— Вот зря вы затеялись в мае жениться. Ничего доброго не выйдет, — бабуля невесты не перестает напутствовать, потягивая сладкое шампанское. — Особенно когда жених этот охламон.

Аврора не выдерживает и досадно вздыхая, разворачивается в моих руках, чуть не напоровшись на булавку.

Вижу, как в ней закипает возмущение вместе со штормом в глазах. Он хочет вырваться на волю слезами, но его вытесняет желание, чтобы этот день был идеальным.

Перехватываю инициативу.

— Антонина Петровна, чем же вам не угодил май? — спрашиваю, подмигивая невесте.

Аврора краснеет, но улыбается. Шепчет “спасибо” одними губами и снова поворачивается к зеркалу, чтобы я могла продолжить упаковывать ее в свадебное платье.

— Как чем? Маяться будет всю жизнь! — отрезает бабуля, дотягиваясь до следующего бокала.Она довольно жмурится, потягивая игристое, будто оно это лучшее, что есть в сегодняшнем дне. — Вот мы с Никанором Ивановичем обжинилися в ноябре. Ох и мороз тогда был трескучий. Я бежала в туфлях на тонкой подошве по снегу. Болела потом еще месяц, зато была самая счастливая! — рассказывает с мечтательным видом, а потом неожиданно гаснет. — Все равно по бабам таскался, кобелина. — Чем же плох мой брат? Любомир безумно влюблен вашу внучку. — Все они сначала влюблены... — залпом опрокидывает в себя бокал. — Ну ба! — срывается Аврора.

Ради Авороры Любомир пожертвовал буквально всем. Уж не знаю как, но отказался от своей должности. Он больше не апрель.

Судьба та еще затейница и в наказание оставила ему память обо всей его долгой жизни. И о нас. А еще дом месяцев, так что хранителем в каком-то смысле ему все равно придется быть.

Несмотря на все обстоятельства, Любомир рассказал правду о себе Авроре. Мне посчастливилось быть наглядным пособием его прошлого. И таких восторженных глаз, как у этой светлой девочки, при виде расцветающего в моих руках пиона, я не видела никогда.

— Девка токма из больницы! Зеленая еще вся. А он ее за шкирняк и в ЗАГС! — бабуля отмахивается, прячась за хрустальным бокалом, а я расправляю фату и отхожу. — Посмотрите только, какая красавица у вас выросла.

Аврора светится счастьем. Мягкое кружево обняло плечи, вышитые узоры расцвели на ткани и засияли блеском кристалов. У меня получилось не просто платье. Оно стало обещанием любви.

— Вы готовы тут? — Настя заглядывает в комнату, чтобы отдать букет невесте, но так и замирает на пороге. — Ох, Майя, ты превзошла сама себя. Она как из сказки…

Отмахиваюсь, но у самой при виде Авроры пощипывает переносицу от подступающих слез. Она словно спустилась со страниц старинной легенды. Она плывет,как эльфийская принцесса.

Это все она. Ни одно мое платье не живет без своей хозяйки. А эта светлая девочка достойна самого лучшего. Она спасла моего брата от бесконечного падения во тьму. И я буду ей благодарна всегда.

Бабуля недовольно кряхтит, но достав платочек, промакивает уголки глаз.

— Ну что вы! Радоваться нужно! — Настя пытается взбодрить бабулю, но та упорно продолжает бухтеть и попивать шампанское. — Платья Майи приносят счастье. — Мои платья не оберег и не талисман. Но я всегда вкладываю в них все самое лучшее, — вытираю слезинку со щеки Авроры. — Я вот в платье Майи… Новый год отмечала. Так и познакомилась с декабрем! — краснеет, а бабуля недоуменно поднимает взгляд на Настю. — В смысле с мужем! — уточняет и подливает шампанского.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Знаю я, как она знакомилась с декабрем. Но меня очень греет тот факт, что мое платье помогло ей сблизиться со Святом. Такому медведю, как он, жизненно необходима была девушка, о которой можно заботиться и бесконечно спасать.

Я сшила тысячи нарядов, но помню каждый. Каждый чувствую и точно знаю, для кого он был сшит даже спустя сотни лет.

Были платья — непробиваемая броня. Были платья только для того, чтобы умопомрачительно раздеться. Платья, которым суждено было быть залитыми кофе, испачканными черной икрой и прочей снедью, только для того, чтобы познакомить девушку с ее судьбой.

Были платья, которые так и не выходили в свет, но приносили небывалую уверенность и любовь к себе, даже когда просто примерялись у зеркала.

Когда я сажусь шить, точно знаю, где пригодится мой наряд и что в него нужно добавить. Уверенность, смелость. Силу? А может нежность и застенчивость?

Главное, что я могу дать — это поддержка в важный момент. Собеседование, расставание, первое свидание. Или прощание. Пусть платье будет ярко-желтым. Дедушка не хотел, чтобы умирали от горя, а хотел, чтобы вспоминали с радостью...

В большом зале ЗАГСа становится тесно. Со стороны Авроры гостей немного, а вот половина Любомира заполняет все пространство.

Раньше мы часто встречались все вместе, но сейчас это крайне редкое явление. И пусть Любомир уже не апрель, нового еще не назначили, но все двенадцать месяцев сегодня в этом зале.

Даже вечно недовольный октябрь выполз из своей норы. Август сидит, с улыбкой наблюдая за происходящим, пока сентябрь, очень энергично размахивая руками, ему что-то рассказывает.

Все замолкают, когда в зале появляются молодые.

Сейчас будет мой самый любимый момент. Наблюдать за женихом, за минуту до того невеста скажет заветное "да". Любомир смотрит на Аврору, как мечту, на которую боится дышать, чтобы не спугнуть.

— Сегодня в этом зале мы становимся свидетелями одного из самых светлых и значимых моментов в жизни двух любящих сердец. Момента, когда создается новая семья, — регистратор начинает вещать о вечном.

Я никогда не видела Любомира таким счастливым. В его взгляде — бесконечная любовь, нежность и восхищение Авророй. Кажется, никого, кроме них двоих, и не существует вовсе.

— В этой торжественной обстановке прозвучат важные слова, клятвы, обещания быть рядом… — ветер дергает створку окна, врываясь в зал прохладой и густым запахом цветущих вишен.

