АЛЕКСАНДР ВОЛКОВ
ДНЕВНИК. 1945 год
Январь.
1. Думаю с завтрашнего дня приступить к работе над книгами. Хватит бездельничать. Поеду после занятий в Ин[ститу]те в Ленинскую б[иблиоте]ку, подбирать книги.
2. Был в Ленинской б[иблиоте]ке, выписал очень много названий книг для «Царского токаря», несколько заказал. Был у Шубина.
3. Несколько часов провел в Детгизе, все ждал Шиукова и Гетманского, которые назначили свидание по поводу рисунков. Наконец, состоялось совещание, Шиуков высказал свои соображения по поводу рисунков, которые он привез с собой. А потом завязался интересный разговор по следующему поводу. Ш[иуков] пожаловался, что ни одно изд[атель]ство не хочет печатать его воспоминания, а они очень интересны и имеют большое значение для истории авиации, т[ак] к[ак] он работает в этой области почти сорок лет и сталкивался со многими видными деятелями, даже с Лениным и Сталиным.
— Пишите, мы издадим! — сказал Камир.
Камир предложил поставить это дело на прочную основу, договориться с Дубровиной и дать Ш[иукову] соответств[ующие] гарантии от изд[атель]ства.
А я вызвался быть «литературным помощником», что Камир вполне одобрил и приветствовал, даже сказал, что в разговоре с Дубровиной он об этом упомянет.
Интересно, что из этого будет? Когда мы остались одни, Камир мне сказал:
— Я думаю, что ты способен сделать из этого материала интересную, увлекательную книгу. Идея: развитие русской авиации — до Окт[ябрьской] революции вопреки планам и намерениям правительства, а после при мощной поддержке советской власти.
Посмотрим...
4. Весь день в Ин[ститу]те. Говорил с Бориным о вступлении в партию.
5. После занятий был у Наумовой в Книжной Палате. Собирался больше года, а попал только теперь. Разговаривали больше часа. Я рассказал ей о судьбе «Токаря», она советует переработать, т[ак] к[ак] может еще кто-нибудь (кроме А[лексея] Толстого) взяться за эту тему. Линию Акинфия и Ильи Кострова выбрасывать она не советует, историю Петра и Алексея надо заменить. Все это я знаю, но пока никаких идей в голове нет; надо, чтобы книга была сюжетно интересна и чтобы судьба главного героя захватывала.
Говорил я Н[аумовой] о том, что намерен оставить Ин[ститу]т. Она посмотрела на это неодобрительно, критиковала писательскую среду, ее нравы.
— Сделаетесь сибаритом, будете бездельничать...
Я ее уверил, что этого во всяком случае не будет, это не в моих нравах.
6–7. Сидел дома, готовил задания для контр[ольных] работ и экзаменац[ионные] билеты для предстоящей сессии.
8–9 Ничего существенного.
10. Был в Детгизе. Камир откладывает заключение договора на новую книгу до тех пор, пока не будут сданы в производство «Самолеты», т[ак] к[ак] против заключения новых договоров гл[авный] редактор Кононов. Камир просит потерпеть, т[ак] к[ак] тогда у него будут основания говорить с Кононовым. Пришлось согласиться.
11. День рождения Вивочки. Ему исполнилось 21 год — совершеннолетие по прежним законам. Была только Верочка Барсукова.
12. Ничего.
13. Был в Детгизе, говорили о рисунках. Камир выражает сомнение в том, что Шиуков способен написать свои воспоминания. После долгого перерыва был салют: началось наступление в Польше.
14. Ездил к Шиукову: он обложился сотнями фотографий — подбирает для моей книги. Очень много интересных фото есть у него.
Воспоминания он писать хочет, но о моем участии ничего не говорил, а я, конечно, тоже не поднимал этого вопроса — навязываться не хочу. Обещает Ш[иуков] кончить дело с книгой через 2–3 дня.
15. Весь день в Ин[ститу]те; кончил занятия с двумя группами второго курса.
Вечером салют: взяли Кельце. В Будапеште все еще идут тяжелые бои.
Я много читаю. С неделю уже езжу в Поликлинику б[ывшую] Цекубу: лечу руку, которая болит в локте. Мне делают согревающие компрессы из парафина три раза в неделю.
16. Купил в Мосторге Адику вечную ручку — подарок к дню рождения, а на чернила нехватило денег; пошел в Детгиз и
17. День рождения Адика — исполнилось ему шестнадцать лет... Назвал гостей — Молодовых, Верочку, приехала по его приглашению Фаля Губина. Позднее явилась Каня и Нюся с ребятами.
Вечер прошел замечательно, так как было три салюта. Первый в семь часов. Я об'явил о нем компании, сидевшей в другой комнате, словами Суворова:
— Ура! Варшава наша!
Залпов было 24, салют ходили смотреть на мост.
Замечательно быстро взята Варшава — ведь в Будапеште до сих пор идут бои. Слава Красной Армии!
В 9 часов второй салют войскам Рокоссовского: прорван фронт за Наревом на протяжении 100 к[ило]м[етров] и на 40 к[ило]м[етров] в глубину. Взято несколько городов и более 500 пунктов. Это — 2-ой Белорусский фронт.
В 11 часов салют Коневу: взято Ченстохово; это в 15 километрах от границ Германии, в 430 к[ило]м[етрах] от Берлина (по прямой линии). Если дело и дальше пойдет такими темпами, Польша будет скоро освобождена.
Сегодня отправил Виве 250 р[ублей]. Давно уж от него нет писем...
18. Стремительное наступление Красной Армии продолжается. Сегодня опять три салюта!
1-ый: взяты Прасныш и Ново-Георгиевск (8 часов)
2-ой: взят Петроков
3-ий: взяты Сохачев, Скерновице, Лович (западнее Варшавы)
Это наступление — не чета тому, что ведут союзники на Зап[адном] фронте. Недавно оказалось, что у них там всего 80 дивизий — это десятая часть тех войск, которыми они располагают... Результаты: продвинулись на 200 ярдов — длина катка ниток!
Прослушал сводку. Замечательно: занято около 2000 населенных пунктов, в Будапеште взято за один день — 18 января — около 2000 пленных. Очищен Пешт — в руках немцев осталась только часть Буды. Дело идет к концу!
19. День замечательных побед! Пять раз гремели в течение вечера пушки в Москве, пять раз взвивались в темное небо разноцветные ракеты. Первые два салюта были, когда я шел в поликлинику на процедуры и возвращался через два часа к Смоленскому метро.
Изложу все систематически.
1. Прорыв войск 4-го Украинского фронта; взяты города Ясло и Горлице. 20 залпов, 6 час[ов] вечера.
2. Взят Краков войсками 1-го Укр[аинского] фронта. 24 залпа, 8 часов.
3. Прорыв войск 4-го Белорусск[ого] фронта в Вост[очной] Пруссии, взяты города Пилькаллен и Рагнит и больше 600 населенных пунктов. 20 залпов, 9 часов.
4. Взяты войсками 2-го Белор[усского] фронта города Млава, Зольдау и Плоньск. 20 залпов, 10 часов.
5. Взяты войсками 1-го Белор[усского] фронта Лодзь, Кутно, Томашов, Гостынин и Ленчица. 24 залпа, 11 часов.
Итоги дня изумительны: за день взято 1750 населенных пунктов и за несколько дней наступ[ательных] боев при прорывах в В[осточной] Пруссии и на 4 Укр[аинском] фронте еще 1000; всего об'явлено о взятии 1750 насел[енных] пунктов. Южнее Секешфехервара оставлено неск[олько] населенных пунктов, но это неважно.
У меня кончились занятия 1-го семестра.
20. Три салюта за вечер.
1. Взяты города Нов[ый] Сонч (в Польше), Кошице и Прешов в Чехословакии.
2. В Вост[очной] Пруссии взят Тильзит (памятный по Тильзитскому миру) и несколько других городов. Появилось Кенигсбергское направление. Помню, как в 1-ый день войны распространялись по Москве слухи о взятии нами Варшавы и Кенигсберга. Оказалось, что к ним путь потребовал трех с половиной лет войны и шел через Сталинград и Сев[ерный] Кавказ.
3. Взяты города Влоцлавен, Бжесць и Коло. По прямому расстоянию от Коло до Берлина 350 к[ило]м[етров]! Это вместо тех 500 к[ило]м[етров], которыми исчислялось расстояние до паучьего гнезда неделю назад. Пройдена третья часть...
Что-то будет завтра? С каким нетерпением жду я вечера и известий...
Сегодняшний день — рекордный по числу взятых населенных пунктов: 2500! Поставлен и другой рекорд — количество н[аселенных]/п[унктов] за день на одном направлении. Это 1-ый Белорусский фронт, где взято больше 1000 пунктов.
21 (воскр[есенье].) 1-ый салют (надеюсь, что будут и еще!) в 8 часов вечера. Войска маршала Конева вступили в пределы Силезии! Прорвана оборона по фронту на 90 к[ило]м[етров], глубиной в 30. Взяты города Крейцбург, Гутентаг и три других. Символическое название! Хорош немцам «Добрый день», когда русский солдат шагает по Силезии! Думаю, что в Силезии не было неприятеля больше 100 лет, со времен наполеоновских войн. Пусть теперь узнает проклятая немчура, что значит война на своей территории.
Жду следующих салютов.
10 часов вечера. Второй салют: взят областной центр В[осточной] Пруссии, гор[од] Гумбинен (от Кенигсберга 90 к[ило]м[етров].) 12 залпов.
1045. Третий приказ. Войска Рокоссовского (2 Бел[орусский] фронт) ворвались в В[осточную] Пруссию с юга (от Млавы) и взяли города Нейденбург, Эдвибно, Аллендорф и Танненберг. Отличившимся войскам присвоено название Танненбергских.
Знаменитое имя! Сотни лет назад тевтоны потерпели страшное поражение под Танненбергом и вновь вошло это имя в историю Отечественной войны!
Сейчас будет салют из 20 залпов.
Исторические дни!!
Около 1 часа ночи прослушал сводку. Взято около 1900 н[аселенных]/п[унктов], из них больше 600 на территории Германии. Взят Плоцк (но по поводу его не было салюта) и много других польских городов.
22. Перечисление салютов, случившихся 22-го сего Генваря, от сотворения мира года 7453-го, от Рождества же Христа нашего Спасителя 1945-го.
Первый: в 7 часов вечера. Войска Черняховского взяли Инстербург в Вост[очной] Пруссии.
Вторый: в 8 часов вечера. Войска Жукова взяли Александров, Иноврацлав, Арденау... От Иноврацлава до Берлина 325 к[ило]м[етров]. Буду теперь помечать пункты карты по мере приближения Кр[асной] Армии к Берлину.
Третий: в 9 часов вечера. Войска Рокоссовского взяли Алленштейн. Это движение к северу, очевидно, имеет целью отрезать Восточную Пруссию, с выходом на Данциг и Эльбинг.
Четвертый: в 10 часов вечера. Войска Жукова взяли Гнезно на подступах к Познани; наступление идет стремительно. От Гнезно до Берлина 280 к[ило]м[етров]. Слава! Слава!
Пятый: в 11 часов вечера. Войска Рокоссовского взяли в В[осточной] Пруссии города Остероде и Дейч-Эйлау. От Остероде до Балтийского моря около 70 к[ило]м[етров].
В час ночи сводка. Занято более 1750 н[аселенных]/п[унктов]. Замечательный день. Еще бы десяток-другой таких и ощутительно приблизился бы конец войны. Никакая работа нейдет мне на ум, целый вечер вожусь с картами, отмечаю продвижение. И моя старая заслуженная карта опять пошла в ход...
23. Незабываемые дни!
8 часов. Взят Бромберг (Быдгощ)
9 часов. Взяты в В[осточной] Пруссии города Вилленберг и другие (Рокосс[овский].)
10 часов. В В[осточной] Пруссии взяты войсками Черняховского Лабиау и Велау (на подступах к Кенигсбергу) и несколько других городов.
11 часов. Войска Конева вышли на Одер на фронте в 60 к[ило]м[етров], заняв несколько городов. Это произошло в районе Бреславля (интересно, сколько километров осталось до Бреславля?)
Сводка была в 1 час ночи. Небывалое количество взятых пунктов: 3430! За время войны это в первый раз. В Германии взято свыше 1500 н[аселенных]/п[унктов], остальные в Польше. Двинулся фронт в районе Августова, где до сих пор было затишье.
В Венгрии оставлен нами г[ород] Секешфехервар. В Будапеште бои развиваются медленно: вчера взято 20 кварталов, сегодня 25. Обреченные дерутся яростно, но им не уйти от своей судьбы.
24. Вечером ездил к Шиукову, который кончил править рукопись и подобрал рисунки. Дорогой (в 745) застал меня первый салют: войска 2-го Украинского фронта перешли в наступление в Чехословакии и прорвали фронт — 40 к[ило]м[етров] протяжением, 20 в глубину. Взяты два города (названий не упомнил). Сидя у Шиукова, слышал еще два приказа. Взят Калиш. В Силезии взят г[ород] Оппельн, взят в Польше Равич — по измерению Ш[иукова] (не очень точному) от Равича до Берлина 250 к[ило]м[етров].
4-ый салют слышал дома в 12 ч[асов] — взяты три города в В[осточной] Пруссии. Сейчас сижу и жду сводки.
Книгу Ш[иуков] одобряет: «Хорошая получится книга». Замечаний немного и несущественные. Подобрано много прекрасных иллюстраций из заграничных авиационных журналов.
Сводку передали только в половине второго ночи. Сводка не так эффектна, как вчера, но все же хороша: больше 1500н[аселенных]/п[унктов], из которых в Германии свыше 600, взяты десятки городов (до 30, я полагаю, т[ак] к[ак] все записывать не успеваю).
25. Было два салюта. 1-ый: взяты Глейвиц (в Силезии) и Хжанув (в Польше). 2-ой: Острув (Польша). Эльс (Силезия). Дневные результаты — 1500 пунктов. Наши войска в 8 к[ило]м[етрах] от Познани, в 27 к[ило]м[етрах] от Кенигсберга.
26. Когда я пишу эти строки, прошло уже 3 салюта. 1-ый — взято несколько городов в В[осточной] Пруссии. 2-ой — гораздо «интереснее»: наши войска вышли на побережье Балтийского моря и отрезали т[аким] обр[азом] В[осточную] Пруссию от остальной Германии. Кенигсбергская группировка оказалась в огромном мешке, из которой ей, надеюсь, не выбраться. 3-ий салют: взят г[ород] Гинденбург в Силезии из группы промышл[енных] городов, куда входит и Глейвиц, взятый вчера.
Я был вчера у Шиукова, дал ему завизировать рисунки Гетманского и занимались с ним подбором фотографий. Сегодня я завез их Камиру. Говорил с Камиром о книге воспоминаний Шиукова, т[ак] к[ак] сам Ш. «стесняется». Ему даже кажется, что Камир не хочет встретиться с ним, т[ак] к[ак] уклоняется от разговоров о книге. Всё это излишняя мнительность, Камир относится к мысли о создании такой книги положительно, но считает, что книга будет сделана лишь в том случае, если я приму в ней участие.
27. Три салюта и около 1500 н[аселенных]/п[унктов]. От Кенигсберга наши войска в 15 километрах (это данные за 26-ое, т[ак] к[ак] сводку слушал утром)
Я с 10 утра до 4 вечера экзаменовал в аудитории, где было –3–4° (холода, а не тепла!) У окна стояли обледенелые столы, покрытые сосульками (когда-то с потолка текло). Эти сосульки все время сохранялись в девственной неприкосновенности. В учебной части, где +2°, казалось очень тепло после этого ледника. Вытаскивать руки из карманов было очень неприятно: сразу страшно зябли. В такой обстановке экзаменующимся приходится обдумывать ответы, делать доказательства и чертежи... Незавидная обстановка, ярко характеризующая тупоумие и халатность руководителей нашего Ин[ститу]та.
Пришел домой, Галюська вкатила мне стакан водки, после которой меня сразу здорово разобрало и я лег спать. Вечером 3 салюта. Прорваны укрепления в районе Мазурских озер (В[осточная] Пруссия), которые еще со времен 1-ой мировой войны считались неприступными, и взят ряд городов. Взята группа городов в Силезии и Польше. Войска Петрова в Карпатах тоже взяли несколько городов с трудно-произносимыми и неудобозапоминаемыми названиями.
Взято 1100н[аселенных]/п[унктов].
28 (воскр[есенье].) Три салюта. 1-ый — закончено овладение Домбровским угольным районом (Каттовицы, Беутен и другие) — 24 залпа войскам Конева. 2-ой салют неожиданный: войсками генерала Баграмяна взят Мемель (Клайпеда) и тем «закончено освобождение Литвы». Из этого видно, что город отходит к нам — т[о] е[сть] будет советским. 3-ий салют Петрову: взят г[ород] Побрад в Чехословакии. Пунктов 750.
29. Опять весь день экзамены в холодной аудитории.
Два салюта. 1-ый Петрову (Новы Тарг), 2-ой Жукову — очень важный! Наши войска вторглись в пределы Померании и взяли ряд городов. До Берлина остается 150 к[ило]м[етров]. Немного!! Идет спешная эвакуация. Заворошились завоеватели...
Пунктов взято 880.
30. За долгий промежуток времени ни одного салюта. Пунктов взято 640, в том числе Мариенвердер. В В[осточной] Пруссии кольцо сжимается все уже и уже.
Я целый день странствовал по Москве: поликлиника, магазин, Литфонд (карточки) и т. д. Последние два дня в Москве свирепствует метель, сильно нарушившая трамвайное движение. Я накануне ехал в Ин[ститу]т полтора часа на нескольких трамваях.
31. Экзамен.
Вечером салют (надеюсь — не единственный!) в 8 часов. Войска Жукова вторглись в Бранденбург — в самую сердцевину Германии! Взяты города Швибус и другие. От Швибуса до Берлина 145 к[ило]м[етров]. Исполинскими шагами шагает могучая Красная Армия! Швибус и другие города, сегодня взятые, прикрывают подступы к Франкфурту на Одере, а сей последний отстоит от Берлина на 75 к[ило]м[етров].
Февраль.
1. Прочитал в «Комс[омольской] Правде», что до Берлина осталось 120 к[ило]м[етров], а Гал[юська] говорит, что по радио говорили о цифре в 110 к[ило]м[етров]. С нетерпением жду момента, когда начнут взламывать последнюю сотню километров...
Весь день сильно болела у всех голова: видимо, угорели ночью, рано открыли отдушину.
Вечером салют: взят Торн. Число пунктов всего 200. Вчера было 340. Темп наступления все же сильно ослабевает...
2. Ездил в поликлинику на процедуру, был в Детгизе. Камир все откладывает заключение договора — теперь уж до окончания выставки рисунков. Усиленно приглашал меня на совещание (7-II) по вопросам художеств. оформления книги.
Наши продвигаются к Берлину.
3. Экзамены. Мерял по карте расстояние до Берлина от взятого накануне г[орода] Драссена — около 88 к[ило]м[етров] (до окраин нем[ецкой] столицы).
Вечером это расстояние уменьшилось к[ило]м[етра] на 4–5. Теперь около 85 к[ило]м[етров]. Итак, последняя сотня начинает добиваться... А пунктов берется не очень много — 2–3 сотни. От Будапешта погнали немцев обратно, но город все еще держится.
4 (воскр[есенье].) Ничего существенного.
Начал читать огромную книжищу с золотым обрезом: Paul d'Ivoi: «Les voleurs de foudre». Начало «завлекательное». Читал вслух Галюське и Адику.
5. Утром слушал передовицу «Правды», из которой узнал, что от взятого Жуковым города Бэрвальде до Берлина около 70 километров! В Берлине паника, голод, пожары... Наконец-то пришло возмездие!
Я экзаменовал, разболелась голова. Выпил порошок, к вечеру успокоилась. Галюська уехала ночевать к Вере, а мы с Адиком и читали «Похитители молнии».
На фронте изменения невелики.
Получил от Пермитина отчаянное письмо — просит хлопотать о вызове его в Москву, из попыток Юрия ничего не выходит. Нужен мотивированный письменный вызов, заверенный НКВД. Конечно, я постараюсь сделать что могу.
6. Был в Детгизе, разговаривал с Дубровиной о заключении договора; она обещала поговорить с Кононовым и договор, вероятно, будет на-днях оформлен. Д[убровина] просила меня прочесть рукопись С. Боброва «Волшебный двурог» (занимательная математика). Об этой рукописи С. А. Яновская дала уничтожающий отзыв, а некий Арнольд (из Академии Наук) довольно снисходительный. Я дал согласие.
Камир просил меня взять на себя редактирование книги Бермана о моторах.
— Ты можешь сделать хорошую вещь из этой книги...
Я отказался. Этот Берман страшный склочник, иметь с ним дело невозможно.
Камир усиленно приглашал меня на завтрашнее совещание по оформлению художеств[енной] книги.
— Ты мне там страшно нужен... Ты человек со вкусом!
Откуда он это взял?!
Вечером салют. Войска Конева три дня назад форсировали Одер, углубились на 20 к[ило]м[етров] и расширили прорыв до 80 к[ило]м[етров] по фронту. Весьма важный факт! Пала последняя водная преграда на пути к Берлину... Правда, этот район далек от Берлина, но теперь взломают Одер и в других местах.
Купил сегодня билеты на «Пиковую Даму» в Большой Театр — специально для Адика, который в Большом Театре еще не бывал и оперы не видел.
7. Сначала экзамен, затем совещ[ание] в Детгизе по поводу худож[ественного] оформления книг. Я не досидел до конца. Разговаривал о договоре с Кононовым, он отнесся кисло и недоброжелательно, обнаружил тенденцию уклониться. Но Дубровина сказала, что она это уладит.
Были с Адиком на «П[иковой] Даме». Ему не понравилось, тем более, что у нас были задние места в ложе и пришлось стоять. Он почти все время ныл и возмущался. Только в последних действиях несколько угомонился. А в общем он портил мне впечатление. И все же во время представления у меня были такие мысли:
Сцена сияет огнями (бал у графини), балерины танцуют под звуки оркестра, две тысячи человек спокойно наслаждаются музыкой Чайковского. А в Берлине сейчас мрак, тьма, свист бомб, дезертиры и жители прячутся в развалинах зданий, сотни тысяч немцев бегут по темным снежным дорогам на запад... Вот оно, возмездие! Есть на свете Справедливость!...
8. Был в Детгизе. С Дубровиной поговорить не удалось. Камир уезжает на несколько дней в Орел, так что заключение договора опять откладывается.
Был в Гослитиздате, у Чагина. Узнал, что он предпринял новые шаги по вызову Пермитина, послал письмо.
Заходил в ред[акцию] «Знамени», видел свою статью, напечатанную в № 11. Выписано мне за нее прилично: 2046 руб[лей]. Деньги и автор. экземпляр книги обещают дать во вторник.
Смотрели с Адиком в Кам[ерном] театре музык[альную] комедию Шеридана «Обманутый обманщик». Эта вещь ему очень понравилась. Много хохотали, хотя в пьесе много балаганщины.
На фронте — взято около 150 н[аселенных]/п[унктов].
9. Читаю франц[узскую] книгу — «Поль д'Ивуа. Похитители молнии». Автор — мастер увлекательного сюжета, умеет ловко «накалять интерес». Такие переводы, как «Нилия» дают слабое представление об оригинале.
Окружен Эльбинг.
10. До 4 ч[асов] экзамен. Два салюта — взяты Эльбинг и Прейсиш-Эйлау — город, известный по историч[еским] воспоминаниям.
11. Дочитывал «Похитители молнии».
Вечером два салюта. Один — в честь весьма важного факта: войска Конева форсировали Одер северо-западнее Бреславля и прорвали оборону на 160 к[ило]м[етров] по фронту и до 60 к[ило]м[етров] в глубину. Жуков взял Дейч-Кроне и Меркиш-Фридлянд в Померании.
Войска Жукова, без сомнения, бьются за Одер, но об этом пока не сообщается. Сегодня-завтра, возможно, объявят и об этом, это будет крупный шаг по пути к Берлину...
У Гавриловых оказалась прекрасная карта Германии (как в Ин[ститу]те, которую я собирался копировать, но, к счастью, не успел).
12. Ничего существенного.
13. Был в Детгизе, виделся с Дубровиной, она мне сказала, что вопрос о заключении договора на «Покоренную молнию» согласован с Кононовым. Т[аким] о[бразом] все препятствия устранены и договор на днях будет заключен.
Получил в «Знамени» авторский экземпляр и 1825 руб[лей] гонорара — на месяц это нас поддержит.
Я высказал Дубровиной свое мнение по поводу «Волшебного Двурога» и сказал, что пишу рецензию.
Вечером об'явлено о взятии Будапешта после тяжелой 1½ месячной осады и штурма. Разгромлена 160-тысячная армия. Победа гигантского масштаба. Мы с Адиком не ходили смотреть салют, т[ак] к[ак] только что вернулись из бани. Взято около 200 пунктов.
14. Написал и перепечатал рецензию на «Волш[ебный] Двурог» Боброва.
Два салюта: Конев взял семь городов в Силезии, Жуков овладел городом Шнейдемюль, который был в окружении, вероятно, дней десять.
15. Пришла в голову прекрасная мысль: из материалов «Мат[ематических] очерков» составить книжку «Очерки по истории математики» (Ч[асть] I), перемежив ее «Страничками занимательной математики». Выйдет очень интересно. Книжку сдам на конкурс. Жалею, что эта мысль не пришла мне до Н[ового] Года; впрочем, ее навеяло чтение «Волшебного Двурога».
Вечером было два салюта: взято несколько немецких городов. Мы были с Адиком в цирке.
16. Был в Детгизе. Камир наконец-то написал проект договора на «Покоренную молнию» (12 листов по 2.500 р[ублей]). Сдал проект в договорной отдел, обещали оформить к понедельнику. Отдал В. С. Фраерман «Волш[ебного] Двурога» и рецензию на него. Правил «Самолеты на войне».
17. Экзамен до 3 часов. Вечером были на именинах у Нюси Молодовой.
18. Окончил правку «Самолетов». Просидел за рукописью целый день.
19 февраля
19. Выступал вечером в госпитале (Ин[ститу]т протезирования). Было в палате 5–6 детей и несколько взрослых. Прочитал две сказки: «Глупый барон» и «Кит[айский] гусь». Приняты «слабо», а когда читал массе детей в школе — неудержимый смех.
Об'явлено о гибели генерала армии Черняховского. Печальная весть...
20. Экзамен.
Вечером составлял план «Очерков по истории математики».
21. Неважно себя чувствую — простудился. Ужасающий насморк, кашель усилился.
Все же работал над книжкой. Напечатал несколько страниц.
22. Ездил в магазин, работал мало.
23. День Красной Армии. Слушали приказ Сталина; вечером салют в честь Кр[асной] Армии. Другой салют — наконец-то взята Познань.
Весь день работал над «Очерками», сделал порядочно; книжка получится интересная.
Сегодня мороз каких не было во всю зиму — 30°.
24. Проснулся со страшной головной болью: угорел, т[ак] к[ак] слишком рано открыл отдушину жарко истопленной печки... Весь день пошел прахом — не мог оправиться до следующего утра.
25. Перепечатано 20 страниц.
26. Опять день пропал: хозяйственные хлопоты, поездка в магазин; вдобавок болела голова — и еще один неприятный сюрприз: выключили электричество «насовсем». Работать по вечерам стало очень трудно.
27. Никуда не ездил, сидел над книжкой. Дело подвигается. Опять перепечатал 20 стр[аниц], при чем ряд очерк значительно переработал, добавил новое и т. д. Написал стихами биографию Диофанта и т. д.
Вечером правил рукопись.
Салют: войска Рокоссовского за 4 дня боев продвинулись в Померании на 70 к[ило]м[етров] и взяли несколько городов.
На Западе наступление развивается успешно: американские солдаты уже видят башни Кёльнского собора!
28. Работал над книгой мало — ездил по делам. Получал карточки и т.п. Все это непроизводительно отнимает массу времени.
Март.
1. Занятия в Ин[ститу]те; вечером немного поработал.
2. Напечатал 10 стр[аниц] книги; она почти пришла к концу.
Каждый день ждем письма от Вивы и каждый день приносит горькое разочарование...
3. Слушал в Клубе Писателей лекцию Ильи Эренбурга — «О поездке в Вост[очную] Пруссию». На пути домой пострадал — в метро втянуло новую калошу в гребенку и порвал ее, доставая оттуда. Вот уж поистине — «на бедного Макара все шишки валятся»!
4. Работал над рукописью.
5–7. Ничего существенного. Каждый вечер работал над рукописью, а 7-го просидел весь день и вечер, т[ак] к[ак] был свободен и никуда не ездил. Книгу кончил, придумал хорошее заглавие — «Великий счет».
7-го три салюта. Дела на фронте идут!
У нас очень тяжелое настроение — все нет писем от Вивы...
8. Светлый, радостный день! Получили письмо от Вивы — оказывается, его письма терялись. Он попрежнему в Сталинабаде и у него все благополучно... У нас настроение совершенно переменилось! Послали ему 500 р[ублей]. Вечером благодушествовал, читал....
9. На партбюро Горного ф[акульте]та рассматривалось мое заявление о приеме в ВКП(б) (в кандидаты, конечно). Я ехал на заседание совершенно спокойно, уверенный в успехе дела. Так оно и вышло. Партбюро Горного ф[акульте]та постановило рекомендовать меня партбюро Ин[ститу]та.
10–14. Блаженное чувство успокоение после того, как получили письмо от Вивы. На душе легко и радостно, настроение прекрасное. За эти дни кончил «Великий счет». Делаю передышку перед тем, как приступить к «Покоренной молнии».
15. Мое заявление рассматривалось на партбюро Ин[ститу]та. Все благополучно, хотя и погоняли малость.
16. Важный день в моей жизни. Партсобрание приняло меня в кандидаты ВКП(б) — единогласно при одном воздержавшемся. Предложено взять нагрузку — политзанятия в группе и, вероятно, придется работать в газете.
17–19. Ничего существенного.
20–21. Ничего существенного.
22. Был у Камира, взял рукопись и рисунки; надо сделать подписи к рисункам, распределить их по тексту. Вечером занимался этой работой — сортировал рисунки.
23. Целый день просидел над рисунками.
24. Был у Шиукова, согласовывал с ним работу, проделанную над рисунками.
Ш[иуков] приглашает меня написать совместно с ним ряд статей под заглавием «Правда о русской авиации». Это, несколько тенденциозное, заглавие об'ясняется тем, что его, как он говорит, зажимают и неправильно освещают его роль в деле развития авиации. Я согласился (если только из этого что-нибудь выйдет!)
дневник
25 (воскр[есенье].) Занимался рисунками, перепечатал список подписей (120 рис[унков]). Сделал рисунок: «Немецкая летающая бомба», т[ак] к[ак] на фото, которое нам дали, не было пояснительных надписей. Вышло не хуже, чем у Гетманского.
Несколько дней назад, втаскивая бак с водой с улицы в кухню, свихнул себе спину и теперь она очень болит — не могу разогнуться, не могу сразу встать после того, как посижу и т. д. Небось, с Тургеневым таких вещей не бывало!!..
26. Хотел свезти материал Камиру, но не смог — болела спина... Вечером Галюська проглаживала мне ее горячим утюгом. Тоже медицинское средство! А впрочем, стало после этого лучше...
27. Справляли именины Галюськи. Были Молодовы, Верочка и Губины (Фаля с Каней). Ели пельмени, немножко выпили.
Надо отметить здесь большие успехи на фронте, как у нас, так и на Западе. Салюты почти ежедневно, а иногда и по два. Добивается котел в Вост[очной] Пруссии, наши войска прорвались в Данциг и Гдыню и ведут уличные бои, наступают в Силезии и Венгрии, где взяли много городов и сел и продвигаются к границам Австрии... На Западе форсирован Рейн во многих местах. Зап[адный] берег Рейна очищен от немцев, взяты Майнц, Коблинц, Дармштадт, Висбаден, войска союзников достигли Франкфурта на Майне, находятся в 15 к[ило]м[етрах] от Эссена. Час возмездия все ближе и ближе!
