Гибель иудеев – событие само по себе весьма примечательное, а в связи с религией приобретающее ещё большее значение. Кровавая война, в которой ярость партий соединяется с оружием иноземцев для уничтожения нации, вернее, вынуждает к тому вопреки его воле милосердного врага, готового пощадить побеждённых; древний и знаменитый народ, расселившийся из своей страны, как из центра, по всем частям известного мира, поражённый самыми ужасными бедствиями, каких не сохранила ни одна история; великий и гордый город, отданный на растерзание огню, и один миллион сто тысяч жителей, погребённых под его развалинами; храм – чудо вселенной, предмет благоговения даже тех, кто исповедовал другую веру, разрушенный до такой степени, что не осталось камня на камне, – всё это, без сомнения, факты, способные возбудить самый живой интерес, даже если бы они были чисто человеческого происхождения. Но как драгоценны становятся для нас эти же факты, когда мы вспомним, что они содержат одно из самых ярких доказательств истинности нашей святой религии! Они были предсказаны Иисусом Христом за сорок лет до того, когда ничто не предвещало их; рассеяние иудейского народа и разрушение храма входят в систему Евангелия, посредством которого познание истинного Бога не должно было более ограничиваться одной нацией, а Его служение – одним местом; наконец, эти бедствия, самые ужасные, какие только можно себе представить, суть месть Божия за величайшее преступление, когда-либо совершённое на земле, – за жестокую и позорную смерть Его Сына.

Божественное провидение пожелало, чтобы столь важная история была передана нам очевидцем, который сам принимал большое участие в главных событиях; очевидцем, никоим образом не подозреваемым в пристрастии к христианам, видевшим, как он не раз отмечает в своём сочинении, доказательства небесного гнева над своей несчастной родиной, но не знавшим его причины. Иосифу и в голову не приходило, что иудеи навлекли на себя гнев Божий отвержением и распятием Мессии, обещанного их отцам, так как, из угодливости, столь же безумной, сколь и нечестивой, он относил к врагам и губителям своего народа пророчества, возвещавшие ему избавителя.

Он изложил свой предмет с величайшей подробностью, считая долгом не упустить ни одного обстоятельства, потому что в сочинении, посвящённом исключительно этой цели, он намеревался полностью ознакомить с ним как своих современников, так и всё потомство. У нас эти факты очень известны не только учёным, но и простым читателям благодаря переводу Иосифа, появившемуся в прошлом веке и до сих пор читаемому с жадностью. Впрочем, то, что составляло единственный предмет иудейского историка, есть лишь малая часть труда, за который я взялся. Поэтому я вынужден сжаться и сократить своё повествование, стараясь, однако, не пропустить ни одной черты, характеризующей главных действующих лиц, и особенно ни одной из тех, на которых видна печать перста Божия, явно обозначенная в этом великом событии.

Иудейская нация была тогда более привязана к религии отцов, чем когда-либо. Правда, общение с иностранцами и изучение греческой философии испортили некоторых отдельных лиц. Эпикурейство, столь противное даже естественной религии, проникло к ним и образовало секту саддукеев. Но эта секта, хотя её и приняли самые знаменитые из священников, ограничивалась малым числом лиц. Основная масса народа, казалось, вследствие своего смешения с идолопоклонниками, удвоила рвение к чистоте своего богослужения. Фарисеи, отличавшиеся большой строгостью, одни имели влияние в народе: он слушал только их и даже по их авторитету принял различные обряды, которые, прибавленные к закону, служили ему как бы оградой и укрепляли стену, отделявшую иудеев от язычников. Отсюда несколько возмущений – то против их царей, когда они находили их слишком снисходительными к обычаям римлян, то против самих римлян. Я подробно описал возмущение, вызванное делом о статуе Калигулы и поставившее нацию на край гибели. Рвение иудеев было так живо и пламенно, что они не допускали даже ввоза в свою страну изображений кесарей, которым поклонялись повсюду; римские магистраты и полководцы уважали эту их щепетильность. Иосиф рассказывает, что Вителлий, правитель Сирии, готовясь перейти с войском через Иудею для войны с Аретой, царём арабов, был встречен первыми людьми нации, которые представили ему, что знамёна его легионов украшены изображениями, которые, по их закону, не должны были появляться в их стране. Вителлий благосклонно принял их просьбу и, направив войско другой дорогой, прибыл в Иерусалим в сопровождении только своих друзей.

Еще одним источником восстания среди иудеев были пророчества о Мессии, которые они понимали превратно и истолковывали неверно. Они знали, что сроки, указанные пророками, исполнились, но их страсти не позволили им признать Спасителя, который избавлял их лишь от рабства греха, а не от власти римлян. Поэтому они всегда были готовы слушать любого обманщика, который обещал им свободу и господство над врагами.

История Иосифа Флавия полна в этот период рассказами о попытках всевозможных мошенников провозгласить себя царями или сбросить иноземное иго. Часто они уводили за собой множество народа в пустыню, обещая великие чудеса. Едва одна такая группа рассеивалась, как появлялся новый соблазнитель. Дольше всех и с наибольшим размахом действовал Иуда Галилеянин, упомянутый в Деяниях Апостолов.

Это был человек ловкий, красноречивый, приверженец учения фарисеев, которое он доводил до крайности, добавляя к нему любовь к свободе, граничащую с фанатизмом. Когда Иудея после смерти Архелая стала римской провинцией, и Квириний по приказу Августа прибыл для проведения переписи [1] населения и имущества, Иуда, поддержанный другим фарисеем по имени Садок, открыто выступил против этого, называя его тиранией. Он утверждал, что податные списки – это настоящее рабство, и открыто призывал народ к восстанию, заявляя, что у иудеев нет иного господина, кроме Бога.

Его мятежные речи не сразу возымели последствия: его сторонники были вынуждены разбежаться. Но он оставил после себя последователей, которые так упорно держались его учения, что предпочитали любые пытки, лишь бы не называть никого господином. Эти фанатики своими гордыми принципами поддерживали в народе дух мятежа, который, вызвав несколько временных волнений, наконец разгорелся с такой силой из-за несправедливостей и злодеяний прокуратора Гессия Флора, что угас лишь после полного разрушения нации.

Флор был назначен правителем Иудеи на одиннадцатом году правления Нерона, получив эту должность благодаря влиянию своей жены, которая была подругой Поппеи. Он застал страну в таком состоянии, что мудрый и деятельный правитель мог бы проявить свои таланты и добродетели, но Флор увидел в этом лишь возможность грабить и обогащаться.

Среди множества мятежников, поднимавшихся со времени подчинения Иудеи Риму, не было ни одного, чьи действия не оставили бы пагубных последствий. Хотя их попытки проваливались, их сторонники не были полностью истреблены, и, поскольку Иудея – страна гористая, а рядом простираются обширные пустыни, уцелевшие легко находили убежища. Потом они собирались в банды и опустошали страну ужасающими грабежами. Все эти разрозненные группы сходились в приверженности учению Иуды Галилеянина, прикрывая свои злодеяния пылкой ревностью к защите общей свободы. Они объявляли себя посланниками Бога, призванными смыть позор порабощения, и угрожали смертью всем, кто оставался покорным Риму.

Таким образом, любой мирный житель становился их врагом. Они грабили дома, убивали людей, жгли селения и, распространяясь по всей Иудее, наполняли ее резней и ужасом.

Среди этих разбойничьих шаек выделялись самые отчаянные, которые приходили в Иерусалим, чтобы разжечь мятеж и уничтожить тех, кто противился восстанию. Не имея сил для открытого нападения, они прибегали к убийствам, совершая их даже в храме. Они носили короткие кинжалы, скрытые под одеждой, и в дни праздников, смешавшись с толпой, внезапно поражали тех, кого подозревали. Затем притворялись возмущенными, присоединяясь к крикам зрителей, так что их невозможно было опознать.

Первой их жертвой стал Ионафан, бывший первосвященник. Затем они убили и других знатных граждан. Эти убийства стали так часты, что все жили в постоянном страхе, и никто не решался выйти на улицу, не рискуя жизнью.

Альбин, непосредственный предшественник Флора, поощрял дерзость этих негодяев безнаказанностью. Низкий и алчный, он продавал общественную безопасность за деньги. Те, кого арестовывали за разбой, откупались подарками и выходили на свободу. Преступником считался лишь тот, кто не мог заплатить. Он давал мятежникам полную свободу действий, а его чиновники, следуя примеру, вымогали взятки у бедных, как сильные мира сего платили правителю.

Так образовалось несколько разбойничьих банд, каждая со своим предводителем, безнаказанно творящих насилие. Мирные граждане становились их добычей. Не надеясь на правосудие, они молчали, если их грабили, и считали себя счастливыми, если избегали беды. Страх перед постоянной угрозой заставлял их заискивать перед негодяями, достойными самых страшных казней.

Флор, который сменил Альбина, заставил сожалеть о последнем. Альбин по крайней мере скрывал свои поступки и, казалось, был способен испытывать некоторый стыд. Флор же, напротив, открыто гордился своими несправедливостями, грабежами и жестокостями и обращался с иудейским народом, как палач, присланный для казни преступников. Без милосердия, без стыда, он не умел ни смягчаться перед страданиями, ни краснеть от самого постыдного. Соединяя хитрость с наглостью, он мастерски владел губительным искусством затемнять очевидность правосудия и справедливости. Ему было мало угнетать и грабить отдельных лиц – он разорял целые города, опустошал обширные области разом. Его связи с разбойниками были очевидны для всех, и не хватало только, чтобы он трубным гласом объявил всеобщее разрешение грабить и убивать при условии выделения ему доли добычи.

Такое тираническое правление опустошило страну: множество семей покинули свои жилища и имущество, чтобы найти хотя бы у чужеземцев безопасность и мир.

У иудеев была надежда на наместника Сирии Цестия Галла, который после Парфянской войны, завершенной Корбулоном, соединил в своих руках командование легионами с гражданским управлением и под чью власть подчинялся прокуратор Иудеи. Но никто не осмелился отправиться с жалобами к нему в Антиохию, его обычную резиденцию. Ждали, когда он прибудет в Иерусалим. Он прибыл туда на праздник Пасхи в 66 году от Рождества Христова, в двенадцатый год правления Нерона. Три миллиона иудеев окружили его, умоляя сжалиться над бедствиями народа и требуя правосудия против Флора, который был его бичом. Цестий успокоил толпу красивыми словами, но не предложил действенного средства против зла. Возвращаясь в Антиохию, он был провожен до Кесарии Флором, который исказил факты и представил всё в свою пользу.

Тем не менее прокуратор опасался последствий дела, в котором вся вина лежала на нём, и решил, чтобы задушить его, развязать войну. Он не сомневался, что, если страна останется в мире, иудеи, измученные дурным обращением, в конце концов обратятся к императору, тогда как открытый мятеж, сделав их виновными, лишит их всякой возможности быть услышанными. Поэтому, чтобы вынудить их к крайним мерам, он старался всё более усугублять их бедствия. В это время в Кесарии произошло волнение, которое благоприятствовало его замыслам и дало ему предлог приступить к их исполнению.

Город Кесария до того, как был отстроен Иродом, существовал под именем Стратоновой Башни, но был ветхим и почти лежал в руинах. Ирод, вдохновленный местоположением, захотел сделать из него памятник своего великолепия и благодарности Августу. Он заново отстроил его, вырыл гавань, воздвиг дворец для себя; и поскольку религия никогда не мешала его политике, он установил там статуи и возвел храм в честь принца, которого почитал гораздо искреннее, чем Бога небесного. Таким образом, в этом городе, населенном сирийцами и иудеями, смешались идолопоклонство и культ истинного Бога. Это было источником раздора, и в то время, когда Феликс, брат Палласа, управлял Иудеей, распря между двумя народами, населявшими Кесарию, обострилась. Иудеи претендовали на первое место в городе, основанном их царем Иродом. Сирийцы же утверждали, что они представляют древних жителей Стратоновой Башни, и добавляли, что Ирод не собирался отстраивать город для иудеев, раз воздвиг в нём храмы и статуи.

Дело не ограничилось словами: дошло до рукопашной, начались мятежи и стычки. Наконец, вмешался римский магистрат, силой укротил наиболее упорных и заставил обе стороны жить в мире, пока император не решит спор по существу. Ответ Нерона был в пользу сирийцев и пришёл как раз в то время, когда Иудея пылала под властью Флора. Легко представить, что иудеи Кесарии были недовольны этим решением, а их противники торжествовали с надменностью, которая усилила ярость побежденных и дала им повод к открытому возмущению.

У иудеев в Кесарии была синагога возле участка, принадлежавшего сирийцу. Они неоднократно пытались уговорить владельца продать им это место, предлагая цену, намного превышавшую его стоимость. Но он с презрением отверг их предложения и даже начал строить там, возводя лавки, которые стесняли и сильно сужали проход к синагоге. Наиболее горячие из иудейской молодежи прибегли к силе и напали на рабочих. Флор осудил и пресек это насилие. Тогда наиболее влиятельные и богатые представители народа вступили с ним в переговоры и за восемь талантов [2] добились от него обещания помешать строительству лавок.

Но Флор, столь же вероломный, сколь и корыстный, дал слово лишь для того, чтобы получить деньги. Получив их, он уехал в Себасту (Самарию), оставив иудеев действовать по своему усмотрению, словно просто продал им право вершить расправу самим. Эта политика явно разжигала конфликт вместо его улаживания – и так и произошло.

На следующий день после отъезда Флора была суббота: и пока иудеи собирались в своей синагоге, один из самых мятежных язычников поставил прямо у их пути опрокинутый глиняный сосуд, на котором начал приносить в жертву птиц согласно языческому обряду. Иудеи были возмущены этим оскорблением их религии и осквернением места, которое они почитали священным. Старейшие и мудрейшие среди них предлагали обратиться к магистрату. Но пылкая молодежь не вняла увещеваниям старших. Они схватились за оружие; и так как противники, подстроившие эту жертву, заранее приготовились, завязалась схватка, в которой сирийцы одолели не только иудеев, но и римского офицера, прибывшего с солдатами для усмирения беспорядков: в результате иудеи, унося с собой свитки Закона, отступили в место под названием Нарбата, в шестидесяти стадиях [3] от Кесарии. Двенадцать самых знатных среди них отправились в Себасту к Флору, умоляя о защите и почтительно напоминая о восьми талантах, которые он получил. Но вместо того чтобы выполнить свои обязательства, Флор приказал заключить просителей в тюрьму, обвинив их в похищении свитков Закона.

Иудеи Иерусалима были потрясены страданиями своих братьев в Кесарии, но всё же сдерживались в рамках долга. Однако Флор, поставивший себе целью разжечь войну, в то же время повелел изъять из храмовой казны семнадцать талантов [4] под предлогом нужд императора. Это святотатство окончательно истощило терпение народа. Со всех сторон стекались к храму, и бесчисленная толпа, испуская вопли негодования и скорби, взывала к имени Цезаря, требуя избавления от тирании Флора. Некоторые зачинщики мятежа, которые, как я уже говорил, проникли в Иерусалим, осыпали прокуратора бранью, а чтобы выставить его на посмешище, ходили по городу с чашей в руках, собирая для него милостыню, как для нищего, измученного голодом. Это публичное унижение не заставило Флора устыдиться своей алчности, но лишь добавило гнев к его корыстолюбию. Забыв о Кесарии, где начались волнения и за умиротворение которой он даже получил плату, он в ярости двинулся к Иерусалиму и, жаждая добычи даже больше, чем мести, взял с собой множество солдат – конницу и пехоту, стремясь к шуму и славе и желая превратить искру, которую легко было погасить, в пожар.

Напуганный народ попытался предотвратить бурю и вышел навстречу войску, готовый встретить Флора со всеми почестями, подобающими его положению. Но Флор отправил вперед офицера с пятьюдесятью всадниками, приказав разогнать толпу и объявить, что покорностью теперь не умилостивить того, кого они столь дерзко оскорбили, и что настало время доказать любовь к свободе делами, а не пустыми речами. Это был вызов иудеям, но он не был принят. Народ желал мира и, огорченный тем, что не может доказать римлянам свою покорность, разошелся по домам; ночь прошла в страхе и тревоге.

Флор разместился во дворце Ирода, а на следующий день, восседая на трибунале, увидел перед собой первосвященников и всех знатнейших граждан города, которым объявил, что они должны выдать ему оскорбивших его, если не хотят сами понести наказание, предназначенное виновным. Они ответили:

– Народ Иерусалима стремится к миру, и мы просим пощады для тех, кто оскорбил вас. В столь великом множестве людей неудивительно найти несколько безрассудных, которых юношеский пыл заставляет забываться. Теперь уже невозможно отличить виновных, поскольку страх и раскаяние заставили их говорить так же, как и остальных, и нет никаких признаков, по которым их можно было бы распознать. Вам, Флор, подобает поддерживать мир в народе; вам следует сохранить для римлян город, который служит украшением их империи; и справедливее простить немногих виновных ради множества невинных, чем погубить весь народ, добрый и верный, из-за горстки дерзких.

Эти представления не возымели иного действия, кроме как еще больше ожесточили Флора. Воспламененный гневом, он приказал солдатам разграбить Верхний город – древнюю крепость Давида на горе Сион – и убивать всех, кто попадется на пути. Солдаты, столь же алчные, как их начальник, и вдохновленные его приказами, превзошли даже его ожидания. Их ярость не ограничилась указанными рамками: они врывались во все дома, убивая всех подряд, без различия пола и возраста. Число погибших, включая женщин и детей, достигло трех тысяч шестисот. Среди них были и знатные люди, которых схватили солдаты и привели к Флору: он приказал бичевать их, а затем распять. Среди распятых оказались даже несколько римских всадников; и Иосиф справедливо замечает, что это было настоящим тираническим поступком со стороны Флора – так жестоко обращаться с людьми, которые, хоть и были иудеями по рождению, но имели римское гражданство и звание.

Береника в то время находилась в Иерусалиме, исполняя обет назорейства, данный Богу. Тронутая печальной участью своих соотечественников, эта царевна сделала все возможное, чтобы смягчить безжалостный гнев Флора. Она неоднократно посылала к нему своих приближенных, но, видя, что ничего не добивается, а солдаты прямо у нее на глазах творят всяческие жестокости над несчастными иудеями, сама явилась к прокуратору как просительница. Однако ничто не могло побороть в Флоре жажду мести, подкрепленную стремлением обогатиться. Он отверг Беренику; она едва не подверглась оскорблениям в его присутствии и даже могла быть ранена солдатами. Считая себя счастливой, она укрылась в своем дворце, где заперлась с надежной охраной.

Это событие, которое можно считать началом войны, произошло в 66 году от Рождества Христова и, согласно Иосифу, датируется 16-м числом месяца Артемисия, что, по расчетам Скалигера и г-на де Тиллемона, примерно соответствует нашему маю.

Здесь мы видим три различных группы действующих лиц со стороны иудеев, и важно их различать, чтобы правильно понять положение дел и все последующие события:

Знать и первые люди нации, всегда стремившиеся к миру и желавшие его сохранить, ибо они видели гибельные последствия восстания;

Партия мятежников, которые, под предлогом безумной любви к свободе (а на деле – чтобы получить возможность безнаказанно творить преступления), разжигали огонь войны;

Основная масса народа, склонная по природе следовать за своими вождями, но иногда увлекаемая дерзостью мятежников, которые в конце концов сумели подчинить ее себе.

На следующий день после описанной военной расправы народ, охваченный скорбью, собрался в Верхнем городе и, требуя у Флора ответа за кровь пролитых накануне, предавался яростным воплям. Первосвященники и знать, встревоженные начавшимся волнением, поспешили туда и, разрывая одежды, умоляя и уговаривая, убедили толпу разойтись. Казалось, спокойствие вернулось в город.

Но это не входило в планы Флора, которому были выгодны смута и война. Он вызвал из Кесарии две когорты, которые уже приближались к городу, и с ужасающим вероломством решил отдать народ Иерусалима на их произвол. С одной стороны, он объявил первосвященникам, что те должны уговорить народ выйти навстречу этим когортам, и назвал бы это доказательством покорности нации. С другой – тайно приказал когортам не отвечать на приветствия иудеев. Рассчитывая (и не без оснований), что это проявление вражды и высокомерия разозлит тех, кто почувствует себя оскорбленным, и заставит их снова кричать против него, тем же приказом он велел когортам напасть на иудеев и обращаться с ними как с врагами при первом же возгласе негодования. Этот гнусный план удался.

Хотя священники с трудом убедили народ выйти из города, чтобы встретить приближающиеся когорты, некоторые мятежники, смешавшиеся с толпой, возмутились, когда им не ответили на приветствие, и, обвиняя Флора, подняли крики против его тирании. В тот же миг когорты бросились на безоружную и беззащитную толпу, которой оставалось только бежать. Давка и беспорядок были таковы, что больше людей погибло, задавленных у городских ворот, чем от рук солдат.

Когорты ворвались вслед за бегущим народом через квартал Бецета, расположенный к северу от Храма, и попытались прорваться к крепости Антония. Эта крепость, построенная царями Хасмонеями и значительно расширенная и укрепленная Иродом (который назвал ее в честь своего покровителя Антония), господствовала над Храмом, занимая угол между северной и западной его сторонами. Там стоял римский гарнизон, и неясно, почему Иосиф не упоминает об этих войсках в данном сражении. Как бы то ни было, усилия двух когорт оказались тщетны. Напрасно Флор, жаждавший завладеть сокровищами Храма, двинулся к ним на подмогу с отрядом личной охраны. Иудеи, заполнив улицы, преградили путь, а многие, взобравшись на крыши, осыпали римлян градом стрел и камней. Пришлось отступить, и иудеи сохранили контроль над Храмом.

Однако они опасались, что Флор снова нападет. Поскольку крепость Антония оставалась в его власти благодаря гарнизону, а сил штурмовать ее не хватало, мятежники разрушили галереи, соединявшие крепость с Храмом. Так она оказалась изолирована и стала гораздо менее опасной.

Флор тогда принял решение, которое может показаться странным. Его присутствие в Иерусалиме никогда не было более необходимым. Однако он покинул город, оставив там, по согласованию с народными вождями, лишь одну когорту для охраны, и удалился в Кесарию. Иосиф не приписывает ему иного мотива, кроме невозможности ограбить храмовую казну: так что, потеряв надежду на добычу, которая его привлекла, он более не имел причины оставаться в Иерусалиме. Возможно, он был трусом и прежде всего хотел обезопасить себя, оставив за собой право позвать Цестия для поддержки в войне, которую разожгла его же тирания.

Цестий одновременно получил письма от Флора, обвинявшие иудеев в мятеже, и письма от Береники и знатных жителей Иерусалима, горько жаловавшихся на Флора. Не зная, как относиться к столь противоречивым сообщениям, он решил отправить на место трибуна по имени Неаполитан, чтобы тот проверил факты и доложил ему.

В то же время Агриппа Второй, брат Береники и царь части Иудеи под римским протекторатом, прибыл из Александрии, куда ездил поздравить Тиберия Александра с назначением префектом Египта. Он встретился с Неаполитаном в Ямнии, а к ним присоединились первосвященники и члены иерусалимского совета. Агриппа любил свой народ. Но, хотя и сочувствовал страданиям иудеев, он знал их упрямый и непреклонный нрав и счел нужным, ради их же блага, усмирить их гордыню, возложив на них вину. Депутаты не поддались на это: они поняли мотивы царя и, оценив его дружеский упрек, уговорили его отправиться в Иерусалим вместе с Неаполитаном.

Жители города вышли им навстречу за шестьдесят стадий. Там вновь раздались жалобы и плач: все единодушно требовали избавить страну от бесчинств Флора. Царь и римский офицер, войдя в город, своими глазами увидели следы разрушений, учиненных Флором. Чтобы доказать Неаполитану, что они полностью покорны Риму и недовольны лишь Флором, заслужившим их ненависть, иудеи через посредничество Агриппы уговорили трибуна пройти по городу пешком с одним лишь рабом. Неаполитан остался так доволен спокойствием, порядком и покорностью, которые увидел повсюду, что, поднявшись в храм, собрал народ и похвалил его за верность Риму, обещая донести об этом сирийскому наместнику. Затем, воздав почести Богу, в чьем храме он находился, он удалился и отбыл.

Однако дело не было закончено. Иудеи более не желали признавать власть Флора. Они настаивали на отправке посольства к Нерону, чтобы известить его о произошедшем, и горячо убеждали Агриппу и первосвященников, указывая, что если Флору дать волю, он возложит на весь народ вину за беспорядки, в которых виновен лишь он сам, и представит его мятежным перед императором. Эти доводы были весомы. Но те, кто занимает высокое положение, всегда более робки, чем простой народ, ибо им есть что терять. Агриппа и знатные иудеи боялись скомпрометировать себя обвинениями против Флора. Царь, видя, что толпа готова скорее начать войну, чем покориться тому, кого считала тираном, попытался устрашить ее, напомнив о громадном неравенстве сил между иудеями и римлянами. Примерно к этому сводится пространная речь, которую Иосиф вкладывает в его уста перед собравшимся народом, завершающаяся ясным и точным заявлением, что он не разделит их опасности, если они решатся на верную гибель. Береника присутствовала при этой речи, стоя на возвышении, и слезами поддержала слова брата.

Народ ответил, что воюет не с Римом, а с Флором. «Вы воюете с Римом, – возразил Агриппа, – ибо не платите податей кесарю и разрушили галереи, соединявшие храм с крепостью Антония». Народ признал справедливость упрека: чтобы исправиться, немедленно начали восстанавливать разрушенные галереи, а магистраты и советники разошлись по селениям, чтобы собрать недостающие сорок талантов подати. Но упрямство иудеев в отношении Флора преодолеть не удалось. Когда Агриппа попытался убедить их повиноваться прокуратору до тех пор, пока император не пришлет замену, они пришли в ярость, потребовали, чтобы царь покинул город, а некоторые из мятежников даже забросали его камнями. Так что Агриппа, видя бесполезность усилий и справедливо возмущенный наглостью толпы, удалился в свои владения, расположенные главным образом у истоков и за Иорданом.

Уход Агриппы дал мятежникам полную свободу, и они, наконец сбросив маску, открыто выступили против Рима. Элеазар, сын первосвященника Анании, юноша отчаянной смелости, командовавший храмовой стражей, убедил священников не принимать жертвоприношений от язычников. Между тем существовал обычай ежедневно приносить жертву за римлян, установленный Августом, как упоминалось ранее. Священники, следуя совету Элеазара, отвергли жертвы, предназначенные для этого обряда, тем самым разорвав связь с Римом и нарушив долг подданных.

Великие [мужи] были встревожены этим покушением, предвидя его ужасные последствия. Они попытались словами образумить обезумевших мятежников и, собрав народ, обратились к нему:

– О чем вы думаете? – сказали они. – Ваши предки, далекие от отвержения жертвоприношений любого человека, каким бы он ни был (что было бы нечестием), украсили этот храм дарами чужеземцев и считали, что возвеличивают его славу, освящая в нем памятники, поднесенные царями и князьями всех народов. А вы, движимые столь же безрассудным, сколь и опасным рвением, отвергаете приношения тех, под властью которых живете! Вы лишаете храм того, что составляет немалую часть его известности, и хотите, чтобы иудеи стали единственным народом, запрещающим чужеземцам любые религиозные обряды! Если бы вы ввели этот новый закон против частных лиц, это было бы расколом, противным человечности. Но отрезать Цезаря и римлян от всякого участия в вашем богослужении – разве это не значит отречься от защиты их империи? Отказываясь приносить за них жертвы, берегитесь, как бы они не лишили вас возможности приносить жертвы за себя. Увы! Лучше подумайте о вашей слабости и их могуществе и прекратите оскорбление, пока те, кого вы оскорбляете, не узнают об этом.

Мятежники, жаждавшие войны, ничуть не тронулись этими увещеваниями; они господствовали среди народа, чье легковерие легко обманывалось ложным религиозным рвением. Тогда вельможи, первосвященники и старейшие сенаторы решили лишь отделить свое дело от дела этих безумцев и попытаться применить крайнее средство, призвав внешнюю помощь против своих сограждан. Они отправили посольства к Флору и Агриппе, прося прислать войска для усмирения бунтовщиков.

Смута среди иудеев была для Флора счастливым случаем: видя, что война разгорается по его желанию, он оставался спокоен и не дал послам никакого ответа. Агриппа же думал иначе. Он любил иудеев, но был предан римлянам: он хотел сохранить первым их храм и столицу, а вторым – прекрасную провинцию; кроме того, он не считал, что война в Иудее будет для него выгодна, и справедливо опасался, что зараза мятежа перекинется на подвластные ему земли. Поэтому он внял мольбам и отправил в Иерусалим три тысячи всадников.

Вельможи и наиболее здравомыслящая часть народа, усиленные этой помощью, захватили верхний город, так как Элеазар и его сторонники владели нижним городом и храмом. С этого момента Иерусалим превратился в поле битвы между его жителями, которые не переставали истреблять друг друга. После нескольких дней непрерывных боев мятежники одержали верх: изгнав противников из большей части верхнего города, они сожгли государственный архив и канцелярию, где хранились документы, обязывающие должников перед кредиторами, – и этим привлекли на свою сторону всю подлую чернь, которая оказалась освобожденной от долгов без их уплаты.

Побежденные отступили во дворец Ирода, возле которого стоял лагерь оставленных Флором римлян для охраны города. Там они получили небольшую передышку на два дня, пока мятежники осаждали и штурмовали крепость Антонию. Они сожгли ее и перебили всех находившихся там римских солдат гарнизона, так что Элеазару, чтобы стать полным хозяином города, оставалось лишь захватить последний оплот, который еще удерживали остатки разбитой им партии. Он начал осаду, и подошедшее подкрепление значительно помогло ему.

Крепость Масада [5], тщательно укрепленная Иродом и обильно снабженная всеми видами военного снаряжения и продовольствия, незадолго до этого была захвачена отрядом мятежников, следовавших учениям, проповеданным некогда Иудой Галилеянином. Они перерезали римский гарнизон, и крепость стала их убежищем и опорным пунктом. Менахем, сын того самого Иуды, прибыл туда с большим отрядом, велел открыть арсенал, где хранилось оружие на десять тысяч человек, вооружил своих разбойников и собранных в округе людей, после чего во главе этого войска вернулся в Иерусалим с пышностью и блеском царя и был признан вождем всей партии.

Он возглавил осаду, начатую Элеазаром. Не имея осадных машин для разрушения стен, он прорыл подкоп и обрушил башню с грохотом. Он уже считал себя победителем, но осажденные, заметившие работы врага, возвели внутри новую стену, за которой оказались в безопасности при падении башни. Это укрепление позволило им предложить капитуляцию. Менахем поступил избирательно: он даровал почетные условия войскам Агриппы и иерусалимским иудеям, но римлянам отказал в пощаде. Те не могли удержаться в столь плохой позиции в одиночку, и пока их союзники, воспользовавшись капитуляцией, покидали крепость, римляне отступили в три башни, построенные Иродом, – Гиппик, Фазаэль и Мариамна. Победители перебили отставших, разграбили обоз, подожгли дворец и лагерь. Это случилось в шестой день месяца Горпиэя, который частично соответствует нашему сентябрю.

Успехи мятежников в военных делах породили между ними раздор. Менахем был настолько надменен, что стал невыносим, а Элеазар с завистью смотрел на его роскошь, которая затмевала его самого. Последний убедил своих сторонников сбросить позорное ярмо: и когда Менахем входил в храм в окружении своей стражи, Элеазар, также сопровождаемый вооружёнными людьми, внезапно напал на него. Ему помогал народ, полагавший, что, уничтожив тирана, он уничтожит и тиранию. Отряд Менахема был подавлен численным превосходством. Многие пали на месте, некоторые бежали, в том числе Элеазар, сын Яира, который укрылся в Масаде и удерживал эту крепость до конца войны. Менахем, вынужденный скрываться, вскоре был обнаружен и предан мучительной смерти вместе со многими из своих главных сторонников.

Вскоре народ понял, что его надежды были обмануты. Те, кто убил Менахема, не желали прекращать войну, а лишь хотели единолично командовать. Поэтому, несмотря на мольбы большинства граждан не нападать на римлян, запершихся в трёх башнях, о которых я уже говорил, мятежники лишь с ещё большей яростью бросились на штурм. Вскоре осаждённые сочли бы себя счастливыми, если бы им сохранили жизнь и позволили покинуть Иерусалим. Меттий, командовавший этими войсками, предложил сдаться, и коварные враги с радостью согласились, хотя и не собирались выполнять своих обещаний. Действительно, когда римляне вышли из башен, положившись на клятву, и, согласно договору, сложили щиты и мечи, Элеазар и его люди набросились на них и перебили всех, кроме Меттия, который пообещал принять иудаизм и даже согласился на обрезание.

Такая ужасная вероломность сделала ненависть между сторонами непримиримой – чего, собственно, и добивались мятежники. Но мирное население и знатные люди города возненавидели это злодеяние, оскорблявшее и Бога, и людей, и которое, словно для придания ему ещё большей гнусности, было совершено в день субботний. Они считали месть неизбежной и скорбели о печальной необходимости разделить участь тех, чьи преступления вызывали у них ужас.

В тот же день и час иудеи Кесарии были истреблены язычниками, среди которых жили. Эта кровавая расправа стала следствием прежних распрей, о которых я уже говорил, и можно предположить, что Флор, находившийся там, одобрил и поощрил жестокость, столь соответствовавшую его ненависти к иудеям. Погибло двадцать тысяч; уцелевшие были схвачены и брошены в тюрьму по приказу прокуратора, и в Кесарии не осталось ни одного иудея.

Эта резня ожесточила весь народ, который отомстил сирийским городам и деревням. Повсюду иудеи, разделённые на небольшие отряды, несли огонь и меч. Сирийцы, как можно догадаться, не давали себя убивать без сопротивления. Таким образом, все города Сирии разделились на два лагеря, ведущих беспощадную войну. Жадность, как это обычно бывает в таких случаях, соединилась с жестокостью и ненавистью. Убийцы обогащались за счёт имущества убитых, и эта новая приманка умножила зверства: улицы и площади были усеяны трупами – мужчин, женщин и детей, – что было ужаснее, чем поле боя после кровопролитной битвы. Лишь четыре города во всей Сирии не участвовали в этой резне и остались спокойными: Антиохия, Сидон, Апамея и Гераса.

В то же время мятежники захватили Кипрос – крепость, построенную Иродом над Иерихоном, – и разрушили её укрепления; а жители Махеронта, важной крепости, которую Плиний [6] называет второй цитаделью Иудеи после Иерусалима, уговорили римский гарнизон покинуть город без боя, после чего стали его полными хозяевами.

Эти невыносимые бесчинства в конце концов навлекли на иудеев войну с римлянами. Цестий, видя, что весь народ берется за оружие, вынужден был выступить в поход. Он взял с собой лучшие легионы, к которым присоединились вспомогательные войска, предоставленные соседними царями – Антиохом Коммагенским, Соэмом Эмесским и Агриппой. Последний лично сопровождал его, и они вместе вступили в Иудею. Цестий без труда проложил путь к столице: он взял и разрушил Яффу, осмелившуюся оказать сопротивление, и расположился лагерем в пятидесяти стадиях от Иерусалима, пока иудеи праздновали Кущи.

Они смело атаковали его, и их натиск был так стремителен, что расстроил ряды римлян и поставил всю армию в опасное положение. Однако римляне оправились и отбросили иудеев к городу. Но в первой схватке они потеряли пятьсот пятнадцать человек, тогда как со стороны иудеев пало лишь двадцать два. В этом бою особенно отличился Симон, сын Гиоры, о котором нам ещё не раз придётся говорить.

Цестий оставался на той же позиции три дня, а иудеи держались перед ним, защищая подступы к своему городу. Они даже заняли высоты, господствовавшие над проходами, готовые обрушиться на римскую армию при первом ее движении. Агриппа понял их замысел и отправил к ним послов с мирными предложениями, надеясь либо вывести римлян из положения, которое казалось ему опасным, убедив иудеев сложить оружие, либо хотя бы посеять раздор между мятежниками и жителями Иерусалима, способный ослабить их. Послы Агриппы, выполнив поручение и объявив от имени Цестия амнистию за все прошлое, если те откроют ему ворота города, получили от мятежников в ответ лишь нападение: одного убили, другого ранили, а тех из народа, кто возмущался этим нарушением священных прав, разогнали камнями и палками.

Цестий, видевший раздор среди врагов, счел момент благоприятным для атаки. Он двинулся на них со всеми силами, обратил в бегство и преследовал до самого Иерусалима, где расположился в семи стадиях от города.

Там он снова оставался в бездействии три дня, вероятно, чтобы изучить местность и подготовиться к штурму. На четвертый день, тридцатого числа месяца Гиперберетея (первого месяца осени), он подступил к стенам. Народ был словно в плену у мятежников. Те, несмотря на свою дерзость, устрашились приближения римской армии и, оставив предместье, заперлись в храме. Цестий сжег квартал Безета, и если бы он развил успех и воспользовался паникой, охватившей врагов, то мог бы взять город и сразу закончить войну. Но он бездействовал, обманутый некоторыми офицерами своей армии, которые, если верить Иосифу, подкупленные деньгами Флора, не желали столь скорого окончания войны и хотели сделать иудейский народ еще более виновным из-за длительного сопротивления римскому оружию.

Видно, что этот полководец был недальновиден и малоталантлив. В городе возник заговор, чтобы открыть ему ворота. Он был предупрежден об этом, но вместо того чтобы воспользоваться прекрасной возможностью, своей медлительностью дал мятежникам время раскрыть заговор и казнить его участников.

После пяти дней безуспешных штурмов на шестой день он наконец прорвался к северным воротам храма и уже почти готов был поджечь их. Мятежники, потрясенные, собирались покинуть город, видя его на грани падения, а народ, напротив, начав дышать свободнее и больше не боясь своих жестоких угнетателей, звал римлян и готовился облегчить им вход. Но Цестий, с непостижимой слепотой, приказал трубить отступление и, объявив свое предприятие невозможным как раз в момент, когда оно было близко к завершению, снял осаду и вернулся в лагерь, который занимал несколькими днями ранее в семи стадиях от города.

Такое поведение, противоречащее всем правилам человеческой мудрости, казалось Иосифу неестественным. Он искал более глубокую причину: «Бог, оскорбленный преступлениями наших тиранов, возненавидел Свое святилище и не пожелал, чтобы слишком быстрая победа оставила его существовать».

Трусость Цестия вернула мятежникам смелость. Они преследовали его при отступлении и убили несколько солдат арьергарда. С этого момента римский полководец не избавился от страха, пока не достиг Антипатриды, города, довольно удаленного от Иерусалима. Постоянно теснимый врагами, чьи ряды росли благодаря успехам, он в панике бежал, вынужденный убивать своих мулов и вьючных животных, а затем бросить даже осадные машины, которые иудеи захватили и впоследствии использовали при обороне против Тита. В различных стычках во время этого отступления он потерял около шести тысяч человек, как пехотинцев, так и всадников, и одно из своих знамен.

Одним словом, победа, бывшая у него в руках, полностью досталась иудеям. Иосиф датирует возвращение победителей в Иерусалим восьмым числом месяца Дия (второго месяца осени).

Этот временный успех мог опьянить мятежников безумной гордостью. Но в Иерусалиме не было ни одного разумного человека, который не понимал бы, что гибель города лишь отсрочена, а гнев римлян, усиленный позором, станет еще страшнее и обрушится на иудеев с новой силой. Эти размышления заставили многих бежать из Иерусалима, как с тонущего корабля. Иосиф называет поименно трех знатных особ, отправившихся к Цестию.