2. Медведь Когда-то, когда на земле еще абсолютно ничего не знали об электричестве, я стала первой девушкой среди месяцев. Братья всегда охраняли меня как особую ценность, постоянно забывая о том, что я тоже умею кусаться. Я прекрасно знаю, что в этом мире постоянно происходят ужасные вещи. Но за сотни лет службы хранителем с моим нарядом такое происходит впервые. Поэтому без оглядки я бросаюсь через половину страны, не боясь быть замеченной. Мне необходимо, чтобы меня заметили! — Эй! — окрикиваю мужика, больше похожего на шкаф. Голос срывается, в горле першит от ярости. Но он так увлечен плачущей девочкой, что на меня совсем не реагирует. Припечатывает ее к стене и продолжает срывать колготки, несмотря на плач и просьбы остановиться. Все ее чувства забивают мои собственные. Они впиваются в мои клеточки, вытесняя меня саму. Вместо решимости я ощущаю только, как саднит кожа на содранной коленке и в зажатых над головой запястьях. Как сжимается сердце от боли, страха и невыносимой жалости к себе. Чужие слезы жгут мои глаза. Мне нужно срочно ее убрать отсюда, иначе я ничем не смогу помочь. Подхватываю со стола ведро, в котором, судя по всему, недавно стояло шампанское и выплескиваю воду с остатками ледяных осколков прямо на этого медведя. Он такой огромный, что, кажется, до него даже не сразу доходит, почему он внезапно стал мокрым. Вода стекает по его бычьей шее, пропитывает рубашку. Сначала он лениво исследует потолок на предмет дождя, потом медленно оборачивается ко мне, отпуская испуганную девочку. Его движения ленивые, как у хищника, который не спешит. Знает, что жертва никуда не денется. Она сползает по стене на пол, но я успеваю ее отправить к Святу. Теплая волна магии окутывает девочку, и она растворяется в воздухе. Там ей помогут и позаботятся. Когда я освобожусь, приду и сделаю все, чтобы она забыла этот кошмар, а пока мне есть чем заняться. Медведя, который попробовал человечину, отпускать на волю больше нельзя. — Ээээ… — пьяно высказывается это двухметровое тело. Перегар бьет в нос даже с расстояния. — Неужели встает, только когда заставляешь девочек подчиниться? Такой молодой, а уже столько проблем… — взмахиваю рукой, зажигая свет в этой темной халупе. Кожаные диваны, стол, заваленный алкоголем и окурками, шест в центре комнаты… Мы явно не в Ленинской библиотеке, но девочка точно была против. Медведь, сощурившись, пытается разглядеть обстановку и вдруг обнаруживает, что девочка исчезла. — Ты зачем это… Нет. Не то, — бормочет пьяно и активно жестикулирует, будто руками пытается подогнать слова, которые никак не может произнести его рот. Язык заплетается. — Ты КАК это делаешь? — Руками, — пожимаю плечами и повторяю фокус. Только вместо света, ему в лицо летит букет полевых трав и подсолнухов. Запах лета врывается в затхлое помещение. Подсолнухи добротно проезжаются всеми своими шершавыми стеблями. Ну же. Приди в себя. Наказывать беспомощный овощ, который даже не запомнит урок, крайне бессмысленно. Нетерпение зудит под кожей. — Ну охуеть волшебница. Илюви… Илюзиви… — машет рукой, забивая на попытки восстановить внятную речь. — Клоуном в цирке подрабатываешь? — низко смеется так, что у меня его смех отдается вибрацией в груди. — Хочешь еще фокусов? — спрашиваю, а он, растягивая жуткую улыбку, кивает. Бросаю в него несколько сотен диких роз. Те, со всей своей яростью, рвут рубашку. Продирают его кожу, оставляя алые царапины. Но медведю плевать. Он даже не отбивается от цветов. Стоит как скала, и розы осыпаются к его ногам алым ковром. — Это все, что ты можешь? — усмехается и наступает. Тяжелые шаги сотрясают пол. Половицы скрипят под его весом, и с каждым шагом воздух становится гуще, труднее дышать. Инстинкты вопят "Беги!", но я стою на месте, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Пигалица коварно двоится, и я понятия не имею, в какую именно нужно мне целится. Пытаясь сфокусироваться. Во рту словно кошки нассали, язык прилипает к нёбу. И судя по тому, как штормит попытка схватить нахалку у меня только одна. А поймать ее необходимо. Так отхлестать меня веником… Волшебница, блять. Сейчас я покажу тебе свой любимый фокус. Варан тоже придурок… Просил же бывалую, послушную, а не кнопку с испуганными глазами. Ну хоть боевая. И то хлеб. — Ну что? Покидалась цветочками и все? Пора, пора порадова-а-ать папочкину шпагу, — сам ржу над своей же шуткой. Выдергиваю ремень из брюк. Кожа скользит через шлевки с характерным свистом. Девица почему-то не хохочет и не торопится раздеваться. Да что с этими бабами сегодня не так?! Хороший же вечер… Замахиваюсь ремнем, чтобы выбить уже хоть какие-то эмоции из девчонки, но промахиваюсь и сбиваю со стола бутылку. Стекло разбивается. Осколки разлетаются во все стороны. Я чертовски пьян, алкоголь врубил Анастазию на полную, но все равно чувствую острую боль от порезов. Это уже не царапины от цветов. Мое тело начинает гореть, словно от шрапнели. Кожа пульсирует в десятках мест одновременно. Слепо пялюсь на свои руки. Как такое возможно? Под белой рубашкой начинают проступать пятна крови. Они расползаются, как чернильные кляксы. — Какого… — сдираю пуговицы на манжетах, Из кожи торчит короткий зеленый стебелек. Прямо из предплечья, как будто проткнул руку насквозь. Это что за заноза такая?! Она меня веником своим так нашпиговала, что ли? Выдираю травину, и боль становится сильнее, пробивая все кордоны алкогольного тумана. Вот только это начало, потому что, распахивая рубашку, я нахожу еще несколько таких ростков. — Это что за херня?! — выдираю колючки одну за другой. Руки в крови, рубашка промокла насквозь. Боль отрезвляет лучше любого душа. Каждый вырванный стебель оставляет жгучую рану. — Мне жаль, — ее прозрачно-голубые глаза полны слез. В них плещется такая тоска и боль, что у меня холодеет в груди. Совершенно противоестественно хочется ее защитить, но она разворачивается и просто исчезает. Растворяется в воздухе, как мираж. Кажется, и мне пора убираться отсюда. Сам не понимаю, как попадаю домой. Помню только мокрый асфальт под ногами, фонари расплывшиеся желтыми пятнами в лужах. Ключ никак не попадающий в замок, потому что руки трясутся как у алкаша. Хотя почему “как”… Еще нужно выяснить, что за дурь такую мне подсунул Варан. Потому что таких сказочных приходов от обычного вискаря быть просто не может. Падаю лицом в кровать, даже не раздеваясь. Просыпаюсь оттого, что не могу дышать. В груди словно кол забили. Сердце колотится как сумасшедшее, пот льет градом. Охуеть я допился, конечно. Сны стали слишком реалистичными. Вот эта вся лабуда про цветы и исчезающих девочек — натуральный кошмар. Сажусь на кровати. Голова раскалывается, будто по ней молотком стучат. Во рту засушливая пустыня. Тянусь за стаканом воды на тумбочке и замираю. Из запястья торчит тонкий зеленый стебелек. Свежий, с крохотными листочками. Приклеился что ли. Выдергиваю. Кровь брызжет на простыни. Но через минуту на том же месте пробивается новый росток. Наблюдаю, как он растет. Медленно ползет. Как живой. — Да ебаный ты в рот… — шепчу, не веря своим глазам. Нашариваю в карманах телефон, как только не продолбал, и повторяю последний вызов. — Варан, ты что за хрень мне подсунул?! Меня до сих пор эта дрянь накрывает. — Я подсунул?! Ты лучше расскажи, что в випке произошло? Что за кладбище цветов? Я тебе сейчас счет за клининг и ремонт пришлю! Тупо пялюсь на орущую трубку. Не сон? Или все же еще не отпустило? Залезаю в душ в поисках просветления. Горячая вода обжигает исколотую кожу. Каждая рана горит огнем. Тру себя мочалкой до красноты. Вот только ростки никуда не деваются. Вытираюсь у зеркала. Полотенце липнет к ранам, в которых снова зеленые колючки. Они пробиваются сквозь кожу по всему телу. На груди, на плечах, на животе. Маленькие зеленые паразиты. Одеваюсь и лечу на другой конец города. — Тебе надо в психушку, а не ко мне, — Колян смотрит на меня как на идиота. Он мой друг еще со школы, теперь хирург в частной клинике. Единственный, к кому пришла мысль обратиться за помощью. — Просто посмотри, — закатываю рукав. Он наклоняется, щурится. Трогает стебелек латексной перчаткой. Тот дергается, как живой. — Твою мать… Это что? — Если бы я знал! Колян хватает пинцет, выдергивает росток. Я скриплю зубами. Боль адская, будто нерв дергают. Кровь капает на белый стол. — Сейчас обработаем и… — он замолкает. Из раны уже лезет новый стебелек. Быстрее предыдущего, словно спешит наверстать упущенное. — Это невозможно, — шепчет Колян. Делает рентген, анализы, УЗИ. С каждым снимком его лицо становится все мрачнее. Наконец, подзывает меня к монитору. — Смотри. На экране мое сердце. И из него, прямо из мышечной ткани, растет цветок. Еще не распустившийся, но уже с бутоном. — Это… мак, — говорит Колян тихо. — Растет очень бодро и двигается прямо к сердцу. Еще пара дней, и он пробьет аорту. Дергаюсь, чтобы вырвать росток, но останавливаюсь, будто обжигаясь. Вспоминаю, что каждый раз после удаления эта дрянь растет еще быстрее. — И что мне делать? — Молиться, — Колян снимает очки, трет переносицу. — Потому что ни в одном справочнике болезней, такой херни нет. И оперировать это я не возьмусь. Никто не возьмется. Как только мы начнем резать, эта дрянь прорастет в десять раз быстрее. Смотрю на свою грудь. Мак покачивается в такт биению сердца. Красивый, сука. Красивый цветок, который убьет меня изнутри.

