ферменты для печени и поджелудочной. А после вечеринки, как проснусь, – принимаю ванну с магнием. Могу легко тусить все выходные»[131]. Подготовка к вечеринке здесь выглядит как медицинская процедура: витамины, пробиотики, ферменты, магний – все ради того, чтобы тело «отработало» праздник эффективно: получило максимум удовольствий и минимум негативных последствий. Это и есть биополитика в действии: забота о себе становится формой дисциплины, а удовольствие – задачей, которую нужно правильно спланировать.

Биовласть проникает даже в те сферы жизни, которые предельно приватны и связаны с телом. Любимый инструмент – медицина, любимая тема манипуляции – здоровье. Когда человек подчиняет всю свою жизнь ценности здоровья, биовласть удалась. Один из симптомов – рассматривать все, что с тобой происходит, с точки зрения медицины. Например, человек хочет выпить вина, но вместо этого начинает размышлять: «Я люблю пить красное сухое вино. Но укрепляет оно мое здоровье или разрушает? Если разрушает, то, пожалуй, надо отказаться…»

Биовласть работает так, что человек сам контролирует свое поведение, исправляет, преследуя ценность здоровья. Здоровый образ жизни – это очередная дисциплинарная практика: невидимый врач сидит в голове человека и оценивает все его действия с точки зрения пользы и вреда.

Примеров тому множество: человек отказывается встречаться с друзьями, потому что шаги на его фитнес-браслете «не закроют дневную норму»; девушка идет в спортзал не ради удовольствия, а чтобы не чувствовать вину за «ленивое тело», убежденная, что это забота о себе. Даже секс в такой логике оценивается по количеству сожженных калорий и пользе для гормонального баланса. Когда здоровье подчиняет себе всю жизнь человека, тот становится послушным пациентом, даже если никто не ставит диагноз. Он готов развернуть проект мира как больницы, в которой для каждого действия есть протокол. Фитнес-браслет отслеживает шаги, пульс, калории, сон, приложения анализируют фазы и качество сна. Трекинг воды превращает потребление воды в дисциплину. Современные фитнес-программы, бодибилдинг, марафоны, соревнования – все строится на идее тела как машины, которую можно тренировать, дисциплинировать и совершенствовать, ради здоровья, ну и поддержания работоспособности, разумеется. Питание, сон, режим дня – все должно подчиняться разумной программе улучшения тела. Популярные тренды типа биохакинга – это прямое продолжение культурной логики модерна, который со своим взглядом на тело как машину никуда не делся, а лишь разнообразил инструменты по апгрейду тел.

Если сильная идея берет контроль над телом, на самом деле ее конечная цель – это ваша душа. Быть послушным, дисциплинированным, здоровым человеком уже недостаточно на стадии позднего капитализма, где многие из нас находятся.

Пока работодатели призывают нас не лениться и ответственно относиться к делам, зачастую требуя прыгать выше головы, интеллектуалы продолжают кошмарить нас идеей, что стремление стать лучшей версией себя открывает портал в ад.

Философ Бён-Чхоль Хан для обозначения современной ситуации ввел термин «общество усталости», в котором живут достигаторы на вайбах гиперпродуктивности, гиперкоммуникации, самоэксплуатации в формате нон-стоп-обучалок, курсов саморазвития и самосовершенствования, прокачивания всевозможных скиллов[132]. Ведь конца и края этим самообучалкам и челленджам нет – вот вам и секрет появления депрессии, самобичевания, выгорания, популярности психотерапии и выездов на ретриты: гиперпродуктивные саморазвивающиеся амбициозные люди эксплуатируют себя до выгорания в пепел, зараженные идеей стать лучшей версией себя и не имея при этом антидота.

«Общество усталости» процветает в развитых странах, где люди давно закрыли базовые потребности и могут позволить себе заниматься собой, но увы. Парадоксальность ситуации том, что самоэксплуатация является формой позитивного насилия, видом агрессии, направленной человеком на самого себя, и в качестве насилия не распознается. Оно выдает себя за свободу. Человек искренне верит, что это все его желания – «никто меня не заставляет, все сам!» Современная улучшенная версия биовласти накопила тонкие управленческие техники, которые позволили через дисциплины тела проникнуть глубоко в картину мира человека, превратившись в давление изнутри, голос совести, чувство вины, самовосприятие человека[133].

Предлагаю вам простой лайфхак по распознаванию в себе такого позитивного насилия. Подумайте: вы все еще умеете отдыхать и ничего не делать без чувства вины и угрызений совести? Помните ли вы вкус dolce far niente – «сладкого ничегонеделания»? Если вы забыли, как получать удовольствие от своей бесполезности, – вынуждена сообщить плохую новость: биовласть уже внутри вас, и высока вероятность, что отныне покой вам только снится.

Каков базовый набор нормального человека? Важно быть законопослушным гражданином, трудолюбивым и дисциплинированным, заботиться о здоровье, уметь общаться и заводить хорошие отношения с людьми, а также чтить семейные ценности – жениться, заводить детей. Семья – это объект внимания биовласти, которая озабочена вопросом деторождения: поколение трудоспособных должно сменяться новым поколением, не менее дисциплинированным и ответственным.

Если вы думаете, что вам вменяется только быть здоровым и адекватным, чтобы завести романтические отношения, создать новую ячейку общества или сохранить старую, то нет, этого мало. Щупальца биовласти дотягиваются до той сферы, которую, на первый взгляд, ни в чем таком не заподозришь, – это территория моды.

Биовласть – это не только про контроль за жизнью, здоровьем и смертностью, но и про управление внешностью. В современном обществе нам предписано не просто быть здоровыми и функционирующими, но и выглядеть определенным образом. Внешность многое сообщает о дисциплинированности человека.

