Original title:

SHINJUKU NO NEKO

Durian Sukegawa

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

SHINJUKU NO NEKO

Copyright © Durian Sukegawa 2019

All rights reserved.

Originally published in Japan in 2019 by Poplar Publishing Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through Japan UNI Agency, Inc. and Vicki Satlow of The Agency srl

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

С чего начать рассказ о тех временах? Ныне я стою перед грудой обрывочных воспоминаний и не знаю, за какое ухватиться. Да, тогда все талдычили о «пузыре»[1] – это слово стало символом эпохи, – но для мира «по ту сторону» оно было лишь модным термином. Для таких, как я, у кого не водилось лишних деньжат даже на мелкие радости, оно ничего не значило, поскольку не вмещало целый пласт нашей жизни.

То были годы, когда общество словно парило в невесомости. Казалось, сама земля – золотое дно: чем чаще ее перепродаешь, тем богаче становишься. Цены на квартиры в центре Токио взлетели до сотен миллионов иен, а в Синдзюку без устали орудовали спекулянты, занимающиеся скупкой земли. Развлекательные кварталы пестрели закрытыми барами. На их дверях висели таблички с загадочными названиями фирм, обещавших, что вот-вот начнется «перестройка». На спекуляциях и рискованных сделках с недвижимостью одни возводили себе настоящие дворцы, а другие теряли последнее, что у них было.

Для меня та эпоха была нескладной и тяжеловесной, похожей на путь по бесконечному лабиринту, где каждый поворот упирался в глухую стену. И чем громче вокруг твердили о светлом будущем, тем острее я ощущал собственные одиночество и ненужность. Однако именно в этих смутных, полутемных днях – среди суеты и обмана – были посеяны зерна историй, которые позже проросли и навсегда изменили мою жизнь.

Эту историю, которая, возможно, покажется длинной, я начну с одного вечера в случайном баре. С игры. Кошачьей азартной игры. Когда я наконец разглядел, чем увлечен мой сосед по стойке, меня вдруг накрыло ощущением, которого я давно не испытывал: тем мучительным, щекочущим чувством, когда смех рвется наружу, но ты из последних сил вынужден его сдерживать. А еще я испытал странное, почти забытое тепло, которое зародилось в груди, словно крохотный живой комочек.

Бар был до неприличия узким, вытянутым и обшарпанным, как старый вагон. Места для вещей не оставалось: прямая стойка, один ряд сидений и гости, словно горошины в тесном стручке, плечом к плечу. За спиной сразу шла стена. Удобно, если захочется откинуться, но стоило сесть кому-то покрупнее, и проход исчезал. Каждый раз, когда кто-то пробирался к туалету, весь бар будто участвовал в странной хореографии: люди приподнимались, извивались, поджимали колени – целая коллективная зарядка в миниатюре. И все же именно в этой нелепой тесноте начинались разговоры между соседями. Здесь сверкали кошачьи глаза. Здесь происходили встречи, которые меняли чьи-то судьбы. Здесь я оказался лицом к лицу с проблемой, от которой уже нельзя было сбежать.

Синдзюку я знал еще со студенческих лет: забегал в книжные лавки, рыскал по магазинам с сиди-дисками, изредка – из любопытства – бродил мимо кварталов любовных отелей. Но целиком этот район был для меня чужой. Спиртное, например, я пил только в одном месте, как завещал мой школьный учитель литературы.

– Что есть человек? – любил повторять он, щурясь.

И однажды, держа мел в руке, нацарапал на доске: «Золотая улица, Синдзюку».

– Вот где должен пить тот, кто едет в Токийский университет, – уверенно заявил он.

Поговаривали, что спекулянты положили глаз на земли Золотой улицы и ее вот-вот снесут. Но две сотни крошечных баров по-прежнему стояли плечом к плечу, дышали смутным шумом былых времен и упрямо не сдавались. Этот крошечный район пережил даже послевоенную разруху. Пьяницы, устав от одного заведения, перетекали в соседнее, потом в следующее, совсем как мотыльки, летящие на каждый новый огонек. Для пьяного брожения хватало и этого пятачка. Денег у меня было мало, но, выпив, я тоже начинал скитаться. Хозяева и мамаши Золотой улицы никогда не смотрели на таких, как я, свысока и говорили со мной запросто, на равных. Ради этих разговоров я и кружил по их крошечной вселенной – от «Красной звезды» к «Голубой», от «Голубой» к «Белой», по кругу в радиусе всего пятидесяти метров. Поэтому в знаменитые кварталы Синдзюку—Ни-темэ, Сан-темэ или в районе театра «Кома» – я почти не заглядывал. А в тот узкий бар, притаившийся чуть в стороне от Золотой улицы, зашел совсем случайно. В тот день мне просто хотелось пить. Я был в отчаянии. Все во мне, от макушки до пят, дрожало от тревоги, и я ненавидел себя.

Свободный сценарист, чьи шутки не находят отклика, бесполезнее дырявой пивной кружки. И всему виной то проклятое совещание на телестудии «Акасака»[2]. Перед продюсерами и директорами я буквально сжимался в размерах, пока в конце концов не испарился из кресла. По крайней мере, мне так показалось. За одну ночь я состряпал пятьдесят вопросов для викторины, но в эфир взяли только один: «Хативарэ, сабатора, кидзитора. Что это за виды?»[3] Остальные сорок девять директор, скривив губы, отправил в мусорку.

– Что-то не то, – сухо добавил он при этом. – «Выберите верное определение кризиса: 1) когда тебя не выбирают и ты не можешь этого изменить; 2) когда вынужден выбирать то, что не хотел; 3) когда остается только пить и спать». Ты вообще понимаешь, что это не викторина? Ты в принципе не в теме! – Он напоминал человека, жующего ржавый гвоздь.

Я отвел взгляд.

– Простите.

Без малейшей надежды на восстановление душевного равновесия я брел под мутным апрельским небом, похожий на пустую оболочку. В туалете станции «Акаса-мицукэ» зеркало отразило не меня, а восковую фигуру из музея мадам Тюссо. Похоже, я оставил в конференц-зале не только силы, но и мимику. У меня не было ни девушки, которая могла бы утешить, ни слова, которое могло бы меня согреть. Оставалось только напиться.

Восковая кукла доехала по линии Маруноути до станции «Синдзюку-сантемэ». Толпа выплюнула меня на улицу, и я пересек проспект Ясукуни. До ночи оставалось еще несколько часов. Небо над Синдзюку напоминало разведенный пищевой краситель, а Золотая улица еще дремала после обеда. Вывески тускло мерцали, закрытые бары зияли пустотой, переулки тонули в сине-черных тенях. Я двинулся в сторону квартала любовных отелей Кабуки-тё – возможно, желая просто отвернуться от пейзажа, слишком похожего на собственное внутреннее состояние.

И вдруг среди руин снесенных отелей я увидел ее – забегаловку с красным фонарем. Лампочка внутри мерцала сквозь дыры в абажуре, словно маяк из преисподней. За стеклянной дверью у стойки сидело несколько человек. На фонаре значилось загадочное: «». «Каринбана»? Или, может, «Каринка»? Как в русской народной песне?[4] Что ж, вдруг здесь и правда подают русскую кухню под аккомпанемент хора Красной армии?

Я уже размышлял, не превратить ли это в тему для ток-шоу, когда потянул за ручку. Дверь скользнула в сторону. Так я и встретил человека, который изменил мою жизнь. Но об этом я расскажу чуть позже, в свое время.

Едва я переступил порог заведения, как мне в уши ударил вовсе не хор, а хриплый блюз, похожий на предсмертный стон выбросившегося на берег кашалота. Downtown Train Тома Уэйтса. Хотя нет, не об этом речь. Правильнее будет сказать так: все началось с кошачьих гонок.

Это был мой первый визит, и я, разумеется, немного нервничал, протискиваясь сквозь стеклянную дверь. Молодая женщина за стойкой кивком велела пройти дальше. Неловко сгорбившись, я продрался вдоль длинной барной стойки. Чтобы дать мне дорогу, трое посетителей изобразили что-то вроде акробатического этюда. Я заказал тюхай[5] – соджу с содовой, – повернулся к стойке и сделал первый глоток.

– Я Анэго, – представился один. Насколько я знал, это означало что-то среднее между братаном и боссом среди жителей токийских подворотен с сомнительной репутацией.

– А я, значит, Президент, – откликнулся другой.

Я не понял ни слова из их последующего разговора.

Тот, что назвался Анэго, оказался мужчиной лет пятидесяти с панк-прической, торчавшей словно гнездо ястреба. На нем были темные очки, а при разговоре блеснула золотая коронка на левой стороне челюсти. Говорил он густым, резким диалектом, но я не смог определить, каким именно.

Президент выглядел чуть старше меня (мне тогда было двадцать семь): тощий парень с длинными, окрашенными в каштановый цвет волосами и в футболке с принтом гитары Les Paul. Не знаю, был ли он настоящим музыкантом, но выглядел так, будто имел к этому хоть какое-то отношение. Если не считать, конечно, что на нем были джинсы с обнаженными щиколотками и гэта – деревянные сандалии. Да и лицо у него оказалось такое же угловатое, как эта обувь. В моей голове он мгновенно закрепился под кличкой Гэта-рок.

«Гнездо ястреба» – тот самый, с золотым зубом, – покопался в своей черной потрепанной сумке, словно у сборщика долгов, достал ручку и на обороте бумажных оберток от палочек для еды нацарапал: «Анэго», и напротив: «Президент».

Они чокнулись кружками пива с логотипом «Хоппи»[6] и тут же перешли к пересудам.

– У этого парня сын, говорят, толковый. Скоро поедет учиться в Азербайджан, в какой-то университет, – сказал Гнездо.

Гэта-рок понизил голос:

– В Азербайджан?

– Ага. После развала Союза куча мелких стран появилась. Азербайджан – одна из них. Нефтяная – значит, еще важной станет.

– Хм… А этот их умник знает, что его батя разгуливает по Синдзюку в таком виде, что все головы сворачивают?

История была, надо признать, занятная. Но я-то в этом баре очутился впервые, да и сам себе казался ничтожеством. Все, на что способен, – сочинять викторины для помойки. Поэтому я сохранял каменное лицо, медленно поднося кружку ко рту. Хотя по барным законам, даже не поворачивая головы, я отлично чувствовал их позы: расслабленные, но с налетом театральности.

Разговор об отце и его выходках набирал обороты, но ни Гнездо, ни Гэта-рок даже не смотрели в сторону друг друга. Они слегка вытянули шеи, уставившись куда-то по диагонали вверх. Похоже, их внимание привлекло небольшое окошко в стене, ведущее на кухню. Возможно, когда-то там стоял кондиционер: крошечный проем был идеального размера. Если не считать стеклянной входной двери, это был единственный источник света извне. Но за окном не было ничего примечательного, только бетонный забор и кирпичная стена соседнего здания. Самое обычное окно без умопомрачительного вида. И все же я не понимал, почему они так пристально туда смотрят.

– О-о! – воскликнул Гнездо, вскакивая с табурета, когда с кухни вынесли его тушеный рамен[7].

Принимая дымящуюся пиалу, я тоже про себя повторил: «О-о!»

За окном сидел кот. Черно-коричневый, полосатый – классический кидзитора[8].

– Есть! Это же Президент! – Гэта-рок вскинул руку в победном жесте. Его крик насторожил кота, и он прижал уши. На морде виднелись свежие царапины, а круглые глаза сияли янтарными кольцами.

– Президент! Это точно он!

– Погоди, ты уверен?

Полосатый кот переводил взгляд с одного посетителя на другого, будто кого-то выискивал. Вдруг он остановился на мне. В его глазах мелькнуло выражение: «С вами смертельно скучно», и кот исчез.

– Ну и Президент! – Гнездо цокнул языком и толкнул локтем своего собеседника. Тот состроил обиженную мину. Затем Гнездо снял очки и повернулся ко мне с мутной ухмылкой, явно ища поддержки в моем лице. Золотой зуб блеснул. Глаза его казались крошечными, не больше косточки хурмы.

Тут-то я понял: они действительно что-то ставили на появление кота в окне. Вот они, особые «кошачьи игры». Неожиданно тесная забегаловка превратилась для меня в настоящий кошачий театр! Благодаря этим двум игрокам и круглым глазам полосатого кота мир будто переменился. Даже лицо Гнезда без очков выглядело другим. У меня защекотало в животе, и я несколько раз сжал пальцы ног, чтобы не рассмеяться.

– Ты уверен, что это был Президент?

– Конечно Президент! Ты видел его глаза? Это точно он.

– Хотя в округе таких полосатых всего двое. Второй…

– Управляющий, кажется. Но у того одно ухо изодрано, все в зазубринах и шрамах. А у этого оба уха торчком. Это точно Президент.

«Управляющий? Интересно. Как выглядит этот загадочный кот?» – промелькнуло сначала в моей голове, а потом вопросы посыпались один за другим: «Все ли клиенты здесь делают ставки на котов?», «Неужели эта забегаловка – редчайшее в мире кошачье казино?», «Какие тут коэффициенты?». И пожалуй, самый главный вопрос, который заинтересовал меня, заключался в следующем: участвует ли в этом переодетый в женщину отец некоего умника?

Моя подавленность после визита в телецентр в Акасаке растаяла вместе с паром от рамена. Внутри будто лопнули несколько пузырьков с теплой жизнью, и я впервые подумал, что переезд в Синдзюку был лучшим решением. Я снова оглядел заведение. У входа на кухню висела маленькая доска с меню. Единственная работница – девушка лет двадцати – металась между грилем и мойкой.

– Юмэ-тян[9], я проиграл, так что угости этого парня пивом за мой счет. Что еще хочешь?

– Ну… – замялся Гэта-рок, бегло просматривая меню. – Еще набор якитори[10].

– Тьфу. Ну ладно. Тогда добавь к моему счету все, что он только что заказал.

Юмэ. Значит, так ее зовут.

Имя отпечаталось у меня в ушах.

– Опять спорили? – спросила она.

Юмэ подошла с новым бокалом, наполненным льдом и сётю[11]. На ее лбу выступили капельки пота.

– Ну вот, Президент объявился. Мы снова в пролете, – проворчал один из них.

– Гм. А он нечасто показывается, – заметила Юмэ довольно равнодушно.

Она наклонилась, поставила бокал на стойку и залила в него пиво. Сётю внутри вспыхнул янтарными бликами. Все остальные посетители пили то же самое – похоже, «Хоппи» в этом месте был выбором по умолчанию.

– Давненько не выпадало мне выиграть, – Гэта-рок довольно улыбнулся, пригубив из свежего бокала. – Благодаря Президенту мне сегодня перепадет выпивка.

– Да ну? – отстраненно спросила Юмэ. Гэта-рок улыбнулся ей, но она осталась неожиданно холодной. Приложив к вспотевшему лбу влажное полотенце, Юмэ уточнила:

– Набор якитори вам с солью или с соусом? – И снова скрылась у гриля.

«Наверное, она из тех, кто редко улыбается», – подумал я тогда. Так сложилось мое первое впечатление о Юмэ. Раз уж она признала, что коты появляются редко, можно было хотя бы слегка улыбнуться выигравшему счастливчику! Из вежливости. Но… возможно, ей просто было не до этого. Эта мысль тоже промелькнула у меня в голове.

У гриля, где ярко пылали угли, Юмэ вся вспотела. Но заказы продолжали сыпаться один за другим. Проигрывали ли ставки на котов, выигрывали ли – какая, в сущности, разница?

А я, внезапно заинтересовавшийся этой тесной забегаловкой, последовал примеру соседей и заказал «Хоппи». Юмэ, с капельками пота на лбу, протянула мне бокал с сётю и бутылку солодового напитка для разбавления.

– Э-э… извините, – глупо, конечно, но я не удержался, – название вашего заведения… читается как «Каринка»?

– Да, но вообще…

– Вообще?

– Читайте как хотите.

– То есть?

– Как угодно.

Даже дежурной улыбки не последовало. У Юмэ был странноватый голос, чуть шепелявый, словно выдыхаемый. И лицо выглядело особенным: узкий разрез левого глаза пристально изучал меня, тогда как в чуть округлом правом будто вовсе не было моего отражения.

«Как угодно». Это звучало загадочно. Я украдкой наблюдал, как она возвращается к грилю. Нет, Юмэ не выглядела ни злой, ни упрямой, но в ней ощущалось нечто ускользающее, словно прозрачная пленка наступающих сумерек уже легла на ее лицо.

Я выпрямился на табурете и заказал набор якитори, как у соседей.

– С солью или с соусом? – спросила Юмэ, не отходя от гриля. Я всегда терялся на этом вопросе и в тот день тоже неприлично долго колебался, а потом все же пробормотал:

– С солью, пожалуйста…

Вскоре она принесла нам по тарелке. Снова наклонилась, чтобы поставить их на стойку. Юмэ была миниатюрной. Сидя, я видел ее почти на уровне своих глаз. Может, поэтому лицо ее казалось таким притягательным.

– Ну что, в следующий раз ставлю на Тото! – оживился Гэта-рок.

– Хм… на хативарэ?[12] Тогда я выберу Поппа.

– О, так это же черный кот!

Соседи, похоже, уже начали новую партию ставок, закусывая якитори. Слово «хативарэ» застряло у меня в голове. Так в Японии называли кошек с двухцветной шерстью – белой и черной, с характерной отметиной на лбу в форме цифры восемь. В мою квартиру в Такаданобаба тоже иногда заглядывали кошки. Я их, признаться, люблю. Да и для викторин мне приходилось штудировать «кошачью матчасть», так что термин «хативарэ» был мне знаком. Но вот откуда этим парням известны такие специальные названия и клички местных котов, которых время от времени можно заметить у окна, оставалось загадкой.

– Юмэ-тян, якитори просто объедение! – крикнул в сторону кухни Гнездо, запихивая в рот очередной кусочек.

Юмэ, стоявшая у гриля, мельком взглянула на него и только коротко отозвалась:

– Да?..

И ведь правда, якитори были изумительными!

Курочке, конечно, пришлось пожертвовать собой, но и грудка, и лук с печенью, и желудочки, и хрустящая шкурка, и мясные шарики – все оказалось настолько вкусным, что впору было ставить высший балл. Каждый кусочек прожарен идеально: сочный, насыщенный соком и умами[13]. По соли все тоже было безупречно. Она не перебивала вкус, а словно ласкала рецепторы именно так, как хотелось. И каждая шпажка чудесно сочеталась с «Хоппи».

– О-о! Да что ж такое! – Гнездо снова привскочил на табурете.

Я нехотя оторвался от якитори и поднял голову. Солнце уже село, но свет из заведения падал на бетонный забор за окном. Там сидел кот, белый. Его шерсть под ламповым сиянием переливалась словно тончайшая парча. Голубые глаза были широко раскрыты, внимательно следя за происходящим внутри.

– Черт возьми!

Спорщики вскинули головы к потолку, но Гэта-рок, недавно одержавший победу, с напускной небрежностью произнес:

– Королева… сегодня ты восхитительна, как всегда.

– Да какая она Королева?! Это же Бриф.

– Не, у Брифа сопли вечно текут. Да и давно его не видно.

– Серьезно? Ты уверен? Эй, Юмэ-тян, это Королева или Бриф?

Гнездо ткнул пальцем в окно, где секунду назад сидел кот, но Юмэ, занятая жаркой новых шпажек, не сразу откликнулась. А пока они спорили, белый кот уже исчез.

– Юмэ-тян… а сегодня ведь нет этого, – протянул Гнездо жалобным голосом, указывая на холодильник. – Ну… кошачьего… ты понимаешь.

– Если хочешь посмотреть – повешу.

Юмэ присела у холодильника. Рядом тянулась полка с папками, зажатыми между картонками и блокнотами. Пока она копалась там, Гэта-рок бросил ей в спину:

– Да я вроде все имена помню.

Ничего ему не ответив, Юмэ достала лист бумаги. То, что на нем было изображено, врезалось в память с ощущением «ну вот, попался», а затем – вспышкой чистой радости. Думаю, я никогда этого не забуду. Даже сейчас я могу вызвать тот момент в памяти ярче, чем вчерашний ужин. Мой мир перевернулся снова.

На бумаге были выведены простым карандашом десятки кошек, стилизованных под персонажей манги. Рядом с каждым животным было написано имя, обозначен пол, примерный возраст. Мелким почерком прописывались особенности характера или привычки.

– Вот, точно! Без кошачьего семейного древа никуда, – обрадованно воскликнул Гнездо.

Кошачье… семейное древо? Не родословная, а именно древо?

Юмэ достала из кармана фартука красный магнит и прикрепила лист к белой дверце старенького холодильника. Я уставился на схему, словно желал запечатлеть ее взглядом. Всего там было семнадцать котов, расположенных в списке следующим образом:

1. Рыжие: Мамэтаро, Дайдзиро, Ёсиро.

2. Классические кидзитора: Президент, Управляющий.

3. Хативарэ (двухцветные): Тото, Коко, Сёта.

4. Черные: Бати, Попп, Стинг.

5. Белые: Королева, Бриф.

6. Черепаховые: Анэго, Руко.

7. Сабатора: Муку.

8. Трехцветные: Эри[14].

– Ага! Значит, та была Королевой, – Гэта-рок закинул руки за голову и непринужденно улыбнулся Юмэ.

– Раз оба промахнулись, платите за аренду игрового стола. Что закажете? – вытерев пот со лба, Юмэ впервые за вечер улыбнулась. Всего лишь легкая улыбка, но она преобразила ее лицо до неузнаваемости! Не то чтобы глаза засияли, как у котов на заборе, но в них появился живой блеск.

Не встретив отказа со стороны мужчин, она продолжила:

– Спасибо. Тогда я возьму лимонный сауэр[15], – сказала она, достала новый бокал, налила себе напиток и вернулась к грилю.

Я набрался смелости и обратился к соседям:

– Э-э-э… а за кошачий гэмбл[16] и правда надо платить арендную плату?

Гэта-рок сухо рассмеялся, а Гнездо сделал странное лицо, будто попытался совместить в нем расслабленность и напряжение:

– Эй, парень, не говори глупостей. Сюда и полицейские заходят выпить. Разве стали бы мы играть в котов на деньги? Попадешься же!

Я кивнул, но в голове роились вопросы.

– Тогда…

– Это не гэмбл, – пояснил Гнездо, сверкнув золотым зубом. – Мы просто с котами играем. Называется «Угадай кота»[17]. Вроде: «О, смотри, в окне кот!» – и все такое.

– «Угадай кота»?

Гэта-рок утвердительно кивнул:

– Ага. Просто игра.

– Но если никто не угадывает кота, вы платите Юмэ-тян «арендную плату»?

– Не-е, – Гэта-рок мотнул головой, его длинные волосы колыхнулись каштановым облаком. – Юмэ-тян тут одна горбатится. Мы просто говорим «арендная плата», чтобы угостить ее рюмочкой-другой. На самом деле это всего лишь игра.

– А-а… – пробормотал я и спешно пригубил «Хоппи», чтобы заткнуть неловкую паузу.

– Эй, парень, а ты правда тут впервые? – Гнездо почесал взъерошенную голову и вновь блеснул золотым зубом.

– Да.

– Видок-то у тебя уставший…

– Разве?

– Ага, очень даже.

Ну конечно. Ведь до вечера я был восковой куклой. Но теперь прошлая горечь и измотанность уже не имели значения.

– Скажите… а это кошачье семейное древо… его Юмэ-тян нарисовала?

– Ага, точно, – кивнул Гнездо. Энергично тряхнув головой, он нарочито громко провозгласил: – Юмэ-тян и правда здорово рисует!

Мы разом повернулись к кухне, но девушка даже не обернулась.

– Это… настоящее семейное древо? – спросил я, все еще пораженный самим фактом существования подобного.

Гэта-рок, пригубив из бокала, задумчиво покачал головой:

– Кто знает… Говорят, если нарисовать местных котов Синдзюку, то из-за их тесных связей неизбежно выходит что-то вроде семейного древа.

– Не родословная, а именно древо?

– Ага. Даже Юмэ-тян не проследит кошачьих предков дальше по древу. Там есть и те, кто уже не появляется…

– Эй! – Гнездо внезапно перебил нас двоих. – Яма-тян, а якитори-то хороши?

– Да, очень вкусные.

– Эй, Яма-тян, а как тебя зовут-то?

– А… Ямадзаки. Сэйта[18] Ямадзаки. «Сэй» как «ясная погода», «та» – «толстый».

– Ну… тогда просто Яма-тян.

– Ну вот! – неожиданно громкий возглас донесся от гриля. Юмэ впервые за вечер повысила голос. – Если уж называете человека просто «Яма-тян», зачем тогда спрашивать его полное имя?!

Несколько посетителей ухмыльнулись, будто говоря: «Ну все, завелась!»

– Ну… значит, теперь я Яма-тян с толстым «та», – неуверенно пошутил я.

– У тебя «Яма» как «гора», да? – голос Юмэ слышался уже из дальнего угла кухни, все такой же бездушный.

– Да, как «гора».

– А какие еще «Яма» бывают? – пробормотал Гнездо. Но Юмэ услышала его тихий вопрос:

– Например, «Яматай»[19] – как «древнее царство».

– Да нет таких! – фыркнул Гнездо и чокнулся со мной бокалом.

Юмэ снова замкнулась у гриля, но эта мимолетная перепалка странным образом нас сблизила. Мы выпили еще пять кружек «Хоппи». Однако об игре «Угадай кота» я больше не спрашивал. Просто решил, что когда-нибудь при удобном случае узнаю об этом у самой Юмэ. Как и когда она успела изучить столько кошек? Не знаю, подошла бы она для телепередачи или нет, но материал у нее был нарыт первоклассный, в этом сомнений не оставалось.

Однако раньше любых размышлений о телепередаче во мне что-то дрогнуло. В тот миг, когда я увидел кошачье генеалогическое древо, внутри что-то взорвалось. Будто все вокруг – жар углей, звон кружек, кошачьи прозвища – сошлось в одну картину. И тогда я понял, что еще не раз зайду в этот странный бар с непонятным названием. Еще и еще.

В те дни я был начинающим… хотя нет, даже не начинающим, а самым ничтожным и жалким, подобным мусору под ногами, сценаристом, напросившимся в ученики к известному гуру. Каждый день я корпел над черновыми набросками, которые в итоге всегда оказывались низкокачественным материалом для телешоу и радиопрограмм. Вместе с тем я был еще и новым пьянчугой Синдзюку, а порой – всхлипывающим тюфяком, свернувшимся калачиком на парковке Золотой улицы.

Думаю, даже сейчас мало что изменилось, ведь сценаристы бывают разные. Одни, как мой наставник, гремели именами и таскали за собой толпы знаменитостей по барам. Другие, вроде меня, ползали на брюхе в тени, напоминающей непроглядную тьму. Вечный стажер, которому доверяли придумывать лишь идеи да составлять викторины, но никогда – полноценные сценарии. «Вольный художник» – так это называлось только на бумаге, а на деле стоило мне заикнуться о настоящей свободе, как наставник тут же тыкал в меня пальцем и просил не заниматься глупостями. Типичный мальчик на побегушках.

Как я дошел до такой жизни? Неужели это и есть моя участь? Эти вопросы, рвущиеся изнутри, не давали мне покоя. Я не понимал, кто я, и каждый день напоминал себе застрявшего в тупике неудачника, который пялится в мутное небо сквозь узкий просвет между домами.

В студенческие годы я жил кино и театром. Писал пьесы, ставил любительские спектакли, снимал короткометражки на 8-миллиметровую пленку[20] вместе с друзьями. Других талантов у меня не было, а деньги и власть никогда не казались достойной целью – только творчество, только зритель. Я верил в то, что это мое призвание. Естественно, после университета я собирался идти на телевидение или в киностудию.

Но была одна проблема: стоило мне почувствовать всеобщий ажиотаж, как меня тут же охватывал странный страх, и я инстинктивно шел против течения. Так было на вступительных экзаменах, так повторилось и с поиском работы. Пока однокурсники с горящими глазами неслись за вакансиями, я топтался на месте. В центр трудоустройства[21] при университете я заглянул лишь накануне официального старта найма. Ребята, мечтавшие о телеканалах и крупных издательствах, начали собирать информацию еще на втором курсе, а я был обречен заранее. Но в тот день меня добило не это.

У стойки с брошюрами началась давка. Особенно у разделов телеканалов и издательств – там уже был час пик. Я постоял в стороне, но очередь не рассасывалась. И тогда, в своем растянутом свитере с катышками, я протиснулся между будущими медиамагнатами в их дорогих лоснящихся костюмах и наугад схватил папку с логотипом телевизионной компании «Асака».

Первым делом мне в глаза бросилась фраза: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». И в грудь словно ударила холодная волна, рожденная при столкновении протопланет где-то на окраине Марса. Пустота резанула изнутри, ледяная и безжалостная. Возможно, прошло всего несколько секунд. А может – целая вечность. Я застыл, так и не выпуская папку из рук. Глаза сами собой возвращались к этой строчке, будто к заклятию, которое каждый раз наносило новый удар.

Я аккуратно водворил папку на полку и потянулся к следующей. «Роппонги[22] Телевижн». Потом – «Кодзимати Телевижн». И снова тот же приговор: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются».

Веки сами начали моргать чаще, будто глаза пытались смыть с сетчатки это клеймо. Но куда там! Я уже машинально перелистывал папки «Телевижн Тораномон»[23], «Акебонобаси Телевижн» и даже общественного вещателя – «Сибуя Хатико ТВ»[24]. В каждой папке – та же история. Тот же мертвенно-бледный штамп.

Вот как, значит. Выходит, на телевидение дороги мне нет.

Что ж. Ничего себе сюрприз.

Я глубоко вдохнул. Потом еще раз. Горечь расползалась по языку, как металлический привкус крови. Но я упрямо сказал себе: да и ладно. Кино куда ближе моему сердцу, чем телевидение. Отказ – грубый, беспардонный – все еще отдавался в груди, но впереди по-прежнему сияло безбрежное будущее. Я шагнул к разделу кинокомпаний.

Первой в глаза бросилась «Тохо»[25]. Но едва я открыл папку, взгляд наткнулся на знакомые слова: «С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». В голове загудело. Сухо сглотнув, я проверил «Тоэй»[26]. Потом – «Сётику»[27]. И там и там я увидел то же проклятое предупреждение. Кинокомпании закрыли двери так же безжалостно, как прежде это сделало телевидение.

Голова закружилась. Я оперся рукой о стеллаж – вдруг показалось, будто весь зал центра карьеры пошел волнами, как палуба корабля в шторм. Я выдохнул, заставил себя идти дальше, к полкам с издательствами. Методично вытаскивая одну папку за другой, я открывал их, листал и боялся увидеть то, что уже отрезало мне путь по двум заветным направлениям.

И снова – пустота. В каждом издательстве та же надпись.

«Ну ладно, может, реклама?» – подумал я почти механически. «Дэнцу»[28], «Хакусэдо»[29]. Но и там было все то же самое.

Тогда я уже пошел наугад, к стеллажу, где располагались вакансии, к которым у меня не было никакого интереса. Брокерские конторы, скучные до серости. Открыл первую попавшуюся папку…

«С нарушением цветового зрения на собеседование не допускаются». Словно издевка! Эти слова, будто клеймо, горели на каждом листе.

В центре карьеры я провел целую вечность. Когда же наконец я вышел на улицу и оказался перед университетской часовой башней, солнце уже клонилось к закату. И вот тогда я впервые понял, что так выглядит вход во взрослую жизнь. Не как праздник, не как ритуал инициации, а как тихое, холодное «нет», сказанное разом всеми дверями, которые ты только что пытался открыть.

Да. Я дальтоник. Мои глаза плохо различают красный и зеленый, особенно в сумерках. Та самая красно-зеленая слабость[30]. «Судя по всему», – всегда добавлял я, словно это не про меня. Потому что в обычной жизни проблем такая особенность почти никогда не вызывала. Разве что на школьных медосмотрах, где каждый раз попадалось унизительное испытание: разноцветные кружочки, из которых надо угадать цифру[31]. Я ее, конечно, не видел.

Сейчас вокруг все чаще говорят о «разнообразии цветовосприятия», постепенно переставая считать это каким-то отклонением. Но в моем детстве все было иначе. «А, так ты дальтоник? Ну тогда готовься к трудной жизни», – бросали учителя. Да и в классе были еще мальчишки с таким же диагнозом. В среднем один из двадцати японцев мужского пола – дальтоник. Среди женщин такие тоже встречались, только в разы реже: одна из пятисот.

Поэтому я не придавал этому значения. Дальтонизм не редкость. Я был уверен, что никакой беды из этого не выйдет. И насмешки одноклассников над моим восприятием цветов казались мне чем-то несправедливым, вроде случайной ошибки в системе. Ведь я видел и понимал мир своими глазами. Двумя глазами, которые достались мне от рождения. И мир, в котором мы жили, был до невозможности ярок. Ослепительно ярок! Он переливался всеми цветами радуги, будто сама вселенная решила похвастаться палитрой. Стоило пройтись по полю после дождя – и в каждой капле воды, скатывающейся с листа, зажигался космос, играло все сияние мира.

Эта яркость была моей силой. Моей опорой. Пусть у меня не оказалось спортивных талантов или музыкального слуха, с детства я любил рисовать. Часами. Бывало, создавал коллажи. Яркие, дерзкие, чуждые школьным правилам. Учителя морщились, критиковали меня одного – и именно это я помнил. Но какая разница? Я-то знал: во мне есть искра. Дар, пускай еще не обретший формы. Я ушел в театр и кино в университете именно затем, чтобы понять, в чем же мое внутреннее призвание. Как его показать другим людям? Где найти ему место в обществе?

Но именно это общество вдруг захлопнуло передо мной двери. Неважно, что на тестах у меня могли бы оказаться не самые высокие результаты. Мне даже не дали возможности рассказать на собеседовании, кто я такой, что меня трогает, что я создаю и как хочу жить.

Вернувшись в свою комнату, я еще долго сидел, обняв колени. Угрюмый гриб – вот кем я себя ощущал. Гриб, который только и делает, что дышит, моргает и терзается сомнениями самого разного толка.

Да, среди папок в центре карьеры были компании и без этого злополучного штампа. Скажем, торговые дома[32]. Если бы речь шла не о самых крупных, я вполне мог бы готовиться к собеседованию и внутренним экзаменам хоть сегодня. Но я не мог представить себя торговым агентом. Продавать лапшу в Юго-Восточной Азии, покупать нефть на Ближнем Востоке или расширять сеть закусочных с жареной курицей по всей стране – от всего этого я был далек в равной степени. Возможно, в этом есть определенное удовольствие, но, пожалуй, для этого существуют другие люди. Я, как ни крути, на такую работу не годился.

Той ночью, так и не найдя никакого решения, я вышел на узкий балкон и стал развлекать Лао – рыжего кота, который появлялся почти каждую ночь и пел свои бесконечные песни под окнами, требуя угощения. В тот вечер его песня грозила затянуться до бесконечности, и мне не оставалось ничего другого, кроме как открыть окно.

– У меня тут чрезвычайное положение, а ты, похоже, ничего не понимаешь… – пробормотал я, протягивая коту сушеную рыбку и лениво почесывая ему спину.

Лао мурлыкал как ни в чем не бывало, будто человеческие беды его совершенно не касались. Я продолжал ворчать себе под нос, пока из-за угла дома не появилась хозяйка, держащая на руках маленькую внучку.

– Что случилось? Чрезвычайное положение? – спросила она, и в ее голосе слышалась тревога.

Несмотря на полумрак, я ясно видел ее лицо. Из-под пышной седой шевелюры на меня смотрели широко открытые, почти детские глаза, будто удивление навсегда застыло в их глубине.

– Нет… так, ерунда, – поспешно отмахнулся я.

Большой дом хозяйки стоял по соседству. Муж ее умер уже давно, теперь она жила вместе с семьей старшей дочери.

Мы виделись минимум раз в месяц: по условию договора аренды я обязан был вручать плату за жилье лично. Эти короткие встречи всегда превращались в недолгие беседы. Иногда хозяйка неожиданно приглашала меня в гостиную со словами: «Останься поужинать». Обычно это совпадало с приездом младшей дочери из университета в Киото. Тогда на столе выстраивались бутылки алкоголя, хозяйка вместе с дочерями охотно поднимала тосты. Опьянев, она пускалась в воспоминания: как после войны исчезла еда с прилавков и стало еще хуже, чем во время самой войны. Как полуголодные они ходили танцевать в залы Сибуи[33]. Как встречались там с юношами, такими же голодными, но полными надежд.

А сейчас ее лицо было озадаченным. Она вглядывалась в меня, словно пыталась разгадать мою молчаливую скорбь. Я не знал, что ответить. Рука машинально скользнула по голове – и вдруг я понял, что сжал рыбешку до такой степени, что она выпала и шлепнулась на землю.

Хозяйка кивнула, улыбнувшись лишь одним уголком губ:

– Значит, так, Яма-тян… Не знаю, что там у тебя происходит, но все будет хорошо. С тобой, Яма-тян, все обязательно будет хорошо.

Она повторила «угу», как заклинание. Еще раз кивнула, мягко провела рукой по волосам внучки и медленно удалилась к своему дому.

Год пролетел. Я так и не устроился на работу – и вот уже держал в руках диплом об окончании университета. Я понимал, что придется выживать в одиночку. Но как именно? Пока мои университетские друзья делали первые шаги в обществе, я хватался за подработки. То преподаватель на курсах, то официант в баре. В перерывах между сменами я писал. И именно тогда создал длинный сценарий для телесериала: серьезную дораму о трансплантации органов с зарегистрированной смертью мозга[34]. Через знакомых рукопись удалось передать продюсеру с «Акасаки».

Ответа не последовало. Я лично явился в крепость под названием «Акасака» в новых кожаных туфлях. Полный надежд. Но продюсер, смутившись, пробормотал лишь:

– Знаете ли… у нас такие вещи не очень-то охотно воспринимаются…

Я едва не выпалил: «Вы его вообще читали, мой сценарий?!» – но промолчал. И только позже выяснил, что этот человек был продюсером трансляций ночных бейсбольных матчей.