У христиан же было предупреждение, куда более важное, чем все соображения человеческой предусмотрительности. Иисус Христос предрек им, что, когда они увидят идолов в святом месте, нельзя терять ни мгновения и нужно покинуть город, над которым вот-вот разразится Божественная кара. Когда идолы появились у стен Иерусалима среди знамен армии Цестия, христиане в городе поняли, что настал срок, указанный их Божественным Учителем. Точное откровение, данное самым святым среди них, устранило все сомнения, и они воспользовались свободой, появившейся после снятия осады, чтобы уйти в Пеллу, город Переи, к востоку от Иордана.

Цестий больше не предпринимал ничего против иудеев. Озабоченный собственной безопасностью и опасаясь, что поражение навлечет на него гнев императора, он охотно разрешил иудеям, находившимся при нем, отправиться к Нерону в Ахайю, чтобы изложить причины войны и свалить вину на Флора. Подставляя его под удар императорского гнева, Цестий надеялся сам избежать опалы, которой боялся.

Затишье, которое Цестий предоставил иудеям, они использовали для подготовки к войне. Совет нации, заседавший в Иерусалиме, назначил командовать в городе Иосифа, сына Гориона, и первосвященника Анана. Элеазар, сын Симона, вождь мятежников, домогался этого поста. Он отличился при преследовании Цестия и захватил богатую добычу. Однако его тиранические наклонности справедливо вызывали опасения, и подозрения лишили его должности. Тем не менее, с помощью хитрых интриг и умелого использования своих богатств, он приобрел в народе влияние, хотя официального титула ему и не дали.

Совет распределил других военачальников по различным областям: в Идумею, Иерихон, Перею. Историк Иосиф был назначен ответственным за Галилею. Он оставил нас в неведении относительно подробностей действий своих коллег, но весьма пространно описал собственные деяния – поведение, выдающее тщеславие, черты которого нередки в его сочинениях. Однако это не причина пренебрегать тем, что может быть интересно и полезно в его описании своего правления и подвигов. Я выделю обстоятельства, которые покажутся мне наиболее способными либо порадовать читателя, либо его просветить.

Его методы выдают человека, мыслящего превосходно в делах управления. Первой его целью было заслужить любовь тех, кто должен был ему повиноваться. Зная, что способ расположить к себе знатных людей края – это делиться с ними властью, а народ, в свою очередь, будет рад управлению со стороны magistrates, избранных из его соплеменников, он учредил совет из семидесяти старейшин для общего надзора над всей Галилеей и решения важных дел. Менее значительные вопросы решались на местах судом из семи судей, которых он назначил в каждом городе; себе же он оставил лишь важнейшие дела и те, что могли повлечь смертную казнь.

Таков был установленный им порядок внутреннего управления. Не менее искусно он принял меры для подготовки к войне, угрожавшей стране. Он укрепил множество мест, набрал всю молодежь Галилеи, составившую сто тысяч солдат; однако не использовал всю эту массу одновременно для военных действий: половина отправлялась в поход, другая оставалась в городах и селениях, обеспечивая пропитание сражающимся.

Убежденный, что одной храбрости недостаточно для создания хороших войск и что дисциплина должна направлять доблесть, Иосиф взял пример с римлян и решил обучить своих галилеян по их образцу. Два главных преимущества римских армий над вражескими заключались в быстроте повиновения и знании военных упражнений. Иосиф заметил, что большое число офицеров чрезвычайно способствует быстрому и легкому повиновению солдат. Поэтому он умножил подразделения своих войск и, следовательно, число командиров. Что касается упражнений, он не надеялся сравняться в этом с долгим опытом римлян, но не упустил ничего из того, что было в его силах, чтобы приучить своих солдат частыми повторениями распознавать сигналы, подаваемые трубой, выполнять все необходимые в бою эволюции – для нападения или защиты. Среди наставлений он примешивал сильные увещевания, постоянно напоминая им, с какими врагами им предстоит сражаться и каких усилий потребуется, чтобы победить победителей вселенной.

Он даже предпринял искоренение пороков, слишком обычных для войск и особенно свирепствовавших тогда среди иудеев. Он часто говорил им, что судит об их будущей службе в боях по тому, насколько они воздерживаются от преступлений, к которым привыкли: воровства, грабежа, разбоя; если они перестанут считать позволенным обманывать своих соотечественников и больше не будут видеть для себя выгоды в разорении тех, кого обязаны защищать своим оружием. «Никогда, – добавлял он, – войны не ведутся лучше, чем когда солдаты, в них участвующие, имеют чистую совесть. Напротив, те, кто несет в себе пороки, навлекают на себя врагов не только среди людей, но и самого Бога».

Иосиф подавал пример умеренности и воздержания, к которым призывал своих подчиненных. Будучи тогда тридцати лет, он не поддавался ни сладострастию, ни жадности к богатству. Он уважал целомудрие женщин, отвергал подношения, которые ему хотели сделать, не принимал даже десятины, причитавшейся ему как священнику. И хотя у него не раз была возможность отомстить врагам, вызванным завистью, он предпочитал смягчать их своей кротостью.

Самым опасным из этих врагов был Иоанн, уроженец Гисхалы, города в Галилее, и потому носящий в истории это прозвище. Этот человек, которого мы вскоре увидим одним из главных виновников бедствий Иерусалима, изображен Иосифом как самый коварный и вероломный из смертных, мастер лжи, умевший придавать своим клеветническим выдумкам видимость правдоподобия. Для него хитрость была добродетелью, и он применял ее даже к самым близким людям. Жестокий и кровожадный, он скрывал свою мрачную натуру под личиной притворной мягкости, пока надежда на выгоду не заставляла его сбросить маску. Сначала он был беден, и долгое время нужда ограничивала масштабы зла, которое он мог совершить. Но уже тогда в нем была безмерная ambition, и он устремлял свои взоры к самым высоким целям. Он начал с разбоя на больших дорогах, и в этом благородном занятии собрал шайку, постепенно выросшую до четырехсот человек – всех крепких, дерзких, давно привычных к убийствам и грабежам; ибо он тщательно отбирал таких и не принимал никого без испытания. Во главе этого отряда он рыскал по Галилее, добавляя ужасы опустошения к беспорядкам, уже вызванным приближением войны.

Когда Иосиф прибыл командовать в этой провинции, он совсем не знал дурного характера Иоанна из Гисхалы и считал его человеком, чья энергия и смелость могли в сложившихся обстоятельствах принести большую пользу. [Примечание: Иоанн из Гисхалы – один из лидеров еврейского восстания против Рима, известный своей жестокостью и коварством.] Тот ловко воспользовался благоприятным отношением к нему командующего. Ему нужны были деньги для осуществления честолюбивых замыслов, которые непрерывные успехи питали в его душе. Он добился от Иосифа поручения укрепить Гисхалу, свою родину, и взимал для этой цели тяжелые поборы, большая часть которых оставалась в его руках. Кроме того, он выхлопотал себе исключительное право на торговлю галилейским маслом для иудеев, рассеянных по Сирии, которые таким образом избавлялись от необходимости пользоваться маслом, приготовленным нечистыми руками идолопоклонников. [Примечание: По иудейскому закону, масло, приготовленное язычниками, считалось нечистым.] Галилея была полна оливковых деревьев, и в тот год урожай был особенно обилен. Таким образом, Иоанн нашел огромный сбыт для своего товара, получая семьсот процентов прибыли.

Скопив благодаря этим разным способам большие богатства, он вскоре использовал их против того, чьему покровительству был обязан. Он задумал погубить Иосифа в надежде занять его место и стать командующим Галилеи. Он приказал подчинявшимся ему разбойникам возобновить свои набеги и грабежи с еще большей яростью, чем прежде, рассчитывая на одно из двух: либо заманить Иосифа в засаду, если тот лично отправится пресекать беспорядки, либо, если он останется бездействовать, обвинить его в пренебрежении безопасностью страны. Он также распустил через своих агентов слух, что Иосиф поддерживает тайные связи с римлянами. В конце концов ему удалось возбудить против Иосифа мятежи, поднять целые города и несколько раз поставить его на край гибели. Иосифу потребовалось все его присутствие духа, все его искусство и вся любовь, которую его справедливое правление снискало ему у народа, чтобы избежать предательства Иоанна из Гисхалы и удержаться у власти. Подробности этих событий можно найти у него самого, но они, по-моему, не относятся к тому, что должно входить в общую историю, подобную этой.

В это время Цестий умер, возможно, от огорчения, вызванного его неудачным походом, и управление Сирией было поручено Муциану. [Примечание: Гай Цестий Галл – римский наместник Сирии, потерпевший поражение от евреев в 66 г. н. э.] Но Иудейская война требовала особого полководца, который мог бы посвятить себя исключительно этой цели. Веспасиан был назначен на этот пост, независимо от наместника Сирии. В другом месте я уже говорил о причинах, побудивших Нерона сделать этот выбор.

Сразу после своего назначения Веспасиан отправил своего сына Тита в Александрию, чтобы привести оттуда пятый и десятый легионы. Сам он, переправившись через Геллеспонт, сухим путем прибыл в Антиохию, а оттуда – в Птолемаиду, где назначил общий сбор своей армии. Он привел с собой пятнадцатый легион, к которому присоединились двадцать когорт, несколько кавалерийских отрядов и вспомогательные войска, предоставленные царями Агриппой, Антиохом Коммагенским, Соэмом Эмесским и арабом Малхом. Когда Тит прибыл с двумя легионами из Александрии, армия насчитывала шестьдесят тысяч человек.

Веспасиан установил в ней строгую дисциплину, и благодаря этой заботе, всегда бывшей первостепенной у великих полководцев, он начал завоевывать уважение как союзников, так и врагов.

Он выступил в поход в 818 году от основания Рима, в 67 году от Рождества Христова [Примечание: Согласно римскому летоисчислению.] и прежде всего решил покорить Галилею – провинцию, изобилующую укрепленными городами, прикрывавшими Иерусалим. Он уже овладел столицей этой области, Сефорисом, – важнейшим и прекрасно укрепленным пунктом. Жители этого города не примкнули к всеобщему восстанию против римлян и даже заключили соглашение с Цестием. Узнав о прибытии Веспасиана в Птолемаиду, они поспешили возобновить заверения в своей верности и, обещая сражаться на стороне римлян против своих соотечественников, попросили у него войска, чтобы действовать без страха. Веспасиан, понимавший всю выгоду этого предложения, с радостью принял его и послал им шесть тысяч пехотинцев и тысячу всадников под командованием трибуна Плацида. Этот офицер не ограничился защитой вверенного ему города от нападений мятежников. Он совершал вылазки в окрестности, опустошая всю равнинную местность, а Иосиф, который, как я уже говорил, командовал в Галилее от имени иудеев, нигде не осмеливался ему противостоять. Правда, он попытался напасть на Сефорис, но, потерпев неудачу, лишь еще больше разъярил римлян, которые в отместку за эту дерзость, воспринятую ими как оскорбление, наполнили всю страну убийствами и ужасом, так что никто не осмеливался показываться за стенами городов, укрепленных Иосифом.

Плацид, видя, что ужас распространился по сельской местности, надеялся, что он проник и в города, и подошел к Иотапате, сильнейшей крепости Галилеи. Однако он встретил стойкое сопротивление. Гарнизон сделал вылазку и дал ему понять, что его надежды слишком высоки. Тем не менее он отступил в полном порядке, потеряв всего семь человек убитыми и несколько ранеными.

Между тем Веспасиан выступил из Птолемаиды со всеми своими силами и, достигнув границ Галилеи, остановился там на некоторое время, чтобы проверить, не устрашит ли мятежников вид римской армии, готовой вступить в их страну, и не склонит ли их к раскаянию. Они испугались, но не настолько, чтобы принять разумное решение. Иосиф стоял лагерем близ Сефориса с отрядом, численность которого он не указывает. Ужас овладел его людьми: почти все разбежались, не только не вступив в бой, но даже не увидев врага. С этого момента Иосиф предчувствовал худший исход войны и, не имея возможности держаться в поле с оставшимися у него немногими воинами, удалился от опасности и отступил в Тивериаду.

Таким образом, Веспасиану пришлось вести войну только против городов Галилеи, и весь его поход прошел без единого сражения. Он с ходу взял Гадару и, хотя не встретил там сопротивления, предал жителей мечу, желая одним ударом посеять ужас в стране и показать пример суровости, который сломил бы мужество врагов. Истребив все население Гадары, он поджег город, сжег также окрестные деревни и двинулся к Иотапате. Поскольку дорога туда была усеяна скалами и холмами, труднопроходимой для пехоты и совершенно непроезжей для конницы, он сначала послал войска, чтобы расчистить ее. Они работали четыре дня и проложили армии широкую и удобную дорогу. На пятый день Иосиф бросился в крепость, решив защищать ее до последней крайности.

Дело было не в том, что он надеялся на благополучный исход войны. Я уже говорил, что он предвидел, чем она закончится, и был убежден, что для его народа нет иного спасения, кроме покорности подавляющей его силе. Кроме того, он знал, что лично найдет милость у римлян. Но, как он сам сказал, предпочел тысячу раз рискнуть жизнью, чем предать родину и бесчестным малодушием запятнать доверенное ему командование. Погруженный в эти мысли, он написал из Тивериады в верховный совет нации, заседавший в Иерусалиме, точно изложив положение дел, не преувеличивая и не умаляя фактов, чтобы избежать двойной опасности: с одной стороны, обвинений в трусости, с другой – внушения адресатам безрассудной уверенности, которая могла бы привести их к гибели. Похоже, Иосиф не получил ответа на это послание, когда вошел в Иотапату.

Веспасиан был восхищен, узнав, что командующий Галилеей, которого он считал самым искусным военачальником у противника, заперся в городе, которому предстояло оказаться в осаде. Как только ему донесли об этом, он отправил трибуна Плацида и другого офицера с тысячью всадников, чтобы окружить город и не дать Иосифу ускользнуть. На следующий день Веспасиан лично прибыл с войском, чтобы начать осаду.

Описание этой осады было тщательно составлено Иосифом, командовавшим в городе, и заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь целиком. Но поскольку оно очень пространно, я вынужден сократить его, ограничившись общей картиной событий, а не подробным и детальным рассказом.

Осада длилась сорок семь дней и за это время проходила в разных формах. Сначала римский полководец попытался взять город стремительными атаками, повторявшимися изо дня в день. Затем, столкнувшись с сопротивлением и надеясь сломить упорство осажденных нехваткой воды, он перешел к блокаде, не прекращая, однако, работ по приближению к стенам, чтобы в случае необходимости взять город штурмом. Наконец, устав от затянувшейся осады и раздраженный дерзостью врагов, лишь возраставшей из-за его бездействия, он возобновил атаки, пробил стены тараном, проделал брешь – и все же овладел городом лишь благодаря своего рода неожиданности. Нельзя не упомянуть, что в одном из эпизодов Веспасиан был ранен стрелой, выпущенной со стены, но стойко перенес боль и продолжал появляться перед солдатами, словно ничего не случилось, предотвратив смятение и уныние, которые могла вызвать его рана.

Иосиф исполнял все обязанности добросовестного начальника осажденной крепости. Он воодушевлял своих людей как личным примером, так и речами; использовал все доступные военные хитрости против различных видов атак; поддерживал связь с внешним миром; совершал частые и решительные вылазки; неоднократно сжигал осадные машины врага; обманул их хитростью относительно нехватки воды. Хотя у него была только цистернная вода, которую приходилось распределять по мерке, он приказал вымачивать в ней одежду, которую затем вывесили на внешней стороне стены, так что она вся намокла. Римляне, не веря, что он стал бы так расточительно расходовать воду, если бы действительно испытывал в ней недостаток, возобновили атаки – к великой радости осажденных, предпочитавших погибнуть в бою, чем медленно умирать от голода.

Однако на этом прекрасном и достойном поведении лежит пятно. Иосиф, осознав опасность, которой подвергнется, если город будет взят, и видя, что долго он не продержится, задумал бежать – и сделал бы это, если бы жители, узнав о его намерении, не отговорили его самыми настоятельными просьбами. «Вы – наша надежда, пока город держится, – говорили они, – и наше утешение, если он падет. Вам не подобает ни бежать от врагов, ни бросать друзей. Вы вселили в нас мужество, явившись сюда, – отняли бы его, уйдя». Такие мольбы, конечно, могли заставить его отказаться от решения, которое и не должно было бы приходить ему в голову. Однако он сопротивлялся и даже попытался обмануть жителей Иотапаты, убеждая их, что сможет помочь им больше, находясь за стенами. Но они не поддались на эти красивые слова, и Иосиф, частично по доброй воле, частично поневоле, остался с ними.

На сорок седьмой день осады перебежчик сообщил римлянам, что защитников осталось мало, они измотаны, а под утро, измученные усталостью, часовые обычно засыпают, так что в эти часы город легко захватить. Веспасиан воспользовался советом, и по его приказу Тит, его сын, во главе отряда войск, бесшумно подошел к стене к четвертой страже ночи. Он взобрался первым, за ним последовали многие офицеры и солдаты. Застав стражу спящей, они без сопротивления вошли в город и мгновенно овладели им. Затем они открыли ворота армии, которой оставалось только убивать и грабить. Римляне не потеряли бы ни одного человека при взятии Иотапаты, если бы центурион по имени Антоний не поверил опрометчиво словам одного иудея, просившего пощады, и тот, воспользовавшись его доверчивостью, не поразил его мечом. Победители перебили всех, кто мог носить оружие, пощадив лишь женщин и детей. Число пленных составило тысячу двести; количество погибших как во время осады, так и при разграблении города, Иосиф оценивает в сорок тысяч. После разграбления Веспасиан приказал поджечь город. Захват Иотапаты историк датирует 1-м числом месяца Панема, частично соответствующего нашему июлю.

Я до сих пор удивлен, во имя чести Иосифа, что он нигде не появлялся в страшный момент взятия города, которым управлял, и что его нашли лишь после решения дела, спрятавшимся в пещере, куда он отправился, чтобы обезопасить свою жизнь. Он проявил большую осторожность, чтобы скрыться от врагов в первой суматохе, и, обнаружив глубокий колодец, соединенный сбоку с просторной и широкой пещерой, спустился туда и оставался там в тишине с сорока людьми, которых там нашел, и с хорошими запасами всего необходимого для жизни. Поскольку он знал, что его разыскивают, и что римляне крайне желали заполучить его под свою власть, он выходил две ночи подряд, чтобы попытаться сбежать через какое-нибудь место и добраться до одного из городов Галилеи. Но охрана была настолько бдительной, что он не смог осуществить свой замысел и был вынужден вернуться в пещеру. На третий день женщина, укрывшаяся в том же убежище, была схвачена и выдала его: и тут же Веспасиан отправил двух трибунов, чтобы предложить ему сохранить жизнь, если он сдастся.

Иосиф не решался доверять данным ему обещаниям: и Веспасиану пришлось настоятельно убеждать его через третьего трибуна, своего знакомого и друга по имени Никанор, который представил ему, что если римский полководец желает его смерти, то он в его власти: но что он ценит его добродетель и не имеет иного намерения, кроме как спасти храброго человека, который не заслуживает гибели. Когда Иосиф все еще колебался, солдаты, сопровождавшие Никанора, потеряли терпение и стали угрожать завалить пещеру и развести у входа большой огонь. В этот момент Иосиф рассказывает, что вспомнил сны, через которые Бог открыл ему будущие бедствия иудеев и последовательность римских императоров: и чтобы придать вес своим словам, он смело объявляет себя не только знатоком древних пророчеств своего народа, но и толкователем снов и разгадчиком таинственных загадок, под которыми Богу иногда угодно скрывать истину, которую он возвещает. Итак, впав, как он утверждает, в сверхъестественное вдохновение, он тайно вознес к Богу такую молитву:

«Великий Боже, поскольку Ты решил наказать Свой народ, поскольку фортуна полностью перешла на сторону римлян, мне не остается иного служения, кроме как провозглашать Твои decrees о будущем, которые Ты мне открыл. Я подчиняюсь римлянам, соглашаюсь жить: и беру Тебя в свидетели, что я отделяюсь от своего народа не как предатель, но чтобы повиноваться Твоим повелениям».

После этой молитвы [в которой Иосифу, пожалуй, можно было бы обойтись без упоминания фортуны], он пообещал Никанору последовать за ним.

Но ярость тех, кто был с ним в пещере, едва не лишила его возможности выполнить свое обещание. Это были отчаявшиеся люди, для которых смерть казалась слаще, чем жизнь, дарованная римлянами. Когда они увидели, что Иосиф склоняется к сдаче, они окружили его.

«Воистину, – воскликнули они, – вот великий позор для законов наших отцов, для этих святых законов, установленных самим Богом, который дал иудеям души, возвышающиеся над страхом смерти. Ты любишь жизнь, Иосиф, и можешь решиться купить ее ценой своей свободы! До какой степени ты забываешь себя! Неужели ты не помнишь, скольких иудеев ты убеждал своими речами предпочесть смерть рабству? Ах! Напрасно тебе приписывали двойную хвалу – мужества и благоразумия. Достойно ли благоразумного человека – доверять врагам? Достойно ли мужественного – принимать от них жизнь, даже если бы ты был уверен в ее сохранении? Если фортуна римлян ослепила тебя, нам надлежит хранить славу нашей родины. Мы предложим тебе наши руки и мечи. Соглашайся или отказывайся – это неважно. У тебя есть выбор лишь между смертью как вождя иудеев или как предателя».

С этими словами они обнажили мечи и показали, что готовы пронзить его, если он сдастся римлянам.

Несмотря на столь настоятельную угрозу, Иосиф остался при своем решении; и, если верить ему, его мотивом было не сохранение жизни, но мысль, что он станет виновен в неверности Богу, если умрет, не исполнив пророческого служения, возложенного на него. Тогда он произнес долгую речь перед этими неистовыми людьми: и философскими доводами [как он сам их называет], попытался тронуть их «бронзовые сердца». Он доказал им, что самоубийство есть неблагодарность и нечестие перед Богом.

«Если человек, – сказал он, – прячет или уничтожает вверенное ему другим человеком имущество, он несправедлив: но может ли считаться невинным тот, кто изгоняет из своего тела душу, вложенную в него Богом?»

Он показал им блаженство небес как награду для тех, кто ждет Божьего повеления, чтобы вернуть Ему свою душу; и, напротив, ад – как кару для безумцев, чьи руки поднялись на преступное насилие над собой. Впрочем, блаженство, которое он обещает праведникам, смешано с пифагорейскими идеями, согласно учению фарисеев; и он предполагает, что души праведников, побыв некоторое время в высших небесах, возвращаются на землю, чтобы оживить чистые и непорочные тела. Он завершил все эти долгие рассуждения заявлением, что решил не становиться предателем самого себя, и что если уж погибать, то лучше от руки другого, чем от своей собственной.

Эта речь лишь разъярила людей, которых слепое безумие сделало глухими к разуму. Они приготовились убить Иосифа и, с мечами в руках, напали на него со всех сторон. Однако его усилия, властный взгляд и остаток уважения, который они не смогли отбросить перед своим вождем, удержали их удары.

Но опасность не миновала: и Иосиф, не надеясь более победить их упорную ярость, принял рискованное, но единственно возможное в тех обстоятельствах решение, вверяя успех Божьей защите.

«Раз уж мы решили умереть, – сказал он, – давайте хотя бы избежим гнусного убийства и не будем навязывать каждому печальную необходимость убивать себя. Бросим жребий. Первый, на кого он падет, будет убит следующим, и так до конца. Мы все умрем, но никто не запятнает руки своей собственной кровью».

Предложение было принято: и, «либо по случайности, – говорит историк, – либо по особому Промыслу», дело устроилось так, что Иосиф остался последним с одним человеком, которого убедил довериться обещаниям римлян. Таким образом, он сдался вместе с ним Никанору, который с отрядом солдат терпеливо ждал конца этого долгого приключения; и был приведен этим офицером к Веспасиану.

[Читателю, конечно, нет нужды напоминать, что весь этот рассказ звучит несколько романтично и, возможно, был приукрашен автором.] Он достойно завершается предсказанием Иосифа Веспасиану о его императорской власти. Я уже говорил об этом в другом месте. Добавлю здесь, что Иосиф хвастается еще одним подобным предсказанием, также сбывшимся. Он утверждает, что предрек жителям Иотапаты, что осада продлится сорок семь дней, после чего их город будет взят, а он сам станет пленником римлян. [Не останавливаясь на опровержении этой хвастливой выдумки, которая сама себя разрушает,] перейду к достоверному. Иосиф, под покровительством Тита – благородной души, ценившей достоинство даже во враге, – получил от Веспасиана всяческие милости, но все же оставался в оковах.

Во время осады Иотапаты Веспасиан взял другой город в Галилее и уничтожил большое скопление самаритян.

Яфа, город неподалеку от Иотапаты, воодушевленный сопротивлением своих соседей римскому оружию, проявлял дерзость, превосходящую его силы. Траян, командующий Десятым легионом, был отправлен туда с двумя тысячами пехотинцев и тысячью всадников. Сначала он без особого труда овладел первым укреплением, ибо Яфа имела два кольца стен. Те, кто отступил во второе, закрыли ворота, опасаясь, что враги проникнут внутрь вместе с их согражданами. В результате несчастные, оказавшиеся запертыми между двумя стенами, были перебиты – числом до двенадцати тысяч. Траян пожелал оставить сыну своего полководца честь взятия города и сообщил Веспасиану о положении дел. Тот дал Титу тысячу пехотинцев и пятьсот всадников, чтобы завершить операцию. Вторая стена Яфы была взята штурмом: победители предали мечу всех, кто был способен носить оружие, а женщин и детей взяли в плен.

Самаритяне собрались с оружием на горе Гаризим, и хотя они не совершали никаких враждебных действий, их скопление вызывало подозрения. Веспасиан направил против них Цериалиса, командира Пятого легиона, с тремя тысячами пехотинцев и шестьюстами всадников. Офицер, достигнув подножия горы, счел неразумным сразу атаковать противника, имевшего преимущество в позиции, и вместо этого окружил их и запер рвами. Это происходило в конце месяца Десия, завершающего весну, и сильная жара крайне изнуряла самаритян, расположившихся на вершине безводной горы, плохо снабженных и особенно страдавших от нехватки воды. Многие погибли от жажды, другие сдались римлянам. Цериалис, узнав от перебежчиков о подавленном состоянии врага, решил, что настало время подняться к ним. Он предложил им сохранить жизнь, если они сложат оружие, но, получив отказ, атаковал и перебил одиннадцать тысяч шестьсот человек.

Эти два события произошли незадолго до взятия Иотапаты. Когда Веспасиан наконец овладел этим городом, он счел нужным дать своим войскам некоторый отдых после столь трудной осады и разместил их на отдых – часть в Кесарии, часть в Скифополисе.

Однако он не оставался в полном бездействии: узнав, что шайка разбойников, восстановившая руины города Иоппии, разрушенного Цестием, бороздит море на легких судах и занимается пиратством вдоль всех побережий, он отправил отряд пехоты и кавалерии, чтобы уничтожить это гнездо пиратов. При приближении римлян разбойники бежали на свои корабли, но поднявшаяся как нельзя кстати буря помешала этим негодяям избежать заслуженной кары. Гавань Иоппии крайне неудобна, открыта северным ветрам и окружена рифами. Беглецы, гонимые ветром к берегу, которым владели римляне, либо разбивались о скалы, либо шли ко дну; а те немногие, кому удалось достичь суши, попадали в руки врагов, которые не давали им пощады. Таким образом погибло более четырех тысяч человек. Иоппия была срыта во второй раз, и Веспасиан оставил в цитадели гарнизон, чтобы держать в узде всю округу.

После этой экспедиции, более важной, чем трудной, Веспасиан, приглашенный царем Агриппой, прибыл в Кесарию Филиппову, близ истоков Иордана, и провел там двадцать дней в празднествах и увеселениях. Помимо общего интереса угодить ему, Агриппу двигал и личный мотив: Тивериада и Тарихея, два важнейших города его владений, не были ему вполне покорны, и он желал, чтобы Веспасиан привел их к повиновению. Поскольку речь шла об ослаблении сил мятежников, а интересы римлян совпадали с интересами Агриппы, полководец легко позволил себя убедить. Он вызвал войска, оставленные в Кесарии Палестинской, соединил их с теми, что стояли в Скифополисе, и двинулся сначала к Тивериаде.

Этот город, как и большинство других в Галилее и Иудее, был разделен на две партии. Мятежники жаждали войны, народ же и благоразумные люди понимали, что безопасность возможна лишь в покорности и мире. Приближение римской армии укрепило позиции последних, и хотя мятежники сначала оскорбляли разведывательный отряд, мирные жители, заручившись через Агриппу обещанием хорошего обращения, открыли ворота Веспасиану. Тот сдержал слово: избавил город от разграбления и оставил стены нетронутыми.

Тарихея оказалась не столь легкой добычей. Мятежники из Тивериады и окрестностей укрепились в этом хорошо защищенном месте, а на Геннисаретском озере, омывавшем город, у них было множество лодок, готовых послужить им убежищем в случае поражения на суше или даже для боя.

Дерзость этих авантюристов была чрезвычайной, и один из их отрядов напал на римлян, разбивавших лагерь в виду города. Поскольку их вовсе не ожидали, они сначала нарушили работу строителей и частично разрушили укрепления, но не выдержали вида легионов и, преследуемые с мечами в спину, спаслись в лодках, о которых я только что упомянул.

Другое, гораздо более многочисленное войско выстроилось в боевой порядок на равнине. Тит, приблизившись к ним с шестьюстами отборными всадниками, обнаружил их в столь боевой готовности и столь уверенными в своем численном превосходстве, что запросил подкрепления. Веспасиан приказал выделить четыреста всадников и две тысячи лучников, чтобы присоединиться к нему под командованием Траяна и другого офицера. Получив это подкрепление, Тит атаковал врагов, возглавив своих воинов, и благодаря преимуществу дисциплины и порядка без труда разбил нестройную толпу, обладавшую лишь необузданной и плохо управляемой отвагой. Тем не менее, он не смог помешать беглецам укрыться в городе, хотя и пытался отрезать им пути отступления. Однако их поражение подорвало их авторитет: народ, желавший мира, осмелился поднять голос против мятежников.

Таким образом, в городе начался раскол, вылившийся в угрозы и крики, которые были слышны даже за стенами. Тит решил, что настал благоприятный момент для штурма, и, сев на коня, подошел к городу со стороны озера. При виде римлян в Тарихее воцарился ужасающий хаос. Мятежники либо бежали, либо, если не могли этого сделать, готовились к обороне. Жители же оставались спокойными, полагая, что им нечего бояться римлян, против которых они никогда не собирались восставать. Их надежды не обманули: как только Тит овладел городом, он отделил невиновных от виновных. Последних перебили, а остальным даровали полную безопасность для их жизни и имущества.

Веспасиан, узнав о взятии Тарихеи, прибыл в город, восхищенный успехами и славой, которые стяжал его сын. Чтобы завершить победу, он решил очистить озеро от разбойников, которые в большом количестве укрылись в лодках и, сохраняя боевой дух, скорее готовились к атаке при удобном случае, чем к бегству на другой берег. Они действительно дождались, пока Веспасиан построит флотилию, и, когда она вступила с ними в бой, приняли вызов и сражались отчаянно. Ни один из них не спасся: все погибли либо от вражеских стрел, либо утонули, а их число вместе с убитыми в сухопутных сражениях составило шесть тысяч пятьсот человек.

Тарихея была центром, куда стекались все беспокойные и враждебные миру элементы из соседних областей, и там оставалось еще около сорока тысяч таких людей, надеявшихся на прощение, дарованное Титом тарихейцам. Веспасиан созвал военный совет, чтобы решить, как поступить с этой толпой, которую нельзя было оставить в городе, где она нарушила бы спокойствие, но и нельзя было отпустить, поскольку не приходилось сомневаться, что люди, привыкшие к мятежам, грабежам и войне, возобновят свои бесчинства, как только окажутся на свободе. С другой стороны, законы человечности и справедливости не позволяли обращаться с ними как с врагами, ведь они сдались, получив обещание пощады.

Это столь важное и даже священное соображение не остановило офицеров, входивших в совет. Полные ненависти и презрения к иудеям, они утверждали, что по отношению к ним не может быть ничего несправедливого или жестокого и что в данном случае честность должна без колебаний уступить пользе. Веспасиан согласился с этим мнением и даже добавил к бесчеловечности обман. Поскольку опасались, что жители Тарихеи вступятся за несчастных, которых хотели погубить, им приказали выйти через ворота, ведущие к Тивериаде. Там их собрали на стадионе [7], куда явился Веспасиан и начал с того, что приказал зарезать стариков и тех, от кого нельзя было ожидать никакой пользы, – всего тысячу двести человек. Он отобрал шесть тысяч самых крепких и отправил их к Нерону в Ахайю для работы на Истме. Остальных, числом более тридцати тысяч, продали в рабство.

Эта коварная и кровавая расправа плохо сочеталась с характером Веспасиана, который знал, что у войны, как и у мира, есть свои законы и что великие души стремятся проявлять в них столько же справедливости, сколько и мужества. Иосиф датирует это событие восьмым числом месяца Горпиэя, третьего месяца лета.

Падение Тарихеи посеяло ужас по всей Галилее: города и крепости поспешили сдаться римлянам. Однако им пришлось брать штурмом Гамалу [8], расположенную напротив Тарихеи на другом берегу озера. Гора Итавирий (та же, что и Фавор) также задержала их на некоторое время, и они овладели ею лишь после боя с отрядом мятежников, укрепившихся там. Гисхала сдалась после того, как Иоанн, сделавшийся ее тираном, покинул ее, чтобы укрыться в Иерусалиме, как я расскажу далее.

Этот город был последним в Галилее, оказавшим сопротивление римлянам. Первоначально он был всего лишь деревней, жители которой, занятые земледелием, вовсе не помышляли о войне. Иоанн, приведя туда шайку разбойников, укрепил это место, как мы уже говорили, с разрешения Иосифа, и удерживал его в состоянии мятежа до конца.

Это была безрассудная дерзость, ибо силы вовсе не соответствовали такой отваге, и Тит, подойдя с тысячью всадников, мог легко взять город сходу. Но, устав от кровопролития и сочувствуя невинным, которые пострадали бы вместе с виновными, этот благородный победитель приблизился к стенам и попытался исцелить слепое упрямство своими спасительными увещеваниями.

– На что вы надеетесь, – говорил он тем, кто стоял на стенах, – что осмеливаетесь в одиночку противостоять мощи римского оружия после падения всех прочих городов Галилеи? Разве примеры ваших соотечественников не дают вам достаточного урока: одни навлекли на себя ужасные бедствия упорным сопротивлением, другие, доверившиеся нашему милосердию, наслаждаются своим имуществом под нашей защитой? Я предлагаю вам те же условия, не желая мстить за вашу до сих пор непреклонную гордость. Надежда сохранить свободу заслуживает снисхождения, но не упорство в попытках достичь невозможного.

Эти речи были услышаны лишь ожесточёнными сердцами. Ибо Иоанн позаботился удалить от стен и ворот всех жителей, и только его приспешники занимали укрепления. Однако он чувствовал, сколь безумна и невыполнима была идея сопротивления, и решил обмануть Тита хитростью. Он ответил, что с благодарностью принимает его предложения и склонит к покорности самых мятежных – убеждением или силой. Но он попросил одного дня отсрочки, ибо суббота, которую они сейчас соблюдали, не позволяла иудеям ни заключать договоров, ни браться за оружие.

Замысел Иоанна состоял в том, чтобы использовать эту отсрочку для бегства. Но то, что помогло ему succeed, – говорит Иосиф, – было волей Божьей, пожелавшей спасти Иоанна для наказания и несчастья Иерусалима. Это и есть, добавляет историк, истинная причина, по которой Тит не только поверил словам этого обманщика, но и отошёл на некоторое расстояние от Гисхалы, приблизившись к Кидессе, деревне, подвластной тирянам, чьи жители были извечными врагами галилеян.

Таким образом, Иоанн получил полную свободу бежать ночью. Он увёл с собой не только вооружённых людей, но и целые семьи – женщин, детей. Такое общество не могло двигаться быстро. Поэтому, пройдя несколько стадий, Иоанн ушёл вперёд, несмотря на крики и слёзы слабых, которых он бросал.

С наступлением дня Тит явился к стенам для исполнения договора. Народ открыл ему ворота с тысячами радостных приветствий, благодаря за избавление от тирана, о бегстве которого ему сообщили. Тит был раздражён, что позволил себя обмануть, и отправил в погоню за беглецами часть сопровождавшей его конницы. Иоанн имел слишком большую фору, чтобы его можно было настигнуть, и достиг Иерусалима. Беспомощная толпа, не сумевшая последовать за ним, стала добычей римлян. Они убили шесть тысяч и привели обратно около трёх тысяч женщин и детей.

Тит приказал своим солдатам пробить брешь в стене, желая войти, как в завоёванный город. В остальном он проявил совершенную снисходительность и, хотя в городе оставалось немало сторонников мятежа, предпочёл простить всех жителей без разбора, не давая повода для доносов, в которых ненависть и предубеждение могли бы играть бо́льшую роль, чем разум и справедливость. Однако он позаботился оставить в Гисхале гарнизон, способный удерживать в страхе тех, кто мог бы возмутиться. Так была завершена за одна кампания conquest Галилеи; и Тит, не оставив там более врагов, вернулся к Веспасиану, расположившемуся на зимние квартиры с двумя легионами в Кесарии: десятый легион зимовал в Скифополе.

Лёгкость, с которой Галилея была покорена, должна была послужить новым предостережением для жителей Иерусалима и открыть им глаза на судьбу, ожидавшую их несчастный город. Но ярость и ослепление росли там по мере приближения опасности. Прибытие Иоанна из Гисхалы и его запыхавшейся банды заставило многих задуматься и пробудило в них справедливые опасения. Но этот дерзкий человек насмехался над их разумной робостью и, выставляя напоказ то, что было его позором, говорил:

– Я не бежал от римлян, но пришёл занять позицию, с которой смогу вести против них добрую войну. Глупо растрачивать наши силы на защиту Гисхалы и подобных деревень, когда мы должны беречь их для столицы нации.

Он говорил о римлянах с крайним презрением, превознося оставшиеся у иудеев ресурсы:

– Посмотрите, какие трудности и лишения претерпели римляне перед жалкими деревушками Галилеи. Сорок семь дней осады едва сделали их хозяевами Иотапаты. Что же будет, если они явятся под стены Иерусалима? Нет, даже если бы у них были крылья, они не смогли бы подняться на высоту наших стен!

Эти хвастливые речи распаляли мужество молодёжи и внушали им безумный пыл к войне. Старики и разумные люди видели всю их пустоту и ложь, но были вынуждены ограничиваться бесполезными жалобами.

Ибо Иерусалим, помимо мятежников, которых он носил в своём лоне, был наводнён толпами людей, стекавшихся со всех концов Палестины. По мере того как римляне продвигались вперёд и завоёвывали земли, любители смуты, которым удавалось бежать, не имели иного убежища, кроме столицы, чьи ворота всегда были открыты для всех иудеев и где тогда с готовностью принимали соотечественников, заявлявших о своём рвении к защите святого города.

Наименьшим из зол, принесённых этой чужеземной толпой, обременявшей Иерусалим, были лишние рты, пожиравшие припасы, предназначенные для воинов.