Представьте сотрудницу крупного офиса, которая несколько дней подряд приходит на работу с усталым видом. Она набрала вес, перестала краситься, одета в бесформенную толстовку и широкие штаны, в перерыве пьет чай с сахаром и вместо зеленого салата ест чипсы. Коллеги начинают ее обсуждать: она себя запустила, у нее, возможно, выгорание или депрессия. Эта женщина не болеет, выполняет свою работу, не срывает сроки, но кажется, с ней не все в порядке, так как она не производит впечатление энергичного self-care-человека. Ее усталость воспринимается как личный провал, а небрежность во внешнем виде оценивается с точки зрения морали как свидетельство того, что она себя запустила. Если ее изменения во внешности совпали с кризисом в семейных отношениях, общество в лице родственников, друзей, коллег считает своей прямой обязанностью вмешаться.

Многочисленные реалити-шоу о преображении внешности начинаются примерно с такого рассказа: героиня передачи одновременно жертва сложных жизненных обстоятельств и виновница того, что себя запустила. Героиня может изначально не считать, что с ней что-то не так, но шоу (как и биовласть) устроено так: она должна признать ошибочность своего вкуса и стиля, чтобы начать путь исправления.

Реалити-шоу «Модный приговор» построено как судебный процесс: есть героиня, которую подозревают в преступлении против хорошего вкуса, и потому она попадает на скамью подсудимых. Эксперты проводят расследование – ищут причины, почему она плохо одевается. Героиня рассказывает о непростой судьбе и не всегда признает, что с ее гардеробом что-то не так.

И тогда эксперты пытаются выбить из нее признание. Конечно, это шоу, но его гениальность в том, что оно воспроизводит логику биовласти: забота о здоровье и внешности – это не только личный выбор женщины, но и ее обязанность. Она должна быть привлекательной, чтобы состояться как жена и мать, стать конкурентоспособной в этой плоскости семейных ценностей. Модные эксперты и зрительская аудитория выступают в роли своеобразных надзирателей, которые должны помочь участнице встроиться в рамки нормальной женственности – скрыть в ее внешности то, что признано недостатками (например, мешки под глазами, большой живот, целлюлитные бедра, нестандартные черты лица), и подчеркнуть достоинства (длинные ноги, тонкую талию, объемную грудь, сияющую кожу). В процессе преображения эксперты «Модного приговора» не только выносят суждения по поводу одежды, но и дают советы по жизни – как раскрыть женственность, сексуальность, как себя вести с мужем или на первом свидании.

Одежда в шоу – не просто ткань, а продолжение тела, которое нужно замаскировать и правильно упаковать. Поэтому над ним работают самые разнообразные специалисты – стилисты и визажисты. В некоторых случаях на помощь приходят косметологи, диетологи, психологи, стоматологи, чтобы визуально изменить героиню. Вся эта работа приучает ее и зрительниц к тому, что важно контролировать внешность, чтобы через нее контролировать и свою личную жизнь.

Сценаристы дарят надежду на чудесное изменение героини в тот момент, когда демонстрируется результат через картинки «до» и «после»: зрителю показывают внешне двух разных женщин, чтобы заронить мысль – уж у этой новой версии жизнь сложится гораздо лучше. Передача превращается в публичный урок, через который зрительница учится самоконтролю.

Один из выпусков передачи «Модный приговор» имеет красноречивое название «Все говорят, что я лахудра». Оно раскрывает механизм, как человек меняется под давлением внешнего осуждения и вызываемого стыда. Во фразе «все говорят» отражено давление большинства, которое все знает о внешнем нормальном виде женщины. Слово «лахудра» уничижительно и указывает на отклонение от нормы: героиня неряшлива, непривлекательна. И женщина, признанная «лахудрой» подавляющим большинством, должна преодолеть стыд и принять этот ярлык, чтобы потом, как феникс, воскресить свою привлекательность. К большому сожалению, такое название выпуска – не просто шутка или эффектная формулировка, а действенный ритуал публичного обвинения. Признание вины запускает процесс исправления, где героиня становится объектом преображения.

Но «лахудра» – это обращение не к героине шоу, а к зрительнице по ту сторону экрана, в которой в процессе просмотра развлекательного шоу должен зародиться глубинный страх, что ее также могут назвать лахудрой, и потому она должна предпринять превентивные меры и срочно приводить себя в порядок, чтобы, в итоге, не портить демографическую статистику.

Современная культура превращает заботу о теле в новый этический императив. Порой фраза «Будь здоров» звучит уже не как пожелание, а как команда. Здоровье перестает быть личным выбором или телесным состоянием – оно становится нормативным требованием. Быть «вне формы», болеть, стареть, иметь особенности тела – это не просто некомфортно, это социальное отклонение. Человек, не следящий за собой, представляется не только неэффективным, но и безответственным («Она так постарела», «Неужели так сложно закрасить корни», «Может, ей пора перестать жрать булки»), чуть ли не «виноватым» в своей уязвимости. Мы добровольно носим фитнес-браслеты, делаем чекапы, пьем добавки и ходим к терапевтам – не из страха смерти, а из страха не соответствовать норме и превратиться в лахудру на скамье подсудимых модной полиции. Культ красоты учит женщин постоянно заботиться о теле как о проблеме, которую нужно исправлять и держать под контролем.

Вы уже поняли: маргинал – это тот, кто не вписывается в социальные правила. Ведь нормальность – это не природное свойство, а вопрос соответствия ожиданиям общества. Например, Стив Джобс, бросивший университет и работавший в гараже, тогда выглядел как маргинал. Человека считают нормальным, если он живет по установленным правилам. В таком случае его поведение социально одобряемо. Выходит, социальные институты просто создают нормы, которые выгодны самому обществу.

Вернемся к тесту. Думаю, вы сами уже догадались, как его интерпретировать. Кратко прокомментирую вопросы каждой рубрики.

А. Труд. Работа давно уже не просто способ зарабатывать, она стала моральным долгом. Безработица вызывает не только страх бедности, но и стыд и ощущение бесполезности. Трудовая книжка – артефакт дисциплинарного общества. Отказ от нее – уже шаг в сторону маргинальности. В логике капитализма официальная занятость – маркер социального признания. Фрилансер, художник или фриланс-философ находятся уже на границе маргинальности. Винить себя за отдых – это симптом глубокой убежденности в капиталистическом идеале, что простой на работе – это зло. Слово «продуктивность» стало новой формой благочестия, идеалы продуктивности вписаны в тело и сознание.