Тогда у меня действительно не водилось денег. Все дело было в том, что, едва сводя концы с концами на подработках, я не мог завязать с выпивкой. Новые кожаные туфли я купил, испытывая изрядную долю отчаяния, с таким чувством, будто прыгаю с пятой ступеньки лестницы храма Киёмидзу[35]. Прыгнул и приземлился в пустоту.

После того как я поклонился продюсеру из «Утидзя домэ»[36], чтобы сэкономить, я решил пешком пройтись от Акасаки до Сибуи. Казалось, всего-то пара станций метро, вытянутая нить улицы. Просто иди прямо по Аояма-дори[37] – и дойдешь. Но туфли оказались последними предателями! Подъемы на обеих ногах начали ныть, потом жечь, и вскоре боль стала такой густой и липкой, что я уже не мог от нее просто отмахнуться. Закатав штанины, я увидел, что через носки проступила кровь. В голове будто сплелись огненные провода, и я рухнул на металлическое ограждение. Скинул с себя туфли, будто это была не просто обувь, а кандалы.

Закатный свет обрушивался на улицу Аояма-дори, превращая ее в реку расплавленного золота. Люди, спешащие по делам, казались пленниками кокона, сотканного из колышущихся лучей. Прямо передо мной стояло стеклянное здание штаб-квартиры крупного производителя авто, и мужчины в дорогих костюмах, женщины с отточенной походкой городских птиц входили туда и выходили наружу. Их туфли были легкими, будто сотканными из воздуха, их улыбки – уверенными, без единого намека на фальшь. Они светились так ярко, что больнее было смотреть на них, чем на собственные кровоточащие ступни. Я отвел взгляд от этого сияния и принялся ковырять пальцами потрескавшийся край своих дешевых туфель.

С моим наставником я встретился годом позже. Как раз тогда, когда в Восточной Европе одна за другой рушились стены и падали режимы[38], когда мир зашевелился, словно зверь, пробуждающийся после долгого сна.

Мой гуру вошел в бар на Золотой улице один, как человек, который привык к одиночеству. Холодный дождь барабанил по крыше, и, кроме него, в тот вечер не зашел больше никто. Его звали Нагасава Кадзуки. Популярный сценарист, имя которого я не раз видел в титрах развлекательных программ. Я знал его заочно, но не догадывался, что этот немолодой мужчина с усталыми плечами, сидящий напротив и пьющий виски с водой, и есть тот самый Нагасава Кадзуки.

– Почему ты тут работаешь? – вдруг спросил он.

В баре были только мы вдвоем. Молчать казалось неестественным. Мистер Нагасава заговорил, пока я тушил в кастрюле котлетки ганмодоки[39]. Я честно ответил:

– Денег нет. Даже сушеной рыбки коту купить не на что.

Нагасава засмеялся – легко, громко, как человек, которому смеяться ничего не стоит:

– Ха-ха-ха!

Правда была в том, что даже двух подработок – в школе и в баре – уже не хватало, чтобы просто выживать. В моей комнате за неуплату отключили телефон, свет и газ. С восходом солнца она наполнялась серым светом, с закатом – тонула в вязкой темноте. Я жил в ритме первобытного человека, отрезанный от электричества и комфорта. Но все это было лишь фоном. Главное – незадолго до нашей с ним встречи со мной приключилось нечто невероятное, событие, которое я как зачарованный начал рассказывать своему единственному посетителю той ночью.

В тот вечер, закончив подрабатывать в школе и собираясь завернуться в свою темную, отрезанную от мира квартиру, я вдруг заметил припаркованную строительную машину с рычащим генератором. Толстый кабель, как змея, тянулся прямо к моему окну на первом этаже. И вот странное дело: моя комната, которая по всем законам должна была тонуть во мраке, сияла ярким светом, словно ее захватили чужие силы.

«Что? Что это?» – лихорадочно повторял я про себя, почти бегом поднимаясь ко входу в квартиру. Там стояла хозяйка, держа на руках внучку. Я, действуя скорее инстинктами, чем разумом, пробормотал:

– Виноват.

Она так же низко склонила голову:

– Прости, наверное, мешаю тебе тут…

Я не понимал, что происходит. Дверь моей комнаты, которую я утром точно запирал, была распахнута настежь. Внутри стоял дяденька в каске, которого про себя я окрестил «Дядя А».

– А, так это ты тут живешь? – спросил он и на сильном диалекте стал объяснять.

Оказалось, что счет за воду у соседа вдруг перевалил за сто тысяч иен. Проверка показала, что под моей комнатой хлещет утечка.

– Если оставить все как есть, то здание рухнет, – спокойно сообщил Дядя А. И показал на зияющую дыру там, где еще утром у меня была кухня.

Теперь моя квартира представляла собой пещеру. На ее дне копошился Дядя Б, загружая лопатой землю в тачку Дяди В, дожидавшегося своей очереди в ванной, застеленной синим брезентом. От входа к небольшой комнате протянули узкие доски, как мостики через пропасть. Все выглядело так, будто сама жизнь решила пошутить надо мной: «Эй, парень, смотри под ноги. Иди осторожно, чтобы не сорваться в собственную яму».

Хозяйка сунула мне конверт, повторила «прости» и ушла.

Я закутался в одеяло прямо рядом с дяденьками в касках, словно мы были старыми знакомыми, вынужденными делить одну берлогу. Вскрыв конверт, я нашел три десятитысячные купюры. «Вот уж подарок судьбы, который вряд ли повторится», – подумал я, слушая, как гулко отдаются удары лопат.

Через два дня яму закопали, соседский счет вернулся в норму, а моя комната – к привычной грязи и смраду. Кот Дорао ко мне больше не наведывался. Телефон, свет и газ по-прежнему были отключены, но Дядя А оставил мне брезент, как будто это был трофей с поля сражения. Так у меня появились два памятных дара: тридцать тысяч иен и кусок синей ткани, пахнущий землей.

– Знаешь, я прямо тронут до глубины души, – сказал Нагасава, когда я закончил рассказ. Он рассмеялся и, словно щедрый старший брат, заказал еще один виски с водой, но уже для меня. – Давай, выпей и ты.

И тут же, без лишних предисловий, перешел к делу. Он зашел в этот бар случайно, спасаясь от дождя. И все решила именно эта встреча.

– У тебя нет желания попробовать вместе со мной делать теле– и радиопрограммы? – спросил он. – Ты интересно рассказываешь, в тебе есть талант. Работать здесь тоже неплохо, но, может, есть место, где ты сможешь раскрыться по-настоящему?

Сказав это, мастер развлекательных программ достал визитку и продолжил:

– Я сценарист, Нагасава Кадзуки. Знаешь такого? Контора у меня маленькая, но программ мы делаем много. А из тебя может выйти толк. Не хочешь попробовать учиться всему с нуля?

Ошеломленный внезапностью, я только и смог пробормотать:

– Я слышал ваше имя…

– Какой вздор! – рассмеялся он. – Ты еще молод. Если пустишь все на самотек, то сопьешься раньше, чем поймешь, кто ты. Лучше поработай. И мне поможешь, и самому этот опыт пригодится.

Прежде я не встречал людей, которые говорили бы со мной так. Возможно, сказывалось опьянение, но я вдруг сам не заметил, как начал рассказывать ему о своей жизни. О том, что мечтаю зарабатывать творчеством, что писал сценарии, показывал продюсеру ночных трансляций с телебашни «Акасака», но тот остался равнодушен. О том, что я не служу нигде не потому, что не хочу, а потому, что не могу устроиться. И все мои беды из-за дальтонизма.

– Глупости, – отрезал Нагасава. – Это совершенно не проблема.

Мистер Нагасава, слушавший мою исповедь с неизменной улыбкой – смеясь, кивая, иногда сдержанно ахая, – вдруг резко переменился в лице, когда я признался в своем дальтонизме.

– Думать об этом – одно расстройство, – сказал он твердо, с неожиданной резкостью. – Если ты видишь цвета чуть иначе, то что с того? Для сценариста это не имеет ни малейшего значения. Более того, если ты действительно хочешь делать программы, забудь про работу штатным сотрудником телеканала. Там все превращается в продажи и бухгалтерию. Настоящее творчество живет в другом месте.

Он чуть подался вперед, голос его зазвучал почти торжественно:

– Я вот школу бросил. Формального образования у меня нет, но я прорвался с задворок. Добился всего только упрямством. Таких, как я, много: людей, у которых ничего не было, кроме собственного упорства. Так что тебе следует прийти добровольцем к таким, как мы. Ладно, давай работать вместе. Твое будущее светло, я тебя уверяю!

И он протянул мне руку, словно сама судьба протянула мне наконец раскрытую ладонь. После секундного колебания я пожал ее. Она была теплой, сухой, властной – в тот миг я понял, что моя жизнь делает резкий поворот. Так я стал захаживать в офис мистера Нагасавы на верхнем этаже серой многоэтажки в Ёёги. Не как сотрудник, разумеется, а как ученик, как стажер-сценарист. Один из тех, кто начинает с нуля, пытаясь на ощупь найти путь в мир телевидения.

Моей первой задачей стало исследование для трех информационных программ, которые планировал Нагасава. Это оказалось занятием куда более поглощающим, чем я мог представить! Подготовка материалов, поиск фактов, организация съемок – все это пожирало мои дни и ночи без остатка. За весь год я мог пересчитать свои выходные по пальцам одной руки. Но, к счастью, эта работа уже позволяла держаться на плаву: уровень моего дохода был сопоставим с начальной зарплатой офисного работника.

А дальше все закрутилось. Со следующего года меня бросили на «передовую» – на площадки разных каналов. Самые большие гонорары шли от информационной программы на «Акебонобаси ТВ». Там я помогал со съемками, упаковывал отснятый материал и каждую неделю был обязан предоставлять на совещании по десять новых идей.

Затем – социальный проект на «Кодзимати ТВ» под названием «Квиз “Вокруг света”». Концепция была проста: отвечаешь правильно – выигрываешь поездку за границу. Шоу мгновенно стало национальной сенсацией! Дважды в неделю мы собирались на десятичасовые марафонские совещания, которые проходили с часу дня до одиннадцати ночи. От каждого требовались не только свежие идеи, но и минимум сорок вопросов с ответами для викторины. Как только утверждался маршрут поездки, нам предстояло изобретать бесконечные сценарии: что показать, где снять, какие детали подчеркнуть.

И еще была радиопрограмма «Вакаба», в десяти минутах ходьбы от станции «Ёцуя». Раз в неделю я отвечал за дневное новостное шоу и был привязан к студии с шести утра. Программа брала одну тему и разворачивала ее со всех сторон. Скажем, инцидент с нападением медведя: значит, нужно разыскать эксперта по медведям, смотрителя зоопарка, специалиста по сельским лесам, писателя, который когда-то держал бурого медведя у себя дома, и, наконец, человека, который выжил, притворившись мертвым, но лишился половины задницы. Всем им я должен был позвонить, договориться, упросить их участвовать в шоу. Для дикторов я писал подробные сценарии с возможными вопросами и ответами. А еще встречался с певцами и актрисами, которые приходили в студию на прямой эфир – в маленький гостевой уголок, где даже самые яркие звезды становились простыми людьми.

Пусть это были всего три программы, но выдерживать подобный ритм каждую неделю было по-настоящему тяжело. Десять идей еженедельно и в сумме восемьдесят вопросов для викторины! А представлять их приходилось на совещаниях, где рядами сидели люди, похожие на монстров: молчаливые, тяжелые, с глазами-прожекторами, которые прожигают тебя насквозь. Чтобы от них не полетело слишком много критики, следовало поддерживать такой уровень работы, чтобы выдержать проверку их когтей и зубов.

И все же, когда мне заказали визитки сценариста и я начал колесить по телеканалам, азарт стал перевешивать боль. Всего лишь год назад я едва сводил концы с концами на случайных подработках, а теперь с близкого расстояния задаю вопросы настоящим актрисам, которых прежде видел только по телевизору. Например: «Какой медведь, по вашему мнению, мог бы захотеть прилечь рядом поспать?» И тут же, на коленке, я пишу сценарий ответа для них. То, что придумал я, читает директор. Эти слова подхватывают радиоволны и разносят к ушам сотен тысяч людей! Казалось, что жизнь действительно начинает звучать в мажорной тональности.

Однако где-то спустя полгода я внезапно увяз в трясине. Ничего не выходило. Мозг напоминал заржавелый механизм – сколько ни крути шестеренки, они не вращаются. Ни одной стоящей мысли. Сколько ни стой на голове, вдохновения не свалится. Я громоздил перед собой стопки журналов и почти стонал от досады и бессилия, но листал страницы в поисках хоть какой-то зацепки для сюжета или вопроса. По два-три раза в неделю я работал до рассвета, но так и не мог выдавить из себя полноценный материал. Без ярких идей на совещаниях меня поднимали на смех и ругали. Вопросы, которые я составлял, один за другим летели в мусорную корзину прямо у меня на глазах.

Я сидел над ними до утра и сам видел, насколько они отвратительны. Я заранее представлял предстоящее совещание и от ужаса буквально заболевал. Постоянный недосып сбил мой ритм. Казалось, что даже тело перестало мне подчиняться. То ни с того ни с сего поднималась температура, то меня бросало в пот. А я, вместо того чтобы остановиться, продолжал пить, добавляя нагрузку на и без того измученную печень.

Как я и предполагал, вскоре меня отстранили от специального проекта на «Кодзимати ТВ». Мое место занял другой сценарист из конторы Нагасавы – здоровенный Мори, похожий на белого медведя. Ему-то в руки сама судьба и доверила викторину.

Нагасава вызвал меня в кафе неподалеку от телеканала. Выражение его лица, как и ожидалось, было мрачным.

– Слушай, бывают моменты, когда нужно отбросить свое «я», – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Ведь оно изначально не такое уж и великое.

Я поклонился и произнес:

– Мне очень жаль.

– В этой индустрии есть свой стиль плавания, и если ты не подстроишься, то утонешь. Разок откажись от себя. Работай не щадя сил ради миллионов людей, сидящих у телевизоров.

«Миллионы людей». Это была его любимая фраза. И когда он произносил ее, у него даже глаза слегка увлажнялись.

– Вот представь, – продолжил он, – папаша возвращается после тяжелого дня, пьет пивко, смотрит телепрограмму. Если начнешь умничать, вставлять что-то высокоинтеллектуальное, то это будет полным провалом. «О, а я в университете метил в настоящее искусство» – все это только мешает. Откажись от себя. Ну и характеры… Бывает, с продюсерами совпадешь, а бывает, и нет. Я дам тебе еще один шанс. Постарайся изо всех сил.

Новым его «шансом» стало шоу с викторинами на «Акасаке». У меня внутри все перевернулось. «Опять викторины?!» – подумал я про себя с ужасом. И как и следовало ожидать, ничего не вышло. Полоса неудач продолжилась. Представьте: из пятидесяти вопросов, над которыми вы сидели до утра, принимают только один. Остальные – в мусорку.

Хотя, если честно, дело было не только в этом. Меня мучило мое положение. Штатные сотрудники телеканалов, ровесники, говорили со мной свысока, повелительным тоном. Я был лишь приходящим работником и ничего не мог с этим поделать. Но в голове все чаще вертелась мысль: «Если бы не та дискриминация на собеседовании, я был бы на их месте». И я начал завидовать всему миру. И даже ненавидеть его понемногу.

К тому же все сильнее меня смущали мои отношения с Нагасавой. В общем, я оказался в тупике. Абсолютно ничего не ладилось.

Именно тогда время, проведенное в странном месте под названием «Каринка», стало приобретать для меня особый смысл.

Постепенно, после нескольких визитов, Юмэ стала мне понемногу улыбаться. В то мгновение, когда я открывал стеклянную дверь у входа и встречал ее взгляд, сердце мое теплело куда сильнее, чем в те часы, когда я возвращался в собственную комнату. Думаю, тягостные чувства, прилипшие ко мне, возникали оттого, что я никак не мог перекинуть мост через бездонную пропасть, зиявшую между мной и обществом. Рабочие, конечно, заделали дыру в полу моего жилища, уложили доски, но мост через этот разлом я должен был построить сам – и только сам.

Но дни тянулись один за другим, ничего не менялось. Лишь одинокий, неуклюжий я продолжал существовать – обуза для телеканалов и радиостанций, ненужный хлам для конторы Нагасавы, источник собственных тяжелых вздохов.

В бесконечном потоке людей я всегда чувствовал себя чужим, словно именно я один стоял где-то в стороне, в ином измерении. Иногда я утешал себя мыслью: «Раз я вижу мир в других красках, значит, так суждено, ничего тут не поделаешь». И все же, когда я сидел в «Каринке» с бокалом в руке, во мне словно размыкались цепи, уходило жгучее чувство, сотканное из жажды и боли. Возможно, потому, что большинство посетителей там, начиная с Юмэ, были похожи на меня: люди, жившие с ощущением разлада с остальным миром.

Заведение открывалось ровно в пять вечера и работало до самого рассвета, пока в зале оставался хоть один посетитель. Первые часы принадлежали Юмэ: обычно она заканчивала смену около десяти вечера. А затем выходил хозяин заведения, Исао-сан[40].

Исао-сан был человеком противоречивым. К пятидесяти годам он уже страдал от тремора в руках, потому что не мыслил своей жизни без саке и виски. Каждая фраза, которую он небрежно ронял, звучала особым образом, будто в ней прятался некий невидимый шарм. Даже заплетающийся язык не мешал ему говорить убедительно. Например, однажды он сказал мне: «Свинья и на дерево залезет, если ее правильно замотивировать. Яма-тян, ты должен уметь мотивировать сам себя. Хвали себя хоть за мелочи, хоть за пустяки! А потом главное – уметь слезть с того дерева, на которое ты влез. Худшее, что ты можешь сделать, – вцепиться и не отпускать. Тот, кто неспособен спуститься, жалок. Чаще всего такие на том же дереве и вешаются. И конец».

Но мне все же больше хотелось разговаривать с Юмэ, а не с ним. Поэтому, несмотря на усталость и недосып, я старался приходить в «Каринку» всякий раз, когда выдавалась такая возможность. И как только старый кондиционер начинал гудеть и дребезжать, я уже оказывался среди завсегдатаев, втянутый в «Угадай кота» – игру, где азарт и смех переплетались с выпивкой.

В этой игре люди раскрывались с поразительной ясностью: в пьяном веселье характеры проявлялись так отчетливо, будто кто-то перелистывал иллюстрированную энциклопедию человеческих типажей. И действительно, в «Каринке» по вечерам собиралась удивительно пестрая компания.

Мой дебют в «Угадай кота» состоялся благодаря Гнезду. Уставившись на семейное древо котов, прилепленное на холодильник, я назвал имя рыжего кота Мамэтаро. Этот кот уже много раз появлялся за окном, так что я рассчитывал, что удача меня не подведет. Гнездо же предсказал появление черного кота по кличке Бати. Этот кот с большими золотистыми глазами тоже иногда поглядывал на нас с верхушки бетонного забора.

Мамэтаро был немного мелковат. Когда он мяукал, его немного искривленный язык высовывался забавным розовым ярлычком. По словам Юмэ, этот осторожный рыжик, стоило лишь подать ему кусочек еды, тут же запрыгивал на колени и начинал громко мурчать.

Юмэ и правда здорово разбиралась в характерах котов. Но где именно она с ними встречалась? Почему знала каждого местного кота до мелочей? На все подобные расспросы она либо отмалчивалась, либо коротко бросала: «Я просто люблю котов». И сразу же возвращалась к своему грилю.

И вот в тот памятный дебютный раунд в окне показался рыжий кот Ёсиро. Увидев его, я уже было приготовился праздновать, мол, попал! Но этот кот оказался в разы крупнее, чем Мамэтаро.

– Да быть не может, чтобы ты угадал! – процедил кто-то.

– Эй! Яма-тян проиграл, значит, платит за всех! – крикнул на весь бар Гнездо.

Юмэ, услышав это, отошла от плиты и направилась к нам. А рыжик Ёсиро продолжал сидеть на верхушке забора и глядеть на бар. Заметив Юмэ, он вдруг громко мяукнул – так, что звук был слышен даже сквозь стекло.

– Голосок-то милый, но у Ёсиро невероятная сила! Бывает, чего-то захочет, так сразу требует: давай быстрее! – сказала Юмэ, и на губах ее мелькнула легкая, едва заметная улыбка.

Сомнений не было: Юмэ где-то встречается с этими котами. Но я никогда не пытался расспрашивать ее об этом. Я знал, что внутри заведения она все равно не ответит, и предполагал, что если когда-нибудь и настанет момент для подобных вопросов, то только тогда, когда между мной и Юмэ возникнет нечто особенное.

Гнездо был человеком с очень яркими перепадами настроения. Иногда он веселился во время игры, смеялся, азартно кричал, но иной раз угрюмо пил в одиночку. В такие минуты, даже если к нему обращались, он почти не отвечал. Так и сидел, не снимая темных очков, и пил, обмякнув, словно трухлявое бревно. Порой он приводил с собой подозрительных типов с недобрыми лицами. Те то и дело начинали говорить о деньгах, слишком уж нарочито, явно рассчитывая, что их услышат. По словам Юмэ, эти мужчины были «рейдерами без капли жалости в крови»[41]. Значит, и Гнездо был как-то вовлечен в этот темный бизнес.

Гэта-рок, напротив, оказался прост в общении и болтал с кем угодно. Но его приветливость таила в себе странную дистанцию. Например, когда Гнездо появлялся в баре с той самой сомнительной компанией, Гэта-рок никогда не подходил близко, не задавал прямых вопросов вроде «А чем ты занимаешься?». Он словно вежливо отступал в сторону, оставляя пространство другим.

Тесный туалет бара был увешан флаерами музыкальных групп и театральных трупп. Среди них висела листовка группы «Кошачья мята», где Гэта-рок играл на бас-гитаре. На фотографии он стоял рядом с музыкантами с одинаковыми, тщательно уложенными прическами. Все они держали инструменты и смотрели в объектив мрачно, будто готовые испепелить взглядом. И только Гэта-рок сиял широкой улыбкой, явно стараясь понравиться случайному зрителю. Фотография будто сразу говорила, что лишь он один пытается казаться доброжелательным.

Но, пожалуй, человек устроен так, что, каким бы милым он ни выглядел, истинное «я» все равно рвется наружу. Наверняка и он уставал от вечной необходимости быть учтивым и внимательным. Случалось, он пил, и фигура его посылала противоречивые сигналы: лицо улыбалось и говорило «да, заговори со мной», но сгорбленная спина и сутулые плечи явно кричали, что лучше к нему не приближаться.

Гэта-рок частенько курил какую-то непонятную смесь, похожую на табак. Это было не то, о чем обычно думают в таких случаях. У него имелись приспособления для самокруток, и он умудрялся скрутить и выкурить что угодно: смесь из окурков, подобранных на улице, черный или зеленый чай, белые волокна банановой кожуры, скорлупу арахиса, страницы из журналов с голыми фотографиями красоток. Он поджигал эту дрянь, делал жадную затяжку и тут же заходился в сильном лающем кашле.

Кстати, Юмэ, которая однажды видела живое выступление группы Гэта-рока, сказала про него так:

– Он ведь курит какую-то ерунду. Поэтому в самый разгар выступления у него перехватило дыхание, и он стал похож на задыхающуюся рыбку гуппи!

Юмэ и завсегдатаи «Каринки» называли любящего наряжаться папу господином Гранатом. Когда я впервые увидел, как он вошел, распахнув стеклянную дверь, мне показалось, что я сразу понял причину этого прозвища.

Говорили, что ему около шестидесяти лет, но на голове у него красовалось блондинистое каре, а лицо скрывал густой слой грима, такой плотный, что казалось: стоит коснуться – и «маска» сойдет целиком. Яркий пиджак из сияющей красной ткани бросался в глаза, нарочито контрастируя с остальным обликом; весь его вид был выстроен как тщательно продуманный вызов окружающим. Когда завсегдатаи поддразнивали его, он начинал так быстро моргать ресницами, словно они могли поднять легкий ветер, и, заметно переигрывая, восклицал:

– Ну что вы-и!

В этот момент его яркая одежда словно вспыхивала зловещим блеском.

«Этот человек, – как-то вечером с легкой хмельной развязностью произнес Гнездо, сидя прямо рядом с господином Гранатом, – состоит в одном закрытом клубе в Кабуки-тё[42]. Там он хранит свои странные наряды. После работы заходит, переодевается в такого вот красного монстра и идет по улицам, изображая из себя местную достопримечательность». На любые слова господин Гранат лишь повторял свое привычное:

– Ну что вы-и!

Однако стоило ему услышать, что речь зашла о его сыне, учившемся в Азербайджане, как голос его вдруг изменился. Прозвучал низко, глухо, почти сурово:

– Эй!

И в этом коротком «эй» было куда больше смысла, чем во всем том, что он говорил ранее. Кажется, истолковать это можно было так: «Мы ведь договаривались об этом не рассказывать, не так ли?» В тот миг под тяжелыми ресницами взгляд господина Граната снова стал строгим и испытующим – точь-в-точь как у банковского служащего, проверяющего баланс компании перед выдачей кредита.

– А-ха-ха, виноват! – тот, кто заговорил о сыне, быстро-быстро, скороговоркой бормотал это снова и снова.

Этот человек постоянно норовил присесть рядом, если выдавалась возможность, поэтому господин Гранат, похоже, старался всеми силами избегать Гатцу-сана. Но так уж выходило, что иногда Гатцу-сан все-таки оказывался рядом, и однажды я тоже стал свидетелем такой ночи.

Господин Гранат сидел отвернувшись и потягивал пиво из кружки, а Гатцу-сан с покрасневшим лицом пытался с ним о чем-то поговорить.

– Эй, прекрати, я сказал! – последовал внезапный окрик господина Граната.

Я не понял, что произошло. Лишь видел, как он вцепился в грудки Гатцу-сану. Голос его был совершенно низким, мужским:

– Не вздумай заблуждаться! Я так выгляжу по собственному желанию! Это мое хобби!

Господин Гранат оказался силен. Он стащил Гатцу-сана со стула, сжал его шею, словно спелый инжир. Все принялись разнимать их:

– Ну-ну, успокойтесь, полно вам!

И дело вроде бы тем и кончилось, но мне показалось, что Гатцу-сан был в шаге от того, чтобы получить по лицу. Господин Гранат злился и на нас, и на Юмэ:

– Почему вы не заступились за меня, когда мне грозила опасность?!

Даже после этих слов мы могли только глупо переглядываться. Гатцу-сан, бормоча «виноват, простите» и чуть ли не плача, покинул заведение.

Однако спустя несколько дней он появился снова. Выпрямившись во всю спину, Гатцу-сан с беззаботным видом принялся набивать щеки якитори. Но как только появился господин Гранат, он сразу же раскис и съежился, словно стараясь занять как можно меньше места. Несомненно, Гатцу-сан был человеком несгибаемой воли.

Конечно, не все завсегдатаи бара были колоритными настолько, чтобы это бросалось в глаза с первого взгляда. Большинство посетителей были одеты самым обычным образом, и, даже если они вели весьма вольный образ жизни, их внешность далеко не всегда отражала это. Все-таки, чтобы понять человека, с ним нужно поговорить.

Взять, к примеру, Наташу-сан, королеву ночного Кабуки-тё. Женщина лет тридцати пяти с прекрасной фигурой, она всегда была элегантно одета и говорила на удивление разумные вещи. Лысоватый Тамаго-сенсей[43], который был ее клиентом и, по слухам, одним из возлюбленных, тоже всегда носил галстук и выглядел как человек с мягкой, нежной улыбкой. И это неудивительно, ведь Тамаго-сенсей был учителем биологии в известной школе для подготовки к поступлению в вузы.

Эта парочка часто распивала спиртное, ведя философские беседы. Например, они могли обмениваться мнениями на тему, что такое сознание.

Если Тамаго-сенсей заявлял, что с биологической точки зрения сознание зародилось тогда, когда живые существа обрели память, Наташа-сан спрашивала, откуда же взялся инстинкт, предшествующий памяти, или можно считать инстинкт ее частью. Со стороны никто не подумал бы, что они такие интеллектуалы! Они напоминали супругов-ученых.

Без сомнения, другой ее ипостасью было то, что она, обливая голого Тамаго-сенсея воском, насмешливо произносила: «Хо-хо-хо, вот тебе награда». Как я ни пытался, совершенно не мог этого представить, но раз уж она сама так утверждала, то выходило, что глубокой ночью в другом месте она становилась тем самым человеком, который говорит: «Хо-хо-хо». Возможно, потому, что женщин среди клиентов было мало, в обращении с Наташей Юмэ казалась слегка более раскрепощенной.

Юмэ тоже часто внимательно слушала их беседы. Кивая с заинтересованным видом, она полушутя-полусерьезно шептала Наташе-сан: «Как-нибудь приходите к нам в своем самом эффектном наряде. Я угощу вас якитори».

Были и другие, ни на кого не похожие клиенты.

Мужчина по имени Хакагэ-сан[44], ярко выраженный атлет, гордился тем, что, несмотря на возраст под пятьдесят, мог запросто поднять три сложенных друг на друга ящика с пивом, в каждом из которых было по две дюжины больших бутылок. В молодости он был не особо уверен в себе, в своем теле. Однако, после того как он оказался в тюрьме за некое преступление, его сознание изменилось.

– Понимаешь, – порой заговаривал он со мной, – в тюрьме довольно много свободного времени. Делать нечего, вот я и начал качаться. Мне стало интересно, что будет с телом после пятисот отжиманий каждый день.

Эти тренировки и создали его тело, о котором он говорил: «Ну? Мое тело прямо как стальное, да?» И это преображение привело его к новой жизни после освобождения: он стал тренером в спортзале, оправдывая себя тем, что ему «просто захотелось поработать физически».

Однако, по словам Гэта-рока, Хакагэ-сан, бывало, уходил не заплатив, приговаривая: «Сегодня при себе денег нет». Конечно, это записывалось в долг с оплатой в конце месяца, но, говорят, он иногда пытался занять на покрытие этого долга у других посетителей.

– По-моему, Хакагэ-сан попался на мелком мошенничестве, – строил догадки Гэта-рок, но, видимо, Хакагэ-сан тоже хорошо разбирался в людях и ни разу не попросил меня одолжить ему денег.

Заглядывал еще режиссер театральной труппы средней руки, у которого была привычка в пьяном виде держать речи. Его самой частой фразой была: «Нынешняя молодежь не может определять эпоху».

– А почему? – спрашивали другие посетители, и Режиссер, словно только этого и ждал, поднимался. С кружкой пива в руке он обрушивал на всех свою теорию:

– Движущая сила эпохи – чистая физика. Вопрос в том, многочисленно ли это поколение. Поколение беби-бума определяет лицо времени, потому-то численность его колоссальна! Из этого получается, что следующую эпоху будут определять дети послевоенного бума. Их ведь тоже много! Вы, к примеру, Яма-тян, принадлежите к промежуточному поколению. Что бы вы ни делали, как бы ни старались, вы проигрываете по физическим законам. И потому не можете определять эпоху.

Большинство клиентов лишь морщились и не обращали на него внимания, да и я не злился. Потому что в его словах была своя логика. Но всегда найдутся клиенты не в настроении, и иногда раздавалось ругательство: «Заткнись, надоел!» Тогда Режиссер, не отличавшийся трезвым поведением, парировал:

– Это ты заткнись, неуч!

В такие моменты пронзительный свист раздавался от уличного артиста Ра-сана, которому было лет пятьдесят. Он приходил в бар после работы в своем пестром костюме, был молчалив, говорил мало, но в его черной сумке лежали духовые инструменты вроде трубы и свистка, которые он извлекал по тому или иному случаю.

Когда выигрывала его любимая бейсбольная команда, или все смеялись над чьей-то шуткой, или у него просто было хорошее настроение, обычно раздавался свисток. Когда нужно было разрядить накаляющуюся атмосферу ссоры, или его любимая команда проигрывала, или кто-то тихонько плакал – тоже звучал свисток. Трубу же он доставал, когда узнавал, что у кого-то из присутствующих день рождения, или кто-то угадывал в игре «Угадай кота». Звуки медного духового инструмента оглушительно взрывались в маленьком баре.

Большинство клиентов платили Юмэ «вступительный взнос» за почти всегда проигранную игру. Однако не было таких, кто, промахнувшись два-три раза подряд, платил бы за каждую попытку. Это было что-то вроде входного билета. Сложилась негласная традиция: в знак уважения к Юмэ, которая рисовала программу заездов – схему кошачьего семейства, – угощать ее какой-нибудь выпивкой или едой. Поэтому после десяти вечера, когда Юмэ уходила и владелец Исао-сан занимал кухню, желающих играть в «Угадай кота» становилось гораздо меньше, не звучало предложений «выпей чего-нибудь».

В качестве «взноса» Юмэ обычно выбирала пару бокалов лимонного сауэра, а еще жареный перец шишито[45] или жареный рисовый шарик онигири. Казалось бы, она работала без перерыва с подготовки перед открытием и до десяти вечера и могла есть что угодно из рациона для персонала, но, по-моему, она пила и ела только тогда, когда клиенты предлагали ей в качестве оплаты «выбери что хочешь».

Работая на кухне, Юмэ в целом была безэмоциональна. Случаи, когда на ее лице появлялась слабая улыбка, можно было пересчитать по пальцам: когда Ра-сан входил со свистком, когда господин Гранат покачивал бедрами или когда она встречалась взглядом со мной, открывшим стеклянную дверь. Но случай «выбирай что хочешь» был другим. Ее улыбка была не слабой, а всегда отчетливой. В такие моменты глаза Юмэ, возможно, сияли даже ярче, чем глаза Мамэтаро, заглядывающего в бар поверх забора.

На самом деле я ни разу не видел, какое выражение лица было у Юмэ, когда, садясь за еду, она поворачивалась ко всем спиной. Она наклонялась к тарелке и ела, как бы прикрываясь рукой. В ее манерах было что-то ненормальное. Словно она боялась, что у нее отнимут еду. Возникало чувство, будто видишь что-то, что видеть не должен. Поэтому я отводил взгляд, старался не смотреть.

И так делал не только я. Даже Гэта-рок и господин Гранат не заговаривали с ней, пока она сидела спиной, и, казалось, специально не смотрели в сторону кухни. Никто ничего не говорил, но все испытывали схожее чувство и желание проявить тактичность.

Если говорить прямо, часто казалось, что именно Юмэ, каждую ночь усердно работающая с клиентами, выбившимися из колеи обычной жизни, и была самой «сбившейся с пути». В ней было что-то неясное, непонятное: она не смеялась там, где обычно смеялись, реагировала громкими возгласами на совсем неожиданные вещи или мрачно замыкалась в себе. Если подумать, то, как она прятала еду, и то, что она ничего не рассказывала о кошках, было весьма странно. Но меня эти ее особенности если и удивляли, то никогда не вызывали отвращения. Скорее я начал испытывать затруднения как раз потому, что зарождающееся во мне чувство было противоположным отвращению.

Мой наставник, Нагасава-сан, переводил мне каждый месяц соответствующее вознаграждение. У меня даже появилась возможность немного откладывать, а телефон, электричество и газ в квартире перестали быть чем-то вроде удивительного сюрприза раз в несколько месяцев. По утрам после попоек я больше не вздыхал, заглядывая в кошелек.

Но это также означало, что я мог существовать лишь как один из членов группы Нагасавы. Мы с господином Мори и остальными сотрудниками крутились как белки в колесе, поддерживая звезду мира телевизионных сценаристов – Нагасаву-сана. И это распространялось не только на рабочие проекты, но и на всю его жизнь в целом.

Часто нам звонила его супруга. «Говорят, сегодня он снова будет на вашем попечении», – произносила она пугающие слова. Я мгновенно оценивал обстановку и каждый раз находил оправдание: «Верно. Похоже, сегодня у нас совещание с возлияниями…» Вот только чем и когда занимался Нагасава-сан на самом деле? В голове мелькали образы нескольких женщин, включая одну известную личность, хотя конкретных деталей его похождений я не знал. Однако, раз уж его жена звонила именно мне, значит, Нагасава-сан, несомненно, доверял мне и пользовался этим.

Что ж, как ученик, я обязан был играть свою роль до конца. Лишь однажды, когда она попросила: «Позовите, пожалуйста, мужа к телефону», меня прошиб холодный пот, а по телу пробежали мурашки. «Он задремал. Если сейчас его разбужу, он мне врежет», – соврал я с невозмутимым видом и сумел выкрутиться.

Вообще, когда Нагасава-сан достигал определенной степени опьянения, у него появлялась странная привычка: он начинал «врезать». Иной раз это был удар, исполненный едва ли не отеческой любви, другой раз – легкая, шутливая затрещина. Но стоило его внутренней плотине прорваться, как болезненная одержимость Нагасавы вырывалась наружу. Вот тогда нужно было быть настороже.

В ту ночь, когда Нагасава-сан впервые посетил «Каринку», он тоже меня стукнул. Это было в конце ноября, когда подул колючий зимний ветер. В тот день я впервые показал Нагасаве-сану схему кошачьего семейства. За окном, как обычно, появилось несколько котов, и он каждый раз радостно восклицал:

– Обожаю кошек!

Тогда я и предложил ему сыграть в «Угадай кота». В баре в тот вечер не было ни Гнезда, ни Гэта-рока, ни господина Граната с Наташей. И пускай для завсегдатаев я был еще совсем новичком, с видом заправского сторожила я объяснил Нагасаве правила этой незатейливой игры. Затем, когда он узнал о самой схеме и о том, что ее автор сейчас стоит у жаровни, Нагасава, как я и ожидал, воскликнул:

– Я потрясен! Понимаешь?

Эти слова, вероятно, были искренними. Нагасава-сан даже специально поднялся и, аплодируя, воскликнул:

– Ты великолепна! Даже нет, наверное, ты просто гений!

Юмэ, кажется, была тоже не прочь услышать такое и, ответив редкой для нее улыбкой, сказала:

– Да нет, ничего особенного…

Я попросил Юмэ отклеить схему кошачьего семейства от холодильника и принести нам. Отчасти я хотел показать ее своему наставнику, но, если говорить честно, больше всего мне самому хотелось рассмотреть схему вблизи. Семнадцать котов, нарисованных карандашом. Я уже видел одиннадцать из них. Даже будучи нарисованными, как в комиксе, в моем сознании эти коты стали живыми персонажами, за которыми стояли реальные прототипы.