Это зло ощущалось не сразу. Но грабежи, разбои и убийства превратили лицо города в подобие леса, кишащего разбойниками. Негодяи, наводнившие его, простирали свою жестокость даже до знатнейших граждан Иерусалима. Они открыто арестовали нескольких видных особ, трое из которых были царского рода, и отправили их на заклание в темницу. Предлогом для столь гнусного насилия служило обвинение в измене и сношениях с римлянами. Они были угнетателями и тиранами Иерусалима, но выдавали себя за его мстителей.

Подобные бесчинства сеяли ужас среди народа, но в то же время вызывали справедливое негодование, которому не хватало лишь вождя, чтобы открыто проявиться. Таким вождем стал для народа Анан, бывший первосвященник, назначенный правителем Иерусалима в начале войны и прославляемый Иосифом Флавием за мудрость и мужество.

Зелоты – так называли себя эти гнусные люди, пытавшиеся прикрыть религиозным рвением свою дерзость в совершении самых ужасных преступлений – почувствовали опасность. Они поняли, что огромная толпа, объединенная под началом умелого и авторитетного вождя, станет для них угрозой. Поэтому они укрепились в храме, превратив его в цитадель своей тирании. Так, поправ все человеческие законы, они открыто объявили себя врагами самого Бога, оскверняя и топча ногами Его святилище.

К этому святотатству они добавили новое кощунство, выбрав по жребию первосвященником некоего Фанния, который, хотя и происходил из рода Аарона, был человеком грубым, выросшим в глухой деревне и едва понимавшим, что такое сан первосвященника. Это был театральный персонаж, их игрушка, неспособный ни на какую власть, вынужденный лишь давать свое имя, чтобы прикрывать их злодеяния.

Это глумление над религией довело народное негодование до предела. Священники и знатные граждане присоединились к народу и, смешавшись с толпой, призывали людей взяться за оружие против угнетателей свободы и осквернителей святынь. Речи эти слушали жадно, но трудность предприятия охлаждала жажду справедливого возмездия. Боялись, что не удастся выбить из такой крепости, как храм, многочисленную шайку закаленных в преступлениях разбойников, готовых на все, чья дерзость лишь возрастала от отчаяния, ибо пощады им не ждали.

Наконец, на общем собрании поднялся Анан и, обратив взор к храму, со слезами на глазах воскликнул:

– О, как сладко было бы мне умереть прежде, чем я увидел дом Божий, оскверненный столькими ужасами, и святое место, попранное ногами самых гнусных из смертных! Но если бы я еще надеялся найти в этом народе, который меня слушает, опору против таких бед! Однако я вижу, что он бесчувствен к своим несчастьям и покорен лишь страхом. Вас грабят – и вы терпите; вас бьют – и вы молчите; никто из вас не осмеливается даже открыто стенать при виде невинной крови, что льется рекой. Нет, я виню не тиранов – я виню вас, которые укрепили их своим бездействием. Сначала их было мало, но ваша беспечность дала им возможность умножиться. Они начали с грабежа ваших домов – никто не возмутился; став смелее, они напали на вас самих. Вы видели, как по улицам волокли, бросали в темницы, заковывали в цепи – я говорю не о людях знатных и достойных, но о простых гражданах, против которых не было ни обвинения, ни суда – и эти несчастные не нашли никого, кто вступился бы за них! Что должно было последовать? Смерть и казнь. Так и случилось: и как из стада выбирают самых тучных жертв, так и наши тираны принесли в жертву прежде всего лучших людей народа. Их дерзость, вскормленная успехом, ныне оскорбляет самого Бога. Вы видите, как они бесчестят Его храм и из этого места, самого укрепленного и высокого в городе, самого святого во вселенной, налагают на вас ярмо рабства. Каких же новых злодеяний вы ждете, чтобы выйти из оцепенения? Они превзошли меру преступлений; их злодеяния не могут стать больше; и если совершенных ими злодеяний недостаточно, чтобы пробудить вас, ничто уже не разбудит.

Что движет вами в войне против римлян? Не любовь ли к свободе? Это драгоценное чувство, так подобающее благородным душам. И что же! Вы отказываетесь повиноваться владыкам всего мира – и соглашаетесь стать рабами своих же соотечественников, терпя от них то, чего не стали бы бояться от чужеземцев!

Сравните поведение тех и других. Ваш храм украшен дарами римлян – а эти обдирают его, снимая памятники ваших древних побед. Римляне уважают ваши законы и не смеют переступить черту святилища – а эти превратили храм в свой оплот и вносят туда руки, еще дымящиеся кровью братьев. И вы бережетесь врагов внешних, тогда как настоящие враги живут среди вас и осаждают вашу святыню!

Итак, возьмитесь за оружие смело и не бойтесь ни их числа, куда меньшего, чем ваше, ни их дерзости, ослабленной совестью, запятнанной преступлениями, ни преимущества места, защита которого дана не нечестивым, но тем, кто мстит за осквернение святыни. Покажитесь – и они погибли. И даже если вам придется подвергнуться опасности, какая участь завиднее, чем пасть у священных врат, сражаясь за жен и детей, за Бога и Его храм? Я предлагаю себя вам в качестве вождя и воина. Я поведу вас советом, а в нужный момент – и делом.

Народ, воспламененный этой пламенной речью, объявил себя готовым сокрушить тиранию. Анан записал явившихся толпами добровольцев, вооружил их, разделил на отряды и готовился атаковать зелотов, но те опередили его, сделав вылазку против народа. Бой был жестоким: с одной стороны – численность, с другой – дерзость и опыт. В конце концов разбойники, подавленные превосходящими силами врага, которые росли с каждым мгновением, и видя, что близки к поражению, вынуждены были оставить внешний двор храма и отступили во внутренний, поспешно заперев за собой ворота.

Анан не стал развивать успех. Штурм был бы опасен, да и святость места удержала его. Он не решился ввести во внутреннюю часть храма воинов, запятнанных кровью. Ограничившись блокадой зелотов, он оставил шеститысячный отряд для охраны портиков внешнего двора.

Его уважение к храму побудило его снова попытаться примириться с зелотами [прим. 1]. Он хотел, если возможно, избавить себя от тяжкой необходимости осквернять святое место кровью своих соотечественников. Поэтому он предложил им мирные условия, но выбрал крайне неудачного посланника.

Иоанн из Гисхалы, связанный тайным сговором с зелотами, внешне оставался преданным народу и, следуя обычной тактике предателей, проявлял даже больше рвения и усердия, чем те, чья преданность была искренней. Он не отходил от Анана ни днём, ни ночью, смело проникал во все совещания, приправляя свои действия неумеренной лестью по отношению ко всем власть имущим. Таким образом, он узнавал обо всех планах и немедленно сообщал их осаждённым. Анан заметил, что враги проведывают все его замыслы. Убеждённый в предательстве, он заподозрил того, кто действительно был виновен, и чьё лицемерное рвение его изобличало.

Но уничтожить Иоанна из Гисхалы было нелегко – у него была сильная партия в городе. Анан заставил его принести клятву. Этот негодяй, для которого клятвопреступления ничего не значили, поклялся в нерушимой верности интересам народа. Анан оказался настолько простодушным, что поверил ему, и – совершив непростительную ошибку для человека, стоящего во главе важных дел, – доверился тому, кого столько обстоятельств делало закономерно подозрительным, и выбрал его, чтобы передать зелотам предложения мира и соглашения.

Иоанн, проникнув в храм, вместо мирных предложений произнёс речи, более всего способные разжечь пламя войны. Он заявил, что Анан, подкупив народ, отправил приглашение Веспасиану, чтобы тот захватил город; что он приказал своим войскам очиститься [ритуально], чтобы на следующий день они могли войти в храм – добровольно или силой; что если он предлагает зелотам договор, то лишь для того, чтобы усыпить их ложным чувством безопасности и застать врасплох. Он настаивал на том, что зелоты зашли слишком далеко, чтобы надеяться на искреннее примирение, и заключил, что им необходимо искать помощи извне, иначе их гибель неизбежна.

Зелоты последовали совету Иоанна и решили призвать на помощь идумеев – беспокойный соседний народ, для которого любой повод взяться за оружие был хорош, который шёл на войну, как на праздник, и который, приняв иудейскую веру, ни в чём не уступал природным иудеям в преданности храму и святому городу. Такие благоприятные склонности побудили зелотов отправить к идумеям двух своих представителей с письмом, в котором говорилось:

Анан совратил народ и хочет предать Иерусалим римлянам. Мы же, готовые защищать свободу до смерти, отделились от предателя, который держит нас в осаде в храме. Если идумеи не поспешат нам на помощь, защитники отечества падут под властью Анана и наших врагов, а город – под властью римлян.

Посланники, люди ловкие и горячие, получили приказ изложить положение дел подробнее и вложить в свои увещевания всю возможную страсть и энергию.

Их миссия увенчалась успехом без труда. Вожди идумеев, прочитав письмо и выслушав посланников, пришли в ярость. Они объявили сбор, призвав весь народ взяться за оружие, и до истечения назначенного срока вокруг них собралась армия в двадцать тысяч человек, с которой они двинулись к Иерусалиму.

Анан, не проявивший в этом деле должной бдительности, узнал о столь масштабных действиях идумеев лишь с прибытием подкрепления. Он приказал немедленно закрыть городские ворота и занять оборону на стенах. Однако против идумеев он не предпринял никаких враждебных действий и, желая склонить их к миру убеждением, поручил Иисусу, одному из первосвященников, подняться на башню, обращённую к их войску, и обратиться к ним с речью. Идумеи приготовились слушать оратора от народа Иерусалима, и он сказал им следующее:

Если бы вы походили на тех, кому пришли на помощь, моё удивление было бы меньше. Но разве это не самое необычайное событие в мире, когда целый народ, прекрасное и сильное войско, берёт под защиту горстку негодяев, достойных тысячи смертей? Вас ведёт ревность о святости храма – но те, чьё дело вы поддержали, оскверняют его жестокостью и развратом: они пьянствуют в святом месте и делят там окровавленную добычу, награбленную у убитых братьев.

Я слышал, они обвиняют нас в сговоре с римлянами и предательстве. Необходимо было столь веское основание, чтобы подвигнуть вас взяться за оружие против народа, соединённого с вами общим вероисповеданием. Но где доказательства преступления, в котором они нас обвиняют? Лишь их собственный интерес делает нас виновными. Пока им нечего было бояться, никто из нас не был предателем. Мы стали таковыми лишь теперь, когда они не могут избежать заслуженной кары за свои злодеяния. Ах, если уж подозрение в измене должно пасть на кого-то, то куда уместнее оно в отношении наших обвинителей – ведь их преступлениям не хватает только этого, чтобы достичь предела!

Какой же самый достойный способ применения вашего оружия? Использовать его в защиту метрополии вашей религии и покарать негодяев за ту хитрость, которую они осмелились против вас применить, умоляя вас о защите, тогда как они должны были бояться вас как мстителей. Если же вы уважаете обязательства, взятые перед ними, перед вами второй выбор: сложить оружие и войти в город как друзья и союзники, чтобы выступить арбитрами и судьями между зелотами и нами. И посмотрите, насколько выгодны условия, которые мы им предлагаем, – ведь они получат полную свободу ответить перед вами на обвинения, которые мы им предъявляем, – они, которые бесчеловечно перерезали вождей нации без всякого суда, не позволив им защитить свою невиновность. Если вы не хотите ни присоединиться к нам, ни стать судьями в этом споре, оставайтесь нейтральными, не усугубляя наших бедствий и не связываясь с угнетателями Иерусалима и осквернителями храма. Если ни один из этих трех вариантов вам не подходит, не удивляйтесь, что перед вами закроют ворота города, врагами которого вы себя объявляете.

Эта столь разумная речь не произвела никакого впечатления на ослепленных идумеев. Они сочли оскорблением отказ впустить их в город и тем более предложение сложить оружие, если они хотят войти. Один из их предводителей ответил Иисусу [первосвященнику] с такой надменностью и высокомерием, что всякая надежда на примирение исчезла. Первосвященник удалился, проникнутый скорбью при виде города, осажденного одновременно с двух сторон и угрожаемого изнутри и снаружи – зелотами с одной стороны и идумеями с другой.

Между тем армия, призванная на помощь, была недовольна бездействием тех, кто ее вызвал. Идумеи рассчитывали найти могущественную партию, которая поддержала бы их и открыла им ворота Иерусалима. Но, видя, что зелоты не осмеливаются выйти за пределы храма, многие пожалели о своем приходе, и только стыд удержал их от возвращения домой. Ночная буря еще больше усилила их отвращение. Дождь, град, молнии, гром, гул земли, дрожавшей под их ногами, – вся природа, казалось, ополчилась против них. И в то время как они, подвергаясь ярости стихии, страдали без укрытия, укутавшись в свои плащи и прикрыв головы щитами, страх божественного гнева терзал их души, и они убедили себя, что Бог осуждает их предприятие.

Однако именно это обстоятельство и обеспечило им успех. Евреи в городе также решили, что Бог поддерживает их дело, и, успокоенные этой лестной мыслью, несли караул с меньшей бдительностью. Их небрежность позволила нескольким зелотам тайно выйти ночью из храма в разгар бури и добраться до городских ворот, находившихся напротив идумейского войска. Они открыли ворота и впустили их в Иерусалим.

Первой заботой идумеев было броситься к храму и, соединившись с зелотами, атаковать осаждавших. Они легко справились с караулом, часть которого спала, а другая часть в ужасе разбежалась при виде множества новых врагов, внезапно соединившихся со старыми. Городские войска, сбежавшиеся на крики сражающихся, тоже не оказали сопротивления. Идумеям почти не пришлось сражаться; а так как они были от природы жестоки и к тому же разъярены отказом впустить их в город, вынудившим их терпеть ужасы бури за стенами, они никого не щадили и рубили всех, кто попадался под руку. Резня была тем ужаснее, что в замкнутом пространстве бегство стало невозможным. Вся первая ограда храма была залита кровью, и к утру насчитали более восьми тысяч убитых.

Овладев храмом, идумеи рассыпались по городу, грабя и убивая без разбора. Их ярость обрушилась прежде всего на двух первосвященников – Анана и Иисуса; и, не довольствуясь их убийством, они осыпали их тела после смерти оскорблениями и бросили без погребения.

Иосиф [Флавий] горько оплакивает смерть Анана, утверждая, что его выдающиеся качества и мудрое руководство, будь он жив, несомненно спасли бы Иерусалим. Анан, говорит он, любил мир; он понимал, что победить римлян невозможно, и своим убедительным красноречием мог бы склонить иудеев к покорности, тогда как его умелое сопротивление заставило бы римлян смягчить условия договора. Но, добавляет историк, Бог уже произнес приговор над городом, оскверненным преступлениями: Он хотел, чтобы святое место было очищено огнем, и для исполнения Своего праведного замысла над городом и храмом устранял с земли тех, кто был предан им с чистым и искренним рвением.

Так говорит Иосиф, который, однако, не знал истинной причины гнева Божия на иудеев. Анан был совсем не способен умилостивить Божественное правосудие. Сын первосвященника Анны [9], участвовавшего в осуждении Иисуса Христа, он оказался достойным подражателем своего отца, убив апостола святого Иакова Младшего, чья высокая святость внушала благоговение всему народу Иерусалима. Он был саддукеем, а потому не имел ни надежды, ни страха перед будущей жизнью; и Иосиф, который здесь превозносит его похвалами, в другом месте обвиняет его в дерзости и жестокости при совершении мести.

Зелоты и идумеяне учинили великое избиение народа. Но с особой бесчеловечностью они обошлись с молодой знатью, среди которой хотели бы найти себе сторонников. Они наполнили тюрьмы знатными юношами, а затем каждого в отдельности уговаривали присоединиться к ним. Иосиф утверждает, что все без колебания предпочли смерть союзу с врагами отечества. В ярости зелоты подвергали их жесточайшим пыткам, и только когда их тела уже не могли выносить бичевания и мучений, им, как милость, даровали смерть. Историк насчитывает до двенадцати тысяч тех, кого зелоты таким образом умертвили в течение нескольких дней.

Подобным злодеям совсем не подобало соблюдать видимость правосудия. Однако они возымели такую прихоть в отношении Захарии, сына Варуха, богатого человека, любителя свободы, врага нечестивцев, чье состояние и добродетель одновременно возбуждали алчность и ненависть зелотов. Они учредили суд из семидесяти судей, выбранных из знатных людей, и привели туда Захарию, обвиняя его в том, что он замышлял предать город римлянам. Они не представили ни доказательств, ни улик, но заявляли, что твердо уверены в этом, и требовали, чтобы им поверили на слово. Захария, видя, что ему нечего ждать справедливости и что его смерть предрешена, говорил со свободой, достойной великого сердца. Он с презрением отверг неопределенные обвинения, возводимые на него, и в немногих словах показал их смехотворную слабость. Затем он обратил свою речь против обвинителей, изобразив перед ними всю цепь их злодеяний, оплакивая народные бедствия и ужасный хаос, в который погрузилось все. Легко представить, какую ярость вызвала эта речь у зелотов. Тем не менее они довели комедию до конца и позволили судьям вынести приговор. Ни один из них не проголосовал за осуждение, и все предпочли погибнуть вместе с невиновным, чем стать виновными в его смерти. Зелоты с возмущением закричали, и двое самых дерзких тут же убили Захарию посреди храма, сказав ему с издевкой: «Вот и наш приговор; теперь ты точно оправдан». Убив его, они сбросили тело в пропасть, окаймлявшую гору, на которой стоял храм. Что касается судей, то те ограничились тем, что прогнали их ударами плоской стороны меча, радуясь, что свидетели их тиранического господства разойдутся по городу, сея повсюду ужас.

Г-н де Тиллемон, как и многие толкователи Писания, полагает, что событие, которое я только что рассказал, – это то самое, о котором говорил Иисус Христос, упоминая Захарию, сына Варахиина, убитого иудеями между храмом и жертвенником [10]. В таком случае слова Христа являются пророчеством, которое исполнилось в точности. Если принять эту точку зрения, то нельзя сомневаться, что Захария был христианином; и тот же г-н де Тиллемон замечает, что нет необходимости предполагать, будто в Иерусалиме не осталось ни одного христианина.

Идумеяне, которых слепая ярость толкнула на жестокости, но которые, в отличие от зелотов, не были закоренелыми и ожесточенными преступниками, ужаснулись злодеяниям тех, с кем они объединились. Некий человек, не названный у Иосифа, укрепил в них эти чувства и представил их вождям, что они могут смыть пятно, которое навлекли на себя, вступив в союз с негодяями, только немедленным отступлением и явным разрывом. Это было слишком мало для искупления жестокостей и несправедливостей, в которых они повинны. Идумеянам следовало встать на защиту народа, чье угнетение они усугубили, и избавить его от тиранов. Но люди склонны творить зло от всего сердца, а когда дело касается добра, они почти всегда делают его несовершенно. Идумеяне ограничились тем, что освободили около двух тысяч узников, содержавшихся в тюрьмах, и удалились в свою землю.

Зелоты с радостью смотрели на их уход, видя в них уже не союзников, чья помощь могла бы им пригодиться, а надзирателей, чье присутствие сдерживало их дерзость. Они стали еще наглее, а их бесчинства – еще необузданнее; и они довершили истребление знатных людей, которые им мешали. Они убили Гордиона, человека знатного происхождения, высокого положения и ревностного защитника свободы своего отечества; Нигера, храброго военачальника, отличившегося в нескольких битвах против римлян и не получившего даже милости погребения от своих убийц. Среди народа они тщательно разыскивали всех, кого считали нужным опасаться, и малейшего повода было достаточно для их гибельных подозрений. Тот, кто не говорил с ними, казался им надменным; тот, кто говорил свободно, – врагом. Если же кто-то льстил им, это был льстец, скрывающий злые умыслы. И они не делали различия между большими и малыми проступками: смерть была общей карой за все. Одним словом, единственной защитой от их ярости было темное происхождение и бедность.

Такая жестокая тирания вынуждала множество иудеев покидать город и искать спасения среди врагов. Но бегство было опасным. Солдаты, расставленные зелотами, блокировали все дороги и проходы, и всякий, кому не посчастливилось быть схваченным, платил головой, если не откупался щедрыми деньгами. Тот, у кого не было средств, считался предателем, и только смерть могла искупить его «неверность». Таким образом, уравновешивая один страх другим, большинство предпочитало оставаться в городе и умереть в лоне своей родины.

Веспасиан всю зиму оставался спокойным наблюдателем всех этих волнений, столь сильно потрясавших иудеев. Он занял лишь города Ямнию и Азот, но не предпринимал никаких действий, непосредственно угрожавших Иерусалиму, хотя все главные военачальники его армии убеждали его воспользоваться раздорами среди врагов и осадить их столицу.

– Оставьте их, – сказал он тем, кто делал ему такие предложения, – пусть они истребляют друг друга. Бог лучше управляет нашими делами, готовя нам легкую победу без нашего вмешательства. Наше появление в подобных обстоятельствах объединит против нас все партии, которые сейчас, в ярости взаимного уничтожения, ослабляют силы нации. Мы можем надеяться победить, не обнажая меча; и завоевание, достигнутое благоразумием и искусным управлением, всегда казалось мне предпочтительнее того, честь которого принадлежит лишь оружию.

Он неуклонно придерживался этого плана, и, несмотря на уговоры иудеев, бежавших из Иерусалима, которые умоляли его прийти спасти остатки несчастного народа, отомстить за погибших за верность римлянам и избавить от опасности тех, кто даже среди величайших рисков сохранял те же убеждения, он выступил в поход в начале 68 года от Рождества Христова [11] (последнего года правления Нерона) – но не для того, чтобы идти на столицу, а чтобы покорить Перею, ссылаясь на то, что сначала следует усмирить города и области, всё ещё сопротивляющиеся, и устранить все препятствия, которые могли бы помешать или отсрочить успех осады Иерусалима.

Он перешёл Иордан и двинулся к Гадаре, столице Переи, где у него были свои люди. В этом городе было множество богатых жителей, а также людей из окрестных земель, которым было что терять, и потому они боялись войны и желали мира; соответственно, они отправили к Веспасиану послов, обещая открыть ему ворота. Однако не все в Гадаре думали так же, и мятежники, находившиеся в этом городе (как и во всех других городах Иудеи), не сумев ни помешать переговорам (о которых они не знали), ни, узнав о них, сделать их бесполезными (поскольку римляне уже приближались), решили по крайней мере отомстить тому, кто их затеял. Они схватили Долеса, который по происхождению и заслугам занимал первое место среди всех жителей, убили его, надругались над его телом и бежали из города. Гадарцы, став единственными хозяевами своей судьбы после бегства мятежников, встретили Веспасиана с ликованием и сами разрушили свои стены, не дожидаясь приказа, чтобы доказать свою верность, не оставляя себе даже возможности отступить от долга в будущем. Чтобы защитить их от нападений бунтовщиков, Веспасиан оставил в городе римский гарнизон.

После подчинения Гадары остальная часть Переи не заслуживала внимания Веспасиана. Он вернулся в Кесарию, чтобы оттуда наблюдать за общим ходом войны, а на месте оставил трибуна Плацида с тремя тысячами пехотинцев и шестьюстами всадников, чтобы преследовать разбойников и завершить покорение ещё непокорённых земель.

Этот офицер доблестно выполнил возложенную на него задачу. Он преследовал беглецов из Гадары и взял штурмом селение Бетеннабрис, которое те избрали своим убежищем. Некоторым удалось бежать, и они разнесли тревогу по округе. Толпы перепуганных сельских жителей сбились в беспорядочные группы, решив перейти Иордан и найти убежище в Иерихоне. Но река, разлившаяся от дождей, была непроходима вброд, и Плацид, настигнув их, прижал к берегу эту неорганизованную, неуправляемую и лишённую предводителя толпу. Она была очень многочисленна, но три тысячи шестьсот человек полностью разгромили её. Пятнадцать тысяч иудеев пали на месте; ещё больше было сброшено или сами бросились в Иордан, и Мёртвое море покрылось трупами, плававшими на его водах, более плотных, чем обычная вода.

Плацид завершил завоевание Переи, взяв под контроль все значимые города и крепости, и вся страна, кроме крепости Махерон, признала власть римлян.

Веспасиан, находясь в Кесарии, узнал о восстании Виндекса против Нерона. Это известие стало для него поводом ускорить окончание войны с иудеями. Пока Запад начинал волноваться из-за беспорядков, последствия которых могли быть долгими и губительными, он счел важным умиротворить Восток и, если возможно, предотвратить совпадение иностранной войны с гражданской. Поэтому, использовав зиму для размещения надежных гарнизонов в завоеванных городах, он в начале весны выступил из Кесарии со всеми войсками, имея в виду осаду Иерусалима, но решив сначала лишить этот упорно мятежный город всех возможных источников помощи, надежда на которые могла поддерживать его гордыню.

Он проложил путь от Кесарии к Иерусалиму, захватив Антипатриду, Лидду и область, зависящую от Фамны, и прибыл в Эммаус – место, знаменитое в Евангелии, расположенное в шестидесяти стадиях (около двух с половиной лье) от столицы. Там он разбил лагерь и разместил пятый легион, чтобы начать блокировать Иерусалим с севера. Затем он двинулся на юг, в Идумею, жители которой так ярко проявили свое слепое и неистовое рвение к метрополии своей религии. Он овладел всей этой страной, разрушая крепости идумеев и укрепляя выгодные позиции, на которых оставлял надежные войска, чтобы держать окрестности в повиновении. Вернувшись в Эммаус, он направился в Самарию, прошел ее, чтобы закрепить за собой, и прибыл в Иерихон, где к нему присоединился отряд, покоривший Перею. Город Иерихон не оказал сопротивления: большинство жителей бежало при приближении римской армии, а оставшиеся были перебиты. Веспасиан разместил там гарнизон, как и в Адиде, находившейся неподалеку. Таким образом, Иерусалим оказался окружен со всех сторон римскими войсками.

Оставалось лишь正式но осадить его, и Веспасиан готовился к этому, когда получил известие о смерти Нерона. Он приостановил активные действия и, прежде чем начать предприятие, которое могло затянуться, решил посмотреть, как сложатся дела в империи. Однако, чтобы не оставаться в бездействии и не упускать из виду свою цель, он продолжил очищать страну, захватывая несколько укреплений вокруг Иерусалима, которые еще держались. Так прошла остальная часть кампании, к концу которой вся Иудея, кроме Иерусалима и трех крепостей, занятых разбойниками – Иродион [12], Махеронт и Масада, – оказалась покорена.

В следующем году произошло событие, отвлекшее все внимание Веспасиана. Переговоры о его возведении на престол и заботы о войне, которая доставила ему власть, вынудили его ослабить давление на иудеев. Он даже покинул Иудею и отправился, как я уже говорил, в Александрию. Но все оставалось в прежнем состоянии: если иудеи и получили передышку, нет свидетельств о том, что они вернули что-либо из утраченного.

Единственное событие, о котором мне следует здесь упомянуть, – освобождение Иосифа. Когда Веспасиан был провозглашен императором своими легионами, а также войсками Сирии и Египта, он с удовольствием вспомнил мнимые предзнаменования и пророчества, которые убедили его в том, что ему была предсказана слава, превосходящая его ожидания и даже желания; в частности, он вспомнил, что Иосиф предсказал ему императорскую власть еще при жизни Нерона. Ему стало стыдно держать в оковах того, кого он считал вестником божественной воли относительно себя. Он призвал Иосифа и в присутствии Муциана и высших офицеров своей армии приказал снять с него цепи. Тит, всегда исполненный доброты, напомнил отцу, что справедливо не только освободить Иосифа от наказания, но и снять с него позор, разбив его оковы, а не просто развязав их, чтобы он вернулся в прежнее состояние, как будто никогда их не носил. Веспасиан согласился с просьбой сына, и по его приказу цепи пленника были разрублены топором. С этого момента Иосиф пользовался большим уважением в римской армии, и мы еще увидим, как Тит не раз использовал его, чтобы мудрыми советами бороться с непреклонной жестокостью его соотечественников.

Гражданская война между Веспасианом и Вителлием, завершившаяся в пользу первого за одну кампанию, позволила новому императору, отправляясь из Александрии в Рим, отослать Тита обратно в Иудею. Он справедливо полагал, что необходимо положить конец войне, важной самой по себе и могущей стать еще более значительной, если дать иерусалимским иудеям время вовлечь в свой конфликт, как они уже пытались, своих соплеменников за Евфратом. Кроме того, при новом правлении, когда беспорядки и неудачи всегда возможны, Веспасиану было полезно иметь сына во главе мощной армии. Таким образом, Тит получил приказ осадить и взять Иерусалим – последнюю, и, несомненно, самую трудную операцию.

Примечания:

[1] Это перечисление не то, о котором говорится в Евангелии от Луки 2; оно произошло на 10—11 лет позже.

[2] Двадцать четыре тысячи фунтов.

[3] Две с половиной лиги.

[4] 51 тысяча фунтов.

[5] Это важное место находилось к югу от Асфальтового озера.

[6] PLINIUS, V, 16.

[7] Место для бега и борьбы атлетов.

[8] Этот город не принадлежал к Галилее, так как находился за Иорданом и Геннисаретским озером. Но он был связан интересами с восставшими галилеянами, и Иосиф, правитель Галилеи, причисляет Гамалу к городам своего округа.

[9] Аннас также называется Ананом у Иосифа. Но маловероятно, что он дожил до того времени, о котором идет речь, и еще менее вероятно, что восьмидесятилетний старик был бы достаточно энергичен, чтобы исполнять роль правителя города. Эти причины привели М. де Тиллемона к мысли, что понтифик Ананас, убитый идумеями, был сыном первосвященника Аннаса, названного в Евангелии, и того самого, о котором упоминает Иосиф в л. XX своих «Древностей», c. 8.

[10] MATTHEW, XXIII, 35.

[11] Год Рима 819.

[12] Ирод построил и укрепил два замка, которым дал это название, один в шестидесяти вёрстах от Иерусалима, другой, о котором здесь идёт речь, за Иорданом, у арабов.

Природа и искусство совместно сделали Иерусалим одной из сильнейших крепостей во всем мире. Он располагался на двух холмах, не считая того, на котором был построен храм. Эти два холма, один из которых – знаменитый Сион, а другой назывался Акрой, стояли друг напротив друга: Сион на юге, Акра на севере, разделенные долиной, где здания с обеих сторон почти соприкасались. Первый холм был значительно выше второго и образовывал Верхний город, тогда как второй назывался Нижним городом. Снаружи оба холма были окружены глубокими оврагами, делающими доступ к ним невозможным. Это была так называемая долина сыновей Енномовых, которая, простираясь с запада на восток к югу от горы Сион, соединялась с долиной Кедрон к востоку от храма, у подножия Масличной горы.

Акра своей восточной стороной была обращена прямо к третьему холму – храмовой горе Мориа. Изначально она превосходила его высотой. Поэтому при Антиохе Епифане она служила крепостью сирийцам, которые оттуда господствовали над храмом и совершали всевозможные насилия и жестокости над иудеями, собиравшимися там по религиозным причинам. Цари Хасмонеи, не удовлетворившись разрушением крепости, построенной сирийцами, даже сровняли вершину горы и засыпали долину у её восточного подножия, так что храм стал выше Акры, а сообщение между ними – более удобным.

Четвертый холм к северу от храма был присоединен к городу в более поздние времена, так как Иерусалим уже не мог вместить огромное количество жителей. Пришлось расширяться, и многие иудеи построили дома в Безете – так назывался новый квартал, отделенный от крепости Антония широким рвом. Весь периметр города, по оценке Иосифа Флавия, составлял тридцать три стадия, или немногим более четырех тысяч шагов [1].

Таково было естественное положение местности, само по себе весьма выгодное. Люди же добавили к этому тройную линию высоких и толстых стен. Первая и самая древняя ограждала Сион двумя своего рода рукавами: один, отделяя Верхний город от Нижнего, доходил до юго-западного угла храма, а другой, огибая гору с запада, юга и востока, после различных изгибов, вызванных неровностью рельефа, заканчивался у восточного фасада храма. Две другие стены, начинаясь в разных точках стены, разделявшей Сион и Акру, тянулись на север, откуда поворачивали к храму, причем одна доходила до крепости Антония, а другая, делая гораздо более длинный обход, – до того же восточного фасада храма, к которому примыкала первая.

Эти стены были увенчаны башнями, которые по красоте и кладке камня не уступали самым искусно построенным храмам. На квадратном основании шириной и высотой в двадцать локтей возвышались великолепные помещения с верхними комнатами, цистернами для сбора дождевой воды (чрезвычайно ценной в этой засушливой стране) и широкими лестницами. Третья стена имела девяносто таких башен, средняя – четырнадцать, а самая древняя – шестьдесят. Расстояние между башнями составляло двести локтей.

Среди этих башен четыре выделялись своей необыкновенной красотой и высотой. Первая – башня Псефина [2], построенная на углу третьей стены, обращенном к северу и западу, то есть в том месте, где стена, меняя направление на север, делала изгиб, поворачиваясь к городу и храму. Она была восьмиугольной и имела семьдесят локтей в высоту; на восходе солнца с неё была видна Аравия, а с другой стороны – вся ширина Святой Земли вплоть до моря.

Три другие башни были возведены на древней стене Иродом, который, помимо своей любви к великолепию и рвения к украшению города, имел особый мотив усердствовать в этих постройках, так как посвящал их памяти трех самых дорогих ему людей: своего близкого друга Гиппика, брата Фасаила и несчастной супруги Мариамны, которой его безумная любовь стоила жизни. Эти три башни носили столь дорогие Ироду имена: Гиппик, Фасаил, Мариамна. Первая стояла на северном углу Сиона со стороны запада, у начала стены, отделявшей Верхний город от Нижнего. Две другие, по-видимому, располагались на той же стене, ближе к востоку, между Сионом и Акрой. Их высота была разной: первая – восемьдесят локтей, вторая – девяносто, третья – пятьдесят пять; эта разница, несомненно, объяснялась неровностями рельефа. Однако их вершины были на одном уровне, и издали они казались одинаковыми по высоте как между собой, так и с прочими башнями той же стены.

Нет ни одного мало-мальски образованного человека, который не знал бы, что Иерусалимский храм нельзя представлять себе подобным нашим церквям, даже самым обширным. Это был не столько отдельно стоящий храм, сколько огромный и грандиозный архитектурный комплекс, разделенный на несколько дворов и окруженный величественными галереями, служившими ему укреплениями; так что он скорее напоминал крепость, чем места, посвященные у нас отправлению религиозных обрядов. В центре находился собственно храм, со всех сторон обособленный и внутри разделенный завесой на две части, отделявшей Святое от Святого Святых. Отсюда до внешних галерей все пространство было занято, как я уже сказал, различными зданиями, предназначенными для богослужений и для служителей, а также несколькими дворами, из которых самый обширный – тот, куда входили сразу после галерей, – окружал внутренние постройки и назывался Двором или Притвором Язычников, потому что туда допускались наравне с иудеями и язычники.

Весь комплекс образовывал квадрат, периметр которого, по Иосифу [3], составлял шесть стадий, то есть четверть [4] лье. Четыре стороны этого квадрата довольно точно соответствовали четырем сторонам света.

Вершина горы Мориа, на которой стоял храм, изначально не имела достаточно ровной поверхности, чтобы вместить столь грандиозное сооружение. Пришлось поднять уровень почвы, слишком круто спускавшейся, террасами высотой в триста локтей.

Я уже отмечал, что из-за понижения холма Акры храм оказался выше этой части города: с востока его огибала долина Кедрона; с юга, ближе к западу, он соединялся с Сионом мостом, переброшенным через глубокое ущелье. Лишь с севера холм Бецета несколько господствовал над ним. По отношению ко всему остальному городу он выполнял роль цитадели.

Но башня Антония, построенная на северо-западном углу храма, полностью превосходила его высотой. От этой башни вели две лестницы: одна – к северной галерее, другая – к западной. Римляне держали там гарнизон, и через башню Антонию, господствуя над храмом, они через храм господствовали над городом. Поэтому первой заботой мятежников, как мы видели, было изгнать их из этой крепости, которая парализовала бы все их действия.

Город Иерусалим, сам по себе сильно укрепленный, был невероятно многолюден, особенно во время праздника Пасхи, когда в него стекалось бесчисленное множество поклонников со всех концов света. Я упоминал, ссылаясь на Иосифа, что Цестий во время одного из таких празднеств оказался окружен тремя миллионами иудеев. Эта поражающая цифра приведена не случайно. Цестий, желая доказать Нерону, что тот напрасно презирает иудейский народ, попросил первосвященников исчислить население Иерусалима. Чтобы удовлетворить его просьбу, священники сосчитали пасхальных жертв и нашли их число равным двумстам пятидесяти шести тысячам пятистам. При этом каждого пасхального агнца вкушали не менее десяти человек, а иногда за одним столом собиралось до двадцати. Но даже если принять наименьшее возможное число, двести пятьдесят шесть тысяч пятьсот жертв означают два миллиона пятьсот шестьдесят пять тысяч участников трапезы. Добавим тех, кто из-за ритуальной нечистоты не мог участвовать в Пасхе, и иностранцев, привлеченных простым любопытством, – и станет ясно, что цифра в три миллиона не преувеличена.

Но это бесчисленное население скорее могло истощить город, чем защитить его. Затрудняло завоевание Иерусалима лишь то, что к моменту, когда Тит подошел к его стенам, город был полон отчаянных людей, давно привыкших к оружию и ужасам войны, не боявшихся ни опасности, ни смерти и ослепленных верой в святость города и храма, которая внушала им нечто вроде энтузиазма и полной уверенности в своей непобедимости – важные преимущества для долгой и упорной обороны. Однако им недоставало одного существенного условия – единства под началом мудрого предводителя, который сумел бы разумно управлять их силами. Они разделились на три враждующие группировки, которые, хотя и действовали сообща против римлян и против мирных граждан, взаимно ослабляли себя внутренними распрями и в ожесточенных стычках внутри стен не раз давали общему врагу благоприятные возможности. Вождями этих трех группировок были Элеазар, сын Симона, Иоанн из Гисхалы и Симон, сын Гиоры.

Из этих трех тиранов (а мы увидим, что они вполне заслуживали этого имени) Элеазар был старшим. Его партия существовала в городе еще во время осады, предпринятой Цестием, и он отличился при преследовании этого полководца. Под его началом зелоты захватили храм и выдержали осаду, устроенную против них первосвященником Ананом. С тех пор они всегда следовали его советам, и он пользовался в этой партии авторитетом вождя – до тех пор, пока к ней не присоединился Иоанн из Гисхалы.

Этот человек, соединявший безудержную дерзость с коварством и обманом, едва вступив в партию зелотов (в пользу которой, как я уже рассказывал, он предал интересы народа и знати), тут же принялся добиваться единоличной власти над нею. Его отвага привлекала к нему поклонников, его ласки приобретали ему сторонников, которым он старался внушить презрение и неповиновение любому приказу, исходившему не от него. Поскольку приверженцы Иоанна были самыми решительными и безрассудными, их заговор вскоре сделался грозным, и страх перед ними увеличивал число их сообщников. Так Иоанн создал партию внутри партии и, окончательно затмив Элеазара, лишил его влияния среди зелотов, сосредоточив всю власть в своих руках. Получив под свое начало силы этой могущественной группировки, он стал хозяином города и творил в нем любые бесчинства. Самое жестокое насилие, самый разнузданный грабеж, самая гнусная распущенность – вот что он считал плодами и привилегиями своей власти. Он и его преступные приспешники, погрязшие в позорной изнеженности, проявляли человеческие качества лишь в жестокости к своим согражданам, и несчастные жители Иерусалима страдали от своих домашних тиранов больше, чем могли бы опасаться от римлян.

