Полдень. Весна напоила теплом воздух и землю. К маленьким белым облачкам тянутся ярко зазеленевшие вершины окрестных холмов. А далеко, над холмами Дэлимана, кружат журавли.

Гулуцэ, оседлав козлы для пилки дров, раскрыл учебник арифметики. Он отводит глаза от далекой журавлиной стаи и углубляется в учебник.

— «Делитель равен делимому, деленному на частное», — читает он, болтая ногами.

Разогретые камешки приятно щекочут голые пятки. Над колодцем в ветвях шелковицы восторженно кричат воробьи. За забором кое-где мелькают пестрые бабочки.

— «Если мы увеличим делитель в несколько раз, частное уменьшится во столько же раз. Если делитель…»

Мимо Гулуцэ, довольные и важные, бредут куры и, кудахча, купаются в песке. За ними хитрым глазом следит рыжий щенок, растянувшийся в тени. Он высунул язык и тяжело дышит. Вдруг щенок чихает и трется мордой о лапы. «Видно, букашка залезла ему в нос», — озабоченно думает Гулуцэ.

Высоко в небе слышно знакомое однообразное курлыканье. Над головой Гулуцэ летят журавли. Он провожает их взглядом, и, хотя немеет шея и глаза от яркого света наполняются слезами, Гулуцэ долго смотрит в сияющую голубизну, любуясь плавным кружением стаи.

Щенок недовольно ворчит. Перед Гулуцэ с граблями в руках появляется его товарищ Тони.

— Пошли… три часа… Все ребята на участке.

— Я готовлюсь, ведь завтра меня спросят… Зайди потом.

Тони уходит, волоча грабли. Разбегаются, кудахча, испуганные куры.

— Вот, поучи тут, — бормочет Гулуцэ. — А не пойти ли заниматься в сад?

Гулуцэ выходит в сад и, расстелив одеяло на траве, ложится на спину. Небо огромно и кажется пустынным. Журавли теперь где-то далеко… Гулуцэ переворачивается на живот и сосредоточенно читает:

— «Делитель равен делимому, деленному на частное… если… если…»

Букашка, маленькая-премаленькая, с двумя красными полосками на черной спинке, ползет по корешку книги. Ее похожие на антенны усики трепещут в воздухе, она мгновенно устремляется по открытой странице к пятнадцатому рисунку, где так аппетитно нарисованы круглые хлебы, и, остановившись, словно обнюхав их, ползет дальше. Погуляв по одеялу, зарывается в траву, затем взбирается на сломанный репейник. Падает и лезет вновь. Ползая на коленях, Гулуцэ внимательно следит за ее передвижением.

— Хочешь, я помогу тебе? Не нравится? Пожалуйте вниз. Опять лезешь? Капризница! Сама не знаешь, чего хочешь! Теперь спускайся! Посмотрим, что будет дальше.

Букашка взбирается на дерево, проползает сквозь колючую изгородь и ныряет в траву. И только через час Гулуцэ снова берется за книгу. Букашка тоже вернулась — сидит у той же самой картинки с хлебами.

— Сколько времени ты теряешь зря, — упрекает ее Гулуцэ. — Вертишься, вертишься и снова возвращаешься туда, откуда ушла. А я… я не могу тратить время, как ты. «Делитель равен делимому, деленному на…»

Со двора его окликает какой-то мальчик:

— Гулуцэ, придешь на участок? Мы сажаем рассаду.

— Я учу… Завтра меня спросят.

«И здесь мешают, не дают заниматься. Пойду домой», — сердится Гулуцэ.

Из окна его комнаты видна река, а за ней зеленый Дэлиман. Темная зелень листвы окаймляет поляну с одиноким дубом — мощные ветви словно вонзаются в облако.

«Отправлюсь-ка я на Дэлиман, — решает Гулуцэ. — Там можно заниматься спокойно».

Спустя полчаса он уже сидит на траве под высоким дубом. Здесь земля еще сырая — сидеть на ней неприятно.

«А что, если я заберусь на дуб?» — думает Гулуцэ.

Кое-как, карабкаясь по стволу, он лезет на дерево и достает из-за пазухи учебник:

— «Делитель равен делимому, деленному на частное…»

Как немеют ноги и спина! Гулуцэ ищет другую ветку, поудобнее, забирается выше и выше. Наконец он достиг вершины и может успокоиться.

Внизу, в долине, раскинулся городок. Гулуцэ скользит взглядом по крышам домов и находит свой дом с двумя окнами на улицу. За ним, за небольшими холмами, синеет Белый Криш, словно лента, перехваченная кое-где мостами — пряжками. Далеко впереди высится в сизом мареве гора Гэина. Журавли, рассеявшись по всему небу, облетают дозором горизонт. А над городом и рекой, над холмами и горой Гэиной, над журавлями, в синеве — он, Гулуцэ! Кругом необъятная ширь и тишина. Только ветерок перебирает его волосы. Гулуцэ прячет книгу и жадно смотрит вдаль. Дуб слегка покачивается, и мальчику кажется, что он летит, летит, как птица, как облачко, как самолет. Гулуцэ раскачивает ветви, все сильнее наклоняясь то в одну, то в другую сторону, и беспрерывно гудит, пока не начинают болеть челюсти. Как быстро мчится его самолет над зеленым морем. Но мотор дает перебои, мотор сдает. Отдохнув немного, Гулуцэ снова гудит, снова включает мотор.

Когда он вырастет, он станет летчиком, пролетит над Дэлиманом, сделает круг над городом, над домами ребят и сбросит им письма. Только бы избавиться от арифметики. Учительница говорит, что без знания арифметики нельзя стать летчиком… Но какая же здесь связь? Гулуцэ нажимает на рычаг и гудит, гудит снова…

Из-за холма показывается стая ворон и летит прямо к дубу. Гулуцэ хватает ветку — пулемет — и стреляет: тррр… трррррр… Вороны хлопают крыльями и, испуганно каркая, рассеиваются. «Противник», не выдержав атаки, скрывается вдали. Медленно покачиваясь, одиноко падает черное перо. А солнце все ниже и ниже склоняется к закату.

— «Делитель равен делимому, деленному на частное. Если мы увеличим делитель на…» — снова читает Гулуцэ.

Внизу, в листве дуба, слышится какой-то таинственный шорох. Гулуцэ пытается разглядеть что-нибудь в густой зелени. И вдруг где-то совсем близко раздается звонкое «ку-ку, ку-ку!»

Гулуцэ, испугавшись, быстро спускается на землю. Из листвы вылетает серая птица и, широко взмахнув крыльями, скрывается в каменном карьере. Кукушка! Гулуцэ бежит за ней, но птица исчезла, спряталась в кустах под известковой стеной.

— Ку-ку! — кричит Гулуцэ и слышит ответ:

«Ку-ку!»

— Ку-ку! — перекликается Гулуцэ с невидимой птицей.

«Ку-ку!»

Почти совсем стемнело. С гор тянет прохладой, деревья стоят, как великаны, готовые схватить мальчика.

— Приду завтра, — громко говорит Гулуцэ.

«…автра…» — доносится из карьера.

Гулуцэ озирается. Потом кричит басом:

— Ку-ку!

«Ку-ку!» — так же басом отвечает кто-то.

Гулуцэ раскрывает книгу и громко читает:

— «Делитель равен…»

«…авен…»

— Ку-ку!

«Ку-ку!»

Наконец он понял: эхо… Это только эхо!..

Домой Гулуцэ возвращается, дрожа от холода.

— Где ты был? Тебя искали ребята, — встречает его встревоженная мама.

— Я учил арифметику… Завтра меня спросят.

На следующий день Гулуцэ одиноко возвращается из школы. Припекает яркое весеннее солнце. Зеленые вершины холмов тянутся к легким белым облачкам. Вдали кружат журавли. Порхают мотыльки. Ласточки, словно стрелы, проносятся в синеве. Воробьи…

Но Гулуцэ ничего не замечает. Он бредет по дороге и бормочет огорченно:

— Целый день учил… только одну арифметику. Больше ничего не делал… А когда вызвали, я ничего не знал. Почему? Почему?

Из рощи над рекой доносится голос кукушки.

Наш класс занимается после обеда, с половины второго. На днях я вышел из дому раньше обычного, часов в десять утра. Мне хотелось побывать у некоторых ребят, отстающих в учебе. Прежде всего навестить Игната, потом зайти к Ангелу, а если останется время, — и к Мушату.

На последнем сборе отряда я попросил этих ребят ответить письменно на вопрос: «Чем я занимаюсь в свободное время». Их ответы, аккуратно написанные на листочках, были у меня в кармане. Я развернул первый попавшийся листок. Это был ответ Игната.

«Я встаю в семь часов утра. В восемь начинаю заниматься. Сначала читаю записи, потом учу по учебнику. В десять часов завтракаю и полчаса играю с братишкой. Затем делаю письменные уроки и рисую. Иногда я успеваю до обеда повторить все уроки; в половине первого обедаю, складываю учебники и иду в школу!»

Я вынул из кармана другой листок и прочитал:

«Ангел Ион, VI класс «Б».

Я встаю, когда мама уходит на фабрику, — около семи утра. До восьми часов одеваюсь и завтракаю. С восьми до половины одиннадцатого занимаюсь. Особое внимание уделяю физике и математике — предметам, по которым у меня переэкзаменовки. Потом играю, а с одиннадцати часов выполняю письменные задания. В половине первого обедаю и ухожу в школу».

«Очень хорошо, — подумал я, ускорив шаги, — как раз застану их за уроками».

Я не успел прочитать третью записку, как внезапно за углом лицом к лицу столкнулся с… Мушатом.

Увидев меня, он в смущении прижался к забору и, пробормотав чуть слышно: «Здравствуйте», хотел проскользнуть мимо.

— Ты куда, Мушат?

— В школу, товарищ вожатый.

Действительно, под мышкой он держал ранец.

— Но ведь только половина одиннадцатого. Еще три часа до начала занятий.

Мушат растерянно молчал.

— У вас дома нет часов? — спросил я сочувственно.

— Есть.

— Почему же ты так рано идешь в школу? Постой, но ведь в школу другой путь… Почему ты пошел по этой улице?

Мушат, уставившись в землю и краснея, перекладывал ранец из одной руки в другую, а ногой уперся в край тротуара с такой силой, словно пытался сдвинуть его с места.

Вдруг он оживился и поднял голову:

— Я шел к Игнату, товарищ вожатый. Мы вместе занимаемся по географии. У меня порвалась карта…

— Хорошо, — обрадовался я. — Мне тоже к нему. Пойдем вместе.

Через десять минут мы подходили к дому Игната на улице Олэнешть. Во дворе на нас нерешительно залаяла собака, но тут же, помахивая хвостом, подбежала к нам. Из сарая вышел белокурый мальчик в длинной рубашонке — маленький братишка Игната.

— Тити нет дома, — сказал он и, протянув мне ручонку, с важностью представился: — Меня зовут Ликэ. Тити ушел с Ангелом в школу и не взял меня с собой.

— Тебя в школу? В какой же класс, Ликэ? — спросил я.

— Да нет, не в вашу школу. У них есть своя школа. Они учат воробушков.

Краем глаза я увидел, что Мушат хмурится и делает отчаянные знаки малышу.

Но тот увлеченно продолжал:

— Я им мешаю, воробьи пугаются и улетают. Вот и не взяли меня. А у нас есть клетка из проволоки. Хотите покажу?

— Конечно хочу, принеси!

Малыш побежал к дому, а я спросил у Мушата:

— Послушай, Мушат, куда пошли мальчики?

Мушат вздыхал и моргал глазами.

— За воробьями, товарищ вожатый, — наконец произнес он.

— За воробьями?

— Да.

— Зачем?

— Понимаете, они ждали меня тут… Я купил клей… Он у меня в ранце… Этим клеем мы намажем в поле ветки и колючки, чтобы воробьи прилипали…

— А что вы делаете с воробьями?

— Молодых учим носить письма.

— Письма? — удивился я. — Как же вы это делаете?

— Видите ли, пока у нас еще не получается, но мы добиваемся. Мы читали о почтовых голубях…

— И что же?

— А у нас нет голубей… Вот мы и ловим воробьев.

— Ну и как?

— До сих пор у нас были два воробья, — уже оживленно стал рассказывать Мушат. — Неделю мы их держали у Игната и кормили червяками и разными зернами… даже халву давали… Потом принесли их ко мне, два дня совсем-совсем не кормили, а на третий день привязали к лапке записку и голодных выпустили. Мы думали, что они полетят, чтобы поесть, прямо к Игнату и отнесут наше письмо.

— Куда же они полетели?

— Полетели… прямо в поле… Может быть, там у них остались дети… Теперь мы поймали молодых птиц, у которых нет детей.

— А где сейчас Игнат и Ангел? — спросил я.