В тот день мы с Нагасавой-саном сыграли в «Угадай кота» на счет за выпивку. Он предсказал появление Тото, кота с рисунком на голове. Кажется, черно-белый кот с таким окрасом еще не появлялся на заборе. Я же почему-то интуитивно выбрал полосатого кота Муку. Однако менее чем через десять минут появился черный кот. Своими большими золотистыми глазами он посмотрел на нас, сидевших за стойкой. Судя по схеме, вероятно, это был Бати, под рисунком которого подписали заботливой рукой: «Золотые глаза, старый». У того кота были участки с вылезшей шерстью, и он действительно казался староватым. Несмотря на то что Нагасава-сан не угадал, он, смеясь, повалился на стойку.

Мы сыграли в игру еще два раза. И оба раза нам не удалось угадать. Каждый раз, когда появлялся кот, разрушавший все ожидания, мы вскакивали со своих мест, выкрикивали бессмысленные слова и в качестве платы за игру угощали Юмэ лимонным сауэром. Нагасава-сан был сильно возбужден. Переводя взгляд с кошачьей схемы на Юмэ и обратно, он с восторгом повторял мне:

– Восхитительно! Просто восхитительно! Это же готовое варьете! Как будто я получил целую идею для рубрики! Спасибо, что привел меня сюда.

Я запоздало протянул руку наставнику, который хотел пожать ее. Однако то, что он предлагал, я не мог ни принять, ни поддержать.

– Э-э-э… – запнулся я.

– Что такое?

– Это… пожалуй, не стоит…

Не то чтобы я не колебался. Я понимал, что если бы просто играл роль покорного ученика и сказал: «Рад, что вам понравилось», то, по крайней мере, этот вечер закончился бы благополучно. Но я тоже был пьян и уже не мог сдержать истинных чувств. Мне совсем не хотелось, чтобы он так запросто присвоил себе и «Угадай кота», в которую играли только посетители «Каринки», и схему, нарисованную Юмэ. Именно так я это чувствовал.

– Что такое? «Пожалуй, не стоит»? Что это значит? – Нагасава-сан скривил губы. Улыбка все еще оставалась на его лице, но я ясно видел, как под этой маской закипает злость. Поэтому я начал с покаянного:

– Простите. – И одновременно с этим поклонился.

– Что значит это твое «простите»?

– Ну… это…

– Если есть претензии, говори прямо.

Мой наставник все еще улыбался. И от этого становилось только страшнее.

– Ну давай же. Разве это не гениальная идея? Если сделать из этого рубрику, рейтинги взлетят!

– Я понимаю, но…

– Что? – в глубине его глаз мелькнула искра.

– Видите ли, у меня есть свое мнение на этот счет.

– Да?

– Я думаю, что и схема кошачьего семейства, нарисованная Юмэ-тян, и сама игра – это нечто уникальное, созданное именно этими людьми. Особенно схема… Поэтому я хотел бы попросить вас относиться к этому с уважением.

– Ты ничего не понимаешь! Разве не потому, что я хочу сделать это значимым, я предлагаю посвятить этому рубрику в шоу? – с искренним недоумением спросил Нагасава. – Пусть вся Япония порадуется! Мы можем пригласить Юмэ-тян выступить в роли комментатора. Да и заведению будет отличная реклама!

– Да, – снова поклонился я. И заметил, что Юмэ внимательно на нас смотрит. Возможно, именно поэтому я решился сказать то, что в обычной ситуации никогда бы не произнес:

– Простите. Но тогда… уж лучше…

– Уж лучше что?

– Тогда… позвольте сделать это мне. Не могу ли я воплотить это в программе, которую буду создавать с душой?

Нагасава-сан громко расхохотался:

– Ты?! Будешь делать программу?! Ты, который даже нормальную викторину создать не способен? Ты перед кем это говоришь? – Он потрепал меня по затылку[46] и, покачав головой, продолжил: – Я, знаешь ли, бросил старшую школу. У меня не было таких условий, при которых я бы мог поступить в университет. Поэтому я пришел в индустрию, устроившись на подработку в продюсерскую компанию. Как ты думаешь, сколько трудностей я перенес с тех пор? А ты что вообще за тип такой? Институт окончил, а приличную викторину составить не можешь! Я тебе шанс даю, а ты не видишь. И это называется «вкладывать душу»?

Его ладони обрушились на меня одна за другой. Несильно, но трижды он шлепнул меня по голове. Я не сопротивлялся, просто стоял опустив глаза.

– Прекратите! – воскликнула Юмэ, подбегая от гриля. – Пожалуйста, без насилия.

Не выпуская щипцов, она испепелила Нагасаву-сана взглядом, а затем посмотрела на меня. В отличие от ее обычной манеры, она смотрела не только левым, но и правым глазом – и оба дрожали, выдавая волнение.

– Ничего, со мной все в порядке, – я поднял руки в примирительном жесте, словно отмахиваясь от нее.

Нагасава-сан фыркнул и резко поднялся. Вытащив из кошелька несколько шелестящих купюр, он со злостью швырнул их на стойку.

– Есть люди, у которых телик – единственная радость в жизни. Подумай об этом.

– Так точно.

Он грубо рванул к выходу, задевая сидящих в ряд посетителей. Со всех сторон послышалось: «Эй, эй!» – люди попытались извернуться, привстать, чтобы пропустить его. «Виноват», – бросил он одно короткое слово и вышел.

– Это еще что было? – один из завсегдатаев, редактор эротического издательства в Суйдобаси, посмотрел на меня с укором. Под его носом красовались усищи – точь-в-точь как гора Фудзи. – Твой старший, что ли?

– Да, я у него работаю.

Редактор двумя пальцами медленно погладил свои «усы-Фудзи».

– Я смотрю, комплексов у него выше гор…

– Прошу прощения…

Юмэ молча стояла передо мной. Забрав обратно рисунок с кошачьим семейством, она не повесила его на холодильник, а сунула на полку.

– Извини, я… я сейчас вернусь, – я поклонился Юмэ, кивнул с виноватым видом остальным посетителям и вышел.

Со стороны храма Ханодзо-ин я увидел удаляющуюся спину Нагасавы. Он шел, слегка пошатываясь. Я пустился бегом следом и, сохраняя дистанцию, с которой он не мог бы меня ударить, окликнул его:

– Нагасава-сан! Простите! Я погорячился.

– А? – он обернулся. Но, ничего не сказав, пошел дальше.

Потом свернул налево у полицейского участка на Золотой улице и начал подниматься по лестнице, ведущей на территорию храма Ханадзоно. Я последовал за ним.

– Ну… знаете, насчет этой игры с кошками в баре… Я чувствую, что тут что-то есть.

– Что-то? А именно? – Нагасава-сан не оборачивался, направляясь во двор храма.

– Думаю, есть причина. Азартные игры, полагаю, клиенты придумали сами. Но вот это генеалогическое древо кошек… у него точно есть скрытый смысл. Юмэ-тян рисует этих котов не просто так. Наверняка есть причина…

– С чего ты взял?

– Потому что она ничего не рассказывает. Когда речь заходит об этом, ее лицо сразу темнеет.

– Хм-м… – Нагасава-сан впервые остановился и, кивая, обернулся ко мне.

– Вот я и не хочу, чтобы это стало просто рядовым телесюжетом. Поэтому я и… простите.

– И когда ты уже станешь человеком, способным делать программы? Сорок девять вопросов для викторины – их возвращают. Я ведь тебе тоже, как работнику, гонорар плачу.

– Да, – мне ничего не оставалось, как снова опустить глаза.

Но по какой-то причине на языке вертелись слова, которые не подвергались сомнению даже под воздействием алкоголя.

– Вот только…

– Только что? – хмуро спросил он.

– Вот только… мне тоже хочется, как и вам, Нагасава-сан, работать под своим именем. Хочу попробовать полностью придумать проект. Хочу попробовать писать сам.

– И что это за программа?

– Если исходить из рисунка с кошачьим семейством, сделанным Юмэ-тян, возможно, это будет не развлекательное шоу. Я начинаю думать, что это сценарий. Как вам идея дорамы под названием «Генеалогическое древо кошек»?

Нагасава-сан цыкнул. В темноте храмовой территории я плохо видел его лицо, но, похоже, он, покачиваясь, смотрел на меня исподлобья.

– Эх, дурак. Пока ты работаешь со мной, из мира развлекательных шоу тебе не выбраться. В телевизионном мире есть свое разделение сфер влияния. Хочешь писать дорамы – иди в ученики к какому-нибудь мастеру из этой тусовки. Я не держу.

– Разве так? Нельзя писать для развлекательных шоу и одновременно для дорам?

– Дурак ты бестолковый!

Он занес правую руку. Я машинально отшатнулся.

– Ничего не понимаешь! Жалко смотреть! Думаешь, легко мне было пробивать тебе участие в программе одним-единственным человеком?!

Прокричав это, Нагасава-сан резко повернулся ко мне спиной и зашагал прочь по главной аллее храма Ханадзоно. Я понимал, что он имеет в виду, мне было совестно, но я не стал догонять его.

Вернувшись в бар, я застал на кухне хозяина, Исао-сана. Он сказал, что Юмэ только что ушла. На том месте, где мы сидели, все еще лежали купюры, брошенные моим начальником. Но я не стал трогать их и расплатился из своего кошелька. Затем снова торопливо выскочил на улицу. Мне нужно было как следует извиниться перед Юмэ. Перед той, кто встала с самым решительным видом, чтобы остановить Нагасаву-сана. Такой я видел ее впервые. Я обязан был извиниться, чего бы это ни стоило. И если получится, хотел рассказать ей о своем желании создать дораму на основе рисунка с кошачьим семейством. Но найти Юмэ мне так и не удалось.

Улицы Синдзюку были полны народа. Большинство заведений Золотой улицы уже зажгли огни, напоминая крошечные галактики, вспыхивавшие красным, белым и синим. Проходы кишели подвыпившими посетителями, лица их были довольными, разгоряченными. И на их фоне мне ярче вспоминалось отсутствующее выражение лица Юмэ, когда она стояла у гриля. Юмэ, где же ты сейчас бродишь?..

Мне захотелось ее увидеть.

Но я даже не знал, где она живет. Не знал настоящего ее имени, возраста тоже не знал, не знал даже, есть ли у нее парень. Все, что мне было известно, – так это то, что она нарисовала генеалогическое древо кошек.

Я остановился перед руинами старого отеля для свиданий и не переставая оглядывался по сторонам. Здание, возможно сменившее владельца, частично разрушенное, выглядело очень заброшенным. Первый этаж огородили железной решеткой, чтобы никто не мог проникнуть внутрь. Я замер, вглядываясь в окрестности, надеясь, что Юмэ вот-вот появится откуда-нибудь.

И тут из мрачных руин, похожих на дом с привидениями, донесся кошачий крик. Я поднял голову и увидел, что из пролома в разрушенной стене второго этажа появился кот с двухцветной мордой. Он тонко пропищал «мяу» и посмотрел на меня сверху вниз. Я, помнивший кошачье семейное древо, сразу вспомнил его имя.

– Тото!

Он мяукнул еще раз. Определенно, он глядел именно на меня.

– Юмэ-тян… где она?

Тото какое-то время смотрел пристально, потом, словно фыркнув с пренебрежением, отвернулся и скрылся обратно в руинах. Из какой-то забегаловки доносилась песня Tapestry Кэрол Кинг. Я прислонился к железной ограде и просто стоял, бесцельно глядя на проходящих мимо людей.

Бар. Очаг в заведении был угольным. Видимо, все дело заключалось в эффекте дальнего инфракрасного излучения[47] – огонь словно проникал в самые сокровенные слои ингредиентов с особой нежностью, и потому все блюда, приготовленные на углях, будь то жареные закуски или гриль-шашлычки, выходили поистине восхитительными.

Большинство гостей заказывали якитори, запивали их «Хоппи» или сётю, разбавленным содовой. Я тоже чаще всего следовал этой привычной схеме, но время от времени позволял себе одно маленькое отступление – жареный зеленый перец.

Когда завсегдатаи, платя за место, произносили заветное: «Угостите нас чем-нибудь на ваше усмотрение!» – Юмэ тоже нередко готовила именно этот перец и, что характерно, ела его сама. «Разве может такое быть вкусным?» – слышал я недоверчивый голос кого-то из посторонних.

А на деле это было невероятно вкусно. Причем если бы я ограничился одним лишь словом «вкусно», мне пришлось бы извиниться перед всем зеленым перцем в мире – настолько великолепным он оказывался! В большинстве заведений общепита из перца привычно удаляют плодоножку, семена и сердцевину. В ход идет только тонкая зеленая кожица плода, да и ту обычно режут квадратиками. Даже если такой «благонравный» перец приготовлен мастерски, я ни разу не считал его по-настоящему вкусным.

Юмэ как-то раз, положив на ладонь перец еще до готовки, назвала его «зеленой комнаткой».

– Красиво сказано, – отозвался я.

– А вам не кажется, что внутри слышны неразборчивые слова? – протянула она этот перец мне.

– Зеленая комнатка, значит… – пригляделся я внимательнее и даже прислушался.

– Думаю, даже перцам снятся сны. В комнате, которую никто не знает. Поэтому в «Каринке» перец не режут. Его не надрезают вовсе, а выкладывают целиком на решетку очага, медленно перекатывая. Под жаром плод сбрасывает тонкую кожицу, оставаясь в своей голой зеленой сути. Сок внутри распаривает мякоть. Его продолжают перекатывать, пока то тут, то там не проступят едва заметные подпалины. Тогда перец становится вялым и мягким – самое время есть! «Ну же, укуси меня целиком», – словно бы шепчет тебе плод.

В тот день я заказал у Юмэ именно этот жареный перец и сидел в конце стойки, неторопливо потягивая «Хоппи». С того дня, как меня толкнул Нагасава, а Юмэ заслонила меня собой, прошло больше двух недель. Я хотел прийти и извиниться перед ней сразу же, но из-за подготовки к специальным новогодним программам был все время занят – вот и вышел настолько долгий перерыв.

Когда я наконец снова распахнул стеклянную дверь, Юмэ встретила меня своей неизменной улыбкой. Мне очень хотелось сесть у очага, но места были уже заняты: там сидели Наташа и усы-Фудзи, оживленно о чем-то беседуя.

– Простите за тот случай.

Я протянул Юмэ маленький букет, купленный у флориста прямо на станции «Синдзюку». Я не знал, как называются эти цветы, но их пестрое сочетание было ярким и живым. Юмэ округлила глаза:

– Что вы! Зачем такие траты?

Но затем она все же нерешительно протянула руку и приняла букет.

– Такая красота… мне даже неловко.

– Ничего, – был ответ, – я хотел вас поблагодарить.

Я заметил, как усы-Фудзи оживился, явно собираясь ляпнуть что-то вроде: «Что это тут у нас?» – но Наташа вовремя толкнула его сзади, и он, смущенно почесав затылок, закрыл рот.

– С тех пор у вас все хорошо? – спросила Юмэ, еще раз оглядев букет со всех сторон и вернув взгляд ко мне.

– Ну… кое-как, – я попытался улыбнуться и заказал жареный перец.

«Кое-как» – это и правда было «кое-как». Если уж спрашивали «Все ли хорошо?», правильным было бы «Не особенно».

Вокруг меня ничего не изменилось. Когда я встретил Нагасаву-сана через несколько дней после того случая, он довольно подробно объяснил мне все о подготовке новогодних программ. Меня не уволили и даже не урезали количество моей работы. Проблема была во мне самом. Я понял: если я действительно хочу писать дорамы, то, как и говорил Нагасава-сан, оставаться в сценарном агентстве нет особого смысла. Но, с другой стороны, я не мог подвести его ожидания. В общем, если коротко, я повис в воздухе.

Юмэ неторопливо перекатывала перец на решетке очага. А я, осознавая, что любые размышления о собственном будущем неизменно заводят меня в тупик, решил на время перестать о нем думать.

На холодильнике висела кем-то нарисованная схема кошачьего семейства – небрежная, но трогательная. За окном кухни, как всегда, высился бетонный забор, словно поджидавший местных котов. Букет стоял на краю посудной полки, а из винтажных колонок лился чей-то японский блюз – мягкий, меланхоличный, идеально подходящий для этого вечера.

Я вспомнил, как впервые попробовал жареный перец от Юмэ. Тогда я только начал ходить в «Каринку». На мой вопрос: «Что бы вы посоветовали, кроме якитори?» – она не задумываясь ответила:

– Пожалуй, жареный перец.

Тогда же, поставив передо мной дымящееся блюдо, Юмэ добавила:

– Первый укус непременно сделайте с того конца, где плодоножка.

– Почему? – удивился я.

– Потому что он сужается и не нужно широко открывать рот, – пояснила она, специально ткнув пальцем в «попку» поджаренного перца.

Для меня это был первый в жизни перец, зажаренный целиком. Послушав ее совета, я осторожно взял его палочками и надкусил с конца, где плодоножка. На миг я словно погрузился в легкое, безмятежное блаженство.

– Ац-ц-ц!

Да, именно так – я ясно помню, что невольно у меня вырвалось именно это восклицание. Внутри лопнул сок, и перец, пропаренный на гриле, оказался обжигающе горячим. Но в нем заключался тот самый подлинный аромат сладкого перца: насыщенный, густой, словно вобравший в себя солнечное лето. С паром разливался его богатый, многогранный букет, густой, как летний воздух над цветочными клумбами. Корчась от боли, я все же улыбался, ведь среди этого жгучего жара таилась едва уловимая, нежная сладость. Их сочетание оказалось поистине изумительным! Вкус сладости все ярче и ярче раскрывался во рту, переплетаясь с глубоким вкусом сушеного тунца, щедро посыпанного сверху.

Вкусно. Небеса, как же это вкусно! Неужели сладкий перец может быть настолько великолепным?

Я ясно помню: это ощущение было не просто приятным, оно стало для меня настоящим откровением! Благодаря пропариванию семена и мякоть внутри стали мягкими, исчезли во рту бесследно, словно растворились в огне. Даже твердая верхушка – плодоножка – оказалась удивительно хороша. С каждым новым укусом все ярче раскрывался этот дикий, первозданный вкус природы, сладость которой была честной и неподдельной. Я снова и снова округлял глаза от восхищения: «Неужели сладкий перец в самом деле именно такой?»

– Юмэ-тян! – воскликнул я, едва переводя дыхание. – Это правда невероятно вкусно! Что это за перец? – с восторгом добавил я, изо всех сил вытянув шею к Юмэ, стоявшей у гриля.

– Да ничего особенного… – ответила она, улыбнувшись. – Самый обычный перец из Кабуки-тё.

Даже теперь, вспоминая тот вечер, я ощущаю неловкость, словно в груди все еще теплится легкий смешок судьбы.

«Обычный перец из Кабуки-тё?.. – подумал я с недоумением. – Хм, а разве в Кабуки-тё есть поля, где его выращивают?»

Юмэ, оставив гриль, шагнула ко мне и, сложив руки перед собой, посмотрела с почти театральной серьезностью.

– Как ты думаешь, в Кабуки-тё есть фермерские поля?

– Нет…

– Я… имела в виду, что это обычный перец из супермаркета в Кабуки-тё.

– А-а, из супермаркета… Но ведь он такой вкусный! Подобный вкус ломает все привычные представления о сладком перце.

– Очень рада за перец, – сдержанно улыбнулась она.

Я решительно покачал головой, Юмэ слегка кивнула – и на мгновение наши взгляды встретились. В этой тишине, полной какой-то невесомой тайны, будто застыл крошечный осколок вечности. Именно так рождаются воспоминания: роскошные, ни с чем не сравнимые карты памяти, оставшиеся от первого раза, когда я попробовал жареный перец.

– Вот. Простите за ожидание, – сказала Юмэ и поставила передо мной тарелку. Два горячих перца лежали рядом, словно два близнеца, еще дышавшие огнем гриля. Над ними клубился пар, и в его потоке дрожала щедрая горка сушеного тунца. Тончайшие стружки изгибались и подрагивали, словно прозрачные крылья насекомых в лунном свете, создавая иллюзию, будто само блюдо ожило.

Я довольно щедро полил перцы соевым соусом, будто хотел усмирить этот живой танец. И как обычно, осторожно откусил с основания. «Ац-ц-ц…» – задрожал я от боли, но вместе с тем смаковал мягкую сладость, распускавшуюся во рту подобно весеннему цветку.

Вкусно. По-прежнему невероятно вкусно. Но в тот день простого восторга было мало. За сладостью перца и глубиной тунца росло другое чувство – неуловимое, теплое, тревожащее. Оно тихо зрело во мне, как медленно наливающийся соком плод, и с каждой новой чашкой выпитого становилось все настойчивее.

Я несколько раз заказывал себе «Хоппи» – легкий напиток, играющий на грани пива и содовой, – и терпеливо ждал момента, чтобы поговорить с Юмэ. Но Наташа и усы-Фудзи не сдвигались с мест перед грилем, заслоняя мне путь к ней, словно две каменные статуи-стражи.

Вдруг в окне показался Мамэтаро. Он мягко мяукнул «мя-ня» и, как шутник, высунул язык сбоку, став похожим на точную копию Пэко-тян[48] с рекламных плакатов сладостей. Я полез в портфель, достал из папки лист бумаги и начал писать. Рука вела буквы неровно: алкоголь и волнение заставляли строки колыхаться, будто я писал их не на столе, а на качающейся лодке.

Но даже после того, как письмо было написано, рука все еще не поднималась для следующего шага. Я терялся в сомнениях: стоило ли вообще передавать его? И правильно ли оно звучит? Может быть, каждое слово там неуклюже и тяжеловесно? Что, если после этого я больше никогда не смогу открыть стеклянную дверь бара?

Я сидел, глядя на лист, и чувствовал, как колебания растягиваются в бесконечность. Но все же решение пришло, тихо, как первый шаг в темноте. Я взял ручку и рядом со своим именем написал адрес квартиры и номер телефона.

– Спасибо за еду, было очень вкусно.

– Благодарю, заходите еще, – вежливо отозвалась Юмэ.

Касса стояла напротив жаровни, в глубине заведения, перед стойкой – с той самой стороны, где сидел я. Я расплатился и, когда Юмэ тихо произнесла «заходите еще», протянул ей сложенный вчетверо листок.

Наверное, Юмэ хотела спросить, что это такое, но губы ее замерли на первом слове вопроса, как будто весь воздух покинул ее легкие. Не сказав больше ни слова, она молча взяла бумажку и спрятала в карман фартука. Когда я выходил из бара, усы-Фудзи хлопнул меня по спине. Ухмыляясь, он пробормотал:

– С ума сойти.

Наташа тут же с притворным негодованием шлепнула его по руке. Я лишь кивнул им обоим и, стараясь не смотреть в сторону Юмэ, вышел.

Той ночью я был пьян, но сон упрямо не приходил. Прочитала ли она?.. Лишь бы не возненавидела за мою дерзость.

Мысли о совещании по телепрограмме, назначенном на послезавтра, назойливо мелькали в голове. Пятьдесят вопросов для викторины, которые нужно сдать, а я ведь их даже еще не начал составлять! Идеи для информационной программы тоже ждали своего часа, нависая тяжелым грузом. Как, черт возьми, со всем этим справиться?..

Поэтому, когда зазвонил телефон, я сразу решил, что это Нагасава-сан. Для него не существовало ни времени суток, ни чужого сна: он мог позволить себе позвонить глубокой ночью лишь затем, чтобы приказать «сделай то», «сделай это». Но, протянув руку из-под одеяла и сняв трубку, я услышал легкий шепелявый, нечеткий голос:

– Извините, что поздно.

– А…

– Это Юмэ.

Я рывком поднялся с кровати и, сам не понимая зачем, в темноте сел ровно, как первоклассник за партой.

– Мне… простите за тот случай.

– Нет, – вырвалось у меня почти резко.

Тишина повисла между нами, пугающая и вязкая. Казалось, сама темнота комнаты налилась тяжестью, и пальцы сильнее вжали трубку в ладонь.

– Если в это воскресенье вам подойдет… – наконец донеслось от Юмэ.

– В воскресенье?..

Тут же перед глазами всплыло лицо начальника, ведь именно на воскресенье было назначено совещание в агентстве.

– В воскресенье у нас выходной, – продолжила Юмэ. – Так что, если вам подходит…

– В воскресенье… я тоже смогу.

Я это сказал. Что же теперь делать с совещанием? Конечно, мучительная дилемма существовала, свербела где-то под кожей. Но я решил, что поступлю так, как велит мне собственное сердце. Воскресенье будет свободно. Что бы ни случилось, оно будет абсолютно, несомненно, свободно.

– Правда? Вы ведь заняты.

– Нет, все в порядке.

И поверх моего сдержанного, напряженного голоса Юмэ легко выдохнула и тихо рассмеялась:

– Хи-хи. Яма-сан, на следующей неделе… Рождество, да?

– А, точно…

И в самом деле, наступил такой сезон. Работы навалилось столько, что мне было не до праздников. Да и, признаться, я всегда считал, что вся эта праздничная мишура не имеет ко мне никакого отношения. О Рождестве я попросту забыл.

– Можно мне попросить об одном одолжении?

– Ну… – наверное, в этот момент я сглотнул сразу и слюну, и воздух.

– Потому что Рождество.

Я выдавил из себя невнятное «угу», больше похожее на короткий стон.

– Я правда могу попросить?

– А… конечно. Вообще-то… я совсем забыл про Рождество, так что…

Юмэ сделала небольшую паузу. Было ясно: она подбирает слова.

– Спасибо за записку. Мне было очень приятно.

– Да что вы. Это я вас побеспокоил…

– Нет. Но насчет этого… я хочу попросить подарок.

– Подарок?

– Да. Можно попросить?

Что же она скажет? Во мне смешались легкая тревога и странное чувство готовности принять любой вызов.

– Да, конечно. Что угодно.

– Я… хочу корм для кошек.

– Корм для кошек?

– Да. По возможности, и в банках тоже.

– А, в банках…

– И если можно…

– Можно? – я словно еще не до конца понял суть того подарка, который она просила.

– Много.

– Много?

– Да. Пожалуйста, подарите мне много корма для кошек.

Растерянность сдавила меня не меньше, чем в любой другой момент, но ответ сорвался с губ довольно быстро:

– Я понял. Подарю.

Голос Юмэ стал радостным, возбужденным. Она вдруг заговорила о том, что давно хотела попробовать иностранную еду. В голове у меня всплыла турецкая закусочная в Кабуки-тё. Я рассказал о ней, и голос Юмэ оживился еще больше, аж запрыгал:

– Я всегда мечтала съездить в Турцию! И попробовать турецкую еду!

У меня возникло чувство, будто я прикоснулся к ее подлинным, необработанным эмоциям. Тем самым, которые Юмэ почти никогда не показывала ни за барной стойкой, ни при работе у гриля. Мы договорились встретиться в шесть вечера, у входа в «Альту»[49].

– Яма-сан, спасибо. Спокойной ночи.

– И вам спасибо. Спокойной ночи.

Когда трубка замолкла, я растянулся на кровати, распластавшись звездой. Внутри поднялось несколько сгустков, похожих на светящиеся теплые шары. Мне вдруг захотелось дико смеяться, но смех так и не прорвался. Из меня будто выбили всю силу. В одиночестве своей комнаты я лишь неотрывно смотрел в темный потолок.

Вокзал Синдзюку был жутко переполнен. Платформы, лестницы, конкорс[50] – все оказалось затянуто бесконечной лентой людей, и продвинуться вперед казалось почти невозможным. Воскресенье, канун Рождества. С глухой досадой я подумал, что назначить встречу у «Альты» именно в такой день было верхом безрассудства. Я пытался пробиться сквозь поток тел, но понимал: чтобы успеть к шести, пришлось бы бежать сломя голову. И все же была причина, из-за которой я никак не мог ускориться.

Поверх пуховика за спиной тянулся рюкзак, раздутый до предела. В одной руке я тащил тяжелую бумажную сумку. И в рюкзаке, и в сумке все было набито кормом для кошек, тем самым, что просила Юмэ. Видимо, именно в это время другие люди также назначили бесчисленные встречи. Площадь у восточного выхода оказалась запружена народом. У «Альты» яблоку было негде упасть! Подойти ближе казалось задачей почти невозможной.

Я скользил взглядом по бесконечной веренице голов, пытаясь разглядеть Юмэ в толпе. В глаза бросались люди с сотовыми телефонами в руках. В последнее время даже среди телевизионных сценаристов таких становилось все больше. Я тоже думал: рано или поздно придется обзавестись этой штукой. Если в будущем настанут времена, когда у каждого будет по сотовому, может быть, такие столпотворения из-за «упущенных встреч»[51] просто исчезнут.

Размышляя о таком ближайшем будущем, я продолжал пробираться сквозь людской поток, на каждом шагу сталкиваясь плечами и локтями. Уже почти выбравшись с площади, я вдруг услышал, как сзади меня окликнули:

– Яма-сан!

Голос прозвучал сдавленно, будто на выдохе. Я обернулся и увидел Юмэ. Джинсы, короткая кожаная куртка, в одной руке – холщовая сумка.

– Я тоже не могла пробиться… все думала, что же делать…

У меня возникло ощущение, будто Санта-Клаус[52] на мгновение опередил меня и пронесся прямо над головой. Так и подмывало крикнуть «о-о-о!», но я от неожиданности снова потерял дар речи и не мог подобрать слов.

– А, хорошо, что нашлись.

Какая нелепая первая фраза! Мы встретились почти чудом, а у меня хватило ума выдать только это! В тот же миг во рту стало сухо, словно я наелся песка. Юмэ с легкой улыбкой смотрела снизу вверх, и от этого я онемел, казалось, с новой силой.

– Э-э-э, тогда… может, сначала поедим?

– Да, я проголодалась.

Она кивнула покорно, мягко. Но дальше разговор словно споткнулся и застыл. «Ну что, в Стамбул?» – мог бы сказать я, но…

Именно от меня исходил клич о том, что пора поесть, но он повис в воздухе, словно несмелая мысль вслух. Мы зашагали молча. Когда перед тобой громоздятся горы загадок и вопросов и ты не знаешь, с чего начать, в итоге не говоришь ровным счетом ничего. К тому времени, как мы добрались до турецкого ресторана у входа в Кабуки-тё, у меня возникло чувство, будто я открыл для себя этот парадоксальный закон. Хотя, возможно, никакого закона изначально и не существовало. На самом деле я просто нервничал оттого, что остался с Юмэ один на один.

Мы вошли в ресторан, и голубоглазый турецкий юноша проводил нас к столику. Уже около двух третей зала было занято японскими парами. Я никогда не был в Турции и совершенно не знал турецкой кухни. Юноша на беглом японском объяснил нам состав блюд и заключил:

– Тогда начнем с базового сета.

Паста из нута, паста из шпината с йогуртом, паста из баклажанов с мясным фаршем – все эти кушанья, поданные на тарелках, оказались закусками. Их следовало заворачивать в тонкий хлеб и есть руками. Вкус был интересный: насыщенный, но при этом легкий. Правда, все они представляли собой мягкие пасты, и с точки зрения текстуры, пожалуй, не хватало изюминки.

– Вкусно, – улыбнулась Юмэ, и глаза ее засияли, словно звезда, вспыхнувшая над стамбульской мечетью. – Для меня все впервые, – добавила она и, зачерпнув пасту ложкой, отправила ее прямо в рот.

Я смотрел на это простое действие, и оно казалось мне невероятно свежим, новым и почти откровенным.

Правда, в отличие от «Каринки», в этом заведении не было «Хоппи». Мы вместе пришли к выводу, что для турецкого ресторана это естественно, но все же посетовали: раз уж мы в Синдзюку, могли бы и добавить «Хоппи» в меню. В итоге мы заказали турецкое пиво «Эфес»[53] и ракы[54] – напиток, который при разбавлении водой мутнеет. Ракы имел сладковатый аромат аниса.

– Я никогда не была за границей. Вот бы когда-нибудь в самом деле поехать в Стамбул… – сказала Юмэ, вдыхая аромат ракы из бокала и глядя на меня пристально, будто фокусируясь левым глазом. – В Стамбуле, говорят, полно мечетей, да?

– Ага, они же мусульмане.

– Право, как же я хочу туда попасть… Я просто влюблена в Турцию!

– По телефону ты тоже так говорила, – заметил я с улыбкой.

– Однажды я видела потрясающую фотографию. Кажется, в каком-то журнале о путешествиях. Под дождем турецкая бабушка держит зонт над ослом. Сама промокла насквозь, а зонт все держит над головой осла. Я была так тронута, что даже немного после этого почитала о Турции. А вы знали, что в Турции даже есть верблюжьи бои? Говорят, погонщики живут вместе со своими верблюдами. Представляете, какая близость между человеком и животным! Вот в такие места я и хочу попасть…

– Хм, тогда я, пожалуй, тоже хотел бы туда поехать, – сказал я будто невзначай, но с легкой улыбкой.

В сиянии глаз Юмэ проступали целые картинки: старушка, стоящая рядом с упрямым ослом; погонщик, ласково проводящий ладонью по шее верблюда. И мне вдруг захотелось, чтобы эти глаза – искрящиеся, живые – смотрели только на меня.

– Яма-сан, а вы бывали за границей?

– Бывал, но не так уж много.

В студенческие годы я пустился в путешествие по Индии. Это была дешевая авантюра, полная случайных встреч и дорогой пыли. Но Юмэ, кажется, впечатлила лишь та часть, где я, схватив расстройство желудка, заметно похудел.

– Индийская диета, да? – хихикнула она.

– За границей опасно пить воду из-под крана. Видимо, виноваты уличные соки, свежевыжатые, яркие, сладкие. Стоит пить их каждый день – почти сразу гарантирован жесткий приступ.

Я-то мечтал завести разговор о кошках, но, как ни странно, сам свернул на тему болезней. Юмэ тоже словно уходила от сути: наш диалог неизменно скатывался к клиентам. То вдруг выяснилось, что Тамаго-сенсей терпеть не может вареные яйца, то – что господин Гранат действительно был крупным руководителем в солидном банке.

На основное блюдо мы, по совету голубоглазого официанта, заказали искендер кебаб. На чугунной сковороде с аппетитным шипением дожаривалась гора тонко нарезанной баранины, обильно политая растопленным сливочным маслом и йогуртом. На вид казалось, будто на блюдо свалили все подряд, что подвернулось под руку, но вкус оказался удивительно легким. Мы ели с жадным удовольствием.

В отличие от ее сдержанной манеры в баре, Юмэ много смеялась, весело и беззаботно. Хотя одна ее привычка все же проявилась: наложив себе на тарелку добрую гору мяса, она прикрыла ее рукой, словно защищая, пряча. И ела так, чтобы не было видно. Я терялся, не зная, куда девать глаза, и в итоге брякнул что-то совсем неуместное:

– Интересно, а тот голубоглазый официант видит мир таким же?

– А почему вы спрашиваете? – удивилась она.

– Ну… если надеть голубые линзы, все вокруг покажется голубым, верно? А как же люди с голубыми глазами?

– Если рассуждать так, то выходит, что каждый человек видит мир в собственном цвете?

Конечно, я понимал, что Юмэ права. Но в ее словах невольно отразилось и мое восприятие.

– Знаешь, Юмэ-тян… Миры действительно бывают разных цветов.

– В каком смысле?

– Ну… ты слышала о дальтонизме?

– Это когда совсем не различают цвета?

– Не совсем. Дальтонизм – это когда трудно различать некоторые оттенки. У меня именно так. В моем случае, – продолжил я, немного помолчав, – красный и зеленый становятся бледными, мне трудно их различить. Я сам никогда об этом не задумывался, но, оказывается, я вижу мир иначе. Не так, как обычные люди. Из-за этих глаз мне не удалось найти работу. Такое чувство, будто тебя вышвырнули за борт общества.

– Да ну… Только из-за восприятия цвета? Разве такое бывает? – неподдельно удивилась Юмэ.

– Моя жизнь пошла наперекосяк, вероятно, тоже из-за этого.

Юмэ ела баранину, слушая мои сбивчивые объяснения про дальтонизм. Но вдруг, положив вилку на тарелку, она снова пристально посмотрела на меня своим левым глазом.

– Это травма?

– Да, наверное, – подумав, кивнул я. – Если посмотреть назад, возможно, я был таким с самого детства.

– Почему?

– В начальной школе мы делали аппликации из гортензий. И только меня одного учительница не похвалила. Она сказала что-то вроде: «Такого цвета гортензий не бывает».

– Ясно… – Юмэ задумчиво провела взглядом по нашему столу. – Но у меня тоже глаза странные, знаете?

– Странные? – я сделал вид, что ничего не понимаю, хотя прекрасно знал, о чем она говорит.

– Неужели не заметили?

– Что?

– У меня довольно сильное косоглазие.

– А… ну, может, чуть-чуть?

Я сделал большой глоток ракы и намеренно отвел взгляд от Юмэ. Затем снова повернулся к ней. Я почувствовал, что настал момент сказать то, что давно пряталось в глубине моей души:

– С детства меня дразнили пучеглазым и косым. Думаю, большинство родителей постарались бы это исправить… Но у нас была не такая семья, – сказав это, я кивнул как-то невразумительно, а после все же решился: – Но знаешь… мне нравится твое лицо, Юмэ-тян. Вот это… не знаю, куда смотрящее… Оно мне нравится.

Юмэ удивленно моргнула, затем тихо рассмеялась:

– Не надо меня жалеть… – И налила ракы в мой опустевший бокал.

– Нет, я говорю правду. Все в тебе, включая твои глаза, это… как бы сказать… мне нравится.

Улыбаясь, Юмэ чуть покачала головой.

– Яма-сан, не надо. Не заставляйте себя.

– Я не заставляю.

– Я, знаете ли, смотрю на мир только левым глазом. Правый лишь немного помогает. Поэтому иногда у меня так болит голова, что я вижу вдвое больше куриных шашлычков. И как назло, именно в такие дни приходят самые утомительные клиенты.

В голове пронеслись капризный Гнездо, искаженное гримасой лицо Гатцу-сана… Нет, подождите, это, кажется, был Нагасава-сан пару дней назад?