Сегодня был на орг[анизационном] собрании стенгазеты Ин[ститу]та «Цветной Металлург». Я буду одним из ответ[ственных] сменных редакторов газеты, буду выпускать ее раз в месяц (пока).
Свез Камиру рукопись и рисунки.
28. Ничего существенного.
29. Провел два доклада на политчасе — «Приказ Сталина от 23/II» и «Международ[ная] профсоюзная конференция». Говорил без подготовки, но прошло гладко.
30. Был на расширенном заседании Редсовета Детгиза в НКП. Председательствовал Потемкин. Доклад Дубровиной был содержателен и интересен. Она говорила о недалеком будущем детской книги. Перспективы прекрасные. Скоро из Германии прибудет оборудование книжной фабрики, которая передается Детгизу. За ним поедут люди... Замечательно! Начинает поступать бумага в значительно больших количествах, чем в прошлом году; бумагу дают финскую и наши фабрики стали выделывать более лучшие сорта. Теперь только пиши!
Говорила Д[убровина] о результатах конкурса. О моей книге она сказала так:
— Книга т[оварища] Волкова «Самолеты на войне» — добротный труд о самолетах различных типов, участвующих в В[еликой] Отеч[ественной] войне.
Она упомянула также о том, что для участников конкурса (отмеченных) будет устроен прием в Совнаркоме.
Вообще было много интересного... Я выступал в прениях и предложил параллельную работу писателя и художника над книгой в целях ускорения выпуска книг.
Во время заседания Камир предложил мне дополнить новыми материалами главы о советской торпедон[осной] авиации и о бомбардир[овочных] самолетах.
31. Весь день проболела голова.
Апрель.
1. Апрель 1945 г[ода] должен принести новые успехи в войне... События развертываются стремительно. Войска союзников углубились за Рейн на 200 к[ило]м[етров] и между ними и войсками Конева осталось 400 к[ило]м[етров]. Венгрия почти вся освобождена. На днях взяты Гдыня и Данциг... Немцы теряют каждый день десятки тысяч убитыми и пленными. Надолго ли их хватит? Рузвельт на днях запретил членам своего правительства отлучаться со своих постов на случай быстрого краха Германии или непредвиденных событий. Эх, если бы война окончилась к 1 мая!
Работал над дополнениями к «Самолетам». Подбирал материалы. Набралось очень много. Решил «модернизировать» книгу значительным количеством вставок и дополнений. Завтра договорюсь об этом с Камиром...
Вечером был Юра Пермитин. Ефим едет! Через несколько дней он будет в Москве. Вот поистине радостное событие.
Пишу в 12 ч[асов] ночи. Прошло уже три салюта.
Союзники продвигаются на 30–40–50 к[ило]м[етров] в день на различных направлениях. По моему измерению до соединения остается около 350 к[ило]м[етров].
2. Замечательные известия с Зап[адного] фронта передавались ночью, в полдвенадцатого. Нем[ецкий] Западный фронт развалился, организации и командования нет, хаос и паника... Рурская область окружена, союзники у Касселя, приближаются к Ганноверу. Одна часть прошла за день 85 к[ило]м[етров]. Их лимитирует только снабжение горючим и состояние дорог. Пленный немецкий офицер заявил: «Пошлите парламентера в Вестфалию, и она сразу сдастся». Голландию немцы оставляют, союзники бомбят отступающие колонны.
Крах Германии недалек, я думаю, он наступит раньше 1 мая.
На нашем фронте немцы сражаются ожесточенно, но скоро они почувствуют себя неуютно, когда за их спиной появятся англо-американские армии.
Я написал для «Самолетов» очерк — «Подвиги советской торпедоносной авиации».
3.–4. Работал над «Самолетами». Много времени отнимает институт.
5. Почти весь день в Ин[ститу]те. Был на партсобрании (открытом). Вернувшись домой, узнал, что завтра приезжают Пермитины.
6. Почти весь день — с 5 часов утра — провели на вокзале в ожидании Пермитиных. Поезд опоздал на 12 часов и пришел в 5 ч[асов] вечера.
Радостно встретились. Ефим мало изменился — все такой же шумливый, бодрый и оживленный.
Вечером ездили к ним; выпили за встречу; строили планы совместной работы. Я предложил «завоевать» Молдавию, эта мысль его увлекла.
7. Проболела почти весь день голова — очевидно, результат вчерашней выпивки. День прошел впустую.
8. Поработал над рукописью, перепечатал две статьи. Вечером были Пермитины.
9. Опять почти весь день отнял Ин[ститу]т — было метод[ическое] собрание. Вечером не работал — устал.
В 12 часов салют из 24 залпов: взят Кенигсберг! 92 тысячи пленных и 42 тысячи убитых; огромные трофеи. Очевидно, отныне Кенигсберг — советский город... На З[ападном] фронте союзники движутся вперед, но, по-моему, медленно.
10. Встал в 6 утра, работал до 10 над рукописью. Потом Ин[ститу]т. Заезжал к Ефиму. Настроен он кисло; дела не особенно клеятся; Соболев, кажется, встретил его не очень то приветливо, хотя он (из самолюбия) скрывает. В ССП ему придется подавать вновь — нелепая ситуация.
Вечером опять работал.
11. Много работал над рукописью, почти закончил.
дневник
12. С утра Ин[ститу]т. Вечером кончил правку рукописи. Опять получено письмо от Вивы. Обещается часто писать.
13. Весь день просидел за перепечаткой вставок; вышло их немало — около печатного листа. Вечером вклеил и закончил, т[аким] о[бразом], оформление рукописи, которое считаю последним.
Вечером салют из 24 залпов — взята Вена — шестая европ[ейская] столица, освобожденная Кр[асной] Армией. Ходил смотреть {салют} на мост.
14. Сдал рукопись Камиру. Вечером были у Молодовых — год со дня смерти И[вана] Л[укича].
15. Прокорректировал и сделал кое-какую правку в книге «Великий счет». Теперь можно сдавать.
16. События на З[ападном] фронте ускоряют свой темп: за 12 апреля взято 50тысяч пленных, за 13 апреля 57тысяч, за 14 апр[еля] 87тысяч! Почти двухсоттысячная армия сдалась за 3 дня... Дело идет к развязке. Вчера «Правда» писала, что расстояние между двумя фронтами уже меньше 150 к[ило]м[етров]. Но на нашем фронте немцы все еще сопротивляются упорно и держатся крепко... Ничего — скоро за спиной у них появятся союзники!
17. После занятий в Ин[ститу]те заезжал к Пермитиным. Ее прописали постоянно, о нем вопрос еще решается. Ефима ссылка и лишения ничуть не изменили; все так же он самоуверен, всех критикует и считает ниже себя, думает, что ему среди «этой братии» ничего не стоит выдвинуться, и попрежнему мечтает о переиздании своих вещей...
Начинаю думать, что у нас с ним совместная работа вряд ли наладится.
18. День прошел впустую — магазин, потом инструктаж в Ин[ститу]те; вечером читал.
События на Западе удивляют: за пять дней союзники взяли в плен огромную армию немцев — около 400 тысяч человек! Расстояние между фронтами сближается.
19. Звонил Камиру. Он вчера сдал книгу в производство. Наконец-то!
20. Был в Детгизе. Поработал у Камира — корректировал и подклеивал перепечатанные листы. Сдал В. С. Фраерман «Великий счет». Рекомендовал дать книгу на прочтение Ильину. Не знаю — хорошо это или плохо...
Вечером написал фельетон для институтской стенгазеты — «Дневник преподавателя».
Наши начали продвижение на Дрезденском направлении. Расстояние между фронтами всего около 100 к[ило]м[етров]. В ближайшие 3–4 дня они должны сомкнуться.
21 апреля
21. Был в Лен[инской] б[иблиоте]ке, подбирал материалы, вечером тоже занимался этим делом.
В 2 часа ночи слушал сводку (до этого радио говорило чуть слышно). Взято до двух десятков городов и —
наши войска завязали бои в предместьях Берлина!!!
Наконец-то... Пришел долгожданный момент и штык русского солдата вонзается в ненасытное чрево проклятого города-спрута, города-вампира, который целые годы сосал кровь из порабощенной Европы!
Как вы себя теперь чувствуете, гордые завоеватели мира? Ваша столица лежит в развалинах, по вашей земле грозно шагают полки чужеземных армий, армий — освободительниц народов мира от черного фашистского кошмара. Со льстивыми улыбками на потных от страха лицах вы отвешиваете своим победителям низкие поклоны — но мы не верим вам, подлые оборотни с косматыми звериными сердцами! Пришел час нашей победы, настал на нашей улице праздник!!
Сегодня послал в «Правду» «Песню о Родине». Едва ли напечатают, но.... fecit, quod potuit.
Союзники взяли 64тыс[ячи] пленных (кажется за 18 или 19 апр[еля].) Недурно...
22. Тяжелый день... Получили от командира части, капитана Дерюгина, письмо, где он обвиняет Виву в серьезных грехах — нарушении дисциплины и т. д. Не хочется даже об этом и писать... Мы очень расстроились, плакали. Написал письмо Виве и Дерюгину, Гал[юська] тоже написала Виве.
А вечером я решил сам ехать в Сталинабад — уладить все дела лично. Собственно даже не я решил, а весь наш семейный совет.
23. Звонил в ССП, оказывается, командировку по лит[ературной] надобности легко получить. В Ин[ститу]те пока еще ничего не говорил, но надеюсь получить отпуск.
Вечером три салюта. Взято 26 немецких городов; войска Жукова ворвались в Берлин с востока, войска Конева с юга. Наши войска вышли на Эльбу в районе Дрездена. Германия фактически перерезана.
24. Утром до Ин[ститу]та получил командировку в ССП. В Ин[ститу]те подал заявление Вас[илию] Ивановичу и убедил его дать мне 1½ мес[ячный] отпуск. Разыскал таджикское постпредство, просили притти завтра к некоему Бейлину, котор[ый] ведает билетами (это зам[еститель] постпреда).
Не спал до 3½ часов ночи. Подготовил все материалы для газеты (перепечатал, прокорректировал), а потом рылся в газетах, разыскивая материалы о таджикских героях и писателях. Нашел только одну маленькую заметку в «Лит[ературной] газете».
Очищение Берлина идет быстро.
25. Был у Бейлина. Он обещает дать билет
Дни до чрезвычайности хлопотливые. Масса всяких дел: взял деньги в сберкассе, ездил в Ин[ститу]т, об'явил, что завтра уже не буду заниматься и сдал материалы для газеты, прикрепил карточки, получил бумагу в Литфонде и Детгизе, ходили с Адиком в баню и т. д.
Вечером два салюта: войска Жукова и Конева закончили окружение Берлина; Рокоссовский взял Пиллау.
26. Утром получил билет без всяких хлопот и очереди, позвонил таджикам, что они могут вычеркнуть меня из своего списка. Постригся, пошел домой. Разболелась голова и болела до вечера, когда стало легче. Провожали меня Галюська и Адик. В 750 вечера загремел поезд — опять, прощай Москва!
27. Ночь провел довольно хорошо, хотя немножко зяб; здесь еще холодно, около придорожных щитов еще лежит снег. Из Сасова послал домой открытку.
Узнал от одного из спутников по купэ, что вчера взяты Штетин и Брно. Штетин — это неожиданность. Двое из моих спутников едут в Сталинабад. Один из них — парт[ийный] работник, зовут его Иван Архипыч; он из Ср[едней] Азии направляется на работу в Молдавию. От него я узнал, что в Ст[алинаба]де только один аэродром, находящийся недалеко от города, так что Виву отыскать будет нетрудно.
Неизвестно еще, идет ли наш вагон прямо до Сталинабада или в Ташкенте будет пересадка. Не хотелось бы этого...
Читаю «Peter the pilgrim», надо вспомнить английский. Вторая спутница — Анаст[асия] Федоровна — едет из Литвы, была на фронте.
Она рассказывает много интересного о том, как наши бойцы мстят немцам — не только солдатам, но и мирному населению. Бойцы, у которых погибли семьи и которые дали клятву отплатить за это, не обращают внимания на формальные приказы о лойяльном обращении с населением Германии.
— У меня погибли жена, дети, — говорил один боец. — Пока не убью двадцать немцев, не успокоюсь...
Командиры же «не замечают» того, что делают бойцы. Мотивировка простая: «их много, за всеми не усмотришь». Прав был Эренбург, когда писал, что Германия навсегда запомнит приход русских войск. Думаю, что его статьи во многом «подогрели настроение».
Пусть же немцы и немки в самом деле узнают, что такое война!
Сближение с Ив[аном] Арх[иповичем] Палшковым идет быстрыми шагами. Он уже обещал устроить мне комнату в сталинабад[ской] гостинице. У него большие связи, т[ак] к[ак] он был секретарем Дюшамбинского городского райкома партии. Человек он очень начитанный и сведущий, особенно в вопросах истории партии и совр[еменной] политики. Мы с ним просидели до 12 ч[асов] ночи в разговоре о мировой политике, о войне, об истории, литературе и т. д.
Он говорит, что мы обязательно будем воевать с Японией, что туда уехали Говоров и Мерецков. (Шиуков тоже мне на-днях говорил, что на Д[альний] Восток уехали большие полководцы). Мы обсуждали, как будут советивизированы соседние страны — Польша, Румыния, Болгария, Югославия... Пришли к выводу, что теперь этого не будет, но, возможно, случится в ближайшие 10–15 лет, когда мы усилимся и когда в этих странах появится (вернее, мы ее создадим) тенденция присоединиться к СССР.
Послал домой четыре открытки, но на одной из них забыл написать адрес. Покупал два раза по поллитра молока, купил за 60 р[ублей] 350–400 гр[аммов] сливочного масла, «питаюсь».
28. Ночь провел хорошо. Утром приехали в Куйбышев. На вокзале узнал, что наши войска соединились с войсками союзников и об этом было специальное сообщение, подписанное Сталиным, Черчиллем и Труменом. В каком районе они соединились, я не узнал.
Ив[ан] Арх[ипыч] недоволен. «Лучше бы нам одним взять Берлин, да побыть бы там с месяц! Мы бы оттуда все вывезли...»
Собирались итти слушать радио в 9 часов, но хорошо, что не пошли, т[ак] к[ак] поезд, нагоняя опоздание, значительно сократил стоянку. А его не видно было от вокзала, т[ак] к[ак] он был загорожен другими составами. Больше десяти человек отстали от поезда. Миленькое положение!
Дал своим спутникам читать «Волшебника» и «Чудесный шар». Через полчаса они уже спали... Нелестно для автора! В 12 часов ночи слушал в Чкалове сводку Информбюро. Сообщения очень хорошие. В Берлине взято 13т[ысяч] пленных и вне Б[ерлина] еще 15 тысяч. Взято 70 самолетов, 200 складов и вообще трофеи огромны. Взят ряд районов Берлина.
Мы долго беседовали. Мои спутники знают многое, что творилось в начале войны и что скрыто от публики. Они подтвердили предательство Павлова, который широко открыл фронт немцам. Он придумал для армии «летний кросс» и заставил всех бежать в одних трусах за 25 к[ило]м[етров] от границы, оставив там винтовки, боевую технику. Все досталось немцам. В Вильно были колоссальные взрывы боеприпасов, сгорело на аэродроме множество самолетов (данные, приводимые в моей книге, безусловно неверны — они преуменьшены во много раз!)
Впервые я вчера услышал о Власове и власовцах. Генер[ал]-лейт[енант] Власов — бывший офицер цар[ской] армии, в 37 г[оду] сидел, как оппозиционер, потом его восстановили. Он командовал 16-ой армией и послал на гибель десятки тысяч людей, если не больше. Палшков как раз служил в его корпусе и рассказывает, как он гнал на немецкие укрепления дивизию за дивизией — без поддержки танков и артиллерии. Создавались целые брустверы из мертвых тел, в которых живые прорубали амбразуры и проделывали проходы для войск... Жуткие, потрясающие факты...
Власов командовал больше года (если я не ошибаюсь), а потом перешел со своей частью на сторону немцев (он навербовал в нее кулаков и «бывших»). Его банды орудовали в Польше и Литве и сейчас еще в Литве «власовцев» очень много. Они называют себя «партизантами» и нападают на совхозы, на поезда. Автомобили, отправившиеся из городов, сплошь и рядом пропадают бесследно. Литовцы ненавидят русских и поляков. Они сотрудничали с немцами и помогали им уничтожать евреев, поляков, русских... Сейчас не хотят брать совет[ские] деньги. «Нам нужно немецкие марки» — заявляют они. Вообще Литва сейчас для наших — это боевой лагерь...
Возвращаюсь к Власову. Он состоит, оказывается, председателем «Комитета Освобождения России»!
Палшков много рассказывал о генерале Селиванове, который тоже угробил десятки тысяч людей — но не как изменник, а просто по глупости и неуменью воевать. Это «герой гражданской войны», который хотел перенести ее методы в современность (очень качает вагон!)
«Измена была по всему фронту» — говорят мои спутники.
29. Едем. Вокруг степи. Знакомая картина, которая прочно запечатлелась во время длинного путешествия в теплушке. Но теперь все это проносится во много раз быстрее... Я был бы вполне счастлив, если бы не беспокоила мысль о Виве.
Проехали утром Актюбинск, а вечером Челкар. Я много читал «Peter the Pilgrim»; уменье читать восстанавливается быстро. За день прочитал больше ста страниц.
Вечером разговаривали о снах. Анаст[асия] Федор[овна] Дунаева — ответ[ственный] ж[елезно]-д[орожный] работник (едет она из Вильно в С[талинаба]д за семьей) рассказывала случаи телепатии, которые очень пригодились бы Камиллу Фламмариону. Вот эти случаи.
Ее отец, страстно ее любивший, умер, когда ей было 14 лет. Она оставалась у гроба отца одна; на лице покойного было мрачное, хмурое выражение. Вдруг девочка явственно услышала голос отца:
— Дочка, сыграй мне «Похоронный марш» Шопена!
Она не удивилась, но играть не стала.
Ночью она услышала голос отца, повторявший ту же просьбу вторично.
Наутро, когда все из квартиры ушли, девочка проиграла «Марш».
Потом пришла мать и, взглянув на мертвое лицо мужа, удивленно воскликнула:
— Смотрите, у него разгладились морщины на лице!
— Я то знаю, почему это случилось.... — думала девочка.
Второй случай. Ее сестра, которую она горячо любила, явилась к ней в 8 ч[асов] утра, когда она еще спала (тогда она была уже взрослой), взяла ее за руку, повела с собой на улицу. А потом стала отделяться от Земли все выше и выше, подниматься к небу.
— Мария, что с тобой? — в ужасе закричала сестра и пробудилась.
Через два часа она получила телеграмму о смерти Марии; та умерла в 8 часов. Еще один случай. Она болела родильной горячкой и была так плоха, что мать уже шила ей саван. Когда она лежала в постели она услышала твердые, тяжелые шаги на лестнице; они все приближались... Заскрипела сначала одна дверь, потом другая... В комнату вошел мертвый отец.
Он сел на постели дочери, взял ее за кисть руки своей ледяной рукой.
— Идем, Настя, я пришел за тобой. Здесь тебя любят не так, как я тебя любил... Пойдем...
В это время родственница, спавшая в той же комнате на кровати у противоположной стены, заворочалась и что-то пробормотала во сне.
— Мешают мне... — недовольно сказал отец, встал и ушел.
Дочь стала поправляться. Интересно, что у нее на руке остались следы от пожатия мертвеца и оставались с неделю.
Последний таинств[енный] случай произошел с Дунаевой в 1944 г[оду]. Она ездила в командировку из Вильно в Каунас, а город иногда бомбили немцы.
Д[унаева] остановилась в «доме ж[елезно]-дорожника», легла на полу и крепко уснула. Вдруг она увидела (ей даже казалось, что она как будто еще и не заснула), как открылась дверь и вошла ее мертвая сестра. Сестра схватила ее за руку ледяной рукой и закричала:
— Идем отсюда скорее! Я пришла за тобой...
Она потянула А[настасию] Ф[едоровну] из дома. Только что она оказалась за дверью, в дом ударила бомба; на том месте, где она лежала, нашли четыре осколка.
Дунаева, конечно, не лжет, это женщина серьезная, партийка. Когда-нибудь наука об'яснит эти таинств[енные] факты радиоизлучениями нашего мозга...
Ив[ан] Арх[ипыч] прочитал «Чудесный шар». Книга ему очень понравилась.
— Изумительно написано, — сказал он. — Петербург описан очень хорошо... Я там жил, учился и знаю его. Видно также хорошее знание Двора. Вообще, вы привлекли сюда богатый материал.
Много раз он повторял, что книга хороша и что она ему очень и очень нравится. Интересовался, что будет дальше с героями книги...
Сейчас ее читает второй спутник (из Ташкента, фамилии его не знаю). Очень увлекся.
30. Утром проехали Казалинск. Отправил домой открытку, восьмую по счету с дороги. Смотрели карту фронта с флажками, от Германии остается очень немного.
Приходила из соседнего купэ мамаша с дочкой; они увидели «Волшебника» и у девочки разгорелись глаза от желания прочесть книжку. Она ее читала раньше уже два раза, но хочет прочесть еще раз. Пришлось дать, т[ак] к[ак] они тоже едут в С[талинаба]д. Но девочка (Леля) ни за что не хотела согласиться с тем, что это я написал книгу.
Дочитываю «Peter the Pilgrim».
На глухой степной станции открыл сердце Ивану Арх[иповичу], все рассказал и показал письмо Дерюгина. Он обещал мне всякое содействие по выяснению вопроса и улаживанию его. У него есть хорошие знакомые из высшего начсостава авиачастей, он в очень хороших отношениях с зав[едующим] военным отделом ЦК Палеем. После разговора с ним стало несколько легче на душе. Он меня успокаивал тем, что обвинения против Вивы [вычеркнуто слово] вероятней всего преувеличены. Скорей бы Сталинабад! Нервное напряжение нарастает...
Май
1 мая. Впервые встречаю майский праздник не дома, вдали от своих... Все бы это ничего, если бы не грызли мысли о Виве.
А сообщения какие замечательные! В Туркестане прочитали в газете сообщения о том, что Гиммлер предложил безоговорочную капитуляцию Германии перед Англией и США. Не вышло! Предложение отвергнуто: Германия должна капитулировать перед Большой Тройкой. Но кто сказал А, тот скажет Б. Конец войны в Европе близок!
Вечером в 10 часов мы были в Ташкенте. Посмотрел на вокзале телеграммы Тасс; масса интересного, но охранник прогнал с перрона. Ночью наш вагон возили по путям.
2. Какие известия! В Баварии восстание; восставшие баварцы захватили Лаваля и Марселя Деа. По утреннему радио Мюнхен (где накануне было восстание, повидимому подавленное ландштурмистами) уже взят союзниками. В Сев[ерной] Италии, оказывается, было грандиозное восстание партизан; освобождены Генуя, Венеция и ряд других городов. А по последним телеграммам организованное сопротивление немцев в Италии прекратилось... Муссолини — отец фашизма — бесславно закончил свое существование: его поймали и казнили итальянские патриоты, и с ним
Наши берут массу городов и десятки тысяч пленных. В Берлине занято здание рейхстага и над ним водружен красный стяг. Союзных войск в Берлине пока нет и это ужасно радует Ив[ана] Архипыча.
— Добыча вся будет наша! — говорит он.
В Австрии образовалось Временное Правительство.
Попался в руки союзников немецкий радиогенерал Дитмар.
Эх, если бы я был сейчас в Москве и все было бы с Вивой хорошо...
Ходил смотреть Ташкент в окрестностях вокзала; прошел несколько кварталов по улице Шевченко и вернулся: смотреть нечего! Ташкент — это второе издание Алма-Ата! Можно смело подумать, что идешь по одной из алма-атинских улиц. Правда, на улицах продают грецкие орехи — в А[лма-]А[та] этого не было.
Ан[астасия] Фед[оровна] откуда то узнала весть о смерти Гитлера; будто бы она слышала уже от трех человек.
Жалко если это так — ушел, мерзавец, от правосудия!
Пишу эти строчки под жарким ташкентским солнышком, сидя на какой-то металлической конструкции. В вагоне моют карболкой. Часа через два должны выехать в Сталинабад.
Пришлось-таки пересаживаться в другой вагон, который прибыл в Т[ашкент] с предыдущим поездом. Там оказались какие-то важные пассажиры, которые не захотели перейти к нам. Правда, это не потребовало больших трудов — нам прислали группу носильщиков. Но что меня заставило страшно переволноваться — это отсутствие Палшкова. Я ждал его на перроне — он явился, загулявшись с товарищами, лишь в самый последний момент. И он и я вскакивали в поезд уже находу.
В Урсатьевской узнал: нем[ецкое] радио распространяет слухи о смерти Гитлера.
В Самарканде были ночью. Меня разбудил Ив[ан] Арх[ипыч]: взят Берлин! Огромная завершительная победа!
3. Завтра Сталинабад... Сердце тревожно сжимается... Что-то я там узнаю?
В Кагане прочитал: доктор Пличе, помощник Геббельса, утверждает, что Гитлер и Геббельс покончили самоубийством. Возможно — это трюк.
4. Сегодня Сталинабад... Что то меня ждет? Эх, Вива, Вива...
Неприятная шутка судьбы ждала меня в Сталинабаде. Вива уехал со своей частью за два дня до моего от'езда! Получилось, как в приключенческом романе...
Сойдя с поезда, мы пошли с Палшковым в гостиницу, мне сразу же дали номер. Пошли дальше — он встретил приятеля — Антропова, работника ЦК компартии Тадж[икистана]. Пошли к нему в ЦК, там они разговаривали о своих делах, но частично занялись и моим. Звонили туда и сюда, гл[авным] образом полк[овнику] Красову, нач[альнику] гарнизона — и никак не могли до него добиться... А ведь я если бы узнал сразу, м[ожет] б[ыть] еще сел бы на обратный поезд и догнал бы эшелон дорогой или дождался бы, обогнав его, в Ташкенте. Но уж, видно, это не суждено.
Антропов дал нам машину, поехали за вещами (они были оставлены у Дунаевой), завезли мои в гостиницу, поехали дальше — к нему. У него я пробыл недолго — было неудобно, начались встречи и т.п. — пошел к себе в номер. Тут меня одолела мучительная нервная икота, кое как добрался до гостиницы. Полежал, потом поел, стало легче. После многих звонков к Красову, наконец, узнал адрес летной школы, где он начальником, пошел туда — это не очень далеко. Добился приема. Он уже знал, что к нему звонили из ЦК, занялся моим делом... и сказал, что часть уехала на Украину 2 мая! Я просил разузнать, не остался ли случайно Вива здесь в других частях. Обещали сделать.
Я уж ушел, прошел квартала два, потом вернулся. А вдруг он уже был под судом и попал в штрафную роту? Снова просил полковника принять меня, волнуясь рассказал все, показал открытку.
— Напрасно
Но все же он обещал выяснить.
Ушел несколько успокоенный. Но опять одолела икота, кое-как добрался до номера.
Ночью слушал в половине третьего последние известия из Москвы. Москва, Москва! Твой голос победно звучит по миру, проникая через безмерные пространства... Нет, не покину я Москву ни для какой окраины. Москва! В тебе, в тебе жить и умирать....
5. Утром пошел к Палшкову, позавтракал у него, рассказал о результатах своих поисков. Он меня уверил, что Вива вряд ли остался — на это шансов очень мало. Раз часть ушла, значит и он ушел вместе с ней.
Я отправился на аэродром. После некоторых блужданий нашел некоего Гусева, который хорошо знает Виву, «дружил» с ним. Гусев остался для завершения каких-то дел, а Вива, оказывается, уехал 3 мая утром... За сутки до моего от'езда... Где нибудь мы раз'ехались недалеко от Сталинабада. Эх, если бы я знал...
Гусев рассказал мне кое-что о Виве. Оказывается, армия (вернее дурная компания!) действительно, его попортила... Грустно об этом писать, не буду... В письме Дерюгина много правды. Гусев говорил мне о двух товарищах Вивы (Туманов и еще чей-то) — они получили по 30 суток штрафной роты и сейчас сидят на пересыльном пункте.
Очевидно, Вива был менее виновен — он избежал, к счастью этой участи. А Палшков рассказывал мне о штрафной роте ужасные вещи... Как это Вива так распустился?.. Все это печально, печально... После того, как их убрали, Вива, по словам Гусева, подтянулся, стал дисциплинированнее... Эх ты, Вива, Вива... Зачем все это? Пережил здесь ужасную войну и не смог держать себя в руках... Гусев рассказал, что он имел 10 суток строгого ареста и второй раз 20 суток гауптвахты.
По словам Гусева (этот парень, видимо, был близок с ним) Вива писал нам подробно об этом, а мы письма, на беду, не получили. М[ожет] б[ыть] он выражал там свое раскаяние и обещал исправиться. Надеюсь, на него подействовала судьба Туманова...
Гусев рассказал, что из их эскадрильи с ближайшим поездом едут двое отставших — догонять эшелон. Я с ними обязательно свяжусь и м[ожет] б[ыть] с их помощью удастся еще найти Виву по дороге. Поедут они через Москву. Вива говорил Гусеву, что постарается побывать дома.
Гусев и еще один сержант советовали мне лететь в Ташкент самолетом; «вы их обгоните и встретите там», — сказали они. Я заходил в аэропорт — но погода нелетная. В лучшем случае самолет пойдет в Т[ашкент] в понедельник. Я эшелон там, конечно, не догоню — и садиться на поезд в Т[ашкенте] будет хуже, чем здесь.
Пошел к Палшкову. Дорогой зашел на почтамт, отправил молнию след[ующего] содержания:
«Здоров. Опоздал сутки. Партия выехала Украину через Москву Попытаюсь догнать Относительно поведения сына благополучно».
Пусть Галюська хоть немного успокоится, теперь ведь она там сама не своя. Ждать пассивно — гораздо хуже, чем действовать.
Палшков меня успокаивает.
— Все обойдется хорошо, — говорит он. — Поездка на Украину заставит забыть и простить все грехи. Война кончается, все будет хорошо...
Дай-то Бог!
Угощал он меня, заставил выпить порядочно местного вина, «винчишка» — как они его называют. Довольно крепкая, хотя и приятная штука.
Очень они гостеприимны — он, его жена Валя, сестра Елена и теща Дарья Георгиевна. Накрапывал дождик, они мне дали на дорогу зонтик. Звали завтра в гости.
Ночью слушал Москву. Немцы кое-где, особенно в Чехо-Словакии — еще упорно сопротивляются. Палшков говорит, что словаки против нас — видимо не хотят отойти под власть Чехии. Бенеш, говор[ит] П[алшков]., уехал туда под нашей охраной.
Узнал по радио, что прием в вузы окончивших среднюю школу в 1944–45 г[одах] будет без экзаменов и что занятия начнутся 1 октября.
Забыл записать: идя от Палшкова, послал Галюське вторую молнию:
«Повторяю. Рассказам товарищей Вива последнее время подтянулся. Выехал Украину через Москву. Возможно проездом зайдет.
6. Отправил еще телеграмму (срочную)
«Выезжаю одиннадцатого. Живу гостинице хорошо Возможно нагоню Виву Куйбышеве Тогда попытаюсь поехать Москву вместе
Заглянул на местную толкучку — подобие алма-атинской — потом пошел к Палшкову.
Компания была всего в несколько человек — Антропов с женой, некий Лагуткин — личность совершенно неинтересная — и Хижняк — офицер, приехавший недавно из Ирана.
Рассказы Хижняка очень интересны. Враждебное отношение иранского правительства к нам, отказ в нефтяных концессиях и т.п. — это результат английских интриг. Глава этого враждебного движения (Сияд-эд-Дин, если не ошибаюсь) прошел в парламент на английские деньги. Как говорит Хижняк, это стоило англичанам 2 м[и]л[лио]н[ов] туманов; явился же этот Сияд-эд-Дин в Иран не то из Сирии, не то из Палестины. В общем, в Иране сложный политический круговорот, масса интриг, сталкиваются противоречивые интересы союзников.
Русские чувствуют себя завоевателями (как и англичане с американцами). Раз Хижняк задержал тегеранский поезд на полчаса; он, не зная времени отправления, сидел в буфете и выпивал, а поезд дожидался, когда он соизволит окончить.