Синоптики, заприметив щедрость влюбленного апреля, уже пообещали самое жаркое лето за последние сто пятьдесят лет. Это они просто не знали, что всегда солнечный май зависит от капризной Майи. От Майи, которая, кажется, впервые облажалась. Силы месяцам даны не просто так. Мы следим за колесом года. Удерживаем баланс, стараясь не вмешиваться и не влиять на жизни людей. Но иногда все идет не по плану и остается только надеяться, что пострадает как можно меньше людей. Наказаний людей за проступки нет в нашей должностной инструкции, но в этой ситуации я не могла поступить иначе. Вот только после того, что произошло, я никак не могу прийти в себя. Я будто не мудака и насильника прокляла, а саму себя обрекла на медленную смерть. Именно поэтому из солнечного Краснодара, я уехала в Петербург. Вдыхаю его полной грудью, пытаясь заморозить боль, которая разъедает меня изнутри хуже любой кислоты. Здесь свободно можно быть холодной сукой, и никто не скажет, что что-то пошло не так. У петербуржцев даже летние пуховики есть. Им не привыкать. Специально ехала сюда на поезде. Думала, что может в дороге получится развеять бесконечную тоску, которая поселилась в сердце. Но нет. Ничего не вышло. Дождь барабанит в окно, размывая контуры домов в акварельное пятно. Нужно срочно остановить собственные переживания, чтобы не накуролесить, как когда-то ноябрь. Но как перестать, если так же, как чувствую созданные мною наряды, я теперь чувствую и проклятие. В отличии от того мудака я четко вижу таймер. Минуты ускоряют обратный отсчет до его смерти, когда он безжалостно дергает ростки молодого мака, поселившегося в его теле. Я убила человека. Пусть он мерзавец. Пусть насильник. Пусть заслужил. Но я май, я должна нести жизнь, а не смерть. Я должна дарить тепло, пробуждать, дарить силы, а не проклятия. С каждым вырванным стеблем проклятие крепнет, пускает корни глубже. Мак подбирается все ближе к его сердцу, готовясь зацвести последним цветком в его жизни. Проклятия — это не моя магия. Май дарит жизнь, а не отнимает. Но в момент, когда я увидела, что он делает с той девочкой, что-то сломалось. Древнее, темное, спящее во мне столетиями, проснулось и вырвалось наружу. Это что-то первородное. Что-то, что существовало задолго до нас, хранителей. И оно жаждет крови. Не могу больше. Рыдаю как последняя дура, уткнувшись в колени. Плечи трясутся, из горла вырываются какие-то животные звуки. Это не плач — это вой раненого зверя. За окном гроза становится все сильнее. Осталось три дня до его смерти. Три дня, и мак расцветет полностью, окутав его сердце надежными цепями корней. Сквозь шум дождя и собственные рыдания почти не слышу стук в дверь. Сначала робкий, потом настойчивее. Замираю. Стук повторяется. Тяжелый, размеренный. Словно отсчитывает удары моего сердца. Подкрадываюсь к двери, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Прижимаюсь ухом к холодному дереву. Тишина. Только капли дождя барабанят по жестяному козырьку подъезда. Держу дыхание, считаю до десяти. Может, показалось? Нервы сдают, галлюцинации начинаются от стресса и вины. БУМ. БУМ. БУМ. Теперь это уже не стук — это удары кулаком, от которых дрожит вся дверь. Старые петли жалобно скрипят. — Открывай, сука! — хриплый голос проникает сквозь дерево, леденит кровь в жилах. — Я знаю, что ты там