– Значит, иногда ты кажешься совершенно бесстрастной не из-за этого?

– Ну, кто знает…

– Ведь есть клиенты, которые поднимают шум из-за каждого пробегающего кота.

– И правда, – согласилась она задумчиво.

– Прости, что вокруг одни странные посетители.

Юмэ снова улыбнулась, но дальше разговор не клеился. Турецкая страстная песня вдруг будто сама опустилась к нашему столику: ноты, ослепительно сверкая, прыгали, как мелкие искры жира от кебаба. Юмэ опустила взгляд и молча сделала глоток ракы.

– А, точно! Корм для кошек! – вырвалось у меня неожиданно громко.

И тут я наконец добрался до темы громоздких рождественских подарков. Рассказал, что скупил все, что только было в зоомагазинах.

– Неужели все в том рюкзаке?

– Ага.

– И в бумажных пакетах тоже?

– Именно.

– Ах… Прости-и-те!

Я-то думал, что она обрадуется, но Юмэ сложила ладони перед лицом, принявшись извиняться.

– Но ведь это ты сказала, что нужно много корма для кошек… – растерялся я.

– Но я не думала, что вы…

– Будь у меня сумка побольше, я бы еще купил.

– Заставила вас потратиться…

– Все в порядке.

Я почувствовал, что настал подходящий момент. И наконец заговорил о том, ради чего, собственно, и ждал этой встречи.

– В конце концов, я сам попросил об этом. Хотелось узнать родословную кошек, твои отношения с ними… потому я и настоял на сегодняшней встрече.

– Да, я помню, – Юмэ сделала еще один глоток алкоголя и тихо выдохнула, словно решаясь. – Я могу рассказать… но это касается и меня тоже.

– А… да.

– Вот только можно я расскажу в другом месте? И вы мне пообещаете кое-что?

– Что именно?

– Вы никому не расскажете.

С лица девушки наполовину исчезла улыбка. Она смотрела на меня пристально и, как всегда, только левым глазом.

– Конечно же.

Я хотел произнести это твердо, уверенно, но голос предательски сорвался. И тут же мелькнула мысль: «А что это за другое место?» На секунду в голове вспыхнули неоновые огни квартала любовных отелей Кабуки-тё – мигающие вывески, обволакивающая тьма, сладковатая аура чужих секретов.

В ресторане тем временем продолжала течь страстная турецкая баллада: густая, горячая, будто тягучее вино. Я не понимал ни одного слова, но упрямо слышал в этих переливающихся нотах: «Сегодня вечером я останусь с тобой».

Выйдя из ресторана, мы с Юмэ снова зашагали по оживленной улице, растворяясь в бурлящем потоке людей. Казалось, каждый встречный был навеселе: смех и громкие голоса разливались вокруг, будто сам город праздновал. Лишь одна Юмэ, словно нарочно выделяясь среди всеобщего гомона, тихим голосом произнесла:

– Оно рядом с заведением.

Повернув с улицы прямо перед святилищем Ханадзоно, мы оставили позади нескончаемые людские ряды и наконец вырвались из гулкой толпы. Как и в «Каринке», многие заведения Золотой улицы Синдзюку по воскресеньям были забиты. Однако даже в этот вечер здесь царило оживление – сказывалась предрождественская пора, когда Токио сияет особенно ярко. Вывески, залитые неоном, мерцали и переливались, оставаясь такими же привычными и вечными, как сама улица.

Юмэ остановилась перед руинами заброшенного отеля для свиданий. Прямо напротив, с потухшей вывеской, стояла «Каринка».

– Вот здесь, – тихо произнесла она.

– Что?

Она молча указала на верхние этажи.

– Неужели… – я пораженно замер.

Казалось, Юмэ мгновенно уловила то, что мелькнуло у меня в мыслях и вызвало краткое замешательство, – будто наши внутренние реплики слились в единый диалог.

– Нет-нет! Совсем не то! Я не об этом, я о кошках!

– Ага… Но ведь внутрь не попасть, да?

Поначалу казалось, что первый этаж заброшенного здания со всех сторон прочно заперт железными ограждениями. Но Юмэ лишь покачала головой. Поманив меня за собой, она двинулась вдоль ограды по узкому проходу. Я, с тяжелым рюкзаком за спиной и бумажным пакетом в руке, послушно следовал за ней.

Дойдя до угла развалин, мы заметили, что вдоль ограды, изгибающейся здесь под прямым углом, тянется еще более узкий коридор – похожий на канаву, втиснутую между бетонной стеной и металлической решеткой. В темноте было невозможно разглядеть, куда он ведет.

Юмэ достала из кармана кожаной куртки маленький фонарик. Луч разорвал темноту, и тут же у наших ног метнулась крыса, будто испуганная внезапным светом. Проход оказался настолько тесным, что в нем с трудом помещался один человек. Мой рюкзак скрежетал и о бетонную стену, и о железную ограду, издавая настороженный шорох. Вскоре в круге света показался разрыв в ограде – там и скрывался проход в заброшенное здание. Юмэ первой шагнула внутрь. Я снял рюкзак, передал его ей и затем последовал за ней.

Фонарь высветил картину настоящих руин. Стены были разрушены и испещрены граффити, а из зияющих трещин пробивались упорные сорняки.

– Юмэ-тян, ты здесь одна бываешь?

– Да, – тихо ответила она, и голос эхом прокатился по бетонным стенам.

Входная дверь висела на искореженных петлях. Не колеблясь ни мгновения, Юмэ вошла в здание, и я пошел за ней по лестнице. Обои свисали лохмотьями, словно кожа старой раны, запах плесени бил в нос так резко, что я хотел прикрыть лицо рукой. Фонарь выхватывал из темноты обломки, идущие следом тени казались живыми.

Мы поднялись на второй, третий, четвертый этажи. Юмэ уверенно зашагала по коридору, двери в номера находились по обе стороны, немые и темные. Дойдя до самого конца, она остановилась у последней двери.

– Вот здесь, – ее шепот словно растворился в стенах. Она провела лучом фонаря вокруг.

– Ну и местечко мы отыскали…

Из-за двери донесся тихий, едва различимый звук мяуканья. Юмэ взялась за ручку и медленно, осторожно открыла дверь.

То, что предстало перед нами, походило на мираж: сквозь огромное окно сияли голубые, красные и белые огни, стекавшиеся в ночь вереницей. Прямо под нами теснилась Золотая улица Синдзюку с ее более чем двумя сотнями крошечных баров. Слева возвышалось красное святилище храма Ханадзоно, справа поднимались силуэты небоскребов, отрезающих куски неба.

Юмэ выключила фонарь, однако темнота не поглотила комнату – ее наполняли мерцающий свет Золотой улицы, переливы неона и рой городских огней. На полу, настороженно замерев, проступили несколько низких силуэтов.

– Яма-сан, я привела его, – ее голос прозвучал как условный сигнал. Тени ожили, шевельнулись и потянулись к Юмэ. Раздалось мягкое, мурлыкающее «мр-р», и одна из них, смело отделившись от остальных, подошла ко мне, начав тереться о ноги.

Комната будто посветлела. Юмэ подняла маленький фонарик-браслет с тусклой лампочкой – кто знает, был он здесь изначально или оказался в ее руках случайно. В этом хрупком свете кошачьи мордочки проступили четче.

Тут были рыжий Ёсиро, полосатые Президент и Управляющий, трехцветная красавица Коко, серый полосатый Муку. Лишь черного и белого котов не было видно, но, словно реагируя на пробившийся свет, вся компания разом подняла голос. Сначала был тихий, тонкий хор, но постепенно он превратился в громкий, настойчивый крик. Я вспомнил, как однажды угощал Лао сушеными сардинами, – это был тот самый звук, голодный и требовательный.

– Достать кошачий корм?

– Нет, – покачала Юмэ головой, – еще осталось со вчерашнего.

Она открыла дверцу встроенного шкафчика в ванной. Кошки, не смолкая, обвивались вокруг ее ног, как живые вихри. Спокойными, уверенными движениями Юмэ расставила на полу три миски и стала раскладывать корм. Хвосты взметнулись вверх, и вся орава столпилась вокруг, словно маленькая армия.

– Ничего себе… вот это да! Так вот в чем дело, – произнес я, наблюдая за ними.

Юмэ то поглядывала на кошек, жадно уплетающих корм, то переводила взгляд на меня.

– Эта комната… раньше принадлежала владельцу этого отеля.

«Что ж, понятно», – подумал я. Для номера в отеле свиданий она и правда была чересчур просторной, а вид из окна – слишком роскошным. Прямо под нами растекалась Золотая улица, сияющая мистическими огнями, словно торговая улочка демонического мира. За ней простиралась панорама небоскребов Синдзюку.

– Тот старик… он был частым посетителем бара. И потому… чтобы иногда поиграть с кошками, которых он держал, ах, то есть повидаться с Бати и Стингом, он приходил сюда. А чтобы кошки могли свободно входить и выходить, там, внизу, двери, – кивнула она в нужную сторону, – видите?

Я не заметил этого, когда вошел, но теперь, приглядевшись, действительно увидел в нижней части двери квадратное отверстие.

– Так, значит, кошки и сейчас пользуются этим лазом?

– Да.

– Вот как… теперь понимаю.

Возможно, в моем голосе прозвучало излишнее напряжение, потому что спины увлеченных трапезой кошек на миг дернулись.

– Знаешь, Юмэ-тян, – помолчав, продолжил я, – когда ты вступилась в тот раз…

– Да?

– …я хотел извиниться, но мне сказали, что ты уже ушла. Я искал тебя, но не смог найти. И тогда из щели в стене на втором этаже этого здания показалась Тото. Она посмотрела на меня и мяукнула. Скажи… неужели в тот момент ты была на втором этаже?

– Может быть, – помедлив, задумчиво ответила она, – так и было.

На лице Юмэ промелькнуло такое выражение, будто она мысленно вернулась куда-то очень, очень далеко. Затем она достала и поставила у окна два складных стула.

– Просто каждую ночь я заглядываю сюда.

– Каждую ночь?

Я пребывал в недоумении. Никогда, ни на миг, я не мог предположить, что за стенами этого заброшенного здания, известного каждому в округе, скрывается тихий рай – рай Юмэ и ее кошек. Она села на стул первой, а я задержался, словно боялся нарушить этот хрупкий мир.

– Но после того как старый хозяин умер и дела перешли его сыну, я перестала сюда ходить. Похоже, кошек тоже выгнали.

– А генеалогическое древо кошачьих?

– Я начала рисовать его гораздо раньше.

– Насколько раньше?

Юмэ замолчала, повернулась к окну. Ее лицо вновь стало задумчивым, словно она выбирала точку отсчета: с какого именно момента начать свою историю.

С Золотой улицы внизу доносились непрекращающийся гул пьяных голосов и другие возгласы. В одном из баров, должно быть, играла музыка – я различил White Christmas Пэта Буна.

Кошки снова подняли шум. «Мало, мало, дайте еще!» – требовали их голоса. Неизвестно, когда здесь появились черный кот Бати и ржаво-серый Анего. Бати смотрел на Юмэ огромными глазами, сиявшими золотом, а Анего мяукал низким, уверенным тоном. Юмэ поднялась, достала из шкафчика пакет с кормом и вновь наполнила миски. Хвосты кошек взметнулись, а их движения напоминали синхронный танец.

– Я узнала, что они снова начали собираться здесь, и сама не заметила, как тоже стала приходить. Знаете… теперь они для меня как настоящая семья.

Слово «семья» кольнуло меня. В этот миг я остро понял, как мало на самом деле знаю о Юмэ.

– Не уверен, можно ли спрашивать об этом, но… Юмэ-тян, где ты сейчас живешь? С семьей?

– В Икэбукуро[55], но… – она замолчала, глядя на ночной пейзаж.

В свете неона я заметил, как слегка приподнялась линия ее груди, словно она набирала воздух, перед тем как сказать самое важное.

– Я… выросла в детском доме.

– В детском доме?

– С того момента, как я себя помню, у меня не было родителей.

В тот миг мне показалось, будто над небом Синдзюку пронеслась комета Галлея, – и все вокруг обрело новый, ошеломляющий смысл.

– Прости… – смутился я из-за собственной глупости. – Я задал странный вопрос.

– Все в порядке. Говорить о котах – это как раз такое дело, знаете ли.

Хотя она ответила мне, было очевидно, что мой вопрос прозвучал бестактно. Слово «семья» оказалось ошибкой – будто я неосторожно тронул струну, давно ржавеющую от боли. Опьянение в один миг слетело, как ветром сдуло. От неловкости я прикрыл ладонью лоб.

– Вообще, официальным опекуном у меня была бабушка, но она не могла отказаться от выпивки. Она была пьяна с самого утра, засыпала где попало и иногда писалась…

– Писалась?

– Да, это был полный хаос. Денег не хватало, весь ее дом вонял мочой. И вот однажды пришли люди из муниципалитета и забрали меня в приют.

– Вот как… – мой голос прозвучал приглушенно, словно его тянули сквозь толщу воды.

– В приюте иногда было весело, но чаще, конечно, приходилось непросто. Еду, бывало, отнимали другие дети. Поэтому во время ужина все старались принять защитную позу, – продолжила она тихо.

Меня снова охватил порыв ударить себя по лбу. Оказывается, привычка Юмэ прикрывать тарелку руками во время еды родом из детства. А я, ничего не зная, считал это просто странностью. Даже ни секунды не подумал о том, через что ей пришлось пройти.

– Наверное, я не очень-то доверяю людям, – пожала она плечами. – В приюте меня били взрослые… А та, что пообещала мне когда-нибудь завязать с выпивкой и забрать меня…

– Бабушка?

– Да… Она в итоге умерла в одиночестве, словно сама по себе. Даже похорон не было.

Говоря об этом, Юмэ почему-то усмехнулась. Я невольно опустил взгляд на ее колени – она все еще стояла, и в этом виделось что-то упрямо-надломленное.

– Было несколько ребят, с кем я могла расслабиться, но тех, с кем расслабляться было нельзя, оказалось в разы больше. Поэтому я и сейчас не очень хорошо умею подбирать слова, не совсем понимаю, что такое «нормально». Мне комфортнее с кошками, чем с людьми.

Ее слова застряли в моей голове. Сначала неясное, но постепенно все более яркое ощущение заполнило мое сознание: я ведь испытывал всю жизнь то же самое!

– Моим первым другом был котенок, который забрел к нам сам. Черный такой, – продолжила Юмэ негромко. – Взрослые смотрели на него неодобрительно, но я часто тайком брала его на руки. Звали его Миру-тян.

– Миру-тян?

– Да. У Миру-тяна были невероятно красивые глаза. С наступлением темноты они сияли, словно топазы. И он смотрел на меня этими большими глазами, словно спрашивая: «Как прошел твой день?» А я ему в ответ рассказывала: вот так, мол, и так, – Юмэ усмехнулась, на миг замолчав. – Я была абсолютно уверена, что мы с Миру-тяном разговариваем. Наверное, с тех пор я и стала думать, что каждая встречная кошка – моя настоящая семья. Даже когда я начала работать в Синдзюку, сама заговаривала с каждой увиденной кошкой, рисовала их…

– Выходит, – окинул я взглядом толпу кошек, что была вокруг, – ты и имена им сама даешь?

– Ага, – кивнула Юмэ. – Даю.

– А как ты их придумываешь? Все такие разные…

Юмэ, произнеся неопределенное «ну…», опустила глаза, словно ребенок, пойманный на шалости.

– Для некоторых имен вдохновением служат образы клиентов… – рассмеялась она тихо и даже несколько неловко, не поднимая взгляд. – А некоторым я даю имена просто из головы, как есть. Например, Мамэтаро[56], потому что он маленький и милый.

– А, Мамэтаро. Да, он мне нравится.

В голове всплыл образ полосатого рыжего кота с высунутым набок языком.

Кошки, закончив трапезу, начали растягиваться рядом с нами. Юмэ наклонилась, чтобы погладить их по шее. Коты ответили ей довольным, густым мурлыканьем.

– Муку, кажется, беременна.

– Правда?

– Думаю, почему именно сейчас… – вздохнула Юмэ коротко. – Но когда родятся котята, мы сразу узнаем, кто отец.

Словно понимая, что речь идет о ней, Муку прищурилась и ласково потерлась о Юмэ. Действительно, ее живот был заметно округлен.

– Так что этот рисунок генеалогического древа – это и есть рисунок моей семьи.

– Угу…

– Даже те коты, что больше не приходят, все равно остаются моей семьей.

В темноте неосвещенной комнаты отеля для свиданий мне вдруг очень захотелось увидеть это древо прямо сейчас. Мысли вспыхнули мгновенно: «Этот рисунок стоило бы повесить на дверцу холодильника».

Юмэ вдруг резко перестала гладить кошек и, произнеся «э-э-э…», собралась что-то сказать.

– Что?

– Как вы думаете, куда пропадают коты? – спросила она тихо, все же решившись.

– Мы же в Синдзюку. Здесь и люди, и коты исчезают.

Среди изображенных на древе котов и правда были те, которых я никогда не видел: черный котик Стинг, рыжий большой кот Дайдзиро, черепаховая Руко и трехцветная Эри.

– Некоторых котов я еще жду… не могли они так просто пропасть.

– Какие именно это коты?

Выдержав небольшую паузу, Юмэ снова устроилась на небольшом стуле.

– Сёта, например.

– Это брат Тото и Коко?

– Мм… – задумалась она. – Вряд ли. Сёта был гораздо моложе и невероятно красив.

– Красавчик, говоришь?

Случайно оказавшийся у моих ног Коко как раз вылизывал шерстку. Я наклонился, погладил его по голове. Кот издал довольный звук, перевернулся на спину и подставил живот.

– Ты так о них заботилась, что они стали совсем ручными, – с приятным удивлением в голосе заметил я.

– Да, это правда, – Юмэ кивнула. – Но ведь рано или поздно это место тоже снесут. И что тогда делать? Куда мне с ними идти?

– С таким-то их количеством… – окинул я пушистую толпу взглядом. – Держать их в баре тоже не вариант.

– Некоторые вообще сердятся, когда мы подкармливаем кошек…

– Да, теперь часто можно услышать, что люди возмущаются по этому поводу… А тут их еще и так много, что это, конечно, создает проблемы.

– Я понимаю, – вздохнула Юмэ, – но я не могла просто бросить их.

Она на какое-то время замолчала. Гладя кошек по шеям, Юмэ то и дело бросала взгляд на ночные огни Синдзюку.

Жизнь Юмэ, запечатленная в нарисованном ею генеалогическом древе кошек, открывалась передо мной с совсем иной стороны. Я и представить не мог, что она была настолько суровой. Постепенно мне стало ясно: как бы искренне ни было мое желание, мне не позволено так запросто говорить что-то вроде «хочу написать дораму».

– Эм… можно спросить кое-что? – не то чтобы она уловила нечто по моему лицу, но ее голос прозвучал немного сдавленно.

А то, что последовало дальше, оказалось словами, которые я совершенно не ожидал услышать.

– Вопрос с будущим кошек важен, конечно… но мне кажется, что еще до того, как это место снесут, Яма-сан сам сломается.

– А?.. Что?

Всего на несколько секунд мою голову будто окутал пар, стало жарко. Юмэ посмотрела на меня прямо, не моргая.

– Яма-сан, вы всегда выглядите таким уставшим.

– Ну, может быть.

– Мне кажется, я знаю почему, – Юмэ снова ненадолго замолчала. – Потому что вы занимаетесь не своим делом.

– Нет, я и сам это понимаю…

– Вы говорили, что вам отказали в сорока девяти вопросах для викторины подряд.

– Да, именно так.

Пока я размышлял, почему даже Юмэ напоминает мне об этом, я сморщил нос и попытался изобразить улыбку:

– Я просто немного не в своей тарелке.

– Но я как-то раз слышала, о чем вы говорили. Вы спрашивали: «Какое слово больше всего подходит для определения кризиса в жизни человека?»

Так и есть, припоминаю: я вроде бы говорил об этом с Гэта-роком или с кем-то еще.

– Ответ был таким: «Когда тебя не выбирают, а ты не можешь этого изменить». Так ведь, кажется?

– Ага, именно так, – припомнив, кивнул я.

– У меня аж слезы навернулись. Потому что я подумала, что это правда. Может, это и не вопрос для викторины, но это прекрасные слова. Поэтому мне кажется, – осторожно продолжила она, – что для Яма-сана должно найтись что-то другое, что ему больше подходит.

Не зная, что ответить, я пробормотал:

– Спасибо.

Но Юмэ все продолжала говорить, будто не обращая внимания на мою растерянность:

– Вы ведь пытаетесь понравиться множеству людей, пытаетесь делать то, что на самом деле вам совершенно не подходит, то, к чему не лежит душа.

– Возможно. Но телевидение и радио – это ведь средства вещания на большую аудиторию. Волей-неволей начинаешь думать об этой самой большой аудитории даже в гостиной собственного дома.

– А где находится эта «большая аудитория»?

– Ну… просто…

Перед глазами возникли головы людей, заполнившие вокзал Синдзюку. Это, без сомнения, и была та самая «большая аудитория».

– Действительно ли она есть, эта «большая аудитория», существование которой под вопросом? Вы пытаетесь говорить с ней и в итоге не говорите ничего. Не поэтому ли вы всегда так измотаны?

– Э-э-э… – я даже не сразу нашелся с ответом.

– Простите. Я, вероятно, позволила себе много лишнего, – Юмэ опустила голову.

– Н-нет, все в порядке. Спасибо. Наверное, ты права.

И пускай мой ответ был именно таким, я почувствовал, словно с ночного неба свалилась дыра и я проваливаюсь в нее. Я попытался сказать что-то еще, приоткрыл рот, но ни одно подходящее слово так и не приходило на ум.

– А я думала… Яма-сану стоит стать поэтом.

– Поэтом? – аж переспросил я, не поверив своим ушам.

– Иногда твои слова вдруг вспыхивают, как пожар. Слова, которые доходят до кого-то одного.

– До одного?

– До меня…

Мне стало ее бесконечно жаль. Я отчетливо ощутил это чувство по отношению к Юмэ.

Я сдавленно метался, не зная, стоит ли мне встать со стула. Если бы я мягко приблизился к Юмэ, обнял ее за плечи, если бы наши взгляды встретились, то, казалось, само собой начало бы отсчитываться новое время. Но, возможно, это была лишь моя иллюзия. Ведь то, что так искренне говорила Юмэ, касалось моего образа жизни и моего восприятия этого мира.

Поднялась именно Юмэ. Она оторвала руки от кошек и сдвинула в сторону оконное стекло. В комнату ворвался холодный зимний ветер. Пьяные крики и музыка из баров донеслись четкими, ясными звуками, коснувшись кожи. В унисон им отозвались кошки.

– Я иногда пишу стихи.

– Стихи? Поэмы? – голос мой прозвучал слишком удивленно.

– Да. Это, конечно, немного стыдно… но можно я вам прочту?

– Да, конечно.

Я сказал это, а сам вновь ощутил, что передо мной совершенно неожиданный поворот. В моей голове жила только Юмэ-художница, рисующая котов, поэтому слово «стихи» не сразу нашло свое место в ее портрете, нарисованном моим воображением.

Тем временем Юмэ достала из тряпичной сумки, стоявшей на полу, потрепанный блокнот и принялась перелистывать страницы.

– Думаю, это подойдет.

Держа блокнот наготове, она слегка улыбнулась. Затем медленно указала на сидевшего рядом Коко:

– Коко.

Словно понимая, тот поднял хвост и слабо мяукнул:

– Мя-а-а-а.

– Сейчас я прочту тебе свое стихотворение.

Я смотрел на ее губы. Из-за ветра выбившиеся из хвостика пряди касались щек, чуть подрагивали – так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и я коснусь их.

Закончив читать, Юмэ закрыла блокнот. Слова в ее устах все еще звучали немного по-детски, но их подбор вызывал странное, почти болезненно приятное чувство. Я упустил момент для аплодисментов и просто беспомощно сложил ладони перед грудью.

– Я уже читала это для Коко. Но сегодня впервые… дала послушать человеку.

– Вот как…

Меня охватило ощущение, совсем непохожее на то свежее удивление, которое я испытал, впервые увидев кошачье генеалогическое древо. Это ощущение проникало прямо в грудь, смущало и одновременно радовало. И сильнее всего его порождало именно то, что из этого полумрака, где находились Юмэ и Коко, проглядывал совершенно новый мир.

– Юмэ-тян, спасибо.

– Пожалуйста, – смущенно ответила она.

– Не знаю, как выразиться… Это было прекрасно. Словно неведомый мир внезапно возник перед моими глазами. Спасибо.

Она смущенно улыбнулась и слегка склонила голову набок:

– А вы никогда не писали стихов?

– Ну… не знаю даже…

В детстве – да, бывало. Ночью, когда родители засыпали, я писал с какой-то взрывной силой. И в средней школе тоже заполнял тетради словами как попало. Но были ли мои опыты тем, что можно назвать стихами, я не знал.

– На самом деле писали же, правда? – не услышав моего ответа, уточнила Юмэ.

Должно быть, я посмотрел на нее с недоуменным видом. Юмэ медленно расплылась в улыбке.

– Если хотите, мы можем написать вместе.

– Что? Я и ты?

– Ну конечно. Ведь Яма-сан, мне кажется, не из тех, кто пишет для толпы, а из тех, кто рождает слова, способные тронуть сердце кого-то одного, кто может их услышать.

– Не может быть… чтобы я – и стихи?

«Звучит не так уж плохо. Даже если ничего не выйдет, то ничего страшного не случится», – подумал я про себя, решив, что должен хотя бы озвучить свою изначальную цель.

– Вообще-то… вообще-то я… – мне трудно было подобрать нужные слова. – Я очень сильно хотел попробовать написать дораму, где появилось бы генеалогическое древо кошачьих, нарисованное тобой. Поэтому и решил узнать, почему ты его нарисовала. У меня было такое предчувствие, что это станет чем-то очень важным и для меня. Но сегодня, выслушав тебя… – Я замолчал, снова не зная, как лучше выразить свои мысли. – Я понял, что если писать дораму, то для достойного сценария нужно рассказать и о приюте, где ты выросла, и о времени, проведенном здесь, в этом заброшенном месте, с кошками.

– Да, я понимаю, – кивнула Юмэ.

– Но я пообещал никому не рассказывать о том, что увидел и услышал. Выходит, писать не о чем. То есть сейчас я… в полнейшей растерянности. Не то чтобы мне было плохо, – тут же попытался оправдаться я, – скорее даже наоборот.

– Можно. Если для Яма-сана это станет делом, которое будет его вдохновлять, можете писать.

Юмэ убрала блокнот со стихами обратно в тканевую сумку. Ее движения были такими неспешными, похожими больше на ритуальные, словно она прятала частицу собственной души. Затем она достала длинную узкую коробочку, перевязанную красной ленточкой.

– Вот, Яма-сан, примите. Это рождественский подарок.

– Ты серьезно? – удивленно спросил я, переводя взгляд с подарка на Юмэ и обратно.

– Ничего особенного, просто знак внимания.

Приняв из ее рук коробочку, я осторожно снял ленту и оберточную бумагу, наслаждаясь этим тихим, почти интимным моментом ожидания. Внутри оказалась изящная ручка глубокого, насыщенного синего цвета.

– Это ведь перьевая ручка! И такого красивого цвета…

– Рядом есть маленькая мастерская. Я тоже пользуюсь их ручками, когда переписываю начисто свои стихи.

– Спасибо, Юмэ-тян. Ты ведь так потратилась…

– Она не такая уж дорогая, – отмахнулась Юмэ, улыбнувшись.

– Кажется, я впервые в жизни буду пользоваться перьевой ручкой.

Я аккуратно достал ее из упаковки и зажал пальцами, ощущая непривычную тяжесть и вместе с тем обещание вдохновения и новых слов.

– У меня много правок, – признался я, продолжая рассматривать подарок. – Поэтому сценарии для эфиров я обычно пишу карандашом. А вопросы для викторин – и вовсе линером[57]. Думаю, мало кто пользуется для написания сценариев перьевыми ручками.

– Можете писать дораму, а можете писать стихи. Пожалуйста, пишите этой ручкой много-много слов, которые вам нравятся.

– Уверен, так и будет, – улыбнулся я. – Спасибо тебе огромное.

В этот миг я понял, что более подходящего момента просто не будет. Нужно было всего лишь мягко привлечь ее к себе, обнять за плечи. Всего лишь встретиться взглядами, словно спрашивая разрешения.

– Ладно, Яма-сан, давайте пойдем.

– А?.. – растерялся я. – Уже?

– Да, а то нам ведь нужно торопиться на станцию. Не хотелось бы упустить последний поезд.

Я подумал, что упустить его было бы даже совсем неплохо. Наоборот – ночь, проведенная здесь, среди кошек и рядом с Юмэ, казалась почти подарком судьбы. Но она уже наклонилась, чтобы погладить пушистых обитателей приюта, и атмосфера как-то переменилась: напряжение растворилось, уступив место спокойствию. В комнате стало тихо, слышались только мягкое урчание, шелест ее ладоней по теплой шерсти и легкое поскрипывание старого пола.

Я глубоко вздохнул, словно желал впитать это мгновение, и усилием воли подавил нахлынувшее чувство, боясь разрушить его неподходящими словами. Затем медленно достал корм из рюкзака и сумки, словно тоже совершал какой-то особый ритуал, и расставил его по полкам кладовки. Простое движение рук показалось неожиданно значимым, будто помогало фиксировать в памяти все, что происходило здесь и сейчас.

На следующий день в обед Нагасава-сан устроил мне настоящий разнос. Я молчал, не объясняя причину своего прогула планерки, и это только сильнее его разозлило. В офисе прекрасно знали мой рабочий график. Отговорки вроде «это из-за съемок Акебаси-бридж» здесь не работали. Оставалось только сослаться на внезапное недомогание, на «поднявшуюся температуру», но сама мысль о том, что я стану лгать ради встречи с Юмэ, показалась мне чем-то совершенно недопустимым, словно это была не безобидная ложь во спасение, а настоящее предательство себя.

Для группы Нагасавы планерки были событием первостепенной важности. Идеи, идеи, идеи – они должны были питать как текущие программы, так и будущие проекты, предназначенные для завоевания новых эфирных окон в следующем году и далее. От нас, стажеров-сценаристов, включая меня, требовалось приносить по несколько идей к каждому проекту, обсуждавшемуся на совещании. Пропустить такую встречу значило не просто нарушить дисциплину – это выглядело как вызов политике офиса и личное неповиновение воле самого Нагасавы-сана.

– Значит, ты не болен и ничего такого, а просто не захотел участвовать в планерке и… поэтому прогулял. Верно я тебя понял?

– Нет, дело не в этом. Просто я никак не мог…

– Так в чем, черт возьми, причина?! – Нагасава-сан с грохотом ударил кулаком по столу. В комнате сразу стало тише: Мори-сан и остальные сотрудники, склонившиеся над текстами, начали исподтишка поглядывать в нашу сторону.

– Прошу прощения, – кланялся я снова и снова.

Слова тонули в воздухе, казались слишком легкими по сравнению с тяжестью его гнева. Нагасава будто исчерпал все свое терпение. Он шумно выдохнул, поднял взгляд к потолку, как будто там искал силы, чтобы совладать с собой. На глазах у него блеснули слезы. Это была его отличительная черта: когда он уже не мог сдерживать эмоции, чувства рвались наружу именно так, в этой странной смеси гнева и бессилия.

– Ладно. По рукам. Значит, штрафные санкции.

– Да.

– Знаю, под конец года и без того пятая точка огнем горит, но… нам нужно огромное количество образцов вопросов для абитуриентской викторины на «Телеви-Акасака».

Это должно было стать новым шоу, запуск которого планировался на апрель будущего года. Формат выглядел заманчиво: популярный комик в роли ведущего, а знаменитости, рассаженные на многоярусном подиуме, решают вопросы викторины, основанные на задачках для поступления в средние и старшие школы. Расчет «Телеви-Акасака» был прост: весенний спецвыпуск должен был набрать популярность, чтобы затем вывести шоу в вечернее время в качестве основной программы.

– В общем, дело обстоит так… – тяжело выдохнул Нагасава. – Если первый спецвыпуск не выстрелит – все, пиши пропало. Нам нужно много смешных, интересных вопросов. Сможешь написать пятьсот штук до конца года?

– Пятьсот вопросов?! – опешил я.

До конца года, который стоял буквально на пороге, оставалось меньше десяти дней, включая сам сочельник. Работы у меня и так навалилось по горло: несколько других проектов висели мертвым грузом, и объем казался совершенно неподъемным. Но отказать я не смел. Потому только сдавленно выдавил из себя:

– Хорошо.

– Ну, если из пятидесяти твоих вопросов берут обычно только один, то и пятьсот не такая уж страшная цифра. К тому же необязательно сочинять все с нуля. Не стоит так надрываться, – сжалился Нагасава. – Сходи в книжный, скупи сборники экзаменационных заданий для средней и старшей школы, какие только попадутся на глаза. Выбери оттуда самые любопытные, немного переработай… ну, ты знаешь, как это делается. Обычно из такого выходят хорошие образцы.

– Я понял… спасибо за совет.

– А, точно, я же дал тебе домашнее задание. По музыкальной программе на «Акэбоси ТВ», помнишь? Какие идеи ты принес?

– А… я… – я замялся, начав мямлить что-то невнятное.

Черт. Я совсем об этом забыл!

Речь шла о новой музыкальной передаче в прайм-тайм, чей запуск планировался следующей весной. Этот канал проявлял живой интерес к рок-индустрии, стремительно завоевывающей сердца публики. Концепция передачи заключалась в том, чтобы приглашать на одну сцену сразу несколько популярных рок-групп, а вместе с ними – исполнителей энка[58], пытаясь тем самым объединить аудиторию двух жанров.

Однако рок и энка расходились, словно вода и масло. Смешать их было невозможно. В итоге продюсер телеканала, уже почти в отчаянии, обратился за помощью к господину Нагасаве. «Так, ваша задача – придумать программу, где рок и энка идеально сливаются воедино!» – именно такой приказ мы получили еще на позапрошлой планерке.

– Ну и что? С тех пор прошла уйма времени! Уж хотя бы одна-две гениальные идеи у тебя должны были появиться! – продолжил наседать Нагасава.

– Э-э… – Я опустил голову.

Нагасава ничего не сказал, лишь начал ритмично трясти ногой под столом. Колено мерно било в столешницу, сухой стук разносился по комнате, словно отсчет времени перед казнью.

– Ну так что? – повторил он вопрос.

– Простите… я понимаю, что нужно браться за работу со всем энтузиазмом, но… мне кажется, само задание звучит как невыполнимая миссия. В нынешних условиях даже простое приглашение популярных групп способно заполнить целый час эфира, разве нет? Можно активно привлекать коллективы, готовящиеся к дебюту. А вот насильное внедрение энка, по-моему, не принесет пользы ни одной ни другой стороне.

Нагасава посмотрел на меня так, словно я произнес настолько очевидную вещь, которую даже озвучивать было не нужно.

– Это и ежу понятно! А мне нужны идеи, свежие и яркие! Ты меня понял?

Я заметил, как по щекам Нагасавы скатились слезы. В следующее мгновение со стола в меня полетела пластиковая подставка для ручек. Я попытался увернуться, но она все же задела плечо. Раздался грохот, и ручки с карандашами разлетелись по полу, точно испуганные воробьи.

– С каких это пор ты стал продюсером?! – зашелся он в крике. – «Само задание звучит как невыполнимая миссия»! Когда ты уже поймешь, как устроено телевидение? Музыкальные программы покупают продюсерские агентства! Выпускать энка-певцов, на которых мы годами делали шоу, – наша базовая обязанность!

В комнате повисла тишина. Руки у всей команды замерли в воздухе, как будто мы вдруг оказались в кадре театральной постановки. Все смотрели на нас. Крупный Мори, обычно невозмутимый и неторопливый, встал с места.

– Нагасава-сан… что случилось? – тихо спросил он, стараясь помочь.

Но на его попытку вмешаться и разрядить обстановку Нагасава выкрикнул, почти захлебнувшись эмоциями:

– Да этот парень ничему не учится! – Он ткнул в меня пальцем, словно обвинитель на суде. – Наша работа – ломать голову над любым безумием, которое нам заказывают! Тебе ведь платят за работу, да?

– Да, – прошептал я едва слышно.

– И откуда эти деньги, по-твоему, а?!

– От вас… то есть от телекомпании…

– Неверный ответ! Телекомпании содержат спонсоры! А спонсоров содержат простые зрители! Все те, кто по всей Японии с нетерпением ждет у своих телеэкранов наши передачи! Я всю жизнь положил на то, чтобы делать программы для них! – голос его срывался, слова перемежались с всхлипами.

Перед нами стоял человек, чьи гордость и страсть оказались сильнее любого профессионализма и выдержки. Нагасава все не унимался, видимо, не имея сил сдержаться:

– И я все продолжал! Стиснув зубы, я генерировал новые идеи. А ты смеешь мне, своему начальнику, говорить про какую-то «невыполнимую миссию»?! Ты хоть понимаешь, что и кому ты говоришь?!

Я молча кивнул. Что я еще мог ответить? Оправдаться? Извиниться?

– Вообще-то, тебе все равно неинтересна наша работа, да? Ты ведь, помнится, дорамами заниматься хотел? Тогда иди к наставнику в эту индустрию! Наше агентство держится на развлекательных шоу!

Мори-сан медленно подбирал с пола рассыпавшиеся ручки и карандаши. На миг наши взгляды пересеклись: он стоял слегка опустив голову, а в его глазах ясно читалось: «Быстрее убирайся отсюда».

– Я прошу прощения, – я поклонился и отошел от начальника.

– Сделай эти пятьсот вопросов! Ровно пятьсот, ясно тебе?! – кричал он мне вдогонку, когда я спешно уходил.

Если уж предстояло скупить столько сборников экзаменационных заданий, то лучше всего было отправиться в большой книжный магазин в Синдзюку. С криком Нагасавы, все еще звенящим в ушах, я брел вдоль железнодорожных путей от станции «Ёёги».