Жизнь оккупац[ионных] войск роскошная, только очень донимает жара.
Я много разговаривал с Антроповым; он советует лететь на самолете — билет можно взять на Москву с пересадкой в Ташкенте и с остановками в Актюбинске и Куйбышеве.
— Летите завтра, — сказал он.
Надо бы так и сделать, но у меня нет на руках командировки и паспорта, не могу выручить их из управления гостиницы. Без заверенной командировки ведь нельзя же уезжать. Просил Антропова отправить меня следующим самолетом — он обещал.
Немного выпили, но очень в меру. Был знаменитый плов, приготовлением которого так хвастался Палшков — ничего особенного он не представляет; Галюська делает лучше — правда, сладкий, а этот был с маслом.
Антропов предложил мне зайти к нему завтра утром. Придя домой, примерялся к самолетной поездке — примерял, что куда разместить.
Ночью слушал последние известия. Наши войска взяли
«Плыви ж, в беде не спасший Ругу,
Дубовый бог, плыви себе, плыви!»
Союзники вступили в Линц. Скоро произойдет соединение наших войск в Австрии. Союзники взяли 176 тысяч пленных за один день!
7. Утром зашел к Антропову, подарил ему для дочки несколько детгизовских книжек. Он звонил в аэропорт, просили позвонить вечером, тогда будет информация.
Я пошел в казармы к старшине Бекмуллину, который будет догонять часть, но не застал его. Долго ждал, разговаривал с ефр[ейтором] Абидиным (узбек), который знает Виву и тоже поедет догонять. Но Абидин, видимо, много привирал, он обрисовал Виву рослым, здоровым парнем, а потом ребята, более близкие его товарищи, говорили, что Вива маленький, сухой. Конечно — ведь питание то недостаточное было, вернее — голод. Гусев и Веселов говорили позже, что супу давали буквально ложку-две. Отсюда продажа с себя обмундирования, а и обмундирование-то — были лохмотья.
Абидину оставил письма Виве и Дерюгину, написанные сегодня утром, большие прочувствованные письма. Просил передать их Бекмуллину.
Из казарм пошел в ССП, заверил командировку, прибытие и отбытие сразу, причем секретарь очень удивлялся тому, что я у них не поживу. В кабинете был председатель тадж[икского] отдел[ения] ССП — Лахути, но я к нему не пошел. Вести разговоры о литературе и о цели своего пребывания здесь — просто не хотелось. Зашел на почтамт, в сберкассе по аккредитиву получил 2000 р[ублей].
Оттуда к Антропову, оказывается, он ушел и больше не будет. Это меня очень расстроило, но, к счастью, я догадался обратиться к секретарше, и она, узнав мою историю, пошла навстречу. Она обещала принять телеф[онное] сообщение из аэропорта, если таковое будет.
Зашел я в ресторан при гостинице, с'ел тарелку бурды, называемой супом, и чуточку гречневой каши. За это заплатил 20 рублей. Потом, не стерпев ожидания, зашел к Антропову — вернее к его секретарше, познакомился с ней поближе и она написала в аэропорт от имени Антропова — предоставить мне место в самолете до Москвы. Подписал заместитель Антропова.
Пошел в аэропорт, после разговора с Михайлиным, начальником отправки, получил билет до
Пришел в номер (каждый раз волокита со сдачей и выкупом вещей из камеры хранения), отобрал тючки ненужных вещей (т[ак] к[ак] думал, что мой груз слишком тяжел) и понес к Палшкову.
Дорогой зашел на телеграф, дал срочную:
«Восьмого вылетаю самолетом Куйбышев через Ташкент перехват эшелона Последнее время поведение Вивы вполне хорошее».
Да, я забыл сказать, что после аэропорта я зашел опять в казармы, Бекмуллина и Обидина не застал, долго разговаривал с Гусевым и Веселовым. Вот от них то я узнал, какое было питание и обмундирование; очевидно, Вивины проступки об'ясняются голодовкой...
Палшков принял меня с моим тючком почему-то очень кисло. Надоел ли я ему, или на меня что-нибудь наговорили (хотя кто? что? — не понимаю). В общем, разговор был довольно холодный, я забрал свой тючок и пошел назад.
В номере темно, воды нет... Вскипятил себе чайник воды (на дне оказалась газетная бумага, про которую я забыл и которой не видел — хороший дала навар!), напился в темноте и лег.
Ночью слушал сообщение — взят Бреславль.
8. Добрался в аэропорт к 8½ — но оказалось, ничего еще не известно. Тут я познакомился и подружился с кассиршей и весовщицей. Чемодан мой (таджик кряхтя нес его на аэродром — за 40 р[ублей]) оказался всего 17 к[ило]г[раммов], я туда еще положил три книжки. Ручной — килограммов 8, все это в норме и напрасно я таскался к Палшкову...
Вещи сдал, сидел, писал дневник, когда ко мне подошел Бекмуллин. Долго мы с ним разговаривали — очень развитой и приятный парень, гвардии старшина.
Долго мы с ним разговаривали, он знает Виву довольно близко. Приехал он сюда 29-XII–44 и познакомился с Вивой в карантине. Бекмуллин отбывал карантин после путешествия, а Вива после гауптвахты, это, оказывается такой порядок. Втягивал Виву в различные нарушения дисциплины Кряжев. Сначала он продавал свои вещи на барахолке и подкармливал Виву, а когда у него это кончилось, он потребовал того же самого от Вивы и тот, конечно, из чувства товарищества, не смог отказаться. У Кряжева был такой лозунг:
— Чем на фронт, лучше в штрафную роту!
— Вы не знаете штрафной роты, — говорил им Бекмуллин.
Он не раз уговаривал Виву не водиться с Кряжевым, убеждал его, что эта дружба к добру не поведет.
Наконец, Кряжева послали в штрафную роту. Вива подтянулся и стал дисциплинированным. По словам Б[екмуллина], последние месяцы вел себя хорошо. Выходит письмо Дерюгина — это отрыжка старого. Гусев и Веселов мне сказали, что на посылке этого письма настоял Кулаков, зам[еститель] по политчасти. Кстати Веселов и Г[усев] подтвердили, что Вива не пьет и не курит, с девчонками не водится. «Только, — говорят, — мыться не любил, вечно ходил с грязной шеей, ребята силой толкали его к воде...»
Бекмуллин много рассказывал о порядках, вернее, беспорядках в авиации. Он привел поговорку:
— Где начинается авиация, там кончается дисциплина...
Хаос, распущенность, отвратительное снабжение... А потом хватаются за поднятие дисциплины.
Просил Бекмуллина заходить в Москве, дал адрес, он славный парень. Поручил ему сделать внушение Виве, если я с ним все же не встречусь. Письма он взял себе, конечно, передаст.
В 11 часов мне заявила кассирша:
— Не сидите, т[оварищ] Волков, самолет будет только завтра.
Проверил у Михайлина — это так, завтра в 7–8 утра. Пошел домой — вернее в гостиницу, закрепить номер — ночевать то надо. Зашел к Дунаевой. У нее узнал слух, что будто бы Германия капитулировала перед нами. Толки и слухи об этом идут везде, но толком ничего неизвестно. Будто бы в 5 часов будет говорить Сталин.
Сейчас сижу в номере, слушаю радио, жду...
В 4 часа зашел к Антропову попрощаться. Он без всяких просьб с моей стороны выписал мне на дорогу из столовой ЦК кило хлеба, полкило печенья, банку джема. Спасибо!
Видел у него Палшкова, обещал встретить его в Москве, если я туда попаду раньше его. Пришла мне в голову мысль попросить у полковника Красова удостоверение о том, что я разыскиваю сына и просьбу к военным комендантам о содействии. Пошел к нему около 6 часов, к счастью застал его в канцелярии, просил уделить несколько минут. С ним был капитан Черняновский.
Пошли в кабинет Красова, я рассказал положение, сообщил, что завтра вылетаю.
— А вы знаете номер эшелона?
— Нет, не знаю. А разве это важно? Много ли их идет?
— Очень много! Без знания номера вам будет трудно его найти. Почему вы раньше не пришли?
— Не пришло в голову; да и захлопотался очень.
— Надо, надо узнать номер...
Он стал звонить на вокзал, к коменданту или его помощнику; никого. Звонил к коменданту на квартиру — не отвечают... Я подал мысль, что, м[ожет] б[ыть], знают в Гиссарах. Звонил туда — не знают.
Решили так: он даст мне удостоверение без номера транспорта, а потом — позже — он созвонится с комендантом, я узнаю от него № по телефону и впишу. Черняновский ≠ пошел печатать бумажку, а мы с полковником разговорились. Я сказал:
— Моя эпопея даст мне, вероятно, материал для повести...
— Напомните мне ваши произведения.
Я сказал о «Чуд[есном] шаре», о «Самолетах». Стал говорить о том, что я нахожусь в «летном» окружении. Сказал, что у меня брат летчик. И что же оказалось? Красов служил в одной школе в Ленинграде с Анатолием и прекрасно его знает! Знает и его историю — с арестом Гали и т. д. Дальше — больше: оказались у нас общие знакомые — А[лексей] В[ладимирович] Шиуков, ген[ерал]-майор Алексеев...
— Как ваше имя-отчество? — спросил я.
— Иван Александрович.
С этого момента всякие официальности были отброшены и мы разговаривали, как добрые знакомые. Вот ведь встреча! И разговорились то случайно — а, оказывается, какая протекция могла быть у Вивы в Сталинабаде...
Узнав, что у Ив[ана] Ал[ександровича] есть сын 10 лет, я предложил подарить ему «Волшебника». Договорились, что я схожу в гостиницу и принесу ему книгу на квартиру, а он тем временем постарается узнать номер эшелона.
Так и сделал я. Побрился, пришел к нему в 9 часов. Книгу, оказывается, Толя читал. Видно, мало ребят в Сов[етском] Союзе, которые не читали бы моего «Волшебника». Пожалуй — эта мысль впервые пришла мне в голову — я могу делать турнэ по стране, выступая перед детьми. Ведь прекрасная мысль... Надо будет попробовать списаться с одним из ближайших городов — вроде Ярославля — и устроить пробу... Выступает автор «В[олшебника] и[зумрудного] г[орода]» etc
Возвращаюсь в Сталинабад. Книгу я Толе подарил. Выпили с Ив[аном] Ал[ександровичем] пива, закусили, поговорили об общих знакомых, о том кто, куда и как эвакуировался... Номер эшелона он разыскал и теперь у меня все козыри в руках.
Ушел в 10 часов домой. Лег — а вскоре за окном засверкали молнии, загремел гром... Гроза!
Сердце у меня упало. «Ну, думаю, опять не вылететь...»
9 мая 1945 года —
День Победы,
День Всенародного Торжества.
Кончена Великая Война, отгремели пушки на полях Европы...
Победа грозой прошумела,
Домой возвратиться спешим —
И сердце о счастьи запело,
О счастьи под кровом родным!
Но по порядку.
Утро чуть начало просвечивать сквозь окно, когда я проснулся. Ночью было три салюта (один из них по случаю взятия Дрездена). Сначала мне казалось, что идет дождь, каплет за окном. Но подойдя к окну, убедился, что светят звезды, ясно.
Собрался, в 6 часов вышел в аэропорт.
Подходя к нему, услышал радио в окне одного дома. Понял, что речь идет о подписании Германией капитуляции. Поспешил
— Товарищи пассажиры, идите по домам, сегодня полетов не будет! Приходите завтра...
И я снова пошел в уже опостылевший мне номер гостиницы. Дорогой один будущий сотоварищ по полету, носящий историч[ескую] фамилию Буланже, сообщил мне, что из Ташкента на Москву самолет ходит раз в три дня и, возможно, пробудем там два-три дня.... Является сомнение — нагоню ли я Виву в Куйбышеве...
В половине восьмого услышал оперативную сводку за 8-ое мая, последнюю сводку!! Странно слушать цифры количества пленных, трофеев, названия захваченных городов. Теперь ведь вся Германия наша!
Но удивительное дело! Я как то еще не могу проникнуться чувством всей грандиозности того, что произошло, не могу этого осознать в полной мере...
Я вспоминаю огромное чувство облегчения, испытанное мной, когда я услышал о мире с Финляндией зимой 1940 г[ода]. Не знаю, записал ли я в дневник сон, виденный мною несколько месяцев назад. Я видел во сне, что война кончилась и сознавал при этом, что Вива жив и здоров. Я рыдал от счастья и долго во сне сам себя проверял — действительность ли это? Потом, конечно, проснулся.
Сейчас же на душе как-то спокойно и нет большого под'ема. Очевидно, это об'ясняется тем, что завершение войны не является неожиданностью, как это было в 1940 г[оду], или в моем сне. Ведь уже в течение последнего месяца и особенно последней недели — после взятия Берлина — было абсолютно ясно, что дело к концу идет, что Германия потерпела разгром и что ее сопротивление — это последние конвульсии издыхающего зверя. А раз отсутствует неожиданность, то событие не поражает, его наступление представляется закономерным.
Но, конечно, это придет. Оно придет, чувство огромного душевного облегчения, чувство блаженного успокоения и отдыха от тягот и трудов войны... С каждым днем оно будет укореняться в душе, зовя ее к мирному, созидательному труду.
Родина, Родина!
Коварной Германии злобная сила
Разбилась о твой беспощадный гранит.
Врагу — униженье, позор и могила,
Тебе, наша Родина, светлые дни!
Беспокоит еще мысль о войне с Японией, но, думаю, она будет недолга. Япония должна понять всю бессмысленность сопротивления такому могучему блоку союзников...
А Галюсенька моя, бедная, теперь плачет обо мне в Москве.
— Вот, — говорит она, — Шура мой уехал бог знает куда и теперь встречает праздник один...
Адик, конечно, рад, что кончилась война и — что особенно для него важно — сегодня не итти в школу.
— Ну и хорошо! — говорит он маме. — Что ты плачешь, папа же скоро приедет!
А если, по случаю победы, школьников переведут без экзаменов, радость Адика будет неописуема.
Да, забросила меня судьба далеко и мытарит по различным испытаниям, но в то же время, поездка в Сталинабад послужила мне огромным жизненным уроком. Я научился — преодолев свою природную застенчивость и замкнутость — ближе сходиться с людьми. Я понял огромное значение слов: «советский писатель» и увидел, какие возможности открывает коричневая членская книжечка ССП. Я всего этого недооценивал, не умел этим пользоваться. Я как-то не учитывал, что мое имя так широко известно юному населению Страны Советов, что мое имя знают миллионы школьников.
Довольно же сидеть в раковине! Пора выйти на широкий, вольный свет...
Возвращаясь к вопросу о публичных выступлениях, записываю мысль: надо написать о новых приключениях Страшилы, Жел[езного] Дровосека и Трусливого Льва и с ними выступать в детской аудитории. Эти приключения, конечно, будут приняты с восторгом.
Дальше — «Рыбка-Финита» — в сокращении, сказки etc. Материал найдется.
Представляю себе такую афишу:
А. Волков,
автор «Волшебника Изумрудного города»
«Новые приключения
Страшилы, Жел[езного] Дровосека
и Трусливого Льва».
Рыбка-Финита.
Рассказ о необычайных приключениях
русского купца Тита Титыча Дыдина.
Китайский Гусь. Сказка
Ну что же? Qui vivra — verra!
Два раза уже прослушал текст капитуляции Германии. Об'явлено по радио, что в 11 часов будет общегородской митинг около почтамта (на площади Связи — громко выражаясь, по-сталинабадски). Пойду!
Все поздравляют друг друга с великим праздником Победы, радостный смех, восклицания, поцелуи, слёзы... Тяжело тем, кто потерял родных и близких — и, о как тяжко будет тем, кто потерял их в последние дни... Непереносна им будет мысль о том, что воин невредимо прошел через четыре года страшных, нечеловеческих испытаний и тягот — и пал накануне Великого Торжества! Несправедлива судьба к этим мученикам, но жертва их неизбежна...
Пошел на митинг. Слушал по дороге (радио из Большого Театра, расположенного как раз против гостиницы), как подписывалось соглашение о безоговорочной капитуляции. Кейтель и другие германские представители были введены в зал, где уже находились представители советского и союзного верховного командования.
— Согласны ли вы подписать акт о безоговорочной капитуляции?
— Да...
И когда они подписали, им было холодно заявлено:
— Теперь вы можете удалиться!
И они пошли. Генерал-фельдмаршал Кейтель и еще два немецких генерала — когда то гордые завоеватели Европы!
Иду дальше... И вот когда смотрю на колонну веселых ребят из детсада, вразброд шагающих по аллее — слезы впервые выступают на глазах.
Слезы умиления и радости, слезы счастья, но почему-то они все же горьки, эти слезы и рыдания подступают к горлу... Нет, каковы бы ни были слезы — всё же это слезы...
Они капают из глаз, и я иду за толпами, стремящимися к месту митинга.
Прошел через толпу и устроился на ступенях почтамта под широким навесом второго этажа. Вот где мне пришлось встречать Победу!
Небольшая, плохо мощеная площадь, со всех сторон окруженная яркой зеленью деревьев, на ней пестрая веселая толпа народа, расцвеченная красными пятнами знамен и лозунгов, вдали снежные вершины гор, сверху синее небо и и в нем кудрявые облака...
Повстречал уже и знакомых: Лагуткина, подполковника Хорько — с ними разговаривал. Поздравил с великим днем полковника Красова. В таких городах, как Сталинабад, быстро становишься своим человеком.
Начались речи. Их было плохо слышно, т[ак] к[ак] царил шум, толпа перекатывалась с места на место, повсюду шныряли ребятишки, а милиция здесь очень слаба. Говорил первый секретарь ЦК Дмитрий Захарович Протопопов и другие. Затем стали проходить {воинские} части.
Пошла пехота со штыками на перевес, за ними курсанты авиашколы, суворовцы... И снова слезы выступили на глазах, слезы гордости. Вот она — армия победительница, идет чеканя шаг, стройными рядами. В таком далеком глухом углу, как Сталинабад, идут стройные, здоровые, уверенные в своей силе молодцы... Одна лишь горечь проскальзывает в моих чувствах:
— И Вива мог сегодня шагать здесь, в этих рядах...
Но уж не судьба! И дальше, дальше — снова проходят колонны, шагают ремесленники, мальчики и девочки, проходят пионеры, снова какие-то воинские части.
Слепая Германия — против какой грозной и непобедимой силы восстала ты в свой недобрый час! Если бы твой безумный фюрер мог когда-нибудь в один час оглянуть необ'ятные просторы Советской Страны, увидеть ее людские массы, давно забывшие, что такое рабство, заглянуть в их полные решимости сердца — он понял бы
Вижу мысленным оком: через немного лет после войны
Когда проходили мимо колонны, ко мне подошел и поздоровался высокий человек, лицо которого мне знакомо. На его груди значок Депутата Верховного Совета.
— Мы с вами ехали в одном вагоне, — напомнил он.
Я сразу вспомнил. Он спросил меня, когда я уезжаю.
— Завтра лечу на самолете.
— Жалко, жалко; вы не дождались фруктов. Скоро будут ранние абрикосы, замечательные. Вы могли бы увезти с собой. Я бы вам это устроил.
Я спросил, с кем имею разговор, и представился сам. Мой собеседник, оказывается, замнаркома пищевой промышленности, Дмитр[ий] Федор[ович] Кибенко.
Он завязал со мной разговор на такую тему: не смогу ли я взяться за написание книги о таджикской пищевой промышленности. У них много замечательных достижений, есть прекрасные работники-стахановцы, есть прекрасно оборудованные заводы. А об этом ничего не написано, и некому писать.
Мысль эта мне понравилась. Ведь собираюсь же я «завоевать» одну из нац[иональных] республик. Почему бы эту участь (быть завоеванной мной!) не предоставить Таджикистану?
Мы с Кибенко начали развивать эту тему
— Книга должна быть художественной, она должна представить материал в поэтическом освещении, — говорил я.
Кибенко с этим вполне согласился.
— Таджики очень любят поэзию, — сказал он.
А я ведь могу украсить книгу переводами их стихов и импровизаций, но не догадался, правда, об этом сказать.
— Мы вам предоставим все материальные условия, — говорил Кибенко. — Командировочные и т.п. У нас же масса средств! И что лучше того: это дело наверняка будет отмечено правительством и партией не только Таджикистана, но и Союза. А книгу мы издадим на русском, таджикском, узбекском, туркменском языках. Пусть знают все братские республики! Оформим книгу замечательно, дадим лучшие фотографии и иллюстрации... Да что там! Если понадобится на это дело истратить 100 грамм золота и то не пожалеем!
Мы организуем коллектив, вы будете возглавлять его... У вас будут помощники. Я составлю план, проведу его через правительство...
Словом, он развернул передо мной очень широкие перспективы и увлек меня ими.
Тут, действительно, можно поработать! Это край богатейшей природы и поразительных контрастов — снежные горы и ферганская долина, рис, хлопок, инжир, виноград...
Решено, бросаю Институт! Довольно прозябать ни в тех ни в сех! Галюська абсолютно неправа, когда говорит, что «писатель — это не положение». Это — положение, да еще какое! Надо только проявить побольше активности. Тогда будет и квартира и все блага... Ведь если я выдвинусь здесь — тот же Таджикистан будет за меня хлопотать в Москве.
А все таки — в мире, видно, нет случайностей и все закономерно. Если слова Кибенко не пустой разговор — а он, по-моему, должен быть серьезным человеком — то, оказывается, я, действительно, приехал в Таджикистан по литературным делам!!
— Я буду продвигать это дело здесь, — сказал Кибенко, — а потом крикну вам в Москву!
— А я откликнусь! — ответил я.
— Вы мне телеграфните и все остальное устроится. Только он не знает, долго ли останется здесь. У него больное сердце, и ему вреден здешний климат.
— Но, во всяком случае, не месяц и не два, — заверил он меня.
— Где вы будете днем? — спросил меня Кибенко.
— Буду сидеть у себя в гостинице, — ответил я. — Где же мне быть?
— Может быть, я за вами пришлю, если у меня найдется время...
У него много деловых хлопот по обслуживанию праздничного населения пивом, водкой и т.п.
На этом мы расстались и я пошел к себе — записать все эти впечатления и разговоры.
Да, быть может, не случайно я задержался на сегодняшний день в Сталинабаде. Все же этот разговор чрезвычайно показателен и открывает передо мной новые большие возможности.
Наконец, если то, о чем говорит Кибенко, не состоится — у меня в запасе еще есть Молдавия...
После обеда лежал в номере, читал «The dog Crusoe». Никуда не ходил. Ночью слушал радио. Был салют по случаю взятия Праги. Оказывается, еще не отгремели пушки в Европе: какие-то фанатические немецкие части не выполняют приказа своего командования и продолжают сопротивляться. Значит, еще жертвы, и это уже после того, как подписан мир...
В 12 часов (по сталинаб[адскому] времени) говорил по радио Сталин; речь его была очень коротка, он поздравил народ с победой. Не буду передавать содержание речи. Говорят, что в Москве ночью был салют: 30 залпов из тысячи орудий — но я это проспал. А какая жалость, что я не был в Москве и не видел этого величественного зрелища.
10. Утром опять встал чуть свет, отправился в аэропорт. Сразу же нам заявили: полеты начнутся не раньше 10 часов утра. Сюрприз... Пилоты, оказывается, слишком усердно справляли вчерашний праздник.
Кое-как проболтались часов до 10, потом у нас отметили билеты и повели нас на старт. Сердце начало немножко поднывать в ожидании скорого полета (как оказалось, оно это делало напрасно!)
На аэродроме мы увидели огромный «Дуглас», у него проверяли моторы, бешено вертелись пропеллеры... Треск был ужасный, я даже заткнул уши, благо нам выдали вату.
Но скоро шум прекратился, зато поползли нехорошие слухи о том, что командир корабля не желает лететь: он пил вчера и, очевидно, пьет и сегодня. Он у них здесь на каком-то особом положении, приписан не к здешней эскадрилье и, очевидно, что хочет, то и делает.
Помощник нам сказал:
— Если командир придет, то полетим...
А около 12 час[ов] заявили:
— Приходите завтра к 7 часам!
Возмущайся, не возмущайся — делу не поможешь. Да еще, говорят, и на завтра надежды плохие, а завтра вечером отходит поезд. Потерять его — это значит еще здесь засесть и, м[ожет] б[ыть], на целую неделю. Безобразнейшие порядки! Начальник аэропорта Коган не говорит ничего определенного и притом, по его рассказам, не так то легко сесть в Ташкенте на московский самолет... Перспектива! А если еще где-нибудь испортится погода?.. Вот тебе и достижения современной авиации.
Решил хлопотать о месте на поезд. Если только это удастся сдам билет обратно аэропорту.
Взял сакво[я]ж и портфель, занес все это Дунаевой, попросил у нее приюта на эту ночь, хотя бы во дворике. Надоело таскаться в эту паршивую гостиницу...
Да, забыл! На аэродроме встретил Кибенко: он летит в Куляб. Поговорил со мной, посочувствовал, что я еще не улетел — но о вчерашней книге ни слова! Я тоже не поднимал вопроса. Очевидно — Кибенко трепач и фантазер, а вчерашние свои широкие планы развивал, будучи под хмельком уже с утра... Недаром я вчера выразил свои сомнения.
От Дунаевой пошел к Антропову.
— Его нет, но скоро будет, — сказала мне секретарша. — Он у военного коменданта на вокзале.
Это «скоро будет» вылилось в четырехчасовое ожидание — и так я его и не дождался! Он где-то загулял, прогонял вчерашнее похмелье. Веселые порядочки в Сталинабаде!!
Во время сиденья там позвонил Красову. Он удивился, что я все еще здесь, принял в моем деле участие, решил кое-куда позвонить.
Через полчаса я ему позвонил:
— Военного коменданта нет ни на вокзале, ни в квартире, в аэропорт я еще не звонил.
Потом еще звоню минут через 15.
— Я звонил Когану, он сказал, что обязательно отправит вас 12 числа...
Благодарю, не ожидал! Я отвечал Ив[ану] Ал[ександровичу]:
— Во первых, это не от него зависит, а от пилота. Да я вовсе и не хочу отставать от поезда...
— Хорошо, я еще приму меры.
Через некоторое время я позвонил военному коменданту Щетинкину. Он уже знает обо мне.
— Мне звонил о вас минут десять назад полковник Красов. Я могу устроить вас в мягкий ташкентский вагон.
Довольно искушать судьбу! Я сказал:
— Если я завтра утром не улечу, я приду к вам за билетом.
— Приходите, но не раньше двух часов.
Уж это все-таки кое-что... Хоть бы вырваться отсюда, из этого несчастного Сталинабада!
Пошел к Красову, так и не дождавшись Антропова. Но уж если начинает не везти, то так и идет. Его я не застал, он куда-то уехал. Сейчас сижу на каменных ступеньках канцелярии и пишу дневник...
Без четверти шесть... Жарко!
Лежу на ложе, составленном из самых разнородных предметов, под освещенным окном чьей-то чужой квартиры... Полночь... На темном небе бесчисленные звезды...
Тяжело на душе! Полковник Красов сказал мне под величайшим секретом, что дивизию Аввакумова отправляют на Дальний Восток... Из Куйбышева она повернет в Сибирь...
Вивусенька, Вива мой милый. Не везет тебе, не повезло и мне... Что бы приехать мне на недельку-другую раньше. Красов сказал мне сегодня:
— Я перевел бы вашего сына к себе. Мне это ровно ничего не стоило. Я б поменял его у Аввакумова на другого работника.
Но кто же знал, что есть на свете такой Красов, и кто знал, что он так пойдет мне навстречу? Он мне сегодня надавал разных бумажек — да теперь то что толку... Есть много людей на свете, которые могут помочь, да не знаешь их — они проходят мимо тебя, и ты проходишь мимо их. Если б Вива был здесь, я бы ведь не познакомился с Красовым и не дошел бы до такой короткости с ним, как теперь... Трудно, тяжело мне... Не знаю, что выбрать — поезд или самолет? Поездом наверняка уж я его теперь не догоню, а самолетом еще есть шансы... Придется итти ва-банк... Полечу самолетом — тут все же еще есть какие-то шансы, хоть и очень слабые. Ах, если бы самолет полетел завтра...
— Без паники! — сказал полковник, сообщая мне о том, что дивизия идет на Д[альний] В[осток] — Вашему сыну не грозит никакой опасности.
Все это так, да опасность то в нем самом. Нет у него житейской выносливости, уменья приспособляться, вот что плохо...
Писать неудобно, темно, но не спится. Одолевают меня мысли без конца...
А еще Красов утешил меня тем, что здесь телеграммы лежат целыми грудами неотправленные... М[ожет] б[ыть] Галюська ничего и не знает обо мне, об от'езде Вивы.... Плохо...
11 мая. Летим!
Ночь провел тревожно, разбудил Дунаевых в 610, взял вещи, пошел в аэропорт.
Сразу узнал:
— Полет будет!
Командир оказался на месте, проверка билетов, знакомая дорога на старт — и ожидание, но почему-то без той нервности, как вчера. Или потому, что это уж вторично, и притупились нервы?
И вот, входим в самолет. Длинная и довольно широкая кабина вместимостью с вагон московского трамвая, по бокам откидные сиденья... Сзади грузовое отделение.
Усаживаюсь около окна, затыкаю уши ватой. Начинаются пробы моторов. Потом рулежка на взлетную дорожку и самолет побежал по ней все быстрей и быстрее...
805. Самолет отделился от земли. Я это только вижу, но совсем не чувствую. Момент отрыва от земли неприметен. Самолет начинает набирать высоту — это тоже не производит впечатления. Сердце поднывает лишь тогда, когда машина немного проваливается вниз.
Сталинабад с птичьего полета. Мы как раз пролетаем над городом. Многоэтажные здания до смешного малы, производят впечатление игрушечных макетов, какие я видел на выставках.
Все еще набираем высоту. Один пассажир, сидящий напротив, говорит соседу:
— Высота две тысячи метров.
Я слышу эти слова, хотя уши у меня и заткнуты ватой. Вообще, разговаривать можно довольно свободно, несмотря на мягкий, мощный шум моторов.
830. Сейчас высота, вероятно, около 2½к[ило]м[етров]. Это даже точно, т[ак] к[ак] мне сказал один летчик, сходив в кабину управления. Разреженность воздуха совсем не чувствуется, сердце работает прекрасно.
Только вот почему-то плохо пишет перо — не знаю, чем это об'яснить. Мало давления?
Все еще летим повидимому над Гиссарской долиной, но уже приближаемся к величественному снежному хребту, который стоит перед нами стеной. Видны полосатые, вертикальные обрывы хребтов, каких я не видал в других местах. Они имеют вид глинистых яров на берегах Иртыша.
Хребет все ближе, высота все больше.
Пассажиры — кто разговаривает, кто читает книжку. Похоже на каюту речного парохода. Тряска гораздо меньше, чем в вагоне, это видно по моему почерку.
Хребет наплывает в окна. Справа он почти на одной высоте с крылом самолета. Под нами перевал Байсун — это мне сообщил пилот Фролов, который поведет этот самолет в Алма-Ата.
Высота 3200 м[етров] — но не чувствую. Далеко внизу складки гор... Спокойное самочувствие, нет никакого страха.
Главный хребет справа, с моей стороны, слева — горы низкие и далеко-далеко в стороне.
Да, «Дуглас» — это настоящий воздушный автобус...
845. Летим уже 40 минут.
Теперь я рад, что все же вылетел самолетом, есть надежда перехватить Виву в Куйбышеве...
Фролов мне сказал, что авиация в этих краях играет большую роль. Да, это действительно так! Где всаднику надо потратить долгие дни пути по узким горным тропинкам, самолет проделывает это же расстояние за полчаса-час...
Опять под нами — на несколько сот метров ниже почти отвесный обрыв хребта. Его плоеная вершина запорошена снегом и представляет, по крайней мере на вид, довольно удобную посадочную площадку.
Оставили этот хребет позади, сворачиваем вправо. В мое окно светит солнце, мы летим сейчас почти на север.
Впереди еще снежные вершины. На север горы спускаются мягко, отлого, на юг обрываются круто, я вижу изломанные очертания обрывов.