5. — Открывай… — сижу на полу у ее двери уже второй час, безуспешно пытаясь выкурить ведьму из квартиры. Точно знаю, что она там. Сначала скреблась как мышь, думая, что я ее не слышу. Позже, после моего адского приступа кашля, слышал, как она то ли всхлипывает, то ли шмыгает носом. Неужели жалко стало, что отравила меня неведомой человечеству гадостью? Впрочем, если и так, то жаль стало не настолько, чтобы впустить в квартиру. Боится… Очередной приступ кашля отбирает дыхание и украшает кафель на полу багровыми каплями крови. Эта дрянь все быстрее отвоевывает у меня право на жизнь. До легких добралась, зараза. — Как? — слышится тихий шепот из квартиры. Устало прислоняюсь спиной к двери. Сам не знаю почему, но уверен, что она сидит точно так же. — Как ты меня нашел? Как, как… Колян с лечением послал меня на хрен. Его более влиятельные коллеги попытались меня упечь в больницу, собирали бесчисленные консилиумы и все без толку. Когда среди врачей пошли разговоры о том, что пора вызвать разнообразное подкрепление, от батюшек до спецслужб, я понял, что пора валить. Толку от этих умников никакого не будет. И пока меня не расфасовали по банкам, и не сдали на опыты, решил обратиться в инстанции куда более компетентные в вопросах неизведанного. Первыми были гадалки. Сам себе не верил, когда начинал искать, но и в растущие цветы из плоти верилось плохо, пока не увидел своими глазами. Бабки утекали рекой, счета пустели быстрее, чем тратила когда-то содержанка Машенька, но толку было ноль. Хваленый Анатолий Швепс рассказал о том, что за мной стоят духи сильного рода ведьм, что я сам обладаю силами исцеления… Но как только я ему предъявил настоящую причину своего визита, бедолага упал в обморок. Примерно два десятка потомственных ведьм, колдунов, экстрасенсов, медиумов и прочей нечисти сочиняли странные истории, и ни один не приблизился к истинной причине моего визита. Пока я не наткнулся на слух о бабке в глухой деревне. О ней почти не говорили. Но если и говорили то шепотом и только для того, чтобы попытаться удержать от похода к ней. Ростки уже не умещались под курткой, как нарочно, щекотали кожу. Ранки, из которых они пробивали себе путь на волю, сочились кровью и болели так, что ни одна разрешенная минздравом доза обезболивающих уже не спасала. Дорогу к бабке мне указать никто не удосужился. Местный алкаш за бутылку водки махнул в сторону леса и, ускорив шаг, исчез в другом направлении. Пришлось идти одному. Сумеречный лес вокруг сгущался с каждым шагом. Ветки хлестали меня по щекам, путались под ногами и всячески мешали идти. Ноги двигались механически. Я устал, и лес казался бесконечным. Может быть, я уже заблудился к тому моменту? Вдруг земля исчезла. Я упал молниеносно, ужасающе быстро. Камни рвали одежду, оставляя полосы боли и выдирая ростки из плоти. Ничего не видел, только землю и мелькающие тени деревьев на фоне черного неба, снова землю. Руки инстинктивно хватались за воздух, ища опору, но находили только листья и пустоту. Удар. Спина, рёбра, череп — всё одновременно. Боль не пришла сразу, только оглушение, холодная земля под спиной. Я лежал, закрыв глаза, дыша прерывисто. Над головой просвечивает край оврага, и сумеречное небо казалось теперь бесконечно далёким. Когда контузия прошла, оказалось, что обжигающая боль справа — это не переломы и ссадины, а я наполовину лежу в ручье. Кое-как перевернулся набок, умылся и застыл, не дыша. В трех метрах от меня стоял самый настоящий медведь.

Медведь встал на дыбы. В этот миг я понял, что смерть — это не абстрактное понятие из больничных консилиумов или врачебных вздохов. Смерть имеет вес, объем и невероятно холодный взгляд. Смерть стоит передо мной на задних лапах, и она совершенно не заинтересована в моих объяснениях. Боль исчезла полностью. Растворилась в одуряющем тумане адреналина. Это было не облегчение, а что-то куда более дикое. Мышцы всего тела сократились одновременно, словно электрический ток пропустили через мой позвоночник. Кровь потекла такой мощной волной, что я буквально ощутил, как кровеносные сосуды расширились, как каждая клетка тела получила команду: «Беги. Сейчас же». Казалось, что я вдыхаю осколки стекла. Ноги двигались сами по себе. Разум куда-то исчез, оставляя после себя только животный страх. Чистый, первозданный, без примесей. Лес становился все гуще. Позади слышался шум, похрюкивание, топот лап, которые давят деревья как травинки. Мышцы ног уже не подчинялись. Какая-то часть сознания подавала сигнал о том, что это конец, что дальше не получится, что вот сейчас упаду и... Деревья неожиданно расступились, и на поляне показался дом. Добежал до крыльца и просто упал на ступеньки. Прямиком в ноги старухе. Её появление полностью остановило мой мозг. Её спокойствие не просто хладнокровие. Это что-то глубже. Это спокойствие того, кто знает, что здесь главная она и что она не потерпит никакого беспорядка. Невысокая, хрупкая на вид, волосы черные. Но её движения радикально контрастируют с хрупкостью. Движения сильного человека, привыкшего командовать. Из-за деревьев вышел медведь. Я ждал последнего броска, смерти, всего чего угодно. Старуха просто наблюдала за происходящим, ничего не предпринимая и, кажется, даже улыбаясь. Пока из дома не выбежала девушка. Она прошла мимо меня и остановилась рядом со зверем, будто это плюшевый мишка из детского сада, а не полутонный хищник. Протянула ему что-то в ладони, а тот нежно взял угощение. Я сидел, прижавшись спиной к стене дома, и не мог понять реально все происходящее. Шок захватил меня полностью. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Либо я умер в овраге, и это адские галлюцинации перед смертью, либо реальность совершенно другая, чем я её представлял. Медведь доедает лакомство и укладывается прямо на земле перед крыльцом, обвив меня взглядом. Не враждебным, скорее внимательным. Как охранник, который знает, что его подопечный пытается сбежать. Светловолосая девушка, не говоря ни слова, подошла ко мне и вложила в ладонь сложенный листок бумаги. — Проводи Павла Вячеславовича короткой дорогой, — послышался скрипучий голос старухи, обращенный к медведю тоном, как если бы она давала указание школьнику. Какого хрена… Но объяснений мне не предоставили. Старуха развернулась и ушла вместе с девушкой в дом, закрыв дверь на засов. Медведь встал, и я тут же понял, почему дорога будет “короткой”. Зверь не нападал. Он просто начал идти на меня, и пришлось снова отступать. Он не позволял мне даже остановиться, чтобы передохнуть. Выгнав меня к трассе, просто отвернулся мордой в сторону леса и исчез в темноте, как никогда его и не было. Когда адреналин полностью ушел, я понял, что стою у своей машины. Залез внутрь, отъехал от этого чертового места и только после этого развернул листок. Адрес. Там был просто адрес. Не какое-то объяснение, не благословение, не молитва. Просто физический адрес. В Петербурге. Я сразу понял, что она будет там. Просто развернул машину, гнал без сна и вот уже третий час сижу у ее двери. Приступы кашля становятся всё сильнее. Уже даже не пытаюсь залечить симптомы. Зачем? Так или иначе, конец близко. Рассматриваю нежный бутон, который прячется у меня за пазухой. Тонкие лепестки уже начали краснеть, чтобы выпустить бутон. Снова слышу, как пигалица за дверью всхлипывает. Злость, которая кипела во мне, вдруг сдаёт. Потому что я вдруг понимаю, что она не просто ведьма, которая проклинает случайных людей в припадке гнева. — Расколдовывай меня, — говорю спокойно. За дверью молчание. — Я не знаю, как это работает, не знаю, кто ты такая и что вообще за чертовщина происходит. Но я умираю, и ты это знаешь. Я чувствую, что ты это знаешь. — Почему я должна тебя простить? — слышу голос с другой стороны двери. — Проклятие — оно не просто так работает и… — Потому. Я урод, но не такой, как ты думаешь.

— Мне не нужны твои оправдания. Все уже случилось, и твои слова ничего не изменят, — слышится тихий, будто уставший от всей этой ситуации голос из-за двери. — Я просто хочу, чтобы ты узнала правду, — усталость накатывает и на меня. Конец все ближе?

Свежие зелёные ростки пробиваются между пальцев, и я уже не различаю, где кончается моя плоть, а где начинается её проклятие. Я и вправду заслужил то, чем меня наградила эта пигалица.