Я и без того был завален работой, а теперь еще и эти пятьсот вопросов, из-за которых я чувствовал себя загнанным в угол. Судя по тону наставника, к весне меня вполне могли уволить. Тогда придется снова перебиваться случайными подработками – то учителем на курсах, то барменом.

И все же мне казалось, что сам мир не так уж жесток. В утешение над головой раскинулось бездонное небо – холодное, ясное, прозрачное. Настоящее зимнее токийское небо, бесконечно высокое и чистое. Его лазурь напомнила мне цвет синей ручки, которую недавно подарила Юмэ.

Что же я напишу этой ручкой?

Одна лишь эта мысль согревала мое сердце слабым светом. Это было единственным, что прибавляло мне уверенности и помогало держаться. Пусть благодаря вопросам, которые нужно придумать, Новый год я мог встретить в полуобморочном состоянии, зато потом я наконец-то использую ручку, чтобы писать что хочу. Чернила тоже будут синими. Мне казалось, что если вывести на белых листах строки из синих знаков, то путь передо мной постепенно станет яснее.

И еще кое-что я вспомнил: то самое утреннее пробуждение. Мне снился сон.

Я шел по узкому переулку в Синдзюку. Мой взгляд был устремлен вниз, к самой поверхности дороги. Сквозь потрескавшийся асфальт пробивалась тонкая травинка, и я ясно ощущал ее свежий запах. Рядом рос одинокий одуванчик, его мелкие желтые лепестки сияли, словно кусочек солнца. И его запах я тоже очень ясно ощущал.

Люди, сновавшие туда-сюда, казались огромными великанами. Мне приходилось смотреть на всех них снизу вверх. Но еще выше человеческих голов летали птицы, порхали бабочки. И эти птицы и бабочки бросали на меня большие тени, которые скользили по мостовой, пробегали по стенам. Одна из теней прошла сквозь мое тело.

Когда солнце скрылось за крышами и город окутала тьма, в узком пространстве между стенами зданий зажглись первые звезды. Одна, другая, третья… Я долго смотрел на них, и вдруг одна звезда прочертила по небу косую линию. На миг остался светящийся след, похожий на тонкую ленту. Я протянул руку и словно поймал его. Этот мир полон шепота…

Так что же пытаются сказать мне эти шепоты?

Как только эта мысль возникла в голове, я проснулся.

Во сне я не был человеком. Я был котом Коко, героем стихотворения Юмэ. Я шел по переулку и смотрел на мир его глазами – острыми, внимательными, пытаясь схватить самую суть бытия.

Идя уже в реальности по направлению к Синдзюку, я снова – почти по-кошачьи – поднял взгляд к небу. Я шел по невидимым переулкам. У входа в этот переулок еще звенел крик Нагасавы-сана, а у выхода меня ждала синяя перьевая ручка. Шаг за шагом я двигался вперед, отыскивая нужные слова.

В большом книжном магазине Синдзюку я купил три сборника экзаменационных вопросов для средней и старшей школы. Нагасава-сан велел скупить все что есть, и мне, наверное, стоило проявить больше жадности и щедрости, но желания не было. Листая страницы, я ясно понимал, что это не та сфера, которая способна меня по-настоящему увлечь.

После покупки сборников я зашел в отдел канцтоваров и взял картридж с чернилами для перьевой ручки. Цвет – темно-синий. Немного подумав, я направился туда, куда звала душа: в отдел с вывеской «Поэзия. Танка. Хайку»[59]. Мне очень захотелось взглянуть, какие сборники стихов здесь представлены.

Сначала в руки попал литературный журнал поэзии. Я прочел несколько страниц: там были произведения неизвестных мне авторов. Одни казались понятными, но выражения вроде «Я, стоя на руках, с полным ртом железных опилок, подбираю лесть для сотни лошадей, носящихся по твоему телу» или «Все-синее-синее-синее твоя башка тра-ля-ля цвета тра-ля-ля…» ошеломляли меня. Это было интересно, но ухватить внутренний смысл не получалось. Я подумал о том, как тяжело должно быть редакторам, которые день за днем вынуждены читать такие тексты.

Все же я решил обратиться к поэтам, чьи имена звучали знакомо, и потянулся к книге Миядзавы Кэндзи[60] «Весна и Асура». Его «Ночь в поезде на Млечном Пути» я читал еще в старшей школе и был глубоко тронут; нравились и сказки – «Ресторан с большим количеством заказов», «Жизнь Гусуко Будури». В учебнике японского языка для старших классов мне встречалось стихотворение «Утро прощания».

Я ясно помню, как учитель, написав на доске «Синдзюку. Золотая улица», сказал: «Я думаю, что Кэндзи написал это стихотворение, чтобы увековечить горечь утраты своей любимой сестры. Поэтому оно такое яркое и пронзительное».

Это стихотворение я мог понять. Однако почему-то, когда наконец взялся читать, «Весна и Асура» оказалось удивительно сложным для понимания! Что было понятно, то было понятно, а что нет – про это я, кроме как «ничего не понимаю», и сказать не мог. Все сказки усваивались легко, словно свежая вода, текущая по широкому руслу, а эти стихи были до того трудны, что не верилось, что их написал один автор. То и дело, без какого-либо предупреждения, среди строк возникали непонятные химические термины и названия минералов. Задумывался ли автор о чувствах читателя? Или понимание читателя его совершенно не волновало?

Слегка недоуменно покосившись на полку, я вытащил следом сборник Хагивары Сакутаро[61]. Прочитав несколько страниц, я ощутил странную неприязнь, будто в горле застряла кость от сардины. Сборник «Кошка» был занятным, в нем сквозила особая нервная мелодия, но я бы не стал читать дальше – всюду в стихах чувствовалась какая-то неясная мне дистанция. И дистанция эта была просто огромной, как бездонная пропасть. Возможно, эта неловкость возникла именно из-за того, что я читал стоя, прямо в книжном магазине, среди шороха страниц и чужих шагов. Я предположил, что, быть может, Хагивара Сакутаро из тех поэтов, что открываются не сразу, а только когда унесешь их сборник к себе домой и позволишь словам медленно впитываться в тишину.

Затем я взял в руки Канэко Мицухару[62]. Прежде я уже читал его «Путевые заметки о Малайе и Голландской Ост-Индии» – эта книга когда-то валялась на полке в кофейне неподалеку от университета. Хотя там было много непривычных, незнакомых иероглифов, чтение захватывало, и я с упоением перелистывал страницу за страницей. Однако со стихами дело обстояло куда заковыристее! Ряды слов никак не желали укладываться в голове. В стихах описывалось разлагающееся, расползающееся человеческое тело, была зарисовка о любви, заключающейся в том, чтобы выкопать тело и обнять его. Это я еще кое-как мог понять и даже ощутил, будто передо мной открылся неведомый доселе горизонт. Но в целом я оказался бессилен перед этим текстом, словно пловец, выброшенный в открытое море.

Я попробовал почитать и Такамуру Котаро[63]. В каждом его стихотворении были особенная сила и свой ритм, некоторые выражения находили отклик если не в моей душе, то в моем разуме. Каждая из глав «Сборника Тиэко» проникала не столько в голову, сколько в сердце, и у меня возникало чувство, будто я различаю нечто вроде черного, липкого дегтя на изнаночной стороне медово-сладкой любви. Стихи Котаро о коровах, слонах и страусах тоже пришлись мне по душе: в них звучала какая-то почти детская, но оттого еще более пронзительная искренность. Хотя, не буду скрывать, некоторые из них показались мне чрезвычайно длинными.

Кусано Синпэй[64] мне тоже приглянулся. Я полистал его стихи, в которых друг за другом появлялись лягушки. Язык был простым, прозрачным; образы в стихотворениях – понятными. И при этом нельзя было назвать его стихи поверхностными – напротив, мне почудилось, что за взглядами этих лягушек проступает неизбывная печаль, присущая всякому живому существу.

Я пробежался глазами еще по нескольким полкам с именами известных японских поэтов. Кто-то пришелся мне по душе, кто-то – нет. Какие-то строчки захватывали, а какие-то выражения, пускай и крошечные, никак не желали укладываться в голове.

Я подумал: а как насчет зарубежных поэтов? И взял с полки Артюра Рембо, чье имя узнал, признаться, из рекламы по телевизору, у одного производителя алкоголя. «Перевод Хоригути Дайгаку» – значилось на обложке. Я прочел длинную поэму «Пьяный корабль» и ровным счетом ничего не понял. Наверное, в западной поэзии важную роль играет рифма, и гнаться за одним лишь смыслом перевода – дело довольно бессмысленное. Но даже так… я все равно ничего не сумел понять. Говорят, Рембо часто пускался во все тяжкие и напивался до чертиков. Может быть, он писал это в таком состоянии, когда его буквально рвало изнутри? Мне также резал слух архаичный литературный слог переводов Хоригути. Наверное, кто-то найдет в этом высокий стиль, но для меня, человека «невысокого стиля», этот устаревший японский язык стал преградой еще до того, как я добрался до сути поэзии.

А что насчет Гарсиа Лорки? Полистав несколько страниц, я также вернул книгу на полку. Я подумал, что без знания европейской эпохи, в которой жил Лорка, читать это просто невозможно. У меня не было необходимого багажа знаний, чтобы воспринять его строки.

Подумав о поэтессах, я достал с полки Эмили Дикинсон. Стихи у нее все были довольно короткие, замысловатых слов я не обнаружил, но благодаря изяществу выражения каждое произведение словно искрилось и переливалось, как утренняя роса на траве. Я проникся к ней восхищением. Как к закату над полями Массачусетса – мягкому, теплому, неуловимому: она описывала его сугубо женскими словами, сравнивая с тканью или драгоценностями. И почему-то мне показалось, что это близко по настроению и звучанию к стихам Юмэ.

В итоге я купил по два сборника Кусано Синпэя и Эмили Дикинсон, потому что захотелось сделать ей подарок.

Пока я стоял в очереди у кассы книжного магазина, мне пришло в голову, что все это многообразие поэзии существует не только благодаря уникальности самих поэтов, но и потому, что каждый читатель тоже по-своему уникален. Я могу воспринимать стихи лишь через призму собственного чувственного опыта. Будь у всех читателей склад ума как у меня, большинство поэтов с этих полок не дожили бы в веках до нашего времени!

Выходит… да, поэзия – это не обращение к массе, а диалог один на один, обмен словами от личности к личности. Даже если в итоге произведение читают множество людей, в основе литературы лежит исключительно соприкосновение одной души с другой. И то, что рассказывала мне Юмэ в отеле-развалине, вдруг с предельной ясностью уложилось в голове прямо перед стойкой кассы.

Пятьсот вопросов для викторины до конца года… Если подумать о подготовке, то на сидение в баре Синдзюку не должно оставаться ни секунды! Но мне так хотелось вручить Юмэ два сборника, что я решил пропустить всего одну кружку и направился в «Каринку».

Распахнув стеклянную дверь, я увидел, как Юмэ удивленно взглянула на меня, и только потом на ее лице появилась улыбка. Барная стойка была почти полна, свободным оказалось лишь место на самом краю, напротив гриля. Среди гостей я заметил Тамаго-сенсея, Хаганэ-сана и Режиссера, но в самом центре расположились Гнездо и трое мужчин в костюмах.

Устроившись на краешке, я тут же получил от Юмэ влажное полотенце и закуску. В маленькой пиале томились хидзики с абураагэ[65]. Юмэ внимательно посмотрела на меня, крепко поджала губы и на мгновение отвела взгляд в сторону мужчин в костюмах. Я понял, что она пыталась подать мне знак: «Пришли какие-то подозрительные типы. Будь осторожен».

Я заказал «Хоппи» и ассорти из якитори. Заведение было почти полным, Юмэ казалась очень занятой, поэтому я не стал заказывать жареный перец.

– Все-таки даже в наше время несправедливо, что такие участки земли заняты лишь одними питейными заведениями, – раздалось со стороны мужчин в костюмах.

Они, похоже, изрядно налегали на саке и не замечали, что их голоса становятся все громче. Все трое выглядели лет на сорок с хвостиком. Если бы нужно было сравнить их с животными, то я бы сказал, что один смахивал на собакообразного прыгуна, другой – на карликовую курочку, а третий – на черную свинью.

– А-ха-ха, ну что ж, – и тому подобное приговаривал Гнездо, подливая им саке из керамического кувшинчика. Похоже, они обсуждали скупку земель в Синдзюку на Золотой улице. Мне не хотелось слушать, но из-за громких голосов их слова так и лезли в уши. Если бы я описывал это в стиле сценария драмы, который тогда начал писать для тренировки, то выглядело бы это примерно так:

Собакообразный прыгун. У-ки-ки-и! (Ухмыляется.) В общем, это же сверхпервоклассная земля! Да еще и рядом со станцией «Синдзюку»! И что же получается? Что ее оккупировали одни только такие… подозрительные бары с непонятной репутацией?

Гнездо. Ну… как бы сказать… все смотрят на это сквозь пальцы. Чиновники из столичного управления тоже ведь тут бухают.

Карликовая курочка. Кхо-кхо! Конечно, мы и сами тут пьем, поэтому понимаем чувства выпивох! Но половина страны не пьет. Женщины, дети, старики… Для тех, кто не пьет, кхо-кхо, этот район абсолютно бесполезен!

Черная свинья. Бу-у! Многие также говорят, что им страшно, они не хотят сюда соваться. Тут и зазывалы шляются, и пьяные на улице валяются. Уж никак не место, куда бы ты привел свою жену или ребенка, бу-у.

Гнездо. Ну… исторически это ведь была «голубая линия».

Черная свинья. А что такое «голубая линия», бу-у?

Гнездо. Законные «кварталы красных фонарей», признанные государством, назывались «красной линией». А нелегальные, непризнанные – «голубой линией». Термин, конечно, из полицейского жаргона. Так их различали до тех пор, пока в 32 году Сёва не ввели закон о запрете проституции.

Черная свинья. Бу-у? (Шумно сопит носом.) Значит, в тех крошечных барах и сейчас занимаются проституцией?

Гнездо. Это было в старые времена. Не уверен, что сейчас так же.

Карликовая курочка. Но в конечном счете вся эта грязноватая аура там в какой-то степени сохранилась, кхо-кхо-кхо. Этот район продолжает существовать, так и не избавившись от своего затхлого запаха! Так что расчистка этой территории в некотором смысле даже праведное деяние, кхо-кхо! Конечно, без инспекции почвы нельзя сказать наверняка, но с такой площадью и пятидесятиэтажный небоскреб становится не просто мечтой, а возможной реальностью!

Собакообразный прыгун. Уки-ки-и! (Довольно потирает руки.) Пусть в этом здании разместится, скажем, публичная библиотека или что-то в этом роде. Тогда ею смогут пользоваться десятки тысяч жителей города ежедневно! Вот так и родится новая достопримечательность Токио, ки-ки-и!

Я. Простите… А пятидесятиэтажное здание… разве оно ценнее, чем сама Золотая улица?

Да! Черт, я это сделал.

Не встревать в разговоры других посетителей – неписаный закон любого питейного заведения. Если беседа веселая, значит, к ней можно присоединиться, но если назревает нечто, отдающее ссорой, то лучше молча пролить на это вино и сделать вид, что ничего не услышал. Это универсальное правило для всех баров на Востоке и на Западе.

Я прекрасно это понимал, но слова сорвались с губ сами собой. Мне претили их доводы, с такой легкостью перечеркивающие все значение Золотой улицы. Уж больно предвзято они смотрели на этот район – словно на ненужный мусор. Я даже готов был бить себя в грудь, приказывая немедленно остановиться, но не мог заставить себя замолчать. Будто во мне что-то прорвалось. Что-то такое, что удержать уже было невозможно.

Я. Высоких зданий и без того довольно много. Но Золотая улица – своего рода сгусток послевоенной культуры. Если он исчезнет, то возродить его уже будет невозможно!

Карликовая курочка. Чего-о? (Вскакивает, растопырив руки, как крылья.) Может, я грубо выражаюсь, но, по-вашему, послевоенная культура – это вот это вот? Зазывалы – ночные бабочки, которые хватают за рукав? Это дрожь, что пробирает, пока пьешь, боясь, что тебя обдерут как липку, – это и есть послевоенная культура, кхо-кхо-кхо? (Расправляет крылья, словно угрожая.)

Гнездо. Ну, вообще-то, там тусуется много людей искусства: кинорежиссеры, писатели… Так что слова этого молодого человека не совсем правдивы.

Собакообразный прыгун. Уки-и! (Пристально глядит на меня, прищурившись.) Ваши чувства мне совсем непонятны, у-ки-ки! Но вам (смотрит мне прямо в глаза) лучше не думать, что все остальные разделяют ваше мнение. Подумайте, сколько людей смогут воспользоваться небоскребом, если его там построят! Если ваш разум еще молод и гибок, вам стоит над этим поразмыслить, уки-ки-ки!

Я. То, что пользуется спросом у многих, – это добро, а увлечения меньшинства – зло, выходит?

Черная свинья. Бу-у. Да что ты несешь, бу-у? (Поднимается с табурета, сопя и нависая.) Эй, а этот парень кто вообще такой, бу-у? Тебя это вообще не касается, бу-у!

Гнездо. Ну-ну, полегче, полегче… (Похлопывает Черную свинью по спине, стараясь усадить.) Все-таки мы здесь выпиваем. Давайте жить дружно. Юмэ-тян, скажи ему, чтобы не встревал не в свое дело. Прости уж его.

Я молча и резко встаю и отодвигаю табурет так, что он скрипит по полу.

Черная свинья. Ну что, бу-у? Нарываешься?

Я. Нет, я не… (Бросаю взгляд на Юмэ, затем резко выдыхаю.) Прошу прощения, можно счет, пожалуйста?

В этот момент вдруг поднимается Режиссер. Его голос звучит громче, чем надо, и будто рассекает шум бара.

Режиссер. Яма-тян прав! Гони их к черту! Эти типы мыслят только денежными категориями, они и понятия не имеют, что такое культура!

Собакообразный прыгун. У-ки-ки? (Удивленно вытягивает шею, словно обезьяна, которой только что показали фокус.)

Рядом с Режиссером медленно поднимается Хаганэ-сан. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие похоже на грохот барабана. Хаганэ-сан принимает позу бодибилдера, демонстративно напрягая свои мощные бицепсы, и мышцы у него переливаются под светом лампочек над барной стойкой.

Черная свинья. Да что это за заведение такое, бу-у?! (Оглядывается, будто ищет поддержки у своих товарищей.)

Юмэ-тян. Прекратите, пожалуйста!

Голос ее был громким, неожиданно резким. Хмель разом выветрился из головы, и я словно вернулся в трезвую, тяжелую реальность. Теперь я пишу уже в своей обычной манере. Юмэ с окаменелым взглядом смотрела то на Гнездо, то на меня. Ее левый глаз дергался. Это была нервная дрожь, выдававшая с головой все то напряжение, которое звенело внутри ее хрупкого тела. Троица в костюмах переглянулась, пробормотав: «Уходим, что ли?..»

И я вдруг отчетливо понял, что опять облажался. Не знаю, что означало это «опять», но чувство вроде дежавю собственных провалов было неотъемлемой частью меня. Будучи нерешительным по натуре – или, может, именно поэтому, – я вечно рушил все вокруг себя необдуманными, импульсивными поступками и словами. От пустяков, вроде выбора между солью и соусом для якитори, до чего-то несоизмеримо большего. Например, всей моей жизни.

И все же мощь ее левого глаза, лишенного теперь даже тени улыбки, оказалась поистине разрушительной. Я почувствовал себя так, словно на меня обрушили три ведра ледяной воды. Поспешив расплатиться с Юмэ, которая молча, с неподвижным лицом принесла счет, я тихо пробормотал:

– Прости.

Она ничего не ответила. Получив сдачу, я прошел позади посетителей, заставив всех, включая троицу в костюмах, инстинктивно выпрямиться[66]. Уже положив руку на стеклянную дверь, я вспомнил о двух сборниках стихов, так и не подаренных Юмэ. Но тут же подумал: на сегодня достаточно представлений. Пожалуй, лучше бы я вообще сюда не приходил.

Выйдя из «Каринки», я наткнулся взглядом на руины заброшенного отеля для свиданий. И воспоминания о прошлой ночи вспыхнули, оживая в деталях: как мы сидели рядом друг с другом, глядя сверху на огни Золотой улицы; как вокруг вертелись бездомные коты; как ярко сияла синева подаренной мне ручки. Ее слова о том, что говорить нужно не с толпой, а с кем-то одним, теперь казались мне очень далекими и пустыми.

Вернувшись в квартиру, я увидел на столе ту самую синюю ручку. Я убрал ее в ящик, разложил перед собой сборник задач для поступления в старшую школу. Листая страницы, я наткнулся на задачу из вступительных экзаменов по естествознанию. Задача была о сезонных маршрутах тайфунов. В ней говорилось, что летние и осенние тайфуны движутся по-разному, и требовалось выбрать «вероятный с точки зрения тенденции» маршрут из пяти изображенных на карте вариантов.

Я задумался. Разве не в непредсказуемости сама сущность тайфуна? Раз в год непременно появляется какой-нибудь заблудившийся, сбившийся с привычной тропы циклон. И пускай можно вывести усредненный маршрут, каждый отдельный тайфун движется по-своему: в зависимости от струйных течений и распределения давления именно в тот миг. Потому-то и используется формулировка «вероятный с точки зрения тенденции маршрут». Но и здесь я ясно ощутил, что теория усреднения для большинства неизбежно игнорирует каждую отдельную, неповторимую бурю.

Тогда мне в голову пришла мысль: а что, если составить задачу на основе реального маршрута одного мощного тайфуна, уже обрушившегося на архипелаг? Тогда не будет ни усреднения, ни тенденций – только чистый факт, превращенный в вопрос. Но тут я снова осознал, что за каждым тайфуном стояли не только природные силы, но и жертвы, и разрушенные дома, и судьбы людей. Наверняка где-то до сих пор живут те, кто мысленно возвращается к тому дню, говоря: «Если бы этот тайфун не обрушился на нас…» Что почувствует такой человек, случайно наткнувшись на передачу в прайм-тайм? Очевидно, это не тема для развлечений.

Эта мысль словно подкосила меня.

Вчерашний день, проведенный с Юмэ, был светлым и почти праздничным. А сегодня с самого утра Нагасава-сан оскорблял меня и даже швырнул в меня подставку для ручек. Вечером я сам испортил атмосферу в баре своим необдуманным высказыванием и поставил Юмэ в неловкое положение. Стихи я так и не передал. Этот день был похож на внезапный удар тайфуна-бродяги. Нет, даже точнее будет сказать, что я сам стал этим заплутавшим тайфуном.

С тяжелым вздохом я отодвинул сборник задач к краю стола. Взглянул на часы – было уже за одиннадцать. Сейчас Юмэ, вероятно, сидит среди руин и гладит котов.

– Номер телефона… – пробормотал я в пустой комнате.

Я ведь дал Юмэ свой номер телефона. Поэтому она и позвонила мне в тот вечер. Но ее номера у меня не было… Почему она его не сказала? Может, потому, что у нее есть парень? Я живо представил самое простое и очевидное. Что странного, если у двадцатидвухлетней девушки есть молодой человек?

Кстати… Юмэ рассказывала, что ищет кота по кличке Сёта, черно-белого красавца. Но откуда взялось это имя? Среди завсегдатаев бара такого человека точно нет.

– Говорит, красавец-кот, – буркнул я сам себе. Красавец ли – не так важно, но, возможно, тот, чье имя носит этот кот, когда-то нравился Юмэ? Вот почему она ищет кота Сёту – потому что не может забыть человека с таким же именем! И значит, самого человека тоже забыть не может!

Я снова тяжело вздохнул. Такие метания больше подошли бы старшекласснику, а не мне. Чем я вообще занимаюсь в свои годы?

Я достал из ящика синюю ручку. Открутил корпус, вставил картридж с чернилами. Перо ручки было золотым, с выгравированной буквой «К». Я прижал его к чистой странице блокнота. Чернила медленно проступили на бумаге, и темно-синяя линия ожила на белом фоне.

Оставив в стороне вопрос о том, есть ли у Юмэ парень, я воскресил в себе твердое намерение использовать эту ручку только для слов, ведущих к новым горизонтам. То есть либо для сценария дорамы о кошачьем древе, либо для стихов о котах, написанных вместе с Юмэ. Я замер, прижав перо к странице. Чернила продолжали сочиться, и по бумаге расползалось синее пятно. Первая строка, написанная этой ручкой, станет первой строкой моей новой судьбы. Что ж…

Я вывел слово: «Поп».

Едва зайдя в бар сегодня вечером, я увидел, как по бетонному забору за окном прошел черный кот Поп. В свете из заведения он на миг остановился, пристально посмотрел на лица посетителей, включая тех троих в костюмах. Его глаза, казалось, хранили в себе золотистых мошек. Кто-то из них сказал: «О, черный кот», а другой добавил: «К неудаче». Гнездо и один из постоянных посетителей промолчали. Предрассудки не развеять одними словами, и, видимо, они понимали это.

Однако люди вроде меня и Юмэ, те, кто умеет заметить даже блеск в кошачьих глазах, воспринимают такую встречу иначе. Коты приходят, чтобы шепнуть. Шепнуть о судьбе того, кто встретился с ними взглядом. Словами, понятными только им самим и крошечной горстке людей.

Закончив писать, я медленно отложил перьевую ручку, словно она еще хранила в себе остаток дыхания, только что перелившегося на бумагу. Мне показалось, что строки, вышедшие из-под пера, вовсе не похожи на стихи Юмэ. В них не было ее легкой прозрачности. Скорее ощущался суровый приговор, предостережение от встреченного кота, похожее на древнее заклинание или гадание.

В голове вспыхнуло новое словосочетание: «кошачье гадание». Оно засело во мне как заноза. Но я сразу понял, что даже если это действительно гадание, то его тайный смысл не для чужих глаз. Эти слова предназначались мне – тому, кто, сам не замечая, загнал себя в угол.

«Приснится ли мне что-нибудь сегодня?» – подумал я. Может быть, сон, в котором я сижу на вершине забора, глядя сверху на стойку бара, пока внизу блуждают люди и тени? Но затем я выдохнул и отмахнулся. Нет. Времени на сон у меня точно нет.

Для создателей теле– и радиопрограмм не существует длительных новогодних каникул. Наоборот, это время превращается в непрерывную череду спецвыпусков: пока весь мир веселится, они – сценаристы, операторы, режиссеры и продюсеры – работают без сна и отдыха.

Я прекрасно помнил о задании Нагасавы-сана, которое висело надо мной дамокловым мечом, однако мысли о Юмэ все равно не покидали мою голову. Я составлял вопросы не с расплывчатой формулировкой «для массовой аудитории», а с ощущением, будто шепчу задачи одной-единственной девушке за стойкой бара. Иначе, боюсь, я бы не сумел придумать такое количество вопросов в столь сжатые сроки. Концентрация на работе родилась не столько благодаря дотошному чувству долга перед наставником, сколько из-за чувства, которое было довольно сложно определить, однако оно все отчетливее формировалось в груди теплым, нежным облаком.

Хозяйка квартиры быстро меня раскусила, чем немало удивила.

– А-а… – улыбнулась она, когда я принес арендную плату.

– Что такое? – не понял я, удивленно хлопнув глазами.

– У тебя точно случилось что-то хорошее, я права?

Я пожал плечами, ничего не понимая:

– Да что вы! Какое уж там хорошее… конец года, суматоха страшная.

Но хозяйка квартиры, будто сошедшая со страниц исторической книги об эпохе Эдо, покачала головой:

– Яма-тян, у тебя на лице все написано.

А потом, лукаво улыбнувшись, добавила:

– Ты встретил кого-то хорошего, я ведь права?

– Нет-нет-нет! – замахал я руками, отгораживаясь от ее испытующего взгляда. Бормоча себе под нос «нет-нет-нет» раз сто, я сбежал в комнату и изо всех сил постарался удержать щеки, готовые расплыться в улыбке.

К Новому году я так и не успел закончить свое невыполнимое задание. Однако работа над вопросами стала для меня несколько иной – не обязанностью, а добровольным, почти радостным трудом. Я старался выжать из себя все, чтобы вопросы получились по-настоящему интересными. Свой пятисотый вопрос я закончил вечером на пятый день после праздника. От усталости мне чудилось, будто письменный стол прогибается под моей рукой.

– Видишь, можешь ведь, когда стараешься и хочешь, – пробормотал я себе и, не снимая джинсы и свитер, завалился под одеяло рядом со столом, утонувшим в листках с вопросами.

Поздно ночью раздался звонок. У меня едва получилось в темноте нащупать трубку, и первым делом я услышал:

– С Новым годом вас!

Это был тот самый немного нечеткий, воздушный голос, который я так ждал.

– С Новым годом, – выдохнул я в ответ и виновато извинился, что не появлялся в баре уже больше десяти дней. Подумать только, уже даже Новый год прошел! Считай, целый год меня там не было! – Меня так долго не было…

– Да ничего страшного, – сказала Юмэ, и в голосе ее зазвенела легкая улыбка. – Совсем не переживайте из-за этого.

А потом тон ее вдруг стал официальным:

– Мне бы хотелось увидеться и кое о чем поговорить, если это, конечно, возможно.

В словах Юмэ была такая мягкая теплота, что они словно шарф обвили мою шею и вернули меня из бездонной пустоты обратно в этот мир.

– Конечно, Юмэ-тян! Я с радостью увиделся бы с тобой.

– Как насчет завтрашнего вечера, например? Если бы мы могли поговорить в том месте, помните?..

– В том месте? Это… ах, в том самом отеле?

– Да, именно.

Снова оказаться там только вдвоем. Пусть рядом будут крутиться кошки, но мы сможем поговорить без помех, под защитой тишины и полумрака. Перед внутренним взором всплыл потрясающий вид с крыши заброшенного здания, где небо и город сливались в одно целое. К счастью, следующий вечер у меня был свободен.

– Конечно, я смогу.

– Правда? – радостно откликнулась Юмэ. – Как хорошо!

Мне показалось, что в ее голосе не было ни капли фальши. Его оживленный отзвук будто влил в меня немного храбрости. И я наконец решился задать вопрос, который так долго не смел произнести:

– Юмэ-тян, если можно… не могла бы ты дать мне свой номер телефона?

Нельзя сказать, что я не волновался, – сердце колотилось как бешеное, – но я был почти уверен, что она ответит согласием. Однако в трубке повисла тишина. Потом Юмэ тихо сказала:

– Простите, но… не могу.

– Что? – опешил я и не сумел этого скрыть. – Почему? – добавил я почти автоматически. В этот момент я был слишком искренним, чтобы думать о правилах приличия.

– Э-э… Сейчас просто не могу… Извините.

– Понятно…

– Но завтра вы ведь придете, да?

– Да, конечно, я приду.

– Жду с нетерпением. Очень жду… Тогда до завтра?

– Да, до завтра.

Щелчок положенной трубки. Связь оборвалась, и я будто лишился половины себя. Шок оттого, что мне не дали номер, был так велик, что половина моего тела снова погрузилась в пустоту.

– Что… почему? – пробормотал я, и в голове тут же разрослась острая, колющая боль.

«Все-таки у нее кто-то есть…»

Я уставился в темный потолок и попытался представить комнату Юмэ в Икэбукуро. Если бы она жила с подругой, то, наверное, дала бы мне свой номер. Значит, она не может дать мне номер, потому что рядом есть кто-то особенный, тот, кто не должен знать, что Юмэ звонят всякие другие парни.

И тут же в памяти всплыло имя: красивый кот Сёта, которого она так долго ищет. Возможно, Сёта-человек находится рядом с ней и именно он и есть причина ее молчания.

Еще недавно я чувствовал себя так, будто проснулся, укутанный во что-то теплое, а теперь это тепло безвозвратно исчезло, и я прижался к ледяному оконному стеклу. Натянув одеяло повыше на голову, я закрыл глаза и съежился, словно хотел удержать теплую волну, в которой тонул недавно. А еще я пытался удержать в памяти ее слова: «Жду с нетерпением».

На следующий день, написав несколько хороших стихов о кошках, больше похожих на шепот гадалки, я отправился в бар. Юмэ встретила меня привычной легкой улыбкой и указала на свободное место у стойки.

– Яма-тян, с Новым годом! – крикнул мне Сиспа Нито, сидевший напротив гриля. Рядом были Гэта-рок и Наташа-сан, которые ограничились лишь молчаливым приветственным жестом.

Место, на которое указала Юмэ, оказалось рядом с Режиссером и усами-Фудзи. Они разговаривали с серьезными лицами, и я сразу подумал, что лучше мне туда не садиться. Потому я выбрал самое дальнее место – прямо перед кассой, откуда открывался прекрасный вид на кошачье генеалогическое древо, приклеенное на холодильнике.

– «Чэккэрс», однако, распались, – произнес Исао-сан, сидевший рядом. Его пальцы заметно дрожали – похоже, он пил с самого утра.

– А? – я обернулся. – Да, похоже на то, – добавил я согласно.

– А «Кохаку»[67] смотрел?

– Нет, у меня была работа на другом канале.

Исао-сан поднял передо мной дрожащий указательный палец – это был жест, в котором угадывалось нечто от древнего наставления: «Слушай внимательно».

– Яма-тян, ты вечно занят. Занят – это иероглиф, где «сердце» теряется[68]. Вечная занятость не повод для гордости.

«Понимаю», – подумал я, но решил не оправдываться и заказал у Юмэ ассорти из якитори и «Хоппи».

– Югославия тоже развалилась. Развалилась – и началась война.

Сравнивать «Чэккэрс» и Югославию было странно, почти нелепо, но я все-таки кивнул:

– Да, верно подмечено.

– Кто бы мог подумать, что Сараево станет таким, как во время Олимпиады?

– И правда. Никто ведь не знает, что может случиться завтра. Это единственная истина в мире. Поэтому лучше, я думаю, жить дружно. Особенно с теми, с кем ты соседствуешь.

Мысленно я поморщился от того, с какой натяжкой мне пришлось это произносить, чтобы казаться нормальным тем, кому эта беседа и правда интересна. Но, взяв из рук Юмэ бокал «Хоппи», я все же чокнулся с Исао-саном.

Тот продолжал нести свою бесконечную околесицу – от гражданской войны в Камбодже до закрытия передачи Quiz Derby[69]. В центре стойки, как я и ожидал, Режиссер и усы-Фудзи устроили настоящий спектакль – спорили о роли Сил самообороны Японии[70] в миротворческих операциях ООН, и оба, раскрасневшись, вскочили с мест. К счастью, вовремя подошедший Ра-сан свистнул в свисток, разрядив обстановку, и в баре снова воцарилась привычная атмосфера уюта и тепла.

В тот вечер никто из посетителей не предложил сыграть в «Угадай кота». Я слушал бессвязные речи Исао-сана, изредка поглядывая в сторону окна. Там, словно по вызову, появлялись три кошки: Ёсиро, Анего и Поп. Мне уже не нужно было сверяться с кошачьим генеалогическим древом, чтобы узнавать котов: я делал это без подсказок, сам. О Попе я недавно написал стихотворение. Сегодня же, представляя шепот Мамэтаро и Руко, я долго подбирал нужные слова. Руко я никогда не видел, но, судя по рисунку Юмэ, она казалась кошкой, которая непременно должна сулить удачу, почти как маленький талисман из усов и шерсти.

Около десяти вечера я попросил счет. Юмэ привычно встала у кассы и, не меняя мягкого выражения лица, подсчитала: одно ассорти якитори, одна порция жареного перца, четыре «Хоппи». Когда я расплачивался, наши взгляды встретились. Я едва заметно шевельнул губами, подавая сигнал: «Потом». Юмэ чуть заметно кивнула и вернулась к грилю.

Я ждал у железного забора, обнимающего руины, когда появились господин Гранат и его спутник – оба в броских, блестящих нарядах, слишком легких для зимнего ветра. Они шли, демонстративно не обращая внимания на погоду.

– Вам не холодно? – спросил я.

Господин Гранат с нарочитой развязностью ответил:

– Внутри все горит, поэтому не холодно!

А его спутник, шутливо подмигнув, добавил:

– Огонь внутри не дает замерзнуть!

Я ждал ровно столько, сколько нужно было, чтобы не заскучать, когда пришла Юмэ. На ней снова была косуха.

– Простите, что заставила ждать.

– Все в порядке. Я встретил господина Граната, – улыбнулся я, окинув Юмэ теплым взглядом.

Мы пошли вдоль забора, затем вошли на территорию руин через узкий проход, похожий на канаву, и при свете карандашного фонарика Юмэ пробрались внутрь. Поднялись по лестнице и направились в комнату на четвертом этаже.

Еще до того, как Юмэ открыла дверь, послышался целый гомон голосов! Коты нас явно ждали. В свете фонарика их глаза сияли, словно топазы, аквамарины, раскаленные медные проволоки или болотные огоньки. Каждый мерцал особым светом.

Юмэ зажгла лампу, выключила фонарик. Она достала из кладовки миски и расставила их между котами. Я запустил руку в пакет с кормом и стал раскладывать его по мискам. Здесь были Мамэтаро и Ёсиро, рыжий Дайдзиро сновал у моих ног. Тото и Коко, прижавшись головами, принялись есть только что полученный корм. В свете комнаты показалась и беременная Муку: словно волоча за собой свой большой живот, она приблизилась к миске, то и дело бросая на меня настороженные взгляды.

Убедившись, что все кошки накормлены, Юмэ снова расставила стулья у окна. Внизу простирался Млечный Путь, подсвеченный огнями Золотой улицы, и ночной пейзаж Синдзюку снова поражал своей красотой.

– Извините, что побеспокоила вас…

– Что ты, я ведь сам хотел прийти. Рад, что ты позвала меня.

– Правда? – Юмэ слегка улыбнулась. – Тогда я тоже рада.

И хотя она сказала это, сегодня на ее лице не было той светлой улыбки, которую я запомнил в турецком ресторане. Дело было не в полумраке, а в том, что тень, прежде окружавшая ее, теперь словно сгустилась.

– Так о… о чем ты хотела поговорить?

– Я хотела… кхм… об этом месте.