Один из пассажиров говорит мне:
— Как вы себя чувствуете?
— Очень хорошо.
— Нам повезло, что мы не вылетели вчера. Здесь, над горами, огромные воздушные ямы — до 250 м[етров]. Приходится судорожно хвататься за поручни.
855 Под нами долина, пересекаем ее поперек. Еще две минуты — и под нами опять хребет такого же характера, но ниже тех, через которые мы уже перевалили.
900. Высота 3100, курс — на север. Скорость 270 к[ило]м[етров]. Фролов подводит меня к двери кабины управления. Там сложные переплетения проводов, масса приборов, циферблатов, радиостанция, около которой сидит радистка. Фролов показывает мне альтиметр, барограф... Слева от нас скоро будет Самарканд, он обещает мне показать.
905. Летим уже час. Под нами Киттабская долина. Фролов чертит мне на моей карте примерную трассу полета, но это очень приблизительно, т[ак] к[ак] карта слишком мелка.
Справа от нас нагромождение огромных острых, снежных вершин. Очевидно, обходя их, мы и отклоняемся к западу.
Маршрут полета по подробной карте: Сталинабад, Гиссары, Юрчи, Байсун-Дербент (повор[отный] пункт), Шахрисябз, Самарканд, опять поворот, дальше Джизак, Ленинабад — Ташкент.
Слева — Самарканд. Мы пролетаем за 15–20 к[ило]м[етров] от него и на большой высоте, поэтому город представляется большим темно-зеленым пятном, прорезанным кое-где узкими серыми лентами дорог. Чуть заметны белые пятнышки — вероятно, большие здания. Если б Фролов не сказал мне, что это город, я б ни за что не догадался.
Сейчас внизу — очень далеко — какой то кишлак, как кучка глины, прорезанная прямыми канавками. Чтобы видеть его, я смотрю из окна почти вертикально вниз, под передний край крыла...
925. Самарканд остался позади.
Ко мне — как к писателю — Фролов проявляет большое уважение, все об'ясняет, показывает, притащил от пилота карту.
— Вы, наверно, опишете полет в «Правде» или в «Известиях»? — спрашивает он.
— Возможно...
Снежные пятна, как разлитое по полу молоко, далеко под нами внизу. — это слева. А справа — высокие горные хребты совсем близко.
— По этой трассе — она схематически имеет такой вид: — можно садиться везде в случае остановки мотора. Тут везде долины.
Прямой путь — через горы — опаснее и должна быть высотная машина — на 5 к[ило]м[етров].
Справа — параллельно курсу — высокий снежный хребет, а за ним, тоже параллельно ему — еще более величавый — это Туркестанский хребет
935. Внизу опять долина, зелено, кое-где серые поля, разрезанные на неправильные четыреугольники. Я пишу почти непрерывно, Фролов снова притащил карту, ориентирует меня по маршруту.
— Чтоб вы чего-нибудь не напутали, когда будете писать...
Перо мое что-то опять закапризничало...
Все еще летим параллельно Туркестанскому хребту — он справа от нас. Слева — вдаль уходит равнина, пересеченная параллельными грядами холмов с обрывистыми краями. Я хожу по самолету, смотрю в окна то с той, то с другой стороны...
Самолет слегка снижается...
Вынул вату из ушей. Ничего страшного, только к шуму прибавился довольно неприятный свист. Разговоры пассажиров стали немногим слышнее.
Самолет слегка покачивает — верно воздух стал прогреваться.
Турк[естанский] хребет отходит правее, сейчас он от нас уже километров за 30. Покачивает, но не неприятно.
Внизу почти сплошь возделанная земля. Справа какой-то довольно большой кишлак.
950. Скоро должен быть Ленинабад (судя по времени)
Слева гор уже не видно. М[ожет] б[ыть] и есть низкие, но они затянуты туманной дымкой.
Проходим над Беговатским каналом. Здесь, по словам Фролова, работает много заключенных немцев. Канал похож на серо-стальную полосу...
Боль в ушах, довольно неприятная. Наверно, я напрасно вынул вату. Затыкаю уши снова, но все же больно. Боль сильнее в левом ухе — она какая-то колющая...
Подходим к Сыр-Дарье, она уже видна. Качает... Начались ямы. Сердце падает, неприятно.
Канал, который я видел, очевидно не Беговатский, т[ак] к[ак] только сейчас виден слева город Беговат.
1000 Пассажир-узбек показывает мне на Сыр-Дарье плотину Фархад-ГЭС'а. Довольно близко виден Беговат. Узбек показывает мне металлург[ический] завод, но я ничего не вижу.
Город, как кучка разбросанных мелких белых камушков...
Ощущения реальности высоты как-то нет... Точно смотришь на карту...
Виден Ленинабад, на берегу Сыр-Дарьи. За рекой не очень высокий хребет. Вокруг города широкая полоса зелени — сады.
Опять закачало...
Оказывается, мы очень сильно опустились, но как-то незаметно. Летим совсем низко. Пошли на посадку...
Земля!
Так кончилось мое первое воздушное путешествие. Летели 2 ч[аса]05 м[инут] — точно по графику.
В Ленинабаде узнали по радио о смерти А. С. Щербакова.
Фролов соблазнил меня урюком — сбегал на базар — это порядочно далеко — и купил 6 к[ило]г[раммов] урюку. Летчики накупили по 50 и по 100 к[ило]г[раммов].
Под'ем в 1155.
Сразу ямы. Здорово качает. Жарко!
От Ленинабада до Ташкента летели всего 35 м[инут]. Я почти все время лежал, т[ак] к[ак] была довольно порядочная качка, а лежа она почти незаметна. Лежали и многие другие пассажиры...
Поднялся я уже, когда подходили к Ташкенту. Внизу залитые водой рисовые поля.
Посадка. Идем в вокзал.
Мои спутники пошли выяснять положение. Повидимому, дело обстоит плохо. Говорят, рейсовый самолет полетит только 17-го числа... Отношение к нам холодное.
— Чорт де вас принес, возись тут с вами!
Сидим в буфете — грабеж безбожный: стакан едва сладкого чая стоит 10 рублей!
Сдали вещи в камеру хранения, поехали в город. Я отправился на вокзал, с бумажкой Красова, и узнал, что эшелон Вивы ушел 6 мая в 2 часа утра по моск[овскому] времени. Быстро же их везут! Недаром
Теперь единственная надежда догнать Виву — если завтра будет самолет. Но перспективы неясные.
Какое-то начальство грубо заявляет:
— Мы вас сюда не просили! Поезжайте поездом!
Дежурная говорит, что ничего неизвестно.
Пишу это в комнате гостиницы, тут же на аэровокзале. Комната большая, десяток кроватей. За окном громко кричат ташкентские лягушки в канавах...
12. День провел в гостинице аэровокзала. На улице жара невыносимая. Ходил недалеко на рынок — купил хлеба, кислого молока, редиски — вспотел страшно, хотя было еще 7 ч[асов] утра.
Часам к десяти выяснилось, что сегодня не полетим. К Борисовым я решил не ехать: жарко, город чужой, незнакомый, разыскивать трудно. И оказалось, что я был абсолютно прав. Два моих спутника, выехавшие со мной из С[талинаба]да, вернулись из города в кислом настроении. У одного вытащили из кармана деньги и документы, у другого прорезали снизу сумку военного образца и в ней поизрезали секретные карты. Вот какие дела творятся в богоспасаемом городе Ташкенте!
Впрочем, я тоже пострадал, хотя и никуда не ходил. Моей соседкой по койке была женщина с грудным ребенком. Она собиралась на почту, я попросил ее отправить мою телеграмму домой, написал и оставил ручку на стуле. Вечером, когда я ее хватился — ручки не было. Никто не мог взять ее, кроме этой мадам. Так я лишился вечного пера и теперь пишу карандашом
Питался сухоядением, запивая водопроводной водой, (она очень хорошая, кстати) т[ак] к[ак] в буфете дерут безбожно: стакан чуть сладкого чая — 10 руб[лей]!
13. Не спал до двух часов ночи — мешало хождение по комнате и разговоры. А в пять нас разбудили — на полет!
Но начальник порта, подполк[овник] Тураев, меня очень разочаровал:
— Посадки в Куйбышеве не будет. Актюбинск–Москва.
— Как же мне быть?
— Оставайтесь. Сегодня, по всей вероятности, будет машина с посадкой в Куйбышеве, я вас отправлю. Или сойдите в Актюбинске. Там вас отправят дальше самолетом или поездом.
Решил лететь до Актюбинска, а дальше видно будет.
Отлет в 640 утра. Погода изменилась, небо заволокли тучи.
Набираем высоту. За окном самолета сплошной серый туман. Летим слепым полетом в облаках...
Я заснул и проспал минут 40. Проснулся от холода. Внизу что-то вроде земли, покрытой снегом. Вгляделся: под нами облака. Больше всего они похожи на большие круглые кочки на болоте, занесенные снегом. Просветов нигде нет.
Проходит мимо один из летчиков.
— Какая высота?
— 3800.
Ничего себе! Но сердце работает нормально. Только чем дальше, тем становится холоднее. Из стенок самолета и щелей у окон страшно дует. Я пытаюсь защититься портфелем — бесполезно. Пришлось достать из чемодана одеяло (чемодан я взял на руки и хорошо сделал! Я его приставил к сиденью и положил на него ноги). Но и закутанному в одеяло — мне холодно. Пассажиры укутываются все, кто чем может. Двум летчики дали свои шинели; у них в кабине, очевидно, тепло, т[ак] к[ак] они выходят оттуда в майках.
Настроение минорное. Почти до самого Актюбинска летим на высоте Монблана! 4 к[ило]м[етра]. Ноги страшно озябли, не помогают и калоши. Разулся, спрятал ноги в одеяло, стало легче. Недолго читал «Чуд[есный] шар», потом бросил — холодно. Перед Актюб[инском] появились просветы в облаках. Снизились, посадка.
Спешу в вокзал. Рассказал зам[естителю] нач[альника] порта Данилову мое положение и то, как мне необходимо быть сегодня в Куйбышеве.
— Покажите ваш билет. Хорошо, дожидайтесь, я вызову команду и тогда решим ваш вопрос. Пришел командир самолета, разговаривали они довольно долго. Потом выходит Данилов:
— Вас посадят в Куйбышеве.
— Правда? Я вам очень-очень благодарен.
Но летчики недовольны. Командир ругает меня:
— Хитрите! Вы же сказали, что высадитесь в Актюбинске... Это вам не на извозчике ехать, спускаться надо с 5000 метров...
— Я и готов высадиться. Могу поехать хоть поездом...
— Ладно уж! Идите к самолету.
Пошел опять к Данилову, рассказал об этом разговоре.
— Они вас высадят. Им отдан приказ.
Еще раз благодарю и после 15 минут ожидания пассажирам приказано итти в самолет.
Я сел на свое место, вещи у меня уже собраны. Входит командир.
— Куйбышев!
— Я!
— Будьте готовы! Мы вас высадим на площадке.
— Где угодно, лишь бы в Куйбышеве.
Летим не на очень большой высоте — под облаками. Внизу все время видна земля. Летчик зверски торопится — здорово болтает. Я лежу: сравнительно тепло. Некоторые пассажиры чувствуют себя неважно и часто бегают в уборную.
У меня самочувствие неважное:
— А вдруг обманут, не высадят...
Наконец, внизу Волга. Самолет круто идет на посадку. Я уже около двери. Приходит бортмеханик. Самолет останавился; спущена лесенка и я внизу.
— Спасибо, товарищи!
Самолет бежит по Земле — вот он уже в воздухе... Для меня одного спускалась эта огромная механическая птица. Значит, и я, в своем роде, не маленькая птица, со мной здорово считаются.
Потащился со своими вещами к букве Т, которая видна невдалеке. Около сидит человек.
— Здравствуйте! Как к вам в Куйбышев попадать?
Выясняется, что 2–3 к[ило]м[етра] надо пойти до ст[анции] Смышляевка, а там 25 к[ило]м[етров] до города дачным поездом. Далеконько!
— Нельзя ли донести вещи до станции? — Человек от буквы Т будит своего товарища, ефрейтора, стартера с военного аэродрома. Тот долго не может очухаться
— Долгафаров! Отнеси вещи товарища на станцию.
— Я вам пачку папирос дам...
Тот соглашается, идем. Прошли с километр, пересекли паханую землю и сели у дороги отдохнуть.
— Твоя семья где? — спрашивает татарин.
Рассказываю свою историю.
— Зачем в город едешь? Самолеты у нас здесь все получают. Здесь завод, вон видишь — труба... У нас тут БАО... 850 полк обслуживания... Надо здесь искать... К нам как раз дня три назад дивизия приехала — все черные, загорелые...
Неужели такая удача? Но как быть с вещами? Долгафаров говорит:
— Иди назад. Видал там будку? Там есть полевой телефон. Звони в БАО, в 850 полк, тебе скажут, где твой сын. У нас их много стоит. Вещи оставь здесь. Там если узнаешь, что надо, скажи товарищу, пусть пустит ракету. Я приду назад, вещи принесу.
Волнуясь иду назад. Прошел в будку, рассказал молодому парню, дежурному, в чем дело.
— По телефону нельзя звонить, ничего не скажут. Надо лично итти в штаб... Там все выясните.
Он показывает мне, куда итти. Это — километра за 2, через поле, около аэропорта.
Иду к стартеру, прошу пустить ракету. Зеленая ракета летит туда, где остался Долгафаров.
Иду навстречу. Вот он тащится с вещами.
— Слушай, пойдем в аэропорт, там оставим вещи, и буду узнавать.
— Нет, меня туда не пустят. Оставь пока вещи у нас, сам узнавай.
Вернулись к Т. Достал из чемодана пачку чая (папиросы я ему уже отдал), даю ему.
— Зачем тратишься?
— Бери, бери!
Проходит мимо капитан. Об'ясняюсь с ним. Он тоже говорит, что мне надо итти в штаб БАО.
— А впрочем... Вон там, в землянке живут 25 сержантов. Эй ты! (это к Долгафарову), сходи узнай, нет ли там сержанта Волкова...
Неужели мои скитания приходят к концу?
Долгафаров ушел, я жду. Вдруг стартер мне говорит:
— Вон смотри, машет рукой, тебя зовет...
Бегу в волнении. Это Долгафаров:
— Там командир твоего сына...
Пускаюсь к землянке, которую он мне указал, около молодой сержант,, улыбается.
— Вы Вивиана Волкова знаете?
— Как же! Но он позавчера уехал.
Опять роковое опоздание...
— А капитан Дерюгин здесь?
— Здесь, здесь! Он вас и приглашает.
Спускаюсь в землянку, иду между нарами. Сочувственные голоса:
— Дальше, дальше, вон он там лежит!
И ко мне навстречу с нар поднимается капитан Михаил Дмитриевич Дерюгин!
Дерюгину на вид лет 28, хотя на самом деле ему 34. Чертами лица походит на Евг[ения] Никольского, слегка медлителен в движениях, добродушен.
Поговорили в землянке, я рассказал, как догонял их.
— В Ташкенте вам трудно было поймать нас, даже если бы вы ждали отправки в С[талинаба]д. Мы там стояли всего часа 4, при том не на главном вокзале, а к[ило]м[етрах] в пяти от него (да, вдобавок, это было ночью!) Мы долго стояли в Арыси и еще кое-где... Если б вы сразу сели на скорый поезд в тот же день, вы бы обогнали нас около Чкалова...
Но не мог же я догонять их, не зная № эшелона и не имея такой бумажки, какую мне дал Красов!
— Ваш сын проехал два дня назад, 11 числа, прямо из Куйбышева. Сюда они не заезжали...
— Куда поехали?
— Точно неизвестно, но на Украину...
Он говорит немного о плохом поведении Вивы. Я прошу его поговорить наедине. Дерюгин медленно одевается, идем на улицу. Приходит Долгафаров и сообщает, что за мной из аэропорта приехала машина, которую вызвал стартер по телефону.
— Скажи ему (шоферу), пусть подождет. Я заплачу́.
Устраиваемся за соседней землянкой, чтобы укрыться от резкого пронзительного ветра. Дерюгин приносит пару скамеек. Я расспрашиваю о Виве.
— Неважно он себя вел... Был на такой линии, чтобы попасть в штрафную роту.
— А как за последнее время?
— Нельзя сказать, чтобы особенно исправился. Даже дорогой приходилось за ним присматривать.
Рассказывает о случае с плакатом.
— Он у вас избалованный, очевидно, жил хорошо, богато, ни в чем не нуждался...
— Да, жили, конечно, хорошо.
— Ну вот, а в армии ему пришлось трудновато.
— Мы же могли высылать ему больше денег.
— И напрасно столько посылали. Он и так получал больше всех. Я по вашим письмам (я их читаю обычно) вижу, что вы его балуете — все еще смотрите на него, как на маленького... А ведь он уже взрослый человек.
— Мы же его не видели три года и естественно, он для нас представляется таким, каким был тогда...
— Он мало вырос, худенький, сухощавый. Но на лицо возмужал.
— Усы есть? — с улыбкой спрашиваю я.
— Да какие там усы. Раз в неделю бреется.
Я прошу Дерюгина повлиять на Виву, рассказать, как мы горевали, как я его искал...
— Конечно, все расскажу. Как только приеду, буду с ним серьезно разговаривать. Вы не волнуйтесь, ничего особенно страшного нет.
Я очень прошу Д[ерюгина] написать мне адрес, где они будут жить, говорю, что приеду и туда.
Да! Я забыл записать начало нашего разговора. Я передал Дер[югину] сообщение полковника Красова о том, что их дивизия переадресована на Д[альний] Восток.
— Нет, это не так! Он напутал. Дивизия идет на Украину. Эшелон то ведь уже ушел туда. И мы погоним туда самолеты — вот карты получили (при мне они начали их склеивать). Неверно это...
Сообщение Дерюгина меня очень радует, но становится непонятным сообщение Красова. Что это — злая шутка? Мистификация?
Итак — я просил Д[ерюгина] написать «гражданский адрес».
— Я не знаю, где мы будем. М[ожет] б[ыть] нас перебросят в Германию, или в Польшу, в Чехословакию...
— Нет, конечно, напишите лишь в том случае, если будет возможно к вам приехать. Как вы думаете, стоит ли похлопотать о том, чтобы перевести Виву в Москву? Или куда-нибудь поближе?
— По моему, не стоит. Будет убегать со службы без спросу... Да их и так, возможно, скоро отпустят. (Надо будет связаться по приезде в Москву с авиаинститутом и узнать там, как обстоят дела — м[ожет] б[ыть] они уже хлопочут, тогда надо будет сообщить им данные о Виве)
Шофер нервничает, под'езжает ближе к нам. Я прошу его подождать еще несколько минут.
— М[ожет] б[ыть] послать ему с вами денег?
— Не надо. Не балуйте его деньгами — пусть он будет, как и все. Зачем ему? Он не пьет, не курит. У нас в армии никто не умер с голоду. Мы сами все находимся на таком же положении — видите, я на нарах вместе со всеми...
— Я к вам зайду попозже. Будете дома?
— Буду. Правда, вам отсюда будет трудно выбираться, но я вас провожу....
На прощанье я крепко поцеловал Дерюгина, просил передать поцелуй Виве и смотреть за ним, как за родным. На глаза набежали слезы. Он тоже растрогался.
— Не беспокойтесь, все будет хорошо...
Я сел в переднюю кабинку грузовика, поехали. От шофера я узнал, что самолет, спустивший меня, вернулся, т[ак] к[ак] у него испортился мотор. Пойдет он лишь завтра, так что я смогу с ним улететь. Этим я доволен — эпопея моя кончилась, и надо скорее домой!
Шофер подвез меня к зданию аэровокзала — очень невзрачному. Пошел в отдел перевозок, узнал, что улететь с этим самолетом я могу. Дали мне записку в гостиницу, которая находится от вокзала чуть не за полкилометра. Потащился туда с вещами, получил койку на втором этаже нар — неважно!
Опять пошел на вокзал, выпил кружку пива, с'ел пару бутербродов с сыром. Это удовольствие обошлось в 44 руб[ля], но здесь все гораздо дешевле всё же, чем в Ташкенте.
Снова пришел в гостиницу, лег, полежал минуты две... Блеснула мысль:
— Не для того же я проехал 10000 километров, чтобы здесь лежать.
Пошел за Дерюгиным пригласить его в ресторан — выпить пива. Забрал слишком вправо, сделал огромный крюк. В общем, прошел по полю больше 3 к[ило]м[етров], под пронзительным ветром и мелким дождичком. Но шел быстро, так что даже вспотел.
Добрался до казарм.
— Пойдемте, М[ихаил] Д[митриевич], в аэропорт, пива выпьем...
— Как возвращаться то? Еще заблудишься...
— Ну вот, чтобы летчик да не ориентировался? Идемте, я вам свою книжку подарю...
Уговорил, он начал собираться. Было больше половины восьмого. по местному времени. В вокзал пришли около восьми.
Дорогой я ему рассказывал о себе, о своей жизни и работе, расспрашивал его. Он мне тоже много рассказал о себе и своей семье. Жена его живет в Новочеркасске, я записал адрес, обещал выслать детских книжек его сыну (ему восьмой год).
Пришли, сели за столик в стороне, я заказал пару кружек пива, бутерброды.
— За нашу с вами дружбу! — предложил я первый тост.
Посидели мы с Дерюгиным часа полтора, выпили десяток кружек пива, поговорили по душам. Я рассказал о литер[атурной] своей работе, подарил ему «Чудесный шар» и «Бойцы-невидимки» (благо и то и другое было в кармане).
— Почитаем, обсудим, напишем вам свое мнение.
О Виве я разговоров особенных не поднимал, но время от времени говорили и о нем.
Из подразделения Дерюгина попало в штрафную роту 8 человек, все они погибли. Кряжев, по его словам, будет сидеть несколько лет. Видимо, там существует система, как на франц[узской] каторге — продолжать заключение за каждую мелкую вину... Ужасная участь... Теперь она Виве не грозит. Капитан Дерюгин уже знает, что он имеет дело с сыном писателя. Я — без нажима и подчеркивания — говорил о своих связях с ВВС, о том, что я получил броню на билеты из ЦК.
— Я ж понимаю, что не надо губить такого парня... Он очень способный, дело знает лучше всех.
Тоже и ребята говорили в землянке — «он у нас самый «грамотный», «развитой».
— Я буду вам писать часто. Напишу, как только приеду на место.
Я просил его приезжать к нам в Москву, как к себе, в родной дом.
— Останавливайтесь у нас, — говорил я. — Я и жена страшно будем рады.
— Я, м[ожет] б[ыть], скоро буду в Москве. Тогда уж обязательно к вам приду.
— Да живите у нас! Место вам найдем...
Дал ему свой адрес, хотя он говорит, что у него есть адреса всех подчиненных.
Он обещал написать с места адрес своей квартиры — чтобы я мог приехать туда.
— Я поеду в Молдавию в командировку и заеду к вам, обязательно!
— Будете моим гостем! — сказал он.
Возвращаюсь к больному вопросу о штрафной роте.
— Я написал одним родителям (кажется, Соколовым) о плохом поведении их сына. «Раз вы не можете с ним справиться, испортили его, так отдайте его нам...» — написали они мне. Я послал его в штрафную роту. Там он погиб.
— Мы совсем не так смотрим на дело, — поспешил ответить я. — Мы вам очень благодарны, за ваши заботы, за письмо. Видите, я все бросил и приехал, чтобы повлиять на него... Жалею только, что вы раньше не написали...
— Я сам думал с ним справиться, — признался М[ихаил] Д[митриевич].
Еще разговаривали о многом. Все, конечно, не запишешь, но разговоры относительно Вивы записаны почти дословно по свежей памяти.
Когда кончили выпивать, он проводил меня до гостиницы. Прощаясь, М[ихаил] Д[митриевич] сказал:
— Не беспокойтесь, все будет хорошо! Успокойте вашу жену. Я, конечно, не смогу ему заменить вас — но во всяком случае постараюсь... Я сделаю ему кой-какие уступочки... Но не думайте, конечно, что я буду его баловать. Я буду его наказывать, но только своими средствами — а у меня их имеется достаточно...
— Конечно, зачем же его распускать? Наказывайте, только не доводите дело до крутых мер.
— Нет, нет, будьте спокойны. Зачем же губить такого парня? Я знаю его способности...
На прощанье еще раз расцеловались.
— Большое вам спасибо! — сказал я.
— Это вам спасибо за то, что приехали! — ответил М[ихаил] Д[митриевич].
Да — он еще мне говорил, что его в эскадрилье очень любят и что когда он приедет, его будут встречать с цветами. А я ему сказал, что уже слышал такие отзывы о нем в Сталинабаде и говорил о большом значении любви подчиненных к своему командиру.
Кстати, вспомнил: сидя за столом, написал Виве коротенькое письмо на одной страничке из этой тетради и вручил Дерюгину для передачи.
Расстались совершенными друзьями...
Эпопея кончена — я все-таки разыскал Дерюгина в бесконечных просторах Сов[етского] Союза и, хотя не видел Виву — считаю, что выполнил важнейшую часть своей задачи. Жизнь солдата вполне зависит от воли его командира — а теперь эта воля будет к нему благожелательна...
Fecit quod potui, faciunt meliora potentes!
Еще кстати: я рассказывал ему, сколько знаю языков. Это наполнило его уважением ко мне. Говорил я о намерении изучить молдавский язык.
Заснул я поздно, но с легкой душой...
14. Утром отвратительная погода. Вылет задерживается... Оформил билет до Москвы. Заполнил дневник теми записями, которые сделаны карандашом — вчера то ведь было некогда...
Московское время 11 часов. Уже и погода улучшилась, появилось голубое небо — а мы сидим... Появился слух, что полеты вообще запрещены до особого распоряжения: будто бы из Сан-Франциско летит Молотов.
Пассажиры обвиняют меня в том, что их путь прерван. Одна пассажирка говорит:
— Когда вас высаживали, был сделан крутой поворот, и вот испортился мотор...
Я парирую обвинения:
— Благодарите меня за эту остановку. Если бы не я, вы бы улетели дальше от Куйбышева и сели бы где-нибудь в глухой степи...
Экипаж, по моему, на меня сердит. Но это то меня не беспокоит, раз я выполнил цель моей поездки. Теперь то я спокойно жду последнего этапа пути. Мне знакомы теперь аэропорты в Сталинабаде, Ленинабаде, Ташкенте, Актюбинске, Куйбышеве... Остался один аэропорт по этой трассе — Москва!
Распространился слух: нас задерживают не из-за погоды, а потому, что из С[ан]-Франциско через Сибирь летит в Москву Молотов. Этот слух оказался верным. Погода во время ожидания улучшилась.
Я сидел, читал, вдруг ко мне подходит Дерюгин. Оказывается, он пришел в ресторан с товарищем выпить «по кружке пива». Пригласили меня. Сидели втроем, разговаривали, выпивали. Товарищ Дерюгина — капитан Влад. Кузьмич Некрасов, тоже командир эскадрильи из полка Родина. Говорили о том, что я приеду к ним в гости на Украину. Мои книжки у них уже читаются запоем. Дневальные читали всю ночь, обсуждают, ведут расчеты по статьям «Бойцов-невидимок».
Ушли они, примерно, в полов[ине] второго и тут же стало известно, что дано разрешение на вылет. Билет у меня взят еще с утра.
Вылетели в 220 (по моск[овскому] времени).
Летчики опять взяли курс за облака. Снова холод, снова кутанье в одеяло и все неприятные ощущения. Облака внизу не имеют вид кудрявых кочек, они похожи на волнистые полосы тумана, что несутся над рекой ранним утром: это потому, что мы летим над ними низко, м[ожет] б[ыть] на высоте какой-нибудь сотни метров. Ближе к Москве стали появляться просветы, мы несколько снизились и летели так, что почти все время была видна земля; иногда — на несколько секунд — мы прорезали блуждающее облачко, и самолет погружался в серую мглу...
Внизу все по большей части серо и темно — зелени мало. Земля похожа на одеяло из лоскутьев — но лоскутьев самых разнообразных форм и размеров, бурого, серого, темного цвета. Населенные пункты видны, как на плане, ни человека, ни животных, ни автомобилей с такой высоты не видно. Человека увидал лишь, когда снизились метров до 500 — и то он виден
Появились дома и церкви, как игрушечные макеты, хорошо стали видны стада, поползли по дорогам авто...
Мы летели долго вдоль Оки. Она хорошо видна со своими бесчисленными извивами, со старицами, протоками, с затопленными лугами. Очень сложен контур реки, когда видишь ее сверху — она виляет бесконечно, и вокруг нее везде вода, вода...
Подлетаем к Москве; увидел знакомое место: берег Москвы-реки возле Цаги, куда мы ходили рыбачить из Отдыха, увидел Быковку. Наконец, показалась Москва.
Москва сверху походит на скопление многих городов, разделенных большими пустырями, ж[елезно]-дор[ожными] путями.
Большие коробки домов, фабрики, церкви — все это сверху кажется
И вот, самолет покатился по аэродрому. Рулежка, остановка... Москва!
Путешествие в Сталинабад окончилось.
Домой добрался экономическим способом — на двух трамваях — 23 и 27. Был встречен с большой радостью. Была у нас Тоня. Она меня ждала, а Галюська ее разуверяла, говорила о том, что я приехать так скоро не могу.
Прибежал Адик, тонкий, долговязый. Мне кажется, что он за это время вырос. Начинается чаепитие.
Я дома!
15. Был в Детгизе, у Камира. Приема в СНК еще не было, Дубровина только вчера приехала из Берлина. Хорошо, я хоть этого не пропустил. Книга моя только еще идет в типографию после корректорской читки. Ужасно долго! Править ее теперь будем в гранках.
Побывал в Литфонде, ордеров мне, конечно, нет. Но скоро вся эта волынка кончится.
Поехал в Политехн[ический] Музей на открытие пленума правления ССП. Слушал доклад Тихонова о советской литературе за 1944–45 г[оды] но не до конца, ушел. Сидел рядом с Ильиным. Он расспрашивал, над чем я сейчас работаю, хочет говорить в своем выступлении о моих книгах.
Приходила вечером Ан[астасия] Ив[ановна] Пермитина. Ефим восстановлен во всех своих правах, сдал рукопись в издательство, ждет ответа.
Спать лег рано, т[ак] к[ак] чувствуется большая усталость после работы.
16 - 23 мая
16–23. Наверно, простудился в самолете. Болела голова несколько дней; боль тупая, простудная. По ночам сильно потел. Пил хину и аспирин. Стало лучше. Нигде не был, кроме Ин[ститу]та, куда явился в пятницу 18-го. Там началась юбилейная сессия — 15-летие Ин[ститу]та. В связи с этим много награждений. Я награжден похвальным листом Наркомцветмета.
23-го начал работу над «Молнией». Написал несколько страниц: очерк «Велик[ое] значение радио».
24–27
27-го получили открытку от Вивы: он в Карловке Полтавской обл[асти]. «Все благополучно» — по обыкновению!
Написал ему открытку.
2
— Я принес бы, если б знал; но я не расчитывал быть сегодня здесь.
Заполнил анкету в секторе учета.
Приехал домой; застал Пермитиных; рассказал о принятии меня в кандидаты партии; поздравления. Немного выпили по этому случаю. Он сказал мне, что есть возможность получить квартиру путем надстройки. Якобы нужно построить всего одну стенку и поднять крышу и все это будет стоить только 8 тысяч.
Надстраивать в компанию берет некий Петр Акимыч, охотник, связанный по роду деятельности с многими писателями. Условились, что я завтра зайду к Ефиму и поедем смотреть дом и хозяина застройки.
30
— Я еще не решил, не знаю, м[ожет] б[ыть] на будущий год, м[ожет] б[ыть] отдам какому-нибудь учреждению и т. д.
Мне думается, ничего из этого дела не выйдет.
3
Работа по книге не клеится — то голова болит, то Институт, то Адиковы экзамены, то просто нет настроения. Нейдет дело, а было наладилось...
Виделся с Полькиным, он поздравил меня с утверждением в партии.
— 1 июля исполняется 35 лет моей педагогической деятельности, — сказал я ему. — За такое дело медалями награждают в других местах...