— В поле. Не дождались они меня с клеем и просто взяли ведра и веревки. Поймают и без клея, хотя, конечно, так труднее, уж очень шустрые эти воробьи: пока упадет ведро, они — фьють! — и вспорхнули. А знаете, как мы их ловим? — стал объяснять Мушат. — Ставим ведро на колышек, привязанный веревочкой, под ведро набросаем хлебных крошек, а потом спрячемся и ждем. Воробей прилетит и начнет клевать крошки. Тут не зевай: дергай за веревочку, колышек упадет, и воробей окажется в плену под ведром. Просто ведь! Правда, это еще не все — ведь его из-под ведра нелегко достать. Как только начнешь приподымать ведро, воробей — глядь! — и увильнул. Много птиц так от нас улетело! Всего двух поймали. Вот и придумали мы работать с клеем. Тут дело пойдет вернее. Прилетит воробей, сядет, да и приклеится — только подходи и бери его!

Я едва подавил улыбку. И тут же с тревогой подумал о том, сколько времени ребята теряют напрасно. А ведь в последней четверти ни у одного из них нет хорошей отметки. Надо было прекратить эту охоту за воробьями.

Я спросил:

— Мушат, а мы с тобой можем поймать воробья?

Мушат обрадовался:

— Конечно, товарищ вожатый. Хоть сейчас. Видите корытце? Оно подойдет.

Он мгновенно вынул из кармана веревочку, привязал к ней небольшой колышек, воткнул его в землю и подпер колышком край перевернутого корыта. Вокруг корыта и под ним он разбросал зерна пшеницы.

— Пойдемте, — зашептал он, — спрячемся в сарае, чтобы они не боялись. Вот начнут клевать зерна, заберутся под корыто, а мы и дернем веревочку.

Мы вошли в прохладный, полутемный сарай, оставив дверь приоткрытой. Уже через минуту на заборе запрыгал растрепанный, нахохленный воробей. Он покружился по двору и сел прямо на корыто. Потом, зачирикав, стал клевать зерна, похаживать вокруг и незаметно исчез под корытом. В тот же момент Мушат решительно дернул веревочку, и корыто с шумом упало, прикрыв собой птичку.

Мы кинулись к корыту и склонились над ним, словно сквозь него могли увидеть нашего пленника. Я снял пальто, накрыл им корыто и, чуть-чуть приподняв его угол, тотчас почувствовал в руке тепленький, дрожащий от страха комочек.

Воробей был пойман.

Разжав немного кулак, я стал гладить желтый хохолок птички. В это время появился Ликэ, торжественно волоча впереди себя клетку.

— Нашел, нашел! Тити спрятал ее под кровать.

Увидев в руке у меня воробушка, он выронил клетку, запрыгал и закричал:

— Воробей!.. Воробей прилетел есть халву… — И вдруг, опечалившись, добавил: — Бедняжка, ведь я сам съел халву…

— Ничего, Ликэ, — сказал я. — Возьми один лей, беги в лавочку и купи для воробья халвы. Хочешь?

— Иду, иду, — обрадовался мальчуган и мгновенно очутился за воротами.

Я взглянул на Мушата, бережно поглаживающего трепещущий воробьиный хохолок, и вынул из кармана три записки, те самые листки, которые с таким удовольствием читал еще недавно.

Один из них я протянул Мушату:

— Читай вслух!

Краснея до кончиков ушей, Мушат забормотал:

— «С восьми до десяти я готовлю уроки, потом делаю письменные работы и повторяю пройденное до половины первого».

Он читал свой собственный ответ на вопрос: «Чем я занимаюсь в свободное время».

— Ну, что скажешь?

Мушат, наклонив голову, чуть слышно прошептал:

— Я буду делать, как написал, товарищ вожатый.

Я свернул трубочкой два остальных листочка и привязал их веревочкой к правой ножке воробья.

Я вошел в дом и, усевшись за стол, написал небольшую записку — несколько слов на клочке бумаги. Эту записку я привязал ко второй лапке птицы.

Посадив воробья в клетку, я задвинул ее под кровать, открыл окно, и вместе с Мушатом мы вышли на улицу. На моих часах было точно половина первого.

Позднее мне рассказали, что́ произошло, когда мальчики вернулись.

Игнат и Ангел с сияющими лицами вбежали в комнату и сели на кровать. Охота была удачной: в шапке Игната возились три воробья.

Осторожно придерживая шапку руками, Игнат опрокинул ее на стол.

— Доставай клетку.

Ангел полез под кровать, загремел клеткой и вдруг, широко раскрыв рот, замер от удивления.

— Погляди… Почтальон! Тити, прилетел почтальон! Почтальон!

Игнат рванулся к клетке, а воробьи, легко выскользнув из-под шапки, вылетели в открытое окно.

— Почтальон! Почтальон! — кричали мальчики, прыгая с клеткой в руках.

— Говорил я тебе, что воробьи — почтальоны… Ура! Ура!

Но Ангел вдруг изо всех сил встряхнул клетку, заглянул внутрь и хмуро сказал:

— Игнат… Это не наш воробей.

— Как — не наш?

— Наши почтальоны были самки, а этот с хохолком и надутый…

— Все равно он… почтальон! Разве не видишь, что у него на лапках? Это письма!..

Игнат вынул из клетки «почтальона» и стал бережно распутывать веревочку на левой воробьиной лапке.

Едва он развернул записку, воробей выпал у него из рук, пробежался по полу и выпорхнул в окно, на волю. Уже со двора донеслось его радостное чириканье.

Игнат, даже не взглянув в окно, присел на стул.

— Посмотри, Ангел, что тут написано!

«Дорогие мои Ангел и Игнат, товарищ вожатый просит меня передать вам, что последняя четверть кончается и теперь некогда заниматься ловлей воробьев. Пора выполнять свои рабочие планы. Если вы их позабыли, то я напомню, — они привязаны к моей правой лапке. Со своей, воробьиной, стороны, хочу сказать вам, что вы зря мучаетесь и стараетесь сделать из нас почтальонов. Эта записка первая и последняя, которую воробей приносит по назначению».

Несколько дней подряд дети с этой улицы видели воробья с бумажкой на правой лапке. Когда он пролетал над школьным двором, ребята кричали:

— Посмотрите, почтальон, почтальон! Позовите Игната и Ангела!

— Не забудьте и Мушата, — добавляли остальные.

Воробей залетал на школьный двор, чирикал в ветках шелковицы, радовался солнечному теплу и, отряхиваясь, уносился далеко, в зеленеющие поля.

Охотятся ли с тех пор на воробьев Игнат, Ангел и Мушат — не знаю, но учителя теперь вполне ими довольны.

Недавно учитель математики сказал мне:

— Вы знаете, Игнат очень успевает по моему предмету. Еще немного, и он будет одним из лучших по геометрии.

Я был счастлив. Глядя в окно на детей, с шумом носившихся по двору, я увидел на верхушке шелковицы старого знакомого — нашего воробья. На его правой лапке уже не было бумажки, болталась только веревочка. Он попрыгал, повертелся в ветках и улетел.

Я провожал его глазами, пока он не растаял в синеве неба.

Ровно в двадцать минут второго прозвенел первый звонок, и ребята побежали в классы. Во двор школы входили Игнат, Ангел и Мушат.

Я не знаю, станет ли сын моего соседа в будущем журналистом или профессором истории, но уже теперь, в возрасте… (а сколько ему лет, легко догадаться, так как его длинные брюки стали ему коротки, а короткие брюки его брата ему слишком длинны)… уже теперь, в этом возрасте, он мог бы стать профессором истории журналистики.

Он так силен в истории? — спросите вы. Нет, этого сказать нельзя. Он никак не может понять, каким образом Карл Великий мог быть сыном Пипина Короткого.

Он очень увлечен журналистикой? — спросите вы. Да, безусловно. Он не пропустил ни одной газеты, в которой можно найти… кроссворд. Вам уже ясно, что сын моего соседа — любитель кроссвордов.

Конечно, вы не раз встречали на улице мальчика, державшего в зубах карандаш и в руках записную книжечку. Он на ходу что-то вычисляет и бормочет. Посмотрите на него внимательнее: это, вероятно, и есть сын моего соседа. Если мальчик, считая и бормоча, ткнется носом в первое попавшееся дерево, то почти наверняка это он. И если, ощупав шишку, он вежливо скажет: «Извините, пожалуйста!», то вы можете быть совершенно уверены, что встретили сына моего соседа. Можете даже прямо подойти к нему и окликнуть: «Барбуле!» Только вряд ли он вас услышит. Но и это будет означать, что это именно он.

Мой маленький друг стал таким потому, что все его силы, вся энергия направлены на небольшой квадратик кроссворда. Он ищет… ищет… идет и решает, пока не ударится о дерево. Посчитайте, сколько шишек у него на лбу, и вам станет известно, сколько деревьев на нашей улице. Впрочем, это очень хорошо озелененная улица.

Но сегодня после обеда вы не встретите его. Сегодня он дома и, как я уже говорил, на пути к тому, чтобы стать настоящим профессором журналистики.

Он сидит за столом, раскрыв учебник истории. Перед ним и вокруг него громоздятся груды словарей и толстых справочников — в переплетах и без таковых. Из-под книжных гор высовывается прямоугольный кусок картона с загнутыми углами. На нем нарисованы цветы мака, или розы, или, может быть, тыквы (даже ботаник, вероятно, не смог бы установить, что это за цветы, настолько они выцвели, потеряли свои контуры от засохшей на них грязи).

Это стенгазета отряда…

Почему она погребена здесь, под стопками книг? Почему не висит на стене класса?

Если бы на правом углу картона не лежал локоть кроссвордиста, то вы могли бы прочитать: редактор Барбу Влэдеску.

— Еще полчаса — и займусь стенгазетой, — говорит Барбу. — Вот только найду это слово…

Но «полчаса» длятся… длятся два — три часа…

Что за несчастье! На этот раз не получается с самого начала. История, и снова история. «Самая старая газета в мире… семнадцать букв. Самые первые чернила… Первая бумага… шесть букв… Самая старая ручка… Вавилонская книга… пять букв…» Ох, и трудная игра! Если бы узнать хоть самую старую газету. Сразу открылся бы путь к остальным словам.

Барбу листает книги, делает пометки, подчеркивает… Ничего нет подходящего. «Может быть, позвонить Джику? — думает Барбу. — Он лучше всех в классе знает историю. В два счета было бы кончено с проклятой горизонталью… семнадцать букв… Нет! Нет! Вся прелесть кроссвордов в том, чтобы разгадать самому». Перекладывая словари, передвигая книги в сторону, Барбу, вспотевший и усталый, видит серовато-желтую надпись: «Стенгазета»…

Как она стара, бедняжка! Когда-то эта надпись была ярко-красной. «Но я ее сейчас подновлю акварелью, — проносится в голове у Барбу. — Вот только найду самую старую газету… может быть, с 1755 или 1655 года…»

Ура! Нашел! Газета Франции с 1631 года. Она! И Барбу лихорадочно считает буквы. Раз, еще раз. Карандаш выпадает из его рук. Только тринадцать букв… Нет, не она!

Что ж, поищем дальше… Уже через пятнадцать минут кончик карандаша Барбу, как острие стрелы, вонзается в строчку словаря. Нашел! Еще более старая! Венецианская газета! Она выходила в Венеции во времена войн с турками, и продавали ее на каналах гордой царицы Адриатики. Платили за нее серебряную монетку, которая называлась «gazetta». Потом ее запретила инквизиция. Название газеты из… семнадцати букв. Дальше неважно.

Но, вписывая буквы в белые клеточки кроссворда, Барбу замечает ошибку. В названии газеты пятнадцать букв.

Он стирает написанное резинкой и снова перелистывает справочники. Вдруг сердце его забилось. Нашел… Нашел!.. Теперь это точно. Газета почти на шестьдесят лет старше венецианской. Название имеет семнадцать букв! Барбу пересчитывает их который раз! «Лейпцигская газета»…

«Она содержала разные новости… Наряду с сообщениями об открытии Америки Христофором Колумбом и о путешествии Васко де Гама вокруг Африки к берегам Индии в ней печатались имена последних колдуний, сожженных на кострах; говорилось о французских походах в Италию, о наводнениях и пожарах в городах, где дома строились из дерева, а крыши крылись соломой; сообщались в ней биржевые новости из Антверпена, а также рассказывалось о казни через повешение воров с большой дороги…»

Чем дальше читает Барбу, тем становится… спокойнее.

«Секрет производства бумаги из тряпок был распространен арабами в Европе еще в VIII веке. И только папы римские употребляли папирус для своих булл».

Но Барбу не интересуют ни папы, ни арабы. Он пробегает глазами строчки, не читая. Вот и конец статьи. И вдруг он откидывается назад как пораженный громом. Газета называется «Лейпцигской» только потому, что она хранится в одном из музеев Лейпцига. И ее настоящее название «Цайтунг».