— То что ты увидела не должно было произойти. — провожу рукой по волосам, пытаясь хоть немного собрать себя в кучу. — Мы пили. Много пили. Обычная вечеринка, обычное бегство от скуки, которая разъедает мою жизнь, как кислота. Я нажрался как последняя свинья и решил, что просто пьянки уже недостаточно.

Моя жизнь сломалась не в тот момент, гораздо раньше, но именно то решение привело меня к концу.

— Варан предложил девочку. Безотказную. Настоящую шлюху, которая терпит все. Я ужрался так, что мне показалось это охринительной идеей. Мыслительный процесс к тому моменту уже был выключен.

Делаю паузу, потому что сложно произносить вслух признание в преступлении перед лицом самой магии, которая меня наказывает. Шарю по карманам в поисках сигарет и подходящих слов. — Знаю, что пьянка — это не оправдание, а отягчающее. Но я был так пьян, что мир казался мне нарисованной игрой. Всё было нечётким, текучим, и моё сознание было где-то очень далеко. Я будто потерялся между этажами реальности и кошмара.

Закрывая глаза, чувствую, как меня качает на волнах. От этого внутреннего шторма начинает тошнить. Нащупываю пачку в кармане. На улице такой ливень, что промокла даже она пока я дошел пять метров от машины к подъезду. Достаю отсыревшую сигарету и затягиваюсь не поджигая.

— Я просто не понял, что пришла обычная официантка, а не проститутка. Она кокетничала, строила глазки, попросила шампанское на брудершафт, что-то щебетала невнятное, а я просто хотел получить то, за что заплатил. Подумал, что она решила поиграть в недотрогу, а любит же пожестче, значит, нужно играть по правилам… А потом появилась ты.

Дверь открывается так неожиданно, что я вваливаюсь сразу на порог квартиры. Ударяюсь затылком о пол, но по сравнению с тем, как ноет тело от открытых ран, это полная ерунда.

Переворачиваюсь и замираю, стоя на коленях, потому что впервые вижу ее по-настоящему.

Не сквозь красную завесу пьяного бреда, не сквозь туман алкоголя, который, как оказалось, отравлял не только мой разум, но и саму способность различать правду от выдуманной мной лжи.

Ее кукольное лицо бледное, глаза красные от слёз. Она выглядит не как ведьма, которую я себе воображал. Она выглядит как женщина, которая несёт груз, который слишком тяжел даже для неё.

Нежная, маленькая девочка. Идеальная. Тонкие черты лица, нос с россыпью веснушек, волосы растрепаны небрежной волной. Она одета в лёгкое платье, пахнет сиренью и яблоневым садом в самом начале весны.

— Входи, — делает шаг в глубину квартиры, приглашая войти.

Я едва узнаю его. Это совсем не тот самоуверенный медведь из душной комнаты клуба. Он будто ссохся. Уменьшился в размере. У моих ног человек, согнутый под тяжестью собственного тела, которое становится для него враждебным. Его дыхание сбивается, как только он пытается сделать глубокий вдох. Словно он только что вбежал сюда с огромной скоростью, хотя на самом деле едва стоит на коленях, опираясь на дверной косяк. Он придерживает грудь, словно клетки ребер больше нет вовсе и оттуда сейчас вывалится сердце. Он выглядит хуже, чем я себе представляла. Он уже перестал сопротивляться, и проклятие пожирает остатки его воли еще быстрее чем я могла представить. Из-под рубашки выглядывает распускающаяся головка мака. Она предвестник скорого конца. В его часах почти не осталось песка, и это моя вина. — Держись, — протягиваю руку, чтобы помочь подняться, но от только с сомнением смотрит на мою ладонь. Пытается встать сам, но валится снова на пол, сдирая ладони в кровь. Мальчишка… Терпеть не могу использовать магию как попало, но с ним, видимо, по-другому нельзя. По щелчку пальцев он исчезает из коридора. Закрывая дверь, я слышу тихий стон из комнаты. Надеюсь, попала в кресло, а не мимо… По пути в комнату беру аптечку и стакан воды. Он сидит, боясь пошевелиться, и не дергается, даже когда я приближаюсь к нему, подхватив со стола огромные портняжные ножницы. Только следит за каждым моим движением, будто ждет, что я сейчас помогу ему закончить мучения. Не дождется. Со звонким хрустом разрезаю хлопок рубашки, чтобы не мучить его раздеванием, и берусь обрабатывать раны. Каменные мышцы оплетают ярко-зеленые лианы. Ростки крепко сидят в плоти, и вокруг каждого из них алыми струйками сочится кровь. Любое мое движение дается ему крайне болезненно. Увы. Обработка абсолютно бесполезна, как и любые наши разговоры. Но ему, кажется, становится скучно. — Что ты такое? — откидывает голову на подлокотник и с любопытством разглядывает меня. — Нет, я понял уже, что не совсем человек. Но все же. Мне осталось немного. Поделись. Молчу. Что здесь ответить? Стараясь не касаться раны, протираю кровь вокруг ростка, и он неожиданно тянется ко мне. Маленький зеленый лепесток гладит меня по запястью с щемящей нежностью. Росток, который пожирал его изнутри, сейчас касался меня бережно, почти ласково. Словно просил о помощи. Или пытался сказать что-то, чего я пока не понимаю. — Меня зовут Майя. Я… — отворачиваюсь, делая вид, что меняю салфетку. Чертовски волнительно признаваться в этом всерьез обычному человеку. — Я май. Месяц май. Хранительница… — Как в сказке? — брови взлетают вверх. — Как в сказке… — вздыхаю и возвращаюсь к обработке. — А я Паша. — больше он ни о чем не спрашивает. Моя рука опускается чуть ниже, и пальцы натыкаются на края старого шрама на его предплечье. Грубый, неровный, он тянется через всю мышцу. Даже ростки предпочли избегать эту территорию. Его будто рвали дикие звери, не меньше… Пальцы соскальзывают за разодранные края раны, туда, где кожи не хватило, чтобы зажить ровно, и образовалась маленькая ямка. Прикасаясь, снова чувствую удушье и головокружение. Только в этот раз все вокруг слишком стремительно темнеет. Не успевая уцепиться за реальность, я попадаю на крошечную кухню, насквозь пропитанную сигаретным дымом.

— Я последний раз спрашиваю, где мать спрятала получку? — не вынимая дымящейся сигареты изо рта, мужчина изо всех сил замахивается.

Охотничий нож с зазубринами с лязгом и тихим чавканьем впивается в крышку консервной банки. Масло от шпрот брызжет во все стороны, прка семилетний мальчик дрожит под столом.

Запах прогорклого рыбного масла расплывается по кухне, обволакивая своими липкими лапами.

Мужчина вытирает масло с ножа прямо о застиранную скатерть и принимается резать хлеб.

Нож со стуком падает на стол, а мальчик, сидящий на полу, вздрагивает всем телом.

Мужчина опрокидывает в себя стопку водки и закусывает сразу половиной бутерброда, щедро приправленного пеплом с так и не потушенной сигареты.

Рюмка со стуком касается стола, а мальчик вновь вздрагивает.

Хочется его увести, забрать и спрятать из этого кошмара, но… Меня здесь нет.

Я все вижу, все чувствую. Но странное чувство будто я и здесь и меня нет вовсе одновременно, не покидает.

В коридоре звучит щелчок дверного замка. Мальчишка только отрицательно машет головой и будто сжимается в комочек еще сильнее.