— А ты поговори с Бориным. Я, со своей стороны, в Наркомате устрою. Ручаюсь, что Архипов (зам[еститель] наркома) подпишет...
Июнь.
1. Утром проболтался по пустякам. Вечер просидел в райкоме — два с половиной часа ждал фотографа, чтобы сняться для партбилета. Все таки дождался. Обещали выдать билет в следующую субботу.
2. Был в Лен[инской] б[иблиоте]ке, сделал кое-какие выписки, заказал книги.
3. Опять день прошел в пустую; колка и пилка дров, огород, готовил Адику материал к экзамену по географии (ряд вопросов по междунар[одному] положению), да еще болела голова.
Забыл я записать в дневник, что в прошлое воскресенье мы были в гостях у Евгения (именины Тани). Разговаривал я с ним о политике. Вот некоторые его высказывания (я не принимаю их всерьёз, т[ак] к[ак] он был здорово пьян):
— Сейчас всю политику ведет патриарх Сергий. Это умнейший человек. Сталин сейчас — ничто, это пешка (!!!) Сергию даны огромные средства на то, чтобы организовать заграницей общественное настроение в нашу пользу...
В Англии сейчас ведется страшная кампания против нас, но нам на это наплевать! Все их разногласия партийные, избирательная кампания — все нам на руку. Это мы устроили (?)
Америка за нас. Окраинные государства — это все наши. Бейрут (он так называет почему-то Берута, председателя Польской Рады Народовой) — Бейрут — это наш человек. Он коммунист, конечно, у него фамилия другая... Гроза — премьер-министр румын[ского] пр[авитель]ства — тоже коммунист (не знаю, верно ли это). В Австрии два заместителя премьера — коммунисты. Все эти государства мы крепко держим в руках.
С Японией воевать не будем. Зачем нам это нужно? Японский император прислал Сталину телеграмму:
«Вы получили громадное значение в Европе. Мир на материке Азии и Европы можем обеспечить только мы с вами.»
Сталин будто бы ответил:
«Надеюсь на вас» (!!!!)
За что купил, за то и продаю. Надо сказать, что общественное мнение сейчас твердо стоит на том, что с Японией мы воевать не будем. А это барометр довольно чуткий!
Отношения наши с Англией сейчас очень напряженные, консерваторы ведут против нас ожесточенную кампанию, об этом довольно открыто говорят наши газеты (напр[имер] «Известия» на-днях писали об этом в международном обзоре). Есть много антисоветских выступлений и в США, а Трумэн — очевидно, слабая личность, не пользующаяся и десятой долей авторитета Рузвельта.
В общем международная обстановка туманна и, вероятно, поэтому — никаких признаков демобилизации.
4. Был на занятиях в Ин[ститу]те, зашел к Борину. Говорил с ним о представлении меня к награде.
Он высказался очень сомнительно.
— У нас таких, очень много, как вы. Нам придется представлять человек сорок — Шумилова, Макарова, Ванюкова, Бочвара А. М. и многих других. А повода к этому нет. Я поговорю с Полькиным, выясню, какие перспективы...
— Дело ваше, я настаивать, понятно, не имею права и не могу.
Тем пока и кончился разговор.
5. Почти весь день проболтался в Ин[ститу]те; после занятий было партсобрание ячейки Горного ф[акульте]та.
Вернулся поздно и с больной головой. Ночью она болела очень сильно и утихла лишь после энергичных мер (порошки, уксусный компресс).
дневник
6. Ездил в Гл[авное] Санит[арное] Управл[ение] хлопотать о переводе Ник[олая] Барсукова в московский госпиталь. Предложили подать заявление. Вернулся домой, напечатал заявление и свез, после этого часа два работал в Лен[инской] б[иблиоте]ке.
дневник
7. Опять Ин[ститу]т, а вечером общее парт[ийное] собрание. Кувыркин надо мной смеется:
— Ага, заседаете?!..
В промежутке немного поработал — часа три — в Лен[инской] б[иблиоте]ке. Начал изучать румынский язык — он же и молдавский (с некотор[ой], очевидно, разницей). Дома уже ничего не делал, т[ак] к[ак] вернулся после 10 часов вечера.
8. Весь день работал дома. Написал несколько статеек.
9. Написал заявление Сталину о квартире. Будет ли что-нибудь? Ведь не допустят до него секретари...
Написал заявление в Молдавию, Зеленчуку, чтобы выслали вызов. Написал также открытки Красову, Дерюгину, Дунаевой — в Вильнюс (ее прошу купить мне веч[ное] перо).
Сегодня у Адика последний экзамен за 9 класс — устная литература. Надеюсь, что на тройку все-же сдаст. Волнуется он всегда перед экзаменами — ничего не ест...
Вечером узнал, что Адик сдал на четверку. Итак, он уже десятиклассник.
10–21. Давно уже не брал я в руки дневник. Много работал над книгой. Кроме тех дней, когда болела голова — а такие теперь бывают довольно часто (наверно, переутомление) — или занимался в Лен[инской] библиотеке или писал дома. Книга подвигается довольно успешно. Самое главное — я, наконец, «вработался» в нее, составил правильный план, где все стало на свои места... Словом, книга начинает меня увлекать, а без этого невозможно работать. Написаны частично несколько глав — не систематически, т[ак] к[ак] приходится писать по тем материалам, которые имеются под рукой.
14-го у меня кончились занятия в Институте. 15-го Адик уехал на две недели в лагерь, на военные занятия. Свободного времени у меня теперь много.
15-го скромно справили день моего рождения; были только Молодовы.
21-го у меня был в Ин[ститу]те
22 июня. Четыре года назад в этот день загремели первые выстрелы на границе и посыпались с немецких самолетов бомбы на наши беззащитные города.
Четыре года... Окончилась ужаснейшая, кровопролитнейшая и самая разрушительная из всех войн, какие когда-либо вело человечество. Долго-долго еще будут ощущаться последствия страшной войны, долго Европа будет залечивать свои тяжкие раны...
Я ждал каких-либо итоговых сообщений — но ничего не оказалось. Только передовицы всех газет были посвящены годовщине. Зато вечером в половине двенадцатого был передан записанный на пленку доклад генерала Антонова о демобилизации 13 старших возрастов Действующей Армии.
Я написал сегодня «Предисловие» (вышло хорошо) и очерк «Гальвани, Вольта». Завтра опять экзамен в Ин[ститу]те. Договорился с В[асилием] И[вановичем] Шумиловым о том, что мне на будущий год будет дана половинная нагрузка. Все таки не решаюсь еще уходить из Института...
23. Экзамен в Ин[ститу]те. Немного поработал в Лен[инской] б[иблиоте]ке.
24. Праздник Победы. Отвратительный дождливый день. Я приехал в Ин[ститу]т к 8 ч[асов] утра. Часов с 9 меня начала одолевать проклятая икота, я с ней боролся, но безуспешно. Часов в 9 нас построили; часа полтора мы стояли у Ин[ститу]та, потом нас повели. Я промочил левую ногу (в подошве оказалась дыра). В конце Ордынки (это было в 1115) я спасовал; икота меня мучила, и я ушел. Дошел до ст[анции] метро «Парк Культуры» и поехал домой.
Дома меня Галюська встретила сообщением, что демонстрация отменена. Парад был и, говорят, замечательный. Вечером ездили на Кр[асную] Площадь смотреть иллюминацию. Красив был макет Дворца Советов, с которого струями лилась вода, освещенная попеременно прожекторами разных цветов. Были залпы ракет (три раза по 15 залпов).
25. Много работал над книгой. Дело подвигается...
дневник
26–28. Усиленно работаю. «Вжился» в книгу, вижу ее даже по ночам.
28-го получили от Вивы письмо, пишет, что они, вероятно, скоро уедут из Карловки и что мне нельзя ехать. Видно мне не суждено нынче побывать у него...
29–30. Усиленно продвигаю книгу. Почти ежедневно бываю в Ленинской библиотеке.
29-го был у Камира, справлялся о гранках, он не в курсе дела. Предложил ему написать книгу о ракете, оказывается, тема уже занята, пишет Орлов.
— Тебе надо написать биографическую повесть, — заявил мне Камир.
— О ком?
— О каком либо из героев вооружения. Об одном из тех, за кого пил на приеме Сталин.
Я обещал подумать. Думал и эта идея мне понравилась. Даже не выходила из ума во время сна и все почему-то мне мерещился Микоян. На-завтра звонил Камиру но не дозвонился.
Июль
1. Исполнилось 35 лет моей педагогической работы. «Юбилей» прошел не пышно, даже я сам забыл о нем. Работал в Ленинской биб[лиоте]ке. Погода отвратительная — целый день шел дождь, как и все последние дни. О «юбилее» я вспомнил только на завтра.
2. Экзамен в Ин[ститу]те. Вечером был у Шиукова, спрашивал, нельзя ли что-нибудь устроить с переводом Вивы. Но он мне сказал, что пока переводы запрещены.
Из Ин[ститу]та звонил Камиру, спросил «абонирован» ли у него Ильюшин.
— Я взялся бы писать его биографию.
— Хорошая мысль. Я почему-то не думал именно о нем, а надо бы... Можно раскрыть образ Сталина. А ты согласишься делать для него книгу (т. е. от его имени).
— Так или иначе, я возьмусь за это дело, — ответил я.
Камир обещал переговорить с «начальством».
Большое это было бы для меня дело, если бы вышло...
Да — забыл. 30-го я был у профессора с кашлем, он нашел у меня хронический бронхит и эмфизему легких, прописал кварц. Я в тот же день принял первую процедуру (5 минут) и меня сожгли. Я теперь болею как от сильного солнечного ожога — но кашель стал значительно легче!
3. Работал в б[иблиоте]ке. Был у Пермитина. За него хлопочет Шолохов.
4 июля
4. Работал над книгой. Был в Детгизе и получил для правки гранки «Самолетов». Снова приятное ощущение — читать напечатанными свои мысли... Старое — и все же каждый раз новое ощущение. И кажется, что книга создалась независимо от тебя, что она всегда существовала...
Вечером правил, сделал две трети работы. Исправления касаются, главн[ым] образом, времен.
5. Встал рано и докончил гранки. Потом работал над «Молнией» в Лен[инской] б[иблиоте]ке и дома. Дело идет.
6. Экзамен. Был у директора Ин[ститу]та, подал заявление о выдаче материала на костюм. Наложил заявление: выдать из первой партии.
Вечером правил еще раз гранки «Самолетов».
6. Экзамен в Институте. Вечером кончил гранки. Вычеркнул по приказу Камира около листа, главным образом — цитаты.
7. Был в Детгизе, сдал гранки, но не застал Камира. Был в редакции научно-приключенческой литературы, познакомился с редактором Мар[ией] Ив[ановной] Поступальской. Она меня знает, т. к., оказывается, ее мужем был покойный А. Н. Абрамов. Я предложил ей «Барсака» и «Родное знамя».
— У нас уж планы на 1946 г. укомплектованы, да и перспективный тоже...
— Что там планы? Известное дело — эти планы.
Договорились на том, что я ей вещи принесу и она прочтет.
Работал в Лен[инской] библиотеке.
8. Как-то день прошел непродуктивно. Написал одну статейку, вечером корректировал «Родное Знамя». Случайно нашел «Солнеч[ную] станцию» и обрадовался: я думал, что она потеряна. Попробую куда-нибудь пристроить.
9. Утром кончил корректировать «Родное знамя». Ужасно старик размазывал; теперь редактора выбросили бы половину. В 5 ч. наблюдал неполное солнечное затмение.
Диск был закрыт весь, а все же совсем не эффектное зрелище, тем более, что было пасмурно, солнце заволакивали облака.
10. Последний экзамен в Институте — дополнительный; оказывается, я с 7-го в отпуске, а я и не знал. Вечером правил и перепечатывал статьи для «Цветного Металлурга».
11. Работал над «Молнией». Работа что-то идет вяло и непродуктивно, я запутался в бесконечных вставках и дополнениях; решил начать перепечатку, иначе над книгой невозможно будет работать.
Вечером писал статью для «Цвет[ного] Метал[лурга]» и печатал.
12. Перепечатал 20 страниц «Покоренной Молнии». Итак, новая книга начала оформляться.
Свез материалы для институтской стенгазеты, отдал оформлять.
Был на-днях разговор с Камиром насчет биографич[еской] повести.
— Сейчас с договорами трудно, — сказал он, — но для меня бесспорно, что ты будешь работать над такой повестью.
13. Перепечатано 20 страниц. Был у Камира, он дал мне гранки для последних поправок. Вечером долго сидел за ними, вставки, которые просил сделать Камир, придется писать завтра.
14. Перепечатано 10 стр. Долго был в Детгизе, писал вставку в главку «Русские изобретатели».
Получена вторая открытка от Вивы за эти дни. Он настаивает на моем скорейшем выезде, а я не решаюсь ехать, т. к. он сам же пишет, что долго там часть не пробудет. Боюсь опять опоздать... Это будет ужасно!
Оставил в Детгизе для Поступальской «Родное знамя» и «Барсака», самое ее никак не могу застать.
15. Продолжаю работу по перепечатке. Дело идет. Материала написано уже страниц на 200 слишком. Когда все перепечатаю, стану писать остальные главы.
16. Вечером сидел и печатал «Молнию», когда пришел ко мне студент нашего Ин[ститу]та Пугачев по поводу сдачи зачетов и наговорил много такого, что сразу разбередило уснувшее было желание ехать к Виве. Он рассказал, что ездит на Украину с автоколоннами или что, если нужно, он сразу достанет мне билет на Курском вокзале — т. к. у него там знакомый начальник милиции. Словом — договорились до того, что я решил взять
В этот день напечатал 20 страниц.
17. Работал в этот день мало. С утра пошел в ССП и там — против всяких моих ожиданий — мне сразу выписали командировку, которая заменяет и пропуск.
Оказывается, ничего больше и нигде и не надо хлопотать.
— Идите и берите билет! — сказала секретарша.
Был в Детгизе. Сказал Камиру, что уезжаю, он поднял крик.
— А как же макет без тебя будем делать?
— Как-нибудь сделаете, справитесь.
Хожу через день в поликлинику на кварц — надоедает все-таки эта процедура! Был и сегодня.
Кто сказал «А», тот должен сказать «Б»! — как говорит пословица. Странно было бы не предпринимать дальнейших шагов, имея в кармане пропуск на Украину.
Звонил к Евгению по телефону — не ответил. Дома узнал, что он заболел (приехал к нам Гера). Температура у него 40°! Не везет ему — а попутно и мне...
Пугачев, конечно, не пришел, он, оказывается, только трепался. Зачем — непонятно.
Напечатал мало — всего 6 стр.
18. С утра сидел и печатал, было рабочее настроение. Вдруг пришла из магазина Галюська — и говорит:
— С’езди к Евгению, попроведай его, да кстати посоветуешься насчет поездки.
Поехал; он чувствует себя неплохо. Температура нормальная, очевидно, у него было отравление. Много разговаривали о политике. Он рассказывал о том, что у нас большие претензии к Турции: мы требуем открытия проливов для нашего флота, возвращения турецкого Закавказья — присоединения его к Сов[етской] Армении (за это ведут ожесточенную пропаганду армяне всего мира). Будто бы тур[ецкий] министр иностранных дел просил Англию о поддержке и будто бы получил ответ, что Англия не будет поддерживать антирусской политики Турции (это говорит иностран[ная] печать).
К Японии у нас тоже много требований, но Евг[ений] считает, что мы с японцами воевать не будем, а если и будем, то включимся «к шапочному разбору». Он думает, что Виву не пошлют на Д[альний] Восток, т. к. там и без того очень много войск. Японцы распинаются в своих газетах, защищая русские интересы против Англии.
Много разговаривали о чрезвычайно возросшей роли нашего духовенства. Оно играет большую политическую роль заграницей. Все не перечислишь, а разговор был интересный. Насчет брони договорились, что он позвонит одному из своих товарищей, чтобы тот сделал.
Забыл записать — сказал Евг., что меня приняли канд[идатом] ВКП(б). Поздравлял. Но первые его слова были: — А ты не боишься, что тебя ушлют куда-нибудь в провинцию?
Вернулся поздно и уже не работал.
19. Товарищ Евгения — Бабкин — достал мне броню из ЦК, хотя пришлось ему об’ясняться с довольно высоким начальством. Билет получать завтра. Был в поликлинике — на процедуре. Зашел в Ин[ститу]т, узнал, что вечером партсобрание. Я заглянул к Борину — и он сказал, что надо обязательно [нрзб: притти?].
Был на собрании и даже выступал по поводу газеты — о недостат[очной] активности пишущих (вернее «непишущих»). А потом меня крыли, гл[авным] обр[азом] директор, за то, что я сам не организовал дела, не привлек завед[ующих] отделами, рабкоров и т. д. Это безусловно верно — так и надо будет сделать с будущего года.
Над книгой опять не работал. Где уж тут, когда сердце мое уже в дороге. Я превращаюсь в завзятого путешественика...
20. Получил билет после полуторачасового стояния в кассе — но по своей вине — поздно пришел, надо было в 8. Получил билет в жестком вагоне — но с плацкартой — неважно. Ехать не так далеко.
Был в Ин[ститу]те, проводил последний экзамен. Ходили с Адиком в баню. Итак — завтра опять в дорогу!
Для дневника беру отдельную тетрадку, а то вдруг эту еще потеряю...
21. В ночь перед от’ездом болела голова, в 4 утра пил пирамидон, спросонья половину просыпал; очевидно, поэтому голова болела еще и днем. Для такого «заядлого путешественника», каким сделался я, сборы были недолги; впрочем, укладывала вещи, по обыкновению, Галюська. Без четверти час двинулись на Курский, конечно, пешком, благо близко. По дороге зашел в аптеку, выпросил фенацетина.
В 1 ч[ас] 45 м[инут] гудок, у Галюськи на глазах слезы... Поехали. Долго махал большим платком.
До Подольска ехали час с четвертью, а потом началось... На каком-то крохотном раз’езде стояли больше двух часов. В чем же дело? Начали спрашивать проводника.
— Гайку потеряли!
Это не анекдот, а ведь, выходит, прямо по Романову! Не знаю, как уж они там управились — бегали за гайкой пешком в Москву или поставили вместо нее «дубовую снасть», но все-таки через два часа поехали...
В Серпухове, благодаря опозданию, были только около 7 часов вечера. Послал домой открытку.
Место у меня паршивое — против хода поезда, и в открытое окно страшно дует, иногда несет и дым. Приходится лежать в тужурке — иначе холодно. Полка вторая, но это не важно, а плохо то, что она у двери и ноги протянуть нельзя — толкают дверью. Выход из вагона с противоположного конца, так что приходится итти через весь вагон... Хорошо, что недолго ехать — завтра к вечеру буду в Краснограде.
Застану ли Виву?..
Немного дремал, но беспокойно в вагоне, это не мягкое купэ. Читал книгу «Jim Davis», взятую из б[иблиоте]ки Детгиза. Читается легко.
В 915 были в Туле. Почему то взвились две ракеты, когда мы под’езжали к городу. Что здесь — такой обычай?
Итак — въезжаем в район войны... Странно подумать, что в 1941 г[оду] здесь были ожесточенные бои с немцами, что окраины Тулы были фронтом... Немцы здесь рвались на Восток, но не прорвались. Отсюда начался их разгром под Москвой — первая битва, которая показала Гитлеру, что дело обстоит не так хорошо, как ему казалось.
В память всех этих событий прошелся по перрону вокзала. Вокзал скучный, казарменного типа. Внутрь не заходил, боялся опоздать — стоянки сокращают.
22. Ночь проспал на верхней — багажной — полке, уступив свою женщине, которая ехала с двумя детьми. Спал довольно хорошо, но очень часто ворочался — было жестко спать.
Встал в 6 часов. На маленькой станции купил пару яиц по 5 р[ублей], поллитра молока за 7 р[ублей] и стакан прескверной земляники за 3 р[убля]. Позавтракал.
В 8 часов приехали в Курск (опоздание на 2½ часа!)
Здесь первые ощути{те}льные следы войны. Мальчик, стоявший рядом со мной, увидел колонну пленных немцев, я не успел их заметить. Курский вокзал разрушен, построено временное дощатое здание. Дома — насколько их видно издалека — стоят без окон, одни пустые коробки... Маленькие домики у линии в порядке.
За Курском на одном раз’езде на боковой линии увидел сгоревший поезд — одни железные остовы вагонов и платформ — немецких, судя по надписям. И путь узкоколейный. Насчитал 74 штуки. Дальше — у пути лежит скинутая с рельс дрезина — тоже немецкая. Два года еще не стерли всех рубцов войны...
23. Наконец-то я встретился с Вивой! Счастливый день. Но по-порядку...
Вчера я не дописал до конца свои впечатления. В Харькове были около 3-х часов. Город не особенно пострадал, если смотреть с вокзала, а м.б. его и успели отстроить — ведь столица. Но вокзал разрушен. В Харькове нас захватил проливной дождь и даже с небольшим градом. Выехали около 4-х часов. Меня с моей харьковской плацкартой не тревожили, и я спокойно доехал до Краснограда. Заранее упаковал вещи, слез.
В Краснограде — хороший новый вокзал, отстроенный вместо сгоревшего. В нем пусто, ни у кого нельзя справиться ни о чем. Увидел женщину, сидевшую на перроне, оказалось, что она едет тоже в Карловку, а ее спутники пошли справляться, как уехать. Оставил свои вещи на ее попечение, тоже пошел узнавать. Результаты розысков: до Карловки всего 25 км., ездят на товарных поездах, а есть еще рабочий поезд, отходит утром в 6 часов.
Вернулся лейтенант Гаенко — муж этой женщины и с ним еще боец; оказалось, только что ушел товарный поезд, на нем можно было уехать. Решили: не ждать утра, а отправляться с первым же товарным поездом.
Пришла пожилая круглолицая украинка — Евдокия Марковна Литовка — диспетчер станции. Она оказалась очень добродушной и разговорчивой, долго рассказывала, как она спасала свою дочь от увода в Германию, и как был освобожден Красноград.
Она нас усадила на товарный поезд — уж лучше бы не оказывала этой любезности! Ждали мы отправления очень долго, сидя на площадке угольной платформы. А потом она нам крикнула издалека, что этот поезд, возможно, проедет, не останавливаясь в Карловке. Тут бы мне и сойти, но какое-то стадное чувство удержало меня; я предложил моим спутникам ждать утра, а они не согласились. «Поедем!» И еще какой-то бес искания приключений и впечатлений — меня подтолкнул. Я ведь никогда не ездил на площадке товарного поезда. Да еще этот боец наболтал: перед Карловкой крутой под’ем, поезд идет со скоростью пешехода, легко сойти на ходу и дойти до Карловки километра два. Я все-таки хотел сойти, но тут паровоз загудел — я махнул рукой... и остался! {(Да — еще было чувство: м.б. вечером найду Виву, ведь мне был дорог каждый час).}
Ехали сначала медленно, но потом понеслись со скоростью 60–70 км. в час. При бледно-лунном свете мелькали по сторонам пустые, безлюдные поля, кусты... Ночь, как бывало на рыбалке на Хомутином... Поезд так мчался, что угольная пыль и осколки били в глаза, пришлось зажмуриться... Вот близко и Карловка. Поезд замедляет ход, но все же делает 12–15 км. в час, а по бокам откосы, ограниченные канавами-водостоками, внутри их доски, удерживаемые перекладинами. Попадешь туда — руки-ноги переломаешь... Как тут спрыгивать, да еще с багажом? Вот и Карловка. Поезд мчится мимо, набирая ход. Лейтенант, который хвалился, что он затормозит поезд, сдрейфил, конечно. А боец... Смотрю, его уж нет! Он сбросил свои вещи с против[оположной] стороны от меня и... ссыпался на скорости 30–40 км. Говорит, упал довольно благополучно. Карловка осталась позади. Куда нас теперь завезут. Сижу и ругаю сам себя, зачем я ввязался в эту дурацкую историю! Поезд несется... и вдруг замедляет ход. Раз’езд, остановка...
— Слезаем, товарищи! — кричу я. — Дойдем до Карловки пешком. Не может быть, чтоб нас далеко увезли...
Быстро слезли, а поезд, не пережидая встречного, поехал дальше. Остановился, только чтобы нас спустить. И вот мы стоим на раз’езде четверо: лейтенант Гаенко с женой, я и один московский железнодорожник.
Спрашиваем: Сколько до Карловки?
— Километров восемь, — говорят какие-то женщины.
Ого! Но все же решаем итти. Ждать встречного поезда невозможно: просидишь всю ночь, а он не остановится, либо сядешь и опять доедешь до Карловки, а он там не остановится и увезет в Красноград!
Пошли. Километра через полтора опять раз’езд.
— Сколько до Карловки, друзья?
— Да километров девять будет!
Вот положение... Но делать нечего. Зашагали по отвратительной обочине дороги из мелкого хряща и песка: для ботинок сущий яд; итти трудно, ноги скользят, под нами хрящ осыпается.
Через каждые два км. делали остановки на 10–15 м[инут]. Трудно давались эти километры. Уж я и стометровые столбики считал и даже шаги между этими столбиками — так как-то незаметнее дорога проходит. Луна почти полная склонялась все ниже и ниже. Безлюдье полное. После этих людей ни одного человека не встретили до самой станции. А пришлось пройти 10 км. с тюками через плечо! Нарезал же мне их ремень! Пришел я к вокзалу весь мокрый...
Внутри вокзала вонь, теснота... Устроились со спутником-москвичем на улице. Я достал и надел джемпер, потом одеяло вытащил из портпледа и подушки, лег на портплед и чемодан, а портплед закрыл кое-как.
— Из-под меня не вытащат...
Проспал часов до 5. Встал, светло, взошло солнце. Попытался оставить в вокзале свои вещи, но служащие не берут, а камеры хранения нет. Пошел с вещами, думая, что м[ожет] б[ыть], отдам в каком-нибудь доме. Спросил направление на аэродром и пошел.
Тишина, безлюдье. Иду на-ура. Наконец, увидел, что какая-то гражданка вышла из калитки и собирается назад. Закричал ей, остановилась.
— Где здесь аэродром?
— Показывает в противополож[ную] сторону.
— Далеко?
— Километра три будет.
— Нельзя ли у вас вещи оставить. Я сына разыскиваю, он тут в авиации работает.
— А зачем вам на аэродром? Вот тут через три дома театр, там много летчиков живет...
Иду скорее туда. Театр в глубине двора, ходит старик-сторож.
— Где тут летчики живут?
— Обойдите кругом, там дежурный, он вам скажет, есть ли там ваш сын...
Добежал до входа в казарму. Приоткрыл. Все спят, сидит дневальный. Поманил его к себе...
— Здесь Волков есть? Вивиан?
— Есть! Он спит еще...
— Позовите его. Скажите, отец приехал...
Ушел. Сижу, волнуясь. И вот... шаги... и показывается мой милый мальчик, мой родной Вива...
Выходит ко мне за дверь, обнимаю его со слезами радости на глазах, целую...
— Что ты плачешь, папа?
Голос изменился, стал грубее, более хриплый. Да и сам он как огрубел. Гимнастерка и вообще весь костюм неважный очень, грязный... Грубые сапоги... Да, не так ходил он у нас дома!
Ушли на травку среди деревьев, сели там, и долго разговаривали. Оказ[ывается], ему дали отпуск и он как-раз хотел в этот день выезжать в Москву: Если б я опоздал на несколько часов, то мы бы опять раз’ехались... Решили, что он возьмет отпуск с 25-го (чтобы как раз попасть на поезд из Днепропетровска в Москву). Сходили в столовую, там мне дали завтрак, которого я даже не с’ел, хотя и не ел со вчерашнего дня, с 3-х часов. Отсюда пошли обратно в театр. Вива вынес мне матрац и одеяло и уложил меня спать на «плацу», где у них происходят строевые ученья. Понятно, что там ни о каком сне не могло быть и речи. Тут пришел Дерюгин; оказывается, он только 19-го приехал в Карловку. Он писал сюда, чтобы Виве дали отпуск, но это распоряжение не было выполнено. Ад’ютант эскадрильи Ив[ан] Петр[ович] Кулаков, с которым меня познакомил Д[ерюгин], уверял, что тот ему о Виве не писал, но это, конечно, отговорка.
В общем, Виве обещали дать отпуск только, когда вернулся Д[ерюгин], и это намечалось на сегодняшнее число.
Пошли мы с Вивой в казарму, я полез в портплед и обнаружил, что саквояж мой с провизией и посудой украден! Очевидно, ночью на станции у меня его вытащили, т. к. я спросонья плохо увязал портплед... М.б. саквояж даже вывалился из под меня. Делать нечего, приходится мириться с фактом. Если бы я не поехал с товарным, то этой пропажи не случилось бы... В общем, «не было хлопот, купила баба порося»!
Кулаков, обещал устроить мне ночлег в комнате, которую он занимает: в казарме у них мне ночевать нельзя.
Ходили с Вивой купаться на озеро; он делал «стоечки», на руках и т.п. Совсем маленький... Силы у него немного. Я предложил ему побороться и сразу повалил его на обе лопатки. Конечно, он не мог накопить сил при том питании, которое у них было, да и вырос мало по той же причине.
После купанья пошли в столовую, Вива «организовал» мне обед, который я с’ел на травке под деревьями. Здесь не то, что в Сталинабаде — обед хороший и порции большие.
Вива пошел в штаб хлопотать документы, ему отказали, предложили притти завтра. Я сделал большую ошибку, что не пошел с ним сам и не настоял на том, чтобы оттуда выдали теперь же.
Офицеры меня пригласили посетить спектакль в Карловском «Доме Культуры». Я обещал пойти.
Отправился на квартиру с Кулаковым, там меня «ввели во владение» кушеткой, на которой можно спать. Кстати, Дерюгин тоже собирается поехать послезавтра в отпуск, в Ростов через Харьков. Хорошо бы поехать вместе до Харькова.
С 3-х часов до половины восьмого я «добирал», как говорят в авиации, и разбудил меня Вива.
Спать было хорошо, прохладно и тихо. Но за время моего сна прошел дождик, а Вива не догадался принести мне калоши. Пошли мы в театр (он же и казарма с другой стороны), я облепил полуботинки густой черной грязью. Там ее обчистили, и я надел калоши.
Долго сидели перед «театром», разговаривали. Потом выяснилось, что, хоть меня и приглашали, но билеты я должен купить сам. Купил два билета по 15 р[ублей] в пятом ряду (хотя, оказывается, можно было за эту цену требовать 1-ый ряд.
Шла муз[ыкальная] комедия «сватання на гончарiвнi». Конечно, для такой глуши, как Карловка, такой театр и такая труппа — смешные для москвича — и декорации, где на заднике рисовались огромные тени действ[ующих] лиц — все же громадное достижение, какого не знала дореволюционная Россия.
Комедия, конечно, была смешная, но т. к. мы с Вивой не могли следить за быстрым украин[ским] диалогом действ[ующих] лиц, то для нас вся соль пропадала. Мы понимали только самое главное, основное развитие действия. Легче стало, когда на сцене появился старый солдат-москаль Осип Скорик, говоривший на русско-украинском жаргоне. Этого мы понимали почти полностью. Было еще одно лицо — сват, помощник Скорика, которого мы поняли от первого до последнего слова, но только потому, что все его реплики были неизменно одинаковы: «Так-таки-так»!
В общем любовь восторжествовала, красавицу-гончарiвну отдали за любимого, а дурак-жених, сын старосты, «получил гарбуз», необыкновенно странного коричневого цвета и мохнатый! Этот «гарбуз», истинная природа которого, очевидно, быть волейбольным мячом, дурак с удовольствием подкидывал к потолку...
Пьеса кончилась в половине первого. Несколько раз во время действия за стенами шумел дождь. Вышли — темно, и грязь жуткая.. Вива тащил меня под руку в неизвестную темноту, через грязь и колдобины. Благо, у меня был с собой электр[ический] фонарик Кулакова, который я взял с квартиры. С помощью Вивиной и фонаря я благополучно прибуксировался к своей квартире. Один я не нашел бы ее ни за что на свете.