Нет, не она старейшая газета в мире. Семнадцати букв в ней нет…

Бедный Барбу задумывается. Он вспоминает что-то о какой-то очень старой газете… Да, да… Он читал о ней в учебнике истории. Где-то в начале книги. Он переворачивает страницу за страницей. Византийцы, франки, арабы… Нашел! Китайцы! Барбу злится. Как же это он сразу не подумал о китайцах! Они ведь столько изобрели: порох, магнитную стрелку, очки, бумагу, печать… И в одно мгновение он находит нужное. В Пекине в VIII веке выходила газета. Она печаталась на желтом шелке. «Вестник столицы»… В ней сообщались новости из жизни двора и разных провинций Небесной империи.

У Барбу навертываются слезы на глаза: название этой газеты состоит из четырнадцати букв. Он снова погружается в словари…

Вдруг Барбу вскакивает: и у римлян была газета! Они вывешивали ее на перекрестках, под порталами общественных зданий или читали ее вслух в парикмахерских и банях. В ней были разные сообщения: о борьбе гладиаторов, о театральных представлениях, о раздаче пшеницы, о новых налогах и новых рецептах для омоложения… Но название ее состояло только из десяти букв: «Акта диурна».

Уже почти стемнело, и квадратики кроссворда мелькали и сливались в глазах Барбу. Он зажег свет и, рассердившись, перешел ко второй горизонтали: «Бумага, изготовленная в дельте Нила». «Ах, это папирус!» — обрадовался Барбу… Семь букв! Отлично. Воодушевившись, он снова раскрыл словарь.

Надо взглянуть, не было ли газет в Египте.

— Удивительно! — закричал он восторженно. — И у них имелись газеты. Это, конечно, самые старые… «Египтяне выпускали в 1750 году до нашей эры газету на папирусе. Ее писали от руки тростниковыми палочками, черными чернилами, сделанными из сажи и гуммиарабика. За каждую ошибку писец получал пять ударов плетью, сделанной из шкуры гиппопотама». Вот и все, что было в энциклопедии о газетах Египта. Название газеты не указывалось.

«Какая же самая старая газета в мире?» — в который раз спрашивал себя мальчик, с сожалением закрывая одну за другой книги, словари, альманахи, энциклопедии и справочники… Может быть, старейшим был каменный вавилонский столб, на котором цари высекали свои приказы? Или хорсабадская черепица из жженой глины? Та самая черепица, которая составляла богатую — более двадцати тысяч томов — библиотеку царя Ашшурбанипала? Каждая страница такой книги по весу равнялась набитому учебниками ранцу. Или, возможно, березовая кора, пальмовые листья, кожа животных или бараньи лопатки, на которых были найдены разные письмена?

Возможно, что старейшими газетами были нитки цветных бус гуронов и ирокезов, когда наборная касса находилась на поясе «редактора» в виде разноцветных ракушек?

Или, кто знает, может быть, самая старая газета состояла из узлов на веревке? Статьи? Вероятно, это были шнуры разной длины и цветов. Смешно себе представить, что газеты выглядели, как бабушкино вязанье, когда из-под спиц появляются шерстяные варежки.

Может быть, существуют еще более старые газеты? Разве мало найдено древних пещер, на стенах которых тысячелетиями сохраняются нарисованные цветной глиной обезьяны, бизоны и северные олени с широкими рогами. А рядом палицы и топоры из камня…

— О, я дошел до каменного века, — испугался мальчик, — до пещерного человека… — Но через мгновение радостно воскликнул: — Так это ведь и есть старейшая газета! Не может быть другой, более старой! Газета, нарисованная на стенках… Более старой не существует. Но как же она называется? Как называется? «Газета стен?», «Газета со стены?», «Стена пещеры»?.. Как?

Выбившись из сил, уже ничего не соображая, Барбу сдается и роняет на стол голову. И цветы мака, розы или тыквы на стенгазете окружают его лоб жалким венком неудачи.

В эту минуту дверь с шумом раскрывается и входит Джику. Под мышкой у него свернутый трубочкой лист картона.

— Хорошо, что я тебя застал. Брось ребус! Мы должны во что бы то ни стало сесть за работу. Что ты делаешь со стенгазетой? Мы ее не меняли давным-давно. Товарищ вожатый сказал сегодня: «Джикуле, если кто-нибудь увидит газету нашего отряда, то снесет ее в музей».

— В какой музей? Что снесет?

— Стенгазету…

— Почему? — спрашивает, еще ничего не понимая, Барбу.

— Как почему? — И Джику сердито сдвигает в сторону бумаги и книги, закрывшие старую газету цвета засохшей грязи. — Полюбуйся! Правду говорит наш вожатый. Не видишь, что ли? Это самая старая газета в мире.

Собрание отряда подходит к концу. План работы составлен разнообразный, интересный, одним словом, замечательный. Председатель отряда Нелу вздыхает с облегчением. Все-таки самое трудное позади. Осталась простая формальность: назначить ответственного за каждое мероприятие.

— Последний вопрос, товарищи: распределим все мероприятия плана. Итак: «До двадцатого числа организовать экскурсию на каменоломни». Джику Бадя, назначаем тебя ответственным. Запиши, Джикуле!

— По-моему, лучше Фэнелу заняться этим, он ведь турист.

— Вот что, товарищ Бадя, — хмурится председатель, — надо быть более дисциплинированным. Пусть турист — это его дело. Речь-то ведь идет об ответственности за выполнение плана. Записал?

— Да, записал.

— Дальше. Номер второй: «Оборудование и пополнение живого уголка». Ну, за всяких там животных пусть отвечает… пусть отвечает Думитру Ионеску. Запиши, Митикэ: «Живой уголок».

Митикэ медленно встает со своего места и достает очки:

— Нелуцуле, оставь меня в библиотеке…

— Пожалуйста, без «Нелуцуле». Что у тебя за тон на собрании? Здесь нельзя так просто, запанибрата…

— Да, но мне нравится заниматься книгами.

— А мне не нравится, когда ты отказываешься работать. На самом деле, где мы находимся, за завтраком, что ли? Одному надо сливовое варенье, а другому абрикосовое… Дано поручение, и все! Записал?

Мальчик протирает очки и, надевая их, бормочет:

— Записал.

Председатель перевернул страницу:

— Номер третий: «Организовать шахматный чемпионат». Григуцэ, ты займешься шахматами.

— Я? Но я не отличу коня от слона…

— Я вижу, ты просто издеваешься надо мной! Я прошу быть вежливым.

— Но я правда не умею играть в шахматы.

— Не умеешь, так научишься.

— Поручи мне, пожалуйста, народные танцы.

— Что? — Председатель взбешен. Он комкает лежащую перед ним бумагу и снова расправляет ее. — Нет, никакого, никакого интереса к делу. Как тяжело с вами! Предложения вносите все, а отвечать за них, выходит, некому. Целая торговля идет. Так работать нельзя. Поручение есть поручение. Записывай, и все.

— Записал.

— Дальше. Номер четвертый: «Выучить три новые песни». Ответственным по хору будет… будет…

Председатель медленно оглядывает класс. Его глаза останавливаются на последней парте, у печки.

— Андрей.

— Но у меня нет слуха.

— А зачем тогда тебе два уха?

— И голоса у меня нет…

— Разговоры излишни, товарищ! Это поручение пионерской организации! Ты что думаешь, всю жизнь сидеть у печки?.. Записал?

— Записал.

Через четверть часа всем даны задания, все получили общественные нагрузки.

— Конкретные поручения, товарищи, конкретная работа. В добрый час, желаю успехов, — говорит председатель, закрывая собрание.

И работа началась.

В комнате, где проходит шахматный чемпионат, за проведение которого отвечает любитель танцев Григуцэ, мертвая тишина. Все напряженно думают. Но вдруг с середины класса звучит на плясовой мотив частушка:

— Григуцэ, опять начинаешь? Ну потише, — просят мальчики.

Несколько минут проходят в полной тишине. Слышится только стук падающих в коробки фигур. Мальчики напряженно обдумывают, комбинируют, взвешивают каждый ход.

Скачет конь — во лбу звезда, Взяли пешку — не беда, Хоп ш" аша!

— Что это такое? Тише, пожалуйста! — раздаются умоляющие голоса.

— Так играть невозможно! — вопит Джику и, вскочив, одним движением смахивает все фигуры с доски.

Но Григуцэ уже не остановишь. Он быстро кружится и, выбивая на шахматной доске веселую дробь, продолжает петь.

На следующий день начинается репетиция кружка народных танцев. Парты сдвинуты в сторону, пол побрызган водой, и мальчики становятся в круг. Санду, лучший математик в классе, взобравшись на кафедру, компасом сосредоточенно отбивает такт:

— Тра-ля-ля… Тра-ля-ля…

Взявшись за руки, мальчики водят хоровод. Но постепенно круг теряет свою правильную форму и одна из сторон его выпячивается неуклюжим горбом. Руководитель волнуется и с такой силой отбивает такт, что от кафедры отлетают щепки.

— Займем исходное положение. Тра-ля-ля…

Правая сторона круга остановилась, собираясь развернуться. Но остальные налетают на них и теснят назад. Несколько мгновений трудно что-либо понять. Но вот, потоптавшись на месте, все останавливаются.

— Это мы танцуем, как в Кэлугэренях, а хотели, как в Брязе[1], — ворчит кто-то.

— Не выходит… Остановитесь! — кричит ответственный за мероприятие.

Он слезает с кафедры и идет к танцующим, размахивая листом бумаги.

— Митикэ, я тебе три раза уже говорил: держись по касательной. А ты, Андрей, почему все время лезешь в скобки? И вообще, что это за круг? Разве так мы учили по геометрии?

Вернувшись на кафедру, он продолжает:

— Запомните: при первом положении левое крыло танцующих возводится в куб, а правое приводится к одному знаменателю, как в первом варианте… Понятно? Ну, еще раз? Тра-ля-ля…

И Санду снова стучит компасом по кафедре. Хоровод начинает медленно двигаться.

Несколько минут лицо руководителя выражает полное удовлетворение. Круг правильный, никаких искривлений. Но вдруг Санду хватается за голову. Сбилась на этот раз левая сторона, и все топчутся и толкают друг друга локтями и коленками.

— Остановитесь! Неправильно! Ну как вам растолковать? — волнуется Санду.

Он берет компас и идет к доске.

— Внимание. Смотрите сюда! Вот круг, не так ли?.. Номер первый и номер третий делают круговое движение на тридцать градусов вокруг оси. Этот вот угол прямой, а не тупой… Ну теперь вам ясно?.. Начали! Тра-ля-ля… — отбивает он такт и мальчики кружатся снова.

Помните вы Митикэ Ионеску — мальчика в очках, со спокойными движениями, известного любителя книг? Да, это он с листом бумаги и бутылочкой клея в руках проходит мимо витрин с чучелами птиц: он ответственный за «мероприятия в живом уголке».

На столах стоит несколько ржавых жестяных банок, из которых свесились чахлые стебли, похожие на брошенную под кухонный стол зелень петрушки.

На стене висит пустая клетка. Этот «живой уголок» мог бы показаться мертвым, если бы не необычные надписи и таблички на банках. На одной из них, особенно запущенной и грязной, наклеена новенькая картонная этикетка с надписью: «Об этом растении вы можете прочитать в произведении «Остров цветов» Михаила Садовяну». Но растение завяло и пожелтело, бессильно опустились сухие листочки. На другом горшке вы можете прочитать: «Очень интересно описывает желтый донник писатель Калистрат Хогаш».

А позади зеленеющих кактусов — единственно уцелевших растений — висит плакат с надписью: «Юные натуралисты, прочтите следующие произведения: «Спящие птицы», издание второе, «Веточка орешника», «Фрам, полярный медведь».

Через месяц состоялось собрание отряда. Председатель, явно волнуясь, мнет в руках лист бумаги и печально говорит:

— Товарищи, скажу вам сразу и прямо, что я очень недоволен. Мы составили такой хороший план, наметили конкретные мероприятия, назначили ответственных за их выполнение. А что получилось? Шахматный чемпионат не проводится, живой уголок зачах, хор не поет, танцы не разучены… Что же это такое? Разве наш план нехорош? Нет, товарищи, план очень правильный. Но, скажу откровенно, нет у вас ни старания, ни настоящей заинтересованности…

Экзамены! Приближаются экзамены! Каким волнением наполняется сердце каждого ученика при этих словах! Каждого, но не Григуцэ. Я хорошо знаю этого рыжего, как пареная тыква, самоуверенного, коренастого паренька.

Прекрасный солнечный день. Легкий ветерок едва колышет листву тополей. Но стрелка барометра неуклонно движется к «буре». А как трудно, глядя на ясное небо, представить себе, что скоро разразится буря. Кажется, легче ощутить боль в зубе мудрости, который еще даже не вырос.