Б. Семья и сексуальность. Брак нормализирует сексуальность, это средство учета и регулирования тел для биовласти. По этой причине репродуктивная обязанность – одна из форм ее контроля. Идея пары как универсальной модели жизни – норма, продиктованная семейными ценностями, которые не терпят одиночества.

В. Речь. Контроль речи – одна из базовых норм цивилизованного общества. Безумцы речь не контролируют, так как внутри нет цензуры. Социальные роли диктуют разные стили речи, поэтому смена языка отражает то, что вы признаете власть и иерархию. Речь дисциплинируется не только нормами этикета, но и страхом быть неправильно понятым и исключенным из сообщества.

Г. Игры и празднества. Самая эффективная форма обучения – это игра, но чтобы играть вместе с другими, нужно признать правила игры и уважать игроков. Маргинал – это тот, кто не допущен до игр и праздников или сам в них не участвует. Если вы не идете смотреть праздничный салют в День города, это еще простительно, но, если вы не празднуете Новый год, а ложитесь спать, вам стоит задуматься о своем социальном положении. Национальные праздники – момент включения в воображаемое сообщество. Отказываясь чувствовать коллективную радость, вы выражаете внутренний протест против социальных ценностей, а такой человек вызывает подозрение.

Если человек исключен из всех четырех областей, то маргинальность достигает апофеоза и становится безумием в понимании современного общества.

Положение человека в обществе похоже на патовую ситуацию: проявлять свою исключительную индивидуальность – означает стать изгоем, эдаким городским сумасшедшим, и речь здесь не про клинический случай, а о неумении вписаться в коллектив, занять место в обществе. Быть послушным и совершать только социально одобряемые вещи – значит потерять свое индивидуальное «я», прогнуться под мир. Мышлению свойственно радикализировать, подсвечивая лишь особо яркие идеи, что приводит к ложной дилемме. Это логическая ошибка, при которой сложная ситуация представляется как выбор между двумя крайностями, будто других вариантов не существует. Как если бы вам сказали: «Либо ты нормальный и вписываешься, либо ты маргинал и изгой». На самом деле между этими двумя полюсами – целый спектр возможностей, которые не все замечают. Это не игра в орла и решку.

Философы и психологи называют такие конструкции черно-белым мышлением. Лично я предпочитаю его называть комиксным, что, по сути, одно и то же – такое мышление упрощает реальность до черно-белых схем, заставляя человека ощущать внутренний конфликт: либо я подчиняюсь, либо теряю свою уникальность. Сама по себе такая рамка лишает нас способности мыслить и действовать свободно.

На деле выбор между полной конформностью и абсолютным бунтом необязателен. Именно в отказе от такого комиксного мышления и есть ключ к ответу на вопрос: как быть собой, не становясь изгоем?

Те телесные практики, которым мы подвергаемся с рождения, чтобы стать как все, могут стать нашим оружием, ведь полученные навыки помогают не только защищаться от давления общества, но и найти свой уникальный голос.

Существует срединный путь – не прямой протест, но и не покорность: использовать полученные в ходе жизни навыки, но уже для решения собственных задач. Так, привычки к труду, режиму, самонаблюдению – прекрасны сами по себе и могут стать инструментами для реализации личных проектов, выражающих индивидуальность, а не конформизм. Обратимся к опыту древних греков, у которых это удачно выходило.

Древние греки прекрасно поняли бы наше стремление стать лучше, развиваться телесно и духовно. Но есть большая разница между нами. Мы живем в индивидуализированном обществе, где личное эго ценится выше коллективных благ, и это одна из причин, почему общество так легко нами манипулирует. Мы работаем над собой, улучшаем внешность, чтобы выделиться, продвинуться, заслужить лайки, быть конкурентоспособным, но все это делается в одиночку, в потоке тревоги, неуверенности и постоянного сравнения, потому что мы понимаем счастье как индивидуальный успех, личную победу. Парадокс в том, что общество научилось внедрять свои установки под видом личных желаний, – и в этой главе я старалась подробно раскрыть, как это происходит. Общество с его нормами и установками, ценностями и запретами уже виртуально живет в нашем теле. И фундаментальное отличие греков от нас состоит в том, что грек себя никогда не противопоставлял обществу.

Противопоставлял себя обществу только идиот. Нет, это не ругательство: идиот (ἰδιώτης) – это человек, который не участвовал в общественной жизни, в отличие от активного гражданина.

Вот почему грек, напротив, занимался саморазвитием активно, совершенствовал свои интеллектуальные и физические навыки. Индивидуальная добродетель была одновременно общественной обязанностью, ведь, делая хорошо себе, он приносит благо обществу. И это важный урок: чтобы превратить жизнь в собственное произведение искусства, стоит не просто устроить бунт или подчиниться системе, но научиться видеть связи между собой и другими, соотносить свои желания и достоинства с потребностями общества. Настоящая забота о себе невозможна без заботы о мире, в котором мы живем.

Например, общество поощряет здоровье, успех, дисциплину. Эти ценности могут не только давить на человека, но и служить опорами, если человек обнаружит в них личный смысл. Дисциплина может стать способом реализовать то, что важно вам: наслаждаться здоровым, энергичным телом, восстановить его после болезни, даже, элементарно, быть достаточно усидчивым, чтобы выучить, например, персидский язык или освоить новую профессию. Это возможно благодаря тем дисциплинарным практикам, в которые мы погружены с детства.

Так формируется пространство свободы: не в бунте и не в подчинении, а в диалоге. Вы не за или против общества – вы ведете внутреннюю работу по соединению своего «хочу» и общественного «надо», но на своих условиях. И именно на этих пересечениях рождается подлинное «я».