Иоанн ликовал и торжествовал. Но он нашел нового врага в лице Симона, сына Гиоры, который, подобно ему, начав с самых ничтожных средств, возвысился благодаря дерзости и преступлениям. Симон, изгнанный из Акрабатены [5] первосвященником Ананом, которому его беспокойный и предприимчивый дух сделал его подозрительным, сначала не имел иного выхода, как укрыться у последователей Иуды Галилеянина, занимавших крепость Масаду и оттуда совершавших набеги, занимаясь жестоким разбоем по всей округе. Однако и там его приняли с недоверием, ибо негодяи боятся друг друга. Они поселили его в нижней части крепости со своими людьми, оставив за собой верхнюю часть, откуда могли контролировать его. Вскоре он доказал своими деяниями, что был столь же решителен на зло, как и они, и они приняли его в свои грабительские шайки. Но у Симона были более честолюбивые замыслы: он стремился к тирании и планировал использовать оружие своих хозяев для достижения этой цели. Поэтому он попытался вовлечь их в какое-нибудь значительное предприятие, вместо того чтобы довольствоваться мелкими грабежами окрестностей. Но тщетно. Разбойники Масады считали эту крепость своим логовом, из которого не желали удаляться.

Не сумев склонить их к своей цели, Симон покинул их, узнав о смерти Анана; и так как он был молод, смел, способен благодаря своей отваге бросать вызов любой опасности и преодолевать любые тяготы благодаря крепости тела, то, предложив себя в качестве вождя множеству разбойников, рыскавших по всей Иудее, пообещав свободу рабам и награды свободным, он так увеличил свою банду, что в короткое время создал армию и оказался во главе двадцати тысяч человек.

Такие значительные силы вызвали зависть у зелотов, которые справедливо полагали, что Симон намеревается двинуться на Иерусалим и отнять у них власть над столицей. Они выступили против него, но в сражении потерпели поражение. Тем не менее Симон не считал себя достаточно сильным, чтобы атаковать Иерусалим, и бросился на Идумею, которую полностью опустошил, разгромив – отчасти силой, отчасти благодаря предательству одного из идумейских вождей – армию в двадцать пять тысяч человек, выставленную против него. Он учинил в стране ужасные разрушения: жег, грабил, вырубал посевы и деревья, так что любая местность, через которую он проходил, превращалась в пустыню, не оставляя и следа того, что там когда-то жили и возделывали землю. После этого варварского похода он приблизился к Иерусалиму и блокировал город, выжидая возможность проникнуть внутрь.

Иоанн предоставил ему эту возможность своими бесчинствами, которые, достигнув крайностей, описанных мною ранее, не только возмутили народ, но и оттолкнули даже тех его сторонников, в ком еще не угасли чувства стыда и человечности. Его партия состояла из собственно зелотов, первых и главных виновников бедствий города; галилеян, его земляков, последовавших за ним из Гисхалы; и некоторого числа идумеев, изгнанных Симоном из своей страны и нашедших убежище в Иерусалиме. Последние внезапно отделились, перебили зелотов, рассеянных по разным кварталам города, разграбили дворец, где Иоанн хранил награбленные сокровища, и вынудили его заперться в храме с оставшимися верными ему людьми.

Оттуда он продолжал внушать страх: народ, знать и идумеи опасались не открытого нападения, а отчаянного шага, который мог бы побудить эту шайку безумцев устроить ночью поджог города. Они стали совещаться, и, как говорит Иосиф, Бог направил их мысли к дурному решению. Они придумали средство хуже самой болезни: чтобы уничтожить Иоанна, они решили впустить Симона, и их защитой от одного тирана стало призвание второго. Матфий, первосвященник, был отправлен к Симону с просьбой войти в город; к его мольбам присоединились многие беглецы, вынужденные покинуть Иерусалим из-за насилий зелотов. Симон с надменным видом выслушал эти смиренные просьбы и милостиво согласился на то, что полностью соответствовало его желаниям. Он вступил в город, обещая избавить его от тирании зелотов, но втайне решив занять их место; и народ с тысячами радостных приветствий встретил как спасителя того, кто намеревался обращаться как с врагами и с теми, кто его призвал, и с теми, против кого просили его помощи.

Это происходило в начале весны [6] 69 года от Рождества Христова, в то время, когда смуты в Римской империи давали иудеям своего рода передышку, которой они злоупотребляли, терзая друг друга.

Симон, овладев городом, предпринял несколько атак на храм и, пользуясь поддержкой народа, имел численное превосходство. Но выгодное положение было на стороне Иоанна, который сумел так хорошо им воспользоваться, что устоял против всех усилий врага. Он даже добавил к укреплениям храма четыре новые башни, вооружив их различными метательными орудиями, лучниками и пращниками, так что люди Симона не могли приблизиться, не будучи осыпаны градом стрел и камней. Их пыл в атаках ослабел, и они потеряли надежду выбить Иоанна из этой выгодной позиции, где он так яростно оборонялся.

Тем не менее они держали его в напряжении; и пока Иоанн был занят подготовкой к обороне против них, он дал возможность Элеазару, которого затмил, вновь выдвинуться. Элеазар, столь же честолюбивый, как Иоанн, но менее талантливый и находчивый, с негодованием сносил необходимость подчиняться выскочке, отнявшему у него первенство. Однако тщательно скрывая эти чувства, он выказывал лишь негодование против жестокого и отвратительного тирана. Такими речами он склонил на свою сторону нескольких главарей шаек и вместе с ними захватил внутреннюю часть храма, расположенную выше остальных.

С этого момента положение Иоанна стало самым необычным. Находясь между двумя врагами, один из которых был над ним, в то время как он сам господствовал над другим, он имел столько же преимущества над Симоном, сколько Элеазар – над ним самим. Тем не менее, Иоанн удерживался против обоих, отражая Симона благодаря превосходству своей позиции и отгоняя Элеазара снарядами, выпущенными его машинами. Это были непрерывные схватки, без решительной победы, которая сломила бы любую из сторон.

Что должно казаться удивительным, так это то, что все эти бесчинства, театром которых был храм, вовсе не мешали течению общественного богослужения. Какими бы яростными ни были зелоты, они позволяли входить тем, кто приходил принести жертвы, лишь тщательно обыскивая их. Но священные обряды жертвоприношений точно так же не останавливали военных действий. Катапульты и другие машины, которыми Иоанн укрепил свои башни, беспрестанно стреляли, и часто их снаряды пронзали жертвователей и тех, за кого приносилась жертва, у самого подножия алтаря. «Благочестивые люди, – говорит Иосиф с горькой скорбью, – пришедшие с края земли, чтобы удовлетворить своё благочестие, посетив знаменитый и почитаемый во всём мире храм, находили смерть у подножия алтаря, и святое место было залито человеческой кровью, смешанной с кровью жертв».

Благодаря продолжению жертвоприношений, возлияний и всего культа Элеазар и его отряд пользовались изобилием, ибо, не имея никакого уважения ни к законам, ни к святыням, они обращали в свою пользу и приношения, и начатки. Иоанн и Симон жили грабежом, забирая все съестные припасы, которые находили в домах и складах. Их заботы не простирались дальше дневного пропитания. Грубо жестокие и неспособные ни к какой предусмотрительности, они во время схваток друг с другом часто сжигали огромные запасы самых необходимых припасов, словно намеренно работая на римлян и ускоряя голодом сроки осады.

Храм, ставший добычей этих жестоких тиранов, мог лишь стонать и в отчаянии взывать к римлянам, чтобы враги извне избавили его от ужасов, творимых внутри. Все головы были поникшими, общественные советы прекратились, и каждый, печально занятый собой, либо ожидал неминуемой смерти, либо даже ускорял её мерами, которые принимал для бегства. Ибо всякий, кто подозревался в намерении искать спасения в одном из мест, занятых римлянами, или просто в симпатии к миру, был убиваем без милосердия. Тираны, разделённые непримиримой враждой между собой, единодушно соглашались в убийстве тех, кто своим мирным настроем заслуживал жизни.

Таково было положение дел в Иерусалиме, когда явился мститель, предназначенный Богом для наказания преступлений этого несчастного города. Тит появился у стен Иерусалима в 70 году от Рождества Христова, накануне праздника Пасхи, который неизменно привлекал туда бесчисленное множество иудеев и стал западнёй, в которую Божественное правосудие вовлекло большую часть народа.

Армия Тита состояла из четырёх легионов: трёх, которые вели войну в Иудее под командованием Веспасиана, и четвёртого, прибывшего из Сирии, который, разбитый несколькими годами ранее иудеями вместе с Цестом, вёл эту экспедицию с пылом, разожжённым желанием смыть позор. К этим римским силам присоединились в гораздо большем числе союзные и вспомогательные войска, предоставленные народами и царями соседних земель. Тацит подробно перечисляет двадцать союзных когорт, восемь кавалерийских полков, подкрепления, приведённые царями Агриппой и Соемом, лично сопровождавшими Тита, тех, кого послал Антиох Коммагенский, а также отряды арабов – народа, всегда враждебного иудеям и жаждущего грабежа. Множество молодой римской знати также прибыло из Италии, чтобы отличиться перед глазами сына императора. Все спешили заслужить расположение молодого принца, чья ещё новая фортуна не успела обзавестись сторонниками и открывала самые лестные надежды тем, кто первыми заслужат его благосклонность. Более того, служба под началом Тита была столь же приятной, сколь и полезной: его добродушные манеры, приветливость, естественная вежливость, лишённая всякой напыщенности, покоряли сердца. Он подавал пример усердия в военных упражнениях, которые исполнял с большой ловкостью. Он разделял с солдатами труды и походы, не забывая, однако, о достоинстве своего сана.

Тиберий Александр, человек умный и опытный, бывший префект Египта и, как я не раз отмечал, иудей по происхождению, имел, если верить словам Иосифа, верховное командование над всей армией. Отлично зная врагов, бывших его соотечественниками, он был признан более способным, чем другие, содействовать победе своими советами. По аналогичной причине Иосиф, последовавший за Веспасианом в Александрию, был отправлен обратно с Титом в Иудею, так как считался орудием, полезным для возвращения мятежников – как своим примером, так и речами.

Когда Тит приблизился к Иерусалиму на тридцать стадий [около 5,5 км], он взял с собой шестьсот отборных всадников и выдвинулся вперёд, чтобы лично осмотреть укрепления города и расположение жителей. Он знал, что среди них царит раздор, что народ жаждет мира, но удерживается в своего рода плену мятежниками. Поэтому он не терял надежды, что его появление вызовет в городе волнения, которые позволят ему одержать победу, не обнажая меча. Эта мысль, заставившая его взять на себя обязанность, более подобающую младшему офицеру, чем полководцу, была полностью опровергнута событиями. Иудеи, увидев его в пределах досягаемости у башни Псефины, выступили против него, рассеяли его отряд и поставили его в такое опасное положение, что он выбрался из него лишь благодаря чудесам храбрости и, как отмечает Иосиф, особому покровительству Божию. Он вернулся к своей армии, а иудеи, торжествуя первый успех, ещё более укрепились в своём безумном высокомерии.

На следующий день Тит приблизился к городу с армией на расстояние семи стадий [около 1,3 км] с севера и остановился у места, называемого Скопус (что можно перевести как «Наблюдательный пост»), откуда открывался вид на город и храм. Там он разместил два своих легиона; пятый был поставлен в трёх стадиях позади, а десятый получил приказ разбить лагерь на Елеонской горе к востоку от города, отделённой от него долиной Кедрона.

Приближение опасности заставило мятежников наконец задуматься о ярости, которая толкала их к взаимной гибели. Они сами упрекнули себя за раздор, которым так хорошо служили своим врагам, и, решив объединиться, совместно совершили вылазку против десятого легиона, который в тот момент работал над укреплениями. Они стремительно пересекли долину, и их атака удалась тем лучше, что была неожиданной. Римляне меньше всего ожидали этого, полагая, что иудеи либо потрясены и охвачены страхом, либо, по крайней мере, раздоры мешают им договориться о совместных действиях. В легионе начался беспорядок, так как большая часть солдат оставила оружие, чтобы взять инструменты для работ. Он рисковал быть разбитым и полностью уничтоженным, если бы Тит, быстро предупрежденный, не пришел на помощь с отборным отрядом. Он вернул бегущих, атаковал иудеев с фланга и, убив нескольких и ранив еще большее число, отбросил их обратно в долину, откуда они вернулись на высоту со стороны города и выстроились там, противостоя римлянам, занявшим противоположную высоту. Тит счел дело законченным и отправил легион завершать начатые работы по укреплению лагеря, прикрывая его, однако, своим отрядом.

Движение, которое пришлось совершить для выполнения этого приказа, иудеи приняли за бегство. Они тут же бросились в атаку, обрушившись с яростью, которую Иосиф сравнивает с яростью самых свирепых зверей. Отряд Тита не смог выдержать их натиск: он рассеялся в бегстве, и князь [Тит] остался почти без сопровождения в самом пекле опасности. Его друзья советовали ему позаботиться о своей безопасности, но его мужество не позволило ему даже слушать такие речи. Он не только стоял твердо, но и атаковал врагов с такой отвагой, что внушил им страх: большинство из них, думая лишь о том, как избежать его, бросились в стороны, преследуя бегущих. Тем временем легион, увидев приближающихся победоносных врагов, вновь пришел в смятение, и только стыд за оставление своего предводителя в великой опасности удержал его от полного развала. Постепенно римляне оправились от страха и, объединив силы, вернули себе преимущество, которое дисциплинированные войска должны иметь над неистовыми. Они отбросили иудеев в город и спокойно вернулись укреплять лагерь. В тот день Тит удостоился чести дважды спасти десятый легион.

Согласие и единство были слишком чужды склонностям мятежников, чтобы продлиться долго. Пока римляне, занятые подготовкой к осаде, оставляли город в относительном спокойствии снаружи, внутри вновь разгорелось восстание. Люди Элеазара открыли ворота храма по случаю празднования Пасхи, которая выпала на то же время, и Иоанн [из Гисхалы] под видом толпы ввел в храм некоторых своих людей, тайно вооруженных под одеждами. Они проскользнули незамеченными, и, как только вошли, сбросили верхние одежды, обнажив оружие. Началась ужасная неразбериха. Народ решил, что на него нападут, и что ярость убийц не будет делать различий; единственным спасением было сгрудиться вокруг алтаря и святилища. Зелоты, понимая, что именно они – цель нападения, спрятались в подземельях. Сторонники Иоанна не встретили сопротивления, и после первого момента суматохи и беспорядка, жертвами которого стали те, кто меньше всего был причастен к распре, они завладели храмом. Иоанн, довольный своей победой, позволил народу свободно уйти и предложил зелотам присоединиться к нему, признав его своим вождем. Они согласились, и Элеазар продолжил командовать этим отрядом, но уже под началом Иоанна. Таким образом, после объединения этих двух фракций в Иерусалиме осталось только две силы: Иоанн, укрепившийся в храме, который отныне принадлежал ему безраздельно, и Симон, господствовавший в городе.

В разногласиях, разделявших их, они превратили в поле битвы район Акры, видный с западной стороны храма, сжигая все здания на этом участке. У Иоанна было шесть тысяч своих людей и две тысячи четыреста зелотов, недавно усиливших его партию. Симон превосходил его численностью: его отряд насчитывал пятнадцать тысяч человек, из которых десять тысяч были иудеями, а пять тысяч – идумеями.

Тем временем Тит готовил подходы к городу и начал с выравнивания всей местности от Скопа до городских стен. Он заставил всю армию работать над этим. Лишь конный и пехотный отряды были выставлены вперед, чтобы отражать вылазки иудеев. Были снесены стены и изгороди садов, срублены деревья, засыпаны ямы и долины, сровнены небольшие возвышенности, встречавшиеся в разных местах, и вся земля вплоть до города стала ровной, без малейших неровностей или препятствий, которые могли бы затруднить продвижение.

Пока римляне вели эти работы, иудеи устроили им ловушку, которая не осталась без успеха. Группа их вышла из города с северо-западной стороны, напротив работавших, притворяясь изгнанными теми, кто желал мира. Другие показались на стенах, изображая народ, простирающий руки к римлянам, умоляя о пощаде и обещая открыть ворота. Те, что были внизу, то делали вид, что пытаются вернуться в город, то делали несколько шагов в сторону римлян, затем отступали, будто удерживаемые страхом; а их товарищи, действовавшие с ними заодно и разыгрывавшие сверху комедию, бросали в них камни, делая вид, что хотят отогнать. Этот маневр обманул римских солдат. Тит не поддался на обман и, помня, что накануне Иосиф передал осажденным предложения мира, которые были отвергнуты, приказал никому не сходить со своих позиций. Но те, кто возглавлял рабочих, опередили приказ и бросились к воротам, которые им обещали открыть. При их приближении отряд иудеев за стенами отступил, чтобы заманить их дальше, и, когда они оказались в пространстве между башнями, охранявшими ворота, те открылись, и иудеи окружили их сзади. Так римляне оказались заперты между стенами, откуда по ним начали стрелять, и плотный батальон отрезал им путь к отступлению в поле. Они сражались храбро, но в таком невыгодном положении понесли большие потери, и когда наконец прорвались, проложив себе путь силой, иудеи преследовали их, сопровождая победу горькими и колкими насмешками, называя римлян дураками и глупцами, размахивая щитами, прыгая и танцуя от радости, как варвары, опьяненные своей удачей.

Тит был раздражен поражением и позором, которые стали следствием неповиновения его приказам. Он сурово выговорил виновным, угрожая применить к ним всю строгость законов как к нарушителям дисциплины. Однако легионы, вступившись за своих товарищей и умоляя принца о милосердии, смягчили его. Иосиф Флавий отмечает, что Тит понимал: казнь можно привести в исполнение над отдельным человеком, но для толпы достаточно угрозы. Поэтому он согласился проявить снисхождение, предупредив прощенных, чтобы они более не ставили себя в положение, требующее прощения, и впредь проявляли осмотрительность и покорность.

Сооружение, которое он приказал возвести, было завершено за четыре дня, и после выравнивания местности до города Тит продвинулся ближе к стенам. Чтобы обеспечить безопасное перемещение армии и обоза мимо врага, он выстроил против стен между севером и западом свои лучшие войска в семь рядов: три ряда пехоты, три – конницы и в середине – лучников. Так он приблизился на 250 шагов к городу и разбил два лагеря: один – у северо-западного угла Иерусалима, напротив башни Псефина, где разместился сам; другой – южнее, напротив башни Гиппик, между Сионом и нижним городом. Десятый легион остался на востоке, на Масличной горе.

Предстояло решить, с какой стороны атаковать город. Там, где естественные овраги служили укреплениями, стена была одна. Взяв Сион или Храм, Тит стал бы хозяином города. Однако на более доступной стороне за первой стеной была вторая, а за ней – Сион и Храм, каждые из которых требовали отдельной осады. Осмотрев местность, Тит предпочел сражаться с искусственными укреплениями, а не с природными, и решил атаковать северную часть Иерусалима, где подходы были легче.

Он возвел три кавальера (насыпи) напротив этого участка стены, срубив окрестные деревья для строительства. На кавальерах разместили баллисты и катапульты, метавшие стрелы и камни. Эти машины, вопреки мнению незнакомых с древностью, были грозны: они бросали 60-фунтовые камни на 250 шагов и дальше. Иосиф описывает, как в битве при Йотапате камень размозжил голову человека, чей мозг отлетел на 60 шагов, а беременная женщина, пораженная в живот, лишилась ребенка, выброшенного на 400 шагов. Евреи, однако, научились уклоняться: дозорные кричали «Камень летит!», и воины расступались или падали ниц. Римляне затем стали чернить камни, делая их менее заметными, что увеличило потери. За машинами Тит поставил лучников и пращников, а когда подошли близко к стене, ввели три тарана.

Лишь тогда Иоанн объединил силы с Симоном для обороны. До этого он укрывался в Храме, оставив Симона отражать атаки. Но когда тараны начали бить в стены, Иоанн, под давлением сторонников, согласился забыть распри и объединиться против общего врага.

Евреи, захватившие машины при разгроме Цестия и в крепости Антония, почти не умели ими пользоваться. Их сила была в отчаянной храбрости, проявленной в вылазках. Однажды, сделав вид, что смирились, они застали римлян врасплох, прорвались к осадным сооружениям и едва не сожгли их. Тит, подоспев с конницей, лично сразил 12 врагов стрелами, воодушевив войска. Евреи отступили, лишь один был пленен и распят перед стенами – но это не устрашило защитников.

Башни Тита, высотой в 50 локтей и защищенные железом, превзошли стены. Под их прикрытием тараны беспрепятсно разрушили стену за 15 дней [7]. Заняв северную часть города, Тит перенес лагерь ко второй стене, вне досягаемости стрел. Иоанн, наблюдая с башни Антония и северной стороны Храма, взял на себя оборону этого участка, а Симон защищал атакуемую стену у нижнего города.

Вторую стену Тит [Titus] брал не так долго, как первую. Этот правитель мог бы овладеть ею уже на пятый день, если бы его доброта, внушавшая ему снисхождение, не замедлила победу. Ибо он проделал брешь, через которую вошел с отборным отрядом, сопровождавшим его повсюду, и тысячью легионеров. Если бы он расширил брешь и воспользовался правом войны в захваченной штурмом крепости, то несомненно удержал бы завоеванное. Но он желал сохранить город и пощадить жителей. Он запретил своим солдатам убивать и поджигать дома, надеясь, что столь великодушное поведение пристыдит иудеев за их упорство против милосердного победителя. Народ действительно был готов принять его как освободителя. Но мятежники сочли его мягкость слабостью и убедили себя, что под маской умеренности он скрывает неспособность захватить оставшуюся часть города. Оправившись от первого ужаса при виде стены, проломленной врагами, они заставили народ замолчать, убили тех, кто громко требовал мира, и, атакуя римлян на улицах и с крыш домов, принудили их отступить. Одновременно часть мятежников бросилась выбивать охрану из бреши, так что Тит оказался окружен и, проявив всю храбрость и хладнокровие, с трудом совершил почетное отступление через узкую брешь. Тем не менее он вернулся в лагерь, утратив первоначальный успех.

Иудеи невероятно возгордились этой удачей, и их спесь дошла до того, что они вообразили: римляне больше не посмеют проникнуть в город, а если и осмелятся, то будут с легкостью отброшены. «Бог, – говорил Иосиф [Josèphe], – ослепил этих несчастных в наказание за их преступления». Они не учитывали ни могущества Рима, которое такой неудар не мог поколебать, ни начинавшегося в Иерусалиме голода. Скоро им пришлось разувериться в своем безумии. Три дня они храбро защищали брешь, которую не успели заделать. Но на четвертый день были вновь разбиты. Тит, овладев стеной, разрушил ее северную часть, а в западной и южной укрепил башни гарнизонами.

После двадцати четырех дней боев и тягот Тит счел нужным дать войскам отдых, а врагам – время задуматься о настоящих и грядущих бедствиях. С этой целью он решил провести парад армии в городе на глазах у иудеев, со всей положенной пышностью. Войска прошли строем, получая жалованье, в сверкающих золотом и серебром доспехах; всадники вели богато убранных коней. Зрелище, величественное и грозное, вызывало у зрителей противоположные чувства: радость у одних, страх у других. Иудеи, чтобы видеть его, заполнили старую стену и часть храма, откуда открывался вид на город; окна домов не вмещали жаждущих, крыши были полны народа. Изумление и ужас охватили их при виде столь многочисленной, блистательной и стройной армии. Даже мятежники дрогнули, и Иосиф полагал, что они сдались бы, если бы не страх неминуемой казни за свои злодеяния, заставивший предпочесть смерть в бою. Парад длился несколько дней, после чего Тит, видя, что враги не сдаются, возобновил осадные работы.

Он установил новые осадные орудия, намереваясь атаковать одновременно Верхний город и башню Антония [tour Antonia], разделив армию на две части. Каждой назначил по два легиона с вспомогательными войсками; каждый легион должен был возвести насыпь. Эти сооружения возводились на глазах у врагов, которые не жалели ничего, чтобы перебраться через них, причем каждый из двух вождей боролся за свою позицию: Иоанн – за храм, спасение которого зависело от крепости Антония, а Симон – за верхний город; они причиняли большие неудобства рабочим, которые долгим использованием и частыми упражнениями научились приводить в действие военные машины, от которых в начале осады они получали мало пользы.

Но все это сопротивление могло лишь отсрочить их катастрофу и в конце концов сделать ее полной; а Тит, который уже считал Иерусалим своим завоеванием и по этой причине был заинтересован в том, чтобы он не погиб, предпочел бы, чтобы его победа была обусловлена покорностью осажденных, а не силой его оружия, и чтобы процветающий город был памятником его славы, а не грудой развалин. Поэтому он снова попытался открыть глаза слепцам, бегущим к своей гибели, и попросил Иосифа, поскольку к нему скорее всего прислушаются, призвать их принять какой-нибудь спасительный совет.

Иосиф, обойдя стену, нашел место, где его могли услышать с меньшим риском, и, возвысив голос, со слезами умолял соотечественников пожалеть себя, народ, родину и храм, проявить хоть ту заботу о святыне, которую проявляют даже чужеземцы. «Римляне, – говорил он, – чтут ваше святилище, хотя оно им чуждо и принадлежит врагам; а вы, выросшие в его культе, если оно уцелеет, останетесь его единственными хозяевами, – вы стремитесь его уничтожить! Какая надежда у вас противиться силе, покорившей весь мир, которой подчинились ваши предки, лучшие вас? Какие ресурсы остались, когда большая часть города взята, а в уцелевшей вы страдаете больше, чем при штурме? Римляне знают: голод терзает народ, а скоро – и воинов. Этот враг непобедим, он сокрушит вас даже без римлян». Иосиф грозил беспощадной расправой в случае сопротивления и обещал прощение за сдачу. Но он имел дело с ожесточенными душами: одни насмехались, другие бранили, некоторые стреляли в него.

Не сдаваясь, он доказывал на примерах всей их истории, что Бог всегда был единственным защитником нации во всех бедствиях, а теперь явно предал их римлянам за грехи. «Вы надеетесь на храм, который оскверняете, – сказал он. – Бог покинул его и перешел к вашим врагам. Как Ему оставаться там, где вы устроили притон разбоя? Праведник бежал бы из оскверненного дома, а вы думаете, Бог захочет жить в месте, полном злодеяний!»

Иосиф закончил свою речь, вновь напомнив им те же доводы, с которых начал. «Жестокосердные! – сказал он. – Устыдитесь, наконец, того состояния, в которое ваша ярость повергла ваше отечество. И какое это отечество! Взгляните на его красоту и великолепие. Какой город! Какие богатые дары, принесенные всеми народами и царями вселенной! И это-то вы собираетесь разрушить, это-то хотите предать огню. И вы даже не тронуты судьбой ваших семей, ваших жен и детей, которым не избежать гибели – либо от голода, либо от войны! Не думайте, что мной движет личный интерес в тех увещеваниях, которые я обращаю к вам сегодня. Я знаю, что все, что мне дорого в мире, заперто здесь вместе с вами – моя мать, моя жена и все мои родные. Но я готов принести их в жертву ради спасения отечества. Счастлив был бы, если бы их смертью и моей собственной я мог купить ваше раскаяние!»

Эти столь трогательные слова, эти столь горькие упреки не произвели никакого впечатления на мятежников, но подействовали на народ и побудили многих покинуть город. Они продавали свое имущество за бесценок и, проглатывая золото, полученное от этих сделок, бежали в лагерь Тита, который позволял им уйти и поселиться спокойно в любом месте страны по их выбору. В этом решении они находили всевозможные выгоды: они избавлялись одновременно и от гнета своих жестоких тиранов, и от ужасов голода.

Ибо голод в Иерусалиме достиг крайней степени. Ни пшеницы, ни хлеба там уже не было видно; а то немногое, что оставалось спрятанным в потаенных уголках, продавалось на вес золота. Это бедствие, само по себе столь ужасное, усугублялось еще яростью мятежников, которые, живя сами в изобилии, отнимали у народа последние запасы – то ли для создания складов, то ли для сохранения своих собственных припасов. Они врывались в дома силой и проводили там тщательные обыски; и если находили спрятанную еду, то жестоко обращались с хозяевами, обвиняя их во лжи и обмане; если же ничего не находили, то мучили их, чтобы вынудить указать тайники. А признаком, по которому они определяли, у кого есть пропитание, а у кого нет, было выражение лиц и общий вид людей. Всякий, кто сохранял видимость здоровья, становился подозрительным в глазах тиранов и подвергался их преследованиям. Эти ненавистные и невыносимые притеснения заставляли несчастных, у которых еще оставалась какая-то еда, прятаться, чтобы поесть, словно они совершали преступление. Беднейшие часто ели зерна сырыми; другие варили их наспех, в постоянной тревоге, и, без всякой иной подготовки, выхватывали из огня полуиспеченные лепешки и жадно пожирали их. Многие, не имевшие ни пшеницы, ни ячменя, тайком уходили ночью за город, чтобы собрать дикие травы или зелень. Некоторые из них попадали в руки врагов. Другие, сумевшие избежать встречи с римлянами, на обратном пути захватывались своими же воинами, которые отнимали у них жалкие плоды их трудов. Напрасно несчастные умоляли грабителей со слезами, взывая к грозному имени Бога, оставить им хоть часть того, что досталось им ценой таких опасностей; они ничего не получали – и были еще счастливы, если те, кто их обирал, оставляли им жизнь.

Таковы были жестокости, которые мятежники чинили над простым народом. Богатые и знатные, ложно обвиненные либо в сговоре с римлянами с целью сдать город, либо в намерении бежать в их лагерь, предавались смерти или, по крайней мере, наказывались конфискациями и штрафами. И оба тирана, которых жажда власти сделала врагами, находили полное согласие в притеснении граждан. Они пересылали их друг другу и делили между собой их имущество.

Так исполнялось предсказание, данное Иисусом Христом, о бедствии, которое превзойдет все, что было прежде, и все, что будет после [8]. Иосиф [9] буквально употребляет те же выражения, чтобы обобщить все, что он подробно рассказал о бедствиях Иерусалима; и он добавляет, что виновниками этих страданий были самые злые люди из всех, когда-либо появлявшихся среди человечества.

И все же в несчастьях иудеев недоставало бы чего-то, если бы они всегда находили спасение у римлян и если бы милосердие их врагов продолжало служить им утешением в том, что они терпели от своих тиранов. Тит, узнав, что множество людей выходит за стены, чтобы собрать жалкую пищу, расставил засады, чтобы захватить их; и желая сломить непоколебимую гордость осажденных, которые сильно мешали его рабочим, он счел нужным показать пример жестокости на их соотечественниках, попавших в его руки, и приказал распять их на виду у города. Число этих несчастных было огромным: иногда за ночь захватывали до пятисот человек; и вскоре не хватало ни земли для крестов, ни крестов для пленных.

Но мятежники были так далеки от того, чтобы дрогнуть, что даже воспользовались этим ужасным зрелищем, чтобы обманом разжечь в народе ненависть к римлянам. Они убеждали людей, будто те, кого так жестоко пригвождали к крестам, были молящими о пощаде, а не пленными, и, силой приводя на стены родных и друзей этих несчастных жертв, говорили: «Вот как римляне обращаются с теми, кто просит у них милости! Вот чего вам следует ожидать, если вы решите искать у них спасения!» Эта хитрость подействовала на многих и удержала их от бегства. Напротив, для некоторых она стала причиной добровольно сдаться римлянам, предпочитая смерть и мучения медленному угасанию от голода.

Тит, желая отвратить эту ошибку, решил рассеять ее; и, приказав отрубить руки нескольким пленникам, отправил их в город, чтобы они рассказали своим согражданам правду о произошедшем. В то же время он вновь обратился к вождям обеих враждующих группировок, убеждая их не доводить дело до крайности, обещая им сохранение жизни, а также спасение их города и храма. Чтобы подкрепить свои увещевания угрозой, он лично инспектировал осадные работы и подгонял рабочих, чтобы те быстрее завершали их. Однако все эти попытки лишь усилили дерзость обезумевших мятежников, с которыми он пытался договориться. Они осыпали Тита и его отца, императора, оскорблениями, а что касалось их самих, то кричали, что смерть их не страшит.

– Мы уже решили, – говорили они, – предпочесть ее позорному рабству. Пока мы дышим, будем причинять римлянам как можно больше вреда. Что нам родина, если нам суждено погибнуть? Храм Божий – это весь мир. Здание, которое мы защищаем, будет спасено Тем, кому оно принадлежит. Мы надеемся на Его помощь и смеемся над всеми пустыми угрозами. Исход же – в руках Божьих.

Эта ярость была слепа, но она делала из них бойцов, которых было нелегко победить, и Эпифан, сын Антиоха Коммагенского, убедился в этом на собственном опыте. Он прибыл в армию Тита как раз в это время с отрядом отборных и очень подвижных воинов – все рослые, статные, в расцвете сил, вооруженные по-македонски, за что их и прозвали «македонцами». Этот юный князь, чья отвага граничила с безрассудством, выразил удивление, почему римляне, казалось, не решаются подойти к стенам.

– Что ж, – улыбнувшись, сказал Тит, – поле свободно, можешь попробовать.

Тотчас Эпифан со своими македонцами двинулся вперед и дошел до подножия стены. Но евреи встретили его так, что он понял: осторожность римлян была оправдана. Его отряд, упорно державший строй и не желавший отступать, чтобы не нарушить данное слово, был засыпан градом стрел и камней со стороны осажденных. В итоге он вернулся с сильно поредевшим войском, из которого уцелела лишь горстка, да и те в большинстве своем были ранены.

Между тем римские осадные насыпи были завершены на двадцать девятый день месяца Артемисия [10], после семнадцати дней работ. Две из них были возведены против башни Антония, а две другие – против Верхнего города. Однако они не принесли осаждающим никакой пользы, а, напротив, стали поводом для ликования среди евреев.

Иоанн прорыл под теми насыпями, что угрожали ему (а они находились на расстоянии всего двадцати локтей друг от друга), широкую минную галерею, подперев землю деревянными подпорками. Когда работа была закончена, он заполнил галерею большим количеством дерева, обмазанного смолой и битумом, и поджег его. Римляне не ожидали такой опасности и ничего не замечали, пока подпорки не сгорели, и тогда внезапно земля разверзлась, а насыпи с грохотом рухнули в образовавшуюся бездну. Сначала поднялось облако пыли, смешанной с густым дымом, но вскоре огонь прорвался сквозь все преграды, и пламя взметнулось в небо. Римляне, печальные зрители того, как их многодневные труды были уничтожены в одно мгновение, стояли в оцепенении, не в силах противостоять столь внезапной и неожиданной беде.

Две другие насыпи постигла не лучшая участь. Римляне уже установили на них тараны и начали бить по стене, когда Симон совершил ужасающую вылазку. Его войска были превосходны, и он сумел внушить им такое почтение к себе, что, по словам Иосифа, ни один из его подчиненных не усомнился бы даже приказам убить себя. Трое самых храбрых офицеров, ведя за собой столь же бесстрашных солдат, вышли с факелами и зажженными головнями. Их отвагу невозможно было сравнить ни с чем: они шли на врага, словно на встречу с дружеским отрядом. Не проявляя ни страха, ни колебаний, ни остановок, они пробились к осадным машинам и, несмотря на летящие со всех сторон стрелы и окружавшие их мечи, не отступили, пока не подожгли их.

Когда пламя уже начало подниматься, римляне бросились из лагеря спасать свои машины, а новые отряды евреев вышли из города с не меньшим пылом, чтобы помешать им. Завязалась ожесточенная схватка: одни пытались вытащить свои галереи и тараны из огня, другие всеми силами удерживали их. Пока шла эта борьба, огонь распространялся дальше и перекинулся на насыпи, так что римляне, окруженные пламенем и потеряв надежду спасти не только машины, но и свои сооружения, начали отступать к лагерю. Евреи, воодушевленные успехом, преследовали их, и их число все росло, пока они не дошли до римских укреплений и не атаковали стражу у ворот.

В этот момент строгая дисциплина спасла римский лагерь. Стража знала, что за оставление поста им грозит смерть, и потому держалась стойко. Их пример воодушевил многих беглецов. Римляне оправились, перегруппировались, и евреи встретили сопротивление, которое остановило их. Те упорно пытались сломить его, сражаясь как одержимые, или, вернее, как дикие звери, ослепленные яростью, бросающиеся на копья и мечи.

Наконец, Тит, находившийся у башни Антония, получив известие о происходящем, поспешил на помощь своим. Его присутствие и призывы вернули им превосходство, и евреи были вынуждены отступить в город, но с тем преимуществом, что разрушили вражеские сооружения и батареи и полностью сорвали их планы.

Тит, сильно озадаченный, собрал совет, чтобы решить, какие меры следует принять для продолжения осады, и мнения разделились. Наиболее отчаянные предлагали без всякой подготовки начать общий штурм.

– До сих пор, – говорили они, – наша армия сражалась лишь отдельными отрядами. Когда евреи увидят все наши силы, собранные вместе, они не выдержат даже первого натиска и падут под градом наших стрел.

Другие, более осторожные и осмотрительные, возражали против столь рискованного плана, который явно не мог увенчаться успехом. Но, соглашаясь в том, что этот вариант следует отвергнуть, они расходились в том, какой путь выбрать. Одни предлагали возвести новые насыпи, другие склонялись к тому, чтобы превратить осаду в блокаду и брать город измором, избегая сражений.

– Отчаяние непобедимо, – говорили они, – и безумием было бы сражаться с безумцами, для которых смерть от меча – желанный удел, избавляющий их от более мучительной гибели.

Тит не одобрил ни одного из этих мнений. Первое могло понравиться только горячим головам. Строительство новых террас сталкивалось с большими трудностями, поскольку в стране не хватало дерева. Довольствоваться блокадой города – это решение затягивало дело надолго. А молодой принц, если верить Тациту [11], страстно желал оказаться в Риме, где его ждали величие, богатство и удовольствия; и всё, что отдаляло это наслаждение, вызывало в нём отвращение. Предположим, что Тит имел в виду этот мотив, но он его не высказал; вместо этого он заявил:

– Бесславно оставаться в бездействии с такой прекрасной армией. Кроме того, длительность осады уменьшит славу нашей победы, которая зависит от скорости. Следует, с одной стороны, воспользоваться голодом, мучающим осаждённых, окружив город так плотно, чтобы ничто не могло проникнуть внутрь или выйти наружу, а с другой – не прекращать атаки, чтобы сила оружия и неодолимая необходимость голода вместе принудили иудеев к быстрой капитуляции. Мой план – обнести весь город стеной, чтобы лишить осаждённых всякой надежды на бегство; это предприятие может казаться трудным и тяжёлым, но оно должно пугать лишь тех, кто не знает, что великие успехи достигаются великими трудами.

Все согласились с этим мнением, и армия, получившая разные участки работы, принялась за дело с невероятным рвением и соперничеством. Трудно представить, как за три дня была возведена стена длиной в тридцать девять стадиев (или пять тысяч шагов) по периметру, усиленная снаружи тринадцатью фортами или башнями, чьи ограждения вместе составляли бы десять стадиев. Стража несла службу у этих стен с безупречной точностью, а Тит лично совершал обход во время первой стражи каждой ночи.