Григуцэ понимал, что экзамены, несомненно, наступят, но когда это еще будет? «Разве можно, — думал Григуцэ, — оттого, что через два месяца, то есть через шестьдесят дней, то есть через тысячу четыреста сорок часов, начнутся экзамены, уже сегодня, сейчас отказаться от всего интересного? Не стоять вечерами с удочкой над Кришем? Не гоняться за телятами лесника? Не бегать по холму Гоша, заглядывая в плетеные, крытые соломой шалаши, которые так похожи на доты. Оттуда хорошо сделать вылазку, замаскировавшись, подстеречь на опушке «противника» (даже если он пасется с колокольчиком на шее). Интересно также прятаться ни от кого. А когда интересно на свете, трава кажется зеленее, щавель вкуснее, небо яснее!..»

Экзамены — «абстракция», как сказал бы каждый, кто понимает это слово. И у Григуцэ не хватало времени и желания взяться за книги ни в апреле, ни в мае.

И все же, несмотря на «абстрактность», экзамены приблизились и в один прекрасный день воплотились в расписание с весьма конкретными числами. И если были еще далеко и пока не тревожили последние экзамены, то при мысли о первом — а это была география — сердце его сжалось.

«Итак, — размышляет Григуцэ, — не завтра, не послезавтра, а все-таки послепослезавтра! Три дня, две ночи — и экзамен!» Нет, Григуцэ не растеряется, как это иногда бывает с другими!

Придя домой, он достал из ранца географию. Сколько в ней страниц? Двести восемнадцать! В каждой странице сорок строк, в каждой строке восемь слов. Всего получается шестьдесят девять тысяч семьсот шестьдесят слов; значит, в три дня я прочту ее семь раз. Если исключить фотографии и карты, останется сто девяносто страниц, то есть шестьдесят тысяч восемьсот слов.

«В секунду я прочитываю два слова, в три минуты — триста шестьдесят слов, в три дня — пятьсот восемнадцать тысяч четыреста слов, — возбужденно подсчитывает Григуцэ. — Если захочу, я прочту ее восемь с половиной раз».

И Григуцэ снова переводит дни в часы, часы в минуты и секунды, подсчитывает строчки и слова, математически доказывая, что географию сдать возможно. Он вырезает ножницами картонный прямоугольник и на нем большими буквами пишет:

Григуцэ прибивает его к стенке и удовлетворенно осматривает. Да, времени не так мало! Главное, каждую секунду подчинить своей цели. Для этого надо исключить все, что может мешать.

«Например, какая пустая трата времени — класть косточки черешен на блюдце», — размышляет Григуцэ за обедом. Мама не позволяет их глотать. Но теперь, когда так важно выиграть даже десяток секунд, а мама отвернулась, он глотает черешни целиком, с косточками. «Да! — убеждается Григуцэ. — Упрощать все — прекрасный выход из положения».

«Например, зачем раздеваться на ночь? Это только потеря времени вечером и утром. Спать надо одетым. Гимнастику я все-таки буду делать, но… не прерывая занятий. Можно лежа на спине махать ногами и одновременно читать. Не нужно чистить зубы вечером и умываться перед сном… Да и утром необязательно. Намоюсь вдосталь после экзаменов, в море».

К двенадцати часам ночи стратегический план экзаменационной битвы был готов, а «календарь секунд» в зависимости от времени экзаменов и их отдаленности раскрашен красной и желтой красками.

«Пожалуй, гасить свет тоже лишнее, — подумал Григуцэ. — Я буду спать каких-нибудь два — три часа. Зачем же зажигать свет опять?.. Я выиграю несколько секунд».

И лег спать одетым.

Григуцэ показалось, что на него рушится стена. Он открыл глаза и увидел перед собой маму. Она тормошила его и испуганно говорила:

— Григуцэ, милый, что случилось? Ты болен? Спишь, а света не погасил? Уже десять часов!

— Уже десять? Ой-ой-ой! Я ведь хотел встать в четыре, поэтому и не гасил свет.

«Так не пойдет, — рассуждал Григуцэ после завтрака. — Надо наверстать время… Слишком много приходится читать. Какой смысл читать слово за словом, предложение за предложением? Надо придумать формулы — как в алгебре! Слишком много болтовни в этой географии. Главное, запомнить названия: горы, озера, реки, города… Это основное. Я их выпишу в тетрадь и заключу в формулы».

Григуцэ с воодушевлением принялся за работу. Вот Западные горы: Заранд, Рудные, Траскэу, Джилэу, Бихор, Кодру… Разве их все запомнишь? Но если взять только первые слоги каждого названия: за-ру-трас-джи-би-ко?.. Потрясающе!!! Вот они, Западные горы: Зарутрасджибико! Знаешь первый слог — и всё название вспомнится! Так же притоки Серета: Сучава, Молдова, Бистрица, Тротуш, Путна, то есть Сумолбитропу. Так же Дунайские плавни, или месторождения нефти, или что угодно — все можно сократить и выразить в виде формул.

«Это поистине экономия времени!» — ликовал Григуцэ, продолжая выписывать первые слоги и соединять их.

В три часа он расправился с учебником. На одном листе бумаги уместились все географические названия, и теперь он мог ответить на любой билет. Он начал громко повторять формулы, чеканя каждый слог.

Мама Григуцэ была во дворе, когда услышала какие-то непонятные, похожие на заклинания слова, доносившиеся из окна:

— Зарутрасджибико… Сумолбитропу… Сокримур…

В недоумении она заглянула в окно. Григуцэ, сосредоточенный, насупленный, с закрытыми глазами, ходил вокруг стола, размахивая каким-то листком.

— Препелонани… Кофрунгие… Кофрунгие…

Иногда он открывал глаза, заглядывал в бумажку и снова повторял незнакомые слова.

— Он изучает какой-то иностранный язык, — догадалась мама. — Но почему именно теперь? Во время экзаменов?

— Коканат… Пэкамен…

— Какой канат, Григуцэ, какой камень? — спросила мама.

— Никакого каната…

— Но что ты там бормочешь?

Григуцэ снисходительно улыбнулся:

— Учу географию…

Мама ушла, но вскоре снова вернулась.

— Григуцэ… Вы проходите географию родины?

— Да, мама.

— А я думала, это география Абиссинии… Бру… Бру-бра… бро-сык… Что это?

— Брабруросэк. Очень просто: двадцать первый билет.

— Почему билет?

— Ну да! Золотые прииски: Брад, Абруд, Рощия, Сэкэрымб. Это мой новый метод. Я буду по географии первым: все ахнут!..

Через два дня в восемь часов утра в классе начался экзамен по географии. Григуцэ вызвали одним из первых. Взяв билет, он сел за парту и, закрыв глаза, стал быстро шевелить губами.

— Кофрунгие… Пельятрабу… Зарутрасджибико… — раздавалось совсем отчетливо в тишине.

Записав что-то и еще немного побормотав, он поднял руку:

— Я готов, товарищ учитель. Горы между Олтом и Праховой[2] и Западные горы.

Григуцэ закрыл глаза, прошептал что-то и застрочил как пулемет:

— Козья, Гицу, Йе… Йе… Йезер… Пэ… Пэпуша… и все. Хотя нет… есть еще Бу…

Учитель кивнул головой, выжидательно поглядывая на него.

Григуцэ, морщась, уставился в потолок. По лбу его заструился пот.

— Бу… бу… буу…

— Итак, Бу? — сказал учитель.

Но горы на Бу никак не вспоминались. Он вертелся, оглядывал стены, снова закрывал глаза и продолжал твердить:

— Бу… бу… буу…

— Бучеджи, — сказал наконец учитель.

— Бучеджи, — вырвалось и у Григуцэ.

— Теперь покажи их на карте, — попросил учитель.

Григуцэ взял указку и нерешительно подошел к карте. Через несколько минут его указка остановилась на Восточных Карпатах. Потом поползла южнее и снова прыгнула к Восточным Карпатам.

— Здесь, — промямлил он.

Члены комиссии переглянулись, и учитель географии сказал:

— Переходи ко второму вопросу.

— Западные горы, — еле выговорил Григуцэ. — За… За… Залэу… ой, нет… Заранд… Рудные… Джи… би… Бистрица[3]. Ко… Констанца[4]… хотя нет… Козья… впрочем, нет Ко-ко-ко.

— Покажи на карте, — сказал учитель.

Григуцэ подошел к карте, но взгляд его блуждал где-то между Мурешем и Сомешом[5]. Рука с указкой поднялась было вверх и беспомощно опустилась.

Учителя тихо поговорили между собой и председатель сказал:

— Григуцэ, возьми еще один билет.

Кончив отвечать, Григуцэ, удрученный, сел за парту. Его не удивляло, что другие ученики отвечали хорошо. Он не мог понять, почему так произошло… Неужели он ошибся в расчетах? Насчитал больше секунд или страниц? Слишком много сокращал? Может быть, нужно было брать по два слога от каждого слова? Но если брать два, то почему не брать три или все слово? «Надо было учить по картам, тогда бы не запутался. По физике буду разбирать и схемы… и никаких сокращений. А то получится, как с географией», — думал, вздыхая, Григуцэ и медленно рвал на мелкие клочки тот лист, на котором, как ему казалось недавно, умещалась вся география.

У выхода к нему подошел Петрикэ Вифоряну.

— Григуцэ, пойдем после обеда купаться?

— Купаться? Теперь, во время экзаменов?

— Подумаешь! Мы через час вернемся.

Григуцэ хотел перевести час в секунды, но Петрикэ перебил его:

— Сначала мы позанимаемся. Пройдем пять — шесть билетов, потом искупаемся, потом повторим еще пять — шесть. Приходи ко мне, будем заниматься вместе. До экзамена мы успеем все повторить, и накупаемся, и черешен нарвем…

Вернувшись домой, Григуцэ прошел в свою комнату и молча сел за стол. Прямо перед ним на стене висел «календарь секунд». Григуцэ встал и принялся рассматривать его. Потом взял карандаш и дописал сверху: «потерянных». Так вернее: «Календарь потерянных секунд».

«Двести пятьдесят шесть тысяч двести потерянных секунд». Он сам не заметил, как очутился на кровати и заснул как убитый. Его разбудил настойчивый стук в окно.

Петрикэ Вифоряну выстукивал по оконному стеклу какой-то мотив и звал его:

— Григуцэ, пошли учить физику.

Ребята второго отряда, взгромоздясь на стулья и даже оседлав их спинки, тесным кольцом окружили стол в пионерской комнате. Они кричат и так машут руками, что ваза с цветами в центре стола качается, как в бурю. Но Влэдуц продолжает писать письмо, иногда слегка обороняясь от толчков локтями.

— «Мы уверены, что вы нам поможете». Точка. Что еще написать, ребята? — спрашивает он, подымая голову.

— Довольно! Хватит! — хором кричат вокруг него, и десятки рук тянутся к письму.

— Минуточку, минуточку, — пытается навести порядок председатель отряда Добрикэ. — Надо еще поблагодарить, как говорится, заранее. Пиши: «С нетерпением ожидаем ответа, благодарим вас…»

— И так далее.

— Точка!

— Кто будет подписывать?

— Добрикэ! Пусть подпишет Добрикэ! — наперебой звучат голоса.

Добрикэ вынимает из кармашка авторучку и в торжественной, внезапно наступившей тишине старательно выводит подпись.

Мгновенно несколько рук потянулось за промокашкой, и маленький Маринаш едва успевает подхватить снова закачавшуюся вазу.

— Прочти письмо сначала, — просит он председателя.

— Перечитывать некогда — в двенадцать выемка писем из ящика. Пишите адрес! — увлеченно командует Добрикэ.

И уже Шербу, смуглый мальчик в голубой фуражке без козырька, захватив самокат, лихо мчится вниз по лестнице с розовым конвертом в зубах.

— Без десяти двенадцать. Лечу, лечу! — доносится его голос.

Через три дня в Браде на собрании актива третьего отряда председатель сообщает:

— К нам пришло письмо из Бухареста. Вот оно:

«Дорогие товарищи, узнав из газет о ваших успехах, мы очень обрадовались. Мы хотели бы последовать вашему примеру. Мы бы очень хотели иметь такую малиновку, как у вас».

— «Малиновку»? Какую «малиновку»? — перебивает какой-то пионер.

— Дай-ка письмо сюда. Точно: «Мы бы очень хотели иметь такую малиновку, как у вас».

Письмо переходит из рук в руки, и недоумение ребят все растет.

— Вот так штука!

— Какую малиновку?

— Откуда малиновка?

— Для чего малиновка?

Наконец председатель, снова повертев письмо в руках, догадывается:

— Они, вероятно, прочитали о нашем музее естествознания… Ведь о нем была статья в газете.