24. Спал я хорошо. Утром пришел Вива с «тарой» и мы отправились на базар. Там я прежде всего начал закупать огурцы, купил сотню за 130 руб[лей], наполнил вещевой мешок и отправил Виву разгрузить его, сам же начал массовую закупку сахара по 30 р[ублей] стакан. Скупил наличные запасы у трех баб, а дальше пошла цена — 35 р[ублей]. М.б. по рынку разнесся слух, что приехавший из Москвы крупный спекулянт производит оптовую закупку сахара или уж еще что-нибудь подобное — но дальше пошла твердая цена — 35 р[ублей] стакан. В общем, я купил 33 стак[ана] по 30 р[ублей] и 13 ст[аканов] по 35 р[ублей]. Потом оказалось, что денежные мои ресурсы вдруг истощились и денег у меня меньше, чем я предполагал, рублей на 300. Как это случилось — не знаю. М.б. я купил сахару больше, чем думаю, или дома обсчитался, подсчитывая свои капиталы — не знаю. Но печальный факт налицо...
А тут появился мед весьма заманчивого вида. Все же, когда пришел Вива, освободив мешок, мы с ним купили баклагу за 80 р[ублей] и почти доверху наполнили ее медом: 12 стак[анов] по 30 руб[лей]. Купили еще 115 шт[ук] яблок за 92 р[убля] — наполнили вещевой мешок, а денег осталось около 250 р[ублей] на дорогу хватит, но в обрез...
Снесли покупки домой, пошли в казарму и там узнали неприятную новость: весь штаб уехал по вызову в Красноград, и некому оформить Виве отпуск. Целый день их не было, он ходил в штаб полка несколько раз, и все безрезультатно. Так он документы и не получил; а если б получил, мы бы сели на рабочий поезд в 6 ч[асов] вечера и уехали в Красноград и там бы переночевали... А то завтра еще сколько хлопот и беспокойства, да еще как доедешь на товарном поезде?
Обед Вива мне принес весьма приличный, потом я лежал на кушетке, читал «Дика Дэвиса» и ждал Виву из штаба. Потом не вытерпел, пошел его разыскивать. Не нашел, а только вымотал себе ноги, шагая по липкой грязи: прошел небольшой дождик.
Вернулся обратно. Вива пришел после семи часов и принес чаю в котелке: напился чаю, ел хлеб с медом, потом разговаривали до десяти часов.
25 июля. Встал, еще не было 6 часов. Оделся, вышел на террасу. Там уже сидел жилец этой же квартиры, старый инженер Ал[ексан]др Лаврентьевич Реутский. Мы с ним до этого еще много разговаривали. У него дочь живет в Москве, и он хотел бы переехать к ней, т. к. здесь он совершенно одинок, а я ему советовал, как это сделать. Интересно, что его обвиняют (не формально, конечно) в том, что он не эвакуировался, а остался
перед приходом немцев в Харькове. Обвиняет его в этом даже родной сын, полковник, член партии, бывший комдив, потерявший зрение под Сталинградом. На этой почве у отца с сыном даже обострились отношения. Но старик Реутский (ему 70л[ет]) не мог уехать с заводом, где он работал, потому что тяжело болела жена (вскоре потом она умерла).
Очень тяжелая была жизнь, как он рассказывает. В Харькове ежедневно умирало от голода по 300 человек...
Вот у этого Реутского я попросил взаймы 200 р[ублей] и он охотно согласился дать, но в 9–10 ч[асов], когда возьмет деньги из сберкассы.
Пришел Вива; пошли в столовую, там он мне вынес каши в котелке, и я немного поел. Пошли в казармы, но по дороге встретили ст[аршего] лейт[енанта] Жукова, нач[альника] штаба полка. Я с ним познакомился, и он обещал не задерживать оформления документов. Пришли в казарму, там врид комполка майор Листопад читал нотацию своему «полку» (в двух шеренгах человек 40–50) о необходимости работы над собой, поднятия дисциплины и т.п.
— Эй там, сзади! Что за борьбу затеяли! — вдруг прервал он свою речь «грозным» окриком.
Ну и дисциплинка! Не удивительно, что ребята разболтались. У меня на лекции студенты ведут себя в сто раз лучше, хотя я, по сути дела, не имею таких мер воздействия на них.
После окончания «построения», как это у них называется, я познакомился с майором Листопадом, просил у него «накинуть» что-нибудь Виве на отпуск, но он отказал — больше 10 суток не полагается.
Но что отпуск будет дан, он подтвердил, а я вчера боялся — не по поводу ли перевода куда-нибудь дивизии вызывали штаб... Тогда ведь отменят все отпуска.
Опять пошли в штаб. Жуков был там, вызвал Виву (я Виве дал и свою командировку заверить) и стал оформлять ему документы. Все сделал, но опять задержка: нет Листопада... Ждали его долго, потом Вива ушел оформлять продов[ольственные] дела, а я остался сидеть в «приемной» штаба. Тут на меня «напал» некий Головченко, комсорг полка. Он хотел бы поговорить со мной о литературе, о своих произведениях (но их не было, к счастью с ним). Он пишет повесть о быте сов[етских] граждан, попавших в немецкий плен. Не знаю, насколько это взято из жизни, но вот образцы его стиля (по его рассказам):
О рассвете:
— Золото солнца лижет сумерки (это дословно).
В саду расцвела сирень. Ольга смотрела на нее и думала: «Вот уж восемнадцать раз зацветала и отцветала сирень, а что я видела за это время...» (Это цитирую приблизительно).
Наконец, он от меня ушел, выразив надежду, что еще когда-нибудь встретимся.
Я решил сходить на квартиру за вещами и, кстати, взять у Реутского деньги. Было уже больше 10 часов. Пришел я туда, Р[еутский] огорчает меня сообщением:
— А деньги в кассе будут только в 11 часов!
Я попросил его все-же пойти, м.б. он получит раньше. Он с готовностью ушел. Прибегает запыхавшись Вива за отпуском (я забыл сказать, что его отпуск и свою командировку, подписанные Листопадом, я получил)
— Без отпуска на руках не дают аттестата на продовольствие.
Взял и побежал, условились, что я буду ждать его здесь.
Я сидел, дожидался. Пришел Р[еутский], принес деньги, а тут прибежал и Вива с аттестатом. Я забрал у Р[еутского] письмо к дочери, распрощался с ним, мы взяли вещи и пошли. Пошли мимо штаба; там стояла машина, которая должна отправиться в Красноград, но нам заявили, что нас не возьмут: много уже претендентов. Решили устраиваться на поезд.
Пришли в казарму. Я стал упаковывать вещи, а Вива пошел за продовольствием. Я уменьшил количество вещей, все расположил, как надо, пришел Вива с 4 банками консервов и сахаром. Затем он еще побежал за хлебом, и вернулся довольно быстро. Окончательно все упаковали, стали двигаться, тут пришел Дерюгин.
У Дерюгина сборы задержались, он поедет позднее, но уверен, что к 5 ч[асам] попадет в Красноград. А мы пошли, тут встретили Кулакова, распрощался и с ним, а он приказал красноармейцу донести до станции мой портплед (он довольно-таки тяжел).
Задами до полотна всего метров 200, даже меньше.
— Там стоит товарный поезд, — сказали нам.
Мы заспешили, вышли к полотну. ВСП! (военно-санит[арный] поезд). Стоит и набирает воду. Сложили вещи около открытой площадки, и я пошел разыскивать «начальство», чтобы договориться.
Вдруг свисток, скрипят тормоза... Я уже отошел вагона за два. Кричу Виве:
— Забрасывай вещи! — и сам побежал назад.
Чемодан и портплед закидывал уже на ходу, правда, очень тихом.
Встали в тамбуре и вздохнули от удовольствия:
— Поехали!
Выглянула санитарка.
— Зачем же вы тут сели, товарищи?
— Нам недалеко, только до Краснограда.
Она пошла доложить проводнице. Та пришла раз’яренная, начала гнать нас прочь. Об’ясняю ей положение, ничего не слушает.
— Идите на подножку!
— А вещи?
— И вещи на подножку!
Тут я обозлился и заявил ей, что никуда не пойду.
— Вы бы могли сесть в другие вагоны, туда можно, а к нам нельзя.
— Мне некогда было разбираться!
Ушла в гневе.
Все равно на ходу не ссадят. М.б. так и доедем до Краснограда. Но на какой то станции — на половине пути — он все же остановился. Чтобы не связываться с сердитой бабой и не навлекать на себя неприятностей, слезли и ушли. Направились в хвост поезда и там сели в вагон, при чем один азербайджанец (он был в плену в Германии
Вошли мы в вагон, сложили вещи и поехали наши зайцы честь-честью, не то что ночью, на угольной платформе.
И вот — Красноград! Ура, хай живе, живно, виват и т. д.
Мы снесли вещи в знакомый вокзал, я пошел разыскивать Литовку. Дежурит другая, но сразу сказала мне, что Евдокия Марковна здесь и провела меня к ней в конец перрона. Та встретила меня очень приветливо, сказала, что все сделает. Показала мне свою дочку Надю, ту самую, что спаслась от немецкого плена.
Взяла она у нас документы, деньги и через 10 минут у нас уже были на руках билеты до Москвы!
Теперь мы — «жители»!
Обменялись с Е[вдокией] М[арковной] адресами, я звал ее к себе в гости, обещал к ней приехать за дешевыми фруктами. Звал и ее дочь.
Мне обещали достать и плацкарты, но в половине четвертого выяснилось, что нет ни одной плацкарты. Что ж, поедем в общем! Это общий офицерский, значит там приличная публика.
Сидел, заполнял дневник. Пили с Вивой молоко, позже с’ели по огурцу, доедали печенье...
Примерно
Поезд пришел, а мы чуть не опоздали. Оказывается, он приходит в 445, а я был уверен, что в 545, и сижу, преспокойно читаю. Вдруг вбегает дежурная и кричит:
— Чего же вы не идете на посадку! Днепропетровский поезд уже здесь стоит! На втором пути...
Мы сорвались укладываться, потом побежали, пришлось пролезать под вагонами поезда Москва–Днепропетровск (он то нам и заслонил тот поезд!)
В вагоне полно, прошли его до конца — ни одной свободной полки, даже третьей. Занял было полку (третью) вещами на том основании, что это полка для багажа, но пришел ее хозяин — офицер, и со скандалом сбросил мои вещи. Пришлось сложить их в купэ — против уборной. Вива остался с ними, а я пошел изучать обстановку. Наметил себе одно купэ, сел на продольную лавку, присмотрелся. В компании были два военврача, два моряка и другая публика — все военные или демобилизованные.
Выбрав подходящий момент, представился, пред’явил документ (членск[ую] книжку ССП). Дальше события «развернулись с молниеносной быстротой». Перетаскали вещи под нижнюю полку, через полчаса я уже читал им сказки: «Барон» и «Кит[айский] гусь», сидели мы с Вивой среди них, а в Харькове получили нижнюю полку в свое владение, т. к. многие из них сошли.
26. Проспали часть ночи вдвоем, хотя очень неудобно; с 2 до 5 спал сидя, опершись на столик, а потом разбудил Виву и спал до полседьмого.
День прошел в поезде; представляю себе, с каким нетерпением ждал Вива приезда домой! Часа два я, чтобы скоротать время, рассказывал ему «Дика Дэвиса».
Наконец, пригороды.... Москва! Приехали в 915 вечера с опозданием на 5 минут. Вышли из поезда одними из последних, остановились с вещами, я хотел тут оставить Виву, а сам идти разыскивать наших, вдруг откуда-то вынырнул Адик. Кинулся, поцеловал Виву.
— Что вы тут стоите!
Отправил его за мамой; пришли сначала Таня с Адиком, а потом прибежала Галюська. Слезы и об’ятия... И вот преодолев барьеры проверки документов, идем домой...
Счастливая встреча!
27. Я решил, что надо ехать в МАИ — узнать, не демобилизуют ли студентов, а Галюська предложила зайти к Лапшонкову. Мысль совершенно правильная, они с Вивой пошли, но не застали Ивана дома, он уже уехал в Ин[ститу]т.
День я провел дома, никуда не ходил, оправлялся от дороги...
28. Утром в 7 часов пошли к Лапшонкову. Он нас уверил, что Виву освободят, т. к. он недавно разговаривал с деканом их ф[акульте]та относительно Алексеева — их общего товарища по школе и Ин[ститу]ту.
Он обещал заказать нам пропуска на понедельник (оказ[ывается], у них пропуска заказываются накануне) и поговорить с деканом, а вечером сообщить результаты.
Часов в 12 я поехал по делам. Был у Камира; макет уже отправлен в типографию, верстка будет недели через две. Дубровина дала мне разрешение на аванс в 1000 р[ублей], но не знаю, получу ли я — у них страшное безденежье.
Был в Ин[ститу]те. В секторе кадров мне сказали утешительное известие: подготовка к возвращению ведется, есть такое распоряжение! У нас в Ин[ститу]те даже выделен работник, собирающий нужные сведения...
Замечательно! М[ожет] б[ыть], Вивочка скоро будет дома!
Вечером мать Лапш[онкова] принесла записку: он декана не застал, но секретарша на его вопрос об освобождении ответила утвердительно.
Ура, ура! В понедельник едем в МАИ.
Над «Молнией» пока не работаю, не до того...
29. Были с Вивой в Театре Драмы (б[ывший] Корша), смотрели пьесу Гусева «Весна в Москве» (в стихах). Посмеялись.
Прямо оттуда проехали к Худяковым. Ждали Евгения часа полтора-два — его не было, он ушел гулять с Таней. И вот является он вместе с Бабкиным, оба вдребезги пьяные! Евгений весь в пыли — где то упал... Жалкое и безобразное зрелище!
Что они потом оба вытворяли... Танцевали, падали, пьяными голосами ревели песни...
Потом Евгений меня обвинял в том, что я его не «взял в шоры». Веселенькое дело!
Остальное покроем занавесом молчания, как говорят романисты. Приехали домой мы с Вивой в половине десятого.
30 июля
30. С утра отправились в МАИ. Картина не так утешительна, как ее рисовал Иван. Ин[ститу]т дает отношение в часть, а командиру части предоставляется право уволить или не уволить. Т.к. вообще-то они не пользуются правом демобилизации, то, очевидно, есть какая-то секретная директива, предоставляющая им это право.
— Все будет зависеть от настойчивости вашего сына, — сказал мне декан ф[акульте]та.
Вот уж можно ждать от Вивы настойчивости!
Настроение у меня понизилось, но в основном бодрое. Ведь дыма без огня не бывает. Какие-то распоряжения есть, и я узнаю их через Шиукова.
Из Ин[ститу]та проехал к Реутской; это недалеко — пять трамв[айных] остановок. Ее не застал, но был дома муж. Отдал ему деньги и письмо, сообщил свой адрес на случай, если она захочет приехать ко мне.
Оттуда в Детгиз. Позвонил Шиукову — нет на работе, болеет, позвонил домой — никто не подошел к телефону. Значит он на даче; дачного адреса в Упр[авлении] ВВС не знают. Звонил товарищу Анатолия — Сокологорскому; никто не ответил. Созвонился с Евгением, вызвал его из ЦК. Ходили по тротуару разговаривая. Настроение у него после вчерашнего скверное; говорит, что дал Кате зарок не брать вина в рот совсем. Немного он пить не может: чуть малость выпил, то и готово — дальше и дальше до бесчувствия. Зарок то он дал но сдержит ли?.. Я в детстве насмотрелся на такие вещи и слыхал много зароков. Увы, они не выполнялись!
Просил его, нельзя ли получить какую-нибудь бумажку от ЦК в часть, где служит Вива: просьбу о содействии или что-нибудь в этом роде. Но он отказался, сказав, что ничего не выйдет. Зато обещался переговорить с Московским, б[ывшим] редактором «Стал[инского] Сокола» (теперь он зам[еститель] редакт[ора] «Кр[асной] Звезды»). М[ожет] б[ыть] у того найдется какая-нибудь крупная протекция.
Дома узнал радостную новость: от А. Л. Колбановского получено письмо. Абрам Вульфович жив! Он был в плену в Германии и освобожден амер[иканскими] войсками. Теперь служит писарем. Вот, действительно, неожиданное известие, даже слезы выступили на глазах...
Зато другое сообщение печально: Абрам Исаевич Марголин убит — за месяц до конца войны...
31. С утра отправился к Евгению. Оказалось, что он Московскому не звонил — в 5 ч[асов] повез Таню в санаторий, а М[осковский] еще к тому времени не пришел.
Отправился в Ин[ститу]т, оттуда дозвонился
Вечером был в Детгизе, получил 890 р[ублей] из тысячи, которую мне дала авансом Дубровина. Звонил Евгению и Шиукову, но не дозвонился.
Август.
1. Утром — хлопоты. Шиукову звонил из Ин[ститу]та, он просил звонить ему в 10 вечера. Евг[ений] сказал, что Московский улетел в Берлин; но если бы даже и не улетел, то ничем не помог бы — это уже было в случае, аналогичном нашему. Просил его достать билет, он поручил это Бабкину и сказал, что тому надо звонить часа в 3–4.
В 3 часа поехал в район ЦК и там добивался Бабкина около 1½ часов: он был на совещании. Он освободился около 5 ч[асов] и в 6 ч[асов] мне броню на билет все-таки достал. Очень хорошо. Я забыл записать, что этот трепач Пугачев был у меня 28 или 29 июля, я просил его достать билет (он раньше хвалился своими связями на Курском вокзале) и он обещал достать, но с большой неохотой и усиленно предлагал комбинацию: поехать Виве с Павелецкого вокзала! Я на него абсолютно не надеялся, потому и просил Евгения.
В 10 ч[асов] дозвонился до Шиукова и поехал к нему. Известия неутешительные: никаких приказов нет, сейчас демобилизовать Виву нельзя, и если даже
его в части освободят, то здесь заберет военкомат. Но вопрос в правительстве обсуждается и, возможно, скоро будет решен.
Он был у генерала Соколоверова и тот обещал поставить его в курс дела, как только что-нибудь будет известно. А Шиуков сообщит мне.
Заказал на-завтра пропуск в МАИ и просил заготовить мне еще одно ходатайство насчет Вивы.
2. Утром получил для Вивы билет; большая канитель, т. к. проверяют каждую броню, по ее корешку, присылаемому в центр[альную] кассу. Еще прошлый раз этого не было, но теперь оказалось, что появилось много подложных бронь...
Поехал в МАИ, взял там второе ходатайство о Виве. Декан Журавлев сообщил мне, что у них только один раз забрали студентов, как раз тогда, когда попал Вива — и неправильно. Через 2 недели приехал их представитель из Москвы и восстановил право Ин[ститу]та на броню, и некоторых вернули, кто был близко, а тех, кто уехал в Кзыл-Орду, уже не смогли вернуть. Подумать — только две недели.... Возмутительное самоуправство этих «господ ташкентцев»!..
Ходили все трое в баню; по дороге туда и обратно играли в «балду», как четыре года назад... Вива отлично протер мне спину. Я разразился экспромтом:
Смываю пот
От всех хлопот...
А хлопот было, действ[ительно], много.
Вечером была у меня Реутская, написала письмо для передачи отцу.
Написал я Кулакову, просил его помочь Виве, если только он сможет.
3. Уехал наш милый, родной Вивуся... Проглянул, как солнышко в ненастный день и опять нет его. Поехал мой бедный мальчик к своему бесприютному соломенному матрацу и тоненькому серому одеялу, к одинокой солдатской жизни на чужбине. Но я постараюсь вырвать его оттуда поскорее...
Посадка в общий вагон была поистине ужасной... Несколько раз милиционер откидывал Виву от очереди, т. к. он сразу не сумел тесно в нее вклиниться, а стал как-то сбоку. А после того, как он влез в вагон, ему еще пришло в голову вылезть попрощаться и после этого я кое-как его втолкнул... Как ужасно сейчас ездить. Были там драки, вопли, слёзы, истерики. Милиционеры и проводницы толкались, как дикари. Безобразие!
Уехал Вивуся... Но во время моего пребывания в Карловке, во время совместной поездки домой и жизни его здесь, я убедился, что он совершенно не испортился в армии, что он — прекрасный мальчик, веселый, добродушный и послушный... Все обвинения, выдвинутые против него Дерюгиным — сущая чепуха...
Теперь опять будем бегать к ящику и ждать писем от Вивочки...
4. Написал заявление в Наркомат Обороны с просьбой о демобилизации Вивы и сдал его в приемную комнату Наркомата. Работу над «Молнией» пока не начинал — еще не явилось настроение.
Да — кстати, вчера Галюська сообщила, что демобилизован Костя Губин. Собираемся к ним поехать.
Перечитывал выступление Молотова о внешней политике СССР на заседан[ии] Верхов[ного] Совета 31–X–1939 г. Очень интересно! Вот цитаты:
«Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру...»
«О восстановлении старой Польши, как каждому понятно, не может быть и речи.»
«...Не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма»,
прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию»(!!!)
«Сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе»(!!!)
«...Болтовня о советизации прибалтийских стран выгодна только нашим общим (с Германией! А. В.) врагам и всяким антисоветским провокаторам» (!!)
«...Утверждают, что СССР «требует» себе г[ород] Випури (Выборг) и сев[ерную] часть Ладожского озера. Скажем от себя что это — чистый вымысел и ложь.» (!!)
Если бы сейчас кто-нибудь осмелился бы опубликовать выдержки из этой речи, он улетел бы в такие тар-тарары, что и следов его никому не удалось бы сыскать...
О, политика, политика!
А вот мои предсказания на будущее:
Лет через 5–10 Сов[етский] Союз начнет советизировать пограничные страны: Румынию, Болгарию, Венгрию, Финляндию. Конечно, эти страны сами пожелают присоединиться к нам и это будет проведено путем всенародного голосования. А т. к. «сильной Германии» в Европе не будет, то все протесты Англии против такого положения вещей останутся бесплодными... «Мировая революция» начнет осуществляться иным путем — не изнутри стран, а извне...
5. Начал работу над «Пок[оренной] молнией» — пока с корректирования того, что напечатано. Надо вспомнить материал.
Были с Адиком в театре Станиславского, смотрели «Цыганского барона». Почему то разболелась голова — такая же история была и на «Весне»... Духота, что-ли, так на меня действует? Пил порошок.
6. Корректировал «Молнию».
От Вивы получена телеграмма: «Приехал благополучно».
7. Адик потребовал от меня выполнения обещания ехать на рыбалку. Пришлось согласиться. В 5 часов поехали в Косино на Белое озеро. Вечер был хороший, но клев плохой — поймали два ерша, окунька, да я вытащил маленького линя...
дневник
8. Погода была ужасная, ветер сильный, дождь с перерывами шел почти весь день. Рыбачить было совершенно невозможно, Адик только поймал одного окунька. В 3½ч[аса] поехали домой. Были у нас вечером Пермитины: Ан[астасия] Ив[ановна] и Юрий. А вскоре после их ухода раздалось из репродуктора:
— Говорит Москва. В 10 ч[асов] будет передано по радио важное сообщение...
— Война с Японией! — сразу догадались мы с Галюськой.
Так оно и вышло.
Советский Союз об’явил, что он находится в состоянии войны с Японией с 9 августа. А Евгений все доказывал, что мы с Японией не будем воевать. Тоже предсказатель!
Одна только надежда, что м[ожет] б[ыть] эта война кончится быстро, тем более, что Трумэн об’явил об изобретении в США атомной бомбы страшной силы...
А уж Вивусеньку теперь, наверно, не отпустят. Бедный мальчик... Какое для него разочарование, да и для нас тоже!
9. Опять оперативные сводки Совинформбюро, опять продвижение вперед на n-ое количество километров... Война, война! Количество жертв, действительно, сокращается... для союзников!
С утра печатал «Молнию». Перепечатал 10 стр[аниц]. Лег спать около 4 часов. В 5 часов прибежала с рынка Галюська и разбудила меня сенсационным сообщением:
— Япония капитулировала!
Об этом она узнала от многих людей на базаре, а одного мальчика даже позвали при ней в дом слушать сообщение о капитуляции. Мы, конечно, чрезвычайно обрадовались, поздравляли друг друга.... И что же? Известия через час-полтора показали, что это известие, передававшееся массами людей, чистейшая выдумка! Такая же выдумка, как радостная весть, шедшая из уст в уста 23 июня 1941 г. о взятии нашими войсками Варшавы и Кенигсберга. А ведь в распространении таких слухов — и тогда и теперь — очевидно, повинна чья-то злая воля. И тут не один человек работает, а целая организация, иначе нельзя об’яснить массовость слухов. Провокация ясно чувствуется: пустить радостную весть, а потом горькое разочарование...
Вечером делал Адику ящик для радиоприемника.
С 10 часов началась передача опер[ативной] сводки Сов[етского] Информбюро... Когда мы избавимся от них навсегда?
Сегодня послал Вивочке письмо.
10. А все-таки распространители слухов оказались правы, как это ни странно. Япония заявила о том, что она принимает условия капитуляции. Но — по порядку.
Утром я напечатал 10 страниц, поспал и поехал в Институт по делам.
В трамвае, уже под’езжая к Серпуховке, слышу:
— Сейчас в милиции слышал радио. Япония сдалась...
«Нет, — думаю, — шалишь! Сегодня уже не обманете...»
Но проходя по Калужской площади, вижу у репродуктора кучку людей. Подошел — и своими ушами услышал радостное известие: Япония, действительно, капитулирует на условиях, пред’явленных ей 26 июля, но только не просит затрагивать суверенных прав императора... Но на кой нам сдался их император? Пусть себе царствует!
Итак, Япония сломлена после суток войны с Советским Союзом. Накануне
Поспешил в Ин[ститу]т. Зашел там в кабинет Ивановского и застал целую компанию: директор, Ивановский, Борин, Скарзов и другие. Совместно порадовались, обсудили события и «перешли к очередным делам».
Я заехал в б[иблиоте]ку ССП и поехал домой. Дома еще поработал, напечатал 5 страниц.
Сводка Информбюро рассказывает о новых больших победах. В одном направлении наши подвижные части продвинулись на 170 км. за один день!
11. Ездил в Детгиз, встретился там с Е. Л. Коваленко, редактирующей в «Пионере» научно-популярный отдел.
Она меня просила написать для журнала статью о приемах быстрого счета и вообще расчитывает на мое сотрудничество в журнале. Статью я обещал написать к 20–25 авг[уста] (5–6 стр[аниц] на машинке). Обратилась она ко мне потому, что прочитала мой «Великий счет» (ей дала читать Фраерман) и он ей понравился. Она даже думает использовать оттуда кое-что, если увеличится об’ем журнала. Говорил также с ней об очерках «Покоренной молнии».
«Самолеты» продвигаются. Получил сегодня верстку. Книга получилась солидная — с иллюстрациями — 16 печатных листов.
Камир поднял вопрос — как быть с иллюстрациями немецких самолетов: ведь их теперь не будет существовать? Я нашел выход: поставим под названием самолетов года — 1941, 42 и т. д. Тогда это уже будет история, а то, что существовало, из истории не выкинешь...
Газеты принесли известие о том, что Япония еще «рыпается». Мин[истр] военный призывает войска к сопротивлению — он, видите, против капитуляции. Но это бесплодные потуги. Все равно, через несколько дней вся эта история кончится. Трумен грозит японцам атомными бомбами. Ужасное изобретение — эта атомная бомба. Одна бомба заменяет 20 тысяч тонн взрывчатых веществ. Оказывается, немцы тоже над ней работали, но не сумели добиться успеха... А если б добились, плохо было бы наше дело — пожалуй, они действительно получили бы мировое господство! Очевидно, в связи с этими их опытами стоит борьба за «тяжелую воду», о которой я читал в каком-то журнале. «Тяжелая вода» нужна для расщепления атома и ее вырабатывал один норвежский завод. Но немцы так и не могли довезти эту «воду» до Германии — она была потоплена в Балтийском море вместе с пароходом, который ее вез.
В 8 часов вечера об’явили, что четыре державы принимают капитуляцию Японии с тем условием, чтобы японский император выполнял все приказы союзного командования и чтобы он отдал приказ о прекращении военных действий. Второе условие: правление в Японии должно быть установлено по свободной воле народа и до установления такого правления союзные войска останутся в Японии. Что-то ответят японцы?..
12. С утра попечатал, потом ездил на Отдых, посмотреть дачу. Дело ограбления продвигается: снята еще часть переборок, исчез столб, от которого шла электрическая проводка...
Дневной итог: 10 перепечатанных страниц.
13. Был в Детгизе. Просмотрели с Камиром вёрстку; он обещал заплатить за иллюстрации в размере 25% от их листажа. Слушал рассказы И. Всеволожского об атомной бомбе. Не знаю, правда или нет — будто бы она весит всего 1½ кило; американцы якобы сбросили еще одну бомбу на Нагасаки и уничтожили половину города. В газетах об этом нет.
Был в Упр[авлении] по охр[ане] авт[орских] прав, получил 210 р[ублей] гонораров. Оказывается, Ташкентский кукольный театр ставит «Волшебника», но не подумал уплатить мне за право постановки. Подал заявление в УОАП с просьбой взыскать.
Заходил к Ефиму. Возникла мысль написать совместно пьесу. По дороге домой у меня явилась богатая тема: «Солдат вернулся из плена». Но такую пьесу надо писать быстро...
Перепечатал 15 страниц.
14. Никуда не ходил, занимался книгой. Перепечатал 20 страниц. Материал для перепечатки почти исчерпан, осталось всего на 3–4 стр[аницы]. Завтра примусь писать. Пока перепечатано 192 стр[аницы]. Напишу еще minimum 100 — итого получится около 300 страниц.
15 августа 1945 года.
Торжественный, незабываемый день!
Окончилась Вторая Мировая Война!!!
Шесть лет грохотали пушки по всему миру, лилась кровь на полях сражений, кровавый Молох пожирал бесчисленные гекатомбы трупов... Какой страшный урон человечеству нанесла эта война, небывалая по масштабам, страшная по своей продолжительности. Что перед этой войной Семилетняя война? За все семь лет ее не уничтожено столько жизней и материальных ценностей, сколько унесли семь дней Великой Войны!..
Но теперь наступил период мира и покоя, когда измученная, истерзанная планета будет залечивать свои раны.
Мир, желанный мир! Надолго ли?.. Неужели пройдет десятилетие-другое и человечество, снова охваченное кровавым безумием, ринется в чудовищную борьбу?..
В тревожную эпоху мы живем. Сегодня передавали по радио, что в США в ближайшие полгода окажется от 4 до 8 миллионов безработных. Капиталистический мир, покончив с фашистами, станет задыхаться в железных тисках экономического кризиса. И кто знает, на какие авантюры он решится, чтобы избавиться от кризиса? А тут еще эти атомные бомбы! Какой соблазн покончить раз и навсегда с коммунизмом.
Темное, смутное, тревожное время...
Но — пока что будем как птицы небесные! Будем наслаждаться миром, не заглядывая в будущее...
О мире мы узнали только утром, а об’явили о безоговорочной капитуляции Японии, оказывается, в два часа ночи. Но мы уже спали.
Заключен союзный договор с Китаем — факт большого политического значения.
1 сентября 1939 года — 14 августа 1945 года. Вот две знаменательные даты, которые долго-долго будет помнить человечество. Начало и конец Великой Войны...
Вторая Русско-Японская война продолжалась шесть дней: 9–14 августа 1945 года.
Приступаю к работе над «Покоренной Молнией».
10 часов вечера. Рано, оказывается, праздновать победу. Только что опубликовано раз’яснение нач[альника] ген[ерального] штаба генерала Антонова о том, что поскольку японская армия еще не сложила оружие, военные действия будут продолжаться... Но надеюсь, что этот момент недалек, тем более, что японский военный министр — главный сторонник сопротивления — покончил самоубийством.
Была сводка Совинформбюро.
16. Писал главу «Автоматика». Написав, перепечатал — вышло 10 страниц. Теперь уже книга перевалила за 200 страниц.
Вечер. Ничего не понятно. Сегодняшнее сообщение с фронта гласит: «День 16 августа прошел под знаком сильного контр-наступления японцев...»
Правда, атаки их отбиты и заняты города, но что же это тогда за комедия с капитуляцией? Или командующие армиями не хотят исполнять приказов центра? Вот тебе и конец войны...