Жизнь состоит не только из борьбы. Противостоять нормам и навязываемым стандартам важно, но стремление контролировать каждый аспект своей телесности может превратиться в навязчивость. Подлинная свобода иногда заключается не в сопротивлении, а в умении разумно делегировать.

Невозможно держать все под тотальным контролем. Это не только утопия, но и источник постоянного напряжения. Есть сферы, в которых можно и нужно отпустить контроль и довериться тем, кто знает и умеет больше.

Просто задумайтесь, сколько людей с самого детства участвовали в формировании вашего отношения к телу – родители, учителя, врачи, подруги, тренеры, глянцевые журналы, соцсети. Наше восприятие себя – это коллективная конструкция. Поэтому делегирование не слабость, а выбор: находите тех, чьему вкусу, опыту и взгляду вы доверяете, и позвольте им заботиться о вас лучше, чем вы сделали бы это в одиночку.

Если моя косметолог Даниэла назначает конкретный уход, я даже не подумаю купить себе по настроению новый крем. У меня нет задачи побаловать себя, есть лишь задача не мешать Даниэле делать мою кожу лучше. Она уже спасла мою кожу лица – кто я такая, чтобы мешать ей? Если любимый стилист Мария предлагает оттенок блонда, о котором я раньше и не думала, я не спорю – соглашаюсь, так как знаю: она сделает так, что мое лицо начнет светиться изнутри, а глаза станут ярче, остается только наблюдать за волшебством профессионала.

Умение доверять – это способ не раствориться в ожиданиях общества, но и не замыкаться в гордом одиночестве тотального контроля. Доверяйте выборочно тем, кого считаете профессионалами, способными позаботиться о вас лучше вас самих.

На протяжении всей книги я пыталась показать, что культура – это поле битвы идеологий, каждая из которых стремится завоевать наши тела и умы. И вот мы подошли к финальной главе, где возникает главный вопрос: что с этим делать и как к этому относиться? Как научиться распознавать идеологические влияния внутри собственного тела? Как перестать быть членом культа красоты, чтобы освободиться от навязанных требований, тревожащих всю сознательную жизнь?

Я бы предложила обратить внимание на главный инструмент любой идеологии – язык. Через язык мы осознаем свое тело, оцениваем его, формируем отношение к нему, любим или отвергаем его. Человек никогда не имеет доступа к телу в чистом виде, вне слов, категорий и смыслов. Прежде чем мы почувствуем, что у нас красивые ноги, плохая осанка, чистая кожа или лишний вес, мы должны получить слова, которые позволят нам это заметить и оценить.

Если наше тело конструируется через язык и социальные практики, а идеологии используют этот язык для создания образов тела, очевидно, что наше восприятие себя всегда находится под влиянием чужого взгляда и речей. Вот почему путь к свободе от установок и программ, которые нас тревожат и разрушают изнутри, начинается не с работы над телом, а с умения распознавать, чей голос звучит в нас, когда мы смотрим на себя в зеркало – и буквально, и в метафорических зеркалах культуры. Эти влиятельные слова, нормы, формулы и повторяемые культурой описания – это и есть дискурсы.

Через дискурс общество передает нормы, ценности и ожидания, выраженные в словах и закрепляемые через телесные практики. Чаще всего мы усваиваем дискурсы автоматически, не замечая их влияния. Научиться распознавать дискурсы, которые воздействуют на наши тела, – это как носить очки с цветными стеклами: мир кажется таким, каким его «окрашивают» идеологии.

Приведу несколько примеров дискурсов, с которыми мы регулярно сталкиваемся.

Медицинский дискурс определяет норму и патологию (например, правильный вес, здоровое питание), создает представление, что забота о теле – это прежде всего следование научно обоснованным нормам, хотя часто эти нормы абстрактны и не учитывают индивидуальные особенности. В итоге мы начинаем воспринимать тело как проект, который нужно исправлять по инструкциям специалистов. Представьте девушку, которая каждое утро встает с мыслью: «Сколько сегодня калорий я могу себе позволить?» Она проверяет вес, измеряет талию, прислушивается к ощущениям в желудке – и тут же сравнивает их с рекомендациями диетолога и приложением для подсчета калорий. На завтрак она выбирает яичницу с определенным количеством белка, на обед – салат без заправки, потому что жир – это плохо, на ужин – что-то белковое. После работы делает тренировку согласно программе фитнес-тренера, а перед сном тщательно очищает кожу, следуя советам дерматолога. Каждое действие – исполнение инструкций медицинского дискурса: тело воспринимается как проект, который нужно исправлять и улучшать, а любое отклонение от норм вызывает тревогу или чувство вины. В итоге личные ощущения подчиняются внешним правилам, полученным от тех, кого она считает экспертами, будь то лечащий врач или любимый тиктокер.

Реклама, кино, соцсети показывают образы правильных тел – худые или мускулистые, гладкие, загорелые, с определенными пропорциями. Рекламный дискурс предлагает способы достижения этих образов: кремы, диеты, тренажеры, косметические процедуры, пластика. Он формирует ощущение дефицита – без этих средств мы не дотягиваем до идеала – и тем самым стимулирует постоянное потребление. Представьте девушку, которая листает ленту соцсети и видит серию сторис с блогеркой: кожа без пор, идеальные бедра, тонкая талия, подтянутый живот. Девушка понимает: «Вот так должно выглядеть тело», и примеряет этот образ на себя, буквально начинает видеть свое тело через эту призму. Внутреннее ощущение себя меняется – даже если объективно все в порядке, тело начинает ощущаться неправильным. В ответ появляются импульсы: купить новый крем, записаться на фитнес, заказать корректирующую одежду. Рекламный дискурс формирует ощущение собственной недостаточности, а тело становится полем для постоянного сравнения и корректировки.