— А-а-а-а, чучело. Что ж, можно послать. У нас ведь два.

— Все согласны?

Руки дружно поднимаются, и председатель в журнале отряда отмечает: «Постановили: отправить по почте пионерам в Бухарест чучело малиновки».

В Бухаресте через четыре дня.

— Ребята! — кричит Добрикэ, вихрем влетая в класс и задыхаясь от волнения. — Почтовое извещение! Смотрите: «На ваше имя получена посылка. Выдача посылок производится ежедневно с 8 до 12 и с 16 до 20 часов».

Шербу вскакивает и кидается к самокату.

— Я съезжу на почту. Самокат со мной. Через пять минут я вернусь.

Он бешено несется по улице. На почте он подает извещение человеку в халате. Тот удивительно медленно и спокойно (как кажется Шербу) передвигает ящики и наконец подает мальчику странную картонную коробку с надписью: «Осторожно, бьется». Удивленный Шербу недоверчиво перечитывает адрес: «Бухарест, 8-я школа, 2-ой отряд».

Через несколько минут картонная коробка лежит в пионерской комнате на столе, покрытом красной скатертью.

— Вот!

Ребята окружили стол и недоуменно уставились на посылку, напоминавшую большую спичечную коробку.

— Что бы это могло быть? — постукивая по картону, задумчиво говорит Добрикэ.

— Может быть, они так много послали?

— Это невозможно, — вздыхает курьер, вытирая фуражкой потный лоб. — Если даже послали очень много, коробка чересчур велика…

— Все ясно! — перебивает один из мальчиков. — Они послали нам корневища!..

— Чепуха! Где они весной возьмут их?

— Может быть… они хранили с осени… — неуверенно бормочет кто-то.

— Все равно. Черенки — не стекло. К чему тогда надпись: «Осторожно, бьется»?

— Открывайте коробку, — раздаются голоса.

Добрикэ нерешительно срывает сургуч и развязывает веревочку.

Крышка снята, и все, онемев от удивления, склоняются над коробкой. В ней стоит упакованное в вату чучело малиновки.

— Что это? Зачем? — с растерянным видом говорит Добрикэ.

— Это птица, — поясняют сзади.

— Не птица, а насмешка, — рычит Шербу.

— Смотрите, она, как живая, смотрит на вазу с цветами!

— Она нам не нужна!

— Обратно ее!

— Надо напрямик сказать им: посадите свою малиновку в малину!

— В малину! — закричали все так громко, что малиновка, казалось, с удивлением блеснула стеклянными глазками.

Добрикэ тут же, волнуясь и негодуя, пишет записку и, прикрепив ее к спинке птицы, завязывает коробку. На чистом листе бумаги, приклеенном к коробке, он выводит красным карандашом:

«Арад, 3-ему пионерскому отряду».

И снова пакет возвращается в руки спокойного человека в халате. Он с любопытством посматривает поверх очков на хмурое лицо юного отправителя.

В Араде через четыре дня.

На заседании совета отряда председатель говорит:

— Ребята, мы получили посылку из Бухареста. Какие-то незнакомые товарищи прислали нам чучело малиновки. Очень хорошая малиновка. Она теперь в нашем школьном музее. К чучелу была прикреплена записка: «Храните его у себя. Это вам за малину!» Наверно, они думали о нашем сорте малины, прочли о ней в газете. Мы, конечно, должны поблагодарить их. Пошлем им семена нашей малины!..

— Конечно. Это так просто: в конверт с письмом вложим пакетик с семенами.

В тот же день в Браде.

Собравшись в пионерской комнате, ребята совещаются.

— Наша малиновка уже давно должна быть в Бухаресте. Ведь восемь дней прошло, как мы ее послали.

— Представляю, как они обрадовались…

— Так почему же они не подтверждают получение?

— А вдруг посылка попала куда-нибудь по другому адресу? Ведь бывают ошибки. Надо написать им.

— Вот еще! Малиновка в Африку летает и не заблудится, а тут… Бухарест.

— А все-таки надо справиться.

— Решено. Напишем письмо!

Через два дня в Бухаресте.

Добрикэ со своим отрядом работает на школьном участке. Посреди участка, напоминая огромную стеклянную черепаху, сверкает на солнце теплица. Вокруг чернеют вскопанные грядки, у каждой табличка. Мальчики, угрюмо посматривая на голые грядки, перебрасываются словами.

— А ведь хвастались, что вырастим необыкновенную малину. Вся школа будет над нами смеяться.

— Да, разве мы виноваты? Разведем клубнику.

— Может быть, ее примут за малину? — вспыхивает Добрикэ.

В этот миг раздается грохот самоката, и Шербу, маневрируя между грядками, подъезжает к ребятам.

— Друзья, сразу два письма для нас!

Добрикэ, окруженный взволнованными ребятами, повертел конверты в руках, внимательно рассмотрел штемпеля и адреса отправителей и, наконец решившись, вскрыл желтый конверт с печатью почты Брада.

— «Дорогие товарищи, две недели тому назад мы получили ваше письмо с просьбой выслать малиновок. Мы смогли послать вам только одну (квитанция от второго апреля). До сих пор от вас нет никакого ответа. Мы хотим знать, получили вы малиновку или нет. Отвечайте скорее! С дружеским приветом коллектив третьего отряда. Брад».

Письмо переходило из рук в руки.

— Мы не посылали в Брад никаких писем. Мы посылали в Арад… — сказал кто-то.

— И просили не малиновку, а малину! — добавил Влэдуц.

Председатель раздраженно взглянул на него.

— Если нам прислали малиновку, значит, мы ее просили. Это ты, Влэдуц, писал письмо? Не правда ли?

— Ну… я… и что же?

— Не понимаешь? Эх, ты!

— Все вы диктовали, а теперь…

— Мы диктовали. Но ты написал «малиновку» вместо «малину». Вот!

— Ну, а Брад? Я даже не знаю, где он находится…

— И в адресе ты ошибся! Не понимаешь? — закричал Добрикэ, махая письмом перед лицом Влэдуца. — Малиновку-то прислали из Брада! Не попало наше письмо в Арад…

— Не понимаю.

— Не понимаешь? Вместо «Арад» ты написал «Брад», и мы остались без малины.

— А теперь и без малиновки.

— Здорово мы запутались. А в Араде нас теперь честят! Обиделись, конечно, за насмешку. Эта дурацкая записка…

Добрикэ вскрыл голубой конверт с печатью «Арад» и стал читать, с каждой строкой удивляясь все сильнее и сильнее:

— «Дорогие товарищи! Мы получили посланную вами малиновку. Горячо благодарим вас, так как в нашем музее до сих пор не было такого чучела. Из записки мы поняли, что вы в обмен хотели бы получить семена малины. Мы немедленно их вам посылаем. В маленьком конвертике вы найдете семена малины выведенного нами сорта. Желаем вам удачи в садоводстве и успехов в учебе».

Добрикэ торопливо пошарил в голубом конверте и извлек маленький конвертик. Он вскрыл его, и на ладонь посыпались семена.

— Ура! За дело, ребята! На участок! — заволновались вокруг мальчики.

— Постойте! Одну минуту! — закричал Добрикэ, заглушая галдеж. — Надо поблагодарить и тех и других. Мы пошлем две телеграммы.

В пионерской комнате двадцать пар глаз следили за авторучкой председателя, аккуратно вырисовывающей каждую букву.

Влэдуц, нервно постукивая пальцем по вазе с цветами, предложил:

— Я снесу их на почту.

— Нет уж! — И Шербу схватил самокат. — Ты опять напутаешь! Подумайте, как удивились бы в Браде такой телеграмме: «Получили малину Точка».

— А в Араде? «Получили малиновку Точка».

Мальчики смеялись, а Влэдуц с досадой ворчал:

— Подумаешь! Такой шум из-за каких-то пустяков.

— М-да, — покосился на него Шербу, вспоминая странную посылку.

Гремя самокатом уже где-то на лестнице, Шербу вдруг неудержимо захохотал:

— Представьте себе… ха… ха… а если бы мы просили… что-нибудь другое?

— Например?

— Ну, например, мы просили бы розу, а нам прислали… козу…

Все заразительно хохотали, а Влэдуц, почесывая за ухом, бормотал про себя:

— В самом деле пустяки, но…

Встречался ли вам здоровый мальчик, который супу с курицей, жаркому и ореховому пирожному предпочел бы луковичную кожуру? «Таких не бывает», — говорите вы. А вот Санду Бундаке именно такой. Несмотря на то что у него от голода перед глазами плыли огненные круги, он три дня подряд отказывался от еды и только тайком съел две — три луковицы прямо с кожурой. Вы говорите, что он упрямец? Но не мог же Санду просто так снести незаслуженную брань. Мама совсем не считается с его благородной гордостью и ругает его из-за всякой ерунды. Судите сами!

Совсем недавно стояли сильные морозы. Санду налил в бабушкины калоши воды и выставил их на крыльцо. Утром бабушка никак не могла надеть калоши — не лез ни правый, ни левый. Она вздыхала и сокрушалась:

— О господи, опять у меня распухли ноги.

Санду хохотал до слез. Но мама рассердилась и стала бранить Санду. Санду обиделся и встал из-за стола, не притронувшись к еде.

Да, он этим наказывал маму; пусть она думает, что он умирает от голода, пусть попросит у него прощения… Между нами, Санду не ел только за столом. Он знал, что бабушка любит его и никогда не оставит голодным. Недаром она, когда он, мрачный, сидел над стынущим супом, качала головой и говорила: «Бедный мальчик, он такой чувствительный!» И, как только все встанут из-за стола и Санду с расстроенным видом уйдет к себе в комнату, она принесет ему еду.

Так думал Санду, и не ошибался. Бабушка уже несла ему всякие сласти, которые упрямец и поглощал без передышки. Впрочем, поев, он быстро забывал обиду и начинал обедать вместе со всеми, пока… ему снова не влетало от мамы.

И всегда она сердится из-за каких-то пустяков! Подумаешь, связал резинкой хвосты у двух котят. Котята замяукали, стали царапаться и карабкаться на стены… Конечно. Санду обиделся… и вечером ничего не ел. И на следующее утро тоже… если не считать трех ватрушек, пяти тефтелек и трех пирожков, которые принесла бабушка. За обедом он опять не притронулся к еде. Правда, на столике в его комнате появились два шницеля, крылышко цыпленка и три сладкие булочки — он все съел и к вечеру забыл обиду.

И, вероятно, ужинать он стал бы вместе со всеми, если бы не пустяковый случай: он положил под ножку бабушкиного стула скорлупу грецкого ореха.

— Ой-ой-ой, стул поломался! — испугалась бабушка.

Санду изнемогал от смеха, но мама устроила ему такую головомойку, что он перестал не только смеяться, но и есть за столом. Хорошо, что бабушка потом принесла ему несколько фаршированных перцев, восемь блинчиков и три ломтика жареной колбасы. За ужином, естественно, он сидел надутый и чуть не плакал: было жалко самого себя. Мама смотрела строго краем глаза, а бабушка всхлипывала. Но прошло время, и Санду, как всегда, простил маму и стал есть за общим столом.

И, несмотря на то что он унизился и стал есть как положено, мама, увидев в дневнике двойку по чтению, тут же, за столом, принялась его бранить. Хорошо же! Суп остался не тронутым.

— Ты не будешь есть? — спросила мама.

— Я не голоден.

Но мама ничуть не растрогалась, продолжала весь вечер его поучать и наконец сказала, что будет пускать Санду на каток только после того, как все уроки будут приготовлены. Бабушке она поручила последить за ним.

На следующий день, придя из школы, Санду заглянул в кое-какие книжки, затем раскрыл тетрадь и стал рисовать. Нарисовав четыре пары коньков, он подошел к бабушке:

— Я все выучил.

— Покажи мне письменные задания.

— Ах, письменные? Их немного. Потом сделаю. Бабуленька, дорогая, пусти меня на каток! Вернусь и в пять минут все сделаю.

— Нельзя. Сначала напиши.

— Бабуленька, золотая, вот увидишь: полчасика… четверть часика покатаюсь…

— Сначала письменные.

Санду поискал глазами коньки. На обычном месте их не было. Он стал шарить под кроватью, в шкафу, залез под диван — все напрасно.

— Бабушка, скажи, где коньки?

Бабушка не сдавалась:

— Письменные!

Санду нахмурился. Он сел, подперев голову левой рукой, а правой принялся рисовать коньки: одна, две, три страницы, и всюду коньки. Вдруг лицо его просветлело, и он вприпрыжку помчался в кладовку.

— Бабушка, бабушка! — завопил он. — Разворотило бочку с капустой!

Бабушка, запыхавшись, вошла в кладовку.

— Какую, где?

Но Санду мгновенно прошмыгнул мимо нее и повернул снаружи ключ.