Все происходящее ему давно знакомо, но именно этого звука он пугается сильнее всего. Он точно знает, что дальше будет еще хуже, и, зажмурившись, закрывает ладонями уши.

— Я дома! — женщина, которая входит в квартиру, настолько красива, что я даже не сразу понимаю, что она здесь делает.

Она не то что не вписывается в интерьер, она словно из другого мира. Белая кожа, тонкие черты лица, коса до пояса. Она словно хрустальная принцесса, которая по нелепой случайности потеряла дорогу в свою сказку.

— А вот и мать, — крякает мужчина и выходит из кухни в коридор. — Мань, ты куда получку дела? Только вчера принес, а в шкатулке пусто. — Так нету, — пожимает плечами и все еще старается улыбаться, но потому, как дрожит эта улыбка, становится понятно, что она, как и маленький мальчик под столом, знает, что сейчас будет. — А это что? — мужчина вырывает пакеты из рук женщины.

По полу рассыпаются картошка, лук, несколько яблок, апельсин и туфли. Без коробки, в простом пакете. Точно поношенные, но все еще не потерявшие свой шарм.

— Это еще что за хрень? — Ну как. Паше витамины, — поднимает с пола апельсин и гладит в месте, где кожица лопнула от падения. Она словно сожалеет, что так произошло и пытается исцелить ранение. — Он и так тощий. Хоть что-то. — Объяснись, — мужчина не унимается и поднимает за ремешок одну туфлю. — На эту парашу мою получку спустила? — Нет, Коль, что ты… — улыбается и пытается дотянуться до него, чтобы попытаться успокоить. — Деньги где, дура? — не дожидаясь ответа, наотмашь бьет по лицу.

Хрупкая женщина не выдерживает такого удара и падает на колени. Ее белая кожа моментально алеет. Волосы выбиваются из косы. Апельсин катится по линолеуму, забрызгивая дорожку, по которой катился соком.

— Коль, я не… — она пытается объяснить, но он ее не слушает. Ему на самом деле не нужны никакие слова. Только повод слить свою злость.

Он бьет еще раз. И еще. И еще.

Он бьет до тех пор, пока окончательно не ломается что-то очень важное. Бесценное.

Маленький мальчик сдается. И ему приходится принимать решение, которое не должен принимать ни один ребенок на свете.

Он бросается с кулаками защищать свою маму.

Бросается яростно. С криками и из последних сил. Он лупит мужчину куда попало. Вот только этого недостаточно для взрослого, пьяного, двухметрового кабана.

Каким бы пьяным ни был мужчина, он отбрасывает от себя мальчика как тряпку.

Он встает, пытается защититься снова, но мужчина его только загоняет в угол. На кухне. Между стеной и холодильником.

— Тут и сиди. Шавка малолетняя, — мужчина собирается вернуться для продолжения выяснений отношений к женщине, но мальчик снова бросается на него со страшной мыслью. “Только бы меня, а не маму”.

Но мужчина зашел слишком далеко, чтобы останавливаться. В его возбужденном алкоголем мозгу повисла одна, совершенно нелепая цель. Но чтобы ее достичь, нужно устранить одну назойливую муху.

Возможно, он хотел бы взять что-то другое, но под руку ему попадается только охотничий нож.

Малыш пытается защититься и выставляет вперед руки в ожидании удара. Нож своими зазубринами впивается в плоть мальчика и разрывает кожу от локтя до самого запястья.

Кровь капает на линолеум странной, совершенно противоестественной капелью. Густые капли будто отсчитывают время, и этот звук на удивление успокаивает мужчину. Он забывает о своей цели.

Он просто уходит спать, пошатываясь. Будто ничего сверхъестественного не случилось. И не замечая, как мать с сыном запираются в ванной.

Он наступает на несчастный апельсин в коридоре. Но даже цепкий цитрусовый аромат не в силах перебить запах крови.

Меня выбрасывает в реальность, болезненным ударом в грудь.

Израненный Паша все так же сидит в кресле. Вот только что-то изменилось в его взгляде.

У меня по лицу текут слезы, и я снова слышу эту капель из моего видения. Но не могу же я настолько сильно плакать?

— У тебя кровь, — несмотря на собственную боль Паша пытается встать, я поднимаю руку, чтобы его остановить, но…

Капель в моей комнате звучит совсем не от слез. И это не гроза на улице разыгралась до такой степени, чтобы начала течь крыша.

Просто на моем предплечье появилась такая же рана, как у того маленького мальчика. И я даже знаю, как будет выглядеть шрам спустя долгие годы.

— Это же был ты… — провожу пальцем по ямочкам на предплечье Паши.

— Какого… — онемевший было на минуту Паша снова пытается встать, заметив, что наши шрамы идентичны, но я не позволяю. — Это странно, — рассматриваю собственную руку.

Рана глубокая. Из рваных краев ритмично пульсируя, кровь ручейком стекает к локтю.

— Охренеть как странно, — Паша будто забывает о своей боли, попеременно разглядывая свой шрам и мою рану. — Мне больно, — хмурюсь, не понимая, почему рана не затягивается, а тянущая боль в груди только нарастает. — Еще бы. Нужно обработать срочно. А лучше сразу ехать зашивать. Чтобы не было как… — Мой дар, — перебиваю. — Он перестал работать. — Что ты имеешь в виду? — Ливень за окном прекратился. Не я сейчас Май. А еще месяцы обычно умеют исцеляться, — невнятно объясняю, бессмысленно вытирая потеки крови. — А эта рана… Она не затягивается. И что-то еще… — Да как она вообще оказалась на тебе?

Паша все же дотягивается до моей руки, чтобы помочь наложить жгут. Прикосновение обжигает.

Смотрю в его глаза будто впервые. Смотрю и не могу понять, как я не замечала этого раньше. Или это случилось только после моего видения? Или это проклятие так тесно связало, что мы стали… Истинными.

— Я сейчас вернусь, — не отвечая на его вопрос, ухожу на кухню.

Грудь все сильнее будто стягивает ремнем, становится сложнее дышать. Открываю все подряд ящики в бессмысленных поисках чего-то, что может облегчить мою боль, но только перебрав все варианты, понимаю, что помощи здесь не найти.

Магия то ли отвернулась от меня, то ли выставила новые правила игры без предупреждения.

Изо всех сил пытаюсь замедлить проклятие, но становится только хуже.

И ответ… Ответ прост.

Побывав в прошлом, я не только его шрамы забрала с собой. Судьба связала нас так тесно, что и проклятие мы разделили пополам.

— Я знаю, что вы все за мной наблюдаете, — говорю в пустоту. — Знаю, что и в обычный день следите за непутевой сестрицей, а сейчас все разом на дежурстве. Огнецвет, помоги. — Ты не непутевая. Просто маленькая, — вечно солнечный Огнецвет появляется за столом, будто тут и был все это время.

Вот только вместо улыбки и лучиков счастья в глазах я впервые за тысячи лет вижу тревогу.