Лишённые выхода осаждённые страдали от усиливающегося голода и ужасных бедствий, что красочно описано Иосифом. Крыши (на Востоке, как известно, плоские), по словам историка, были покрыты умирающими матерями с младенцами у груди, а улицы усыпаны телами стариков. Молодые люди, ещё сохранявшие силы, бродили по площадям, больше похожие на призраков, чем на людей, и часто падали от изнеможения. Среди этих страданий в городе царила гробовая тишина: ни стонов, ни жалоб – голод заглушал всё. Умирающие первыми казались счастливцами тем, кто оставался страдать, видя в смерти утешение. Многие в отчаянии умоляли воинов убить их, но те, кто бесчеловечно издевался над умирающими, отказывали в этой милости. Наглость торжествующих негодяев усугубляла муки гибнущих, и те, умирая, устремляли последние взгляды на храм, взывая к справедливости Бога, которому там поклонялись. Тела оставались непогребёнными, так как родственники были заняты собственными страданиями. Чтобы избавиться от этих ужасных зрелищ, тираны сначала наняли за счёт казны людей для утилизации трупов, но вскоре, сэкономив, стали сбрасывать их в пропасти вокруг города. Тит, осматривая окрестности, увидел груды разлагающихся тел и, потрясённый, воздел руки к небу, призывая Бога в свидетели, что не был виновником этих бед.

Голод начал затрагивать даже мятежников, и их страдания усугублялись видом римлян, которые нарочно выставляли напоказ свои обильные трапезы у стен города. Ярость этих безумцев перед врагом ослабевала, но их злоба к беззащитным согражданам лишь росла.

Симон не пощадил даже того, кому был обязан попаданием в город. Первосвященник Матфий, обвинённый в связях с римлянами, был приговорён им к смерти вместе с тремя сыновьями (четвёртый бежал в лагерь Тита). Старца подвергли жестоким пыткам, чтобы вынудить признание в мнимой измене. Перед казнью Матфий умолял лишь об одном – умереть первым, но тиран велел казнить его последним. Для издевки место казни выбрали так, чтобы жертвы видели римский лагерь – убежище, которое могло их спасти. Тела казнённых выбросили без погребения.

Он поступил с такой же бесчеловечностью и с семнадцатью другими знатнейшими гражданами. Мать Иосифа [12] он довольствовался заключением в тюрьму, вероятно, держа её как заложницу. Опасаясь измены, он запретил всем жителям собираться и даже общаться между собой; и если кого-либо заставали за взаимными жалобами на страдания, которые они терпели, их тут же убивали без дальнейшего разбирательства.

Его опасения не были безосновательны. Один из его же солдат, уставший от его тирании и ещё более потрясённый неминуемой угрозой поражения, попытался передать римлянам башню, которую ему было поручено охранять. Он склонил на свою сторону десять воинов и уже звал римлян с вершины башни. Те, однако, не спешили, подозревая обман, так как уже не раз сталкивались с ложными призывами. Пока они медлили, Симон, извещённый о заговоре, поспешил к башне, захватил капитана и его сообщников, приказал их зарезать и выбросить в рвы на виду у врагов.

В этих обстоятельствах Иосиф, не устававший призывать своих соотечественников к благоразумию, подошёл слишком близко к стене и получил удар камнем по голове, отчего упал без сознания. Мятежники, исполненные ненависти к нему, быстро выбежали, чтобы схватить его и утащить в город, и им почти удалось это сделать. Но Тит послал подмогу, которая вырвала его из их рук. Удар, полученный Иосифом, был настолько силён, что во время схватки вокруг него он не подавал признаков жизни, и весть о его смерти распространилась по Иерусалиму. Это стало новым поводом для отчаяния среди простого народа, у которого не было иного выхода, кроме бегства в римский лагерь, и не было более могущественного и надёжного заступника у римлян, чем Иосиф. Его мать, находившаяся в тюрьме, была потрясена этой ложной вестью, которую поспешили ей передать; и хотя она старалась сохранять твёрдость перед тюремщиками, говоря, что уже три года как потеряла сына и что для неё он умер ещё во время осады Иотапаты, наедине со своими слуИоаннками она горько сетовала на то, что не может совершить последние обряды над тем, от кого сама надеялась их получить. Однако ни её скорбь, ни торжество мятежников не были долгими. Вскоре Иосиф, оправившись от раны, смог показаться перед народом и, угрожая упрямцам скорой расплатой, продолжил призывать людей довериться милосердию римлян. Ему поверили, и дезертирство возобновилось. Но небесный гнев преследовал этот преступный народ повсюду, и перебежчики нашли гибель там, где искали спасения.

Во-первых, сама перемена их положения и переход от ужасного голода к изобилию стали причиной смерти многих. Измученные голодом, они жадно набрасывались на еду и, безрассудно наполняя желудок, давно отвыкший от нормальной работы, погибали от удушья. Но те, кто благодаря осторожности избежал этой опасности, попали в другую, ещё более страшную. Я уже говорил, что большинство евреев, покидавших город, проглатывали своё золото перед уходом, а затем извлекали его естественным путём. Один из них, искавший таким образом своё сокровище, был замечен сирийцем из армии Тита, и вскоре по лагерю разнёсся слух, что евреи прибывают, полные золота. Особенно алчные арабы, воодушевлённые этой надеждой, с варварской жестокостью вспарывали животы перебежчикам в поисках спрятанных в их внутренностях богатств. Даже некоторые римляне, развращённые дурным примером, присоединились к этой жестокости. Число несчастных, ставших её жертвами, было огромным: в одну только ночь насчитали до двух тысяч убитых.

Тит, узнав об этих ужасах, позорящих человечность и римское имя, испытал стыд и гнев. Его первым побуждением было собрать виновных, окружить их кавалерией и перебить стрелами. Но их было так много, что принц счёл необходимым ограничиться запретом на подобные зверства под страхом смерти. Однако жадность, сильнее страха наказания, свела на нет приказ Тита, и солдаты не прекратили своих преступлений, а лишь стали лучше их скрывать. Они выходили навстречу перебежчикам и, прежде чем те могли быть замечены из лагеря, убивали их, чтобы затем вскрыть им животы. «Бог, – говорит Иосиф, – осудил тех, кого милосердие Тита хотело пощадить, и превратил для них в ловушку то, что должно было стать путём к спасению».

Таким образом, народ Иерусалима оказался между двух зол, одинаково жестоких. Выйти из города означало погибнуть, но и оставаться в нём было невозможно. Мера пшеницы продавалась за талант, и голод вынуждал людей рыться в сточных канавах и старом навозе, отправляя в рот то, на что в другое время они не смогли бы взглянуть без отвращения. Такая ужасная пища была столь же губительна, как и голод, и оба убивали бесчисленное множество людей. Некто Манней, назначенный охранять одни из городских ворот, перебежав в римский лагерь, заверил Тита, что с 14-го числа месяца Ксантика [13] (начала осады) до 1-го числа месяца Панима [14] (примерно восемьдесят дней) через ворота, вверенные его надзору, было вынесено сто пятнадцать тысяч восемьсот восемьдесят мёртвых тел. По словам других перебежчиков, знатных среди иудеев, общее число умерших, вынесенных через все ворота, достигло шестисот тысяч. Хотя погребение заключалось лишь в сбрасывании тел в овраги у стен, те, кому было поручено это делать, в конце концов не справлялись. Мёртвые оставались грудами на улицах или же их сваливали в пустые дома, которые затем запирали, чтобы никто не мог войти.

Тираны, виновники народных бедствий, не могли, как я уже отмечал, полностью избежать их последствий. Они не сделали запасов и больше не находили ничего для грабежа среди народа, умиравшего от голода. Золото священных сосудов, которые Иоанн, начальник храма, приказал переплавить, было слабым подспорьем в городе, где не оставалось продовольствия для покупки. Он переключился на мясо жертвенных животных, которое всё ещё приносили в жертву, и присвоил вино и масло, предназначенные для возлияний и жертвоприношений, используя их для себя и своих приспешников. Эти святотатственные грабежи его нисколько не пугали. Он даже шутил, говоря, что для защиты божественного культа можно использовать то, что ему посвящено, и что защитники храма имеют право жить за его счет. Несмотря на крайности своего отчаянного положения, мятежники упорствовали в своём упрямстве и отказывались сдаваться. Лишившись надежды на победу, их воодушевляло отчаяние, вызванное страхом перед наказанием.

Помимо мотивов, уже имевшихся у Тита сокрушить их отчаянную гордыню силой, вид страданий жителей Иерусалима пробуждал в нём сострадание. Он хотел, ускорив взятие города и уничтожив тиранов, спасти хотя бы остатки несчастного народа. Поэтому он решил возвести новые осадные насыпи, хотя для этого приходилось доставлять дерево для строительства из мест, удалённых на девяносто стадий от лагеря, так как вся округа города была опустошена. Он соорудил, как и в первый раз, четыре насыпи, но более крупные, все направленные против башни Антония.

Иудеи уже не обладали прежним мужеством, как в начале осады, и позволили римлянам работать без помех с их стороны. Однако, когда Иоанн увидел завершённые насыпи, осознав величину опасности, он решился поджечь их до установки осадных орудий. Иудеи вышли с зажжёнными факелами, но атака была вялой, в то время как римляне, напротив, оборонялись энергично, заметив ослабление врага. Таким образом, иудеи после нескольких тщетных попыток вернулись в город, упрекая друг друга в трусости.

Тогда римляне разместили тараны на насыпях и, несмотря на камни и стрелы всех видов, которые метали на них осаждённые, начали разрушать стены. Стены были очень прочными, и тараны, казалось, почти не действовали, тупились и ломались. Тогда группа римских солдат, прикрывшись щитами «черепахой», подошла к основанию стены и с помощью ломов смогла выбить четыре камня из фундамента. Наступившая ночь прервала работы.

Хотя стена не поддалась ударам тарана, она была расшатана; четыре выбитых камня из фундамента ослабили её. Наконец, грунт просел в месте, где Иоанн ранее прорыл подкоп для атаки на прежние насыпи, так что ночью огромный участок стены обрушился сам собой, оставив широкий пролом.

Римляне в первый момент решили, что одержали победу. Но, осмотрев брешь, они изумились, обнаружив внутри укреплений новую стену, которую Иоанн предусмотрительно построил заранее, и она остановила их на месте. Здесь Иосиф Флавий не даёт нам высокого представления о мужестве войск Тита. Он отмечает, что атака стала намного проще: обломки первой стены служили как бы ступенями для подъёма к бреши; новая стена была слабее старой, к тому же возведённой наспех и потому менее устойчивой. Однако ни один римский солдат не решился штурмовать её; все боялись опасности, которая действительно была велика для первых атакующих. Не думаю, что такой страх в описанных обстоятельствах остановил бы пыл наших французов. Тщетно Тит самыми настоятельными увещеваниями пытался воодушевить солдат, указывая, что их слава зависит от завершения уже столь близкой победы. Они слушали его холодно и отказались идти вперёд. Лишь один воин, сириец по рождению, героическая душа в тщедушном теле, возвысил голос и, обращаясь к Титу, сказал: «Я предлагаю себя тебе, Цезарь, чтобы первым взойти на брешь. Пусть твоя удача поддержит мою храбрость. Но если судьба обманет мои чаяния, знай, что она не обманет моих ожиданий, ибо я иду на смерть сознательно». Произнеся это, Сабин (так звали этого солдата) двинулся к бреши, прикрыв голову щитом и с обнажённым мечом в руке. Одиннадцать товарищей последовали за ним, вдохновлённые примером его отваги. И двенадцать солдат, без иного вождя, кроме собственной отваги, в полдень бросились на штурм бреши, окружённой врагами и боевыми машинами.

Признаюсь, в столь плохо согласованном предприятии я не узнаю мудрости римской дисциплины. Необходимо заключить, либо историк изобразил события скорее по воображению, чем по точной истине; либо Тит допустил среди солдат вольность, более похожую на порыв варваров, чем на доблесть, управляемую послушанием.

В любом случае, дерзость была вознаграждена успехом, которого заслуживала. Сабин достиг вершины пролома, но, поскользнувшись, упал и, несмотря на отчаянную храбрость, которую сохранял до конца, был пронзён стрелами иудеев. Трое из тех, кто сопровождал его, погибли вместе с ним, а остальные восемь вернулись в лагерь, покрытые ранами. В тексте Иосифа, каким он дошёл до нас, это событие датировано третьим днём месяца Пане́ма. Однако дальнейшее повествование заставляет меня предположить, что здесь ошибка, и вместо «три» следует читать «тринадцать».

Два дня спустя, то есть пятнадцатого числа того же месяца, башня Антония была захвачена во время штурма, который, если верить Иосифу, вновь произошёл по инициативе солдат, без приказа военачальника. В начале четвёртой стражи ночи двадцать солдат из числа охранявших террасы, собравшись для этой вылазки, позвали с собой знаменосца пятого легиона, двух всадников и трубача. Вместе они бесшумно подобрались к пролому, застали стражу спящей, перебили её, овладели стеной и приказали трубачу подать сигнал к атаке. Этот звук разбудил всех иудеев в башне; охваченные ужасом, они решили, что на них обрушились все римские силы, и бежали в храм. В тот же момент Тит, услышав звук трубы, приказал своим войскам взяться за оружие и первым ворвался в крепость Антония.

Упомянутая мной не раз мина так и не была засыпана и оставалась полностью intacta [нетронутой]. Большая часть римлян прошла по ней и достигла входа в храм. Там разгорелся ожесточённый и кровопролитный бой. Отряды Иоанна и Симона, объединившись, сделали последнюю отчаянную попытку предотвратить захват храма, который означал бы их гибель. Сражались врукопашную, и тем, кто оказался в первых рядах, приходилось либо убивать, либо погибать, ибо отступить было невозможно: задние теснили передних, не оставляя ни малейшего промежутка; если кто-то падал, следующий, наступая на его тело, занимал его место. Ярость битвы долго не ослабевала, и сражение длилось десять часов – с девятого часа ночи до седьмого часа дня. Наконец, отчаяние взяло верх над мужеством, подогреваемым лишь жаждой победы. Иудеи спасли храм, а римлянам осталось довольствоваться тем, что они удержали башню Антония.

Пока они в беспорядке отступали, центурион по имени Юлиан, который до этого наблюдал за ходом битвы рядом с Титом, не смог сдержать негодования при виде бегущих римлян и бросился в схватку. Он творил чудеса храбрости и своей невероятной доблестью обратил иудеев в бегство. Однако, согласно обычаю, повсеместно принятому тогда в войсках, его башмаки были подбиты гвоздями, и, ступив на гладкие каменные плиты, он поскользнулся и упал навзничь. Враги мгновенно окружили его, не дали подняться и закололи копьями.

Семнадцатого числа того же месяца прекратилась ежедневная жертва из-за отсутствия агнцев [15]. Известно, что эта жертва состояла из двух агнцев, которых приносили каждый день – одного утром, другого вечером. Подобного несчастья не случалось со времён нового освящения храма Иудой Маккавеем. Народ был в крайнем смятении, и до сих пор иудеи отмечают в этот день пост, отмеченный в их календаре на семнадцатое число десятого месяца.

Тит, страстно желавший спасти храм, воспользовался этим событием, чтобы вновь попытаться смягчить непреклонность осаждённых. Он поручил Иосифу передать Иоанну, что если уж тот так жаждет войны, ему позволено выйти с любым числом своих сторонников, но чтобы он не упорствовал в желании погубить вместе с собой город и храм; чтобы перестал осквернять святое место и навлекать на себя гнев своего Бога. Тит даже предложил предоставить ему жертвенных животных для возобновления жертвоприношения, прерывание которого причиняло всей нации столь горькую скорбь. Иосиф изложил эти предложения Иоанну на местном наречии, чтобы их понял народ. Но тиран, ослеплённый безумной гордыней, ответил лишь оскорблениями и проклятиями, которыми осыпал Иосифа, завершив их заявлением, что не боится захвата города, ибо его Господь – единственный Владыка и Повелитель. Иосиф с негодованием возразил:

– Твоя уверенность, несомненно, имеет основания! Ведь ты так стараешься сохранить город и храм достойными Бога, источника всякой святости. Твоя верность в принесении жертв, которых Он требует, без сомнения, снискала Его милость! О, преступнейший из людей! Напрасно ты винишь римлян, которые, будучи благочестивее тебя, проявляют ревность к нашим законам и священным обрядам. Какая горечь и слёзы – столь печальное сравнение! Чужеземцы и враги выказывают почтение к нашему храму, а ты, рождённый иудеем и воспитанный в уважении к нашим законам, стал его разрушителем!

Иосиф добавил, что у Иоанна ещё есть время раскаяться, и что он уполномочен обещать ему от имени римлян прощение и неприкосновенность. Но ни упрёки, ни обещания не произвели никакого впечатления на Иоанна. Он прервал Иосифа, осыпая его оскорблениями как предателя родины и жалкого раба римлян.

Ах! – вскричал Иосиф, – я вижу, что иду против Божьего приказа, желая спасти тех, кого он осудил. Этот жалкий храм должен быть очищен огнем. Это Бог, сам Бог посылает римлян поджечь его и уничтожает город, запятнанный такими ужасами». Иосиф не мог больше ничего сказать; слезы и рыдания оборвали его, и он удалился в таком состоянии, что римляне стали его жалеть.

Его посольство, однако, не было полностью бесплодным. Несколько знатных лиц бежали из Иерусалима и бросились в объятия Тита, который принял их со всяческой добротой и, опасаясь, что они будут чувствовать себя неловко среди армии чужеземцев, даже разрешил им удалиться в Гофну, небольшой городок поблизости, чтобы жить там в полной свободе и с уверенностью в возвращении своего имущества после окончания войны.

Мятежники, не видя их, воспользовались этим предлогом, чтобы распустить в городе слух, будто Тит приказал их убить. Но князь, узнав об этой клевете, вновь вызвал их в свой лагерь; и эти знаменитые перебежчики, среди которых двое были первосвященниками, предстали перед осаждёнными, умоляя их со слезами не принуждать римлян, желавших пощадить Храм, разрушить его против своей воли.

Они не добились большего успеха, чем Иосиф. Тиранны и их приспешники ожесточались от попыток тронуть их и, отвергнув все предложения мира, установили свои орудия у священных ворот; так что, по словам Иосифа, вся ограда Храма, усеянная трупами, напоминала те гробницы, где складывают убитых в битве, а святое место, окружённое осадными машинами, выглядело как поле боя.

Будучи столь же нечестивыми, сколь и неуступчивыми, они оскверняли святилище без всякого раскаяния; и они размещались там вооружённые, покрытые кровью своих братьев, в этом грозном месте, куда даже первосвященник мог входить лишь раз в году. Их нечестие заставляло содрогаться даже римлян, среди которых, по свидетельству Иосифа, не было ни одного солдата, не питавшего уважения к Храму и не возмущавшегося его недостойным осквернением.

Тит особенно был проникнут этими чувствами и вновь отправил Иосифа к осаждённым, чтобы укорить их за святотатственную дерзость и призвать положить ей конец. «Вот что, – сказал Иосиф, – Цезарь объявляет вам через мои уста; вот слова, которые он вам адресует. Я призываю в свидетели богов наших предков и Того, Кто некогда благоволил к этому месту (ибо ныне Он отвратил от него Свой взор), я призываю в свидетели моё войско, иудеев, находящихся в моём лагере, и вас самих, что не я принуждаю вас осквернять своими мерзостями Храм, который вы должны почитать. Если вы согласитесь перенести поле битвы, ни один римлянин не приблизится к Храму; и что бы ни случилось, я сохраню его для вас, даже вопреки вашей воле».

Ничто не могло быть более настоятельным, чем эта речь. Но иудеи, вместо того чтобы признать в ней доброту Тита, приписали её страху, что он не добьётся успеха. Они осмеяли его слова, и Титу пришлось прибегнуть к силе оружия.

Решившись штурмовать Храм, он отобрал по тридцать человек из каждой когорты и в этот сводный отряд назначил нескольких трибунов – по одному на тысячу человек. Он сам хотел возглавить этот отряд, но, по настоянию офицеров, умолявших его беречь себя, поручил командование атакой Цериалу, по-видимому, сыну того, кого мы видели во главе легионов на Рейне и успешно сражавшегося против Цивилиса и батавов. Сам же он занял возвышенное место на башне Антония, откуда мог наблюдать за всем происходящим, дабы воодушевлять бойцов взглядом князя, в чьих руках были награды и наказания.

Атака началась около четвёртой стражи ночи. Иудеи были настороже и быстро приготовились к обороне. Пока длилась ночь, битва шла в полном смятении. Солдаты одной стороны не узнавали друг друга и часто принимали своих за врагов. С наступлением дня сражение стало более упорядоченным, но ещё более ожесточённым. Видя и зная, что их видят, атакующие и осаждённые удвоили рвение. Каждый держался на своём месте и старался отвоевать пространство. Если некоторые вынуждены были отступать, не имея возможности отклониться ни вправо, ни влево из-за тесноты, им приходилось с новыми силами бросаться в атаку и в свою очередь теснить врага.

После нескольких таких перемен, не приведших ни к чему решающему, битва продолжалась до пятого часа дня, и стороны разошлись на равных, а иудеи остались хозяевами Храма.

Примечание: Гофна – небольшой город близ Иерусалима, упоминаемый Иосифом Флавием.

Башня Антония – крепость, построенная Иродом Великим в северо-западной части Храмовой горы, использовавшаяся римлянами как наблюдательный пункт.

Четвёртая стража ночи – последняя ночная стража, примерно с 3 до 6 часов утра по римскому времени.

Тит, не добившись успеха при штурме, решил применить осадные машины. Он приказал разрушить часть крепости Антония, чтобы открыть широкий путь, по которому вся его армия могла бы приблизиться к храму, и распорядился возвести четыре новые террасы напротив различных точек северной и западной сторон. Эти работы потребовали огромных усилий, так как древесину приходилось доставлять за сто стадий; иудеи же не оставляли римлян в покое. Хотя они больше не совершали масштабных вылазок, тем не менее устраивали засады и часто наносили удары с тем большей легкостью, что римляне, уверенные в победе, ослабляли бдительность. Всадники особенно пренебрегали своими лошадьми: отправляясь за древесиной или фуражом, они оставляли коней пастись без присмотра, пока сами занимались заготовками. Иудеи бросались на эту добычу, столь ценную для голодающих, и захватили таким образом огромное количество лошадей. Тит, чтобы пресечь беспечность своих воинов, был вынужден прибегнуть к суровым мерам: казнив всадника, вернувшегося без коня, он этим примером сделал остальных более осмотрительными.

Между тем осажденные чувствовали, что опасность становится всё более грозной. Некоторые из них, сговорившись и собрав отряд, вышли со стороны Елеонской горы и попытались перебраться через стену, чтобы бежать в поля. Они выбрали одиннадцатый час [около 5 часов вечера], так как в это время войска ужинали, рассчитывая, что бдительность врагов, занятых трапезой, ослабнет и позволит легко скрыться. Их надежды не оправдались. Римляне заметили их, быстро собрались из ближайших укреплений, перекрыли путь и оттеснили в долину. Иосиф рассказывает здесь примечательный случай, демонстрирующий ловкость и физическую силу римского всадника: преследуя иудея, он схватил его за пяту, поднял в воздух и принес живьем своему командиру. Всадник был награжден, а пленник казнен.

По мере продвижения работ над террасами иудеи приняли отчаянное решение: чтобы отрезать путь от башни Антония к храму, они подожгли галереи, соединявшие их. Таким образом они уничтожили участок длиной в двадцать локтей, первыми подав пример поджога сооружений, связанных со священным местом. Римляне последовали их примеру двумя днями позже, поджегв соседнюю галерею, вероятно, рассчитывая, что огонь распространится и облегчит доступ во внутренний храм. Но иудеи остановили пламя, разрушив крышу галереи на расстоянии пятнадцати локтей, стараясь сохранить участки, полезные для обороны, и радуясь, что сгорела часть, близкая к башне Антония.

Они продолжали сражаться с упорством, часто сочетая храбрость с хитростью. Так, наполнив верх западной галереи (между кровлей и опорными балками) сухим деревом, смолой и битумом, они спровоцировали бой, в котором притворно отступили, изображая замешательство. Слишком поспешное отступление вызвало подозрения у более осторожных римлян, но большинство, увлекшись азартом победы, бросились преследовать бегущих и полезли на галерею по лестницам. Тогда иудеи подожгли горючие материалы, и в мгновение ока римляне оказались окружены пламенем. Почти все они погибли: помощь была невозможна. Тит сожалел о них, хотя они бросились в опасность без его приказа, но мог лишь скорбеть. Пламя бушевало так яростно, что никто не осмеливался приблизиться. Некоторые из этих отчаянных пронзали себя мечами, чтобы умереть быстрее и менее мучительно. Остальные сгорели заживо или были убиты иудеями.

Иосиф сохранил в описании этой катастрофы довольно примечательный эпизод. Солдат по имени Арторий, увидев внизу своего товарища, крикнул: «Назначаю тебя своим наследником, если примешь меня в свои объятия!» Тот, к своему несчастью, согласился. Вес падающего Артория обрушился на землю с такой силой, что товарищ погиб, а сам Арторий остался жив.

Потери, понесённые римлянами в этом случае, послужили для них полезным уроком, предостерегая впредь действовать с большей осторожностью. А иудеи оказались как никогда беззащитными. Они сами сожгли часть западной галереи, а остальное разрушили железом, чтобы лишить поднявшихся туда возможности спастись; на следующий день римляне уничтожили северную галерею вплоть до долины Кедрона.

Голод продолжал свирепствовать в городе, и теперь он вооружал уже не только разбойников против народа, но и граждан друг против друга. Всё, что могло служить пропитанием, становилось причиной вражды между самыми близкими людьми: мужья вырывали еду из рук жён, матери – у детей. Но для полного исполнения пророчества Иисуса Христа не хватало ещё одного события. Идя на смерть, Он предрёк жителям Иерусалима, что настанет время, когда скажут: «Блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» Мать, питавшаяся плотью собственного ребёнка, довела до предела и ужас голода, и исполнение пророческой угрозы.

Её звали Мария, она была знатного рода и богата, пришла из-за Иордана, где жила, и, как многие другие, оказалась запертой в Иерусалиме. Сначала мятежники отняли у неё все привезённые деньги. Скрытые драгоценности какое-то время позволяли ей добывать пищу, но часто и её отбирали те же грабители. Наконец, лишённая всего, измученная голодом, проникавшим до костей, и не менее пылая гневом против чудовищного насилия тиранов, она забыла естественные чувства. У неё был грудной младенец; в исступлении она схватила его и, обращаясь к нему, сказала: «Жалкий плод чрева моего! Для чего берегу тебя в эти злосчастные времена войны, голода и тирании? Если тебе суждено погибнуть, не лучше ли послужить поддерИоаннию жизни твоей матери?» Она убила его, разрезала на части, изжарила и съела часть, оставив остальное на другой раз. Запах этой отвратительной пищи выдал её. Солдаты, жадно рыскавшие по городу в поисках добычи, ворвались к ней и с угрозами потребовали сказать, какое мясо она ела. Мария, ожесточённая совершённым злодеянием, смело взглянула на них и показала оставленную часть. «Это мой ребёнок, – сказала она. – Ешьте; я подала вам пример. Неужели вы разборчивее женщины или нежнее матери?» Как ни были огрубели эти негодяи от привычки к величайшим злодеяниям, они остолбенели и в ужасе бежали, рассказывая всем встречным об ужасном происшествии, свидетелями которого стали. Молва об этом разнеслась по лагерю осаждающих, усиливая ненависть к народу, запятнанному преступлением, противным самой природе. Тит был тронут и, воздев руки к небу, призвал Бога в свидетели, что не его виной это случилось, ибо он не переставал предлагать иудеям мир; но вместе с тем поклялся, что погребёт память об этом мерзком деянии под развалинами города, где оно совершилось.

Угроза скоро исполнилась. Тит, овладев большей частью двора язычников, одновременно с двух сторон атаковал внутренние здания, окружавшие алтарь и святилище. Он приказал пустить в ход тараны и начать подкопы, но стены были так крепки, камни так велики и так плотно пригнаны, что ничто не поддавалось. Тогда Тит велел поставить лестницы и идти на приступ; но иудеи защищались так яростно, что одержали верх и даже отняли у римлян несколько знамён. Наконец, несмотря на нежелание губить храм, Тит приказал поджечь ворота внутренней ограды. Огонь вспыхнул violently; и иудеи, по словам Иосифа, пришли в такое смятение, что мужество оставило их, и они остались бездейственными зрителями бедствия, требовавшего от них величайших и решительных усилий, чтобы остановить его. Пламя, загоревшееся в разных местах, бушевало целые сутки; и сам Тит, не желая полного разрушения и желая сохранить хотя бы святилище, приказал части войск тушить огонь и воспользоваться произведённым им опустошением, чтобы проложить легионам широкий и удобный путь.

Пока шли эти работы, после которых последний приступ должен был стать решающим, Тит, столь же старательный в попытках спасти храм, сколь иудеи упорствовали в его разрушении, собрал совет, чтобы обсудить меры касательно этого знаменитого здания – или, вернее, склонить главных военачальников к милосердному решению, к которому он сам уже пришёл. Некоторые предлагали крайние меры, утверждая, что безопасность завоевания требует полного уничтожения храма, который, пока стоит, будет для рассеянных по миру иудеев центром притяжения; другие, более умеренные, соглашались оставить его, если иудеи оставят защиту; но в случае упорного сопротивления советовали предать его огню, считая не храмом, а вражеской крепостью, разрушение которой было бы для римлян актом правосудия, а нечестием – лишь для иудеев. Прежде чем возобладало какое-либо мнение, Тит поспешил заявить, что твёрдо решил не обращать кару, подобающую виновным людям, на невинное и бездушное здание, и никогда не согласится сжечь величественное сооружение, гибель которого станет потерей для римлян, а сохранение – украшением их империи. Столь ясное и твёрдое заявление повлияло на весь совет: одни по убеждению, другие из политики присоединились к его мнению, и было решено пощадить храм. Но в высшем совете [промысла] было постановлено иное, и всё доброе желание Тита не могло спасти то, что Бог осудил на гибель.

Следующий день, 10-е число месяца Лоус [16], день, в который Навуходоносор сжег храм Соломона несколькими столетиями ранее, был также отмечен Божьим повелением для разрушения второго храма. Утром иудеи предприняли вылазку через восточные ворота против римлян, охранявших внешнюю стену храма. Бой был очень ожесточенным, и Тит был вынужден прийти с башни Антония на помощь своему народу: не без труда он оттеснил осажденных, которые яростно сражались, а затем вернулся в башню, решив на следующий день предпринять общий штурм.

Иудеи не стали его дожидаться. Нетерпеливые, не в силах успокоиться, они снова напали на римлян, занятых тушением огня во внешних галереях, которые все еще горели; потерпев неудачу, они бежали и привлекли своих победителей к подножию стены внутренней ограды. В этот момент один из римских солдат, без приказа командира и побуждаемый, как говорит Иосиф, божественным вдохновением, схватил кусок горящего дерева и, будучи поднят одним из своих товарищей, бросил огонь через окно в квартиры, окружавшие святое место с северной стороны. Как только храм, единственный предмет их привязанности и рвения, был разрушен, они перестали бояться погибнуть сами и безжалостно бросились на железо и огонь. Римляне отбивались от них и подпитывали огонь, который разгорался все больше и больше.

Эту новость принесли Титу, который удалился в башню Антония, чтобы отдохнуть от усталости после утреннего боя, и он побежал тушить пожар, а за ним и все войско. Голосом и рукой он пытался остановить пыл солдат; его не слушали, его защита была напрасной. Ненависть, жажда мести, надежда на добычу заглушают во всех сердцах уважение к приказам князя: не только первые виновники пожара, но и легионы, пришедшие с Титом, усиливают огонь и истребляют все, что попадается им навстречу; простой народ гибнет, как и те, у кого в руках оружие; вокруг алтаря скапливаются груды мертвых тел, а сам алтарь заливается человеческой кровью.

Тит, видя, что все его усилия тщетны, захотел осмотреть внутреннее убранство храма, и вошел туда вместе с главными офицерами. Великолепие богатых тканей и золотых изделий, которыми он там любовался, послужило для него новым поводом сохранить хотя бы святое место, до которого еще не добралось пламя: он отдал новые приказы, более строгие и столь же бесполезные, как и первые; войска повиновались только своей жадности, которой льстила надежда на огромную и драгоценную добычу при виде золота, сверкавшего со всех сторон во внешних зданиях, хозяевами которых они уже были. В то же время один из солдат, пробравшись в святилище, поджег ворота; и Тит, убедившись, что тщетно противостоит потоку, остановить который не в его силах, отступил.

Так был сожжен Иерусалимский храм через шестьсот тридцать девять лет после его отстройки и через одиннадцать сто тридцать лет после того, как он был впервые построен Соломоном. Попытки Юлиана Отступника восстановить его триста лет спустя лишь подтвердили реальность бесповоротной анафемы, наложенной Богом на место, которое было дорого ему на протяжении стольких веков. Храм должен был оставаться до пришествия Мессии: со времени проповеди Евангелия в значительной части мира он стал не только бесполезным, но даже опасным.

Странно, что до самого последнего момента этот слепой народ был одурачен лжепророками, обманувшими его. Пока длилась осада, тираны держали на жалованье обольстителей, которые подкрепляли мужество народа надеждой на помощь свыше; и пока горела святыня, шесть тысяч мужчин, женщин и детей последовали внушениям обманщика, который увещевал их взобраться на крышу еще стоявшей галереи, потому что там Бог покажет им знаки спасения. Они взобрались наверх, и когда римляне подожгли галерею, весь отряд погиб, ни один человек не спасся.

Распяв Того, Кто был истиной, они заслужили, чтобы их уши были открыты лживым пророкам. Иисус Христос недвусмысленно предсказал их окончательное несчастье, а Божья благость добавила дополнительные предупреждения незадолго до осады. Я не говорю о вооруженных колесницах и войсках, которые, как казалось людям, сражались в воздухе; это могли быть естественные эффекты явления, которое в то время было неизвестно, но сейчас широко известно как Aurora Borealis. В ночь на Пятидесятницу, когда священники, по обычаю, вошли в святилище, чтобы исполнить свои обязанности, они услышали сначала неясный шум, а затем несколько внятных голосов, бодро произносящих слова: «Уходим отсюда». Несомненно, это были святые ангелы, охранявшие народ, который покидал святилище, ставшее объектом Божьего гнева. Но чтобы мы не обвиняли священников, Иосифа и Тацита в суеверной слабости, перед нами уникальное событие, чудо, продолжавшееся несколько лет, и свидетельство, которое не смогут опровергнуть самые решительные неверующие.

Один селянин по имени Иисус за четыре года до войны, когда в городе царили мир и изобилие, придя в Иерусалим на праздник Кущей, вдруг начал кричать: «Голоса с востока, голоса с запада, голоса с четырех сторон света, голоса против Иерусалима и против храма, голоса против новых мужей и молодых жен, голоса против всего народа! Он повторял эти страшные слова день и ночь без остановки, проходя одну за другой по всем улицам города. Его схватили и подвергли жестокому обращению по приказу некоторых знатных гороИоанн, которые, раздраженные этими зловещими криками, хотели заставить его замолчать. Из его уст не прозвучало ни жалобы на то, что он страдает, ни упрека в адрес тех, кто его избивал, и он защищался только тем, что продолжал угрожать. Его привели к римскому судье, который терзал его плетью до тех пор, пока не обнажились кости. Он не умолял и не проливал слез, но на каждый удар отвечал жалобным тоном: «Горе Иерусалиму! Его никогда не видели говорящим с кем-либо и просящим о необходимом. Кто оскорблял его, кто давал ему пищу, не получал от него иного ответа, кроме заунывной формулы, которую ему приказывали повторять. В праздничные дни он удваивал свои крики; так продолжалось семь лет и пять месяцев, не уставая, и голос его, казалось, не ослабевал. Наконец, когда осада была снята, он обошел стены, все еще произнося свои обычные проклятия: «Горе городу, горе народу, горе храму! Горе мне! И в это же время камень, брошенный из машины осаждающих, убил его на площади. Такой странный факт, не имеющий примера в истории человечества, не нуждается в комментариях. Вы можете ознакомиться с прекрасными и религиозными размышлениями М. Боссюэ в его ««Всеобщей истории»». Позвольте мне продолжить мою историю.

Римляне, поджегшие самое святое и почитаемое место, решили не жалеть ничего из того, что его окружало. Они сожгли остатки галерей, ворот и, прежде всего, сокровищницу, где собрали огромную добычу: они нашли огромное количество денег, мебели, ваз, одним словом, все богатства евреев; ведь каждый поспешил принести туда, как в неприкосновенное хранилище, все, чем он владел, что было ценного. О величине добычи можно судить по падению цены на золото, которое в Сирии подешевело вдвое.

Римляне, хозяева всего храма, принесли туда все свои знамена, которым они принесли жертву на месте с тысячей радостных криков, и провозгласили Тита императором.

Некоторые из иудейских священников, увидев, что началось сожжение святыни, удалились на стену толщиной в восемь локтей и оставались там пять дней, пока, вынужденные голодом, не спустились и не отдали себя на волю. Их привели к Титу, у которого они тщетно просили пощады: он ответил, что время пощады прошло, что предмета, за который он мог бы их простить, больше нет, и что священники должны погибнуть вместе с храмом; поэтому все они были преданы смерти.

После захвата и сожжения храма у тиранов и их сателлитов все еще оставался верхний город в качестве убежища и ресурса, сдав который они могли получить прощение. Тит предложил им это на конференции, которую он готов был провести на мосту, соединявшем храм и Сион; они имели дерзость отказаться от этого предложения, боясь, говорили эти религиозные люди, нарушить клятву, которую они дали, никогда не сдаваться; они просили разрешить им покинуть площадь с женами и детьми и уйти в пустыню. Тит был возмущен и немедленно приказал трубачу предупредить всех осажденных, чтобы они уходили в его лагерь, потому что он больше никому не даст сдачи. В то же время он приказал поджечь ту часть города, которая долгое время была под его контролем и которую он до сих пор щадил; а чтобы уменьшить ту часть, которая еще сопротивлялась, он приказал построить новые террасы.

Эта работа заняла много времени, потому что дрова, как я уже отмечал, нужно было везти за сто вёрст; и в течение всего этого времени голод и варварство факторий, которые росли вместе с общественными бедствиями, мучили жалкие остатки людей, запертых в Сионе. Выдержать такое жестокое состояние было невозможно; и, несмотря на оборону Тита, несмотря на жестокую бдительность тиранов, которые охраняли все выходы, чтобы предотвратить дезертирство, и безжалостно расправлялись с каждым, кто позволял застать себя врасплох, очень многие иудеи бросились в римский лагерь, как в убежище. Доброе сердце Тита не позволило ему привести в исполнение свою угрозу: он только поставил судей, чтобы выделить тех, кто каким-либо преступлением сделал себя недостойным милосердия; остальных либо продавали, либо даже отправляли обратно на свободу.