— Ха, ха! Я тебя обманул.

— Санду, выпусти меня! Санду, милый, отвори дверь.

— Где коньки? Скажи, где коньки, и я тебя выпущу.

— Господи, да сделай же ты письменные! Что скажет мама?

— Где коньки? Сейчас я хочу кататься. Где они?

Через пять минут бабушка сдалась:

— Поищи под печкой.

В одну минуту Санду нашел коньки, открыл кладовку и сбежал. Вернулся он к вечеру. За ужином мама опять была недовольна, опять стала браниться. Санду не стерпел и вскочил из-за стола.

— Не буду больше есть.

Вечером, лежа в кровати, он ждал бабушку. Что-то она принесет ему сегодня? Он три часа катался на коньках и теперь с удовольствием думал и о котлетах и о горячих лепешках — казалось, слышал их запах. С нетерпением прислушивался к скрипу половиц в доме и незаметно для себя заснул. Утром он отказался от завтрака и ушел в школу голодный. Он был уверен, что бабушка положила в ранец хотя бы сдобу с маслом. Но, к его удивлению, кроме учебников и тетрадей, в ранце ничего не было. Что же, повоюем и с бабушкой. Он не притронулся к еде и за обедом. От голода у него свело челюсти, к горлу подступала тошнота. А румяное жаркое стыло в тарелке…

После обеда Санду нашел на кухне луковичную кожуру и сжевал ее. Вечером он снова ничего не ел, хотя от голода готов был жевать перья из подушки.

Ночью он встал и на цыпочках прокрался на кухню. Там он нашел две луковицы и проглотил их с такой быстротой, что сам сначала не понял, куда они исчезли.

Утром Санду украдкой съел еще одну луковицу и ушел в школу. К обеду его пошатывало, в ушах стоял нестерпимый звон. Однако во время обеда он сидел, надувшись, в стороне на диване. Сначала ели суп. Потом принесли жаркое. У Санду комок подкатился к горлу, ноги дрожали, но он не сдавался.

Нет, нет… Лучше умереть!

Но тут мама принесла третье блюдо. Проходя мимо него, она спросила:

— Будешь есть токану?

Санду чувствовал, что теряет сознание. Он встал и направился к столу.

— Буду есть… все буду есть… только не токану[6]… только не токану с луком!

Почему пятиклассники прозвали Тодерицэ Демосфеном? Что общего между бледным, тихим, кротким, как девчонка, Тодерицэ и блестящим оратором из Афин, который две тысячи триста лет тому назад горячими речами заклинал народ не склонять голову и бороться до последней капли крови против унизительной тирании македонцев? Недаром в учебнике истории Демосфен изображен высоким, статным, с суровым лицом, длинной бородой и руками, вытянутыми вперед, к народу.

Но, хотя сходство найти невозможно, связь между Тодерицэ и Демосфеном оказалась несомненной.

Это случилось несколько месяцев тому назад на уроке истории. Учитель, как всегда увлекаясь, рассказывал о борьбе афинян против Македонии. Он говорил о хитрых планах Филиппа Македонского, обещавшего счастье и золотой венец афинянам. Великий оратор Демосфен предупреждал народное собрание о том, что не все то золото, что блестит. Золотой венец, обещанный Филиппом, не что иное, как железное ярмо, которое Филипп готовится надеть на шею афинян.

Афиняне, слушая громовой голос оратора, его страстные призывы к борьбе, не подозревали, какой тернистый путь он прошел. Ведь Демосфен, когда был маленьким мальчиком, заикался. Тоненький его голосок дрожал, движения были неловки и бессмысленны, как у куклы, которую дергают за веревочку. Но Демосфен решил стать оратором. Для того чтобы голос окреп, он ходил по берегу моря и, стараясь перекричать шум волн, которые разбивались о дикие скалы, читал стихи, тысячи стихов.

Чтобы укрепить мышцу языка и избавиться от заикания, он часами говорил, держа камешки во рту. А чтобы избавиться от лишней жестикуляции, он втыкал в песок вокруг себя острые мечи, которые не давали ему размахивать руками. В те далекие времена мужчины носили длинные волосы, и тех, кто появлялся остриженным, высмеивали, на них показывали пальцами. Поэтому, не желая тратить напрасно время на городские удовольствия и развлечения, Демосфен стал наголо брить голову и тем самым обрек себя на уединение.

Демосфен победил все трудности и стал великим оратором. Он любил родину и служил ей своим искусством.

Учитель помолчал и затем сказал обычным, будничным голосом:

— Откройте учебник. Запишите задание на дом.

Послышался дружный шелест страниц, словно ветерок прошел по классу. Но Тодерицэ не шелохнулся. «Какой чудесный предмет история!.. Как интересно рассказывал учитель! А к чему теперь учебник?.. — подумал Тодерицэ. — Я отлично все запомнил. Мог бы повторить все, слово в слово».

После уроков Тодерицэ зашел к Янку. Он лежал больной. Надо рассказать, как прошел день в школе, показать, что задано.

— По арифметике делимость чисел, по румынскому языку склонение имен существительных, — говорил Тодерицэ, — а по истории совсем легкий урок… об одном Темосленесе, то есть нет… Тенеслемосе… в общем, об ораторе, который был заикой… кричал на берегу моря с камешками во рту… вокруг себя он ставил мечи… Жаль, что на уроке тебя не было. Чудесный урок!

И Тодерицэ еще долго рассказывал о Темосленесе или Тенеслемосе… ораторе с таким трудным именем.

О замечательном ораторе Тодерицэ снова вспомнил в конце недели, когда посмотрел расписание уроков. Быстро выполнив письменные задания по арифметике и румынскому языку, он сел у окна и стал считать проходившие по улице трамваи.

— Вам ничего не задали? — спросила бабушка.

— А я уже все сделал, — весело ответил Тодерицэ. — По истории легкий урок и учить нечего. Я хорошо его помню. Рассказать? Давным-давно в Греции жил один заика. Его звали Семиленос. Вдруг поссорился он с одним соседом; сосед этот хотел надеть на него железное ярмо. Чтобы хорошо говорить, он брал камешки в рот и брил голову.

— Почему, чтобы хорошо говорить, надо брить голову? — удивилась бабушка.

— Надо… Так написано в учебнике.

— Ну, раз написано, значит, так и было. Я не жила в то время…

Вечером братишка Рикэ просил Тодерицэ:

— Расскажи сказку… Бабушка сказала, что ты знаешь сказку.

Тодерицэ долго не соглашался, но наконец уступил.

— Жил-был давным-давно человек… Его звали… Томи… Тимосене… Он не мог говорить, был немым. Впрочем, не совсем немым… Он только заикался… Много дней он гулял по пляжу, брил себе голову и исколол себя мечами. Потом он начал хорошо говорить…

— А что дальше? — спросил Рикэ.

— Это все.

— Как все? В детском саду рассказывают интересней.

Тодерицэ рассердился:

— Дурачок, что ты понимаешь? Это ведь история… Древняя история.

На следующий день учитель истории вызвал Тодерицэ. Мальчик охотно и уверенно шагнул к доске. Пусть он не раскрывал учебника, но хорошо помнит урок со слов учителя. Он даже рассказывал его бабушке и брату Рикэ.

После первых вопросов учителя у Тодерицэ помрачнело и вытянулось лицо. Широко открытыми глазами смотрел он на ярко раскрашенную карту, переминался с ноги на ногу и перекладывал указку из одной руки в другую.

— Покажи, где находится Македония. Что это за государство? Под каким предлогом македонцы напали на Грецию? Кто возглавил македонскую армию? — сыпались вопросы.

По лицу Тодерицэ лил пот. Рот то открывался, то закрывался, а язык окаменел и не ворочался.

— Может быть, ты расскажешь нам про самого знаменитого оратора Афин?

Глаза Тодерицэ повеселели. Все вспомнилось сразу, будто молния блеснула в мозгу. Он быстро заговорил, затараторил, как из пулемета:

— Да… да… знаю… все знаю. Это был… этот, Тенес. Тимос… Семеланос… который глотал шпаги. Я помню, с северным соседом… он был заикой… Подождите минутку: его звали Тенес… Я знаю… Демо… Демос… Демосфенос!

Вспотевший, раскрасневшийся Тодерицэ старался перекричать взрыв смеха, поднявшегося в классе. Злой на всех и особенно на себя, он все еще говорил, размахивая указкой, и вдруг стал заикаться, заикаться так же, как, наверное, тысячелетия назад заикался Демосфен.

С тех пор все зовут его Демосфеном.

Оба брата Сэндулеску познакомились со Скарлатом Фуртунэ в пионерском лагере в Василе Роайта[7]. Точнее, на вокзале, при выходе из поезда. Сгибаясь под тяжестью всевозможных саквояжей и чемоданов, ребята поспешно выскакивали из вагонов. Их волновала близость моря, отдаленный шум прибоя. Так и хотелось побежать и ринуться в волны. Ребята нетерпеливо строились в колонну вдоль лимана, похожего на огромную чернильницу, опрокинутую у ног. Стоя в хвосте колонны, братья Сэндулеску увидели поблизости мальчугана, воевавшего с двумя чемоданами и рюкзаком. Совсем маленький, он, пошатываясь, задевал дорожные шпалы то одним, то другим чемоданом, а рюкзак, съехавший набок, колотил его по локтям и пояснице.

Мальчик был незнакомый; братья Сэндулеску переглянулись и устремились к нему.

— Как твоя фамилия, дядечка?

— Фуртунэ[8]…

— Фуртунэ? Хи-хи… Значит, ураган, тайфун?!

— Ха-ха-ха, муссон… Ребята, посмотрите, какой муссон прибыл в наш лагерь… Вжжжж! Слышите, какой вихрь поднялся?

— Вжжжж!

Но старший Сэндулеску, перестав завывать, спросил вкрадчивым голосом:

— А как тебя зовут, милок?

— Скарлат, — пробормотал малыш, часто мигая глазами и растерянно озираясь.

— Скарлат? Скарлатина? Что же ты не просишь, чтобы мы отвели тебя в лазарет?

— Верно… Заразиться можно. Так тебя зовут Ангина?

— Ну что смеетесь? Такое же имя и у моего отца… — защищался малыш.

— Хо-хо-хо!

— Хи-хи-хи!

Братья Сэндулеску смеялись до слез. Уж очень любят они давать всем прозвища. Пусть другие считают это недостатком, но зато это всегда забавно и весело. Разве не смешно, например, мальчика по имени Антон прозвать Батоном? Пусть даже другим не нравится, можно посмеяться и вдвоем.

И они хохотали до упаду. Но, вглядевшись в хмурое лицо малыша и заметив, как он задыхается, пытаясь взгромоздить чемодан на плечо, Сэндулеску-старший сказал:

— Эй, Микстура, дай мне один чемодан, я его донесу.

— Дай и мне один, Циклон.

И они пошли втроем, стараясь не отставать от колонны.

Скарлат Фуртунэ не был обидчив. И разве можно долго дуться и обижаться на того, с кем ежедневно сидишь рядом в столовой (как с Сэндулеску-старшим), кто хочет научить тебя плавать, хотя сам еще не умеет как следует (как Сэндулеску-младший), с кем загораешь на берегу моря и у кого сдираешь клочки шелушащейся кожи (как у Сэндулеску-старшего)? На того, кто вечером в спальне показывает на стене разнообразные китайские тени (как Сэндулеску-младший) или рассказывает до полуночи неслыханные истории о вулканах и слонах, пигмеях и гориллах (как Сэндулеску-старший), истории, которых никогда не узнаешь до конца, так как за один вечер их не перескажешь, а на следующий день сам рассказчик не помнит, на чем остановился. Итак, не прошло и двух дней, как все обиды были забыты. И не только забыты! Все трое так подружились, что нигде не появлялись друг без друга. Но если всех сказок не перескажешь в тысячу и одну ночь — их можно продолжать бесконечно, — то конец лагерной жизни наступил неминуемо на двадцать второй день. Отъезд… И в такую замечательную погоду! Уже с вечера ребята укладывают вещи, находят потерянные носки, обмениваются ракушками. Утром, проснувшись необычно рано, они видят то, о чем мечтали с первых лагерных дней: восход солнца на море! Грустно расставаться с морем, с приветливыми волнами, с камнями причудливых очертаний, с пляжем, который так бы хотелось увезти с собой, завязать в платок. И совсем не стыдно, что льются слезы — жаль расставаться с товарищами. Молчат горны, молчат барабаны, оголена мачта… Лучше не смотреть в ту сторону, малыш Скарлат! Перебегай от мальчика к мальчику, бери автографы, записывай адреса. Ведь тебе для этого подарили записную книжку.

Сквозь слезы Скарлат снова напоминает братьям Сэндулеску:

— Приезжайте обязательно на зимние каникулы.