17. Продолжаю «Молнию». Написал и перепечатал 10 страниц «Телемеханики» и есть еще страницы две на завтра. Это уже половина главы.
Вечером был Ефим. Разговаривали о пьесе. Пришли к соглашению о том, что плен советского солдата рискованная тема, пьесу могут не пропустить. Решили взять такую тему: «Солдат нашелся» и писать ее в плане веселой комедии.
С фронта утешительные известия: японцы начинают сдаваться. За сегодняшний день сдалось больше 20 тысяч человек. «Лиха беда — начало!»
18. Огородный день: с утра до вечера обрезали и подвязывали к кольям помидоры, удобряли и поливали. Так устал, что было уж не до работы.
Сводка: количество японцев, сдающихся в плен, увеличивается.
19. С утра опять помидоры. Помогал Адику натягивать антенну.
Вечером написал очерк для «Пионера»: «Быстрый счет». Письмо и перепечатка заняли 2½ часа. Вышло 5 стр[аниц] на пиш[ущей] машинке.
Война идет на убыль. За сегодня сдалось около 100 тысяч японцев. На многих участках боевые действия прекратились, идет прием пленных.
Наши войска на подступах к Мукдену, знаменитому Мукдену, который так памятен мне еще по русско-японской войне... В Мукдене высажена авиадесантная часть.
От Вивы нет писем — ни одного не написал со времени от’езда. Опять беспокойство.
20. По настоянию Галюськи послал второе письмо Сталину с просьбой о предоставлении квартиры. Первое письмо послано 9 июня. Ответа не было.
Был у Дубровиной, разговаривал по квартирному вопросу. Она согласна написать письмо {в Моссовет}, но, по ее словам, это безнадежное дело. В ССП лежат без движения заявления с резолюциями Молотова. Многие писатели живут в еще худших условиях (С. Т. Григорьев живет где-то в сарае, возле уборной), а выхода нет. Но Сталин дал задание в этой пятилетке покончить с отставанием жилищного строительства.
Разговаривал также по поводу переиздания «Волшебника». Пока надежд нет, так как план очень напряжен — и теперь уж не из-за бумаги, а из-за отсутствия рабочей силы. Нехватает 300 рабочих, из них часть высококвалифицированных.
Вернувшись из Детгиза, поехал с Адиком на рыбалку в Косино.
21. Опять пришлось раскаяться, что уступил просьбам Адика. Погода скверная, ветер, дождь. Ничего не поймали, хоть рыбаки присяжные и ловят. Но мы не умеем: купили мотыля, а насаживать его надо тоже с толком. В общем — ничего не вышло.
К полудню вернулись домой.
Вечером напечатал 10 страниц «Молнии».
22. Был у Камира, получил верстку для окончательной обработки с его указаниями.
Получили письмо от Вивы. Он в Карловке, пока их часть остается там.
23. Только что вернулся с Моста — слушали и смотрели салют (24 залпа из 324 орудий) — по поводу окончательной победы над Японией. Великая радость — наконец-то закончилась мировая война... Все теперь пойдет «на поправку»!
В 9 ч[асов] 00 м[инут] вдруг об’явили: «Товарищи! Сегодня в 9 ч[асов] 05 м[инут] вечера будет передано по радио важное сообщение....». А потом был передан длиннейший приказ с перечислением множества генералов, полковников и т. д. К 10-ти пошли с Адиком смотреть салют на мост — ведь это последний салют победы, который мне вообще пришлось увидеть. Думаю, что мне уж не придется переживать 3-ью мировую войну. То, что пишут в «Брит[анском] Союзнике» об атомных бомбах ужасно... Применение их поведет к осуществлению фантазий Уэллса о гибели цивилизации.
Вчера половину дня и сегодня весь день провел за окончательной правкой «Самолетов». Написал туда несколько абзацев об атомных бомбах... Теперь еще надо ехать с книгой к Шиукову.
24. Был у Шиукова, свез ему окончательно одобренную Камиром верстку со всеми сделанными мною изменениями.
Вечером работал над книгой («Молнией».
25. Усиленно принялся за «Молнию». Написал и напечатал 10 страниц.
26. 10 страниц «Молнии». В 11½ ч[асов] вечера было сказано по радио, что в 12 ч[асов] будет передано важное сообщение. Оказалось — договор с Китаем. КВЖД, Порт-Артур и Дальний переходят в наше совместное пользование с китайцами на 30 лет. А я как раз в эти дни читаю эпопею Степанова «Порт-Артур». Очень интересно.
27. Книгу двигаю усиленно. Сегодня перепечатал 20 страниц. Наметил себе срок — вчерне закончить к 5/IX.
28. Никуда не выходил из дому, сделал еще 20 страниц книги.
29. Был в Ин[ститу]те, получил ордер на материал для костюма. Звонил Шиукову — он все еще не сдал верстку Камиру, обещает сделать это завтра.
К «Молнии» прибавилась еще 21 стр[аница]. Теперь уже перепечатана 301 стр[аница].
30. Я таки-да сделал 20 страниц. Из них в этот день написано больше половины.
31. Написал 13 страниц, удалось перепечатать только 10. Книга подходит к концу. Я нигде не бываю, работаю, как проклятый.
Cентябрь.
1. Сейчас проводили Адика в первый раз в 10 класс. Теперь он будет учиться в соседней 401-ой школе, где кончал Вива.
Сажусь за работу.
Напечатал 10 страниц, еще осталось несколько страниц неперепечатанных; не мог уж справиться — чувствуется усталость после большой и напряженной работы предыдущих дней.
2 сентября 1945 года — день окончания 2-ой Мировой Войны!
Итак, Вторая Мировая Война — кончилась! Шесть лет и один день.... Для нашей страны больше четырех лет сверхчеловеческого напряжения, великих лишений и тяжкого труда. К счастью, теперь все это позади.
Обращаюсь к первой книге моего дневника. Нахожу там такую запись:
«2–6 сентября 1939 г. ... Идет германо-польская война. Немцы быстро движутся вперед. Мне почему-то кажется, что мы возвратились к временам Екатерины II и что предстоит раздел Польши. Недалекое будущее покажет, прав я или нет...»
Я был прав, с той лишь поправкой, что то, что мы взяли, осталось у нас, а области, захваченные Германией, воскресли, присоединив к себе восточные немецкие земли. Хорошо, что кончились там всякие «чересполосицы», «Данцигские коридоры» и т.п., и что немцев выселяют в Германию, но все же, думается мне, что 80 миллионов немцев, стесненных на значительно уменьшившемся пространстве, большая угроза миру...
Тогда же я писал:
«Что то принесет эта война нашей стране?..
Мы живем в эпоху величайших исторических катаклизмов...»
А тут еще атомные бомбы появились на свет!
В 2–30 дня выступал Сталин. Речь его была краткой, он говорил о счетах с Японией, напомнил, что старшее поколение 40 лет ждало расплаты за Порт-Артур и за 1904–1905 год.
Вслед за тем было об’явлено о том, что завтра всенародный праздник, день Победы над Японией.
За несколько часов перед этим представители японского правительства подписали на линкоре «Миссури» безоговорочную капитуляцию.
Утром я работал в Лен[инской] б[иблиоте]ке, выписал кой-какие материалы, написал статью об электропечах, а когда вернулся, мне тут и сказали, что будет говорить Сталин.
Сделал сегодня семь страниц.
Книга подошла к концу.
3 сентября — День Победы над Японией.
С утра я работал, как обычно. Написал статью о телевидении, «Спектр электромагнитных волн».
Перепечатал семь-восемь страниц.
«Покоренная молния» окончена, конечно, вчерне. Еще много и много над ней придется поработать, но все же костяк книги готов. Вышла она очень большая — не меньше 16 печатных листов.
В 7 часов поехали с Адиком к Пермитиным. По дороге видели приготовления — прожектора чуть не на каждом углу. В 850 зачитали приказ Сталина о салюте, а в 9 начался салют: 24 залпа из 324 орудий, сопровождаемые светом множества прожекторов.
Смотрели салют с балкона пермитинской квартиры.
Говорили с Ефимом о том, чтобы через несколько дней начать работу над пьесой. Взял читать его роман «Сердца двух», alias «Мстители», alias «Мужество», alias «Беглец», который он начал писать еще у нас на даче в 1936 году.
4. Сидел за машинкой и отстукивал оглавление «Молнии», когда ко мне принесли из Детгиза «Самолеты». Камир просит заменить еще один кусок — страница на пишущей машинке. Когда все это, наконец, кончится?
К трем часам поехал туда. Кусок, оказывается, выброшен Шиуковым. Заменил его написанным в редакции боевым эпизодом. Теперь, как будто все. Камир обещает, что недельки через три книга будет подписана к печати (тогда она уже пройдет цензуру). Но, по его словам, типография работает очень плохо и такого тяжелого положения в издательстве не было еще за все время войны..
«Молнию» он разрешил мне держать у себя еще две-три недели, т. к. раньше он все-равно за нее не сможет за нее взяться.
— У тебя тут мало войны, — заявил он после того, как просмотрел оглавление.
Я доказывал, что после войны не надо быть настолько узкими и выпускать книги познавательного характера.
Кстати, я спросил его о приеме беллетризации (у меня введен Голь). Он его отверг. Придется переработать. Существенных изменений это не внесет, т. к. я ввел его на пробу — в двух-трех местах.
Погода стоит отвратительная — частые дожди, холодно. Сегодня занимались огородной кампанией — сняли 150шт[ук] помидор. Со снятыми прежде это уже составляет три с половиной сотни. Едим их, не стесняясь, а на рынке они сейчас все еще 50 р[ублей] кило.
Кстати, у нас острое безденежье, бьемся в ожидании выплаты за «Самолеты». Галюська продала уже на рынке две пары калош, полученных по ордерам (одни за 540 р[ублей], другие за 500). Цены на рынке не проявляют большой тенденции к снижению.
От Вивы получили на-днях открытку. Пишет, что, возможно, они опять поедут в Сталинабад.
5. Решил дать себе некоторый отдых. Разбирался со своими рукописями (черновиками). Сколько же у меня накопилось их за десять лет литер[атурной] работы!
Подобрал все материалы по «Алт[айским] Робинзонам». Думаю переработать повесть...
Вечером читал и правил «Сердца двух». Сидел до двух часов ночи: хорошо пишет Ефим!
6. Утром сидел над пермитинским романом. А потом занялся «Алтайскими Робинзонами»: перебирал и просматривал массу вариантов. Какая уйма была затрачена на них труда! Обидно, если этот труд пропадет напрасно... Выясняя историю книги, перечитывал «летописи» тех времен — 1, 2 и 3-ью книги «Дневника». Очень уж я разбрасывался и множество работы делал впустую. И особенно той, что затрачивалась на наши произведения с Розовым. Сколько на них израсходовано энергии, а ведь ни одно из них не «увидело света», что называется... Надо работать над большими вещами и не разбрасываться по мелочам. Только — высокое качество работы!
Займусь в эти дни «Робинзонами».
7. С утра работал над «Робинзонами», прошел несколько глав. А вечером был у Ефима, свез ему рукопись его романа со своими замечаниями. Познакомился у него с поэтессой Марией Васильевной Страховой. Она читала свои очень красивые стихи из поэмы, названия которой я не знаю.
8. Сегодня опять засел за «Робинзонов». Приятный сюрприз: среди множества остатков от различных вариантов нашел цельный, подобранный и подработанный, самый последний «археологический» вариант — вплоть до «Заключения». Почему я его тогда не сдал в Детгиз, решительно не помню. Скорей всего потому, что был уязвлен отношением к этой книге редакции, и в особенности Н[адежды] А[лександровны] Максимовой. Теперь она и пальцем не притронется к этой книге!
А вариант хорош! Очень интересен, и если еще над ним как следует поработать, славная получится книжка!
Теперь моя работа значительно ускорится. За неделю я его пройду, сдам читать Ефиму, а сам сяду на «Молнию».
9–10. С утра до вечера за письменным столом, часов по 12. Зато прошел по всей книге, усилил «археологический» элемент, несколько оживил образы, устранил неувязки. Перепечатал много вставок, сделал вклейки и переклейки, перенумеровал... Словом, проделана большая работа. Теперь можно будет отдать ее Пермитину.
11. Одиннадцать часов утра. Большое событие: только что был обследователь из секретариата пред[седателя] Моссовета Попова — некий Приставкин М. П. Оказывается, мое заявление Сталину переслано Попову. Приставкин все осмотрел, я ему рассказал об условиях своей писательской работы. Он сказал, что у них сейчас очень трудное положение с жилплощадью, но обо мне будет доложено Попову. Просил позвонить через 4–5 дней. Что-то будет?
Но теперь я твердо уверен, что, когда положение с жилплощадью станет полегче, квартиру я получу.
Удивительный сегодня день!
В два часа получили письмо от Вивы; он пишет, что есть приказ об освобождении студентов второго курса и выше и что, возможно, его освободят; но нужно, чтоб я выслал справку из МАИ о том, что его примут на II курс; может быть, и без этой справки дело выйдет, но с ней (это я так думаю!) будет наверняка.
Я поехал в Детгиз, звонить оттуда, хотя у меня сегодня весь день болит голова. Секретарша факультета сразу же сказала, что они дадут справку, что он на II курсе и обещала выписать на завтра пропуск. Завтра поеду.
А в разговоре с младшим редактором военной редакции я узнал, что будто-бы Детгиз представил меня к ордену... Только дома потом Галюська высказала предположение, что, быть может, речь идет о медали «За доблестный труд». Хотя к этой медали представляет председатель ССП. Ну что ж, поживем — увидим. Во всяком случае, отрадно то, что в Детгизе меня ценят...
Итак, три приятные новости в один день!
Был у Поступальской, которой отдал «Барсака» и «Родное знамя», но она еще и не начинала читать...
12. С утра поехал в МАИ, получил справку о том, что Вива мобилизован со II курса; к сожалению, я забыл накануне предупредить о том, чтобы они мне приготовили две справки (вторую для Шиукова). А вторую при мне сделать было нельзя, т. к. не было декана. Договорился о пропуске на следующий день и просил вторую справку приготовить.
Оттуда поехал в свой институт, получил расписание занятий и бесцельно просидел больше двух часов, ожидая, когда откроют карточное бюро (дело шло о перемене адиковой карточки). Но так и не дождался. В общем, из-за этого весь день пропал.
Виве справку отправил ценным пакетом.
Вечером читал и слегка правил «Робинзонов». Но теперь уже «вчитался», недостатков не вижу.
13. Был с утра в Ин[ститу]те, созвонился с Шиуковым о том, что приеду вечером и привезу ему справку (перед этим, конечно, позвонил в МАИ).
Отправился в МАИ, там взял вторую справку и домой. Вечером заехал было к Пермитиным, но никого не было дома, пошел к Шиукову пешком по вечерней Москве, хотя и сияющей огнями, но в не весьма достаточной мере.
Шиуков попросил меня написать заявление на имя генерал-полковника авиации Смородинова (о демобилизации Вивы), что я и исполнил. Ал[ексей] Вл[адимирович] очень сожалел, что это не было сделано тремя днями раньше — Смородинов у него как раз был... Но ничего не поделаешь. А[лексей] В[ладимирович] обещал на завтра же пойти в это управление и похлопотать. Итак, в отношении Вивы я сделал все что мог и сделал быстро... Будем ждать результатов.
Вернулся около 12 ч[асов], дома нет света. Поел и разделся в темноте.
14. В МАИ — когда я был вчера и позавчера — видел группы немецких военнопленных, таскающих на носилках кирпичи, цемент и т. п. На душе стало весело и гордо: я — сын народа-победителя! Дорого обошлась нам эта ужасная война, но зато теперь «завоеватели мира» с белыми повязками на рукавах «ВП» работают на нас (правду сказать, очень паршиво: еле-еле тянутся, никто, верно, их не подгоняет!)
Но пора приниматься за «Покоренную Молнию»... Вчера Шиуков мне сказал:
— Хорошо писать такие книги... На них растешь, учишься...
Я ничего не возразил, но если обстоятельства сложатся благоприятно, это моя последняя научно-популярная книга (не считая, конечно, математических — те я согласен писать).
О «Самолетах на войне» Шиуков сказал
— Хорошая получилась книга.
Ну, и нехай буде так!
15. Начал снова работу над «Покоренной молнией». Просмотрел несколько десятков страниц.
Звонил Шиукову, но он еще не хлопотал о Виве, т. к. не был в Управлении.
16. Весь день работал на «Молнией». Дошел до половины.
17. Начало учебного года. Являлся в Ин[ститу]т, хоть занятий у меня и не было.
Звонил Шиукову; он был в Управлении и там ничего не знают, что, по меньшей мере, удивительно, когда об освобождении студентов пишут уже газеты. Ш[иукову] сказали, что Виву может только освободить Смородинов, в виде исключения. Он постарается его повидать. Думаю, что Виву скорее освободят на месте.
Звонил Приставкину. Ответ неутешительный:
— Попов отказал, т. к. жилплощади нет.
И они даже не берут на учет.
— Зачем мы будем брать, когда не можем удовлетворить...
— Что же мне — снова подавать?
— Вот через годик-полтора легче будет, начнется строительство...
Приставкин мне сказал, что они пишут ответ в ЦК по моему делу. Подожду что мне оттуда сообщат, а там видно будет, как действовать. Может быть, в этом ответе (если только его пришлют мне!) будет какая-нибудь зацепка.
Завез Ефиму рукопись «Робинзонов».
18. Первые лекции в Институте. Прошли, как обычно. Совещались с Янушевичем о выпуске газеты. Решили об’единить две редакции в одну во избежание параллелизма в работе. Заявил о своем желании вести в Ин[ститу]те литературный кружок. Борин отнесся к этому с большим удовлетворением, а комсомол и профком пришли в восторг.
— А вы имеете звание писателя? — спросил меня председатель профкома.
Пред’явление членской книжки ССП произвело большой эффект.
Работал над «Молнией».
19. Закончил просмотр «Покоренной молнии», сшил рукопись в двух книгах. Заодно оформил статью для «Знамени».
20. Весь день жестоко болела голова. Настолько болела, что я даже запутался
21. Ездил в Ин[ститу]т, но ничего существенного в отношении газеты не сделал. Оттуда проехал в Детгиз; Камир опять дал мне «Самолеты» для исправления одного абзаца. Когда же я с ними покончу?
Был в «Знамени», сдал статью некоему Заксу, который ведает отделом публицистики; обещал прочитать к вторнику.
Взял в б[иблиоте]ке Детгиза амер[иканский] журнал «Amazing Stories» (два номера) и том Стивенсона на английском. Решил приналечь на английский язык и добиться того, чтобы читать совершенно свободно.
Вечером читал о подвигах робота Адама Линка и его жены Евы (!): «Adam Link saves the World». Занятно написано, хотя и с массой несообразностей.
22. Исправил абзац, свез «Самолеты» Камиру. Да — накануне сдал «Молнию», но Камир заявил, что он приступит к ее чтению не раньше, чем через месяц. «Самолеты» пойдут в цензуру, где будут лежать 10–12 дней (по словам К[амира].) Деньги все еще далеки, а как нам их нужно...
23. Ничего существенного. Снесли на рынок старую кровать Адика (Г[алюська] ее перекрасила) и сдали в магазин за 200 р[ублей].
Рвали помидоры.
Вечером была Нюся со своим «женихом». Начал читать «Необыкн[овенную] историю доктора Джекилля и господина Гайда» по-английски. Стивенсон — мастер увлекательной интриги! Как он умеет накалять интерес и заставляет читателя строить неверные предположения... Очень здорово!
24. Дочитал «Джекилля». Довольно быстро осваиваюсь с английским. Повесть в 90 страниц прочитал за несколько часов. Главная трудность в английском языке — это его идиоматические обороты.
По вечерам опять много времени отнимает Адик.
25. До 2-х часов в Ин[ститу]те. Звонил в «Знамя», просили притти завтра.
Забыл записать за 21 число: был в Радиокомитете, познакомился с редактором Евг[енией] Сем[еновной] Живовой. Поставил вопрос о возобновлении «Волшебника» Она мне сказала, что «Волшебник» стоит в годовом плане. Обещала прочитать книгу и просила звонить на следующей неделе. По обыкновению всех радиоредакторов она забросала меня кучей заказов. Между прочим, просила написать приключенч[еский] рассказ, к которому ребята сами придумывали бы конец.
Дал ей сценарий (кукольный) «Рыбки-финиты».
Около радиоком[итета] встретил Л[ьва] М[оисеевича] Квитко. Он напомнил мне, что мы с ним должны написать пьесу. Я обещал на-днях зайти. Надо будет, действительно поработать с ним, как с соавтором: Ефим чересчур уж ставит себя высоко, и с ним каши не сваришь.
26. С утра сел придумывать план пьесы, которую мы будем писать с Квитко.
После часового сиденья за письменным столом родился сюжет и состав действующих лиц пьесы «Психические лучи». Некоторые из героев пьесы рисуются мне уже достаточно ясно.
В 12 часов поехал «паломничать».
Журнал «Знамя», как я и предполагал, принял статью «Электричество в советской военной промышленности».
Только попросили снять очерки «Мир без электричества» (а я его куда-нибудь суну! — очерк то хороший...) и «Эл[ектриче]ство в медицине» (он не вяжется к теме) и убрать чрезмерную популяризацию, «годную лишь для детского читателя» (а ведь чуют, в чем дело!). Об’ем довести до 24 стр[аниц].
Просили сделать переделки к 10/X.
Был в Московском Кукольном Театре у худ[ожественного] руковод[ителя] Ник[олая] Мих[айловича] Савина. Театр по своему внутр[еннему] убранству превзошел мои ожидания — довольно приличный зал, фойе и т. д. Савин встретил меня приветливо, он читал и книгу и пьесу в первонач[альной] ее редакции (позже, уж расставшись с ним, я вспомнил, что я давал ему пьесу, когда он был худ[ожественным] руков[одителем] в кук[ольном] театре на Петровских линиях, и он пьесу тогда отверг; вот почему его фамилия показалась мне очень знакомой — но я не узнал его, он очень похудел и «полинял»). Савин знает, что пьеса почти была готова к постановке у Швембергера; кстати, он рассказал мне и о судьбе Ш[вембергера] — оказывается, он был выслан из Москвы, как немец.
Сейчас его, как будто, вызывают.
Савин обещал почитать «Волшебника» и дать ответ через неделю. В разговоре о том, что еще мной сделано, коснулись «Витаминова», он просил его принести.
Звонил Квитко. Он болен гриппом, но очень просил меня зайти через день-два.
— Я очень хочу заняться драматургией, — заявил он.
Камир подписал «Самолеты» к печати, мы с ним сделали еще несколько мелких поправок — уже в последний раз. У него я встретил Леонида Соловьева, напомнил ему о том, что до войны мы встречались у Ефима. Оказывается, он женат на Седых. Я ему рассказал, что мои рукописи лежат у нее больше года. Он свалил вину на «начальство» и обещал переговорить с ней, но это, конечно, слова.
Вечером занимался с Адиком и готовился к лекциям.
Да — сегодня в газетах опубликован Указ Президиума Верх[овного] Совета о демобилизации студентов — теперь-то мы дождемся Виву домой!
27. Ничего существенного.
28. Ездил в Ин[ститу]т по делам стенгазеты. Поймал меня завед[ующий] кафедрой марксизма и предложил написать статью о работах Спасского. Доц[ент] А. Г. Спасский организовал группу художественного литья; отлит целый ряд бюстов, а сейчас они делают бронзовые знамена, которые будут осенять гробницу Ленина. Ознакомился с работой, а вечером написал статью.
Начал читать по-английски Стивенсона «More new Arabian nigts» — «The Dinamiter», это вещь, которая никогда не печаталась в России.
29. Утром был в первый раз у Квитко. Мой замысел ему очень понравился; сюжет обсуждали, сейчас дальше будет продумывать он, встретимся в понедельник. Он внес некоторые интересные предложения.
Под впечатлением разговора с ним подал заявление о приеме в группком писателей Детгиза и «М[олодой] Гв[ардии]»; из институтского месткома выйду.
Выйдя от него, шел по Маросейке, вдруг меня нагнал Ал[ексан]др Игн[атьевич] Орлов, очень обрадованный тем, что меня встретил; я зашел к нему, посидел у него часа полтора.
Был в УОАП’е, там еще из Ташкента ничего нет.
Вечером отделывал статью для «Знамени», читал «Динамитчика». Очень здорово!
30. Читал Стивенсона, ездили в Никольское на именины к Верочке Барсуковой.
Октябрь.
1. И снова гляжу я назад, начиная новую книгу дневника...
Отшумела великая война, легли в сырую землю герои последних боев на Западе и на Востоке, и надо строить мирную жизнь. Но мрачен еще политический горизонт, еще фашистские последыши терзают живое мясо народов в Испании, Аргентине, Греции, Иране... А тайные, но сильные друзья фашистов в Англии, Франции, США стараются свести на-нет последствия грандиозной победы...
В моей литературной жизни за этот год немного было выдающихся событий: премировали «Самолеты», написал «Покоренную молнию», возобновил работу над «Алтайскими робинзонами», сдал на конкурс «Великий счет».
Надеюсь, в дальнейшем события пойдут более ускоренным ходом.
С утра поехал к Квитко. Он эти дни болеет, но не мог думать много над сюжетом. Все же час мы с ним побеседовали, наметили кой-какие линии. Он опять очень хвалил мой сюжет, вернее, идею комедии.
От него я отправился в Детгиз. Камир подписал «Самолеты» к печати, сегодня они отправлены в цензуру. Книгу К[амир] одобряет, кроме главы о русских изобретателях, которая, по его словам, «жидковата».
Был я у Пискунова, разговаривали о моей работе, о тех жанрах, в которых я пишу. А затем разговор перешел на серию исторических рассказов, которые Детгиз будет издавать в 1946 г[оду] для 3–4 класса, как пособие по русской истории (материал для внеклассного чтения). Слово за слово, и договорились до того, что я взялся написать рассказы на три темы: «Александр Невский», «Татарское нашествие», «Как росла и строилась Москва» (общий об’ем 8 листов). Максимова будет заключать договор. Кстати — она прочитала «Царского токаря» и заявляет, что книга пойдет, но нуждается в некоторых сокращениях. Однако коренной переделки она не требует. Издать вещь в будущем году они не смогут, так как пойдет толстовский «Петр I», «а двух Петров им не осилить» (!)
Более получаса звонил в Радиокомитет, но не мог добиться соединения.
Вечером сидел, обдумывал сюжет «Психических лучей», заносил свои мысли на бумагу.
2. Занимался в Ин[ститу]те, а вечером читал Стивенсона.
3. Работал над «Псих[ическими] лучами». Составил и перепечатал подробный план пролога и двух картин I-го действия. Вечером у нас были Марголины. Миша очень распустился без отца (а отец уж никогда не вернется!), пьет и курит и очень плохо учится. Мать приезжала советоваться относительно его будущности. Боится, что по окончании школы его сразу заберут в армию и тогда — прощай учёба!
4. Звонил Квитко: Намеченное свидание не состоялось — он болеет, охрип окончательно.
Получили печальное письмо от Вивы: он едет в Сталинабад без денег, по той справке, которую он привез с собой, его не освобождают, а последнюю, посланную ему, он не получил (не успела дойти). Значит, не так скоро еще мы его увидим...
Читал Стивенсона.
5. Утром проснулся с головной болью: пил порошок, лежал с компрессами, к часу стало лучше, поехал по делам.
В Детгизе взял у Максимовой еще две темы: «Поход Ивана IV на Казань» и «Севастопольская оборона».
Заключили предвар[ительный] договор на книгу «Как росла и строилась Москва» — 5 листов, гонорар 2500 р[ублей] за лист (при тираже в 15000; но, по словам М[аксимовой], тираж будет чуть ли не в 3 раза больше и за каждый последующий «завод» будут платить). Срок 1 января. На все книжки заключить договор сразу не согласился Кононов.
«Самолеты» в цензуре.
Звонил в «Пионер». Коваленко просит включить новые приемы счета в очерк и обещала прислать литературу.
Сдал в «Знамя» перераб[отанный] очерк «Эл[ектриче]ство в совет[ской] воен[ной] промышленности». Закс обещал прочитать через неск[олько] дней и просил зайти.
Был у Савина. «Волш[ебник]» ему понравился, он просил зайти через несколько дней. Дал ему читать «Чудесные пилюли» (бывш[ий] «Витаминов»).
Договорился с МАИ, что они дадут еще два отношения в часть с ходатайством за Виву, как за студента II курса.
6. Все утро работал — наводил порядок в своей «библиотеке» — кладовой, складывал в сундук книги, выискивал в журналах истор[ическую] литературу. Все, что нашел подходящего в кладовой и шкафах, поставил на стол. Основное место занимает Соловьев.
Ездил в Ин[ститу]т за жалованьем. У нас острый финансовый кризис: Галюська продает на рынке то ириски или колбасу из пайка, то помидоры со своих грядок (кстати: за сезон собрали больше 1000, урожай неплохой, куда выше прошлогоднего).
Вечером перерабатывал для «Пионера» статью «Быстрый счет».
7. Читал Данилевского «Черный год» (вернее перечитывал, т. к. раньше читал несколько раз.) Слабая вещь.
Вечером поехал к Ефиму и попал на «литер[атурный] вечер». Пермитин и мадам Страхова читали друг другу свои произведения и неумеренно друг друга восхваляли. «Кукушка хвалит петуха»... Дошло до того, что когда С[трахова] прочитала сцену из стихотворной комедии, которую она пишет, Ефим, ничтоже сумняшеся, заявил:
— Это прямо по-грибоедовски! (!!)
Смешно и досадно. «Робинзонов» Ефим еще не прочитал.
8. Целый день в раз’езде. Очень много пришлось ходить пешком, т. к. трамваи работают из рук вон плохо. Получил в МАИ еще одно отношение с ходатайством о Виве, отправил ценным пакетом на имя командира части. Написал ему и Дерюгину.
В «Пионер» завез очерк. Просят давать материал еще, напирают преимущ[ественно] на исторические мелочи. Коваленко просила так же дать план матем[атического] материала, который вообще был бы полезен школьникам.
9. До 3 часов в Ин[ститу]те. Вечером занимался с Адиком и читал Загоскина. Второй вечер нет электричества: станция опять выключила ток.
10. Был в Детгизе. Согласовал с Максимовой тему первого рассказа книги о Москве. Договор оформляется. Узнал неприятную для меня новость: Камир собирается ехать на работу в Германию. Срок намечается полгода, но это так только говорится. Очень жаль: он хороший редактор и славный человек.
Заходил к Савину насчет «В[олшебника] И[зумрудного] Г[орода]» — еще рано. Просил позвонить через несколько дней.
Звонил в «Знамя» Заксу; он статью читает. Сказал, что в таком виде она у них, очевидно, пойдет.
Вечером опять не было света.
11. Звонил Шиукову, узнал от него радостную весть: в Управлении ВВС согласились отправить в часть телеграмму о демобилизации Вивы. Я просил А[лексея] В[ладимировича] проверить исполнение. А то часто у нас бывает: пообещают и не выполняют.
Звонил Квитко: он все еще болен.
Читал «Князя Серебряного» и Карамзина. Заряжаюсь «историческим духом».
12. Был в Детгизе. Вопрос об от’езде Камира находится в стадии разрешения. Я подписал договор на «Москву».
13. Опять был в Детгизе. Кононов еще не подписал договор, обещает сделать это в понедельник. Работал в Ленинской б[иблиоте]ке, читал материалы по истории Москвы.
14. Начал писать первый рассказ: «Тринадцать веков назад».
Сегодня «Покров». Ночью выпал снег, днем растаял.
15. Кончил рассказ. После обеда ездил {в} Детгиз: взял билет на вечер детской книги, узнал, что мой договор передан в бухгалтерию. Но денег не обещают.
16. Звонил Камиру. Он дал «Пок[оренную] молнию» на рецензию некоему Ник[олаю] Петр[овичу] Булатову, который раньше работал в журнале «Знание-сила». Все таки сдвиг.
Звонил Шиукову; он не был последние дни в Упр[авлении] ВВС и не знает, послана ли телеграмма насчет Вивы. Просил его узнать.