Наконец, 7 числа месяца Горпия [17], работы были завершены, и бараны начали бить. Фракционеры не устояли перед своей гордостью. Напротив, как только они увидели брешь в стене, они думали только о том, чтобы спасти свою жизнь, спрятавшись в обширных подземных туннелях, где они надеялись оставаться неизвестными до тех пор, пока римляне, удалившись из страны, не дадут им свободу вновь появиться. Поэтому они оставили и стены, и башни Гиппикоса, Фасаила и Мариамны, которые своей прочностью и твердостью противостояли всем усилиям машин и из которых только голод мог выгнать тех, кто заперся в них. Римляне водрузили на стенах свои знамена и, поздравляя себя с более легкой, чем они надеялись, победой, вошли в город, захватили все, что было перед ними, и подожгли здания. Пламя, зажженное в разных местах, соединилось в течение ночи, и 8 числа месяца Горпий увидел, как Иерусалим пал жертвой одного огромного пожара.

Когда Тит вошел туда, он восхитился прочной конструкцией башен, которые тираны покинули по немыслимой слепоте, и сказал своим друзьям: «Это под руководством Бога мы вели войну; это Бог изгнал иудеев из этих крепостей, против которых не могли ничего сделать ни человеческие силы, ни машины». Он был настолько глубоко убежден в этом, что впоследствии, когда народы по обычаю присылали ему короны в честь победы, он неоднократно заявлял, что не считает себя достойным этой чести. Не я, – говорил он, – победил; я лишь приложил руку к божественному возмездию». Он оставил три башни, о которых я упоминал, в то время как остальные укрепления и стены были разрушены: он хотел, чтобы эти башни служили памятником для потомков о необыкновенной защите, которую небо даровало его оружию.

Когда ярость резни улеглась, Тит издал приказ не убивать ни одного из иудеев, сложивших оружие: солдаты без колебаний расправились с теми, кто не мог помочь из-за возраста или физической слабости; большое количество остальных собрали в храме и заперли в помещении, названном Женским двором. Тит назначил одного из своих вольноотпущенников охранять их, а Фронтону, одному из первых офицеров армии, поручил рассмотреть различные дела каждого из узников и решить их судьбу. Всех, кто по свидетельству соотечественников был признан орудием и соучастником преступлений тиранов, предали смерти. Среди молодежи самые высокие и крепко сложенные были оставлены для украшения триумфа своего завоевателя; остальные были разделены на две группы: те, кому было больше семнадцати, были отправлены в Египет в цепях, чтобы работать на самых тяжелых работах, или распределены по окрестным провинциям, чтобы развлекать народ, сражаясь между собой или со зверями; дети до семнадцати лет были проданы.

В этом бедствии для своего народа Иосиф стал источником информации для некоторых евреев. Тит, который высоко ценил его, позволил ему выбрать и взять себе из добычи все, что он сочтет нужным. Прежде всего Иосиф попросил все найденные экземпляры священных книг, чтобы защитить их от осквернения; затем ему показалось, что нет ничего дороже свободных людей: он попросил и получил жизнь и свободу для своего брата и пятидесяти его друзей; он посетил пленников, содержавшихся в Женском дворе, и все те, кого он узнал и кем интересовался, числом сто девяносто, были немедленно освобождены без выкупа. Через некоторое время, возвращаясь из Текуэ, куда Тит послал его посмотреть, подходит ли это место для лагеря, он прошел мимо нескольких распятых евреев, среди которых увидел трех своих знакомых. Со слезами на глазах он побежал к Титу, и по его просьбе принц приказал снять с креста тех, кого защищал Иосиф, и перевязать их раны: двое умерли, а третий спасся и выжил.

Число погибших при осаде Иерусалима от железа, голода и страданий Иосиф оценивает в одиннадцатьсот тысяч человек, большинство из которых были иудеями, но не все – жителями Иерусалима, так как многие пришли из-за пределов города в связи с праздником Пасхи. Если к этому числу добавить сто человек, погибших в боях под Иерусалимом или при захвате различных городов, захваченных римлянами, то общее число погибших с еврейской стороны за весь период войны составит тринадцать сто тридцать семь тысяч четыреста девяносто человек. Что касается пленных, то историк насчитал девяносто семь тысяч за все время войны.

Иудейский народ так и не оправился от столь сильного удара, но не был истреблен: Бог пожелал, чтобы он выстоял, как и предсказывал через Давида, чтобы он послужил уроком для всех народов вселенной, среди которых он распространен, не смешиваясь и не путаясь ни с одним. Ее храм никогда не был восстановлен, но она все еще сохраняет нерушимую привязанность к религии, поклонение которой стало невозможным, и вот уже семнадцать веков сыны Израиля живут, согласно предсказанию Осии [18], без царя, без князя, без жертвы и без алтаря.

Предводители восстания, Иоанн и Симон, недолго оставались во власти победителей. Оба они ушли в подполье. Иоанн, гонимый голодом, вышел первым и, сдавшись римлянам, все же нашел в них достаточно милосердия, чтобы спасти свою жизнь: они довольствовались тем, что приговорили его к вечному заточению – слишком мягкое обращение для злодея, заслужившего быть принесенным в жертву мести как своего народа, гибель которого он вызвал, так и своих врагов, которых он заставил лишить, разрушив Иерусалим и храм, самого сладкого плода их победы.

Симон, проявив еще большее упорство, навлек на себя справедливое наказание за свои преступления. Увидев, что верхний город взят, он взял с собой самых любящих своих спутников и несколько каменщиков с их инструментами и в таком сопровождении, запасшись едой на несколько дней, ушел под землю. Его план состоял в том, чтобы найти выход в сельскую местность, подальше от города и римлян, и таким образом освободиться. Симон и его последователи проникли глубоко в эти темные жилища, но когда им пришлось работать, они обнаружили, что скала оказывает непобедимое сопротивление. Поэтому им пришлось оставить свое убежище, и Симон вышел из-под земли на том месте, где раньше находился храм, предусмотрительно облачившись в льняную тунику, поверх которой надел пурпурный колпак, в тщетной надежде произвести впечатление на тех, кто увидит его появление, напугать их и воспользоваться их замешательством, чтобы спастись самому. Тита уже не было в Иерусалиме, но он оставил там десятый легион с другими отрядами конницы и пехоты для охраны своего завоевания. Воины, стоявшие на страже в том месте, где появился Симон, сначала удивились, но, не покидая своего поста, спросили его, кто он такой. Симон не удовлетворил их в этом вопросе и сказал, что хочет поговорить с командиром. Некоторые из них ушли, чтобы предупредить Терентия Руфа, командовавшего оставшимися в Иерусалиме войсками; когда он пришел, Симон сделал ему свое заявление. Терентий приказал заковать его в железа и написал Титу, который в это время находился в Кесарии Филипповой. Тит справедливо рассудил, что запоздалое и вынужденное подчинение Симона не должно освобождать его от наказания, и хотел, чтобы его тщательно охраняли, чтобы потом с триумфом привести и предать смерти.

Когда Симон сдался, город уже был разрушен; после победы Тит приказал полностью сровнять его с землей, за исключением трех башен, о которых я уже говорил, и западной стены, в которой он собирался разместить войска, которые должны были остаться там: все остальное было разрушено, включая стены, укрепления, храм и все другие здания, так что не осталось ни малейшего следа того, что эта земля когда-либо была населена. Обычай, который римляне практиковали в таких случаях, заставляет нас предположить, что они распахали ее; а древнейшие еврейские писатели, цитируемые Скалигером, подтверждают истинность [19] этого факта.

Победоносная армия заслужила похвалы и награды от своего полководца: Тит повел их обратно в первый лагерь и там, взойдя на устроенную для него трибуну, обратился ко всем собравшимся войскам, восхваляя их храбрость в борьбе с врагами и послушание своим вождям. Он добавил, что если победа над мятежниками и упрямцами была для них славой, то еще большей славой для них было дать империи вождя, который сделал ее счастливой, и увидеть, что их выбор одобрен сенатом и римским народом: в заключение своей речи он объявил о наградах тем, кто отличился каким-либо блестящим поступком. Был составлен точный реестр. Он назвал их всех по именам и раздал им короны, горжеты, пики и знамена; он повысил их в званиях; а чтобы добавить к почетным отличиям еще и полезные, он выделил им обильную долю в добыче, захваченной у врагов. Эта блестящая церемония, столь способствующая поощрению заслуг, завершилась жертвоприношением, во время которого большое количество жертв было принесено в жертву и распределено между солдатами; сам Тит устроил для первых офицеров великолепный обед.

Война была окончена, и оставалось лишь усмирить нескольких мятежников, расположившихся в различных крепостях. Поэтому Тит разделил свою армию. Чтобы завершить то немногое, что оставалось сделать в Иудее, и сохранить там мир, он оставил, как я уже говорил, десятый легион с некоторыми другими войсками. Двенадцатый, который позволил себя победить при Цестии, не был отправлен обратно в Сирию, где он до тех пор располагался; Тит назначил его домом Мелитену, небольшую провинцию между Арменией и Каппадокией, либо потому, что хотел наказать этот легион за старую провинность, как предполагает Иосиф, либо потому, что его намерением было, как мне кажется более вероятным, противостоять [20] расам варваров, населявших страну, в которую он был отправлен. Два других легиона он оставил при себе до отплытия в Италию и, отдав эти приказы, отправился в Кесарию, где вывез добычу и взял пленных, ожидая, когда наступит время отплытия.

Зиму он использовал для посещения городов Иудеи и Сирии и везде устраивал пиры за счет несчастных иудеев, которых он подвергал избиениям или принуждал к сострадательной борьбе друг с другом. Однако он не питал слепой ненависти к народу, и евреи Антиохии нашли в нем защитника от сирийцев, с которыми они жили в этом великом городе. Они пользовались правами граждан в силу привилегий, дарованных им древними царями Сирии, но их положению завидовали, и долгое время между ними и остальными жителями существовала сильная вражда. Последние рассматривали восстание иудеев против римлян и бедствие этого несчастного народа как благоприятный случай удовлетворить свою старую ненависть; когда Тит прибыл в Антиохию, они просили его, во-первых, изгнать иудеев, а во-вторых, по крайней мере, лишить их права мещанства: Тит отклонил их просьбу и сохранил за иудеями все привилегии, которыми они пользовались. Он ненавидел не имя нации, а суровость к тем, кто действительно был виновен.

Посетив Сирию, он дошел до Зеугмы на Евфрате, где принял послов от Вологеса, царя парфян, которые преподнесли ему золотую корону от имени своего господина, чтобы поздравить его с победой над иудеями. Оттуда, пройдя через Антиохию, он вернулся в Иудею и захотел увидеть место, где был Иерусалим. Вид этой голой и пустынной земли по сравнению с великолепием некогда процветавшего города тронул и умилил его; и вместо того чтобы гордиться тем, что он обозначил свое могущество разрушением такого сильного места, он выказал лишь негодование против злодеев, которые своим слепым упрямством заставили его разрушить его. Они пытались отыскать сокровища, которые иудеи спрятали во время осады Иерусалима, и то ли в результате своих поисков, то ли по совету нашли золото, серебро и всевозможные драгоценные вещи, которые использовали в своих интересах.

Тит продолжил свой путь по суше до Александрии, где он должен был высадиться; оттуда он отправил два легиона, которые держал при себе, обратно в провинции, из которых они были взяты, то есть пятый в Мезию, а пятнадцатый в Паннонию. Из числа пленных иудеев он выбрал семьсот самых красивых мужчин и отправил их в триумф вместе с их предводителями Иоанном и Симоном. Все приготовления были сделаны, и он сам отправился в путь ранней весной 71 года; счастливо проделав путь, он вместе со своим отцом одержал победу над иудеями, хотя сенат присудил триумф каждому из них в отдельности. Колесница Тита следовала за колесницей Веспасиана, а Домициан сопровождал их верхом.

Иосиф рассказывает обо всей этой пышности с большим акцентом, в своем слегка раздутом и азиатском стиле. Нам кажется более примечательным то, что туда были доставлены основные остатки храма: золотой стол, на котором приносили хлеб, семистворчатый золотой подсвечник и книга Закона. Они также привезли растение бальзам, которое, как тогда считалось, произрастало только в Иудее, но, согласно наблюдениям [21] более поздних времен, его истинная родина находится в счастливой Аравии. Это драгоценное растение тщательно культивировалось на равнинах Иерихона, и римлянам пришлось защищать его от ярости иудеев, которые в ярости и отчаянии хотели его уничтожить. Среди пленников был только Симон, сын Гиораса, которого предали смерти и задушили в тюрьме перед тем, как триумфаторы поднялись на Капитолий, как это было принято. Иосиф говорит о войсках, которые следовали за триумфаторами и украшали их, но не уточняет их численность и качество. Во времена Древней республики было принято, чтобы победоносные легионы триумфовали вместе со своим генералом: не исключено, что пятый и пятнадцатый легионы прошли через Рим и стали свидетелями триумфа Тита, прежде чем отправиться к местам своего назначения.

Я уже говорил, что оставалось еще несколько взводов упрямых иудеев, которые отказывались покориться; они заперлись в трех крепостях – Иродиуме, Махеронте и Массаде. Луцилию Бассу было приказано разгромить их и использовать для этой цели войска, которые Тит оставил в Иудее. Ему без труда удалось взять Иродиум. Как только он появился перед городом, его жители сдались ему.

Махеронте дал ему больше упражнений. Это была очень высокая скала, окруженная обрывами. Иудейский царь Александр Янней построил там крепость, которая была разрушена во время войны Габиния с Аристобулом; но когда Ирод стал хозяином Иудеи, этот принц, обладавший великими видениями, понял важность положения Махеронта, который мог служить барьером против набегов арабов: он построил город на склоне скалы, а на самой вершине – цитадель, стены которой были обрамлены башнями высотой в сто шестьдесят локтей. В цитадели он построил несколько цистерн и запасся провизией, необходимой для длительной осады. Он также построил там великолепный дворец, сделав его одновременно местом военных действий и царской резиденцией.

Когда Басс предстал перед Махеронтом, там находилась одна из тех банд разбойников, которых Веспасиан очистил от оружия на равнине и которые, не имея больше возможности держаться в сельской местности, заперлись в крепости, которую считали неприступной: Басс принялся доказывать им, что это не так. Убедившись, что с восточной стороны скала более доступна, а долина мельче, он взялся засыпать ее и продвинулся вперед, несмотря на частые и энергичные вылазки осажденных. Однако успех мог бы не заставить себя ждать, если бы одно приключение не смягчило сопротивление иудеев.

Среди них был очень смелый молодой офицер по имени Елеазар, который был душой всех вылазок, всегда первым нападал, всегда последним отступал и прикрывал своей дерзостью остальных. В один из таких случаев, когда все вернулись, Елеазар, полный уверенности, некоторое время оставался за воротами, разговаривая с теми, кто находился на стене снизу, и полностью сосредоточившись на обсуждаемой теме. Римский солдат подметил этот момент и, тихо подойдя, схватил его за середину туловища и в полном вооружении понес в римский лагерь. Басс немедленно приказал раздеть его догола и жестоко избить прутьями на площади. Это зрелище вызвало слезы и стоны осажденных, среди которых Елеазар был почитаем и любим, и у него было много почетных родственников. Басус, желая воспользоваться этим настроением, велел установить крест, чтобы пленника можно было сразу же привязать к нему. Иудеи не могли устоять перед страхом увидеть Елеазара распятым на их глазах: уверенные в себе и все еще тронутые жалобными воплями этого несчастного, умолявшего их избавить его от позорной и жестокой смерти, они послали к Бассу депутация с предложением вернуть ему место, если он передаст им Елеазара и предоставит полную свободу для ухода. Римский полководец принял их предложение, и капитуляция была проведена в духе доброй воли с обеих сторон. Солдаты, занявшие цитадель, не только сдали ее римлянам, но и предупредили их, что из нижнего города бегут люди. По этому совету римляне вошли в город с мечами в руках, и хотя им не удалось предотвратить бегство наиболее энергичных и бдительных, они арестовали и расправились с семнадцатью сотнями беглецов, а детей и женщин взяли в плен. Что касается гарнизона, с которым они имели дело в одиночку, то они отпустили их, вернув им Елеазара в соответствии с соглашением.

Беглецы от Махеронтия отступили в густой лес, где нашли нескольких товарищей по несчастью, которые, сбежав во время осады Иерусалима, пришли туда в поисках безопасности. Басс последовал за ними и, окружив весь лес кольцом конницы, приказал своей пехоте рубить деревья. Несчастные иудеи, видя, что их святилище разрушается, были вынуждены сражаться: самые храбрые были убиты на площади; остальные, пытаясь бежать, встретили римскую конницу, которая не дала покоя никому из них. Бойня была полной, и ни один из трех тысяч человек не спасся.

Это были последователи Иуды Галилеянина, фанатично преданные идее свободы и убежденные в том, что не могут признать никакого господина на земле, не нарушив при этом уважения к Богу, единственному суверенному владыке людей. Они первыми посеяли семена восстания, начиная с перечисления, сделанного Квиринием при Августе, после смерти Архелая, и последними упорствовали в нем, поставив во главе Елеазара, внука автора их секты. В начале войны они захватили замок Масада, когда Флор еще находился в Иудее: оттуда, как из центра, они распространились по окрестностям, занимаясь самым отвратительным разбоем. От них произошли убийцы, совершившие столько убийств и считавшиеся бы самыми злыми из смертных, если бы фанатики не превзошли их. Мы видели, как они привязались к своей крепости, из которой Симон, сын Гиораса, тщетно пытался увести их в Иерусалим; они оставались в ней до 72 года [22], когда Флавий Сильва, преемник Басса, умершего после взятия Махеронта, пришел со всеми римскими войсками, оставшимися в Иудее, и расположился лагерем перед Масадой.

Положение этого места было очень похоже на положение Махеронта: это была очень высокая скала, окруженная со всех сторон глубокими долинами: На вершину можно было попасть только по двум дорогам: одна шла на восток и из-за извилистых очертаний, которые она складывала вокруг себя, называлась Змеиной; она была очень узкой, и тем, кто по ней шел, приходилось очень беречь ноги, потому что справа и слева ее окаймляли страшные обрывы, где, если поскользнуться, можно было неминуемо погибнуть. Другая тропа с западной стороны была более пологой и легкой, но в том месте, где она наиболее сужалась, всю ширину занимала башня, закрывавшая ее, так что добраться до вершины можно было только по желанию тех, кто охранял башню, или пробившись наверх силой. На вершине, образовывавшей ровную площадку в семь вёрст в окружности, стояла крепость, построенная первосвященником Ионатасом, но расширенная и усовершенствованная Иродом. Стена, сложенная из лучшего камня, была высотой двенадцать локтей и шириной восемь локтей, ее окружали тридцать семь башен, каждая высотой в пятьдесят локтей. Дома были построены по всему периметру стены, так что вся территория посередине, которая была отличного качества и плодороднее любой равнины, могла быть возделана и освоена; это был большой ресурс во время осады. Ирод также позаботился о том, чтобы снабдить это место зерном, вином, маслом и овощами всех видов; и, как ни странно, этих запасов хватило почти на сто лет. Елеазар и его последователи пользовались ими, и когда римляне захватили город, то, что осталось, было еще свежим и неизменным. Иосиф приводит в качестве причины этого удивительного эффекта чистоту воздуха, который на такой большой высоте не смешивался ни с сыростью, ни с земными испарениями; но я полагаю, что искусство и определенные меры предосторожности должны были помочь природе. Ирод не забыл и о военном снаряжении: он разместил в Масаде достаточное количество оружия, чтобы вооружить десять тысяч человек, а также большое количество железа, латуни и свинца, чтобы изготовить новое оружие, если таковое понадобится. На таком высоком месте не хватало воды: чтобы избежать этого неудобства, Ирод вырыл большое количество резервуаров для хранения дождевой воды. В этой крепости, подготовленной и оборудованной таким образом, он построил себе большой и красивый дворец, укрепленный как военное место: это было убежище, которое он намеревался обеспечить себе на случай позора, если иудеи восстанут в пользу князей из рода Асмонеев, которых он свергнул, или если ненависть Клеопатры, с которой он давно враждовал, вооружит против него Антония и римлян.

Флавий Силва, предприняв штурм этой крепости [Масады], начал с того, что окружил скалу стеной, снабженной грозными и надежными караульными постами, чтобы осажденным невозможно было бежать. Затем он разбил лагерь как можно ближе к скале; а поскольку провизию и воду приходилось доставлять издалека, эту повинность он возложил на побежденных иудеев. Предстояло найти место, откуда можно было бы обстреливать стену. Захватив без особого труда башню, преграждавшую западный путь, Флавий обнаружил возвышенность из камня, обладавшую шириной и значительным выступом, но все еще на триста локтей ниже стены Масады. Его не испугал огромный объем работ, необходимый для достижения такой высоты. На плато скалы он возвел насыпь высотой в двести локтей, а поверх нее – каменный массив высотой и шириной в пятьдесят локтей. На этом массиве установили деревянную башню, полностью обитую железными пластинами, высотой в шестьдесят локтей, что на десять локтей превышало высоту стены. Оттуда римляне, используя различные метательные орудия, обрушили такой град стрел и камней, что вскоре очистили стену от защитников, так что никто из осажденных не смел показываться. Одновременно таран бил по стене, и, хотя с трудом, ему удалось пробить брешь. Однако Элеазар позаботился о возведении внутри новой стены, которая остановила осаждающих.

Эта стена была построена с умом и хитростью. Ее сложили не из камня, который, сопротивляясь ударам тарана, позволял бы машине наносить полномасштабные удары. Иудеи использовали только дерево и землю: так что удар тарана смягчался податливым материалом, и если он расшатывал каркас, то земля, осыпаясь, уплотнялась, делая конструкцию прочнее. Флавий, видя бесполезность тарана, приказал поджечь стену: солдаты забросали ее горящими факелами. Огонь вспыхнул, но северный ветер погнал пламя в сторону римских осадных машин, грозя их уничтожить. Внезапно – что и осаждающие, и осажденные сочли прямым вмешательством Бога – ветер переменился, и стена сгорела дотла. Римляне вернулись в лагерь в радости, решив штурмовать крепость на рассвете. Ночью они бдительно охраняли периметр, чтобы никто не смог бежать.

Элеазар не помышлял ни о бегстве, ни о позволении бежать другим. Уже давно решив умереть, он планировал массовое самоубийство всех, кто находился в Масаде. Собрав храбрейших, он убеждал их: «Пришло время доказать делом нашу клятву – скорее погибнуть, чем признать власть кого-либо, кроме Бога. До сих пор мы отвергали даже безопасное рабство. Каков же позор – принять теперь рабство вместе с пытками от римлян, если мы живыми попадем в их руки? Воспользуемся милостью Бога, давшего нам власть над собственной судьбой. Его гнев против нашего народа явлен в бедствиях последних лет. Мы не вправе роптать, ибо виновны, но Он оставил нам выход – избежать плена. Пусть достойная смерть от рук друзей спасет наших жен от надругательств, а детей – от рабства. Умрем свободными, оказав друг другу эту честь. Но сперва уничтожим всё, что могло бы стать добычей врагов. Оставим только провизию – свидетельство, что нас погубила не нужда, а доблесть».

Речь не сразу возымела эффект. Некоторые, охваченные ужасом смерти и жалостью к детям и женам, колебались. Элеазар, укоряя их в слабости, сумел заразить их своей фанатичной решимостью. Все согласились. Сначала они зарезали жен и детей, считая это последним проявлением любви. Тела сложили во дворце Ирода, туда же свезли все ценности. Затем десять человек, избранных жребием, убили остальных. Добровольцы легли рядом с мертвыми, подставив горло для удара. Последний из десяти поджег дворец и покончил с собой. Всего погибло 960 человек, включая женщин и детей. Лишь две старухи и пятеро детей спаслись, спрятавшись в подземелье во время резни.

На рассвете римляне, готовясь к штурму, были ошеломлены тишиной и дымом. Криком они попытались вызвать противников, но вышли лишь те две женщины. Они рассказали о трагедии. Римляне потушили огонь и, войдя во дворец, увидели груды полуобгоревших тел. Ужас смешивался с восхищением перед мужеством людей, предпочтивших смерть плену. Флавий, оставив гарнизон в крепости, отступил в Кесарию.

Взятие Масады стало последним подвигом римлян в войне против иудеев. Это событие произошло 16 числа месяца Ксантика в 72 году от Рождества Христова, и, таким образом, вся война длилась шесть лет, начавшись 16 числа месяца Артемисия в 66 году. Как мы видели, итогом этой войны стало уничтожение значительной части иудейского народа, а также конфискация их земель. Еще в 71 году Веспасиан приказал продать земли и города в пользу казны. От этого указа он освободил только город Эммаус с прилегающими территориями, где основал колонию из восьмисот ветеранов, названную Никополем, или Городом Победы. Царство Агриппы, которое оставалось верным союзу с римлянами, не подлежало наказанию за мятеж и просуществовало до смерти этого правителя.

Иудеи, рассеянные по всей империи, сохранили право жить спокойно и пользоваться теми же привилегиями, что и прежде. Их не наказывали за преступления соплеменников, за исключением того, что Веспасиан обязал их платить подать в размере двух драхм в Капитолий вместо Иерусалимского храма.

Однако неукротимое упорство некоторых привело к новым бедам. Среди убийц, последователей Иуды Галилеянина, были и такие, кому удалось бежать в Александрию. Там они продолжили сеять смуту, вместо того чтобы радоваться спасению от заслуженной казни. Они призывали местных жителей бороться за свободу, не признавать римлян господами и почитать лишь Бога как единственного владыку. Их дерзость дошла до того, что они убивали тех, кто противился их мятежным идеям, а тех, кто поддавался их влиянию, открыто подстрекали к восстанию.

Старейшины иудейского совета в Александрии, опасаясь, что бесчинства этих фанатиков будут поставлены в вину всей общине, созвали народное собрание. Они убедили народ, что ради общей безопасности необходимо схватить убийц и передать их римским властям. Народ последовал их совету: шестьсот мятежников были схвачены, а те, кто бежал в Верхний Египет, доставлены обратно в Александрию.

Самое удивительное, что никого из этих фанатиков не удалось образумить. Их фанатизм был настолько силён, что даже под пытками они отказывались признавать Цезаря своим господином. Даже дети предпочитали умереть в мучениях, но не отрекались от своих убеждений.

Хотя этот мятеж был подавлен в зародыше, он привлек внимание Веспасиана к расколу в иудейской общине, связанному с храмом Онии [23], построенным в Египте по образцу Иерусалимского. Император, видя неискоренимую склонность иудеев к мятежам, опасался, что храм Онии, ставший для них единственным святилищем, может стать центром новых волнений. Поэтому он приказал Лупу, префекту Египта, разрушить его. Луп ограничился закрытием храма, но его преемник Павлин разграбил его и запретил иудеям приближаться к нему. Так иудейское богослужение было полностью уничтожено, не оставив даже тени, которая могла бы его сохранить. Храм Онии просуществовал 223 года.

Дух мятежа проник и в среду киренских иудеев. Некто Ионафан, ткач по профессии и приверженец убийц, бежал в Киренаику и выдавал себя за пророка. Обещая чудеса, он уговорил часть черни последовать за ним в пустыню. Иудейские старейшины, обеспокоенные этим, предупредили Катулла, правителя Ливийской Пентаполя [24]. Тот отправил войска, разогнал сборище и захватил Ионафана живым.

Чтобы избежать казни, Ионафан стал лжесвидетельствовать, обвиняя самых богатых соплеменников в том, что они стояли за его действиями. Катулл с жадностью слушал эти клеветнические измышления, желая приписать себе славу окончательного подавления иудейского восстания. Он раздул дело, изображая его как масштабный заговор, и без доказательств казнил более трех тысяч человек, конфисковав их имущество.

Дело зашло ещё дальше: по наущению Катулла Ионафан и его сообщники стали обвинять знатных иудеев Александрии и Рима, включая Иосифа Флавия, в пособничестве мятежу. Это заставило Веспасиана лично разобраться в ситуации. В отличие от многих правителей, для которых обвинение было равносильно виновности, он тщательно изучил дело. Подлог был раскрыт: Ионафан, доставленный в Рим, был высечен и сожжён заживо. Катулл избежал наказания благодаря мягкости римских законов, но вскоре умер от мучительной болезни, став жертвой божественного возмездия.

Этим событием Иосиф Флавий завершает свою «Иудейскую войну» – ценнейший памятник истории, авторитет которого непререкаем. Он не только был очевидцем описываемых событий, но и публиковал свой труд при жизни других свидетелей, включая Веспасиана, Тита и царя Агриппу, которые могли бы опровергнуть его, если бы он исказил факты.

Впрочем, моя похвала искренности и точности Иосифа относится лишь к ключевым событиям и их основным обстоятельствам. Читая его, нетрудно заметить в нём тщеславие, некоторую доверчивость, лесть сильным мира сего – качества, не способствующие абсолютному доверию к автору. Добавьте к этому напыщенный стиль, изобилующий ненужными украшениями, длиннотами и неуместными философскими рассуждениями. Однако эти недостатки не умаляют ценности его труда.

Он был плодовитым писателем. Помимо «Истории Иудейской войны», которая, несомненно, является его самым важным произведением и которую он написал на своем родном языке и на греческом [25], в то время, как я уже отмечал, когда факты были совсем свежими, мы имеем от него «Древности иудаизма» в двадцати книгах, его жизнь, написанную им самим, две книги против Апиона и небольшое сочинение о семи братьях Маккавеях.

Он написал свои «Древности», чтобы распространить знания об истории своего народа среди тех, кто говорил и слышал греческий язык, восходящий, по словам Моисея, к происхождению мира. Это полезный труд, и он был бы еще более почитаем, если бы автор в некоторых местах не пытался скрыть величественную простоту Писания, а в других, наоборот, принизить чудеса силы и благости Божьей, чтобы сделать их более правдоподобными для своих читателей.

Его жизнь служит заключением к его труду о древностях. Он не жалеет похвал в свой адрес, и мы были бы склонны думать о нем более высоко, если бы он не говорил так много.

Его «Древности» посвящены некоему Эпафродиту, который, возможно, был знаменитым вольноотпущенником Нерона, преданного смерти Домицианом. Сам он уверяет, что завершил этот великий труд в тринадцатый год правления этого императора, который был пятьдесят шестым в его возрасте.

Его книги против Апиона, также посвященные Епафродиту, являются продолжением его труда о древностях и апологией его нации против клеветы, распространяемой некоторыми греческими писателями, главным из которых был Апион Грамматик, и возобновленной некоторыми из тех, кто читал труды Иосифа.

Рассказ о мужественной смерти Маккавеев и их матери попахивает декламацией, а его целью является утверждение максимы, более достойной стоической гордости, чем принципов истинной религии, которая связывает все с Богом. Иосиф предлагает показать, что разум должен и может стать хозяином страстей, и доказывает свой тезис, приводя примеры добродетели, в которых он должен был бы признать силу Бога, приходящего на помощь человеческой немощи.

Что касается Иосифа, то мне нечего добавить к тому, что я уже сказал о нем в основной части моей «Истории». Он принадлежал к священническому роду, первому из двадцати четырех классов, на которые Давид распределил потомков Аарона. По матери он принадлежал к царскому дому Асмонеев. После разорения своей страны он жил в Риме под покровительством императоров Веспасиана, Тита и Домициана, от которых получил множество знаков внимания. У нас нет свидетельств того, что он жил после правления последнего из этих императоров.

Примечания:

[1] Если мы согласимся с месье д'Анвилем в его «Диссертации о размерах древнего Иерусалима», что стадион, используемый здесь Иосифом, на одну пятую короче олимпийского стадиона, то окружность Иерусалима сократится до трех тысяч трехсот шагов.

[2] Господин д'Анвиль в цитированном мною эссе доказывает, что эта башня занимала то же место, где сегодня стоит замок Пизано.

[3] Г-н д'Анвиль считает, что площадь храма гораздо больше. См. его доказательства и доводы.

[4] Эта четверть лиги будет равна всего шестистам шагам, если придерживаться измерения стадиона, указанного в первом примечании.

[5] Кантон Самарии.

[6] В месяце ксантике, который считается соответствующим нашему месяцу апрелю.

[7] В тексте Иосифа говорится, что первая стена была построена седьмого числа месяца Артемисий, что соответствует нашему месяцу май. Однако эта дата не согласуется с некоторыми последующими, как отметил М. де Тиллемон в примечании XXXIII о разорении евреев. Поскольку подобные рассуждения не входят в план его работы, я исключил дату 7 мая, не решившись, однако, принять дату 28 апреля, которую г-н де Тиллемон заменяет предположительно.

[8] MATTHEW, XXIV, 21, и MARC, XIII, 19.

[9] FLAVIUS JOSPHEUS, Jewish War, VI, 11.

[10] Этот месяц соответствует нашему месяцу маю.

[11] Tacitus, Histories, V, 11.

[12] Отец Иосифа назван в тексте. Но поскольку во время осады он больше нигде не упоминается, а мать Иосифа, напротив, упоминается до и после рассматриваемого места, я последовал исправлению М. д'Андилли и М. де Тиллемона.

[13] Апрель.

[14] Июль.

[15] В тексте Иосифа написано: «за недостатком людей», что кажется мне неясным. Я полагаю, что вместо слова άνδρών, мужчины, следует читать άρνών, ягнята.

[16] Этот месяц соответствует нашему августу.

17] Сентябрь.

[18] OSÉE, III, 4.

[19] М. де Тиллемон считает, что римляне распахали только место храма, а не весь город; и он откладывает это событие до времени последнего опустошения иудеев при Адриане. См. его рассуждения, том II «Истории императоров», примечание 5, о восстаниях евреев.

[20] См. записи о правлении Веспасиана, год правления в Риме 824.

[21] Эти наблюдения согласуются с традицией, подтвержденной Иосифом, Древности, VIII, 6, согласно которой бальзам был принесен Соломону царицей Савской.

[22] Год Рима 823.

[23] Об основании этого храма см. Rollin’s Histoire Ancienne, t. IX, p. 36, l. XXI, §3.

[24] Небольшое государство, столицей которого была Кирена.

[25] Флавий Иосиф, Иудейская война, I, 1.

ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ ТИТА.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ IX. – ТИТ ЦЕЗАРЬ VII. ГОД Р. 830. ОТ Р. Х. 79.

Тит одним указом подтверждает все пожалования и милости, дарованные его предшественниками.

Его мягкость и умеренность по отношению к Домициану. Он изгоняет доносчиков. Отправляет Беренику прочь.

Извержение Везувия. Смерть Плиния Старшего.

ТИТ АВГУСТ VIII. – ДОМИЦИАН ЦЕЗАРЬ VII. ГОД Р. 831. ОТ Р. Х. 80.

Сильная чума.

Ужасный пожар в Риме.

Освящение амфитеатра, начатого Веспасианом и завершенного Титом, который по этому случаю устраивает для народа великолепные игры.

СЕКСТ ФЛАВИЙ СИЛЬВАН [1]. – Т. АННИЙ ВЕР ПОЛЛИОН. ГОД Р. 832. ОТ Р. Х. 81.

Тит умирает тринадцатого сентября.

После смерти Веспасиана его старший сын Тит был без затруднений признан императором сенатом и солдатами. Не то чтобы Домициан, чьи амбиции были необузданны, не желал оспаривать власть у брата или по крайней мере разделить её с ним. Он задумывал предложить солдатам двойное вознаграждение по сравнению с тем, что давал Тит; он утверждал, что завещание их отца было подделано и что Веспасиан намеревался, чтобы оба его сына совместно правили империей. Эти заявления полностью опровергались всем поведением Веспасиана, который всегда проводил резкое различие между своими двумя сыновьями, разделяя власть и управление со старшим и обращаясь со вторым с такой строгостью, которую не раз приходилось смягчать благодаря увещеваниям и мольбам Тита. Таким образом, жалобы Домициана не имели иного эффекта, кроме как всё больше выявлять его дурное сердце и внушать Титу подозрения, которым ему следовало бы, ради своей безопасности и блага империи, уделять больше внимания.

Нет никого, кто не знал бы этого императора под славным титулом «Утешение человеческого рода». Он заслужил его своей неизменной и всеобщей добротой; и всё, что мы можем сказать о его правлении, сводится почти исключительно к доказательствам этого прекрасного характера.

Сразу же он заявил о себе указом, продиктованным его благожелательным нравом. Его предшественники, начиная с Тиберия, установили правило считать все пожалования [2], сделанные из имущества республики теми, кому они наследовали, аннулированными со смертью дарителей; частные лица, получившие их, должны были добиваться подтверждения у нового принцепса. Тит избавил их от этой обременительной необходимости и общим эдиктом подтвердил все пожалования своих предшественников. Его пример стал законом и был соблюден последующими правителями.

Вступая в должность великого понтифика, он заявил, что принимает это священное достоинство как обязательство сохранить свои руки чистыми и никогда не запятнать их кровью какого-либо гражданина. Он сдержал слово; и в течение своего правления, к сожалению, слишком короткого, он не приговорил к смерти никого, хотя у него не раз был повод проявить законную месть.

Два патриция были уличены в заговоре против него. Тит, верный своим принципам милосердия и клятвенно утверждавший, что предпочел бы погибнуть сам, чем убивать, призвал виновных и убеждал их оставить безумный замысел достичь власти, которой распоряжается лишь порядок судьбы. Он пообещал им даровать всё, чего бы они ни пожелали; и поскольку мать одного из них отсутствовала в Риме, он отправил к этой даме гонца, чтобы успокоить её тревогу и заверить, что жизнь её сына вне опасности. Наконец, он пригласил заговорщиков на дружескую трапезу с собой; а на следующий день, присутствуя на гладиаторских играх, посадил их рядом с собой. И когда ему, по обычаю, подали оружие бойцов, чтобы он мог осмотреть, в хорошем ли оно состоянии, он доверчиво вручил его тем, кто совсем недавно строил планы против его жизни.

Его брат не переставал устраивать ему козни: он почти открыто подстрекал войска к мятежу; строил планы, чтобы удалиться от двора. Но Тит так и не смог решиться не только казнить столь преступного брата, но даже ограничить его свободу или выказать ему меньше уважения: он сделал его своим соправителем в консульстве. С первого дня своего правления он объявил ему, что, не имея сыновей, считает его своим преемником, и продолжал придерживаться того же языка. Более того, в тайных беседах он часто со слезами умолял его ответить, наконец, на его доброту и платить ему дружбой за дружбу.

Князь, столь исполненный мягкости, был далек от того, чтобы принимать или терпеть гнусные доносы, которые, превращая в преступления оскорбления величества простые, часто невинные слова, долгое время были бичом честных людей. Он полностью отменил этот обычай и выразился на этот счет следующим образом: «Эти мнимые преступления касаются либо меня, либо моих предшественников. Что до меня, то я не могу быть ни оскорблен, ни унижен, ибо не совершаю ничего достойного порицания; а речи, не имеющие иной опоры, кроме лжи, заслуживают лишь презрения. Что же касается императоров, правивших до меня, то пусть они сами мстят за свои обиды – если, конечно, они действительно причастны правам Божества». Таким образом, доносчики не только не находили у него доступа, но и те, кто еще оставался от бесчинств прежних правлений, испытали на себе справедливую строгость Тита. Одни были просто изгнаны из Рима; другие, более виновные, после бичевания на площади и позорного шествия по амфитеатру, были либо проданы в рабство, либо сосланы на пустынные острова. Он даже принял меры на будущее и мудрыми постановлениями попытался обуздать преступные козни тех, кто использовал законы для угнетения невинных и умножения собственного богатства.