Тото и Коко, наевшись, подошли поближе и потерлись о наши ноги. Мы протянули руки, и они, мурлыча, прижались к нам.

– Говорят, – продолжила она, – что скоро начнется снос этого отеля.

– Что? Ты хотела поговорить со мной именно об этом?

Видимо, для Юмэ эта новость была очень серьезной, поэтому я, поддерживая ее, тяжело вздохнул. Она пристально посмотрела на меня левым глазом.

– Что же делать?..

– Да, я понимаю, что это печальная новость, но… – После паузы я сказал прямо: – Ничего не поделаешь ведь, правда?

– Верно. Ничего не поделаешь.

– Строительные работы не остановить.

– Но если этого места не станет, кто-то просто не выживет… – в голосе Юмэ слышалась паника.

– Например?

– Дети Муку. Те, что скоро родятся.

– Хм… – Я окинул кошку задумчивым взглядом.

– И еще Бати. Она уже довольна старая…

Подперев щеку рукой, Юмэ продолжила:

– Как же быть?

Я скрестил руки и задал мучивший меня вопрос:

– Но… Юмэ-тян, кто рассказал тебе о сносе? Те трое в костюмах, что приходили раньше?

– Нет…

Кошки хором потребовали добавки. Юмэ, не ответив, поднялась и пошла за кормом.

Она ведь так и не дала мне свой номер… Эта мысль снова больно кольнула сердце. Я молча помог ей раздать корм, обдумывая, что сказать дальше. Вернувшись к окну, я какое-то время смотрел на городские огни, а потом произнес:

– Есть вещи, которые мы не можем изменить, Юмэ-тян.

– Да, я понимаю, – коротко выдохнула она.

– Мои глаза видят иначе. Из-за этого общество закрыло передо мной большинство дверей. Это тоже было чем-то, что я не мог изменить.

– Верно. Как и то, что меня бросили родители.

Мне показалось, что черный дым поднялся вдоль ее позвоночника. В опыте Юмэ было слишком многое, что отделяло нас друг от друга. Я тут же пожалел о сказанном, но, словно пытаясь утешить меня, Юмэ бодро заговорила:

– Наверное, поэтому я и начала писать стихи.

Я не сразу смог ответить, но кивнул:

– Да. Наверняка, это так.

И вспомнив, тут же добавил:

– Знаешь, когда ты читаешь свои стихи, мне снятся сны.

– Что? Вы не шутите?

– Недавно ты читала мне о Коко. В ту ночь мне приснилось, что я им стал. Его глазами видел одуванчик, бабочку, падающую звезду.

– Правда? – тут же загорелись ее глаза. Юмэ выпрямилась, сложила ладони перед собой.

– Правда, – кивнул я уверенно. – Вот поэтому, наверное, ты и Юмэ-тян[71].

– Я так рада! – заулыбалась она еще ярче.

Повторяя имя Коко, я, должно быть, заставил кота подумать, что зову его. Он подошел, потерся о Юмэ и сел рядом, глядя на меня глазами, полными ночного света.

– Коко, однажды мне приснилось, что я стал тобой, – сообщил я коту.

Я погладил его, и в ответ раздалось тихое «мяу».

– Можно я сегодня тоже почитаю? – спросила Юмэ тихо.

– Конечно. Я очень ждал этого, но…

– Но?

– Я тоже кое-что написал. Сам. Той ручкой, что ты мне подарила. Может, будем читать по очереди?

– Ох… – Юмэ на миг даже перестала дышать от волнения. – Вы написали ею стихи?

– Да. И пишет она просто превосходно.

Юмэ сложила ладони и приложила их ко лбу. На ее лицо вернулась мягкость. Мы достали блокноты. Кошки, решив, что сейчас будет новая порция еды, снова запели хором, но Юмэ с блокнотом в руках встала у окна.

– Будешь читать стоя?

– Раз уж мы будем читать по очереди, то давайте так.

– Хорошо, – согласился я. – Но это требует определенной смелости.

Юмэ в свете ночного Синдзюку казалась совсем другой, чем тогда, у гриля в баре. Этот новый образ невольно заставил меня вспомнить Жанну д’Арк, которую я никогда не видел. Пусть их имена не сохранились в летописях, в каждой стране были женщины, поднявшиеся во время смут и революций. И хотя это лишь мои фантазии, в облике Юмэ с блокнотом ощущалось то благородство, которое непременно должно было окружать их тоже.

Стоящая на фоне ночного Синдзюку Юмэ, вокруг ног которой вьются кошки. Юмэ, сменившая выражение лица на «я начну». Она еще не произнесла ни слова, а я уже пьянел – не от вина, а от чего-то иного.

– Первое стихотворение сегодня будет о Ёсиро.

– Ёсиро, – позвал я кота. – Это стихотворение о тебе. Слушай внимательно.

Ёсиро, умывавшийся поодаль, тихо мяукнул и поднял глаза.

Закончив читать, Юмэ сложила ладони, словно извиняясь, и слабо улыбнулась – и в этой робкой улыбке было что-то неотразимое. Я поймал себя на том, что зааплодировал чуть запоздало.

– Не надо аплодисментов… – Юмэ смущенно замахала руками. – И давайте без критики, хорошо? Мне станет тяжело.

– А, я полностью согласен. В общем, обращайся со мной как с новичком, помягче.

– Тогда ваша очередь, Яма-тян.

С тихим стоном я поднялся и встал у окна.

– Итак, прочитаю стихотворение о другом рыжем коте – Мамэтаро.

– А, о Мамэ-тян! Это стихи о тебе, слушай внимательно, – попросила его шутливо Юмэ.

Она решительно притянула к себе сидевшего рядом Мамэтаро. Рыжий усатый философ устроился у нее на коленях, словно знал, что сейчас речь пойдет именно о нем. Привычное выражение его мордочки не менялось: из уголка рта торчал косо высунутый язык, словно он сам собирался высмеять каждое произнесенное мною слово.

И хотя Юмэ сама предложила не аплодировать, но, едва я закончил, она похлопала мне и протяжно произнесла:

– Хе-е-ей, вы как будто видите течение судьбы!

Я, почесывая голову, с горькой улыбкой ответил:

– Ну… да, возможно, такое и правда есть. Не знаю… почему-то, когда пытаешься писать что-то вроде стихов, кажется, будто коты о чем-то шепчут. Если записывать это как есть, получается не столько поэзия, сколько что-то вроде гадания.

– Но, возможно, это и есть твоя индивидуальность, Яма-тян…

– Кто знает…

Юмэ позвала:

– Мамэтаро…

Как бы обнимая его голову, она погладила кота и спустила с колен на пол. Мамэтаро один раз мяукнул высоким голосом:

– Мя-а-а-у!

Затем свернулся клубком рядом с Коко.

Я не сразу заметил, что черные кошки Бати и Поп, а также Анего вошли в комнату. Юмэ снова подошла к кладовке, достала пакет с кормом и на этот раз стала класть его не в миски, а на ладонь, предлагая тем, кто еще не ел.

Я сидел на стуле и смотрел на эту сцену. Мне захотелось сейчас же встать и обнять Юмэ сзади. Но, с трудом сдерживаясь, я перевел взгляд за окно. На небе висела луна. Ее не было видно еще мгновение назад, но теперь она плыла, излучая бледно-голубой свет. Из-за того, что луна склонилась к западу, ее стало видно с того места, где мы находились.

– Юмэ-тян, луна видна.

– А? И правда…

Луна идеально подходила к ночному пейзажу Синдзюку и к окну этого заброшенного здания. Мне вдруг пришло в голову: хотя лунный свет льется на всех, по-настоящему он достигает далеко не каждого сердца. И мы с Юмэ пытаемся донести его как слова-посредники не для многих, а для одного-единственного человека, что сейчас рядом.

– Теперь моя очередь, – сказала Юмэ, перелистывая блокнот. – Можно про кота, с которым уже не встретиться?

– Да, конечно, я хочу послушать. Про какого?

– Про Стинга.

В моей голове возникло лицо британского рок-певца. Неужели имя взяли прямо с него?

– Тогда я начну, – прочистив горло, сказала Юмэ.

Снова эти звукоподражания. Юмэ начинала тихо, почти шепотом, монотонно. Но на «ни, ни, ни» голос ее поймал ритм, а к концу стихотворения в нем зазвучало пламя. Казалось, призрак кота Стинга, исчезнувшего без следа, снова пронесся мимо – прозрачный, стремительный, золотоглазый. Юмэ читала так, словно видела его прямо сейчас.

Я тихо захлопал, но тут же, почти неосознанно, сказал:

– Такое чувство, будто призрак Стинга здесь. Всюду, вокруг.

Юмэ слегка склонила голову.

– Ты давно с ним не виделась?

– Да. Но со Стингом… всегда кажется, будто он может появиться в любую секунду, и это будет абсолютно естественно.

– Я бы хотел встретиться с ним. И с Эри… И с другими котами тоже, с теми, кого еще не видел.

Юмэ отвела взгляд. В комнате повисла тишина, полная невысказанных слов. Я ощутил, как во мне рождается вопрос – чужой, рискованный, но неотвратимый.

– Скажи, Юмэ-тян… как давно ты работаешь в этом баре?

Она слегка вздрогнула, губы приоткрылись, но слова так и не вышли. С ее губ сорвался только тихий вздох.

– Я… – только и смогла произнести она, опустив глаза в блокнот.

– Знаешь… Стинг загадочный. Но и ты, Юмэ-тян, тоже очень мистическая.

Внутри меня словно раздался строгий голос: остановись, не иди дальше. Но я не смог себя остановить. Я был охвачен тем самым «отсветом, отсветом» из ее стихотворения.

– Прости, Юмэ-тян…

– Ничего страшного, – тихо отозвалась она.

– Знаешь, то, что мы можем читать друг другу стихи, – это большое счастье. Но… – я запнулся. – Ты ведь не дала мне свой номер. Я хочу быть честным с тобой, поэтому скажу прямо: меня это потрясло.

– Да… я понимаю. И помню, что не дала свой номер.

– Могу я спросить кое о чем?

Юмэ не ответила. Она стояла у окна, прижимая блокнот к груди, словно щит. Лунный свет стекал по ее лицу, делая его бледным и неприступным. И все же я решился:

– У тебя есть любимый человек?

Она замерла. Мгновение, как показалось мне, длилось целую вечность. Потом, не поднимая головы, Юмэ едва заметно кивнула.

– И это… человек по имени Сёта?

– Да.

Тьма упала на меня тяжелой гирей. Все оказалось именно так, как я боялся. Сковавшее оцепенение лишило меня дыхания.

– Но теперь это уже неважно, – тихо сказала Юмэ. – Я не знаю, куда он исчез.

– Этот… человек по имени Сёта? Он тоже исчез?

– Люди ведь тоже пропадают. И коты.

– Да, понимаю… – кивнул я как-то не очень уверенно.

В голове роились вопросы, но сил задавать их больше не было. Раз у Юмэ есть любимый, мне нельзя шагать дальше. И я уже готов был уйти, как вдруг она продолжила:

– Я жалею, что не дала свой номер. Просто… у меня есть одно обстоятельство.

– Ты… замужем? – решил я сразу уточнить худшее.

– Нет, – резко покачала головой она. – Я…

Слова оборвались. Она подняла взгляд. Левый глаз – ее привычный, открытый. Но и правый сиял, отражая огни ночного Синдзюку. Оба глаза дрожали, словно два светящихся челнока, наполненные влагой.

Я встал. Ее взгляд метался между моими глазами и грудью. Я сделал шаг – и она отвернулась. Но на следующем шаге снова встретила мой взгляд. Не став медлить, я обвел рукой ее спину и осторожно притянул к себе. Блокнот выскользнул из ее рук и упал на пол. Я обнял ее обеими руками.

– Я… – прошептала Юмэ.

Но я закрыл ее губы своими. Ее руки тоже обняли меня, и я прижал ее тело к себе сильнее. Она выдохнула, ее тело изогнулось, поддавшись моим жару и настойчивости.

– Юмэ-тян… – шепотом позвал я и снова, и снова коснулся ее губ.

Лунный свет, бледный, как после долгого пути, мягко окутывал нас, а кошки окружили молча, не запевая своего хора, а лишь глядя, словно свидетели.

– Юмэ-тян…

– Да? – спросила она тихо, голос ее слегка дрожал.

– Давай создадим книгу стихов. Вместе.

Я говорил это, почти не отрываясь от ее губ. Юмэ выдохнула – звук, похожий на тихую муку и сладкое забвение, – и прошептала:

– Да, давай…

– Стихи о котах, что скажешь?

– Прекрасная идея. Чтобы осталось свидетельство: они были здесь, даже когда этого места уже не будет.

– И мы можем опубликовать ее… – дополнил я свое предложение, помолчав.

– Не думаю, что это хорошая идея. Пускай эта книга будет только для нас.

– Хорошо, как скажешь. Как бы ты хотела ее назвать?

– «Коты Синдзюку»… так бы я хотела.

Я снова прижал ее к себе, крепко, почти до боли. Мы целовались в лунном свете, и мне чудилось, будто это пространство оторвалось от города и стало настоящим отдельным миром. Миром, где мы стояли вдвоем, окруженные кошками. Все вокруг показалось зыбучими песками. Не только руины – даже небоскребы однажды рухнут и обратятся в прах. Синдзюку – река песка, утекающая вместе со временем.

И все же, подумал я, мы, что сейчас обнимаем друг друга и складываем стихи среди котов, пытаемся оставить нечто, что не уйдет с этой рекой. Нечто, что останется, как след на воде, не просто отсветом.

Спустя несколько дней меня вызвал Нагасава-сан. Бар оказался крошечным, спрятавшимся в переулке неподалеку от перекрестка Ниси-Адзабу. Ночь была холодной и дождливой, в прогнозе обещали, что к полуночи дождь сменится снегом. Я не знал, зачем меня позвали. После истории с подставкой для ручек я был готов к худшему. Вероятнее всего – к увольнению. Я уже почти смирился.

В назначенное время я распахнул дверь. Нагасава-сан сидел за стойкой и, к моему удивлению, махнул мне рукой с улыбкой. Рядом с ним устроился комик из Кансая, недавно появившийся и на других каналах. Судя по лицам, оба уже успели выпить не по одному виски с водой.

– Вот он, тот самый, о ком я рассказывал. «Парень с пятьюстами вопросами».

– Ого, пятисотвопросовский? Ну ты даешь! Мы тут только что обсуждали, какая же сила воли нужна, чтобы их сделать.

Смущенный, я поздоровался с комиком, сел рядом с Нагасавой и заказал тот же виски, что пили они. В динамиках негромко звучала босанова Жуана Жилберту. Атмосфера была совсем иной, чем в привычном мне баре. За стойкой стояли две женщины модельной внешности, в дорогих платьях. Интерьер был простым, но каждая деталь, от бокалов до деревянных столиков, стоила явно дорого. И публика была соответствующая: мужчины в дизайнерских костюмах, женщины в нарядах, которые светились брендом и вкусом. Я чувствовал себя белой вороной. Вспомнил, как когда-то стоял, застряв на проспекте Аояма, и смотрел на сотрудников автомобильных компаний. Вдруг мелькнула мысль: а что бы подумали эти люди, если бы я явился сюда с господином Гранатом в его сверкающих пайетках?

– Кстати, поздравляю, – сказал Нагасава-сан.

– Простите? – не понял я.

– Вчера со мной связались из «Телеви-Акасака». Из твоих пятисот вопросов они выбрали больше сотни. Хочется, чтобы ты поработал официальным сценаристом во время стартового спецвыпуска и первого сезона. Твое имя появится в титрах.

– Эм… это правда?

– А то! Это все твоя заслуга! Молодчина! Пятьсот вопросов под Новый год… на твоем месте я бы давно сбежал! – поддакнул комик.

Хотя мы впервые виделись, этот талант явно хотел подбодрить безымянного типа вроде меня.

– Знаешь, что изменится, когда твое имя по-настоящему появится на экране?

Я ответил «да», но, поскольку никогда не имел такого опыта, неловко уточнил:

– Отношение ко мне?

– Ну… да, и отношение тоже, но главное – гонорары! Это же прайм-тайм на «Телеви-Акасака». За одну программу ты будешь получать десять тысяч иен в неделю. Четыре недели – сорок тысяч. И это только одна программа! А если три возьмешь? Да ты в деньгах купаться будешь, дружище! Негоже тебе больше шляться по забегаловкам в Синдзюку.

– Ничего себе… Значит, сценаристы столько поднимают? Если вести четыре шоу, то выходит полтора миллиона в месяц?! Может, бросить быть талантом и податься в сценаристы? – пошутил комик.

– Ха-ха, да ладно! – Нагасава улыбнулся. – Ты и так зарабатываешь куда больше!

Они пили и поддразнивали друг друга, словно мальчишки. Казалось, их характеры прекрасно совпадали. Я сидел рядом, слушал их оживленный разговор о деньгах и смотрел в свой стакан с виски. Слова Нагасавы-сана прозвучали как гром среди ясного неба, как катаклизм, который внезапно на меня обрушился. Стать официальным сценаристом, получить имя в титрах на том самом унизительном «Телеви-Акасака»… Да еще в развлекательном шоу и в прайм-тайм! Если оглянуться в прошлое, это та новость, после которой следовало застыть в победной позе, словно выиграл в игре «Угадай кота». Но вместо радости внутри бушевали противоречия. Я даже не мог понять, это шаг вперед или откат назад.

– Ну как? Рад, парень? Скажи хоть слово! Я-то прямо тронут! Смотрю на тебя и вижу, как ты становишься настоящим профессионалом, – сиял Нагасава.

– Спасибо вам. Все благодаря вам, – произнес я почти автоматически. Дальше слова застряли.

Нагасава-сан вдруг прищурился, его взгляд стал острым:

– Что это с тобой?

– Да ладно, все нормально, – вмешался комик. – Яма-тян, да? Поздравляю! – Он протянул бокал через Нагасаву.

Я слегка стукнулся с ним своим стаканом и, наклонив голову, произнес:

– Благодарю вас.

– Ну что ж, Яма-тян, как новый сценарист этой викторины, расскажи нам о своих планах и мечтах, об амбициях!

– М… хорошо, – согласился я.

Подхваченный смехом таланта, рассмеялся и Нагасава-сан.

– Амбиции! Давай-давай, – он поддразнил меня, легонько ткнув в руку.

– Э-э… я понимаю, что должен делать программу для массовой аудитории, но… кто, собственно, эти самые «массы»?

– Что это значит? – смех Нагасавы оборвался, и его лицо неуловимо напряглось.

Но комик решительно наклонился вперед:

– Ага, я понимаю. В конце концов, «массы» – это всего лишь множество отдельных людей. Если не сумеешь затронуть сердце хоть одного, программа превратится в шум без смысла. Поэтому я думаю, что сначала надо достучаться до одного-единственного человека.

– Да что ты мелешь, скупец мыслей! – Нагасава-сан уставился на меня так, будто перед ним оказался раздавленный клоп. – Ты из какого века, философ? Уже скоро эра HD-вещания начнется! Времена бегут, стремительно бегут! Скоро сценаристы будут писать прямо на ворд-процессорах! Обмен по модему! Сможешь слать сценарии, даже не печатая на бумаге! А ты мне про «сердце одного человека»! Хоть соври, но скажи: хочу рассмешить десять миллионов! Заставить плакать десять миллионов!

– Нет, тут я с Яма-тяном согласен, – комик из Кансая решительно кивнул, глядя прямо на меня. Может, он просто хотел сгладить раздражение Нагасавы, но слова его прозвучали искренне. – В ракуго[72] та же история. Если думаешь о всех зрителях сразу, то рассредоточиваешь внимание и теряешь ударную силу. Надо выбрать одного в зале и сказать себе: «Этого я сейчас рассмешу». Тогда получается сильнее. Или хотя бы легче сосредоточиться.

– А-а-а, да вы оба до сих пор в эпохе Сёва![73] Сёвой от вас несет, понимаете? Сейчас ведь Хэйсэй![74] Имейте совесть!

Эта реплика Нагасавы-сана вызвала у комика приступ хохота, и напряжение немного спало. «Все-таки он не зря стал талантом», – подумал я.

Они еще заказали по паре виски с водой, подшучивая друг над другом. К разговору присоединились девушки за стойкой, и наш уголок зашумел, стал веселым и легким. Я тоже не оставался в стороне: поддакивал, рассказывал истории – например, как мою комнату внезапно превратили в стройплощадку. Комик буквально катался со смеху, уткнувшись лицом в стойку.

Казалось, прошло целое столетие с тех пор, как мы с Нагасавой-саном в последний раз вот так пили вместе. «Если можно так смеяться, то, может, эта атмосфера не так уж и плоха», – промелькнула мысль. Но когда комик ушел, все изменилось. Настоящий катаклизм поджидал впереди.

Мы остались за барной стойкой вдвоем. Нагасава был то ли сильно пьян, то ли вовсе пьян не был.

– В общем, насчет того разговора… – произнес он. Видимо, была еще одна причина, по которой меня вызвали. – Насчет тех котов.

– Да? – спросил я дрогнувшим голосом, а по спине пробежал холодок.

– Я рассказал тем двоим из «Акул» про твою историю с этим… как его… древом этим кошачьим.

«Акулы» были популярны. Они набирали обороты так стремительно, что уже вели несколько программ в прайм-тайм.

– И знаешь, им это очень понравилось. Они сказали: «Обязательно хотим сделать такое в своем шоу». Там еще оказался продюсер с «Акэбоси ТВ». И он тоже сказал, что это отличная идея. Эй. Ты меня вообще слушаешь?

– А? Да, конечно, слушаю…

– Так вот. Я теперь очень хочу это провернуть. Представляешь? Наше агентство получит целое шоу с «Акулами»! Встроимся в сетку «Акэбоси ТВ». И тут я вспомнил, ведь ты же что-то бормотал, мол, если и делать что-то с котами, то доверить это дело нужно тебе. Ну ладно, я учту твои пожелания. Так что давай, попробуй.

– Простите, но… что именно мы будем делать с котами? – решил уточнить я.

– Что-что? Ту самую… ну, семью эту кошачью.

– Где?

– Да там же, в грязном заведении Синдзюку! Мы выстроим молодых комиков в ряд, и пусть они устраивают эти свои кошачьи угадайки. Ставят что угодно, даже что-то безумное. Как там это у тебя… «Угадай кота», да? И та женщина из заведения будет комментатором.

Я понял: момент настал. Сделав глоток виски, я собрался с духом.

– Прошу прощения, – произнес я так тихо, словно просил себя ударить. Я почти уткнулся головой в стойку, где сидел Нагасава. – Мне очень жаль, но я не могу.

– Что? Что ты сказал? – Нагасава, казалось, в самом деле не понял.

– Я не могу позволить использовать это заведение подобным образом.

– Ты чего? Владелец той дырявой забегаловки или кто?

Ладонь обрушилась мне на макушку. Легкий, почти дружеский удар.

– Я не могу, – упрямо повторил я.

– Да почему, черт возьми?! Если это покажут по телевизору, заведению будет лучше! Туда повалят толпы! Ты понимаешь это?

Теперь его удар пришелся по затылку. Этот человек во всех смыслах был порождением телевидения. Так он мыслил, так он жил. В тот миг, когда я подумал об этом и посмотрел на него, он хлестанул меня по щеке. Звон от шлепка разнесся по бару.

– Эй! Да что это такое?! Почему вы бьете этого человека?! – воскликнул мужчина в костюме, сидевший за столиком. Две женщины за стойкой застыли с пустыми лицами, глядя на Нагасаву-сана.

– Простите… – выдавил я и попытался подняться, чтобы выйти. Думал, что если меня не будет в поле зрения, то он успокоится. Но в эту ночь Нагасава-сан был другим. Алкоголь и давно зреющее в нем напряжение сделали свое дело.

– Не смей убегать! – прокричал он, не замечая никого вокруг. Его глаза сверкали, лицо побагровело. Я распахнул дверь и рванул на улицу.

Он не стал медлить: выбежал следом, осыпая меня ударами по спине и рукам. Дождь смешивался со снегом, мы оба промокали, ноги скользили по мокрому асфальту. Холодно и сыро. Мерзко.

– Ты хоть понимаешь, что я для тебя сделал?! – кричал он, тяжело дыша. – Как я унижался, чтобы добыть для тебя прайм-тайм?! Что тебе во мне так сильно не нравится, что ты заставляешь меня терпеть все эти унижения зря?!

Он набросился на меня, схватил за грудки, пытаясь повалить на мостовую. Я не сразу заметил, что из носа течет кровь. Передняя часть пуховика, от груди до живота, окрасилась в алый.

– В тебе нет ни капли благодарности! – продолжал он с яростью в голосе. – Ты меня и зрителей ниже себя ставишь! И думаешь, так можно пройти по жизни?!

Кажется, он всерьез вознамерился повалить меня на землю, прямо в мокрый, липкий и грязный снег.

– Ты же, наверное, спишь с той косоглазой сучкой! – вырвалось у него. – Вот и несешь всю эту ерунду!

Я замер. Мы были рядом с кладбищем Аояма. Ледяная крупа почти не ощущалась, смешиваясь с дождем и превращаясь в кашу.

– Про какую женщину вы так сказали? – преградил я ему путь.

– Про косоглазую сучку за барной стойкой! – его голос дрожал от злости.

В тот миг я ощутил, что терять мне больше нечего. Прямо в лицо моему бывшему наставнику прилетел стремительный сильный удар.

Нагасава-сан рухнул на мокрый асфальт как мешок. Медленно осел. Руки и ноги растянулись в позе звезды. Кровь хлынула из его носа, смешиваясь с падающими снежинками и дождем, рисуя расплывчатые узоры на асфальте. Он лежал с открытым ртом, открывал глаза и прищуривал их, глядя на меня.

Наверное, я плакал. Мое лицо было залито кровью. И все-таки я сумел выдавить из себя сдавленное:

– Спасибо вам за все, что вы для меня сделали… Правда, спасибо… – Я замолчал. Это были все слова, на которые я был способен.

С ними я свернул на территорию кладбища Аояма. Нагасава-сан больше не преследовал меня. Среди силуэтов бесчисленных надгробий я шел, вытирая слезы, смешанные с кровью из носа. Ближе к проспекту Аояма я нашел общественный туалет, где наконец смог смыть с себя отвратительное кровавое море. Пуховик, залитый кровью, я свернул в комок и понес домой в руках. Такси быстро привезло меня в мою квартиру в Такананобаба.

Мне хотелось попасть в до боли знакомый бар, однако новый день уже наступил. Это значило, что сейчас не Юмэ стоит у гриля, а Исао-сан. Я понял, что по-настоящему хочу видеть именно Юмэ, но она сейчас в своей квартире в Икэбукуро… Дальше я не хотел ничего представлять.

Следующую неделю я провел запершись в комнате. Все тело болело. Мори-сан из агентства позвонил лишь один раз.

– Похоже, начальнику это все очень тяжело далось, – голос Мори-сана был тихим, едва слышным. Он больше напоминал шепот у самого уха. – Но если учесть, сколько раз он тебя треснул… Это справедливая расплата. Ты все-таки уходишь? Если уйдешь из агентства, лишишься всей работы. В телевизионном мире потом будет очень сложно выжить.

– Да, я понимаю. Мори-сан… спасибо и вам за все. Я очень благодарен, – произнес я тихо и, едва последний звук моего голоса стих, повесил трубку.

Мне предстояло вернуться к жизни, полной лишений, но, несмотря на эту перспективу, где-то в глубине души я все-таки чувствовал облегчение. В отличие от тех времен, когда мою комнату превратили в стройплощадку, у меня теперь были сбережения. Я не собирался копить намеренно. Пил в Синдзюку, но работал практически без отдыха – деньги накопились сами собой.

Похоже, я мог прожить месяца три, не устраиваясь на подработку. Тема еще не была выбрана, однако я решился попробовать написать новый сценарий. Необязательно для телевидения – подойдут кино, театр, даже чтецкая любительская постановка. И еще кое-что: я твердо решил, что буду понемногу писать стихотворения о котах. Мне хотелось оживить в воображении даже тех котов с кошачьего древа, с кем мне не довелось встретиться. Конечно, в этот список входил Сёта, но, кроме него, было и еще несколько: большой рыжий Дайдзиро, черепаховая Руко, трехцветная Эри.

Я не припоминал, чтобы видел чистокровную трехцветную кошку в последнее время. Мне просто хотелось на нее взглянуть, да и надпись «разный цвет глаз», которую Юмэ сделала на семейном древе, не выходила у меня из головы. Кажется, так называют людей, у которых, как у Дэвида Боуи, глаза разного цвета. Вероятно, у трехцветной Эри глаза тоже сияли по-разному. Как она выглядела ночью? Когда Эри появлялась у окна бара, гости, должно быть, приходили в полный восторг.

Я подумал, что в следующий раз, когда окажусь в баре – нет, когда мы останемся одни в той просторной комнате заброшенного отеля, – я спрошу у Юмэ об Эри. Даже если она расскажет лишь отрывочные детали, я, кажется, смогу достроить полноценный образ. А уж слова для стихов об Эри можно будет подобрать потом.

В тот день, когда боль в теле наконец утихла, погода улучшилась – и я решил впервые за долгое время прогуляться. Совершенно неожиданно мне позвонил продюсер с радио «Вакаба» в Ёцуя.

– Я слышал, тебя уволили у Нагасавы?

Я все думал о пустой комнате:

– Все верно. Прошу прощения.

– Знаешь… в таких случаях обычно, из уважения к Нагасаве, просят уволиться. Такая традиция.

– Да, я понимаю.

– Но, – голос продюсера стал тише, – признаться, мы тут в отчаянном положении из-за нехватки кадров. Я не хочу, конечно, бросать вызов Нагасаве, и все-таки… мог бы ты остаться?

– Простите? – аж переспросил я, подумав, что ослышался.

– Гонорар останется прежним. Но если перейдем на личный контракт, агентство не будет забирать свою долю, так что на руки будешь получать примерно вдвое больше. И еще, из новостного отдела тоже просили тебя. Хотели, чтобы ты помогал с новостными программами. За это будет отдельный гонорар.

– Вы… вы это серьезно?

– Еще бы! Нам без тебя будет туго. Мог бы вернуться завтра же? Пожалуйста, выходи как можно скорее.

Я раз за разом благодарил его еще долго, но потом все-таки повесил трубку. Если не шиковать, на эти деньги вполне можно было прожить. Но больше всего меня тронуло то, что продюсер радио «Вакаба» решился нарушить неписаные правила индустрии, чтобы оставить меня!

Честно говоря, я думал, что в моей жизни, начавшейся с чистого листа, больше не будет места для профессии сценариста. И что не будет дней, когда я исписывал новостные сценарии наперегонки со временем за длинным столом рядом со студией. Но ради радио «Вакаба», протянувшего руку помощи в такой ситуации, я был готов снова взяться за работу.

Мир радио, конечно, был жестоким и не слишком отличался от телевидения, где борьба за рейтинги шла не на жизнь, а на смерть. Но почему-то в этой индустрии мне редко встречались властные люди. Если говорить словами Юмэ, они старались достучаться не до размытой массы, а строили отношения один на один. Похоже, это была сама природа радио как медиа.

Мои постоянные программы плюс помощь новостному отделу… Даже так у меня оставалась свободной половина недели! Времени на написание сценариев и стихотворений хватало с избытком. Мне больше не приходилось гнаться за созданием викторин ради показухи, и постепенно появлялось ощущение: вот она, идеальная жизнь.

На следующее утро я вышел из квартиры затемно и пешком направился на радио «Вакаба». От Такаданобабы до Ёцуя было порядочное расстояние, но каждый шаг навстречу рассвету сливался в моем сознании с восходом нового дня моей жизни. На проспекте Васеда я встретил полосатого кота, смирно сидевшего на тротуаре. Я поздоровался, и кот тихо ответил: «Мя-а-а».

Персонал радио встретил меня тепло. Программа шла бодро, а приглашенная певица, выступавшая в рубрике, с улыбкой покинула студию. После эфира мы вместе пообедали – соборо с рисом, приправой из мяса и овощей, – и мне показалось, что вкус этого блюда был необычайно хорош. Немного отдохнув, я направился в новостной отдел. Несколько сотрудников сидели за круглым столом-пончиком, печатая сводки для дикторов. Новости выходили в прямой эфир в начале каждого часа, так что нужно было постоянно готовить новые материалы. Рядом с новостной студией стояли мониторы всех ключевых телеканалов, а под ними – длинный стол с громоздкими компьютерами и процессорами. По краям шуршали два факса, принимая новости из крупных информагентств.

– Рад, что ты пришел, – протягивая руку, сказал уже седой сотрудник, который, судя по всему, меня рекомендовал.

– Это вам спасибо, – ответил я, пожимая ее.

Сотрудник сделал небольшое вступление:

– Прости, работа неброская, – и подвел меня к факсам. – Как видишь, новости приходят из агентств вот так, длинной бумажной лентой. Мы выбираем инциденты или происшествия, которые стоит озвучить, формируем программу выпуска. При необходимости проверяем и переписываем материал. Диктор зачитывает новости, комментатор дает углубленный анализ. Это основа. Но новости – это не только какие-то важные события, – продолжил он. – Есть истории, которые на первый взгляд незначительны, но согревают душу. Например, в жилом комплексе завели козла, чтобы бороться с сорняками, и он стал любимцем детей. Или «Зеленая тетя», добровольный регулятор у школ, проработавшая сорок лет на переходе, завтра уходит на пенсию. Такие новости тоже нужны. Особенно в утренних информационных шоу.

Сотрудник отдела новостей проводил меня к соседней маленькой комнатушке, где ленты факса шевелились как живые.

– Твоя работа будет здесь.

В комнате стояли один маленький стол и стул. В большой картонной коробке лежали узкие бумажные ленты, сложенные в несколько раз.

– Это недельный объем новостей от информагентств. Уже вышедшие в эфир новости обведены красным. Просмотри все остальное, найди материалы для утренних шоу – теплые, человеческие истории. Неважно, насколько они малы. Неважно, потребуются ли проверки. В идеале нужно найти три такие новости на каждый день. Мне совестно на самом деле поручать такое молодому специалисту…

– Нет-нет, что вы! Я с радостью этим займусь, – сказал я без всякого притворства.

Мне казалось, что в этих стопках узких лент заключено точное отражение того, что происходит в мире, всего, что творят люди. Через это можно постичь человеческую природу и черпать оттуда поэтическое вдохновение. К тому же мне нравилось, что я могу самостоятельно проверять и писать материалы. Комнатка была крошечной, но казалось, что из нее тянутся дороги, ведущие куда угодно.

Сотрудник предложил начать, и я положил на стол пачку факсов за вчерашний день. Принялся просматривать новости с полуночи. Здесь было все – от скандалов и политических драм до незначительных ДТП с легкими травмами у пострадавших. Те, что не были обведены красным, нужно было проверять, вырабатывая собственный ритм чтения. Но когда я добрался до новостей, поступивших после трех часов ночи, пальцы замерли. Среди уже обведенных красным иероглифов я заметил знакомое слово «Каринка». На мгновение зрение помутнело.

«Прошлой ночью в пабе “Каринка” в районе Синдзюку произошел инцидент с ножевым ранением. Сотрудница заведения ранила клиента. Посетители скрутили нападавшую и передали офицерам полиции Синдзюку. Клиент с ранением в пояснице в тяжелом состоянии. Задержанная – Мураи Эри (22), подозревается в нападении. В участке выясняются мотивы».

Я перечитывал текст снова и снова, надеясь на ошибку. Старался убедить себя, что в Синдзюку есть еще одно заведение с похожим названием. Я не знал сотрудницу по имени Мураи Эри. Но под текстом кто-то из сотрудников отдела написал шариковой ручкой адрес и телефон бара. Этот адрес совпадал с той самой «Каринкой», где на холодильнике висело кошачье генеалогическое древо.

Но кто тогда такая Мураи Эри?

Схватив листок с факса, я побежал к круглому столу. Сотрудник, объяснявший мне задание, поднял на меня вопросительный взгляд.

– Простите, вот эта новость… Если она обведена красным, значит, ее уже передали в эфир?

Сотрудник взял листок, изучил его и кивнул:

– А, это. Да, утром передавали. Это заведение рядом с Золотой улицей, да?

– Да… наверное, да.

– С тех пор новой информации не поступало. Интересно, что же там такое произошло. Девушка ранит клиента ножом… Должна быть веская причина. Ты что, знаешь это место?

– Ну… да.

– Понятно… Может, хочешь сходить туда, хоть сегодня вечером?

– Да… пожалуй, вы правы.

И хотя после этого разговора я вернулся в комнатку, сосредоточиться на работе уже не смог. Я не был в баре несколько дней. От Юмэ не поступало звонков. Я пытался убедить себя, что Мураи Эри – новая сотрудница, которая устроилась совсем недавно. То, что возраст совпадал с возрастом Юмэ, всего лишь нелепое совпадение. Наверняка. Сейчас Юмэ, должно быть, сидит с владельцем Исао-саном и с озабоченным видом думает: «Ну и дела, какой ужас». Я мог лишь ждать окончания рабочего дня новостного отдела – в пять часов вечера.

Выйдя из такси на проспекте Ясукуни, я увидел, что небо над Синдзюку уже потемнело, а улицы зажглись огнями. Я прошел напрямик через храмовую территорию Ханадзоно, свернул к Золотой улице и спустился по лестнице. Пройдя немного, я остановился. Пейзаж изменился.

Руины, прежде видневшиеся за Золотой улицей, исчезли. Теперь там была пустота, открывающая вид на районы любовных отелей в Кабуки-тё, всего в сотне метров отсюда. Неужели снос идет так быстро? Комната, где мы обнимались с Юмэ-тян. Место, где мы целовались в окружении кошек. Полумрак, где мы договорились создать книгу стихов, – все это исчезло.

Мир зыбучих песков, который я тогда предчувствовал, стал реальностью. Руины исчезли. Ночной вид на Золотую улицу, которым мы любовались сверху, обратился в пыль. И вот я стою перед «Каринкой». Заведение закрыто. На стеклянной двери висит записка, написанная тушью: «Закрыто на неопределенный срок».