День прозанимался в Ин[ститу]те.
Читал «Дм[итрия] Донского» (второй раз). Хорошая книга.
17. Утром был у Квитко Прочитал ему то, что сделано по пьесе (подроб[ный] план «Пролога» и двух картин I-го дейст[вия]). Ему страшно нравится, но он заявляет, что его помощь мне совершенно не нужна, что я должен работать над пьесой один. Словом, отказывается от соавторства.
— Без вас не было бы сделано то, что есть, — сказал я. — У меня много других работ, я ими займусь, и пьеса не будет написана.
— Тогда я буду писать план 2-го действия. Если у меня что-нибудь выйдет, то будем продолжать. Сроку возьму неделю...
От К[витко] поехал на выступление в школу №287 (на-днях меня туда приглашали). Читал «Двенадцать веков назад» и две сказки. Истор[ический] рассказ ребята прослушали со вниманием, сказали, что все поняли. Да — я его читал Квитко, и ему он тоже очень понравился. «Слушается с большим интересом и рисуются картины прошлого», — так сказал Квитко.
После чтения беседовал с преподавательницами (одна из них преподает историю в 3 и 4 кл[ассах]). Они дали хороший отзыв, но, по их словам, материал для 3 класса трудноват. Просил их написать в Детгиз Максимовой.
Вечером был в Колонном зале, на празднике детской книги. Получил книжный подарок.
18. Утром Ин[ститу]т, потом работал в Лен[инской] б[иблиоте]ке. Вечером — партсобрание.
19. Ездил в Ин[ститу]т по делам стенгазеты, затем в магазин за продуктами. Вечером перепечатал 11 стр[аниц] исторического рассказа.
20. Кончил перепечатку рассказа. После обеда ездил в Детгиз, сдал рассказ Максимовой. Обещала быстро прочитать. Видел вышедший из цензуры экземпляр «Самолетов». Два-три пустых замечания. Камиру было некогда, отложили исправления.
Звонил Савину. С «Волш[ебником]» все еще не решено.
21. Ездил на утренник детской книги. Разговаривал с Чуковским, Ильиным, Квитко. Квитко по пьесе ничего не сделал — очень занят в связи с «Неделей дет[ской] книги».
Снимали писателей. Меня сняли в компании с Михалковым.
22. Ничего существенного.
23. Во время занятий созвонился с Камиром. Он просил срочно приехать. После Ин[ститу]та поехал сразу. Сделали изменения в «Самолетах», которых требовала цензура, а затем я неожиданно получил новый «заказ». Надо срочно сделать главу о воздушном флоте для «Первой военной книги» школьника. Об’ем два листа. Этот материал написан был Никифоровым и Савельевым, но неудачно. Камир дал мне его для использования. Пришлось согласиться, Камир сказал:
— Надо спасать книгу.
Вечером написал два очерка: «На восковых крыльях» и «Может ли человек летать, как птица?» Как будто
24. Был у Камира, показал написанные статьи. Понравились.
— Написано образно, но длинновато. Надо будет сокращать.
Вечером написал 7 страниц.
25. Утром Институт. Бегал по поводу стенгазеты, уговаривал писать статьи — дело идет туго. Опять полгазеты придется написать самому. Вечером написал 9 стр[аниц] «Возд[ушного] флота». Дело идет.
26. Весь день сидел дома. Написал 12 страниц «В[оздушного] Фл[ота]». Мои страницы значительно больше страниц на машинке, так что — это около 0,7 печ[атного] листа!
27. Получили письмо от Вивы: он благополучно доехал до Сталинабада. Стоят, повидимому, в Гиссарах
Был в Детгизе, разговаривал с Максимовой. Как и следовало ожидать, она рассказ забраковала.
— Да были ли там в то время туры? Были ли заливные луга? — и тому подобные глупые вопросы. — Видно, что вы хотели показать, как тогда люди жили, охотились, торговали...
— Совершенно
— Нет связного сюжета, хорошо бы связать эпизод с туром и появление греков...
Что же, тур приводит греков? Как была Максимова никуда не годным редактором, так им и осталась.
Просил ее дать прочитать рассказ Пискунову.
Написал 10 страниц «В[оздушного] Фл[ота].» Дело близится к концу.
28. Кончил «В[оздушный] Фл[от]» — вышло 46 стр[аниц] моих, около 3печ[атных] листов. Вечером прокорректировал. Отправил в Сталинабад письма Виве и Дерюгину.
29. Утром был у Квитко, долго разговаривали. По пьесе он ничего не сделал. Читал ему 3 статьи из «В[оздушного] Фл[ота]», очень понравились, просил он меня дать ему экземпляр для использования в детской страничке еврейской газеты. К[витко] очень просил меня скорее оформляться в группкоме писателей, т. к. там некому работать. Кстати — я там был в субботу, мне дали анкету, просили заполнить ее и
Отдал рукопись «В[оздушного] Фл[ота]» Камиру. Просмотрел он оглавление и говорит:
— Выходит, можно было «Самолеты» на двух листах написать?
— Выходит, можно, — ответил я ему. — Все можно сделать.
Читать будет Лунин.
Был в Радиокомитете. Встретил там Гумилевскую, рассказал о своих работах для младшего возраста. А она как раз ведает научно-познавательной редакцией младшего возраста. Очень она меня просила принести «Возд[ушный] Флот» и «Истор[ические] рассказы».
«Двенадцать веков назад» обещал ей принести завтра. Они выпишут мне декадный пропуск.
Е[вгения] С[емёновна] Живова просила зайти после {праздн[ика]} Окт[ябрьской] револ[юции], чтобы заключить договор на радиопьесу «Волшебник».
У Седых взял «Самолеты» и «Царский токарь». Вот безобразное отношение — продержала год — и ничего не сделала!
От Вивы получили письмо. Сообщает, что получил мою открытку, где я пишу о высылке вызова, но самый вызов еще не получил.
30. До двух часов в Институте. Много хлопот по поводу газеты. Никто не дает статей.
Часа полтора простоял у трамвайной остановки, поджидая Галюську, нагруженную провизией, из распределителя.
А потом начал работать часов с 10 вечера и сидел до 3 ночи за статьями для «Цветного Металлурга». Написал передовую, репортаж, фельетон (я теперь заделался фельетонистом под псевдонимом Антон Горемыка») и «По следам выступлений газеты». Это чуть не на половину номера.
31. Ездил в Ин[ститу]т, сдал материалы для газеты. Выступал в школе № 557 близ Ин[ститу]та. Читал «Двенадцать веков назад». Ребятам понравилось, но вывод тот же: для 3-го класса вещь трудна. Читал «Гуся», ребята, по обыкновению, ужасно хохотали.
Сдал в группком писателей свои профсоюзные документы. Был в радиокомитете, отдал Гумилевской «Двенадцать веков назад». Обещает прочесть к понедельнику.
Ноябрь.
1. Начал писать исторический рассказ «Акинф Ботрин».
2. Был в Детгизе. Разговаривал с Пискуновым о первом рассказе «Двенадцать веков назад». Он заявляет, что рассказ имеет достоинства и недостатки. Придется его переделывать.
— Но у меня нет обескураживающего впечатления, — так он закончил.
С деньгами плохо, никаких перспектив. Мои денежные документы, оказывается, неоформлены. Да и денег нет, и не предвидится. «В[олшебника] И[зумрудного] Г[орода]» в кук[ольном] театре все еще читают. Со статьей в «Знамени» что-то неважно, мне сказал Закс, что есть возражения у полк[овника] Толченова (ред[актора] военного отдела). Что-то плохо везде клеится...
3. Ничего существенного. Немного поработал над «Акинфом».
4. Занимался в Институте вместо вторника. Вечером дочитывал франц[узскую] книгу «Рэйналь. Двадцать месяцев на острове Аукленд» — история одного кораблекрушения.
5. Утром был в Детгизе, узнал, что можно получить деньги и вечером, действительно, получил полторы тысячи. Да — забыл записать, что накануне звонил Дубровиной и узнал, что «Вел[икий] счет» по конкурсу не прошел, хотя об издании можно вести разговоры, только не на 1946 год. Договор на «Москву» она не визирует — нет денег. В общем судьба щелкает меня, когда я хочу чересчур высоко поднять голову, но я не унываю.
Был на торж[ествнном] вечере в Клубе Писателей.
6. Весь день пролежал с больной головой.
7. Все еще продолжает болеть голова. Даже не пришлось из-за этого ходить на демонстрацию.
8. Голова болит третий день подряд. Был Орлов.
9. Ездил по делам. Камир повидимому все-таки уедет в Берлин, и это очень жаль. Лунина не видел. Был в радиокомитете, Гумилевская рукопись мою не прочитала. Был в группкоме, вступил в кассу взаимопомощи.
За эти дни прочитал двухтомный роман Роже Мартена Дю-Гар «Семья Тибо». Хорошая вещь.
10. Писал «Акинфа Ботрина», написал несколько страниц. Вечером был у Ефима. Он прочитал «Робинзонов», обещает поработать над ними, но не теперь, а позднее, когда кончит свою «Лесную сказку».
11. Ничего существенного.
12–14. Писал рассказ, много читал.
15. Был в Кук[ольном] театре. Худ[ожественный] рук[оводитель] Игренев просил привезти книгу и первый вариант пьесы. Тогда будет принято оконч[ательное] решение.
Лунин еще не прочел «Возд[ушный] флот».
Кончил «Ботрина». Вышло неважно, надо перерабатывать.
От Вивы никаких известий.
16. Завез в Кук[ольный] театр 1-ый вариант пьесы и книгу (школьн[ое] изд[ание].) Худ[ожественного] рук[оводителя] Игренева не видел. Гумилевская не взяла для радио «12 веков» — не тот жанр. Имел любопытный разговор с Максимовой.
— Как рассказ?
— С большим трудом дается. Очень много работал и еще долго придется работать.
— Вот и прекрасно! Значит, хорошо выйдет...
Рассуждение!
Кооптировали меня в Правл[ение] Кассы Взаимопомощи при Группкоме. Был в первый раз на заседании.
Звонил Коваленко, обещал составить план матем[атического] отдела для «Пионера». Оказыв[ается], моя статейка «Велик[ий] счет» напечатана в №9 «Пион[ера].» Кстати, по поводу «Вел[икого] счета» (книги). Фраерман сказала мне, что вопрос о издании книги должно решить издательство; очевидно, ее примут; тем более, что по словам Ф[раерман] один экземпляр рукописи должен остаться у них.
Звонил в УОАП, дело с ташкентск[им] гонораром все еще не решено и деньги не высланы.
17. Составил матем[атический] план для «Пионера». Много времени потратил на поездку в Ин[ститу]т. Там было много дел, в особенности по стенгазете.
18. Ничего существенного. Читал весь день.
19. Видел забавный сон. Перед громадной толпой народа некто (повидимому, священник) читал какую-то молитву, а люди вслух повторяли за ним, как присягу. В молитве были такие слова:
— Сим обуждет дни войны...
Сим он выговорил как «сем».
Стоящий рядом со мной не то парень не то мужик, заметил:
— Семь дней войны осталось.
А другой его поправил:
— Седьмой неполный. Слышишь, сказали, что его обузят...(!!)
До часу дня работал над «Акинфом», а потом разные хозяйст[венные] хлопоты. Вечером готовился к лекциям. Эти подготовки отнимают порядочно времени.
Получил из Детгиза бумажку относительно «Вел[икого] счета».
20. Занятия в Институте.
21. Был в Детгизе. Лунин считает, что мой материал можно использовать лишь частично. По его мнению, между моими очерками и очерками Савельева нет никакой разницы. Я просил его дать материал для прочтения Камиру.
Звонил Живовой. Заключение договора на «Волшебника» откладывается еще на месяц.
Писал для стенгазеты о М[ихаиле] И[вановиче] Калинине.
22. Ничего существенного.
23. Начал перепечатывать «Акинфа». Заседание правления кассы взаимопомощи. Вечером — первое организационное заседание литер[атурного] кружка в Институте, которым я буду руководить. От Вивы открытка — все еще не получил справок!
24. Весь день болела голова. Читал «Анну Каренину».
25. Был на собрании дачного кооператива. Обычная говорильня, да еще неофициальная, т. к. кворума не было.
26. Был в Ин[ститу]те по делам газеты. Предложили мне взять группу студентов — заниматься с ними элемент[арной] математикой. Я категорически отказался. Из Ин[ститу]та поехал к Пермитину, был у {него} недолго. Настроен он довольно радужно, обещают скоро его «легализовать». Дальше — МАИ. Там мне дали ходатайство о Виве в двух экземплярах, но пришлось оставить их на подпись, т. к. не было начальн[ика] сектора кадров Райкова.
Вечером приезжал Юрий Пермитин — заниматься по математике. Я сидел как Иисус Христос — а по бокам два апостола — Юрий и Адик. У одного математика, у другого немецкий язык. Адик отнимает у меня много времени по вечерам.
27. До двух часов Ин[ститу]т. Потом неприятный разговор с Ивановским (зам[еститель] директ[ора] по уч[ебной] части и временно — директор) — опять по поводу группы. Он укорял меня за то, что я «отлыниваю» от работы, бросаю свою основную профессию и занимаюсь литературой. Угрожал мне тем, что после окончания этого учебного года они меня снимут. Я улыбался в душе этой «страшной» угрозе. От группы все же отказался наотрез и потом уж меня не беспокоили.
С’ездил в МАИ, получил ходатайства и отправил Виве — одну в адрес полевой почты, другую до востребования.
28. Утром работал над рассказом. В четыре часа проводил занятия литер[атурного] кружка. Было всего 5 человек.
29. Утром звонил Шиукову. Полковник уверял его, что относительно Вивы послана вторая телеграмма с приказом о демобилизации. Плохо верится!
Неважно себя чувствовал, читал. Вечером Адик.
30. Разговаривал с Камиром. «Самолеты» застыл в цехе глубокой печати, возможно долго не приступят к их печатанию. Он советовал мне переговорить с Дубровиной. «Молнию» он дал на литер[атурную] рецензию некоему Светину. В качестве научного консультанта я снова предложил Г[еоргия] Бабата, на сей раз он согласился. О «Возд[ушном] флоте» он теперь говорит то же, что и Лунин: частичное использование.
Дубровина завизировал договор на «Москву».
Заходил к Поступальской. Жюль-Верновские переводы она раскритиковала, сказала, что вещи слабые и т. д.
— Можно их иметь ввиду, хотя у нас общий план уже напечатан.... — Это, конечно, лишь слова.
Но она посоветовала обратиться к Жигарёву, редактору возобновляемого журнала «Знание — сила», который будет теперь обслуживать трудовые резервы. Ему очень нужна фантастика.
Я взял «Барсака» и «Родное знамя» и отправился в «Молодую Гвардию». Новорожденная редакция «Знание — сила» помещается в одной комнате с «Техн[икой] молодежи». Разговаривал сначала с Жигерёвым — предложил ему «Родное знамя» и «Солнечную станцию». Роман он взял, а рассказ я ему обещал принести завтра. К разговору присоединился В[ладимир] И[ванович] Орлов, который играет какую-то роль в «Техн[ике] молодежи». Укорял меня за то, что я не держу с ними связи, не даю им материалов и т. д.
Я признал свою вину, но оправдывался занятостью.
— Я ведь читаю высшую математику в Ин[ститу]те...
— Вы?! — Орлов удивился. — Зачем это вам нужно! Ведь это же неквалифицированный труд!
— Привычка! — сказал я.
— Плохая привычка! Бросайте это дело. Надо вам заняться исключительно литературой. У нас так мало людей, пишущих в этой области... Стать надо на учет в ячейку ССП (я говорил до этого о партийной работе в Ин[ститу]те).
— Я работаю последний год, — сказал я.
Оба редактора просили сотрудничать. Орлову я обещал принести «Великий счет» — им нужна занимательная математика. В общем, прием теплый.
Был у Игренева, имел довольно долгий разговор. Пьесу он дал читать директору театра. Оказывается, только теперь он узнал, что это я — автор книги. Тон его речей изменился. Раньше он, возможно, считал меня за окололитературного «жучка», переделывающего чужие вещи. Пьеса ему нравится больше всех других вещей, которые есть у них сейчас на рассмотрении, и старый вариант удовлетворяет его больше, чем швембергеровский. Но он жалел о том, что не вошли в пьесу сцены у Людоеда и наводнение. Я был очень доволен его высказыванием и сказал ему, что эти главы — мои.
В общем, он просил позвонить через недельку.
Разговор у нас зашел о Жюль-Верне (я говорил о своем переводе «Барсака».)
— Хорошо бы переработать какую-нибудь Ж[юль]-Верн[овскую] вещь для кукольного театра. Напр[имер] «Вокруг света в 80 дней». Подумайте об этом. Очень было бы хорошо — там много познавательного материала...
Я обещал подумать — но дождусь, чтобы сначала взяли «Волшебника». А ведь эффектная мысль — сделать из этого романа феерию — да еще в двух вариантах — для ТЮЗа и для кукол. И пригласить Игренева в соавторы!
Между прочим он говорил и о «Чудесных пилюлях». Он вещь прочитал. Конечно, слабее «Волшебника», но может пойти, вещь неплохая.
Вечером был Юрий — заниматься по математике. И передал мне просьбу Ефима — написать рецензию на его роман «На всю жизнь» — это необходимо для его восстановления. Кто бы об этом подумал 10 лет назад, когда я впервые пришел к нему! Как меняет жизнь положение людей и перетасовывает их...
Декабрь.
1. Завез в «Знание — сила» — «Солнечную станцию». Оставил секретарю.
Был на приеме у Дубровиной. Насчет «Самолетов» она мне ничего утешительного не сказала: «1-ый квартал 46-го года. А ведь он длинный. Очевидно, книга выйдет не раньше марта... Безобразнейшие темпы!
— Вы бы не соглашались на глубокую печать, — сказала мне Л[юдмила] В[икторовна].
— А меня никто об этом и не спрашивал, — ответил я.
Да, кроме того, я в этой технике ничего и не понимаю.
Насчет «Вел[икого] счета» дело обстоит очень неважно.
— Мы довели «Волшебный двурог» до такой степени, что будем его печатать. А две мат[ематические] книги сразу пустить не можем... «Волшебный двурог»! Тоже — книга!
Я сказал, что моя книга по тематике далека от «Волш[ебного] двурога». Все же Д[убровина] посоветовала мне лучше обраться с ней в другое издательство.
— Уж если в других местах не выйдет, тогда к нам... Мы ведь и так заключили с вами новый договор.
Это — по истории. Боятся, как бы лишнего не напечатать у одного писателя...
Снова обещала позвонить Приставкину.
Разговаривал с Камиром об оплате «Возд[ушного] флота».
— Тысячи полторы-две заплатим, — сказал он мне.
Это мало. Надо, чтобы они заплатили по меньшей мере тысячи две с половиной. Труда было очень много.
Говорил с ним относительно ордена (то, о чем мне говорил Самуил Ефимович).
— Представление было, только я к нему не имел никакого отношения... Кроме того, будем представлять писателей, работавших с нами, к медали «За доблестный труд». Вообще, этот разговор не без оснований...
Посмотрим!
2. Целый день болела голова. Ничегонеделание.
3. Закончил перепечатку рассказа «Акинф Ботрин». Теперь начну переработку.
4. В Институте начинает укрепляться мнение, что я уйду. Сегодня эту теорию развивали Шумилов и Литвин.
— Вы уж совсем от нас начинаете отходить. Одной ногой здесь, а другой там. И, наверное, кончите литератором.
Правду говорят: «глас народа — глас божий.»
Утром — институт, после обеда — прикрепление карточек и партсобрание.
5. Пришла настоящая зима после оттепелей и даже слякоти. Дня два уже стоят морозы до 15°С, выпал снег.
Сегодня — день Конституции. Сидел над «Акинфом».
6. Ничего существенного. Немного поработал над рассказом.
7. Поехал по редакциям, но случайно получил ордер на калоши в Литфонде. Ордер этот доживал последние часы, пришлось бросить все дела и реализовать его. Выполнил это успешно (калоши дамские №1 — не ходовой, но мне в магазине обещали их переменить). Вечером работал над рассказом.
8–9. Работал над рассказом «Два боярина» (бывший «Акинф Ботрин». Закончил, думаю сдать.
Был в Детгизе. Мне перевели деньги за рисунки к «Самолетам», обещают перевести в понедельник и остальные.
Камир сказал, что на-днях будет рецензия на «Покоренную молнию». Я просил его прочесть книгу, чтобы решить, стоит ли сдавать ее на конкурс. Дал Орлову «Великий счет»
Переменил в Даниловском мосторге калоши №1 на №4. Это уже «вещь»! Всякими средствами приходится изворачиваться...
10. Читал рецензию Сытина на «Покор[енную] молнию». Указано очень много мелких погрешностей, но дело не в них, конечно. Главный недостаток, который рецензент ставит мне в вину, это недостаточно стройный план 1-ой книги; он нуждается в больших изменениях. Что касается 2-ой книги, автор {рецензии} считает, что большой переработки там не нужно. Общее заключение: после серьёзной переработки (так пишут все рецензенты, и я в том числе!) книга явится ценным вкладом в научно-популярную литературу. Я этим заключением вполне удовлетворен. Конечно, нельзя же такую большую и сложную книгу написать смаху, за один прием.
Самого Камира не видел.
Звонил Жигарёву; «Родное знамя» не пойдет в силу многих причин. Из них основная та, что тема связана с вопросом об атомной бомбе. Наделал делов старик Жюль Верн! А мне приходится расхлебывать...
Заходил в «Знамя». Вопрос о моей статье все еще не решен.
11. После Ин[ститу]та заходил в «М[олодую] Гв[ардию]» к Жигарёву, предложил ему работать в редколлегии «Знание — сила». Он мое предложение отклонил: состав редколлегии уже утвержден. Вообще просил сотрудничать.
Был на бюро группкома писателей, просидел в адском холоде часа два с половиной. Подал заявление в жилищную комиссию о том, чтоб меня зачислили в группу, собирающуюся производить надстройку. Познакомился с одним из организаторов этой группы, С. И. Елкиным.
12. Сдал Максимовой «Два боярина». Был в Литфонде, хлопотал о переводе снабжения из Ин[ститу]та. Зачем это мне нужно, чтоб меня корили «незаконно выдаваемыми карточками». Звонил Игреневу — дело как-будто сдвинулось, просит зайти.
13. Вечером перепечатал из «Велик[ого] счета» много заметок для «Пионера» и «Огонька». В «Огонек» хочу послать тоже несколько статеек, м[ожет] б[ыть], будут помещать, у них теперь журнал большой.
14. Был у Игренева. «Волшебника» они берут, но в театре был пожар и у дирекции много хлопот. Когда он договорится с директором, мне надо будет зайти насчет договора. Предложил Игр[еневу] вместе написать по Ж[юлю] Верну «Вокруг света в 80 дней», он согласился с удовольствием.
Звонил Коваленко. В дополн[ение] к темам по математике она просит еще составить темы по физике. Обещал. Она сообщила, что мой «Быстр[ый] счет» произвел в редакции фурор, все ходят и считают, пользуясь методами, показанными в статье.
Был на заседании правления кассы взаимопомощи.
15. Зашел к Камиру и у него познакомился с Викт[ором] Алекс[андровичем] Сытиным, рецензентом «Покор[енной] молнии». Разговаривали вначале о книге, которую он хвалил и говорил, что ее переработка не потребует много труда. Затем он стал спрашивать меня, над чем я работаю, я рассказал.
— А как вы относитесь к биограф[ическим] темам, таким, как «Ломоносов», «Фарадей»?
— С удовольствием поработал бы над ними. О «Фарадее» я уже писал. Сейчас не работаю над научно-худож[ественными] темами потому, что Камира загрузил полностью.
Сытин мне сообщил («между нами»!), что затевается научно-худож[ественное] издательство, которого он, вероятно, будет гл[авным] редактором, и теперь вербует себе кадры. Я сказал, что готов принять самое горячее участие и даже стал бы членом редсовета. Он дал мне свой телефон.
16 (воскр[есенье].) Ездили с Гал[юськой] к Евгению. Евген[ий] много рассказывал о нравах загран[ичной] печати, о своей работе в ЦК. Сейчас рассматривается вопрос о его назначении редактором проектируемого журнала «Советский журналист». «Ты у меня будешь сотрудником!» — заявил он. Предложения работы идет с разных сторон, пора переключаться целиком на литер[атурную] работу!
17. Дал себе отдых, никуда не ходил. Работал над «Психическими лучами», собирая свои растерянные мысли об этой пьесе.
18. Чрезвычайно загруженный день. После Ин[ститу]та поехал в группком, а оттуда на заседание Редсовета Детгиза. Там встретил Максимову. «Два боярина» она прочитала. Отзыв такой:
— Это значительно лучше, чем первый рассказ. Конечно, исправления должны быть, но этот рассказ гораздо интереснее того.
Пискунов его еще не прочитал.
Подал во время собрания Дубровиной заявление в старинном стиле о выдаче мне пакета книг, предназначенного для членов редсовета.
«Аз, недостойный писчего цеха подмастерье Алексашка Волков, в сей богато изукрашенной хоромине сидючи и на приказных жёнок (по иноземному секретаршами именуемых) глядючи, кои книжицы высшим писчего цеха мастерам раздают, всепокорнейше челом бью: и ты бы, боярыня, на сей моей челобитной разрешительную надпись учинила и своим бы секретаршам оный пакетец выдать мне повелела.»
К сему руку приложил Волков Алексашка.
Децембрия 18-го числа, года от Рождества Господа Нашего Исуса Христа 1945 г
Читая, Л[юдмила] В[икторовна] хохотала. Книги я, конечно, получил.
Из Наркомпроса (где было совещание) проехал в писательский клуб на вечер Ираклия Андроникова. Было чрезвычайно интересно. Он обладает изумительной способностью перевоплощения. А[ндроников] изображал разных лиц, из них я хорошо знаю Шкловского. Передача была бесподобна. Улыбка, характерные жесты, интонации — все это было Шкловского; закрыв глаза, можно было подумать, что слушаешь Ш[кловского]. Бессвязность, перескакивание с предмета на предмет, афоризмы, любимые выражения («Это неправильно!»)... Публика хохотала от души, сам В[иктор] Б[орисович] кисло улыбался. Способность перестраиваться у А[ндроникова] удивительная. Из Шкловского он мгновенно становится Кирпотиным или другим писателем. Меняется не только голос, но и самое лицо, фигура, движения.
Очень, очень был интересный вечер и публики недаром набилось множество.
19. Беспокоюсь все эти дни о газетах. Веду разговоры в Институте и в Литфонде с Арием. Сегодня подписался в Литфонде на «Правду», «Вечерку» и «Лит[ературную] газету». Арий говорит, что это еще условно, но я ему не верю: он всегда так говорит.
20. Получили очень хорошее, задушевное письмо от Дерюгина. Наконец-то он получил документ, выданный МАИ — примерно, после 2½-месячных путешествий по стране. Д[ерюгин] пишет, что Виву не так просто демобилизовать, т. к. по отношению к авиационным специалистам есть особые указания. Но он будет всячески хлопотать.
— Думаю, что к Новому Году ваш сын будет дома, — пишет он. Хорошо, если бы это получилось так.
Он пишет о том, что Вива стал неузнаваемый — дисциплинированный и послушный.
21. Заключил с Московским Кук[ольным] Театром договор на «Волшебника». Гонорар — 3 тысячи.
— Когда станет известно, что мы включим вашу вещь в репертуар, — сказал мне директор театра, С[оломон] И[осифович] Мухануро, — вы будете иметь 10–15 заявок.
Срок он мне поставил 1 января, но пьеса ведь, по существу, готова. Думаю, что потребуются лишь немногие переделки.
Был на заседании Правл[ения] кассы взаимопомощи. Заседание было «приватное». Обсуждали вопрос об издании 600 тысяч книжек, что должно дать больше чем полмиллиона дохода. Но ведь наше «издательство» дикое, оно не имеет ни планов, ни бумаги, ни аппарата. Значит... нужна подмазка. Вот речь и шла о том, как провести эту подмазку под более или менее законными соусами вроде «трудовых соглашений».
22. Зашел в Детгиз и Камир опять всучил мне «Самолеты» для некоторых исправлений. Пока книга будет лежать, все время придется над ней работать...
В Институте мне дали подписку на «Известия» и я ее оформил. Это — определенное достижение, т. к. положение с газетами весьма напряженное: остались без газеты некоторые профессора и завед[ующие] кафедрами.
Вечером был Юрий Пермитин — пришел заниматься по математике и отнял у меня весь вечер. Это уже в четвертый, если не ошибаюсь, раз.
23. Воскресенье. Работал над историч[ескими] материалами к теме нового рассказа «Василий Блаженный», подработал «Самолеты».
24. Был в Литфонде, подписался на «Октябрь» и «Лит[ературное] творчество» (нов[ый] журнал), а еще раньше там же подписался на «Знамя».
Начинаю восстанавливать довоенные нормы подписки. Встретил в Литфонде Ефима. Свез Камиру «Самолеты».
Заходил в Лен[инскую] б[иблиоте]ку, заказал книги к «Вас[илию] Блаж[енному].»
Вечером болела голова, все-таки работал.
25. Занятия в Ин[ститу]те. II-му курсу прочитал последнюю лекцию. Был в группкоме и Детгизе. В библиотеке «Мол[одой] Гвардии» получил на руки роскошный том «Московского Кремля» и том «Москвы в прошлом и настоящем». Вечером читал эти книги.
26. Вечером — литкружок, на который никто не пришел, и партсобрание.
27. Закончил первый семестр с I курсом, замещал В[асилия] И[вановича] Шумилова, который заболел. Потом долго работал над материалами стенгазеты. Дома вечером писал передовицу для стенгазеты, правил студенческие стихи.
28. Неприятная новость: Бабат, которому я дал на рецензию «Молнию» с неделю тому назад, сдал в Детгиз совершенно разгромную рецензию. Совершенно разнес книгу со всех точек зрения. Камир меня успокаивает; книгу можно спасти, переведя ее в план только военных применений эл[ектриче]ства, сократив ее об’ем. Чувствую, что он сделает все возможное для этого. К[амир] собирается отправить книгу на рецензию электротехнич[еской] кафедры академии им[ени] Фрунзе. В зависимости от отзыва будут предприняты им и мной меры.
Прискорбно, что так получилось, но не всегда же путь писателя усыпан розами...
Камир собирается переводить «Самоцветы» с глубокой на высокую печать, чтобы скорее выпустить книгу. Но дело осложняется большим количеством клише, которые надо делать заново.
Говорил с Пискуновым о рассказе «Два боярина». Впечатление у него, видимо, осталось неплохое.
— Этот рассказ лучше предыдущего, — заявил он, подобно Максимовой. — Конечно, еще придется обработать...
Был в Группкоме на очередном заседании. Ввиду того, что Коростылев заболел (у него удар), меня просили войти в издательскую бригаду, ведающую выпуском книжек. Пришлось согласиться; Ревзин и Клыков уверяют, что нагрузка будет невелика. Получил там еще газету — «Московский большевик». Теперь у меня уже пять газет и три журнала.
Вечером пришла телеграмма от Вивы: «Жив, здоров, выездом задерживаюсь». Не совсем понятно, но как будто выходит, что его демобилизуют, только задерживают какие-то обстоятельства.
29–30. Ничего существенного. Разные хлопоты. Был у Игренева, обсуждали количество картин и кукол пьесы. Условились встретиться после Нового Года.
31. Поработал над «Василием». Составил накануне план, а сегодня написал первые три страницы.
В 10 часов вечера поехали с Адиком к Молодовым встречать Новый Год (Галюська уехала раньше).
Встреча была очень скучной. Орало радио, из-за которого почти невозможно было разговаривать. Но достаточно было на две-три минуты уменьшить звук, как Тоня снова «накручивала» его до максимума. Борис ловил станции и наполнял комнату хрюканьем и писком.
Поели пельменей, в двенадцать часов выпили, а в половине второго отправились домой. Сели на какой-то сумасшедший 15 трамвай, который несся с бешеной скоростью, останавливался лишь на мгновенье, и где в заднем вагоне даже не было кондуктора.
Прощай, 1945 год, год окончания Великой Войны!