— Постарше некоторых буду, — огрызаюсь вместо обычных объятий. Но и мы тут не в пятнашки пришли играть, как на заре мироздания, а стоим на краю пропасти. — Черт знает во что ты вляпалась, взрослая ты наша. Давай руку, — поднимается со стула, но я делаю шаг назад. — Нет! — одергиваю руку, когда Огнецвет тянется исцелить рану. — Это не поможет. — Не учи меня тайной магии, она писалась при мне, — скалится, цитируя любимую книгу. — Нет. Мне станет только хуже, а у него совсем нет времени, — киваю в сторону гостиной, чувствую, как пульс Паши уже замедляется. — Да причем тут смертный? — еще сильнее хмурится Огнецвет. — Притом что мы связаны слишком сильно, — расстегиваю пуговицу на платье, выпуская на волю тонкий стебелек, на котором уже распускается цветок мака. Он склоняет свою головку, пока еще стеснительно, но демонстрируя сердцевину. — У меня тоже нет времени. — Май, ну твою же… — Тише, тише. Не просто так именно тебя позвала. Я знаю, как все исправить, — тяну руки к нему, и кровь снова начинает капать на паркет.

Во взгляде Огнецвета что-то меняется. Он отстраняется и холодеет.

— Только он может мне помочь, — касаюсь его груди, там, где отчаянно бьётся огонь сердца. — Ты подумала о последствиях? — Мне хватит сил его удержать, — киваю, стирая слезу со щеки.

В ладони Огнецвета появляется маленький, ещё не раскрывшийся бутон, который светится внутри, как раскалённый уголь.

Он шепчет ему что-то, и цветок мгновенно распускается. Ярко-алый, почти прозрачный, с золотыми прожилками внутри. От него идёт волна жара, запаха липы, мёда, дыма костра и горьких трав.

Внутри цветка папоротника бушует пламя.

Огонь папоротника растекается по телу, вспыхивает в груди. Не больно. Будто внутри кто-то открыл дверцу, за которой всё это время тлел огонь, и теперь он рванул наружу. Все чувства, которые я когда-то прятала, загоняла вглубь, вырываются. Сердце колотится так сильно, что я слышу его в ушах. Страх? Он просто сгорает. Сомнения? Тоже. Остаётся только чистая, живая, почти невыносимая страсть. Я вдруг понимаю, что могу все. Могу сказать, могу сделать, могу любить так сильно, что весь мир загорится вместе со мной. Но я уже чувствую цену. Цветок требует огня. Не холодного расчёта, не равнодушия, не «потом». Только живого, честного, горячего. Если я начну прятаться, врать себе или остывать — он начнёт вянуть. И вместе с ним часть меня. Поднимаю взгляд на Огнецвета. Он бледнее обычного, одна из рун на его плече потускнела. Но глаза горят так ярко, будто он только что подарил мне июнь навсегда. А внутри меня уже полыхает лето. И оно никогда больше не закончится. — Ты готова? Знаешь что нужно сделать? — Мне нужно оказаться там где все начиналось. Там где все можно спасти. Щелкаю пальцами и оказываюсь в парке. Липы цветут так, что воздух становится кремовым, сладким, почти удушливым. На земле под деревьями лежит слой лепестков, как золотистый снег. Оглядываюсь, но не могу понять почему папоротник привел меня именно сюда. И тогда я замечаю её. На скамейке под липой сидит девушка. Молодая, может быть двадцать два, двадцать три года. Она вяжет плед. Её пальцы движутся механически, со скукой опытного мастера, но её глаза смотрят в никуда. Рядом с ней стоит коляска, старая, с потёртой синей тканью, и девушка время от времени покачивает её ногой, не отрываясь от вязания. Это она. Мама Паши. Но почему меня забросило именно сюда, в этот момент её жизни? Паша ещё младенец. Как я могу изменить что-то, когда всё ещё только начинается? Как и что мне менять именно в этой точке? Я подсаживаюсь на скамейку рядом с ней. Но что-то не вяжется в ее образе. Температура на улице не меньше тридцати. Даже в тени липы кожу покалывает от жара, а Маша одета в кофту с длинным рукавом. Не обычную футболку, не лёгкую маечку, а именно кофту, плотную, закрывающую всё до запястий. В июне… Маша поворачивается, и её лицо расцветает мягкой, приветливой улыбкой. Она приносит палец к губам, прося молчать, чтобы я не разбудила малыша. Мой взгляд падает на её запястье, и край рукава сползает на миллиметр. Достаточно, чтобы я увидела лиловые синяки. Свежие. Они расположены почти идеально. Четыре пальца с одной стороны запястья, большой палец с другой. След от руки, которая держала намертво. Пазл складывается. Это не просто так. Это не странность судьбы. Это — начало. Это — первый кирпич, из которого строится вся та боль, которая превратит маленького мальчика в человека, который будет ломать других для того, чтобы казаться сильным. Он начал бить её как только она родила Пашу. — Извините, — говорю, а Маша поворачивается, всё ещё с улыбкой. Я понимаю, что нужно быть осторожнее. — Извините, — повторяю тише, чтобы не разбудить Пашу. Я теряюсь, не зная, как начать. Как рассказать ей, что я знаю о её жизни больше, чем она сама знает? Как помочь ей, когда она даже не поняла, что ей нужна помощь? Маша следит за моим взглядом к собственным запястьям и быстро одергивает край рукава. Я вижу, как её улыбка дрожит. Как её глаза начинают блестеть. Как она медленно понимает, что я увидела. Что я знаю. Она торопливо начинает собирать своё вязание. — Подождите, подождите, Маша, — протягиваю руку, но не касаюсь её. — Вас же Маша зовут? Она вскакивает со скамейки так быстро, что коляска резко качается. Внутри раздается лёгкое ворчание Паши, едва слышное, как кошачье мурлыканье. Но она смотрит только на меня. — Что вам нужно? Вы же сказали, что мы не знакомы! — прячет за спиной коляску. — Откуда вы знаете моё имя? — Мы не знакомы, но… Кажется, я должна вам помочь А я и забыла в каком виде здесь нахожусь. Все еще кровоточащая рана пугает меня саму, а в цветке мака у сердца заключен пульс. И времени на уговоры не осталось. Хватаю ее за руку и передаю собственное видение из прошлого. Я вместе с ней снова словно наяву вижу этот ужас. Душный запах консервов, горький апельсина. И маленький мальчик, у которого ломается жизнь. Она выныривает из ведения и отшатывается от меня. Заглядывает в коляску и подхватывает на руки Пашу. — Как это… Что это было… — Это было будущее, — показываю ей свое предплечье и ее зрачки расширяются. — Я связана с вашим сыном. И сейчас пытаюсь спасти ему жизнь. И себе, по правде говоря… Только сейчас понимаю, как можно все исправить. — Послушайте, то, что вы видели это только начало. Дальше будет хуже, и однажды ваш сын станет очень плохим человеком. Но если сейчас все исправить… Я вижу в её глазах сомнение. Страх. Но ещё надежду. Едва заметную, едва живую, но надежду. Маша медленно протягивает мне свободную руку. И я знаю только одно место в мире, где может помочь такой, как я. — Ничему не удивляйтесь сейчас… — говорю и щёлкаю пальцами. Мир переворачивается вновь, и в то же мгновение мы оказываемся у порога дома Марка. Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать. — Майя? Ты чего здесь… Погоди-ка. Ты не моя Майя, а это еще кто… — ноябрь хмурится, но впускает меня в дом. — Долго объяснять. Короткая версия — Доля и Недоля соревнуются в изобретательности сюжетных поворотов. Пустишь? Молча открывает двери шире. Когда рассказываю с самого начала, даже наш вечно собранный и умный ноябрь задумчиво чешет затылок. — Позови купидона. Пусть найдет ее истинного. Она хорошая женщина, а завязла в этом… В общем, проследи, чтобы жизнь ее сложилась хорошо. А мне… — голова кружится, дыхания не хватает. Пульс замирает в груди. Даже огня цветка папоротника не хватает, чтобы жить. Цена была слишком высока. Я отдала слишком много. Комната начинает темнеть по углам. — Мне пора, — шепчу и щёлкаю пальцами в последний раз. Появляюсь снова в комнате, рядом с Огнецветом. Без сил падаю, но он успевает меня подхватить на руки и аккуратно усадить на полу. — Получилось? — спрашиваю, выпуская из-за пазухи полностью распустившийся цветок мака. Его лепестки полностью раскрыты, каждый из них размером с мою ладонь, каждый — идеален, совершенен. Смертелен.