Моральный дискурс заставляет нас оценивать свое тело с позиции «правильно/неправильно» и испытывать чувство вины. Например, если мы не ухаживаем за кожей или не соблюдаем трендовый фитнес-образ, нам кажется, что мы плохие или неуспешные. Моральный дискурс накладывает этический контекст на физиологические процессы: красота и здоровье становятся вопросом личной ответственности и даже добродетели. В шоу про похудение «Большие девочки» моральный дискурс проявляется напрямую через оценку тел участниц как правильных или неправильных. Похудение подается как признак силы воли, дисциплины и личной ответственности. Если участница пропускает тренировку, не соблюдает диету, сбрасывает меньше остальных, наставники и камера транслируют это как ее ошибку или провал. Телесные изменения становятся мерилом морального успеха: красивые, подтянутые, контролирующие себя тела – это добродетель, запущенный внешний вид – моральная вина. То есть физиологические процессы – снижение веса, осанка, тонус – воспринимаются через этическую призму, а не только как относящиеся к здоровью. Так возникает чувство вины и стыда за физиологические особенности и процессы.

Феминистский дискурс критикует патриархальные нормы и социальное давление на тело, предлагая альтернативные смыслы. Например, лозунги «Прими свое тело таким, какое оно есть» или «Тело не должно быть объектом оценки» ставят под сомнение навязанные стандарты красоты и полезности. Феминистский дискурс дает возможность видеть тело как пространство самовыражения, свободы и автономии, а не только как объект наблюдения и контроля. Блогерки, которые занимаются сексуальным просвещением, развивают этот феминистский дискурс, применяя его к интимной сфере. Они обсуждают удовольствие, телесную автономию, сексуальные права и нормы согласия, показывая, что тело женщины – это пространство ее собственного опыта и свободы. Например, они рассказывают о том, как изучать свои ощущения, обсуждают менструацию, мастурбацию, эрогенные зоны и сексуальные практики без стыда, разрушая патриархальные мифы о правильной женской сексуальности.

Дискурс формирует границы того, как мы можем думать и говорить о теле. Когда мы не осознаем дискурс, это делает нас уязвимыми для манипуляций идеологий, и одна из них явно имеет вредоносный характер. Я говорю об идеологии потребления.

Все можно купить и продать. Привлекательная идея, не правда ли? Можно получить все, что желаешь: красоту, успех, здоровье, молодость. Потребительская идеология создает иллюзию свободы выбора, но на деле направляет, что покупать, как выглядеть, как себя ощущать. Например, модный бренд выпускает новую коллекцию кроссовок и активно продвигает ее. Сначала на них не обратили внимание. Но блогеры и инфлюенсеры показывают, как это стильно – носить такие кроссовки, а алгоритмы соцсетей выдают именно их в вашей ленте. И вы меняете свое мнение, думая, что сами выбрали эти кроссовки, но на деле бренд создал потребность, медиа усилили ее, а пассивный потребитель подстроился под сигнал культуры.

Понимая это, мы можем наконец увидеть границу между тем, что выбираем мы, и тем, что выбирают за нас. И именно на этой границе лучше всего заметны внутренние противоречия современной культуры.

Например, бодипозитив учит принимать тело таким, какое оно есть, но реклама диет, фитнес-программ и препаратов вроде «Оземпика» одновременно подталкивает улучшить тело, создавая конфликт между самопринятием и давлением рынка. Экоценности и стремление к минимализму сталкиваются с индустрией fast fashion: хочется покупать экологичное и осознанное, но соцсети и маркетинг подталкивают к постоянным распродажам и новым трендам, где массовое производство разрушает природу. Желание быть уникальным противостоит алгоритмам соцсетей, которые показывают, какие образы и позы набирают лайки, превращая личный стиль в стандартизированный шаблон. Даже духовные практики, медитация и йога, обещающие внутреннее спокойствие, часто превращаются в коммерческие продукты, стимулирующие потребление.

Моя знакомая решила заняться медитацией, чтобы снять тревожность и прокачать духовность. Само желание не вызывает вопросов – уйти от стресса, успокоить ум, вернуть контакт с собой. Но даже этот поиск внутреннего покоя оказался встроен в логику рынка: выбирая, где учиться, она сравнивала приложения и курсы по подписке и удобству интерфейса. В итоге остановилась на варианте с годовой премиум-подпиской – примерно сто долларов в месяц. Согласитесь, звучит комично: чтобы ослабить зависимость от материального, нужно сначала оплатить подписку. И чем дороже, тем эффективнее. Капитализм способен коммерциализировать даже духовность, превращая путь к внутреннему покою в еще одну форму потребления.

В других сферах то же самое. Например, забота о здоровье – спорт, правильное питание – переплетается с индустрией красоты. Кремы, процедуры и пластика превращают тело в объект постоянной коррекции ради внешнего стандарта, подменяя изначальную цель поправить самочувствие. В итоге современный человек живет в мире, где личные ценности, стремления к свободе и самопринятию постоянно сталкиваются с рыночной логикой, формируя шизофреничность современного субъекта.

Шизофрения потребительства – это метафора, описывающая внутренние противоречия современной культуры, в которой сосуществуют взаимоисключающие ценности. Мы живем в системе, которая одновременно проповедует свободу и навязывает стандарты, прославляет индивидуальность и производит миллионы копий «уникальных» личностей, учит любить себя, но продает бесконечные способы улучшения. Еще вчера девушка настойчиво твердила о важности любить себя в любом весе, но с появлением доступного аналога «Оземпика» она любуется тем, как стремительно сама теряет вес. Блогерка учит делать домашний массаж лица, чтобы не ходить по косметологам. И ее не волнует то, что она не говорит о своих походах к пластическому хирургу. Так работает общество потребления: оно не требует от нас последовательности. Оно позволяет быть за бодипозитив и за уколы, за натуральность и за филлеры, за духовность и за брендированный коврик для йоги.