Он был так склонен к благодеяниям, что, даже если не считал возможным удовлетворить просьбу, все же давал надежду; и когда его приближенные осмелились заметить ему, что он, возможно, обещает больше, чем может выполнить, он ответил: «Ни один гражданин не должен уходить от своего государя неудовлетворенным». Всем известны слова, которыми он выразил сожаление о том, что пропустил день, не отметив его никаким благодеянием: «Друзья мои, – сказал он за ужином, – я потерял день» – фраза, навеки запечатленная в анналах человечества и достойная большей славы, чем все победы Александра и Цезаря.

После этого излишне добавлять, что Тит никогда никому не причинил несправедливости, никогда не лишал законного владельца его имущества. Он даже не принимал установленных обычаем подношений, считавшихся добровольными знаками народной любви к своему государю.

Будучи по натуре столь же общительным, какими первые граждане Рима были когда-то по необходимости, если он устраивал гладиаторские бои, то позволял толпе самой решать число и выбор бойцов. Купаясь в термах, которые построил, он допускал туда и простой народ. Впрочем, Светоний замечает, что даже в самых непринужденных ситуациях он умел сохранять свое достоинство и не унижал величия верховной власти; и мы уже видели, что Тацит дает ему ту же характеристику.

Его мягкое и простое обращение в частной жизни покоряло сердца всех, кто его окружал. Он заслужил право иметь друзей – преимущество, крайне редкое в столь высоком положении; и он выбирал их так хорошо, что те, кому он доверял, сохранили свое влияние и при добродетельных государях, правивших после него.

Он понимал цену дружбы и исполнял ее обязанности. Будучи почти ровесником Британника, он воспитывался вместе с этим юным принцем, имел тех же учителей и получил те же наставления. Они были так близки, что рассказывали, будто во время рокового пира, оборвавшего жизнь сына Клавдия, Тит, сидевший рядом с ним, выпил часть отравленной чаши и долго после этого тяжело болел. Став императором, он не забыл того, чье общество украшало его детство: он приказал изготовить две статуи Британника – одну золотую, которую поместил во дворце, и другую, из слоновой кости, конную, чтобы ее носили вместе с изображениями богов и великих мужей во время торжественных игр на арене.

«Что кажется мне чрезвычайно примечательным, так это то, что верховная власть, чьи соблазны часто оказывались губительными для характеров, казавшихся добродетельными в частной жизни, усовершенствовала хорошие качества Тита и исправила его недостатки; ибо при правлении его отца его поведение не было безупречным и полностью свободным от пятен. Ему особенно ставили в вину различные проявления суровости при исполнении обязанностей префекта претория и большой беспорядок в нравах. Дело зашло так далеко, что, если верить Светонию, люди составляли себе мрачное представление о вступлении Тита на высший пост и опасались увидеть в нем нового Нерона.

Я не сомневаюсь, что в этих словах есть преувеличение и что желание создать эффектный контраст между Титом-цезарем и тем же Титом-императором заставило сильно сгустить краски при изображении его прежнего поведения. Мы видели, что предполагаемые акты суровости, в которых его упрекали при жизни отца, были актами правосудия против преступников и необходимыми мерами для обеспечения жизни принца и общественного спокойствия. Привычка к справедливости и доброте уже давно укоренилась в нем, когда он взял бразды правления империей: в этом нам предоставило несколько доказательств иудейская война.

Не так легко оправдать Тита по обвинениям, касающимся распущенности нравов. Его дом, пока был жив Веспасиан, состоял в значительной части из пантомимов, евнухов и толпы молодых рабов, назначение которых целомудренное перо не осмеливается назвать. Его любовь к Беренике, воспетая самым нежным из наших поэтов, известна у нас всем: именно в этом важном пункте вседозволенность верховной власти его исправила.

Одним из первых проявлений власти, врученной в его руки, было удаление Береники, которую он любил и которая любила его. Эта принцесса, дочь Агриппы Первого, сестра Агриппы Второго, была сначала замужем за Иродом, царем Халкиды, своим дядей, а после смерти Ирода – за Полемоном, царем Киликии, от которого она отделилась [3]. Ее поведение было далеко не безупречным, и ее даже подозревали в кровосмесительной связи с братом: но она обладала грацией, умом, ловкостью, благородством чувств, великолепными манерами; и этими разными чарами она сумела понравиться Титу, который познакомился с ней во время Иудейской войны. Она последовала за ним в Рим после взятия Иерусалима и, живя с ним во дворце, считалась предназначенной стать его законной супругой, присваивая себе заранее все влияние и все почести. Тем не менее, кажется, Тит прервал свои отношения с ней еще при жизни отца и даже удалил ее, но, вероятно, с обещанием вернуть. Как только она узнала, что этот принц стал полностью хозяином своих действий, она приехала в Рим и обнаружила, что основа ее надежд стала их крушением: Тит, став императором, проникся чувствами, соответствующими его положению. Более строгий к себе с тех пор, как его поступки зависели только от его воли, он был поражен неудобством брака, который не понравился бы всем римлянам. Известно, что они не признавали иного благородства, кроме своего собственного, и что короли и королевы были для них не более чем коронованными рабами. Брак Антония с Клеопатрой был единодушно осужден: и какое сравнение между Клеопатрой, могущественной царицей, происходившей из длинного ряда царей, и Береникой, которая имела только титул царицы и чья сестра Друзилла вышла замуж за Феликса [4], вольноотпущенника Клавдия! Тит, убежденный, что его главный долг – не давать тем, кто ему подчиняется, никакого повода для обоснованной критики и жалоб, победил себя и, пожертвовав своим влечением ради государственного интереса, отослал Беренику навсегда.

Светоний не утверждает прямо, что Тит удалил от своего двора всю эту развратную толпу, которая долго пятнала его репутацию; но этот принц так от нее отстранился, что, когда его пантомимы имели блестящий успех на сцене и привлекли аплодисменты, соответствующие страсти, которую толпа питала к их искусству, Тит не проявил к этому никакого интереса и даже воздерживался от того, чтобы смотреть их выступления.

Его также упрекали в расточительности на пирах, которые он часто затягивал до полуночи в компании друзей, любивших стол и хорошую кухню: он распространил свою реформу и на этот пункт, как и на другие предосудительные стороны своего поведения. Он желал, чтобы веселье и свобода царили на его пирах, но без всякого излишества, и одна лишь добродетель давала право на его дружбу.

Наконец, некоторые обвиняли его в жадности к деньгам, и Светоний утверждает как о непреложном факте, что он участвовал в грязных торговых операциях, которые вел его отец. Однако мы видели, что уже тогда он осуждал их непристойность: но, став полновластным правителем, он полностью смыл это пятно поступками, не только свободными от всякого несправедливого вымогательства, но щедрыми и великолепными.

Таково изменение, которое верховная власть произвела в Тите. Он убедил себя, что первое место ограничивает его свободу и что, по мере того как он может больше, ему позволено меньше. Это он ответил человеку, удивленному тем, что он отказал ему в том, о чем сам ходатайствовал перед Веспасианом. «Есть большая разница, – сказал он ему, – между ходатайством перед другим и самостоятельным решением; между поддержкой просьбы и обязанностью ее удовлетворять».»

Счастье, которым наслаждались римляне под властью принца, занятого исключительно заботой об их благополучии, было омрачено тремя великими бедствиями: извержением Везувия, эпидемической и заразной болезнью и страшным пожаром в Риме. Первое из этих трех бедствий является одновременно самым значительным и самым губительным, и оно приобрело для нас новый интерес благодаря недавнему открытию города, погребенного под землей этим яростным катаклизмом и вновь найденного почти в целости спустя семнадцать столетий. По этим причинам я считаю, что не должен опасаться подробностей в описании столь памятного события.

И прежде всего замечу, что до времени, о котором я говорю, гора Везувий не была известна теми violentными извержениями пламени, которые впоследствии так [5] часто повторялись и причиняли столько опустошений. Если подобное и случалось прежде, память об этом не сохранилась; судить об этом можно лишь по догадкам. Открытый кратер вулкана, огонь, видимый ночью, и дым, поднимавшийся днем, земля, покрытая на некотором расстоянии пеплом и обожженными камнями, частые землетрясения в окрестностях – все это позволяло заключить, что здесь скрывается пламя, которое некогда было сильнее и яростнее, но затем угасло за недостатком вещества, способного его питать. Это можно вывести из совокупных свидетельств поэта Лукреция, Диодора Сицилийского и Страбона, которые все писали и умерли до царствования Тита. Плиний Старший, которому предстояло погибнуть при извержении, о котором я рассказываю, холодно упоминает Везувий в нескольких местах своей «Естественной истории», не отмечая никаких особенностей, которые делали бы эту гору примечательной. Сенека, посвятивший всю шестую книгу своих «Естественных вопросов» исследованию причин землетрясений и в частности того, которое при Нероне, во время консульства Регула и Вергиния, опустошило Кампанию и нанесло огромный ущерб городам Помпеи и Геркулану, по-видимому, не обратил никакого внимания на соседство Везувия, о котором не говорит ни слова. Таким образом, люди жили в полной безопасности и не считали, что им следует опасаться умеренного огня, выходившего через довольно узкое отверстие, последствия которого даже казались благотворными, судя по красоте и плодородию окрестных полей.

24 августа [6] первого года правления Тита, что соответствует 79 году от Рождества Христова, в час пополудни появились предвестники ужасного бедствия, которое должно было научить соседей Везувия бояться его. Плиний Младший, находившийся тогда со своим дядей в Мизене, сообщает, что там увидели нечто вроде огромного облака необычной формы, которое, подобно сосне, сначала поднялось на значительную высоту, образовав как бы ствол, от которого расходились ветви. Это облако то было белым, то становилось грязным и покрывалось пятнами, в зависимости от того, несло ли оно с собой пепел или землю. Откуда оно появилось? Этого в Мизене не знали; и Плиний Старший, командовавший римским флотом в этом порту, немедленно приказал снарядить легкое судно и отправился, будучи столь же храбрым, сколь и любознательным наблюдателем, чтобы вблизи исследовать необычное явление.

Все было ужасающим: violentные толчки земли, сотрясение гор до самых их оснований, подземные громовые раскаты, протяжные ревы, от которых дрожал берег, раскаленная, почти горящая почва, кипящее море, небо в огне – казалось, все стихии вступили в войну, жертвами которой должны были стать люди.

Эта яростная встряска была следствием огня, разгоревшегося в недрах земли и с трудом пробивавшего себе путь наружу.

Наконец он преодолел препятствия: с грохотом выбросил камни чудовищной величины, которые, вылетев из жерла вулкана, падали обратно под собственной тяжестью и скатывались по склону горы. Появились языки пламени, вскоре за ними последовал густой дым, затмивший воздух, скрывший солнце и превративший день в страшную ночь.

Тогда ужас достиг предела; каждый думал, что настал его последний час; расстроенное воображение усугубляло действительную опасность призрачными страхами перед фантомами и великанами, которые, как казалось, мерещились в темноте; люди убеждали себя, что природа полностью перевернулась, что мир гибнет и вот-вот вернется в хаос: одни покидали свои шатающиеся дома, готовые рухнуть на них, и искали спасения на улицах и в полях; другие бежали из полей в города и дома; те, кто был в море, изо всех сил старались достичь суши, а те, кто был на суше, устремлялись к морю; каждому казалось, что место, где его не было, обещало лучшее убежище.

Между тем налетели огромные тучи пепла, заполнившие воздух, землю и море; они донеслись до Рима в таком количестве, что затмили там дневной свет, и удивление было столь же велико, как и ужас, потому что причина столь странного явления оставалась неизвестной в столице. Пепел перелетел даже моря и, если верить Диону, достиг Африки, Сирии и Египта; но вблизи он стал жестоким бедствием и самой губительной частью казни, обрушившейся на несчастную страну. Он падал таким густым и быстрым дождем, что Плиний Младший [7], находившийся тогда в окрестностях Мизена, более чем в пяти лье от Везувия по прямой линии, вынужденный сесть с матерью у дороги из страха быть раздавленным толпой беглецов в темноте, рассказывает, что им приходилось время от времени вставать, чтобы стряхнуть пепел, который без этой предосторожности покрыл бы их и даже задушил; а его дядя, подошедший гораздо ближе к опасности и находившийся тогда в Стабиях, где он спал, был разбужен друзьями и слугами, предупредившими его, что двор дома наполняется пеплом, смешанным с обгоревшими и неровными камнями, так что он рисковал оказаться вскоре осажденным и запертым без возможности выйти.

Города Помпеи и Геркуланум испытали бедствие, которое едва не постигло дом, откуда спасся Плиний, и были погребены под ужасными грудами пепла. Этот пепел, размягченный дождями, обычно сопровождающими извержения Везувия, и смешанный с потоками расплавленных веществ – металлов, серы, руд всех видов, стекавших с вершины горы и затвердевавших при остывании, образовал плотную массу, заполнившую улицы и пустоты зданий. Поднявшись выше их наибольшей высоты, она так полностью погребла эти несчастные города, что глаз уже не мог различить ни малейшего следа их. Не нужно и говорить, что тот же пепел нанес огромный ущерб землям, людям и скоту. Дион утверждает, что он убивал птиц в воздухе и рыб в море.

Кажется, бедствие бушевало с полной силой в течение трех дней и утихло лишь на четвертый; ибо Плиний Старший умер на второй день пожара, и только на третий день после его смерти наступило достаточно спокойствия, чтобы отправиться на поиски его тела и воздать ему последние почести.

Авторы не сообщают, было ли число погибших значительным. Опасность предупредила угрозами, прежде чем стать крайней, и у людей было время бежать на достаточно большое расстояние, чтобы спасти свою жизнь. Поэтому мы не считаем нужным верить Диону относительно участи жителей Помпей и Геркуланума, которых он утверждает, будто бы застал врасплох пеплопад в театрах их городов. Народ этих мест, столь близких к опасности, несомненно, рассеялся по окрестностям; кроме того, театр Геркуланума, раскопанный и исследованный, как я уже говорил, несколько лет назад, не представил любопытным взорам ни одного мертвого тела. Однако более чем вероятно, что, если бы они там были, они сохранились бы в затвердевшей массе, которая окружила и пропитала их, подобно тому как там нашли виноград, орехи, фундук, пшеницу, хлеб, оливки, пирог диаметром в фут – все обгоревшее внутри, но сохранившее внешнюю форму.

Поскольку мне пришлось упомянуть об этом открытии города Геркуланума, найденного после стольких веков на глубине десяти туазов [около 20 метров], я не знаю, простит ли меня читатель, если я не дам ему здесь некоторого представления о столь необыкновенном событии. Я буду использовать в основном собственные слова одного писателя [8], столь же выдающегося в литературе, сколь и в судебном ведомстве, который побывал на месте, все видел своими глазами и счел за удовольствие поделиться с публикой своими наблюдениями, а также наиболее важными сведениями из наблюдений других.

В начале этого века некоторые жители деревни Резина, расположенной на берегу моря недалеко от Везувия, копая колодец, нашли несколько кусков античного желтого мрамора и греческого мрамора разных цветов. В 1711 году принц д’Эльбёф, приведенный в Неаполитанское королевство приключениями, не относящимися к моему предмету, нуждаясь в мраморной пыли для изготовления статуй в загородном доме, который он строил в Портичи, деревне близ Резины, приказал копать землю у воды в том же колодце, где уже находили фрагменты мрамора. Тогда обнаружили храм, украшенный колоннами из восточного мрамора и статуями, которые были извлечены и отправлены принцу Евгению Савойскому. Подобное открытие должно было пробудить желание продолжить поиски; однако они прервались до декабря 1738 года, когда король Обеих Сицилий дон Карлос, имеющий загородную резиденцию в Портичи, приказал продолжить раскопки в пещере, начатые принцем д’Эльбёфом, и прорыть боковые штольни. На глубине десяти туазов [~20 м] раскопки вышли прямо к центру театра, части которого постепенно открывались взорам. Затем прорыли подземные ходы во всех направлениях, но низкие и узкие, так что объекты можно было различать лишь при свете факелов, что делало наблюдение трудным и неполным. Эти трудности не помешали постепенно обнаружить почти весь город Геркуланум; и убедились, что он не был разрушен или поглощен, а просто покрыт и погребен веществами, выброшенными вулканом. Стены в большинстве мест сохранили почти вертикальное положение или, по крайней мере, наклонились только в сторону моря, будучи сдвинуты тяжестью земли, обрушенной Везувием.

Поскольку город Геркуланум не был разрушен [примечание: имеется в виду, что он был погребен под слоем вулканических пород, но не уничтожен полностью], в нем можно найти все, что должно быть в городе: общественные и частные здания, храмы, театры, дома, множество статуй, среди которых некоторые очень красивы, барельефы, прекрасно сохранившиеся фрески (за исключением цвета, который кажется потускневшим), надписи, монеты, мебель всех видов – вазы, урны, столы, лампы, канделябры и прочие подобные вещи, вплоть до фруктов и хлеба, как я уже отмечал.

Что меня удивляет, так это то, что нигде не упоминается о книгах. Это открытие, уже столь ценное для литературы, стало бы еще более значимым, если бы оно вернуло нам хотя бы часть трудов великих мастеров античности – Цицерона, Тита Ливия, Саллюстия, Тацита, дошедших до нас лишь в фрагментах и с многочисленными лакунами.

Твердая масса между внешним слоем почвы и местом, где находился Геркуланум, представляет собой смесь земли, руды, раствора из пепла и песка, а также затвердевшей лавы (так здесь называют расплав, вытекающий из Везувия, который при остывании становится почти таким же твердым, как железо). Между Геркуланумом и верхним слоем почвы видны остатки другого небольшого города, отстроенного в древности поверх первого и также погребенного новыми извержениями Везувия. На слоях, последовательно покрывающих эти два города, построена нынешняя деревня Портичи, где король Обеих Сицилий и несколько придворных вельмож имеют свои загородные дома – до тех пор, пока очередное извержение не уничтожит и их, и на четвертом «этаже» не возникнет новое поселение.

Город Помпеи, разделивший судьбу Геркуланума, тоже не остался полностью забытым после своего погребения. Более того, если верить имеющимся сведениям, он был обнаружен первым, хотя и очень поверхностно. В 1689 году неаполитанский архитектор Франческо Пикетти, проводя раскопки между Везувием и морем, нашел на глубине шестнадцати футов уголь, железные дверные петли и две латинские надписи, упоминающие город Помпеи, что позволило предположить, что это и есть его древний слой. Однако работы не продолжили, и потому открытие осталось под вопросом.

Возвращаюсь к своей теме: мне осталось рассказать о смерти Плиния Старшего и об опасности, которой подвергся его племянник.

Дядя, отплывая из Мизена, спросил племянника, не хочет ли тот сопровождать его. Плиний Младший больше увлекался красноречием и изящными искусствами, чем естественными науками, и ответил, что предпочел бы остаться за изучением заданной дядей темы (ведь древние римляне, занимая высокие посты, тем не менее ценили ученость и не считали для себя зазорным быть наставниками для своих близких).

Итак, дядя отправился без племянника и, хотя видел, как все бегут, направился туда, откуда другие спасались. Он шел прямо в эпицентр опасности, сохраняя такое хладнокровие, что диктовал секретарю описание всех деталей, изменений и форм, которые принимало ужасное явление, за которым он наблюдал.

Уже лил дождь из пепла, уже летели камни, уже подводные толчки создавали внезапные мели, останавливавшие корабль, а обрушившиеся с горы земли расширяли берег и засыпали вход в бухту. Плиний, осознав масштаб угрозы, на мгновение задумался, не стоит ли повернуть назад, и кормчий его к тому склонял. Но жажда знаний перевесила. «Судьба благоволит смелым, – сказал он. – Плывем в Стабии, к Помпониану».

Там он нашел своего друга, готовившегося к бегству, как только противный ветер стихнет или переменится. Плиний обнял его, ободрил и, чтобы своим спокойствием унять его страх, принял ванну, затем сел за стол и весело ужинал (или, что свидетельствует о не меньшей силе духа, делал вид, что веселится).

Между тем вдали вздымались огненные вихри, чей блеск лишь усиливался из-за окружающего мрака. Плиний, успокаивая окружающих, говорил, что это просто пожары в покинутых крестьянами домах. Затем он лег и заснул так крепко, что храп его был слышен у дверей.

Однако, поскольку двор дома заполнялся пеплом и камнями (как я уже отмечал), его разбудили, и он стал совещаться со спутниками: стены шатались, угрожая рухнуть, но и в открытом поле было опасно из-за падающих камней. В итоге они решили уйти, защитив головы подушками, привязанными ремнями.

Наступил день, но вокруг Плиния царила тьма, которую приходилось разгонять факелами. Они двинулись к берегу, чтобы проверить, можно ли выйти в море, но оно бушевало сильнее обычного. Плиний прилег на разостланный плащ, выпил два глотка холодной воды – и в этот момент запах серы возвестил о приближении огня. Все бросились бежать; Плиний поднялся, опираясь на двух рабов, и внезапно упал, задохнувшись, вероятно, от раскаленного воздуха (ему было особенно тяжело из-за слабой груди и хронической астмы).

Через два дня его тело нашли, как я уже говорил, неповрежденным, в одежде – казалось, он просто спал.

Так погиб один из величайших умов античности, ученый и трудолюбивый писатель, ставший жертвой собственной жажды знаний. Приключения его племянника в те же дни не менее интересны, и в его собственном рассказе мы найдем новые детали, дополняющие картину описанной мной катастрофы.

Плиний Младший остался, как я уже говорил, в Мизене для занятий и действительно посвятил учёбе остаток дня; но ночь нарушила это спокойствие. Землетрясение, продолжавшееся уже несколько дней и сначала не вызывавшее особого страха, поскольку в Кампании это обычное явление, стало настолько сильным, что дом, где находились Плиний с матерью, уже не просто сотрясался, а был до основания потрясён яростными толчками, трещал и казался готовым рухнуть. Дрожащая мать поспешно бежит в комнату сына, который в тот же момент встал, чтобы разбудить её, если она спит. Они выходят и садятся на небольшой площадке между домом и морским берегом; и тут Плиний, которому тогда было восемнадцать лет, по юношеской неосмотрительности (впрочем, вызванной похвальным побуждением), берёт том Тита Ливия, читает и, по своему обыкновению, делает выписки. В это время подходит друг его дяди и, увидев мать с сыном, спокойно сидящих, причём последний занят чтением, приходит в негодование, упрекает их в неуместном хладнокровии; но его горячие слова не могут преодолеть тайного очарования, приковывающего Плиния к книге.

Был первый час дня, и свет, ещё слабый и бледный, лишь уныло озарял окрестности. Землетрясение не прекращалось, сохраняя прежнюю силу, и Плиний с матерью почувствовали себя небезопасными в том месте, где находились, решив удалиться от всех строений и покинуть город. За ними последовала толпа жителей – встревоженных, растерянных, неспособных самостоятельно принять решение и просто повторяющих действия других. Плиний упоминает здесь о множестве явлений столь же странных, сколь и ужасающих. Повозки на совершенно ровной местности откатывались назад; и хотя под колёса подкладывали камни, они не могли удержаться на месте. Море отступало, словно отталкиваемое подземными толчками, и воды, внезапно отхлынув, оставляли на берегу трепещущую рыбу. С другой стороны, надвигалось чёрное, зловещее облако, из которого в разные стороны вырывались огненные змеи – крупнее и столь же яркие, как молнии, обычно предвещающие гром.

Пришло время бежать; однако ни Плиний, ни его мать не могли на это решиться, терзаясь неизвестностью о судьбе брата одной и дяди другого. Если он ещё жив, – сказал упомянутый друг, – он хочет, чтобы вы спаслись; если погиб – его желанием было, чтобы вы остались в живых. Бегите, нельзя терять ни мгновения! – Нет, – в один голос ответили мать и сын, – мы не подумаем о собственной безопасности, пока не будем уверены в его. Услышав это, друг, тщетно уговаривавший их бежать, последовал собственному совету и удалился так поспешно, что вскоре скрылся из виду.

Вскоре облако опустилось на землю, скрыв море: оно окутало остров Капри, закрыло мыс Мизен. Тогда мать Плиния стала умолять, настаивать, приказывать сыну спасаться любой ценой. Я, – сказала она, – дряхлая и старая, сочту себя счастливой умереть, если не стану причиной твоей гибели. Сын, не менее великодушный, заявил, что решил жить только с нею. Тут же он берёт её за руку и ускоряет шаг; она следует за ним, не без труда и упрекая себя за замедление.

Уже пепел достигал их, пока ещё редкий. Плиний оглядывается и видит густую тьму, которая, подобно потоку, надвигалась по земле и была уже близко. Тогда он свернул с дороги вместе с матерью, опасаясь, что в грядущем мраке толпа, следовавшая за ними, раздавит их. Едва они сели, как наступила ночь – не та, что бывает в глухой степи без луны и звёзд, но чёрная, как в запертой комнате с погашённым светом. Не нужно описывать смятение, вопли беженцев – мужчин, женщин, детей, – считавших свою гибель неминуемой. Достаточно сказать, что все были убеждены в глобальной катастрофе, угрожающей самой природе. Плиний, не издавший ни стона, ни жалобы в столь ужасной опасности, сам объясняет свою твёрдость этой общей мыслью. Для него было горьким утешением, но всё же утешением, думать, что он погибает вместе с миром, а мир – вместе с ним. Люди не исключали даже богов из общей участи; и, следуя низким представлениям язычества о божестве, многие воображали, что боги исчезли, а падающий мир увлекает их в бездну.

Эту страшную тьму на мгновение прервал свет – не дневной, а предвестник надвигающегося пламени. Оно вспыхнуло, но не достигло места, где был Плиний. Когда оно погасло, тьма вернулась, а с ней и пепельный дождь, ещё обильнее прежнего. Наконец мрак постепенно рассеялся, словно дым или туман. Показался день; даже солнце взошло, но бледное, как при частичном затмении. Тогда люди смогли осмотреться: всё вокруг изменилось, было перевёрнуто вверх дном; земля, покрытая грудами пепла, словно снегом зимой, являла самое печальное зрелище. Плиний вернулся с матерью в Мизен. Они провели там весьма беспокойную ночь, так как землетрясение ещё не утихло. Однако ни пережитая опасность, ни угроза новой не заставили их покинуть это тревожное место, пока они не узнали о судьбе того, кто волновал их больше собственной жизни. Вести оказались горестными, как уже известно, и их тревога сменилась лишь горькой скорбью о потере достойного предмета их любви и почтения.

Плиний Старший – личность столь знаменитая, что я не могу с ним расстаться, не изложив здесь то, что нам известно о его персоне, его трудах и особенно о его невероятной страсти к учёбе. Он был родом из Вероны и, следуя обычаю римлян, сочетал занятия литературой с военной службой, гражданские обязанности с военными. Он выступал в суде, служил в армии, где занимал пост, который мы могли бы сравнить с должностью полковника у нас [примечание: буквально «мэтра де камп» – старинный военный чин во Франции]. Он также был прокуратором в Испании при императорах, а на момент смерти, как я уже говорил, командовал флотом в Мизене. Среди этих занятий, столь отвлекающих от умственных трудов, он создал множество сочинений – такое количество редко удаётся достичь даже тому, кто целиком посвятил себя учёбе и является чистым литератором.

От него сохранилась только «Естественная история», посвящённая Титу, тогда ещё цезарю, который высоко ценил автора. Это грандиозный труд, охватывающий всю природу и потребовавший колоссальных изысканий. Плиния обвиняли в том, что он часто приводил басни; и поскольку он больше читал, чем изучал природу непосредственно, этот упрёк, возможно, не лишён оснований. Тем не менее, современные натуралисты во многом его оправдали и подтвердили точность и правдивость его свидетельств в тех вещах, которые поверхностные исследователи объявляли вымышленными.

Одного этого сочинения достаточно, чтобы понять, насколько усерден был его автор в работе. Но он написал и множество других трудов, перечень которых оставил его племянник. Будучи кавалерийским офицером, он составил трактат о конных упражнениях для кавалерии. Он написал биографию Помпония Секунда, консуляра и трагического поэта, которого я не раз упоминал. Это была дань дружбе, которой Помпоний особенно его удостоил. Я уже говорил об «Истории германских войн», изложенной им в двадцати книгах. Он также создал трактат по риторике, где, подобно Квинтилиану впоследствии, вёл оратора от колыбели до зрелости. В последние годы правления Нерона всякое выдающееся дарование, всякое сочинение, отмеченное возвышенностью, возбуждало подозрительность и гнев тирана. Плиний, неспособный оставаться в бездействии, но не желая привлекать к себе излишнего внимания, нашёл компромисс: он углубился в грамматику и написал восемь книг о спорных оборотах латинского языка. После смерти Нерона он взялся за тему, более достойную его таланта, и создал в тридцати одной книге «Историю своего времени», начав с того места, где остановился известный тогда историк Ауфидий Басс. Наконец, его последним трудом стала «Естественная история».

Помимо всех этих опубликованных сочинений, он оставил племяннику сто шестьдесят тетрадей с выписками из прочитанных книг. Ибо он извлекал пользу из всего, что читал, и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой нельзя было бы найти что-то полезное.

Поражает, как при такой занятости, в высшем свете, при дворе, обременённый обязанностями, он мог создать столь многочисленные и разнообразные труды, да ещё умерев до достижения пятидесяти шести лет. Плиний обладал необычайно живым умом и страстью к учёбе, которая, как я уже говорил, граничила с одержимостью. Он проводил в посте очень мало времени и, поспав немного, посвящал работе несколько ночных часов. Перед рассветом он отправлялся на приём к Веспасиану, который, как я отмечал в другом месте, будучи бдительным и трудолюбивым, начинал аудиенции и работу очень рано. Затем Плиний исполнял свои служебные обязанности, после чего всё остальное время дня, за исключением часов, отведённых для бани, посвящалось учёбе.

И говоря о времени для бани, следует понимать лишь те минуты, когда он находился в воде. Ибо пока рабы растирали и обтирали его, ему читали вслух, а секретарь тут же делал выписки из всего, что казалось достойным внимания. Во время ужина, который по строгому правилу заканчивался летом до захода солнца, а зимой – в первый час ночи, ему также читали, и он неизменно делал заметки. Такова была его жизнь среди шума Рима. В деревне, где ничто не отвлекало его от любимого занятия, он целиком отдавался учёбе. В путешествиях – то же самое. В носилках рядом с ним сидел секретарь, который непрерывно читал и делал выписки на протяжении всего пути. По той же причине, чтобы не терять времени, он передвигался по Риму тоже в носилках.

Два эпизода, переданных его племянником, покажут, как он дорожил этой бережливостью в учёбе. Однажды, когда чтец за обедом неправильно произнёс несколько слов, один из друзей Плиния остановил его и заставил перечитать. Плиний сказал другу: «Но вы же поняли?» Тот согласился. «Тогда зачем, – добавил Плиний, – вы заставили чтеца начать заново? Из-за вашего вмешательства мы пропустили больше десяти строк». В другой раз, увидев племянника, прогуливающегося без книги, он сказал ему: «Вы могли бы не терять это время». Он считал потерянным любой момент, не отданный учёбе.

Не думаю, что можно найти более яркий пример прилежания в чтении и работе. Плиний Младший, сохранивший для нас все эти подробности, называет себя лентяем в сравнении с дядей. Всё относительно; и тот, кто здесь клеймит себя за лень, оказался бы весьма трудолюбивым на фоне большинства людей, а возможно, и многих из тех, чьей единственной профессией является литература.

Изучение природы не научило Плиния Старшего познавать и почитать её Творца. Всё его сочинение пронизано нерелигиозными максимами, которые должны напомнить нам, насколько в вопросах, касающихся Бога, человеческий разум нуждается в свете, превосходящем рассудок. Плиний собрал бесчисленное множество фактов, в которых Промысл явлен ярче солнца, – и при этом впал в эпикурейское безбожие.

Он усыновил своего племянника, сына сестры, который вследствие этого принял его имя и поддержал его славу в литературе, хотя и в другом жанре. Плиний Младший стал одним из первых ораторов своего времени и, что ещё ценнее, сочетал красноречие с прекрасной душой, благородными наклонностями, верностью всем общественным обязанностям, великодушием даже в опасных обстоятельствах и достаточной твёрдостью, чтобы рисковать состоянием и жизнью, лишь бы не изменить добродетельным друзьям. Мне ещё не раз придётся упоминать о нём в дальнейшем, и я соберу все черты, характеризующие человека, достойного уважения более за добродетели, чем за таланты.

Извержение Везувия, уже само по себе столь губительное, повлекло за собой ещё одно бедствие. Пепел, покрывший всю округу, смешиваясь с воздухом, испортил телесное здоровье людей и вызвал такую сильную чуму, что в течение долгого времени в Риме ежедневно умирало по десять тысяч человек.

Такие великие бедствия не могли не тронуть сердца Тита. Он воспринял их не просто как правитель, но как отец и не жалел ни забот, ни расходов, чтобы облегчить страдания. В отношении болезни все, что могло служить профилактикой или лечением, было разыскано и применено по его приказам. Для возмещения ущерба, понесенного побережьем Кампании, он выделил значительные средства, в частности, имущество тех, кто погиб во время пожара, не оставив наследников, и чьи владения, следовательно, отошли в казну. Он поручил двум консулярам [высокопоставленным чиновникам] детальную разработку мер и подходящих мероприятий для помощи этому несчастному краю; и желая ускорить помощь своим присутствием, лично отправился туда в следующем году.

Во время этого путешествия в Риме случилось новое бедствие. В городе вспыхнул пожар необычайной силы, который длился три дня и три ночи. Он уничтожил несколько общественных зданий, в том числе Пантеон, библиотеку Октавии и Капитолий, который только что был восстановлен. Само собой разумеется, бесчисленное количество частных домов также пострадало. Но Тит, с великодушием, достойным высочайших похвал, объявил в публично выставленном указе, что все убытки берет на свой счет. Он посвятил храмам и общественным работам все украшения своих загородных вилл и назначил римских всадников [представителей сословия всадников] для возмещения частных убытков и восстановления домов. Он так ревностно стремился к этой славе, что хотел оставить ее исключительно за собой, и отказался от даров, которые предлагали ему города, цари и даже богатые частные лица, чтобы уменьшить бремя столь огромных расходов. Но бережливость – весьма плодотворный ресурс для государя, и именно из этого источника Тит черпал средства не только для нужд государства, но и для увеселений народа.

Известно, что у римлян зрелища были делом чрезвычайно важным и одним из инструментов политики императоров. Тит завершил амфитеатр, начатый его отцом, и, освятив это сооружение вместе с примыкавшими к нему банями, устроил игры с великолепием, не уступавшим ни одному из его предшественников. Амфитеатр был величественным сооружением, которое Марциал, не колеблясь, ставит выше пирамид и других чудес, восхваляемых в глубокой древности; и его руины, сохранившиеся до сих пор в Риме, как я уже отмечал, вполне подтверждают это мнение. Даже выбор места, где он был построен, имел нечто народное. Для амфитеатра и бань использовали часть земли, которую Нерон включил в свой дворец. «Таким образом, – говорит Марциал, – Рим был возвращен самому себе, и то, что служило усладе тирана, благодаря благодеянию Веспасиана, отца и сына, стало развлечением граждан».

Игры, устроенные по этому поводу, длились сто дней и включали всевозможные зрелища, которые только можно было показать в амфитеатре: бои гладиаторов, схватки диких зверей, сухопутные и морские сражения. В один только день было убито пять тысяч лесных животных. Устраивали бои журавлей между собой, слонов. Одна женщина сразилась со львом и убила его. То же место, попеременно наполняемое водой и осушаемое, то представляло флоты, то сухопутные войска, которые, под именем народов, некогда знаменитых своими войнами – корцирян и коринфян, сиракузян и афинян, – возобновляли картины битв, описанных Фукидидом.

К этим развлечениям, рассчитанным лишь на зрелище, Тит добавил игру, интересную своей выгодой, а именно лотерею, подобную той, о которой я упоминал при Нероне, состоявшую из маленьких шариков, каждый с надписью, которые бросали в толпу. Тот, кто ловил такой шарик, становился обладателем выигрышного билета, по которому можно было получить плату в специально устроенной для этого конторе; и в зависимости от выпавшего жребия он получал либо съестные припасы, либо одежду, либо даже серебряную и золотую посуду, а также лошадей, скот или рабов.

Рассказывают, что в последний день этих столь великолепных и исключительно увеселительных зрелищ Тит горько заплакал перед всем народом; и историки, кажется, хотят представить эти слезы как предзнаменование его скорой смерти. Но им следовало бы скорее указать их причину.

Вскоре после этого он отправился в землю сабинян, откуда происходил его род, и Светоний замечает, что при отъезде он был несколько печален. Суеверие стало причиной его грусти. Он видел дурное предзнаменование в двух совершенно простых и естественных событиях: ударе грома при ясном небе и бегстве жертвенного животного, которое он собирался заклать. Этот принц, как и его отец, верил в глупости гаданий и астрологии; и Светоний [9] сообщает, что когда он помиловал двух патрициев, замышлявших против него заговор, то, изучив их гороскопы, предупредил их, что их ждет великая опасность, но в будущем и от другого человека.

Хотя расстояние от Рима до Риети едва ли превышает двенадцать наших лье [около 48 км], Тит разделил его на два дня пути, и на первой остановке у него началась лихорадка. Тем не менее он продолжил путь и, чувствуя, что болезнь усиливается, открыл носилки и, взглянув на небо, с горечью воскликнул, что ему суждено умереть, не заслужив этого. «Ибо, – добавил он, – мне не в чем упрекнуть себя в жизни, кроме одного поступка». Возможно, он говорил правду, если судить лишь по человеческой честности, отвлекаясь от беспутств его юности. Но он не понимал, что можно быть невиновным перед людьми, но весьма виновным перед Богом, и что помимо обязанностей по отношению к ближним, есть иной, высший порядок обязанностей, относящихся к Верховному Существу, которые должны служить основой всякой истинной добродетели.

Неизвестно, в чем состояла та единственная вина, в которой Тит признавал себя виновным. Некоторые предполагали, что он имел в виду преступную связь с Домицией, своей невесткой. Однако Светоний опровергает это подозрение свидетельством самой Домиции, которая постоянно отрицала этот факт и, будучи женщиной с характером, несомненно гордилась бы им, будь он правдой. Дион, не слишком удачливый в догадках, склоняется к тому, что умирающий император упрекал себя в чрезмерной снисходительности к брату и раскаивался в том, что, обнаружив его виновным в покушениях на свою жизнь, не предал его смерти и тем не избавил империю от того, кто должен был стать ее бичом. Но, следуя мудрому замечанию г-на де Тиллемона, даже сам Нерон не стал бы упрекать себя в преступлении за то, что простил брата. Признаемся в неведении относительно того, что нам ни невозможно, ни особенно важно знать.

Его болезнь была недолгой. Плутарх записал со слов врачей, лечивших Тита, что изначально недуг не был серьезным, но сам принц усугубил его, приняв ванну, к которой привычка сделала для него необходимостью. Многие полагали, что он был отравлен своим братом, и это подозрение вполне соответствует натуре Домициана, который слишком явно доказал свою способность к величайшим преступлениям. Добавляют также, что, поскольку Тит умирал недостаточно быстро, Домициан под предлогом необходимости охлаждения при болезни велел поместить его в чан, наполненный снегом, и что, пока его брат еще дышал, он во весь опор помчался в Рим, чтобы преторианцы признали и приветствовали его как императора. Все эти факты нельзя отвергать как неправдоподобные, но удивляет, что Светоний не упоминает о них вовсе.