— Приедем, приедем!

— Проверьте адрес: Питешти, Вокзальная улица, номер тридцать три. А имя записали?

— Имя? Как ты можешь подумать, Тайфун, что мы тебя когда-нибудь забудем?

— Никогда, Ангина.

— Приедете обязательно, да?

— Честное пионерское, приедем.

…Прошло время. Цепочка оценок, вписанных красными чернилами в табель первой четверти, говорит о том, что она прошла не напрасно. Вот и вторая четверть подходит к концу.

Взобравшись с коленями на стулья, братья Сэндулеску заканчивают письмо.

— «Бухарест, 24 декабря. Дорогой друг, — перечитывает младший, изредка добавляя запятую. — Мы не забывали тебя ни на минутку. Скоро зимние каникулы. Мы приедем к тебе, как обещали. Посмеемся, поиграем. Нам так много надо тебе рассказать. Встречай нас на вокзале 2 января».

— Еще что-нибудь напишем?

— Только адрес — и в ящик.

Но перо, прикоснувшись к конверту, замерло. Сэндулеску-младший с выражением отчаяния смотрел на конверт.

— Пиши. Почему ты остановился? — торопил его брат.

— А… а… как его зовут?

— Кого? Ха-ха-ха! Ты забыл, как его зовут? — Но смех внезапно обрывается, и старший смущенно бормочет: — А ведь верно, как его зовут?

Прошел день. Письмо не было отправлено. На белом конверте было аккуратно выведено одно слово: «Товарищу…»

— А если мы напишем только адрес?

— Без имени?

— Да…

— Кому же вручит его почтальон?

— Давай поедем так… без письма…

— А вдруг он уехал в зимний лагерь? Или переменил квартиру? Нет, так нельзя… Мы должны вспомнить, как его зовут.

Прошел еще один день, но братья ничего не вспомнили.

Младший бродил по комнате, пересчитывая трещины на потолке, а старший сосредоточенно рассматривал щели в полу.

— Что-то вроде бури…

— Вспомнил!

— Ну как?

— Вихрь!

— Нет, кажется, пассат.

— Э-э… У него более красивое имя… Вроде катастрофы…

— Знаю! Ураган!

— Не может быть! Мы бы тогда прозвали его Орангутангом.

— Верно…

Оба бормочут что-то и ходят, закрыв глаза, вокруг стола.

— Самум… Смерч… Циклон… Антициклон…

— Гром… Борей… Бриз…

— Обвал!

— Барометр!

— Нептун!

— Почему не Юпитер?

— Я спрашиваю тебя о том же…

Наступило двадцать седьмое декабря.

— Что же делать? Мы можем опоздать.

— Если бы хоть имя его вспомнить.

— Верно! Как мы раньше не догадались… Его зовут Ионел? Гица? Аурел?..

— Нет… Что-то медицинское…

— Верно! Ангина!

— Глупости… Где ты слышал, чтобы кого-нибудь звали Ангиной?

— М-да… И все-таки, я помню, что-то болезненное. Грипп… Вывих… Холера…

— Кончай же, — вспыхивает старший. — Ищи мужские имена…

— Прострел… Инфаркт… Проказа… Мигрень…

— Опять за женские взялся?

— Ох, да… Бандаж… Компресс… э…

Утром двадцать восьмого декабря Сэндулеску-старший сказал решительно:

— Во что бы то ни стало письмо сегодня должно быть отправлено. Иначе оно не дойдет в срок.

— Но кому его адресовать? — изнемогая, спросил младший.

Старший с серьезным, озабоченным лицом ответил:

— Я думал всю ночь. Напишем адрес: Питешти, Вокзальная улица, тридцать три, Вихрю, именуемому еще Циклон, Барометр, Ланцет, Скальпель, именуемому… И дальше в таком духе. Какое-нибудь из имен совпадет…

Проходили дни. Братья тревожно посматривали на календарь. Уже четвертое января, и никакого ответа. Видно, он не получил письма. Не может быть. Оно было заказное… И в конце концов много ли Циклонов, Тайфунов, Нептунов или Скальпелей могло жить в одном-единственном доме, доме номер тридцать три по Вокзальной улице?

Вдруг зазвонил звонок.

— Ура! Письмо! Почтальон опустил в ящик письмо!

В одно мгновение письмо было у них в руках. Но радость тотчас сменилась недоумением.

— Это ведь наше письмо!

— Как оно может быть нашим? Посмотри, сколько печатей, сколько пометок!

— Это наш почерк!

— Но тут еще что-то написано… — И старший неуверенно прочел: — «Товарищ Циклон по указанному адресу не проживает»!

За этой пометкой он увидел следующую:

— «Товарищ Барометр не проживает на Вокзальной улице».

— «Адресат Скальпель неизвестен…» — разобрал и младший одну из пометок.

Старший все еще изучал и рассматривал десятки пометок и печатей.

Вдруг под всеми пометками он увидел четкую подпись и заорал так, словно конверт жег ему пальцы:

— Начальник отделения связи Скарлат Фуртунэ! Это он! То есть это его отец!

— Верно, у них были одинаковые имена!

— Чемоданы, быстро! Укладываться! Через час отходит поезд.

Старший ринулся к полке, где всегда стояли чемоданы, а младший, приплясывая, ловил их на лету.

Вдруг оба остановились и одновременно взглянули на календарь… Чемоданы выпали из их рук.

— Куда мы поедем? Завтра начинаются занятия.

Три часа пополудни. В домах тепло, печи гудят, мурлычут задремавшие кошки, стучат маятники. Дети пришли из школы, поели, отдохнули и сейчас, склонившись над учебниками и тетрадями, пишут и подчеркивают, читают и повторяют, считают и проверяют…

Шербан, мой приятель, тоже склонился над столом. Как и все другие, он читает, повторяет, пишет, считает, проверяет. Вдруг, пробормотав что-то невнятное, бежит к телефону.

— Алло, Алеку. Что ты делаешь? Учишь химию? Очень хорошо, дорогой. Назови мне дезинфицирующее средство из трех букв, которое кончается на «д». Нет, нет, я не порезался: распутываю проклятый кроссворд… Нет, еще не учил химию… Я тебе мешаю? Одну секунду… Назови мне порт в Норвегии, из четырех букв… Или животное с красноватым мехом… Начинается на «л»… Не знаешь? Учишь уроки? А-а… Ладно… До свидания!

Шербан швыряет трубку.

— Вот с кем я сижу за одной партой, — ворчит он. — Бука, зубрила! Хватит! Завтра же пересяду от него… Перейду к Санду Винтилэ. И Алеку… пусть только он попробует попросить у меня папин компас! Скажу ему, что занят, чищу ногти.

Облегчив душу, он набирает новый номер.

— Санду, ты? Это Шербан… Санду, милый, ты сидишь один за партой, да? Завтра я пересяду к тебе… Что это мне взбрело на ум? Все объясню завтра… Сейчас я ищу животное с красноватым мехом… Что? В ломбард? Нет, и покупать не собираюсь! — Шербан, развеселившись, громко смеется. — Да ты шутник! Для музея? Нет, для кро-ссво-рда… А-а-а, уроки? Мда-а…

В трубке что-то щелкает. Шербан мрачнеет.

— Готовит уроки! Ну и что ж? Нельзя уделить минутку товарищу?.. Не пересяду к нему. Пусть злится.

Шербан в задумчивости грызет карандаш. «Животное с красноватым мехом»… Лев… Лама… Нет шести букв, а лошадь не имеет меха… Вот кошка, например, мурлычет рядом. И мех у нее красноватый! Но начинается не на «л».

С досады он швыряет в кошку книгой.

— Брысь! Опять забралась на кровать?

Кошка выгибается и цепенеет, злая, красная, с зеленовато-желтыми глазами — вылитый Леонид Войку, когда он поворачивается с передней парты к Шербану и шипит:

— Оставь меня в покое!

Да, он ворчун, этот Леонид, но, если попросить его хорошенько, поласковей…

— Леонид, дорогой, выручи меня… Не знаешь ли ты, дорогой, животное с красноватым мехом, название из шести букв, первая «л»? Да, я подумал именно о тебе… Как ты сказал? Глупые шутки? Нет, нет, я не то хотел… Что ты?..

«Почему он бросил трубку?» — недоумевает и хмурится Шербан.

Считает по пальцам:

— Ле… е… о… н… и… д… Шесть букв… И он ведь рыжий… Ха-ха… Здорово я ему!

Шербан перелистывает тетрадь с номерами телефонов…

Пять, восемь номеров… Кому же еще позвонить?..

— Учат, учат! — вдруг взрывается он. — Но должны же они мне оказать товарищескую помощь! Три часа я мучаюсь… Да, да, уже шесть часов, и ни один не изволил побеспокоиться…

Действительно, уже шесть. В домах тепло; печи перестали гудеть, разомлевшие кошки крепко заснули, а дети… в конце концов они приготовили уроки. Теперь они отдыхают, играют.

Шербан открывает ранец и выкладывает на стол учебники, тетради, черновики… Да, по химии много задано… Нельзя больше терять ни минуты… Зажав голову ладонями, Шербан начинает читать.

Вдруг как-то особенно резко дребезжит телефон. Шербан прыгает к аппарату.

— Привет, Алеку! Ты приготовил уроки? Я? Готовлю, конечно… Как, ты вспомнил животное с красноватым мехом? Лисица, говоришь? Подожди, я посмотрю… Лисица, точно. Алеку, спасибо… Четыре часа я воевал с этой лисицей. Спасибо, ты настоящий друг… Почему? Потому что не забыл обо мне…

Довольный, Шербан кладет трубку и снова читает: «Кислород — элемент…»

Дзиннь… дзиннь… Опять телефон. Шербан поднимается, неохотно идет к аппарату.

— Это ты, Санду? Да, я знаю: лисица… Спасибо. Что я делаю? Учу. До свидания…

Шербан снова садится за стол, перелистывает страницы.

— Где я остановился? Ага: «Кислород — элемент…»

Дзиннь… Какой пронзительный звонок у этого телефона!

— Да? Знаю, знаю, лисица!

Шербан не успевает вернуться к столу. Звонок заливается снова.

— Алло! Да! Лисица! — рычит Шербан и, швырнув трубку, ворчит: — Подумаешь, большое дело. Каждый дурак знает, что это лисица.

Он бежит к столу, но звонок опять догоняет его.

— Знаю! Лисица! — кричит взбешенный Шербан и, не дослушав, бросает трубку.

Он снова раскрывает книгу и ему кажется, что со страниц на него смотрит большая рыжая лисица…

— Лисица, лисица! Рады, что имеют телефон, вот и звонят целый день. Не думают о том, что человеку заниматься нужно. Хороши товарищи!

Дзиннь… дзиннь… дзиннь… дзиннь…

Шербан осторожно, как к врагу, подкрадывается к телефону и бросает на него подушку. Теперь звонки звучат приглушенно, как мурлыканье кошки. Потом замирают, и мальчик убирает подушку.

Дзииннь… дзииннь… — начинается снова. Шербан хватает подушку, но теперь он нахлобучивает ее на голову, а учебник химии бросает в черный аппарат.

Телефон, будто испугавшись, замолкает, но через минуту звонит снова.

Шербан бежит к телефону и орет изо всех сил:

— Лисица! Лисица!! Лисица!!! Знаю! Лисица, черт бы ее побрал!

Кошка вскакивает, нервно взмахивает хвостом и начинает протяжно мяукать.

Случалось ли вам наблюдать походку мальчиков, чем-нибудь очень обрадованных? Даже если за плечами ранец, а в ранце плохо закрытая чернильница, они скачут, как воробьи, то на одной, то на другой ноге.

Такой походкой, походкой озорника, направляется домой Эмиликэ, рослый мальчуган с пышной рыжеватой шевелюрой. На нем короткие парусиновые брюки и спортивная рубашка. Солнце так знойно, поспели черешни, все кругом цветет и радует глаз. Но не только поэтому так счастлив Эмиликэ. Не только поэтому радуются сегодня все дети в городе. Каникулы!!! Наступили каникулы.

Несколько жестянок, попавшихся на улице, привлекают его внимание. Он подбрасывает их ногами, как футбольные мячи. И только когда какая-то жестянка попадает под тяжелое колесо грузовика «Шкода», «нападающий» замечает, что он проскочил мимо ворот, ворот своего собственного дома.

Эмиликэ смеется и входит во двор. Навстречу ему, виляя хвостом, бросается щенок, кошка ластится, выгнув спину, и пушистым хвостом стирает пыль с сандалий, а куры окружают его со всех сторон.

В доме прохладно; нет никого.

Эмиликэ швыряет ранец на диван и, подпрыгнув, зарывается в вышитые подушки. Попало бы ему, если бы увидела мама! Но мама ничего не увидит, она на работе. И, в конце концов, имеет же он право после трудового года наконец отдохнуть. Даже на красном бархате дивана и с сандалиями на ногах. Впрочем, сандалии все-таки лучше снять.