Тело становится полем шизофренической игры: с одной стороны, мы хотим быть уникальными, выражать себя и оставаться настоящими, с другой – подчиняемся моде, трендам, социальным ожиданиям и требованиям брендов. Человек стремится к естественной красоте, но стандарты навязаны извне; хочет подлинных ощущений, но эмоции и образы проще передать смайликами через смартфон. Хочет иметь надежного партнера, крепкую любовь, но без драм и травм. Есть сладкое, но без последствий для фигуры. Веселиться, но не терять контроль. Культура потребления не стимулирует нас взрослеть, становиться осознаннее, быть трезвыми в своих поступках и желаниях. Напротив, она поддерживает состояние легкого опьянения – от идей, покупок, самих фантазий. Чем запутаннее и противоречивее наши желания, тем лучше для системы: ведь это позволяет бесконечно стимулировать спрос, не давая ему утолиться. Потребительская экономика держится на неудовлетворенности – на ощущении, что всегда чего-то не хватает. Противоречия – ее главный двигатель.

Все эти противоречия показывают, что наши тела, желания и мысли формируются агентами культуры, которые часто требуют от нас противоположного. В такой ситуации лучше всего включить здоровое подозрение и пересмотреть собственную картину мира.

И это один из примеров пагубной идеологии, которая расщепляет нас, заставляя желать невозможного и стремиться к противоположным образам тел.

Если от идеологий невозможно полностью избавиться, это не означает, что с ними нельзя ничего сделать.

Присмотревшись к телу, мы начинаем видеть его как конструкцию, созданную не только нами, но и многочисленными индустриями, социальными институтами и культурными нормами. Стоит задаться вопросом: все ли нас в этом устраивает? Как распознать в своем сознании то, что выступает в качестве вредоносных вирусов, мешающих жить?

И в завершение нашего путешествия я хочу предложить способ, как разоблачать идеологии, от ранее упоминаемого Ролана Барта. Вскрыть их можно через анализ языка, с помощью которого они в нас проникают[134].

Есть два вида сообщений – денотативный и коннотативный. Денотативное сообщение – любое описательно-нейтральное, без ассоциаций и оценок. Например, «женщина весом 100 кг». А есть ряд оценочных слов – «толстуха», «жиробасина», «аппетитная», «дама с формами» – это все коннотативные слова. Именно через коннотативные сообщения в нас проникает идеология. Коннотативные же слова несут эмоциональную и социальную нагрузку: «толстуха» унижает, «жиробасина» насмехается, «аппетитная» или «дама с формами» помещает тело в определенный контекст одобрения или игривости. Через такие слова культура транслирует, что считается правильным или неправильным для тела, и мы начинаем внутренне принимать эти нормы, даже не осознавая их идеологическую природу. Идеология здесь работает скрыто: она формирует стандарты и оценки, превращая тело в объект одобрения или порицания. Вот почему философы зачастую такие душные – во время речи мы стараемся отслеживать следы идеологии в собственных словах.

Но я сейчас постараюсь вас этому научить. Если в процессе потребления визуальных образов и сопровождающих их коннотативных сообщений происходит заражение идеологией, вы можете начать отслеживать этот процесс. Например, изображение фитнес-модели в рекламе спортивной одежды денотативно показывает человека, занимающегося спортом. Однако на коннотативном уровне что оно транслирует? Возможно, идеал стройного, подтянутого тела как обязательные условия успеха, самоконтроля и красоты. И если вы регулярно в своей жизни сталкиваетесь с подобными изображениями, ваши хорошие подруги занимаются фитнесом и имеют подтянутые фигуры, а людей с лишним весом обзывают, то вы неосознанно принимаете это за норму.

Я рекомендую в качестве самопознания, чтобы понять, к каким дискурсам лично вы подключены, какие идеологии имеют над вами власть, начать с наблюдения за собственным восприятием. Когда вы видите изображение или слышите оценочные слова о теле, просто отметьте их про себя, не спеша реагировать. Наблюдайте. Попробуйте различать денотативный и коннотативный уровень: что реально показано, а что навязывается через оценку? Практикуйте сознательное сомнение: каждый раз, когда внутренний голос оценивает тело или внешний вид, задавайте себе вопрос, какая картина мира скрывается за этими высказываниями. Так постепенно вы научитесь выделять в собственной речи следы идеологий и принимать самостоятельное решение – вам это нравится или нет?

Приведу забавный случай – знакомая выложила сторис, мол, пошла к психологу, чтобы разобраться, дословно, «как наладить отношения со своим тюбиком». Значения этого сленгового слова могут варьироваться, но, думаю, вы почуяли, что уже в самой постановке вопроса что-то не так. Если за словом «тюбик» стоит уничижение своего парня, то, скорее всего, это отражается и на ее поведении с ним. Это превращение человека в отрицательный типаж – обесценивание его личности. И молодой человек наверняка это чувствует: когда на вас смотрят как на тюбика, а не как на живого человека, вы начинаете вести себя настороженно, холодно или формально. Пока в ее внутреннем языке он остается тюбиком, подлинная близость невозможна – между двумя людьми не может возникнуть искренний интерес. Он оценивается как заранее предсказуемый и дефектный тип, источник проблем, а не равный партнер. Там, где присутствует коннотативное высказывание, прослеживаются следы идеологии, которая этот ярлык произвела. Идеология всегда упрощает: вместо живого человека вы видите функцию, паттерн, роль. Через такие слова идеология входит в наше восприятие, формирует ожидания, определяет отношение к людям и влияет на самовосприятие.

Расскажу на собственном примере, как это работает. Когда я была в старших классах, при моем росте 176 см мне говорили: «Ты как модель». На первый взгляд это похоже на комплимент, но коннотативно оно несет идею стандарта красоты и модельных параметров: высокий рост и стройность считаются правильными и желательными. Через эту призму я посмотрела на себя в зеркало и обнаружила, что я ужасно толстая, хотя объективно вес был в норме. Но в сравнении с модельными параметрами показатели казались плачевными. Так возник диссонанс между реальным телом и навязанным образом, что создало ощущение несоответствия, а также тревожности за фигуру. Я начала активно худеть, чтобы приблизиться к желаемым параметрам: занималась спортом, сидела на диетах и разгрузочных днях. В результате тратила силы и время, порой в ущерб учебе и личной жизни, подчиняясь навязанному стандарту. Ирония заключалась в том, что я не собиралась быть моделью – для обычной жизни мое тело было стройным и гармоничным. Этот опыт показывает, как коннотативные высказывания формируют взгляд на тело и создают внутренний конфликт.