Леденящий ветер пронзал улицу. Я просто стоял там. Продолжал стоять. Мне казалось, что кто-то обязательно должен прийти. Если появится хоть один из завсегдатаев, он сможет рассказать, что произошло. Хотя нет. Наверное, еще Юмэ придет. Скажет что-то вроде: «Простите за беспокойство» – и впустит меня внутрь.

Так или иначе, я должен ждать. Пока кто-нибудь не появится.

Когда меня окликнули, я стоял прислонившись спиной к стеклянной двери бара, с закрытыми глазами. Вернее, возможно, я слегка дремал. Передо мной стояли Исао-сан и Наташа. Они внимательно смотрели на мое лицо.

– Прости, сегодня мы не работаем, – виновато сказал Исао-сан.

– Да, я понимаю.

– Юмэ-тян устроила небольшой беспорядок, – прямо заявил он.

– Юмэ-тян? – переспросил я, и Наташа-сан закрыла глаза и кивнула.

– Но в новостях говорили, что это какая-то Мураи Эри…

– А, это настоящее имя Юмэ-тян.

– Да быть этого не может… – выдохнул я шумно.

– Ты знаешь, что случилось?

– Только в общих чертах, – ответил я уклончиво. Видимо, Исао-сан решил, что я не в курсе подробностей, и назвал имя пострадавшего:

– Мы только что вернулись из полиции после допроса. Юмэ-тян ранила Сасаки-сана. Говорят, его жизни уже ничего не угрожает.

Это было настоящее имя Гнезда.

– Но… почему?

Исао-сан скрестил руки на груди:

– Хм, почему же? Наверное, предстоит разобраться.

– А я знаю. Я как раз высказала свои соображения на допросе, – сказала Наташа-сан.

– Правда? – у меня аж дыхание перехватило.

Исао-сан посмотрел на Наташу.

– Наверное, у них были какие-то сложности в семейной жизни, – предположил он.

– Возможно, и это тоже, – слегка опустила голову Наташа-сан.

В моей голове внезапно возникла черная точка, которая мгновенно раздулась:

– Семейной жизни? С кем?

– Ты не знал? – Наташа посмотрела на меня исподлобья. – Юмэ-тян и Сасаки-сан жили вместе в Икэбукуро.

– Эй, тут, знаешь ли, свои глубокие причины, – положил руку на мое плечо Исао-сан. Я стоял, застыв словно столб. Похоже, потому что Исао в кои-то веки не пил, его пальцы не дрожали.

– Осмотр места происшествия и допросы закончены. Ладно, может быть, зайдем внутрь, выпьем понемногу. Надо подумать, что делать дальше.

Исао-сан вставил ключ в стеклянную дверь и открыл ее. Я повиновался и вошел в бар. Свет зажегся. Я впервые видел заведение с пустой кухней. На холодильнике по-прежнему висело кошачье семейное древо.

Тот день до сих пор откликается глухим шумом где-то на дне моей души, стоит лишь вспомнить о нем. Даже выражения мордочек котов на семейном древе показались мне в тот вечер какими-то иными, не такими, какими были прежде. Мне чудилось, что они смотрят на меня беспомощно, словно шепчут: «Что нам теперь делать? Мы попали в такую ужасную беду…»

– Юмэ-тян выросла в приюте, ты ведь знал об этом? – выпалил Исао-сан неожиданно, едва мы уселись за стойку. Его голос звучал не как откровение, а скорее как резкий выпад: в словах сквозила скрытая злость.

– Верно, – поддакнула Наташа-сан. Я тоже молча кивнул.

– Так ты знал? – Исао-сан, протягивая кружку с запотевшим «Хоппи», уставился мне прямо в глаза.

– Да, знал.

– И откуда же, позволь спросить?

– Она сама мне рассказала.

– Вот как?.. – Исао-сан склонил голову набок и сделал большой глоток напитка. – Видишь ли, в таких приютах обычно можно оставаться только до восемнадцати лет, – продолжил он, глядя в темную глубину кружки. – Юмэ-тян бросила школу еще до выпуска и одна отправилась в Токио. Нашла знакомую своей покойной бабушки, у нее осталась жить. Сначала устроилась в кондитерскую оптовку в Уэно, а по вечерам еще подрабатывала в караоке-баре. Хотя сама была еще несовершеннолетней. Там она и встретила Сасаки-сана.

Золотой зуб Гнезда вспыхнул перед глазами, будто откликаясь на эти слова.

– Для него она была почти ребенком, – продолжал Исао-сан. – Но, думаю, он проникся к ней… слишком уж сильно. Знал, как тяжело ей приходится, тянулся поддержать. А она полагалась на него, хотя и тогда успела вляпаться в беду.

– Об этом я слышала от нее сама, – подняла глаза Наташа-сан.

«А вот я не слышал», – отчетливо прозвучало у меня внутри. Они оба на мгновение понизили голос.

– Виноват был другой, – сказал Исао-сан. – Но именно в том караоке-баре, где она убиралась по ночам, хозяин напал на нее.

– Схватил сзади, – добавила Наташа-сан, – а потом стал лапать. Она вырвалась, схватила то ли вилку, то ли нож – что попалось – и вонзила ему в шею.

Услышав это, я ощутил, как по коже пробежал холодок.

– Крови было море, – продолжал Исао-сан. – Она решила, что он умирает, сама вызвала скорую и полицию. Мужик выжил. Но потом заявил, будто все это было добровольно. В итоге его все же осудили, но и Юмэ-тян арестовали за нанесение телесных повреждений.

– Что за бред?! – невольно вырвалось у меня. – Это же чистая самооборона! – добавил я, почти крича, но Исао-сан лишь мрачно хмыкнул:

– Я-то согласен, но факт остается фактом: нож – это нож.

Я сжал зубы.

– Подробностей я не знаю, – сказал он тише. – Но дело Юмэ-тян ушло в прокуратуру. Ей дали испытательный срок. Все то время Сасаки-сан был рядом с ней, каждый день. Поддерживал, оберегал. Благодаря ему она и оказалась здесь, в баре. Три года назад, когда ей было девятнадцать. Из-за всего этого, наверное, она сначала вообще не доверяла людям.

Незнакомая Юмэ-тян проступала все отчетливее в словах Исао-сана. Я словно видел ее: отпечатки чужих пальцев на коже, хриплый сдавленный крик в тесной комнате караоке. Я зажмурился, будто желал отогнать эти образы.

– У нее ведь не было семьи, – тихо сказала Наташа-сан. – Вот она и смотрела на Сасаки-сана как на отца.

Исао-сан ничего не ответил. Он молча допил «Хоппи» до дна и с грохотом поставил кружку на стойку. Мужчина замолк, его голос оборвался, словно что-то внутри него сломалось. Я молча уставился на кошачье генеалогическое древо. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку… Черты их мордочек расплывались, и я ничего не мог с собой поделать. Казалось, они смотрят на меня, прося помощи: «Что же теперь будет? Как нам быть?»

Но я понимал, что нельзя утонуть в этом горе. Понимал, что Юмэ-тян нужно вернуть. Эта мысль горела внутри подобно яркому огню.

Я впервые узнал, что свидания с заключенными какое-то время были невозможны. И даже потом, поскольку я не был ни родственником, ни ее коллегой, а лишь случайным клиентом бара, разрешения пришлось ждать очень долго. Только когда у нее появился адвокат – друг Исао-сана – и Юмэ-тян перевели в дом предварительного заключения, я смог ее увидеть.

Толстая акриловая перегородка разделяла нас. Я никогда не был в таких местах, и чувства переполняли меня до предела. Следуя за надзирателем, я несколько раз был на грани того, чтобы разрыдаться. Юмэ-тян вышла в черном спортивном костюме. Она не встретила меня взглядом, все время смотрела в сторону. Я подумал, что, может, дело в присутствии надзирателя. Но она не реагировала ни на одно мое слово.

И тогда я вспомнил, как она смотрела на меня при нашей первой встрече. Вспомнил тот день, когда я случайно распахнул дверь странного бара. «Бесстрастная, никогда не улыбается», – подумал я тогда. Сейчас передо мной сидела именно та Юмэ.

Поскольку надзиратель внимательно следил и что-то помечал, я не сказал ни слова о кошках, не вспомнил ни о рисунке кошачьего древа, ни о нашей книге стихов. Я произнес только:

– Когда… все закончится, пойдем есть турецкую еду, хорошо?

Юмэ не кивнула. Только левый глаз ее слегка дрогнул. Затем она повернулась к надзирателю:

– Извините. Этот человек не настолько мне близок… такие разговоры смущают меня.

– А? – надзиратель растерянно посмотрел в мою сторону. – Что делать будем?

– Юмэ-тян… – выдохнул я и коснулся пальцем акрила.

Только тогда она впервые посмотрела на меня. Ее голос прозвучал четко и был похож на удар ножа:

– Это доставляет мне неудобство. Не могли бы вы вообще больше не приходить?

Левый глаз ее все так же был направлен на меня, но взгляд оставался холодным. Совершенно пустым.

Я сглотнул, несколько раз кивнул и поднялся со стула:

– Прошу прощения за беспокойство.

Юмэ тоже встала и, словно подталкиваемая надзирателем, ушла по коридору.

Обратную дорогу я почти не помнил. Я не поехал ни в Синдзюку, ни в Такаданобаба. Сидел в какой-то случайной забегаловке, пил до беспамятства. А потом уснул на скамейке в незнакомом парке, глядя на неподвижные звезды.

Что же происходило в душе Юмэ-тян? Тогда я не мог этого понять. Казалось, те мгновения, когда мы смотрели друг на друга среди руин, засосала зыбучая пустыня. Они исчезли, будто их и не было никогда. Но рушился не только Синдзюку. Мы с ней, верившие друг в друга, словно в единственное прочное в мире, тоже рассыпались в песок, уносимый течением. От этой мысли я не мог избавиться, как ни старался.

После того разговора я трижды писал Юмэ в следственный изолятор. Знал, что каждое письмо проверяют, и потому не упоминал ни слова о кошках. Мне казалось, что даже самый безобидный намек на них может быть истолкован против нее, ведь именно кормление кошек в руинах могло стать одним из пунктов обвинения.

Но писать, вычеркнув из письма кошек, оказалось невыносимо, ведь именно благодаря им мы встретились, говорили ночами, собирали стихи для будущего сборника. Без кошек не оставалось и тем для разговора. Я писал о пустяках: о работе, о завсегдатаях, о мелких хлопотах повседневности. Писал с одной-единственной целью: чтобы она знала, что я жду ее, несмотря ни на что.

Ответа, однако, не было. Я даже не знал, дошли ли до нее мои письма. Работа тем временем начала захватывать все больше пространства моей жизни.

Новости сутками передавали сводки о японских военных и гражданских полицейских, отправленных в Камбоджу. Моей задачей были репортажи об их семьях, оставшихся в Японии. Конечно, я молился, чтобы с ними ничего не случилось, но, если бы вдруг произошло нападение, если бы случилась перестрелка, это могло бы стать первым боевым столкновением, выходящим за рамки конституции. Было ясно: Япония стоит на пороге нового времени.

Однажды сотрудник новостного отдела радио «Вакаба» сказал:

– Если появится возможность, поедешь в Камбоджу.

В отличие от телевизионных корпораций, радиостанции не имели зарубежных филиалов. В качестве специальных корреспондентов выбирали кого-то из своих, кто соглашался поехать. Но в «Вакабе» людей всегда не хватало, и на этот раз выбор пал на меня.

Решение еще не было окончательным, но, беря интервью у семей миротворцев, я уже начал готовиться к поездке. Нашел старые учебники, по которым занимался в университете, снова принялся за английский, вызубрил несколько фраз на кхмерском. Хотел быть готовым, хотя не понимал, к чему именно следовало готовиться.

Суд над Юмэ начался в самый разгар этой суматохи. Я даже не знал, что слушания идут. Когда мою командировку в Камбоджу утвердили, я, будто стараясь убежать от страха перед минами и джунглями, зашел в «Каринку». Там Исао-сан и Наташа сказали, что были на суде в качестве свидетелей. Так я узнал, что все уже началось – без меня. Меня будто окатили ледяной водой: выходит, я и вправду всегда был здесь чужаком. Но я, конечно, не произнес ни слова. Я просто сидел и ждал, не задавая ни одного вопроса, – ждал, пока не подошло время последнего поезда и большинство посетителей не разошлись. За стойкой сидели Гэта-рок и Тамаго-сенсей, но мы не обменялись ни словом. Особенно когда разговор затрагивал Юмэ. Я молчал, уставившись на рисунок кошачьего древа на холодильнике. Мамэтаро, Стинг, Коко, Муку – их мордочки казались живыми и очень далекими одновременно.

Когда Наташа ушла на ночную смену, а в баре остались лишь я, Исао-сан и какой-то пьяница, он тихо наклонился ко мне:

– Условного добиться не удалось, – прошептал он, подбирая слова, будто выкладывал их одно за одним из тяжелого мешка. – Судья сказал, что есть основания для снисхождения, но, учитывая прошлое… три года. Тюрьма. Хотя в зале заседания ей все сочувствовали… Мой друг, адвокат, думает, что, может быть, выпустят года через полтора…

– Полтора года… – я выдохнул, слова повисли в воздухе. – Все это время Юмэ-тян…

– Юмэ-тян все рассказала, – продолжил он. – Все, что было. Как родители ее бросили, как она потеряла младшего брата, как, живя в приюте, начала верить кошкам больше, чем людям. Как ухаживала за кошками в одной из комнат старого отеля напротив. Сказала, что они были ее семьей. И что весь корм она покупала сама, складывала там, в руинах.

– Все… сама?

– Угу, – кивнул Исао-сан. – Так и сказала: все делала одна.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Я лишь молча допил «Хоппи», который Исао-сан налил щедрее обычного. Черты кошачьих мордочек снова расплылись – и я уже не пытался удержать их в фокусе. В ту ночь у окна никто не появился. Исао-сан, вытирая кружку, тихо произнес:

– Раз отеля больше нет… и Юмэ-тян нет… наверное, и кошки сюда больше не придут.

А потом я уехал в Камбоджу.

Командировка длилась около месяца.

Там, на земле, где двадцать лет люди убивали друг друга, теперь стояли войска со всего мира – разоружали тех, кто еще недавно сражался насмерть. Я снимал репортажи о беженцах, возвращавшихся из лагерей у тайской границы. Видел людей без ног, подорвавшихся на минах, детей без рук – тех, кто однажды потянулся к яркой игрушке, оказавшейся ловушкой. Мы делили одну пищу в лагерях ООН, спали под одним небом.

Иногда, глядя на закат над заминированными полями, я думал о своем будущем. Разве все это просто материал для репортажа? Может, стоит рассказать обо всем в книге, пускай своими словами, но чтобы это услышал хоть кто-нибудь? Наверное, в этом и был тот путь, о котором когда-то говорила Юмэ среди руин: работа, которая достигает души отдельного человека.

В день возвращения из Камбоджи, не заезжая домой, я направился в Синдзюку. Шел без цели, пока ноги сами не привели меня в знакомый бар. На кухне был только Исао-сан. Мы немного поговорили о Камбодже, о минах, о войне. Потом я спросил:

– Котики появляются?

Он покачал головой.

– Очень редко, – пробормотал он и кивнул на окно. – Мамэтаро, Поп… Остальных не видно. Хотя их раньше было так много…

Мы оба повернулись к рисунку на холодильнике. Некоторое время просто смотрели на нарисованных кошек, на пустое пространство между ними.

– Адвокат говорит, – произнес наконец Исао-сан, наливая мне крепкий «Хоппи», – после свиданий он понял одно: Юмэ-тян не хочет нас видеть. Да что там – не хочет. Никогда не хочет…

Я опустил взгляд на янтарную жидкость в своей кружке.

– Почему, как думаешь? – спросил я тихо.

– А кто ж ее знает, – тяжело вздохнул Исао-сан. – Может, что-то внутри у нее надломилось. Потеряла то, во что из последних сил верила. Наверное, и правда решила, что кошки лучше людей.

Выходит, отвергла и меня тоже?

Именно это я хотел сказать, но язык не повернулся.

Я все еще цеплялся за мысль, что, может, все не так, как кажется. Может, где-то глубоко в душе у Юмэ по-прежнему живет то, что связывало нас. Но теперь ничто больше не указывало на это, и надежда меркла. Я продолжал писать письма в тюрьму: ни одно не вернулось, но и ответа не было. Просил о свидании – отказ. «Она сама против», – повторяли сухо чиновники.

Рисунок кошачьего древа все еще висел на холодильнике в баре. Мамэтаро, Муку, Коко…

Сначала посетители иногда спрашивали о Юмэ. Потом стали задавать вопросы реже и реже. А со временем и Исао-сан перестал упоминать ее.

И вот как-то ночью, почти через три года после того, как все случилось, Исао-сан, сидя за стойкой с кружкой «Хоппи», сказал мне будто между прочим:

– Я уже сказал вчера Наташе и Тамаго-сенсею… Юмэ-тян, оказывается, на свободе.

– Что? – не поверил я.

– Вот так, – пожал он плечами. – И непорядок, согласись. Мы ж переживали, волновались, ждали. А она вышла и ни разу не позвонила. Хоть бы словечко замолвила!

В тот вечер в баре был только Ра-сан. Он сидел в углу, прижав к груди флейту, и дремал над стопкой с сётю. Убедившись, что он спит, я наклонился к Исао-сану:

– Откуда вы узнали?

Он назвал имя своего друга – адвоката, который вел дело Юмэ.

– Значит, от него…

– Угу, – Исао-сан кивнул. – Только он толком ничего не сказал.

– А где она теперь живет?

– Кто ж ее знает.

– Совсем не знаете?

– Ни слуху ни духу. Адвокат, наверное, знает, но он педант, язык за зубами держит. Видно, она сама попросила никому ничего не говорить. Так что, – он пожал плечами, – нам ее пристанища не откроют.

Я не нашелся что ответить. Только пил. В тот вечер почему-то заказал охлажденное саке, а не свой привычный «Хоппи». Смотрел на прозрачную жидкость в чаше и молчал.

– Послушай, Яма-тян… – сказал Исао-сан, неловко потирая ладонью шею. – Хочу с тобой посоветоваться.

– Да… о чем?

– Что делать вот с этим? – он ткнул пальцем в рисунок кошачьего древа, все еще висевший на холодильнике. – Держать его тут просто невыносимо. Сердце ноет… Даже Мамэтаро больше не заглядывает.

Я промолчал. Исао-сан немного постоял в раздумьях, будто ждал, что я скажу хоть слово, потом взглянул на меня, будто прося молчаливого согласия, и сделал шаг к холодильнику. Вдруг откуда-то из тишины раздался голос:

– Давайте… отпустим ее.

Мы оба обернулись. Это был Ра-сан – тот самый, что вечно играл на своей флейте или трубе и почти никогда не говорил. Он сидел облокотившись на стойку, и лицо его, измятое и уставшее, казалось тряпицей, забытой в углу.

– Отпустим Юмэ-тян… – повторил он. – Давайте отпустим… – в голосе его дрожали слезы.

Исао-сан, не говоря ни слова, кивнул. Я тоже тихо сказал:

– Хорошо, давайте отпустим.

Исао-сан подошел к холодильнику, снял лист с рисунком котов, долго держал его в руках, потом аккуратно сложил пополам и убрал в стойку. Ра-сан опустил голову и снова уткнулся в свою флейту.

Он сказал «отпустим». Но я знал, что на самом деле забыть не получится. Пока я пишу – не для всех, а для кого-то одного, – я не смогу вычеркнуть из памяти человека, который когда-то указал мне этот путь.

Но я решил, что с этой минуты перестану искать Юмэ. Наверное, она сама старается отринуть все прошлое и начать новую жизнь. И может быть, даже то, что мы все еще помним о ней, для нее уже большая тяжесть.

В баре звучал Mr. Bojangles в исполнении Боба Дилана. И я подумал, что в такой вечер хотелось бы слышать не его прокуренный голос, а голос Нины Симон – мягкий, как ночь, и темный, как покой.

Время текло своим чередом. Над улицами Синдзюку проплывали облака, такие же прихотливые, как сны. Среди неонового света рождались надежды, угасали разочарования и, принимая человеческий облик, исчезали в неизвестности.

Как и прежде, я часто бываю в «Каринке». Иногда сижу у стойки, как обычный посетитель, но чаще стою по другую сторону – у плиты. Когда поступает заказ, я подхожу к грилю и переворачиваю зеленый перец. Стараюсь, чтобы кожица слегка подрумянилась, но не сгорела.

Секрет приготовления мне когда-то открыла Юмэ-тян. Главное – позволить перцу прожить свой короткий сон до конца, чтобы внутри он пропарился как следует. Я терпеливо переворачиваю перцы, пока из них не начинает сочиться умами, пока семена не станут мягкими и съедобными, чтобы сны, что снились перцу в его зеленых каморках, превратились в историю на языке того, кто его попробует.

Сквозь стеклянную дверь я вижу улицу. Поток людей бесконечен, как река из света и теней. На месте того старого отеля любви теперь совсем другое место. Сначала была парковка, потом бар с пальмами и бумажными фонариками, а теперь – онсэн, где можно остаться на ночь. Говорят, бурили очень глубоко, чтобы из-под земли забил настоящий горячий источник.

Гости съезжаются со всей страны: искупаться, забыться, начать заново. И кажется, этот район наконец снова ожил. Даже в нашу узкую забегаловку теперь все чаще заглядывают новые люди. Приоткрывают дверь, звонит колокольчик, звучит знакомое, теплое:

– Можно войти?

Сейчас Синдзюку кажется мне по-настоящему живым. По сравнению с временами «пузыря» он стал безопаснее, но и теснее: людской поток здесь не иссякает ни днем ни ночью. Золотая улица, которой пророчили скорую гибель из-за передела земли, теперь превратилась в достопримечательность, почти как Цукидзи. Все бары здесь переполнены: повсюду слышны чужая речь, смех, звон бокалов. Порой кажется, что попал не в Токио, а на шумную улицу Нью-Йорка. Фраза «дикий Синдзюку» стала паролем для туристов, ищущих приключений и вкус ночного города.

Синдзюку меняется, но остается тем же перекрестком судеб, каким был всегда. И только я… постарел.

В ту ночь, когда мы с Юмэ читали стихи среди руин, мне еще не было и тридцати. С тех пор прошло почти двадцать пять лет. Теперь мне за пятьдесят. Пока я сжимал в руках перо, смотрел в небо или поднимал кружку, время неумолимо шло вперед.

Когда-то я уставал до одеревенения, и лицо мое становилось бледным, как у восковой куклы. Но волосы тогда были густыми и упругими – даже если бы Нагасава-сан треснул меня по голове, они бы отпружинили, как подушка. Теперь же дождь приветствует мою кожу напрямую, и, если бы Нагасава-сан ударил меня сейчас, я ощутил бы боль.

Но его больше нет. Он ушел более десяти лет назад. Поговаривают, в ту роковую ночь все случилось внезапно – то ли неудачно оступился навеселе, смеясь, то ли просто не удержался. Он сорвался с террасы бара в Роппонги. Теперь его дело ведет Мори-сан, большой, как белый медведь.

Исао-сана тоже больше нет. Его забрала болезнь. Он всю жизнь пил без меры, будто заранее примирился с собственным концом. Только вот его подвела не печень, как все думали, а поджелудочная. Когда обратился к врачу, было уже поздно. «Зря потратил деньги на операцию. Надо было просто их пропить», – слабо улыбаясь, сказал он, лежа в палате. С тех пор минуло пятнадцать лет.

На его могилу мы поставили большую бутылку с сётю. Рядом стоял Хирото, его сын, растерянный и молчаливый. Наверное, именно это выражение растерянности и стало причиной, по которой я вставал у гриля. Выходит, с тех пор как я переворачиваю зеленый перец, прошло уже пятнадцать лет.

Когда меня нет в «Каринке», я пишу – вывожу слово за словом синим пером. Теперь это мое ремесло. Как канатоходцу нужно чувствовать равновесие, так и мне необходима сила воображения, чтобы увидеть форму в пустоте. Пожалуй, я действительно обрел этот дар. И благодарен за это и родителям, и бесчисленным богам. Но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю: жизнь не поддается предсказанию. Когда я просто ел жареный перец, я не мог представить, что когда-нибудь окажусь по другую сторону гриля.

Да, все происходящее непредсказуемо.

Командировка в Камбоджу стала началом моих странствий. Я выпустил сборник стихов «Простой народ», где рассказывал о жизни людей в разных странах. Потом были и другие книги, сказки, стихи. Постепенно появлялись читатели, книги переиздавались, на вечерах поэзии становилось все больше лиц.

Теперь я живу в будущем, которого не мог разглядеть тогда, в двадцать с лишним, задыхаясь от бессилия. Даже сборник «Золотые и серебряные гортензии», в котором я пытался увидеть мир глазами иного цвета, появился благодаря тем дням, когда я чувствовал себя выброшенным за борт.

Да. Происходящее непредсказуемо.

Всем известно, что сборники стихов продаются мало и редко. Если только автор не стал легендой, то ожидать успеха бессмысленно. Для поэта счастье, если его книгу выпускает солидное издательство. Поэтому, когда «Золотые и серебряные гортензии» неожиданно переиздали дополнительным тиражом, я был искренне счастлив.

Стихотворения не просто форма самовыражения. Это целый мост, который соединяет тебя с кем-то другим. Если слова, рожденные в одиночестве, нашли отклик, значит, ты не зря жил. И не зря писал. И пусть это был всего лишь крошечный шаг, но осознание, что я все-таки сделал его, стало тихим источником тепла в моей жизни.

На неожиданные гонорары, добавив немного собственных сбережений, я отправился в путешествие по Вьетнаму вместе с сыном. Мы шли по улицам Ханоя, где пахло лаймом и рыбой, слушали, как монахи бьют в храмах в деревянные колотушки, ели рис, приготовленный на углях. Я думал о том, как странно устроено все это: слова, однажды записанные пером, ведут тебя дальше, в мир, где ты никогда бы не оказался без них.

Да, происходящее непредсказуемо.

Теперь рисунок кошачьего семейства снова висит на холодильнике. Но это уже не тот лист, который когда-то снял Исао-сан. Это новый, свежий, с мягкими, чуть дрожащими линиями.

Его нарисовала Юмэ-тян.

Это случилось прошлой осенью, когда листья на вишнях у святилища Ханадзоно начинали желтеть и осыпаться. Токио тихо перестраивал себя под зиму, и в воздухе уже стоял запах дыма и сожженной листвы. Было около десяти вечера. В баре, как обычно, стоял легкий гул: звон посуды, приглушенные голоса, шипение гриля. Заказы сыпались без передышки, и, хотя по расписанию уже должен был заступить Хирото, я понимал, что одному ему не справиться, и потому остался.

Мы с Хирото стояли у гриля, сервируя готовые жареные перцы, как вдруг я заметил за стеклянной дверью женский силуэт. Он застыл всего на мгновение, словно тень из прошлого. Стоило мне моргнуть – он растворился, словно никого и не было.

И вдруг меня осенило: не этот ли силуэт я видел в последние дни? Тень, что мелькала за стеклом, словно пытаясь что-то сказать, и тут же исчезала, как утренний пар над водой? Из моих пальцев выскользнула стружка, которой я украшал перец. Музыка из бара, звон посуды, гул голосов – все ушло куда-то вдаль, словно кто-то резко убавил громкость мира.

Я сказал Хирото доделать заказы, пробормотал «извините» (не столько из вежливости, сколько пробиваясь через спины посетителей, чтобы выбраться наружу). На улице стоял вечерний воздух, чуть влажный после дождя. Она была еще недалеко. Бежевая куртка, простые джинсы, легкая походка. Она шла вдоль Золотой улицы в сторону проспекта Ясукуни, а я, не снимая фартука, бросился следом.

Интуиция, острая, как вспышка молнии, подсказала мне: это она. И все же, как всегда бывает перед встречей с прошлым, внутри зашевелились сомнения: а вдруг нет? Вдруг это все только игра памяти? Я догнал ее почти вплотную. Она шла чуть медленнее потока, будто не слышала шагов позади. Я произнес тихо, но отчетливо:

– Простите… Я Ямадзаки.

Имя, ее имя я не решился произнести. Казалось, что стоит сказать его – все исчезнет, растворится, как сон на рассвете. Но женщина впереди остановилась.

– Эм… Я Яма-тян, – добавил я, впервые в жизни назвав себя так, по-домашнему.

Она медленно подняла руку ко лбу, словно отгоняя наваждение, и обернулась. Короткое каре, почти полностью седое, чистое, не тронутое краской. Раскосый левый глаз на миг поймал мое отражение, но она сразу глянула в сторону, теряя взгляд между нами. Потом снова посмотрела на меня и, как перед молитвой, сложила ладони у лица.

Я стоял, не в силах выдохнуть. Сжал фартук, будто это могло удержать то, что поднималось изнутри, слишком сильное, слишком живое.

– Юмэ-тян…

Она слегка склонила голову. Серебро волос качнулось в свете фонаря. И тихо, будто говорила издалека, сказала:

– Прости меня.

Я не знал, что должен был ответить. Стоял посреди улицы, словно время остановилось, пока нас не вернул в реальность резкий гудок машины.

– Я рад, что у тебя все хорошо.

– И я рада, что у тебя тоже все хорошо, Яма-тян.

Мы смотрели друг на друга впервые за четверть века. Я хотел сказать многое, слишком многое, но все было так же, как тогда, в ту ночь перед Рождеством. Как в нашу первую встречу среди безумного шума Синдзюку – я вновь потерял дар речи. Слова разбегались, губы не слушались. И кажется, Юмэ чувствовала то же самое.

– Прости меня, – повторила она и опустила взгляд.

– Зайди в бар, – выдавил я, не найдя ничего лучше. Это было единственное, что я смог произнести. Но Юмэ покачала головой:

– Нет, я не могу.

Мы помолчали. Я кивнул.

– Понимаю… Может, тогда просто пойдем? – спросил я.

Она взглянула в сторону Золотой улицы, где теперь толпились туристы, и тихо произнесла:

– Как все изменилось…

И мы побрели дальше. Вышли на проспект Ясукуни и двинулись вдвоем, скользя меж людского потока Кабуки-тё. Слова возвращались медленно, словно боялись потревожить эту хрупкую тишину, что осталась между нами.

Лишь когда впереди, среди мириад огней, вспыхнула вывеска турецкой закусочной, мы заговорили снова.

– Она все еще работает, – сказала Юмэ с легкой улыбкой, словно встретила старого друга.

– Нелегко держать заведение, – отозвался я, вспоминая вкус дыма от гриля и жар жареного перца. – С тех пор как я сам взялся за жарку, понял это по-настоящему.

– И «Каринка» тоже… – Она кивнула. – Молодцы, что держатся.

И добавила чуть тише:

– Хотя я тогда натворила немало…

Я не ответил. Просто рассказал, что теперь бар держит Хирото, сын Исао-сана, и что мы вдвоем стоим у гриля, как когда-то стояли он и она.

– А Исао-сан… как он? – спросила Юмэ, поднимая на меня глаза.

Я посмотрел на нее. Передо мной была женщина, перешагнувшая пятидесятилетие. В уголках глаз залегли морщинки, на висках проступили легкие пятна солнца, но тепло в ее взгляде оставалось на месте, знакомое, как запах жареного перца в полночь.

– Его больше нет, – сказал я. – Уже пятнадцать лет как.

– Так давно…

– Поджелудочная. Когда попал в больницу, было поздно.

Юмэ промолчала, только кивнула. Потом я добавил чуть тише:

– И Ра-сана тоже нет. Говорили, болезнь… но подробностей я не знаю.

– Вот как… – тихо прошептала Юмэ.

Мы шли молча. Лишь шаги и дыхание рядом. Потом она едва слышно, почти теряясь в шуме улицы, сказала:

– Я всем доставляла только хлопоты.

Я сделал вид, что не расслышал.

– Просто время ушло, – произнес я. – Кто-то остался, а кто-то ушел.

– Это верно, – кивнула Юмэ. – А как, например, Наташа?

– А, Наташа иногда заходит. Вышла замуж за Тамаго-сенсея.

– Правда?

Лицо Юмэ смягчилось. Улыбка, мимолетная, словно отблеск света на воде, вспыхнула и погасла. Я подумал, что, наверное, сейчас и было то самое время, когда нужно говорить о таких вещах.

– Наташа, кажется, до сих пор играет роль королевы, – сказал я. – А Тамаго-сенсей вышел на пенсию и живет в свое удовольствие.

– У них характеры хорошо сошлись…

– Они до сих пор приходят в бар держась за руки.

Юмэ кивала, слушая. И я продолжил, рассказывая про старых завсегдатаев бара.

Про Гэта-рока, которому скоро шестьдесят, а он все еще качает седой шевелюрой на сцене и пьет «Хоппи», читая книги вроде «Средиземноморская диета для долголетия». Про Хаганэ-сана, который больше не встает, чтобы показать бицепсы, но все равно не теряет привычки хитрить и подшучивать над другими. Про усы-Фудзи, переехавшего в горы Яманаси, откуда он шлет открытки, полные пафоса и вина: «Пью красное вино, глядя на настоящую Фудзи». Про Режиссера, который, даже перешагнув семидесятилетний рубеж, все еще громогласно спорит с молодежью, крича: «Вы даже в щели истории не протиснетесь!» И про Гатцу-сана, который несколько лет назад прозрел, принял буддизм и теперь вечно толкует о «Сутре сердца».

Юмэ шла рядом, улыбаясь и кивая, но чаще смотрела вниз, словно боялась встретиться взглядом с прошлым. Лишь когда я упомянул господина Граната, она вдруг подняла глаза – в них мелькнуло живое любопытство.

– Он, наверное, уже… ушел?

– Как бы не так! – засмеялся я. – Жив-здоров! И по-прежнему во всей своей красе.

– Да быть не может!

– Ему уже восемьдесят, а он все еще выходит в блестках.

Вот когда Юмэ, та самая Юмэ, которую я не видел четверть века, впервые тихо рассмеялась. Смех вышел светлым, теплым, естественным, и я вдруг понял, что теперь он стал лучшим доказательством, что время, каким бы беспощадным оно ни было, все же умеет порой быть милостивым.

Конечно, в голове теснилась целая туча вопросов. Каждый был подобен непрошенной птице, бившейся о стены памяти. Чтобы высказать хоть один, не хватило бы целой ночи. Но желания обрушить их на Юмэ, которая, несмотря ни на что, все же пришла, не возникло.

– Неужели и правда прошло столько времени? – сказала она, лавируя между пьяными прохожими.

– Да, правда, – ответил я тихо.

– И Яма-тян стал поэтом…

– Ну… – отчего-то смутился я. – Можно и так сказать.

– Все это время я была твоей читательницей.

– Правда? Очень приятно слышать, спасибо.

– В своих эссе ты писал, что работаешь в «Каринке»?

– Да, на одних сказках далеко не уедешь, а у меня сын-подросток, надо думать об учебе, о будущем, – кивнул я.

– Понятно. Значит, ты женился… Какая у тебя жена?

Повисла короткая пауза. Я перевел дыхание и честно ответил:

– Обычная женщина. Но, что бы ни случилось, она ко всему относится спокойно.

– Где же вы познакомились?

– Она младшая дочь хозяйки квартиры, где я прежде жил. Как-то пригласили выпить, разговорились… так и пошло.

Юмэ улыбнулась едва заметно, и в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на облегчение.

– Хм-м… я рада, – произнесла она и, помолчав, добавила чуть тише: – Знаешь, Яма-тян, у меня теперь тоже своя семья.

– О, вот как? Это ведь хорошо.

Я постарался произнести это бодро, даже чуть громче, чем требовалось, чтобы заглушить шум Кабуки-тё. Но в груди поднималось то странное чувство – не ревность и не боль, а тихое одиночество, похожее на далекий звук колокольчика в тумане.

– А твой муж чем занимается?

– Он повар. После того как я ушла от всех вас, я решила начать жизнь с чистого листа и переехала в Нагою.

– В Нагою? – переспросил я.

– Да, в район Фусиими. Мой адвокат советовал это место, потому что у него там были знакомые в одном японском ресторане. Я устроилась туда работать и… сошлась с поваром.

– Да ну, правда? – я кивнул, стараясь улыбнуться. А внутри все звенело и болело от вопросов.

Почему ты не вернулась? Я ведь писал тебе письма, почему ты ни разу не ответила?

Но ни одно из этих слов не сорвалось с языка, и я снова сделал вид, что ничего не происходит, словно все, что есть между нами, – это просто вечерняя прогулка под огнями Кабуки-тё.

– У меня тоже есть ребенок. Дочка, – продолжила Юмэ.

– Сколько ей?

– Скоро пойдет в первый класс средней школы.

– Вот как… Поздравляю, Юмэ-тян.

– Спасибо.

Мы говорили понемногу, будто крались вокруг главного, боясь спугнуть прошлое. Так, шаг за шагом, обошли весь Кабуки-тё и снова оказались под красным фонарем бара. Я еще раз спросил:

– Может, все-таки зайдешь?

Но Юмэ вновь покачала головой:

– Прости. Не могу.

Она остановилась, открыла сумку и на мгновение опустила глаза, будто собиралась с духом.

– Я и правда… твоя читательница.

На ладони блеснула обложка – «Золотые и серебряные гортензии». Мой сборник. Потертые края, чуть пожелтевшие страницы явно свидетельствовали о множестве прикосновений.

– Не счесть, сколько раз я перечитывала, – сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то среднее между улыбкой и вздохом.

– Даже не верится… – выдохнул я. – Не думал, что однажды ты появишься передо мной с этой книгой.

В ее взгляде переплелись нежность, грусть и что-то еще – неуловимое, словно дым. Она вынула из сумки ручку.

– Если можно… оставь автограф.

– Автограф? Конечно.

Я взял книгу и ручку, но пальцы дрожали. Воздух вдруг стал густым, неровным. Казалось, если вдохну чуть глубже, то легкие просто лопнут.

– Как написать? «Юмэ-тян»? Или настоящее имя? – спросил я, чтобы хоть немного прийти в себя.

Но, не успев договорить, ощутил, как щеки свело холодом. У Юмэ лицо тоже изменилось, будто между нами проскользнула тень.

– Знаешь… раз уж мы в Синдзюку, то пусть будет «Юмэ-тян».