Цветок папоротника сам закрывает свои лепестки, и я чувствую, как меня покидает его последнее тепло.

Он возвращается к хозяину, и руны на предплечьях Огнецвета снова подсвечиваются теплым золотом.

А я… А я жива?

Мак больше не часть меня. Он просто лежит на моей груди, распустив свои нежные лепестки. Рваная рана на руке исчезла. Проклятья больше нет? Тогда почему я все еще дышу?

Тело тяжёлое, будто я прожила три жизни за одну ночь. В груди пустота. Не боль. Именно пустота. Будто кто-то вырвал из меня все, чем я была на самом деле.

Поднимаюсь с пола и бегу в гостиную, вот только в кресле, где я оставляла израненного Пашу пусто.

— Где он? — оборачиваюсь в надежде увидеть Огнецвета, который шел за мной из кухни, но в дверях вижу сгорбленную старуху и молодую девушку за ее спиной. — Вы. Наигрались? Порадоваться пришли или опять наказания раздавать? — Ты же сама знаешь, что по-другому никак не вышло бы, — Доля грустно улыбается, перебирая волосы в своей косе. В её глазах усталость тысячелетий и будто бы настоящее сожаление. — А у вас все всегда так? Вы только через страдания свободно дышать людям позволяете? — Ты забываешься, — строго выговаривает Недоля старушечьим голосом. — Пусть. — мне больше не страшно злиться на дочерей Судьбы. — Вы меня к нему привязали. Привязали так сильно, что мне теперь дышать больно. Май должен нести счастье и свободу. А во мне осталась только пустота и горечь потери.

Окна дрожат от раскатов грома и ливня, который лупит в стекло.

— Так зачем пришли? Еще что-нибудь забрать у меня? Должность? Жизнь? Да идите вы к черту со своими играми…

Стягиваю перстень и отдаю застывшему в коридоре Огнецвету, выбегая из квартиры.

Дверь хлопает за спиной, но я уже лечу вниз по лестнице. Спотыкаюсь, хватаюсь за перила, но не падаю. Останавливаюсь на секунду, чтобы сбросить мешающие туфли.

Бегу дальше босиком. Не чувствуя боли. Только пустоту в груди там, где раньше рос мак. И страх. Не за себя. За него. За то, что он исчез, будто я его выдумала. Неужели я не смогла ничего исправить? Неужели я сделала это все собственными руками?

Ливень обрушивается на меня, как только я выбегаю на улицу. Тонкое платье мгновенно промокает насквозь. Ткань липнет к телу, к ногам, к груди, но я не замечаю дождя. Не чувствую холода.

Ничего не ищу. Просто бреду к каналу Грибоедова. Ноги сами несут меня по мокрым улицам Петербурга. Фонари размываются в слезах и дожде. Машины проезжают мимо, обливая ледяной водой из луж, но я даже не вздрагиваю. Холодный асфальт, камни мостовой, разбитый тротуар… Я даже не успела сказать ему… Что он стал для меня всем. Едва узнала его. По-настоящему. Но он пророс в меня так глубоко, что теперь, когда его нет, я не могу перестать думать о том, как же нас можно было спасти…

Дождь усиливается. Перехожу дорогу на красный. Машина сигналит, водитель кричит что-то. Даже не оборачиваюсь.

Канал Грибоедова встречает меня чёрной водой, которая бурлит под ливнем. Фонари вдоль парапета дрожат в отражениях. Мосты в тумане. Я подхожу к самому краю. Останавливаюсь. Смотрю вниз. Вода кажется бесконечной.

Просто стою и плачу. Плачу так, как никогда не плакала. От потери человека, которого толком и не знала, но уже успела полюбить всей своей израненной душой.

Неожиданно над моей головой раскрывается большой чёрный зонт. Дождь перестаёт бить по мне.

Я медленно оборачиваюсь и перестаю дышать.

Паша.

Он другой. Глаза тёплые. Без той дикой боли, что была у него всегда. Но он не помнит меня. В его взгляде — удивление, тревога, и что-то ещё. Что-то, отчего у меня перехватывает дыхание.

Молча протягивает мне зонт. Беру не задумываясь.

Он смотрит на мои босые ноги, на тонкое платье, прилипшее к телу, на слёзы, которые всё текут. Не говорит ни слова. Просто наклоняется, снимает свои тяжёлые ботинки.

Медленно, будто во сне, ставлю сначала одну ногу, потом вторую. Ботинки огромные. Тёплые. Его куртка ложится мне на плечи, согревая.

Он забирает зонт у меня из рук, поднимает его выше, чтобы закрыть нас обоих, и становится рядом. Совсем близко, но не касаясь. Просто держит зонт. И не уходит.

Дождь стучит по чёрной ткани. Вода стекает по краям, образуя маленькую реку у наших ног.

Стою в его ботинках и не могу поверить своим глазам. Он стоит босиком на холодном камне и молчит.

Проходит минута. Две. Пять.

Он не спрашивает, кто я. Не спрашивает, почему я босиком под ливнем. Не спрашивает, почему я плачу. Он просто...

— Можно я просто постою рядом… пока дождь не закончится?

В его взгляде нежность. Он не помнит меня. Он не знает, кто я. Но он уже влюблён.

Я киваю. Слёзы текут сильнее.

— Не знаю почему… но, мне кажется, я всю жизнь шёл именно к этому моменту. Чтобы встретить вас.

В этот миг мак в моей руке начинает меняться. Лепестки, ещё секунду назад бархатные и тяжёлые, становятся легче. Они осыпаются не пеплом, а золотистой пылью, которая растворяется в воздухе, оставляя после себя лёгкий запах лета и свежести.

Смотрю на пустую ладонь. А потом на него.

Он не отводит взгляда, даже когда делаю шаг ближе. Он не отступает. Просто держит зонт и смотрит так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире.

Дождь начинает стихать.

Но мы всё равно стоим. Протягиваю руку и касаюсь его руки. Он не отдёргивает. Наоборот, осторожно переплетает пальцы с моими.

— Меня зовут Майя.

Он улыбается. И в глазах появляется свет, которого не было раньше.