Со временем я начала работать со своим образом уже не как человек, который просто следит за фигурой, а как философ, исследующий собственный опыт. Я стала отслеживать не столько сантиметры и килограммы, сколько идеи, которые управляют моим восприятием. Я начала замечать, какие выражения всплывают в голове, когда я смотрю на свое отражение: «Разнесло», «Я расплылась», «Надо срочно себя собрать», «Так себя запускать нельзя». Все эти слова – не описание тела. Это оценки, нагруженные идеологическим смыслом, где тело мыслится как объект, который должен быть собран, подтянут, контролируем.

Одним из самых важных открытий для меня стало понимание того, что тело – это процесс, живой и меняющийся. У тела нет фиксированной нормы, в которой нужно оставаться. Оно непрерывно колеблется: реагирует на сон, стресс, питание, сезон, гормональный цикл, возраст, ритм жизни. Когда удавалось отследить коннотативные высказывания, я спрашивала себя: «Это мои слова? Или они откуда-то перенесены? Откуда возникла эта оценка?» И каждый раз обнаруживалось: часть фраз пришла из фитнес-культуры; часть – из модельного идеала; часть – от подруги, сильно похудевшей и сидевшей в пабликах про похудение. То есть это были следы чужих идеологий, незаметно проникающие в мой внутренний словарь.

Дальше я заменяла идеологические формулировки на описательные, неоценочные, денотативные высказывания:

• не «разнесло», а «сегодня задержалась жидкость»;

• не «расплылась», а «тело откликнулось на стресс»;

• не «я стала хуже», а «у меня сейчас такой цикл/режим/сезон».

Этот переход от оценочного к описательному высвобождал спокойствие. Меняя язык, я меняла отношение к себе. Когда я начала воспринимать тело как процессуальное, мне удалось расслабиться. Это лишь один из примеров, как можно работать с самовосприятием.

Наш лексикон полон коннотативных высказываний, и если вы начнете отслеживать свои любимые слова, фразы, сленговые выражения, то узнаете о себе много нового.

Познание тела происходит не только в плоскости теории и самоанализа, но и в самих телесных практиках. Например, отказаться от перфекционистского отношения к телу не так просто, если вы всю жизнь этим занимались. Но вы можете найти альтернативные переживания. Например, если вы стремитесь к идеалу, навязанному фитнес-индустрией, то помимо привычных занятий попробуйте иные телесные практики, в которых само по себе движение ради удовольствия самоценно: танцы, батуты, йогу – без цели улучшить форму, а ради радости движения собственного тела в моменте.

Одна из постоянных посетительниц моих лекций по философии телесности поделилась опытом: когда она открыла для себя цигун – китайскую практику работы с телом и дыханием для гармонии энергии, здоровья и внутреннего равновесия, – она стала получать настолько интенсивное удовольствие от телесных ощущений, что ее вообще перестало волновать, соответствует ее тело общепринятым критериям красоты или нет, так как внутреннее стало ценнее внешнего.

В целом расширение телесного опыта позволяет видеть красоту многообразия форм – с их особенностями, возрастными изменениями, шрамами или другими чертами, которые выходят за пределы условного «нормального». Могу точно сказать, что в XXI веке можно ощутить очевидное преимущество женского тела перед мужским – это наша гибкость. Мода начиная с XX века оказала глубокое влияние на восприятие женского тела, развивая в нем игровую установку. Женское тело в моде перестало быть ригидным объектом: оно становится перформативным, способным на множественные перевоплощения. Мы можем играть и экспериментировать с трендами, образами, примеряя разнообразные роли. Играя со стилями – будь то минимализм, авангард или винтаж, – женщина сегодня заявляет о своем праве на свободное конструирование себя, в отличие от более консервативного мужского наряда, внутри которого у мужчин у́же рамки для самовыражения.

Когда я оглядываюсь назад, вспоминая детство и подростковое время, мне кажется, будто тогда я ощущала себя не в своей тарелке, так как просто не знала, что это вполне нормальный человеческий процесс – искать и перебирать телесные практики, образы, которые близки, и отбрасывать неподходящее.

Когда мое тело не хотело подстраиваться под чужие сценарии женственности, в такие моменты на самом деле я интуитивно ощущала, что за этим стоят несвойственные мне идеи и ценности. В обществе, где ценят покорность, женственность будет мягкой и тихой. Где восхищаются силой – появятся роковые и амбициозные, когда мода прославляет естественность – нас учат быть настоящими. Мы впитываем эти ценности телом, не замечая, как они становятся нашими жестами и привычками. Но тогда мне казалось, что со мной что-то не так – что я недостаточно женственная, недостаточно красивая, не умею быть правильной. А теперь я вижу, что мое тело просто не хотело пассивно подчиняться готовым чужим сценариям. Мне казалось красивым, когда одноклассница строила глазки незнакомую симпатичному парню, но примерить на себя это готовое поведение я никак не могла, это казалось неорганичным.

Возможно, балет, модельное агентство, сцена – это были те миры, которые в качестве побочного эффекта создавали особую чувствительность. Когда много кружков, есть сценический опыт, то ты всегда немного не в ритме со сверстниками. Не успеваешь схватить правила игры и общения одной среды, как тебя переносят в другую среду. Из-за того, что я полностью не успевала принимать единый канон поведения, я всегда чуть-чуть находилась в стороне – смотрела, как другие вживаются в роли, как работает в их телах женственность, и пыталась понять, почему это не работало внутри меня. Такая отстраненность и породила исследовательский взгляд.