– Ладно, – кивнул я. – Но…

Пальцы снова ослушались. Ручка выскользнула, я выругался сквозь зубы:

– Черт… Надо бы где-то присесть. Раз уж в бар нельзя, может… сходим в святилище Ханадзоно?

Юмэ почти сразу согласилась.

– Да, я тоже хотела поговорить сидя. На самом деле… я пришла, потому что должна была сказать тебе кое-что.

– Обязательно? – спросил я.

Ветер, гулявший меж вывесок, будто стих, прислушиваясь к тому, что будет дальше.

– Да. Возможно, это нечто важное.

Левый глаз Юмэ будто впился в меня – внимательный, почти осязаемый взгляд. Я почувствовал, как внутри все сжимается, и спросил о том, что давно зудело в груди:

– Скажи… ты приходила к бару не только сегодня, ведь так?

Она опустила глаза и уставилась в мокрый асфальт.

– Да…

– Я так и думал. Жаль, что не заметил тебя раньше.

Юмэ покачала головой. Чуть смущенно, по-детски. Потом подняла глаза, посмотрев на меня взглядом, полным света и тени.

– Тогда пойдем в святилище Ханадзоно.

Я попросил ее подождать на углу и вернулся в бар. Хирото один отбивался на кухне от потока заказов, но я молча снял фартук. Из ящика у холодильника я достал то, что лежало там уже много лет – ждало часа, когда прошлое вновь постучится. Сунул книгу в сумку и, пробравшись мимо гостей, вышел на улицу.

Мы с Юмэ поднялись по каменной лестнице рядом с полицейским участком. На площадке за павильоном Ханадзоно пахло ночным ветром и чем-то вроде ладана. Отсюда можно было увидеть огни Золотой улицы, такие далекие и мерцающие, напоминающие эхо прожитых дней.

Мы сели рядом. Руки мои уже не дрожали. Я подписал книгу, и Юмэ сложила ладони, как в молитве.

– Спасибо, – сказала она, бережно убирая сборник в сумку, словно прятала туда что-то бесценное.

Я рассказал, что коты в этих краях давно перевелись.

– Вот как… – отозвалась она равнодушно, глядя в сторону.

Над нами висела полная луна. Ее свет смешивался с неоном Кабуки-тё, и все вокруг будто растворилось в серебристом сиянии. Я видел лицо Юмэ ясно, как тогда, двадцать пять лет назад.

– Я… – Она провела пальцем по ремешку сумки.

– Что такое?

– Я уезжаю из этой страны.

– Что? Правда?

– Всегда этого хотела. А муж слушал, слушал – и, кажется, тоже загорелся. Мы копили деньги, ждали случая. И вот его пригласили шеф-поваром в японский ресторан. Едем всей семьей.

– Здорово… – протянул я тихо. – И в какую страну?

– Как думаешь?

Она исчезнет. Исчезнет из Японии, из этих улиц, где все начиналось. Казалось, будто холодная роса осела внутри груди. Но я все же заставил голос звучать легко:

– Ну… может, в Нью-Йорк?

Юмэ улыбнулась и покачала головой.

– В Стамбул.

– Что?

– В японский ресторан в Стамбуле.

Я уставился на нее, а потом непроизвольно рассмеялся, хлопнув в ладоши.

– Как здорово! Кажется, ты ведь когда-то мечтала туда поехать. Вы с мужем молодцы, что решились на такой смелый шаг.

– Моя дочка тоже в предвкушении, – мягко сказала она. – Но я пришла не ради этого. Просто подумала, что, быть может, мы не встретимся больше… и я должна наконец сказать то, что не сказала тогда.

– Вот как… Тогда я тебя слушаю.

Я не понимал, что творится у нее в душе, но чувствовал, что приближается нечто, что изменит все. Юмэ-тян открыла книгу – наугад, на первой странице. Свет был тусклым, но она не нуждалась в нем.

– Я перечитывала этот сборник столько раз, что запомнила начало. Стыдно читать при авторе, но… можно я немного прочту?

– Да. Хотя, пожалуй, стыдиться скорее должен я.

Юмэ ухватилась за книгу чуть крепче. Пальцы ее слегка дрожали, но голос звучал удивительно ровно.

Юмэ закончила читать. Пальцы ее все еще лежали на странице, будто не решались отпустить, боялись потерять опору. Мы сидели молча. Внизу, за красными воротами святилища, шумел Кабуки-тё, и казалось, что этот шум долетает до нас сквозь стеклянную толщу, ту самую, внутри которой все отражается вверх ногами.

Я смотрел на Юмэ. Она чуть улыбалась. Улыбка ее была все той же, как в ту ночь перед Рождеством. В ее взгляде было столько тихой благодарности, что у меня защипало в глазах.

– Знаешь, Яма-тян, – сказала она наконец, – я всегда думала, что эти гортензии… это про нас.

Лунный свет вдруг стал похож на ту самую каплю, внутри которой отражался целый мир: с неоном, ветром, нашими жизнями, перевернутыми вниз головой.

– Да, возможно. Но если честно, меня это уже не так заботит, – ответил я, глядя куда-то мимо, туда, где неоновые вывески Синдзюку тускло мерцали среди ветвей деревьев.

Это была чистая правда. Тот давний стыд, что жил во мне столько лет, словно выветрился вместе с дождями и туманами. Юмэ тихо кивнула, будто тоже это почувствовала.

– Знаешь… я ведь все время думала об этом, – произнесла она тихо. – О твоем первом стихотворении, которое ты прочитал мне. Тогда я ничего не сказала. Не смогла. А должна была.

– Не надо, – я поднял руку, прося ее остановиться, но Юмэ продолжила:

– Нет, послушай. Я ведь… завидовала тебе. – Она слегка улыбнулась. Так, будто сама не верила своим словам. – Завидовала тому, что ты видишь мир иначе. Не тому, что у тебя что-то не так, а наоборот. Ты видел все по-другому. Глубже. И в твоих стихах есть та самая капля, о которой ты писал. Там ведь целый мир, правда?

Я молчал, потому что она, как всегда, попала в самую точку. Что тут еще можно было сказать?

– А я, – продолжала Юмэ, глядя на свои ладони, – всю жизнь видела только поверхность. Людей, слова, улыбки. Все казалось простым, но… когда ты исчез, я впервые поняла, каково это – смотреть и не видеть.

Над святилищем звенели колокольчики, их перезвон растворялся в ночном воздухе. Я вдруг осознал, как давно не слышал этого звука.

– Яма-тян… – Юмэ чуть повернулась ко мне, и в ее глазах дрожал лунный свет. – Мне нужно было сказать это очень, очень давно. Тогда… в ту ночь перед Рождеством. Но я испугалась.

Она глубоко вздохнула, словно набиралась сил.

– Прости, – сказала Юмэ, глядя прямо на меня. – За то, что ушла. За то, что не отвечала на твои письма, за то, что тогда… просто исчезла.

Я открыл рот, но слова так и не сумели сорваться с губ. Только тихий вздох. Все, что я хотел спросить, все, что хранилось во мне двадцать пять лет, вдруг оказалось ненужным.

– Я думала, если исчезну, ты забудешь меня, – шепнула она. – Но, видимо, я ошибалась.

Я посмотрел на нее и понял, что луна в небе точно такая же, как тогда, много лет назад. И все, что мы когда-то не сказали друг другу, наконец было произнесено.

– Спасибо, что пришла, – сказал я тихо. – Это… правда важно.

Она улыбнулась – устало, по-взрослому, но в этой улыбке еще мерцала та девочка с серебряной гортензией.

– И все же, Яма-тян… – добавила она, глядя на фонари под святилищем. – Я рада, что ты остался тем, кто видит мир иначе.

– В молодости, конечно, я переживал, – ответил я, помолчав. – Потерять работу по профессии было тем еще ударом для меня. Но, знаешь, именно из-за этого я и пошел своей дорогой. Прожил жизнь, не похожую ни на чью. И твои слова, Юмэ-тян, о том, что не стоит писать для толпы, стали для меня спасением и буквально открыли мне путь. Стихи и сказки приносят гроши, поэтому я подрабатываю в баре. Наверное, если бы я стал успешным сценаристом, у меня не было бы проблем с деньгами. Но, думаю, тогда я был бы уже мертв. А так… я доволен. Это жизнь, которую я прожил сам, по собственному лекалу. Без подражаний, без масок.

– Я рада. Тогда я действительно рада, – прошептала Юмэ, прижимая сборник к груди. – И знаешь, я все еще люблю кошек. Но теперь читаю о них серьезные книги. И недавно, к слову, узнала нечто удивительное.

– Что именно?

– Все кошки – дальтоники.

– Что? – я невольно улыбнулся.

– Да, – кивнула Юмэ. – Для них главное не цвет, а свет. Их предки охотились в темноте, им нужно было улавливать каждое движение, поэтому цвет для них не имел никакого значения. Зато они знали, как свет дышит. Как тьма рождает сияние. Это помогало им выживать.

– Правда?

– Заметь, днем их зрачки тонкие, как щелочки. Зато ночью – круглые, как луна, чтобы не упустить ни единой искры света.

Я слушал, и сердце мое стало тихим, будто кот, свернувшийся клубком у ног.

– Не знал этого, – сказал я, помолчав.

– Яма-тян, – ее голос стал мягким, почти бархатным. – Думаю, ты был котом. Поняла это, когда читала твои стихи. Поэтому и пришла сказать тебе: если ты все еще мучишься из-за глаз, то не стоит. Просто живи. Доверься свету, который видишь по-своему.

– Спасибо, Юмэ-тян… – выдохнул я. – Значит, я был котом?

– Ага. Поэтому, думаю, мы там и встретились. Ты был тем, кто мог жить на том рисунке кошачьего древа.

– Понятно…

Мы долго сидели молча. В груди у меня будто звякала банка с карандашами. Все перемешалось: свет, боль, нежность, растерянность. Одна из дверей моей души распахнулась, и наружу хлынуло все то, что я годами держал под огромным амбарным замком.

– Если я был котом на том рисунке, – сказал я наконец, – почему ты нас тогда отвергла? Я писал тебе, писал, а ты молчала. На встрече ты была холодна как лед… Почему?

Юмэ вздохнула. Отвела взгляд, подняла подбородок, будто смотрела на небо, которого здесь не было.

– Я… тогда натворила… – ее голос дрожал, слова звучали медленно, как шаги по тонкому льду. – Мне было просто невыносимо стыдно. Я думала, что больше не могу, не имею права видеться или встречаться ни с тобой, ни с кем-то еще. Думала, что должна жить одна и… Возможно, тогда я была беременна.

– Ч-что? – я ошарашенно смотрел на нее, не в силах даже пошевелиться.

– Я жила тогда с Сасаки, – сказала она едва слышно.

– Я… да, я… слышал кое-что от Исао-сана… – ответил я растерянно после долгой паузы.

– А, так ты знал? – спросила она, глядя куда-то мимо меня.

– Нет, мне уже потом рассказали Исао-сан и Наташа-сан.

– Понятно, – тихо ответила Юмэ. – Он говорил: «Ты столько настрадалась, теперь живи глядя вперед». Поэтому и предложил зваться Юмэ-тян. Он… был таким человеком. Добрым, но по-своему. Со временем я поняла, что мы слишком разные. Его взгляды, его мысли… все во мне отторгало их. Я старалась убедить себя, что люблю его, но становилось только больнее. А когда я пыталась уйти, он становился еще более настойчивым… Каждый день мне хотелось от него сбежать.

Ее голос дрожал, будто она все это переживала вновь и вновь, но уже здесь, рядом со мной. Я не перебивал. Чувствовал, что рассказ дается ей крайне непросто, и боялся, что она легко может сбиться.

– Все смешалось, – продолжала она. – И тогда мне показалось, что я беременна. Это было как раз в то время. Я не знала, что делать, и, наверное, поэтому с такой отчаянной нежностью заботилась о Муку. А потом… Сасаки сделал то, что сделал. В тот момент он показался мне дьяволом… – Она опустила взгляд. – Позже все было как в тумане. Очнулась, открыла глаза уже за решеткой. Я мучилась, Яма-тян, каждый день. Я не могла ничего изменить и все время думала, что рожу ребенка от человека, которого хотела убить. На деле все вышло иначе, но я все равно была в ловушке. И тогда я решила, что нужно оборвать все связи с теми, кто знал меня прежней. Прости, Яма-тян.

– Не надо… не нужно извинений, – сказал я, живо представив, как она сидела одна, сжавшись в клубок, обнимая колени. Как ночь за ночью прятала лицо в ладонях и беззвучно плакала. Я в это время метался где-то рядом, ничего не понимая. Позднее раскаяние жгло горло. Я едва не задохнулся от него.

– Какая же я была дура… – прошептала Юмэ. – Разорвала все, сама себя загнала в угол. Даже когда узнала, что не беременна, стало еще страшнее. Я думала, что сошла с ума, что мне нельзя быть с кем-либо рядом, что я причиняю людям только вред и боль… Я правда поверила в это. Решила забыть все, в том числе себя, ту, что писала стихи. Прости… Я ранила тебя тогда, да? Прости…

Ее плечи дрожали. Я протянул руку и осторожно коснулся ее пальцев. Юмэ качнула головой, прикрыла лицо ладонями и заплакала. Тихо, сдавленно, будто боялась потревожить тишину ночи или еще больше всколыхнуть воспоминания.

– Юмэ-тян…

– Да? – откликнулась она едва слышно. Подняла голову. В глазах, затуманенных слезами, отражался лунный свет.

Ее глаза были похожи на драгоценные камни, которые сияли только ночью, когда все остальное обычно тонуло в тени. И в этих глазах я увидел свое отражение. Ее губы были совсем рядом. Я понял: настал тот самый миг настоящего прощания. Любовь, что зародилась когда-то тихо, в сердцах лишь двоих, о которой никто не знал и не догадывался, сейчас так же тихо подходила к концу.

Казалось, поцелуй был бы естественным завершением нашей беседы, но вдруг я ощутил, что, если сделаю это, сияние той давней ночи в руинах, той ночи, которая казалась недавно вечностью, когда мы целовались под звездами, окруженные кошками, померкнет навсегда.

Губы Юмэ, такие близкие ко мне, дрогнули, выронив едва слышный выдох, похожий на стон. Но слова так и не родились. Я заглянул ей в глаза. И левый, и правый что-то шептали мне, без звука, но при этом очень громко и ясно. Я понял это молчаливое послание. Пришло время прощаться.

Кажется, она думала о том же. Мы сидели рядом, чувствуя тепло друг друга, но наши губы так и не соприкоснулись. Только взгляды обменивались последними словами. Да. Пришло время прощаться. Мы вытирали друг другу слезы пальцами. Слезы, стекавшие по ее щекам, вбирали в себя огни Золотой улицы и лунный свет, становились золотыми и серебряными.

– Юмэ-тян… все было правильно…

– Да? – спросила она едва слышно.

– Путь был долгим, но ты нашла того, кто готов идти с тобой рядом. Мужа, с которым ты можешь воплощать свои самые смелые мечты. У вас родился ребенок…

Слезы еще блестели на ее лице, но сквозь них проступала теплая, почти детская улыбка.

– Раз уж мы больше не увидимся, я хочу кое-что передать тебе…

Я достал из сумки то, что долгие годы хранил в ящике барной стойки: самодельную книжечку, сшитую из семнадцати листов, с грубоватой обложкой, которую тоже сделал сам.

– Мы ведь собирались писать ее вместе, помнишь? Но так и не встретились… – коротко вздохнул я. – Поэтому я закончил ее один.

Я бережно положил книжечку в ее ладонь, и она, будто боясь спугнуть воспоминание, приняла ее молча.

– «Коты Синдзюку»… – тихо прочитала она.

– Да. Те кошки из прошлого смотрят на тебя оттуда.

Юмэ склонила голову, прижав щеку к самодельной обложке, будто слушала биение книжных страниц. А потом подняла взгляд – в глазах ее снова блестели слезы.

– Спасибо тебе, Яма-тян…

– Я всегда надеялся, что когда-нибудь смогу вручить ее тебе, – ответил я с тихой улыбкой. – И… можно я спрошу? Перед тем как мы с тобой попрощаемся.

– Да, конечно, – кивнула она, проведя по обложке кончиком пальца так осторожно, словно боялась, что книга растает у нее в руках.

– Трехцветная кошка Эри… это ведь ты, правда?

На мгновение она замерла, а потом медленно кивнула:

– Да.

Ее пальцы коснулись глаз, стирая последние слезы, и она улыбнулась – светло и спокойно, нежно.

– Я позволил себе обмануться словами «разные глаза». Я думал, что речь только о цвете радужки, а теперь понял, почему никогда не встречал ту кошку. Потому что Эри была ты, Юмэ-тян. Теперь мне все ясно… Выходит, на том рисунке кошачьего семейства находятся ты и шестнадцать кошек…

– Верно, – ответила она тихо.

– Этот сборник в единственном экземпляре. Так что… мне придется попрощаться с ним. В последний раз… я подарю его трехцветной кошке Эри.

Я взял книжечку обратно, раскрыл и нашел стихотворение, посвященное Эри. Было уже темно, но луна сияла так высоко, что ее свет ложился на страницы, словно серебряная пыль. И я прочел стихотворение тихо – так, чтобы слышала только одна Юмэ.

Я закончил читать и протянул Юмэ книжечку обратно. Она подняла лицо, моргнула пару раз, будто возвращаясь из сна, и снова прижала самодельный сборник к груди.

– Яма-тян…

– Да?

– Спасибо. Я… даже не знаю, что еще сказать…

– Понимаю, – усмехнулся я тихо. – Вдруг услышать такое… наверное, нелегко.

– Я… была такой кошкой для тебя?

– Наверное.

На ее лице отразилось что-то сложное: теплое, но тревожное. Потом, будто прислушиваясь к себе, она слегка повернула голову, глядя на меня правым глазом.

– Мой правый глаз, кажется, все еще переживает.

– Почему?

– Он говорит, что я больше не должна касаться стихов.

– А… левый? – осторожно уточнил я.

– Он говорит, что я снова хочу писать.

Я обнял Юмэ за плечи осторожно, будто боялся, что этот миг рассыплется от малейшего движения. Объятие длилось недолго, не дольше, чем падает звезда. Потом мы вместе поднялись.

– Юмэ-тян, когда окажешься за границей… будь осторожна с водопроводной водой.

– Хорошо.

– И… продолжай писать.

– И ты тоже, Яма-тян.

Ответа я ей не дал. Только подарил улыбку, мягкую, как свет луны, что все еще висела над Золотой улицей.

Мы подошли к ступеням святилища. Я знал, что она скоро поймает такси, уедет, исчезнет в потоке ночных огней. И все равно не хотел смотреть ей вслед.

– Юмэ-тян, давай попрощаемся здесь.

– Да, давай…

– Юмэ-тян…

Она сделала пару шагов назад, подняла руку, в которой держала книжечку.

– Прощай, Яма-тян.

– Прощай.

Она помахала мне. Движение было легким, словно взмах крыла бабочки. Улыбнулась. И повернувшись, медленно спустилась по ступеням святилища, пока ее силуэт не растворился в серебряном свете луны.

Я стоял неподвижно. Казалось, время остановилось, но на самом деле двигалось все, кроме меня. Вокруг были только лунный свет и мое одиночество. Я думал о том, что ничто не знает покоя. Все меняется, что-то уходит, что-то остается. Даже сердца людские зыбучи, как песок в ладонях. Лишь луна остается прежней: ее бледный свет освещает каждую песчинку, уносимую ветром. Наверное, в этом и заключается единственная правда. И потому уже чудо – встретить человека, с которым можно пересечься взглядом хоть раз за всю жизнь.

Я долго стоял так, словно прирос к земле, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Телом я был в Синдзюку, но сердцем – где-то далеко, на холодной стороне луны. Вернул меня обратно кот, который вдруг перебежал дорогу прямо передо мной. Редкое зрелище для нынешнего Синдзюку. Кот был молодой, его морду словно покрывала маска.

– Привет, – вырвалось у меня. – Откуда ты взялся?

Кот остановился, обернулся. Узор на черно-белой мордочке складывался в изящную восьмерку. В круглых, как гранатовые зерна, глазах блеснули красные искры. Я медленно присел, стараясь не спугнуть животное. Кот – теперь уже Гранатик – замер, пристально глядя на меня.

– Где ты живешь? – спросил я.

Он чуть присел, коротко мяукнул. Мне почудилось, будто он ответил:

– Какой там адрес…

– А как тебя зовут?

Наверное, зря я протянул руку. Гранатик вздрогнул, отвернулся и стрелой скрылся за главным павильоном святилища.

Я поднялся, снова посмотрел на луну, такую же неподвижную, как и прежде. А потом глянул вниз, на россыпь огней Золотой улицы. Пора было идти.

Посылка из Стамбула пришла месяца через два. Когда я зашел в бар как обычный клиент, Хирото, не говоря ни слова, поставил на стойку картонную коробку:

– Для тебя, Яма-сан. Из-за границы что-то.

Прежде чем я разглядел имя отправителя, взгляд уже зацепился за надпись латиницей: Yume. Я сразу понял, от кого эта посылка. Отхлебнул «Хоппи», вскрыл коробку прямо там, у стойки.

Внутри лежали несколько пакетиков турецкого чая и небольшой стеклянный шарик, завернутый в ткань. На синем фоне черной краской был нарисован глаз. А еще в посылке был плотный конверт. В конверте я нашел аккуратно переписанные стихи из моего сборника. Новая версия «Котов Синдзюку», написанная, должно быть, рукой самой Юмэ. А вместе с ними – один лист голубой почтовой бумаги:

Я снова и снова перечитывал строки на голубой бумаге, допивая свою кружку «Хоппи», слегка горьковатого пива, которое всегда напоминало мне о прошлых вечерах. Пальцем я водил по гладкой поверхности стеклянного назар бонджука – турецкого глаза-оберега – и невольно вспоминал взгляд Мамэтаро, того самого кота, что когда-то, четверть века назад, впервые появился в моем окне.

Затем я открыл новую версию «Котов Синдзюку», созданную рукой Юмэ-тян. Из книги выскользнул сложенный листок. Развернув его, я увидел знакомое семейство: Мамэтаро, Тото, Коко – все они были там, будто никогда и не уходили. А рядом с трехцветной Эри я заметил нового кота, которого раньше не было. Кота в маске по имени «Яма-тян». Под его лапками мелко было выведено: «Заблудший кот».

Я долго смотрел на эту робкую, чуть неуверенную мордочку. Ее контуры расплывались, и мне пришлось прижать пальцы к уголкам глаз. Да, плакса остается плаксой, сколько бы лет ни прошло. Что поделать. Но вдруг я кое-что заметил.

Я снова раскрыл «Котов Синдзюку», переписанных рукой Юмэ-тян. И точно. В самом конце, где раньше ничего не было, теперь появилось новое стихотворение. Стихотворение о восемнадцатом коте.

Я забыл даже о своей кружке и перечитывал стихотворение о восемнадцатом коте снова и снова. Читал, не сдерживая себя, оставаясь тем же самым плаксой, каким был когда-то. Мое сердце все еще блуждало где-то там, в тепле того человека, с которым мы когда-то обнимались среди руин, пока Хирото не окликнул меня:

– Что с вами, Яма-сан?

С той ночи на холодильнике в «Каринке» появился новый рисунок кошачьего семейства. Оригинал я храню у себя в кабинете бережно, как святыню. А на холодильнике висит копия: пусть закоптится от дыма с гриля, зато будет на виду. Иногда гости, заметив рисунок, спрашивают:

– А это что?

Я не вдаюсь в подробности и обычно отвечаю:

– Когда-то давно, когда в этих краях водилось много кошек, тут бывал человек, который их очень любил. Это он нарисовал.

Недавно один молодой парень, зашедший просто так, задержал взгляд на рисунке дольше обычного. Он рассказал, что недавно окончил университет где-то в регионе и теперь работает в Токио. Похоже, у него еще не так много друзей. Свою первую кружку «Хоппи» он выпил, не отрываясь от смартфона. Но ко второй поднял голову и вдруг спросил:

– Что это за рисунок?

Я объяснил ему. Он удивился:

– Неужели было время, когда в Синдзюку водилось столько кошек?

Я кивнул и показал на кухонное окно:

– Они так часто появлялись за этим окном, что мы даже заключали пари, какая кошка придет следующей.

Парень рассмеялся, держа кружку в руке, но, кажется, не поверил. Вместо того чтобы продолжить разговор, он стал жаловаться на жизнь в Токио: сказал, что любит кошек, но не может завести из-за тесной квартиры.

– А зачем заводить? – сказал я, наливая себе очередной «Хоппи». – С ними можно просто дружить.

– Наверное, вы правы, – кивнул он и тут же принялся за только что приготовленный мной жареный перец. – Невероятно вкусно! – Его глаза засветились, и он съел все до самой плодоножки. А потом вдруг воскликнул:

– Ого! – И показал на кухонное окно.

На заборе сидел кот. Кот в маске. Тот самый Гранатик, который однажды появился в святилище Ханадзоно, в ночь, когда я по-настоящему попрощался с Юмэ-тян. Гранатик прижался мордочкой к стеклу, взглядом окинул все помещение и посмотрел на нас с выражением, будто спрашивал: «Что, опять веселитесь?»

А потом плавно, почти бесшумно скользнул в темноту за окном.

– И правда приходят кошки, – сказал парень.

– Ага, – ответил я.

По случайному совпадению в тот самый момент в баре заиграла та же песня, что звучала в ночь, когда я впервые открыл стеклянную дверь «Каринки»: Downtown Train Тома Уэйтса.

– «Если бы я тогда сел на тот поезд… может, мы бы снова встретились…» – его прокуренный голос хрипло выводил слова, растворяясь в гуле последнего куплета.

Очередная ночь в Синдзюку подходила к концу. Неон уже гас, уступая место первому свету. Где-то вдали стихал шум поездов, и казалось, что город наконец выдохнул.

В баре оставались лишь я, луна за мутным стеклом и старая песня, звучавшая будто из другого времени. Я провел ладонью по стойке, на которой блестели капли расплесканного «Хоппи», и тихо сказал в полумрак:

– Поезд ушел, но, может, кто-то все-таки успел на него.

За окном начинался рассвет. И новая, бесконечно похожая ночь уже ждала своего часа.

За вымышленными событиями этой истории стоят лишь два факта из реальности: в молодости автору было отказано в возможности сдать вступительный экзамен на желаемую работу по причине дальтонизма, а на холодильнике в одном замечательном синдзюкском баре действительно висел «Рисунок кошачьего семейства».

За вычетом этих двух деталей все произошедшее на страницах – вымысел.

Любое сходство с реальными людьми или организациями случайно, даже если бы его можно было разглядеть в кошачьем коготке.

Посвящается:

Юмэ-тян и кошкам Синдзюку из далекого прошлого.

Профессор факультета международных исследований Университета Мэйдзи Гакуин. Писатель и певец. Окончил Университет Васэда: Первый факультет литературы, отделение восточной философии.

Поработав автором текстов и сценаристом для радио и телевидения, а также зарубежным корреспондентом, в 1990 году создал группу The Society of Shouting Poets («Общество кричащих поэтов»). Автор текста песни The Time of Departure («Время отправления») – темы зимних Паралимпийских игр в Нагано. Также выступал как ведущий ночного радиоэфира. Его программа Justice Radio Jean Belljean на сети Nippon Broadcasting System была удостоена премии Фонда культуры вещания (Broadcasting Culture Fund Award). В 2000 году уехал в Нью-Йорк и прожил там три года, выступая с японско-американской группой. Вернувшись в Японию, всерьез занялся литературой, также публикуясь под псевдонимом Тэцуя Акагава. Автор множества книг.

Его роман Sweet Bean Paste («Сладкая паста из бобов») был экранизирован режиссером Наоми Кавасэ и стал фильмом открытия Каннского кинофестиваля 2015 года. Роман переведен на 26 языков, включая французский, английский, немецкий и итальянский. Роман Cats of Shinjuku («Коты Синдзюку») на данный момент издан на 11 языках. В 2017 году Sweet Bean Paste получил во Франции литературную премию DOMITYS и премию читательских симпатий в мягкой обложке Le Prix des Lecteurs du Livre de Poche, а в 2023 году был отмечен премией за перевод Университета Лион III. В 2019 году эссе A Dosimeter on the Narrow Road to Oku («Дозиметр на узкой дороге в Оку») удостоилось премии Японского клуба эссеистов. Среди недавних работ – Dig Up the Sun («Откопай солнце»), The World of Lucky Tom and the Butterfly («Мир Лаки Тома и бабочки») и Blue Whirlpool («Синий водоворот»). Подкаст Durian Sukegawa ECHO WORDS обновляется еженедельно.

Руководитель редакционной группы Анна Золотухина

Ответственный редактор Анна Феликсова

Литературный редактор Елена Гурьева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке и авантитуле Вероника Петрова

Оформление блока A.Smirny

Корректоры Наталья Воробьева, Дарья Ращупкина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Речь идет об экономическом пузыре 1980–1990-х годов в Японии. Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Имеется в виду крупная телекомпания в районе Акасака (Токио), один из центров японской медиаиндустрии.

Хативарэ, сабатора, кидзитора – виды кошачьих окрасов.

Речь идет о русской народной песне «Калинка-малинка». Поскольку в японском языке нет звука «л», по-японски название этой песни звучит как «Каринка-маринка».

Тюхай – коктейль на основе соджу и газированной воды, часто с фруктовыми добавками.

«Хоппи» – популярный в Японии безалкогольный пивной напиток.

Ра́мен – японское блюдо с лапшой в мясном или рыбном бульоне с добавками в виде зелени или вареных яиц.

Кидзитора – японский термин для обозначения полосатых кошек с коричнево-черным окрасом.

Суффикс «–тян» выражает ласковое или дружеское обращение.

Якитори – шашлычки из курицы.

Сётю – крепкий алкогольный напиток, обычно крепостью 25–30 градусов. Его часто разбавляют водой, газировкой или «Хоппи».

Хативарэ – название окраса котов с белой отметиной на морде.

Умами – так японцы называют «пятый вкус», который можно описать как мясисто-бульонный, насыщенный и глубокий. Характерен для соевого соуса, бульонов и жареного мяса.

Для тех, кто путается в окрасах: 1) рыжие – светлые, «солнечные» коты; 2) кидзитора – полосатые, темно-коричневые с черным, напоминают фазана; 3) сабатора – серебристо-черные, с узором скумбрии; 4) черепаховые – почти всегда самки, шерсть у них переплетена с рыжим и черным, глаза часто медово-желтые. Прим. авт.

Лимонный сауэр – популярный японский коктейль на основе содовой и сётю или водки, обычно с соком лимона.

Кошачий гэмбл – от английского gamble – азартная игра.

В оригинале книги название игры звучит как «Нэко-джан». Это сокращение от «нэко» («кошка») и «джанкэн» («камень, ножницы, бумага»).

Сэйта – японское имя: «сэй» означает «ясная погода», «та» – «толстый, полный». В Японии часто встречаются имена с особыми значениями.

Яматай – легендарное древнее царство на Японских островах (II–III вв. н. э.), упоминаемое в китайских хрониках.

8 мм – формат кинопленки для домашних и учебных съемок, широко использовавшийся в 1960–1980-х годах.

В японских университетах существует централизованная система трудоустройства (шушоку-какудо), при которой студенты заранее подают заявки и проходят собеседования, часто начиная со второго-третьего курса.

Роппонги – район Токио, связанный с ночной жизнью, бизнесом и медиа.

Тораномон – деловой квартал в Токио, где расположено множество офисов крупных компаний и телеканалов.

«Сибуя Хатико ТВ» – условное название, отсылающее к площади Сибуя и статуе собаки Хатико – культовому месту встреч в Токио.

«Тохо» – крупнейшая японская киностудия, создатель «Годзиллы» и фильмов Куросавы.

«Тоэй» – известная киностудия, выпускавшая анимацию и сериалы.

«Сётику» – одна из старейших киностудий Японии, связанная с театром кабуки и авторским кино.

«Дэнцу» – самое крупное рекламное агентство Японии, оказывающее влияние на СМИ.

«Хакусэдо» – второе по величине рекламное агентство страны.

Красно-зеленая слабость – разновидность дальтонизма.

Тест из цветных точек – тест Ишихары, стандартная проверка цветовосприятия в Японии.

Торговые дома – уникальные японские корпорации, которые занимаются всем сразу – от экспорта лапши в Азию до закупки нефти на Ближнем Востоке. Для японцев работа в торговом доме считалась престижной карьерой.

Танцзалы Сибуи – дешевые танцевальные клубы в послевоенном Токио, куда ходила молодежь, несмотря на нищету.

Смерть мозга – в 1980–1990-е годы в Японии эта тема была крайне спорной: общество еще не пришло к согласию по вопросу трансплантации органов, что делало сюжет смелым и рискованным.

Храм Киёмидзу – знаменитый буддийский храм в Киото. В японской культуре существует выражение «прыгнуть с лестницы Киёмидзу», что означает «решиться на отчаянный поступок».

«Утидзя домэ» – вероятно, название телевизионной программы или продюсерского центра. В данном контексте речь идет о телесреде Токио.

Аояма-дори – одна из центральных улиц Токио, соединяющая районы Сибуя и Минато. Известна бутиками и офисами крупных корпораций.

Революция в Восточной Европе – политические события 1989 года (Польша, Венгрия, Чехословакия, ГДР и др.), приведшие к падению социалистических режимов.

Ганмодоки – японское блюдо из жареного соевого творога с овощами, часто подается в бульоне.

Сан – уважительное обращение к человеку, считается нейтральным и вежливым, применимым к любому взрослому.

Под «безжалостными рейдерами» могут подразумеваться агрессивные коллекторы, члены полукриминальных группировок или наемники бизнеса, «выбивающего» деньги.

Кабуки-тё – один из самых популярных кварталов развлечений в Токио, известный своими барами, клубами и ночной жизнью.

Тамаго-сенсей – прозвище, буквально означающее «учитель-яйцо».

Хакагэ-сан – прозвище, дословно переводимое как «господин Сталь».

Перец шишито – японский зеленый сладкий перец, который обычно подают обжаренным на гриле.

Подобный жест в японской культуре можно трактовать двояко: как шутливо-дружеский или как покровительственно-уничижительный.

Дальнее инфракрасное излучение – тип теплового излучения, характерный для древесных углей. В японской культуре приготовления пищи считается, что именно оно придает блюдам особую мягкость и равномерность прожарки.

Пэко-тян – девочка с веснушками и высунутым язычком, талисман японской кондитерской компании Fujiya. Ее образ знаком каждому японцу, поскольку украшает витрины магазинов и упаковки сладостей, являясь символом беззаботного детства.

«Альта» – торговый центр и популярное место встреч у станции «Синдзюку», особенно на восточной стороне.

Конкорс – просторный переход или зал на вокзале, где сходятся разные пути движения пассажиров.

Подразумеваются ситуации, когда люди не смогли встретиться или разошлись, не заметив друг друга.

Санта-Клаус – в Японии это образ, лишенный религиозной подоплеки, который воспринимается скорее как символ праздника и романтики. Рождество в Японии считается временем для пар, а не семейным торжеством, поэтому Санта-Клаус часто ассоциируется с подарками и особой атмосферой свидания.

«Эфес» – известное турецкое пиво, названное в честь античного города Эфес. В 1980–1990-е годы стало популярным в Японии в ресторанах турецкой кухни.

Ракы – крепкий турецкий алкогольный напиток на основе винограда и аниса, при добавлении воды становится молочно-белым. В Турции его называют «львиное молоко».

Икэбукуро – один из центральных районов Токио, известный своими универмагами, вокзалом и молодежной культурой.

Мамэтаро (букв. «бобовый Таро») – традиционное японское имя, часто даваемое мальчикам или домашним питомцам, несет оттенок простоты и миловидности.

Линер (от англ. liner pen) – техническая ручка с тонким наконечником, часто используется художниками или дизайнерами для четких линий и аккуратного письма.

Энка – жанр японской популярной музыки, сформировавшийся в ХХ веке и сохраняющий традиционные мелодические интонации, напоминающие старинное японское городское и народное пение.

Танка и хайку – традиционные жанры японской поэзии. Танка – пятистрочное стихотворение из 31 слога, хайку – трехстишие из 17 слогов, обычно посвященное мгновению природы.

Миядзава Кэндзи (1896–1933) – один из самых известных японских поэтов и писателей, автор сказок и стихов, соединяющих лиричность, философию и природу. Его творчество высоко ценится в Японии и по сей день.

Хагивара Сакутаро (1886–1942) – японский поэт, один из основоположников современной японской поэзии.

Канэко Мицухару (1895–1975) – японский поэт и прозаик, известный как эксцентричный модернист, автор путевых заметок и радикально смелой поэзии.

Такамура Котаро (1883–1956) – японский поэт и скульптор, один из первых модернистов.

Кусано Синпэй (1903–1988) – японский поэт, представитель модернизма, известный своим циклом «Лягушки», где простые образы становятся носителями философских смыслов.

Хидзики – съедобные бурые водоросли, популярный ингредиент японской кухни. Абураагэ – тонко нарезанный и обжаренный во фритюре тофу.

В японских барах принято относиться к выходящему гостю с определенным уважением: когда человек встает, окружающие часто инстинктивно выпрямляются, словно отдавая молчаливую дань моменту.

«Кохаку» – новогодний телевизионный музыкальный конкурс, ежегодно транслируемый NKM.

Иероглиф состоит из ключа «сердце» и знака «потерять, потеря», что интерпретируется как «потерять сердце».

Quiz Derby – популярная японская телевизионная викторина, шедшая с 1976 по 1992 год.

Силы самообороны Японии – вооруженные силы страны, формально не считающиеся армией в традиционном понимании, что связано с конституционными ограничениями после Второй мировой войны.

Юмэ в переводе с японского означает «сон».

Ракуго – традиционный японский жанр устных юмористических рассказов.

Эпоха Сёва (1926–1989) – период правления императора Хирохито, ассоциирующийся с индустриализацией и культурными переменами.

Эпоха Хэйсэй (1989–2019) – период правления императора Акихито, время стремительного технического прогресса и цифровизации.