Итак, каникулы! Как приятно лежать, положив ранец под голову, шевелить пальцами ног и с независимым видом поглядывать на расписание… Старательно, мелким почерком выписанные часы занятий и названия предметов утратили теперь свою роковую силу.

«Эх, глядеть на расписание и лежать, лежать не двигаясь. Вот это настоящие каникулы! — думает Эмиликэ. — Два месяца буду отдыхать, как морковь в песке».

Отец тоже отдыхает где-то в горах. Он прислал первую открытку Эмиликэ: огромные стройные ели окружают особняк, а на террасе, в шезлонгах, люди читают книги и газеты.

У них во дворе нет даже холмика, но шезлонг есть. Нет, читать он не будет! Отдых, полный отдых, начиная с этого часа…

Так Эмиликэ начал свои каникулы. Просыпался в девять и, потягиваясь, долго смотрел в потолок. Затем доставал завтрак из холодильника и, поев, вытягивался в шезлонге. Когда солнце начинало слишком припекать и даже непоседа петух дремал от жары, Эмиликэ передвигался в тень. В полдень он обедал, затем отдыхал. Когда тени удлинялись и жар спадал, он передвигал шезлонг под косые лучи солнца. Потом ужинал и ложился. Снова просыпался и ел. Ел и ложился. Две параллельные линии. Но, если параллельные линии могут продолжаться до бесконечности не пересекаясь, параллели Эмиликэ вполне совмещались. Он клевал носом во время еды и ел засыпая. Вернее, спать он уже не мог. Он только дремал. Ночами метался в постели, сбрасывая на пол одеяло, простыню, перекладывал с места на место подушки, следил до боли в глазах за тенями, которые отбрасывали на стену пронизанные лунным светом занавески. Никогда он не думал, что в так называемой ночной тишине столько звуков и шорохов: редкий и гулкий стук сапог по мостовой, неуверенное шарканье чьих-то ног, поскрипывание жестяных вывесок в разных концах улицы… А петушиная перекличка на рассвете! И сколько разнообразных собачьих голосов. От самых басистых до тонких, щенячьих, с подвыванием. Почему так длинны эти июльские ночи? Ведь учили же в школе, что летом ночи короткие.

Эмиликэ засыпал на рассвете и с тяжелой головой, ошалелый, просыпался к завтраку. В конце концов почему-то пропал аппетит. Неохотно отковырнув кусок хлеба, мальчик жевал его с трудом, как резину. Время еды стало самым неприятным, просто пыткой. Не радовали и другие занятия в доме. Он забирался на чердак, спускался в погреб, слонялся по дому; на диване казалось слишком жестко, на кровати — чересчур мягко; он усаживался на крыльцо — невыносимо жарко; лез под душ — слишком холодно…

Но мальчик все-таки нашел занятие, увлекшее его и поистине достойное интересных каникул: охоту. Охоту без ружья, без патронов, но тем более занимательную. И кто бы еще смог, кроме Эмиликэ, сшибить одним ударом трех мух, сидевших на двух разных стенах? Охоту на мух со всеми ее неожиданностями Эмиликэ постиг в совершенстве. Если вам когда-нибудь попадется труд по воздушной охоте и его автор (предположим невозможное) будет не Эмиликэ, знайте, что в этой области охотничьего искусства еще не сказано последнее слово.

Но все же через три дня он бросил это занятие. Не потому, что, без сомнения, уже побил все установленные рекорды, во всех стилях и позициях, а потому, что сделал потрясающее открытие: всякая муха может быть поймана, если атаковать ее в лоб.

И сразу стало неинтересно и даже скучно продолжать возню с мухами. Да и утомительна эта охота, особенно если мухи разгуливают по потолку.

Он выходил во двор, бродил по желтому, раскаленному солнцем песочку и с удовольствием воображал, что находится в центре Сахары, и шелковица, в ветвях которой резвятся воробьи, — это роскошная пальма пустыни, а курятник — настоящее логово льва. Но «лев», не сознавая своего величия, мирно кудахтал, восседая на яйцах. Разочарованный Эмиликэ бросался в шезлонг и искал блох в мохнатой шерстке щенка. После этой работы, отдохнув часок-другой в доме на диване, он снова выходил во двор.

«Буду вести дневник, — решил Эмиликэ, — многие ребята ведут дневники; и интересно и не помешает отдыху».

На обложке толстой тетради он написал с завитушками и украшениями: «Дневник приключений и происшествий».

Верный принятому решению, начиная со следующего дня он записывал:

2 ИЮЛЯ. Сегодня было жарко. Больше нечего отметить.

3 ИЮЛЯ. И сегодня жарко.

4 ИЮЛЯ. Думаю, что завтра будет еще более жарко.

5 ИЮЛЯ. Какая жара! Папа просит, чтобы я написал ему.

Напишу длинное-предлинное письмо.

6 ИЮЛЯ. Слишком жарко. Я смог написать только несколько строчек. Пошлю открытку.

7 ИЮЛЯ. Ужасно жарко! Папе нечего написать. Пошлю красивую открытку с приветом.

8 ИЮЛЯ…

Страница дневника осталась чистой. И, хотя с этого дня ни строчки не прибавилось в дневнике Эмиликэ, в тот день, когда было «ужасно жарко», в его жизни произошло нечто «ужасно интересное».

В воскресное утро Эмиликэ проснулся, как обычно, около десяти, совершенно разбитый. Всю ночь ему снилось, что он наседка и сидит в гнезде на жестких, вонзавшихся ему в бока, угловатых яйцах. Кое-как поднявшись с постели, он увидел, что спал на толстой, твердой книге. Как попала эта книга в кровать, он не помнил. Решив ничего не читать во время каникул, Эмиликэ почти не брал книг в руки, а если изредка раскрывал книгу, то начинал клевать носом, не дочитав страницы. Но в этот раз, наугад, рассеянно пробежав глазами по строчкам, он вдруг почувствовал, что у него засосало под ложечкой. Эмиликэ прочел всю страницу, не пропустив ни слова, и снова стал перечитывать. От холодного пота взмокла на спине пижама.

— Миликэ, Миликэ, ты что, не слышишь? Кофе стынет!

Мальчик дрожащими руками вырвал триста шестьдесят седьмую страницу и, сунув ее в карман полотняных штанов, подошел к столу. К еде он почти не притронулся. Белый хлеб с маслом и медом отдавал мылом, кофе застревало в горле…

— Что с тобой? Ты болен? — тревожилась мама. — Ты так плохо стал есть… Может быть, позвать доктора?

Эмиликэ побелел.

— Нет… нет… я поем позднее…

Во дворе он развернул вырванную страничку:

— «Прогре… прогрессив… прогрессивный паралич, — прочел он снова, запинаясь, и рухнул в шезлонг. — Болезнь начинается обычно летом, во время жары, и сопровождается наступлением общей слабости и потерей аппетита. Переносчиком болезни являются мухи… Заболевший становится нервным и раздра… раздражительным… Он быстро устает… Появляется дрожь в коленях… Глаза воспаленные и красные, язык сухой и белый. Часто сводит челюсти… Через несколько дней отнимаются конечности и затем наступает смерть…»

Эмиликэ слабо стонал и изредка высовывал язык. Колени его дрожали… Он попробовал разжать челюсти и не мог… Снова перечитывал страничку и чувствовал, что у него опухают веки. Недаром за завтраком ему казалось, что ноги почти отнялись…

Он всхлипнул:

— Через несколько дней я умру… умру… умру…

Когда, наконец, он поднялся с шезлонга, ноги стали совсем деревянными. С трудом он подошел к зеркалу. Глаза красные, язык белый. Он погиб…

Эмиликэ больше не поднимался на чердак и не спускался в погреб. Он не гулял по дворику и даже не заметил, как «львица» из курятника вывела пятнадцать пушистых цыплят… Целыми днями он лежал в шезлонге и со страхом ждал, когда совсем отнимутся ноги. Потом в карманное зеркальце, с мышатами на обратной стороне, рассматривал язык, глаза, челюсти… Все ясно — у него паралич. Он умрет. Он ничего не скажет маме. Но отцу… отцу напишет только одно слово: «прощай»… При этой мысли он не мог сдержать слез. Потом достал зеркальце: какие красные, опухшие глаза!

«Я попрошу, — думал Эмиликэ, — чтобы на могилу мою положили похвальную грамоту и ту грамоту, которую я получил на конкурсе драмколлективов». Вытянувшись в шезлонге, сжав на груди руки и закрыв глаза, он чувствовал, как цепенеют руки и ноги… Он ждал смерти.

В такой позе застал его Фулга, товарищ по классу.

— Что с тобой, Миликэ?

— Я… я отдыхаю…

— Ты болен?

— А… что… это… очень заметно? — пробормотал Эмиликэ.

— Ты нигде не бываешь уже три недели. И бледный какой-то, глаза распухли…

— А язык?.. Посмотри.

Эмиликэ высунул язык и снова бессильно упав в шезлонг, сказал загробным голосом:

— Ты первый, кто об этом узнает. Дай мне честное пионерское, что никому не скажешь. Через несколько дней я умру…

— Что-о?!

Эмиликэ достал из кармана и протянул Фулге смятый листок из злополучной книги.

— После моей смерти позови на похороны всех товарищей. Даже Джику и Черчелару… Я простил им, хотя, знай, они неправы…

Дальше продолжать он не мог… Челюсти у него сводило, губы дрожали, и крупные слезы катились прямо в карманы рубашки.

Но Фулга вдруг хлопнул ладонью по листку и так громко расхохотался, что куры закудахтали и шарахнулись в стороны, а воробьи с шумом поднялись с веток шелковицы.

— Чудак, ну чудак… ха, ха, ха… Да ведь это из книги по ветеринарии. Болезни лошадей. Разве ты не видишь?

Эмиликэ чуть приподнялся и открыл глаза.

Действительно, в левом нижнем углу страницы было напечатано мелким шрифтом: «Ветеринарная медицина. Болезни лошадей».

Быстрее молнии Эмиликэ вскочил и вбежал в дом.

Торопливо отбросив несколько книг, он увидел ту самую толстую книгу в жестком переплете… «Болезни лошадей»… Да, она на самом деле именно так называлась. Он взглянул в большое стенное зеркало и увидел позади Фулгу, корчившегося от хохота. Эмиликэ всего передернуло от обиды.

— Смотри не подавись! — закричал он.

Рванул какую-то страницу из противной книги, скомкал ее, хотел закричать, завыть, но вдруг засмеялся; нет, не засмеялся, а, как сам он потом рассказывал, «заржал» по-лошадиному дико, оглушительно. Нет, ни один паралитик не смог бы так заразительно, от всего сердца хохотать.

— Вечером у нас в школе костер, — сказал Фулга, вдоволь насмеявшись, — будет художественная часть, а у нас заболел Баязет. Вот я и пришел к тебе.

— Баязет? Какой Баязет? — нахмурился Миликэ.

— Какой? Султан.

— Он не умер?

— Ты с ума сошел! Зачем ему умирать! Простудился, и теперь миндалины увеличены… А он к тому же дирижер нашего хора… Ты бы вполне мог его заменить.

* * *

К вечеру Эмиликэ даже слегка охрип, повторяя без конца стихи, которые в пьесе должен был произносить султан Баязет.

На следующий день с утра он ушел в лагерь, помещавшийся в школе.

К концу недели он вспомнил, что до сих пор не написал отцу, и тут же, сразу, уселся за письмо:

«Дорогой папочка, прости меня, но я очень, очень занят в нашем лагере. От разных дел голова кружится. Я капитан волейбольной команды, чемпион по стрельбе, учусь играть в пинг-понг. Сегодня утром недалеко отсюда мы собирали колоски. После обеда у нас состоятся соревнования по плаванию. Еще я играю в одном спектакле… Да, папочка, знаешь что — наша курица вывела цыплят, только я еще не успел их сосчитать: я едва выкроил время, чтобы тебе написать. Вот и сейчас меня ребята зовут купаться. Целую тебя, и прости, что пишу так мало. Я очень, очень спешу. Что же делать, папочка, на то и каникулы».

Название местностей в Румынии.

Олт и Прахова — реки в Румынии.

Бистрица — река в Румынии.

Констанца — порт на Черном море.

Муреш, Сомеш — реки в Румынии.

Токана — нарезанное кусочками тушеное мясо с луком и томатным соусом.

Василе Роайта — курортный город на берегу Черного моря, названный по имени молодого рабочего Василе Роайта, погибшего во время забастовки в Гривицких железнодорожных мастерских в феврале 1933 года (теперь завод «Красная Гривица» в Бухаресте).

Фуртунэ — по-румынски: буря.