Когда наконец-то я осознала, что хочу поступать на философский, университет и мои преподаватели, однокурсники, друзья создали новую среду, полную исследований и критического анализа мира. В этом пространстве я впервые начала критически осмыслять – как люди взаимодействуют, что вызывает интерес и отторжение, как осознавать свои желания, как визуально выражать свои ценности? Я искренне считаю, что философское мышление не различает поле научных исследований и повседневную жизнь. Только в университете, шаг за шагом, я начала понимать, как сознательно создавать свою женственность, в которой мне будет комфортно и хорошо.

И, пожалуй, именно в этом и есть начало подлинной свободы – в умении выходить в метапозицию, то есть разделять сознание на две позиции – на актера, проживающего всецело свою роль, и режиссера, который создает всю сцену целиком и может подправить игру, если что-то пошло не так. Учась в аспирантуре, я вернулась на сцену, но не как танцовщица, а как говорящий мыслящий субъект, как философ, который стремится к публичному разговору с публикой. И в этом я наконец-то срастила свои внутренние ощущения и свой визуальный образ, достигнув того баланса, о котором мечтала с подросткового возраста.

Быть философом оказалось круче, чем быть принцессой в детской постановке. Сегодня сложно отказаться от идеи быть красивой, принцессой, которая восхищает и притягивает взгляды. Но в этой стратегии есть несколько опасностей: она делает наше тело и поведение инструментом чужого одобрения, подчиняет желания внешним стандартам и превращает жизнь в постоянное измерение себя чужими мерками. Мы теряем контакт с собственными ощущениями и потребностями и рискуем следовать чужим сценариям, вместо того чтобы исследовать себя и учиться осознанности.

Как прийти к той осознанности, о которой сегодня модно говорить? Совет прозвучит банально: начать нужно не с заботы о теле, а с заботы о себе. Люди часто их путают. Я стою на позиции древних греков, которые, будучи профессионалами в саморазвитии, в отличие от нас с вами, различали два типа заботы. Это различие – ключ к пониманию, как жить осмысленно и свободно, не подчиняясь диктату социальных норм.

Забота о теле – это то, что нам привычно: диеты, тренировки, уход за кожей, косметика, биохакинг, спортзал. Она часто навязывается извне как способ быть в форме, соответствовать стандарту, быть привлекательным – и потому одобряема. В этом нет ничего плохого, пока это наш выбор. Проблема в том, что большинство делают это неосознанно, ведомые давлением идеалов, маркетинга и сравнения с другими.

Забота о себе, напротив, это философская практика. Она начинается с вопросов: кто я? Чего я хочу? Почему я живу так, а не иначе? Это практика рефлексии, самонаблюдения, развития мышления, укрепления воли, обретения собственного смысла. Для греков она была условием подлинной свободы – не внешней, а внутренней. Сократ, к примеру, считал, что человек должен регулярно «вспоминать себя», проверять, живет ли он в согласии со своими убеждениями, а не по инерции.

Поэтому путь к подлинной автономии начинается не с косметолога или фитнес-коуча, а с диалога с самим собой. Забота о себе – это, по сути, способность управлять собственной жизнью, а не просто телом, которым легко манипулировать. И анализ дискурсов составляет часть заботы о себе.

Можно свести заботу о себе к четырем мыслительным операциям – познавать, говорить, слушать, писать. На первый взгляд, это просто. Забота о себе – это всегда работа с мышлением, а не с телом и не с эмоциями напрямую. Не медитации, не спа-процедуры, не снятие телесных блоков, а язык – это ваш главный инструмент по преобразованию себя и мира вокруг, ведь именно язык делает из ощущения – идею, из страха – понятие, из хаоса – порядок. Забота о себе – это когда вы умеете осмыслять самостоятельно то, что с вами происходит, и артикулировать это с помощью речи – устной или письменной, записанной в дневник или высказанной публично. Умение мыслить и оформлять свои идеи в речь означает, что вы обладаете властью называть вещи своими словами, переписывать сценарии, которые диктует общество, и создавать новые рамки восприятия.

И напоследок приведу пример, как это работает.

В египетском городе Асуане мы группой посещали бедуинскую деревню, где люди живут в пустыне и ведут совершенно непривычный для нас образ жизни, опасно-подозрительный для многих туристов. Наша группа стояла под навесом, и вот подходит бедуин, не говорящий по-английски, и молча по кругу угощает всех напитком наподобие чая.

Темнокожая девушка, постоянно обрабатывавшая руки санитайзером, опасливо спрашивает несколько раз: «What is it?» – и каждый раз не получает ответа. Не взять – проявить неуважение. Выпить – страшно. И она сделала то, что в философской практике называется операцией мышления «концептуализация». Она произносит сама для себя: «Hm, it’s an experience». Концептуализация – это вид творчества, когда вы находите слово, придающее личный смысл происходящему. Это способ взять под контроль то, что кажется пугающим, и превратить это во что-то осмысленное. Жрицы, маги, философы, пиар-менеджеры, журналисты поистине знают подлинную силу слова, которая творит новую реальность. Ведь удачное слово меняет ваше восприятие. Подобрав подходящий концепт – «экспириенс», «опыт», девушка буквально сотворила магию: превратила ситуацию тревожной антисанитарной неопределенности в индивидуальный таинственный опыт, угроза стала приключением и частью культурного обмена. У нее даже выражение страха сменилось интересом.

Это иллюстрация того, как удачная концептуализация становится оружием против дисциплинарного давления, без бунта и без пассивной покорности. Реальность – это поле смыслов, и в том числе ваших собственных. Мы можем не только потребительски пользоваться чужими идеями, но и активно создавать собственные. А, как известно, творчество (речь – это магическое средство преображения реальности!) – это лучшая форма протеста против всякого идеологического давления. Творчество позволяет осознанно выбирать, что вы принимаете, а что отвергаете, и возвращает вам контроль над собственным телом, желаниями и жизнью.

В итоге, осознанно выбирая, к каким идеологическим влияниям подключается ваше тело, вы можете снять лишние тревоги и сосредоточиться на том, что действительно важно, научившись по-настоящему заботиться о себе.