Тит умер 13 сентября в том же загородном доме, что и его отец, близ Риети, на сорок первом году жизни, процарствовав два года, два месяца и двадцать дней. Он родился 30 декабря 791 года от основания Рима, 40 года от Рождества Христова [10]. Во времена Светония еще показывали дом и комнату, где Тит появился на свет, – весьма скромные и совершенно не соответствующие тому величию, которого он достиг. Он был женат дважды: первый раз на Аррицидии Тертулле, дочери римского всадника, бывшего префектом претория. Второй его супругой стала Марция Фурнилла, знатного происхождения, от которой у него родилась дочь, названная Юлией. Затем он развелся с Марцией, хотя причина этого развода неизвестна – возможно, ею стала его связь с Береникой. И после того как он отослал эту царицу, он даже не помышлял о новом браке, хотя государственные соображения, казалось, побуждали его к этому, и, не имея возможности оставить империю дочери, он должен был, из любви к своему народу, позаботиться о сыне, который исключил бы Домициана из наследования. Похоже, что в силу права, которым обладают дурные люди – внушать страх добрым, Домициан приобрел над Титом своего рода власть, которой тот не мог или не осмеливался противиться.

История, начиная с его восшествия на престол, осыпала его похвалами, не смешанными ни с каким упреком. Некоторые полагали, что его преждевременная смерть спасла его славу, и подобно тому, как Августу было полезно долго жить, чтобы римляне забыли зло, причиненное им в первые годы, и постепенно научились любить его, Тит, сразу же возлюбленный всеми сословиями государства, счастлив, что прожил недолго, ибо ему было бы трудно поддерживать столь благоприятное начало. Но подобные злобные догадки, не основанные ни на чем достоверном, должны быть отвергнуты беспристрастными и разумными судьями.

Его смерть была воспринята как общественное бедствие. Как только весть о ней достигла Рима, сенат, не дожидаясь созыва, поспешил во дворец, где обычно собирался, и расточал ему больше похвал, выказывал более нежную привязанность, чем когда-либо прежде, когда видел этого любезного принца председательствующим на своих заседаниях.

Тит был причислен к богам. Это единственная почесть, которую Домициан оказал памяти брата, всегда бывшего для него предметом ненависти и зависти и чье поведение, столь отличное от его собственного, он не упускал случая критиковать.

В правление Тита появился еще один лже-Нерон. Это был человек, родившийся в Азии, чье настоящее имя – Теренций Максим; он, будучи схожим лицом, голосом и любовью к музыке с тем, за кого хотел себя выдавать, нашел множество сторонников и могущественного покровителя в лице Артабана, царя парфян, в то время поссорившегося с римским императором. Зонара, единственный, кто упоминает об этом самозванце, не сообщает нам, какова была его судьба; более того, Артабан, о котором он говорит, больше нигде в истории не известен.

Агрикола, отправленный Веспасианом в Британию, продолжал при Тите вести там войну с блестящими успехами, которые доставили его принцу титул Императора. Этот полководец, которого Тацит, его зять, так хорошо нам описал, несомненно, должен занять видное место в истории времен, которые я описываю. Но я откладываю рассказ о нем до конца его экспедиций и службы, длившейся семь полных лет.

Примечания:

[1] Я цитирую текст Диона, который называет этого консула Флавием. В надписи, приведённой Грутером, он назван Аннием.

[2] Светоний использует слово beneficia, которое здесь, видимо, не следует понимать в общем смысле «благодеяний», а в более узком значении – как наделы, предоставляемые императорами военным на завоёванных землях. Сюда же можно отнести и пенсии из казны принцепса.

[3] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейские древности, XVIII, 7, и XX, 5.

[4] Г-н Расин пишет, что Феликс последовательно был мужем двух цариц из рода Береники. Я не знаю, какую ещё царицу, кроме Друзиллы, мог взять в жёны этот вольноотпущенник.

[5] Со времён правления Тита произошло лишь два сильных извержения – одно в 472 году, другое в 1531. Однако менее разрушительные, хотя всё же губительные извержения случались и случаются довольно часто.

[6] В рукописях писем Плиния эта дата сильно варьируется, а в некоторых событие отнесено даже к третьему ноября. Я следую общепринятому чтению в изданиях, не претендуя на его точность.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, VI, 16 и 20.

[8] Президент де Бросс.

[9] СВЕТОНИЙ, Тит, 9.

[10] См. примечание г-на де Тиллемона о рождении Тита.

ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ ДОМИЦИАНА.

СЕКСТ ФЛАВИЙ СИЛЬВАН. – Т. АННИЙ ВЕР ПОЛЛИОН. От основания Рима 832. От Р. Х. 81.

Домициан наследует Титу, умершему 13 сентября. Его начало правления отмечено некоторыми видимыми добродетелями.

ДОМИЦИАН АВГУСТ VIII [1]. – Т. ФЛАВИЙ САБИН. От основания Рима 833. От Р. Х. 82.

К этому году можно отнести различные указы, подробности которых будут изложены в истории.

ДОМИЦИАН АВГУСТ IX. – К. ПЕТИЛЛИЙ РУФ II. От основания Рима 834. От Р. Х. 83.

Три весталки осуждены, но им предоставлено право выбрать себе вид смерти.

Путешествие Домициана в Германию для войны с хаттами. Он возвращается, не увидев врага, и требует триумфа. Можно предположить, что именно тогда он принял или подтвердил прозвище «Германский».

ДОМИЦИАН АВГУСТ X. – … САБИН. От основания Рима 835. От Р. Х. 84.

Коллегой Домициана, возможно, был Оппий Сабин, вскоре погибший в войне с даками.

Великая победа Агриколы над каледонцами. Триумфальные почести дарованы победителю.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XI. – … ФУЛЬВИЙ. От основания Рима 836. От Р. Х. 85.

Предполагают, что Фульвий, консул вместе с Домицианом, – это Т. Аврелий Фульв, дед императора Антонина Пия.

Возвращение Агриколы в Рим.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XII. – СЕР. КОРНЕЛИЙ ДОЛАБЕЛЛА. От основания Рима 837. От Р. Х. 86.

Учреждение Капитолийских игр.

Начало войны с даками, согласно Евсевию.

Насамоны побеждены и истреблены.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XIII. – … САТУРНИН. От основания Рима 838. От Р. Х. 87.

Продолжение войны с даками в этом и последующих годах.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XIV. – Л. МИНУЦИЙ РУФ. От основания Рима 839. От Р. Х. 88.

Секулярные игры.

Лже-Нерон.

…ФУЛЬВИЙ II. – … АТРАТИН. От основания Рима 840. От Р. Х. 89.

Указ об изгнании астрологов из Рима.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XV. – … КОКЦЕЙ НЕРВА II. От основания Рима 841. От Р. Х. 90.

К этому году можно отнести окончание войны с даками. Домициан, купив мир у варваров, требует триумфа.

М. УЛЬПИЙ ТРАЯН. – … АЦИЛИЙ ГЛАБРИОН. От основания Рима 842. От Р. Х. 91.

Домициан празднует триумф над даками и германцами. Игры по этому поводу. Он устраивает для знатных сенаторов мрачный пир, где всё напоминало о смерти, и отпускает их, насладившись их страхом.

Он переименовывает месяцы сентябрь и октябрь в «Германик» и «Домициан», так как начал править в первом из них, а родился во втором. Новые названия продержались лишь до конца его правления.

Кажется, он тогда закрыл храм Януса.

Корнелия, старшая из весталок, заживо погребена.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XVI. – К. ВОЛУЗИЙ САТУРНИН. От основания Рима 843. От Р. Х. 92.

Домициан приказывает вырубить множество виноградников и запрещает сажать новые без разрешения властей.

Мятеж Л. Антония [2], командовавшего на Верхнем Рейне. Он разбит и убит.

Усиление жестокости Домициана по этому поводу. Изменения в армии.

…ПОМПЕЙ КОЛЛЕГА. – … ПРИСК. От основания Рима 844. От Р. Х. 93.

Смерть Агриколы.

Бебий Масса обвинен в вымогательстве Гереннием Сенеционом и Плинием Младшим.

К этому году можно отнести войну с сарматами, после которой Домициан возложил на Капитолии лавровый венок.

…АСПРЕНАТ. – … ЛАТЕРАН. От основания Рима 845. От Р. Х. 94.

Домициан казнит Геренния Сенециона, Гельвидия Приска, Арулена Рустика.

Фанния, вдова Гельвидия Приска-старшего (отца упомянутого выше), и Аррия, мать Фаннии, отправлены в изгнание, как и Юний Маврик, брат Арулена.

Изгнание философов, среди которых тогда выделялся Эпиктет.

Поэма Сульпиции, римской матроны, об изгнании философов.

Квинтилиан заканчивает в это время «Наставления оратору».

ДОМИЦИАН АВГУСТ XVII. – … ФЛАВИЙ КЛЕМЕНТ. От основания Рима 846. От Р. Х. 95.

Возбуждение гонения на христиан. Оно считается вторым. Флавий Клемент, коллега и близкий родственник Домициана, и Флавия Домитилла, жена Клемента и его родственница, становятся жертвами этого гонения. Клемент казнен, Домитилла сослана на остров Пандатария.

Святой Иоанн, после чудесного спасения от мучений в кипящем котле, был сослан на остров Патмос, где написал Апокалипсис.

Исследования, проведенные по приказу Домициана против потомков Давида.

Ювенций Цельс вместе с несколькими другими составил заговор против Домициана. Он был раскрыт, но благодаря неоднократным заверениям в своей невиновности, а также обещанию выяснить подробности заговора и предоставить сведения, получил отсрочку, которая продлилась до самой смерти Домициана.

Ацилий Глабрион был казнен.

Домициан также приказал умертвить Эпафродита за то, что тот ранее помог Нерону покончить с собой.

Г. ФУЛЬВИЙ ВАЛЕНС. – Г. АНТИСТИЙ ВЕТ. 847 г. от основания Рима. 96 г. от Р. Х.

Консул Валенс был девяностолетним стариком.

Домициан был убит в своем дворце 18 сентября несколькими вольноотпущенниками. Его жена Домиция участвовала в заговоре, а Нерва, который сменил его на престоле, также был осведомлен.

Говорят, что его гибель была ему предсказана, и что Аполлоний Тианский, находясь в Эфесе, узнал и объявил о ней в самый момент совершения убийства.

Домициан умер, ненавидимый сенатом, безразличный народу, но оплакиваемый солдатами.

Поэты Силий Италик, Стаций, Ювенал и Марциал процветали при Домициане. Первый и двое последних пережили его.

К Домициану, сменившему Тита, вполне применимо то, что Тит Ливий [3] сказал о Гиерониме, сменившем Гиерона: нужно только поменять имена. Даже самый умеренный и добрый правитель едва ли смог бы завоевать любовь после Тита, который был обожаем своими подданными; но Домициан своими пороками словно стремился заставить всех сожалеть о своем брате. В своей личности и правлении он соединил все, что может сделать власть презренной и ненавистной. Низко тщеславный, ненасытный в титулах, памятниках и лестных похвалах, его тщеславие породило в нем зависть к любому, кто выделялся чем-либо, и любая заслуга становилась в его глазах преступлением. Это был мрачный и замкнутый характер, не способный никого любить. Он боялся своего отца, как раб, ненавидел брата, а друзья обоих нашли в нем гонителя. Трусливый и подозрительный, он был жесток из-за малодушия и принес в жертву своим вечным страхам и недоверию бесчисленное множество знатных голов. Расточительный и мот, нужда толкала его на вымогательства и грабежи. Коварство и обман сочетались в нем с тиранической жестокостью, и никто не умел так искусно скрывать свои убийственные ненависти под ласковыми манерами. Чрезвычайно капризный, его можно было оскорбить лестью, а можно было оскорбить отсутствием лести. У него было достаточно ума, чтобы не доверять льстецам, и слишком много высокомерия, чтобы не требовать лести. Мягкий и беспечный, он доходил в лени и бездельи до того, что проводил целые часы, убивая мух в своем кабинете; и всем известны слова Вибия Криспа, который на вопрос, есть ли кто-нибудь с императором, остроумно ответил: «Нет, даже мухи нет».

На войне Домициан не проявлял ни храбрости, ни способностей, и, будучи столь же презираем внешними врагами, сколь ненавидим внутри страны, триумфы, которыми он хотел себя увенчать, стали лишь доказательствами его позорных поражений. Ко всему этому добавьте крайнюю распущенность, юность, проведенную в разврате, а в более зрелом возрасте – прелюбодеяния, кровосмешения и слабость к бесстыдной жене, которую он отнял у мужа и которая, продолжая свои похождения, тем не менее умела держать его в плену до самой смерти, пока, будучи под угрозой казни, не опередила его и не приказала убить.

Таков портрет Домициана, оставленный нам историей, и факты, которые мне предстоит изложить, подтвердят его сходство с оригиналом.

Сначала он не проявлял всех своих пороков, но не стеснялся в вопросах тщеславия, которое, вероятно, принимал за любовь к славе. Так, с самого начала он принял все почетные титулы, которые императоры обычно откладывали, чтобы дать себе время их заслужить. Он осмелился заявить в сенате, что верховная власть, которой он начал пользоваться, была возвращена ему его отцом и братом, которым он якобы великодушно уступил ее: как если бы случайное присутствие в Риме во время смерти Вителлия и почести, оказанные ему тогда исключительно как сыну Веспасиана, могли служить основанием для его притязаний против самого Веспасиана, чье положение единственно и обеспечило ему эти почести.

Он добился назначения консулом на десять лет подряд, ревниво желая отмечать годы своим именем и лишая частных лиц этой скромной привилегии. Однако он занимал консульство лишь семь раз подряд; остальные три распределились на последние восемь лет его правления. И поскольку он уже был консулом семь раз – при Веспасиане и Тите, – он льстил себя славой, собрав на своей голове семнадцать консульств, числа, которого ни один римлянин до или после него не достиг.

Увлекаясь ребяческой пышностью, он вместо двенадцати ликторов, положенных консулам, брал двадцать четыре; а после триумфа председательствовал в сенате только в триумфальной одежде. То же тщеславие, которое заставляло его жаждать консульства, побуждало его, по прихоти воображения, пренебрегать его обязанностями. Он никогда не оставался консулом дольше четырех месяцев; чаще всего слагал полномочия уже 13 января; и, не выполнив никаких функций, отказывался от должности не по обычному церемониалу – на заседании сената или даже народа, – а простым эдиктом, вывешенным на углу площади; так что, как говорит Плиний [4], единственным признаком того, что он исполнял консульские обязанности, было наличие лишь одного консула.

Он восстановил несколько зданий, уничтоженных пожаром – либо при Нероне, либо во время последнего пожара; но он указал на них только свое имя, опустив имена первоначальных строителей. Он наполнил весь мир своими статуями, по выражению Диона, и не допускал, чтобы ему воздвигали на Капитолии статуи, которые не были бы из серебра или даже золота и определенного веса. Перед ними приносили в жертву такое количество животных, что улицы, ведущие к Капитолию, часто были завалены [их трупами]; и, как говорит Плиний [5], столько же крови животных проливалось в честь изображения тирана, сколько он сам проливал человеческой крови, чтобы удовлетворить свою жестокость. Он был так ревнив к уважению, подобающему его статуям, что приговорил к смерти женщину, чьей единственной виной было то, что она разделась перед изображением императора. Он истощил общественное терпение чрезмерным количеством триумфальных арок, которые он воздвиг в разных кварталах города в честь своих мнимых побед; и на одном из этих памятников было написано греческое слово, означающее: «Довольно».

После того как он был разбит и отброшен германцами, он принял прозвище «Германик», как будто победил их; и дал это имя сентябрю, месяцу, в котором он пришел к власти, а октябрь назвал «Домицианом» – в честь своего рождения. Он двадцать два раза за время своего правления провозглашал себя императором, или победоносным полководцем, хотя его правление было отмечено почти исключительно поражениями.

Титул «господина и владыки», который Август и Тиберий отвергали с некоторым ужасом, не удовлетворял высокомерие Домициана; он добавил к нему титул «Бога»: и однажды, диктуя форму писем, которые его управляющие должны были рассылать от его имени, он начал такими словами: «Вот что повелевает наш Господь и Бог». Этот кощунственный стиль стал нормой при его правлении; он сам им пользовался; и, объявляя эдиктом о примирении с своей женой Домицией, которую он возвращал после развода, он выразился так: «Мы позволили ей вернуться в наш храм [6]». Никто не смел говорить с ним или писать ему, не употребляя этой святотатственной лести, свидетельства чему мы находим у Марциала [7].

После такого безумия, пример которому подал лишь Калигула, почти излишне добавлять, что он превратил дом, где родился, в храм, посвященный своей семье и роду Флавиев, и учредил коллегию жрецов для отправления культа. В этом он лишь подражал тому, что уже было установлено в честь Юлиев, Клавдиев и Домициев.

Различные черты, которые я только что собрал, относятся не к одному времени, как легко заметить, и я объединил все, что могло способствовать изображению крайнего тщеславия и высокомерия Домициана. Он проявлял этот порок, как я уже говорил, в то время как скрывал другие; ибо начало его правления ознаменовалось действиями и несколькими постановлениями, достойными похвалы.

К ним можно отнести почести, которые он воздал памяти своего брата, и похоронную речь этого любезного принца, произнесенную со слезами, если бы не было очевидно, что это была чистая комедия. Никто не обманулся; и замешательство придворных было немалым, потому что они боялись, выражая скорбь, оскорбить его истинные чувства, а проявляя радость – показать, что разгадали его лицемерие. Но вот некоторые действительно достойные похвалы моменты его правления.

Он пристально и строго следил за магистратами, как городскими, так и провинциальными, и держал их в таком страхе, что никогда они не были более умеренными и точными в избегании несправедливости; тогда как мягкость правления его преемников Нервы и Траяна позволила многим из тех, кто находился у власти, отступать от правил и навлекать на себя позорные обвинения.

Он сам отправлял правосудие с большой неподкупностью. Он часто напоминал судьям о верности, с которой они должны исполнять свой важный долг, и наказывал тех, кто поддался подкупу. Он не раз лично пересматривал дела, по которым были вынесены несправедливые приговоры, и, сидя на своем трибунале на форуме, своей верховной властью отменял решения, в которых предпочтение было отдано протекции, а не праву. Он вернул в рабство и отдал хозяину раба, который в течение многих лет незаконно пользовался свободой и даже достиг звания центуриона в войсках. Когда эдил запятнал себя подозрениями в алчности и вымогательстве, Домициан побудил народных трибунов преследовать этого магистрата за лихоимство и требовать у сената судей для его осуждения.

Приняв звание цензора, он, по примеру своего отца, сохранял его в течение всего правления и исполнял его обязанности посредством различных указов, направленных на исправление нравов. Он запретил женщинам скандального поведения пользоваться носилками, получать завещания и вступать в наследство, которое могло бы им принадлежать. Он изгнал из сената бывшего квестора, который имел неумеренную страсть к декламации и театральным танцам. Он вычеркнул из списка судей римского всадника, который, разведясь с женой за прелюбодеяние, потом снова принял ее. Он восстановил в полной силе закон Скантиния, направленный против разврата, нарушающего законы природы, и наказал за это преступление нескольких сенаторов и всадников. Его также следует похвалить за запрет кастрации по всей империи, хотя, возможно, мотивом для этого мудрого и справедливого закона была злоба: утверждали, что он хотел упрекнуть своего брата за склонность и благосклонность, которые тот проявлял к этим своего рода чудовищам, столь недостойным защиты со стороны мудрого и добродетельного принца; и это подозрение не лишено правдоподобия.

Достоверно известно, что личное поведение Домициана не позволяет думать, будто во всем, что он делал для поддержания и восстановления чистоты нравов, им двигала любовь к добродетели. Поэтому мы считаем себя вправе приписать желанию опорочить правление своего отца и брата ту строгость, с которой он наказал трех весталок, чьи проступки они простили: Домициан приговорил их к смерти, предоставив им, однако, выбор способа ухода из жизни. Две из них были сестрами по имени Оцеллаты; третью звали Варонилла. Вскоре мы расскажем о казни другой весталки, о которой у нас есть более подробные сведения.

Эта строгость плохо сочеталась с нравами Домициана; так же как нельзя ожидать, что узурпатор имени и высших почестей Божества проявит горячее рвение против простой небрежности в вопросах религии. Один из вольноотпущенников принца использовал камни, предназначенные для строительства Капитолия, чтобы возвести памятник своему сыну. Этот благочестивый понтифик не смог стерпеть такое осквернение: он послал солдат разрушить памятник и приказал выбросить в море прах, который в нем находился. Он проявил такую же непоследовательность в своих действиях по отношению к астрологам: он верил в их лживое искусство, но тем не менее издал указ об изгнании их из Рима.

Легко понять, что Домициан щеголял суровостью. Он уничтожал клеветнические памфлеты, порочащие репутацию знатных лиц обоих полов, и наказывал их авторов; он регулировал порядок в театрах; запретил пантомимам выступать на сцене, разрешив им исполнять свое искусство только в частных домах. Заметив, что вина в избытке, а хлеба не хватает, он решил, что виноградники отвлекают от обработки земель, и потому запретил закладывать новые виноградники в Италии, а в провинциях приказал выкорчевать половину уже существующих. Светоний говорит, что он не настаивал на строгом исполнении этого указа; и, как видно из Филostрата [8], Азия получила от него освобождение от этого правила. Однако доказательством того, что запрет Домициана соблюдался по крайней мере в некоторых странах, служит разрешение, данное спустя сто восемьдесят лет императором Пробом галлам, испанцам и паннонцам сажать и возделывать виноград.

Жадность не была его врожденным пороком. До своего восшествия на престол он не проявлял никаких ее признаков, а после, в течение долгого времени, скорее избегал всякого грабежа и даже склонялся к щедрости. Первый совет, который он дал своим чиновникам и на котором настаивал с наибольшей силой, был – воздерживаться от всякой грязной наживы; и чтобы избавить их от искушения, он щедро их одаривал. Он отказывался от наследства тех, кто назначал его своим наследником, если у них были дети; оставлял владельцам некоторые участки земли, которые, будучи включены в округа, предназначенные для раздачи солдатам, выводимым в колонии, остались нераспределенными. Он не настаивал на своих правах на эти излишки и считал их утраченными для тех, кто ими владел. Зная, что налоги часто обременительны для частных лиц, он не взыскивал их с суровостью. Он даже пресекал ложное рвение доносчиков-стяжателей, которые под предлогом пополнения императорской казны притесняли граждан несправедливыми судебными преследованиями. Не довольствуясь лишением их добычи, он подвергал их наказанию, предусмотренному законами против клеветников. И по этому поводу с его lips сорвалось слово, достойное лучших правителей: «Государь, который не наказывает доносчиков, приманивает и поощряет их».

Но эти поступки, хотя и похвальные сами по себе, не проистекали из твердых основ добродетели: Домициан действовал великодушно по склонности, а не из принципов, и изменившиеся обстоятельства полностью изменили его поведение. Он любил роскошь и, растратившись на безумные расходы, вынужден был восполнять пустоту, оставленную дурным хозяйствованием, тираническими поборами. Имущество живых и мертвых конфисковывалось по самому ничтожному поводу. Для этого достаточно было, чтобы нашелся обвинитель, как бы низок и опорочен он ни был, который выдвинул бы туманное обвинение в каком-либо действии или слове, нарушающем уважение к величию императора. Казна забирала богатые наследства, если хотя бы один свидетель заявлял, что слышал, как умерший называл Цезаря своим наследником. Особенно страдали иудеи из-за налога, наложенного на всю их нацию: их тащили в суды, облагали штрафами, подвергали тысячам унижений, и, вероятно, именно это породило гонения на христиан. Мы поговорим об этом в своем месте.

Расходы, о которых я сказал, что они разорили Домициана, – это прежде всего строительство. Восстановление Капитолия, вновь уничтоженного пожаром при Тите, было необходимым делом, но Домициан осуществил его с непомерной роскошью. Мы можем судить о total расходах хотя бы по одному только золочения, которое превысило сумму двенадцати тысяч талантов, то есть, по нашей оценке, тридцать шесть миллионов ливров. И Домициан вложил этот же вкус к показной расточительности во все свои многочисленные постройки. «Если, – говорит Плутарх, – после восхищения великолепием Капитолия отправиться осматривать во дворце Домициана то портик, то бани, то его гарем, то к нему можно применить слова поэта Эпихарма о мотe: „Ты не благотворителен; тобой владеет мания: ты любишь давать“. Точно так же можно было сказать Домициану: „Ты не набожен и не великолепен; ты любишь строить и, подобно Мидасу, все превращать в золото и драгоценные камни“».

Другим видом разорительных расходов для Домициана были зрелища: он неустанно устраивал их всех видов и с огромными затратами. Чтобы избежать утомительных повторений, я прошу читателя вспомнить здесь то, что я говорил об играх Тита и всех предыдущих императоров: Домициан превзошел их великолепием.

Это общее представление о вещах, по существу пустых, могло бы удовлетворить тех, кто ищет в истории лишь пользу; но поскольку писатели, на которых я сейчас опираюсь, в отличие от Тацита, рассматривали как важное то, что возвышенный гений этого великого историка считал достойным лишь городских хроник, будем в этом отношении следовать единственным сохранившимся источникам и позаимствуем у них некоторые подробности.

Пока Домициан устраивал морское сражение, в котором с обеих сторон участвовало так много кораблей, что они почти образовывали два полноценных флота, начался сильный и продолжительный дождь. Его страсть к зрелищам была настолько велика, что он оставался на месте, несмотря на дождь, до самого конца и не позволил никому уйти. Он несколько раз менял верхнюю одежду, но зрители, не имевшие такой возможности, промокли насквозь, и некоторые из них заболели и умерли.

К четырем фракциям цирка, которые, как я уже упоминал, различались по цветам, он добавил две новые – одну, украшенную золотом, и другую – пурпурную. Однако это нововведение не прижилось, и вскоре вернулись к привычному числу – четырем.

Зрелища часто занимали даже ночи, и Домициан устраивал гладиаторские бои и охоты при свете факелов.

Слабый пол также участвовал в играх, которые, казалось бы, по своей природе были предназначены исключительно для мужчин. В состязаниях по бегу девушки боролись за награду, а женщины сражались на арене, как гладиаторы. Домициан присутствовал на всех этих играх, часто держа у своих ног маленького ребенка, чьей особенностью была чрезвычайно маленькая голова, непропорциональная телу. Он беседовал с этим ребенком, иногда на серьезные темы, и однажды его даже слышали спрашивающим, знает ли тот, почему он назначил Метия Руфа префектом Египта в последнем своем распоряжении.

Он отпраздновал столетние игры, будучи консулом в четырнадцатый раз, в 839 году от основания Рима (88 год от Рождества Христова). Этим он превзошел даже нелепое усердие Клавдия в проведении этой церемонии. Между играми Августа и Клавдия прошло шестьдесят четыре года, а Домициан устроил свои спустя сорок один год. Основание для расчета сроков этих игр было объяснено Тацитом [9], который в тот год был претором. Однако часть труда Тацита, содержащая историю правления Домициана, утрачена, так что мы знаем об этом лишь то, что можно вывести из дат. Домициан отпраздновал свои игры спустя сто пять лет после игр Августа. Таким образом, его способ исчисления столетия не совпадал ни с общепринятым, ни с тем, который определял век в сто десять лет.

Не довольствуясь уже существующими играми, которых в Риме и так было немало, он учредил новые, одновременно гимнастические, музыкальные и конные [10], или, вернее, возродил учрежденные некогда Нероном и отмененные после его смерти. Игры Домициана сохранились, вероятно, потому, что он посвятил их не своему имени, как это сделал Нерон, а в честь Капитолийского Юпитера. Они проводились каждые пять лет, подобно Олимпийским играм, с которыми имели много общего. Они были учреждены Домицианом в двенадцатое его консульство, в 837 году от основания Рима (86 год от Р. Х.). На этих играх разыгрывались награды за красноречие и поэзию. Домициан, который из политических соображений некоторое время притворялся поклонником Муз, из тщеславия продолжал делать вид, что любит их. Поскольку характер и система Капитолийских игр были скорее греческими, чем римскими, Домициан председательствовал на них в греческом одеянии, носил греческий плащ и обувь, а также золотую корону с изображениями Юпитера, Юноны и Минервы. Его сопровождали жрец Юпитера и коллегия жрецов, учрежденных им для культа Флавиев, все одетые так же, как и он, с той лишь разницей, что в их коронах было изображение императора.

Каждый год в своем альбанском поместье Домициан с большой пышностью отмечал праздники Минервы. Он избрал эту богиню своей покровительницей и, хотя, согласно мифологии, она была девой, называл себя ее сыном. Он настолько дорожил этим званием, что, по словам Филострата, один магистрат из Тарента был привлечен к суду и обвинен в преступлении за то, что не упомянул его в жертвоприношении. На этих праздниках также устраивались состязания поэтов и ораторов, и Стаций, не сумевший победить на Капитолийских играх, трижды получал награду на соревнованиях в честь Минервы.

Эти праздники, состязания и игры, сами по себе требовавшие огромных расходов, влекли за собой и третий вид трат, не менее разорительных для казны. Речь идет о раздачах, лотереях, подобных тем, что я описывал при Тите и Нероне, а также о распределении вин, мяса и прочих продуктов, неизменно сопровождавшем зрелища. Мудрость министров Нерона отменила обычай публичных пиров, устраивавшихся по особым случаям, заменив их гораздо менее обременительной для казны практикой рассылки приглашенным корзин с продуктами. Домициан восстановил эти пиры и даже устроил грандиозное угощение для всего народа после того морского сражения, которое было омрачено дождем.

Наконец, желая заручиться поддержкой солдат в противовес ненависти сената и знати, он возложил на казну тяжелое бремя, увеличив жалованье войска на четверть – с 225 до 300 денариев в год. Он осознавал неудобство этого повышения и пытался компенсировать его сокращением численности армии. Но страх перед варварами заставил его отказаться от этой меры, и, как я уже говорил, выходом для него стали безудержные грабежи и жестокость по отношению к самым богатым гражданам.

Жестокость Впрочем, жестокость была в его природе и не нуждалась в дополнительных стимулах. Он от рождения был злобен, и ссылаться, как это делает Светоний [11], на его мнимую мягкость, основываясь на его детской прихоти, вызванной стихом Вергилия [12], – нелепо. Поэт осуждает как нечестие употребление в пищу мяса столь полезного животного, как бык, используемый в земледелии, и молодой Домициан, уже присвоивший себе почти верховные права в отсутствие отца, якобы хотел издать указ, запрещающий забивать быков. Этот детский порыв, мимолетный и не имевший последствий, не может служить основой для суждения о его характере. Но мы видели, что он гордился своей суровостью, а такая склонность, когда ею кичатся и предаются ей по вкусу, очень близка к жестокости. Он открыто пренебрегал милосердием и часто говорил, что правители, которые мало наказывают, могут считать себя счастливее, но не лучше других. Известно, до чего может довести подозрительность тех, кто облечен верховной властью. А Домициан был чрезвычайно мнителен и не скрывал этого. Намекая на слова Демосфена, он говорил, что если недоверие – защита народа от тиранов, то для тиранов оно – защита от всех. Он даже находил варварское удовольствие в стонах и слезах страдающих. «Нерон, – пишет Тацит [13], – по крайней мере, щадил свои глаза: он ограничивался приказами о своих несправедливых и жестоких расправах, но не становился их зрителем. При Домициане же высшей мукой было видеть и быть видимым». Он лично председательствовал на заседаниях сената, где ему предавали его жертв. Он сам допрашивал обвиняемых и приказывал приводить к нему узников для личного дознания, держа в руке конец цепи, которой они были скованы.

Жестокость в нём [Домициане] не была порывом, увлекающим его; это был расчётливый и хладнокровный порок, так что никогда не следовало бояться его больше, чем когда он притворялся кротким и добрым. Решив распять одного из своих управляющих, он призвал несчастного в свои покои, заставил его сесть рядом с собой и, отпустив его радостного и довольного, даже послав ему вслед блюдо со своего стола, на следующий день приказал его распять.

Аррецин Клемент, человек консульского звания, пользовался его дружбой ещё при жизни Веспасиана, с которым он был в родстве. Домициан долгое время осыпал его милостями и даже использовал как преданного исполнителя своих тиранических замыслов. Но в конце концов возненавидел его, хотя история не сохранила причину этого. Известно лишь, что он обычно наказывал своих пособников за преступления, которые сам же заставлял их совершать, полагая, что их казнь снимает с него вину и перекладывает всю ненависть за злодеяния на тех, кто был лишь орудием в его руках. Вероятно, по этой причине он решил погубить Клемента и тайно подготовил против него обвинение, по своему обыкновению снабдив доносчиков и свидетелей нужными материалами. Пока заговор зрел, Домициан осыпал свою жертву ещё большими ласками, чем прежде. Однажды, прогуливаясь с Клементом в носилках и заметив своего доносчика, он сказал: «Не хочешь ли, чтобы мы завтра выслушали этого презренного раба?» На следующий день он начал процесс и приговорил обвиняемого к смерти.

Он находил удовольствие в том, чтобы соединять жестокость с оскорблением, и никогда не выносил смертного приговора, не сопроводив его лицемерными заверениями в милосердии. Однажды, когда в сенате решался вопрос о наказании обвиняемых в мнимом оскорблении величества, Домициан начал с заявления, что по решению сената в этом деле он поймёт, действительно ли его любят. Этого было достаточно, чтобы потребовать самой суровой кары. Обвиняемые были приговорены к наказанию по всей строгости древних законов – бичеванию и последующей казни. Домициан, вполне довольный слепым повиновением сената, но всё же опасаясь, что столь жестокая расправа вызовет ропот и негодование в народе, разыграл спектакль мнимого милосердия. Вот его собственные слова, приведённые Светонием [14]:

«Сенаторы, позвольте мне испросить у вас снисхождения, которое, конечно, будет стоить дорого вашей преданности императору. Но всё же, прошу вас, дайте обвиняемым право свободного выбора способа смерти. Таким образом, вы избавите свои глаза от печального зрелища, и все признают, что моё присутствие в сенате принесло свои плоды».

Именно эта видимость умеренности, пока её не разгадали, внушила сенаторам смелость потребовать от Домициана установления правила, по которому император не мог бы казнить члена сената единолично, на основании лишь своей военной власти. Мы видели, что Тит сам установил такой закон, и впоследствии его примеру следовали добрые правители. Уважение к сенату побуждало их отказываться от части своих прав и передавать верховную власть над своими членами в руки этого почтенного собрания. Благодаря этому сенатор крайне редко рисковал быть приговорённым к смерти, поскольку, как я уже не раз отмечал, древние римские законы предусматривали смертную казнь лишь за немногие преступления.

Но Домициан и не думал ограничивать свою власть из уважения к сенату, который он ненавидел. Хотя он прекрасно понимал, что всегда останется хозяином положения и что для него почти безразлично, казнить ли сенатора собственной волей или через решение сената, он не желал предоставлять привилегию, которая казалась ему подозрительной, и не допускал ни малейшего ущемления прав, делавших его грозным.

Всю тяжесть его деспотизма испытали на себе многие знатные сенаторы, осуждённые по самым ничтожным поводам, чьей единственной виной была зависть подозрительного тирана. Приведу несколько подробных примеров.

Флавий Сабин, его двоюродный брат, зять его родного брата и коллега по консульству, был настолько близок к трону, что не мог не возбудить жестоких подозрений Домициана. Тот особенно раздражался из-за того, что слуги Сабина носили белые туники, как у императора. Наконец, случилось несчастье: когда Домициан назначил его консулом, глашатай по чистой невнимательности провозгласил его императором вместо консула. Домициан воспользовался этим предлогом, чтобы избавиться от ненавистного родственника, которого его ревнивые подозрения рисовали ему как соперника, и приказал казнить Сабина за невинную ошибку, в которой тот даже не был виноват.

Также лишился жизни Сальвий Кокцеян, племянник императора Отона, за то, что отмечал день рождения своего дяди; Саллюстий Лукулл, наместник Британии, – за то, что позволил называть новые копья «лукулловыми»; Метий Помпозиан – за то, что его гороскоп предрекал ему императорскую власть. Это пустое поверье, не помешавшее Веспасиану осыпать Метия милостями, стало в глазах Домициана преступлением, достойным смерти. Подозрения этого низкого и трусливого человека разжигались и другими ничтожными обстоятельствами, едва ли заслуживающими упоминания. У Метия были географические карты всего мира; он любил читать составленные им выдержки из Тита Ливия, содержащие речи царей и полководцев; он дал двум своим рабам имена Магона и Ганнибала. Подобные пустяки погубили человека консульского звания. Домициан сначала сослал Метия на Корсику, а затем приказал его убить.

Элий Ламия носил знаменитое имя, а Домициан ещё и оскорбил его, отняв у него жену, как только получил власть благодаря восшествию своего отца на престол. Ламия отплатил ему насмешками. Когда Домициан однажды похвалил его прекрасный голос, тот ответил: «Увы, вам следовало бы похвалить скорее моё молчание». Когда Тит уговаривал его жениться вновь, Ламия сказал: «Что, и ты хочешь жениться?» Эти шутки глубоко засели в памяти Домициана, и, достигнув верховной власти, он казнил Ламию.

Светоний не сообщает нам, какою смертью погибли те, чей злосчастный конец я только что изложил по его словам. Однако мы знаем из других источников, что Домициан прибегал не только к мечу и пыткам, но часто пользовался и ядом. Он любил скрывать свои кровавые жестокости под разными предлогами. То он отправлял в изгнание тех, кого обрекал на смерть, чтобы их трагическая гибель вдали от Рима не привлекала внимания; то применял различные уловки, чтобы вынудить их покончить с собой, стараясь представить вынужденную необходимость как их добровольное решение.

Его месть не щадила даже простых людей, тех, кто по своему положению или возрасту менее всего мог внушать опасения. Он справедливо ненавидел мима Париса, в которого его жена, императрица, безумно влюбилась, и никто не вправе удивляться, что он приказал убить этого наглого актера прямо на улице. Но на этом он не остановился. Парис был чрезвычайно любим народом, обожествлявшим его талант, и когда некоторые осмелились возлить благовония и бросить цветы на место его убийства, Домициан отправил их вслед за тем, кого они оплакивали и чью память так безумно чтили. Его ненависть распространилась даже на юного ученика этого мима, который, к несчастью, походил на своего учителя и ловкостью в игре, и внешностью. Домициан не постыдился приказать убить этого ребенка, которому не было и четырнадцати лет и который в тот момент был болен.

Один литератор, написавший историческое сочинение, в котором употребил двусмысленные выражения, – те хитроумные обороты, что лишь наполовину высказывают то, что тем не менее прекрасно понимают, – был донесен на него. Домициан приговорил автора к смерти, а переписчиков и продавцов его книги предал мучительной казни на кресте. Матерн [15], названный Дионом софистом, также поплатился жизнью за несколько вольных высказываний против тиранов, сорвавшихся у него во время декламации.

Простолюдин, присутствовавший на гладиаторских играх, позволил себе слово, которое император счел оскорбительным. Чтобы понять его смысл, нужно знать, что гладиаторы делились на разные категории, которые, подобно цирковым партиям, вызывали симпатии и поддержку зрителей. Домициан покровительствовал тем, кого называли мирмилонами, а этот простолюдин принадлежал к числу сторонников гладиаторов, именовавшихся фракийцами. Он неосторожно сказал: «Фракиец мог бы справиться с мирмилоном, но не может противостоять власти того, кто покровительствует его противнику». За одно это слово Домициан приказал схватить неосмотрительного зрителя и немедленно бросить его на растерзание бешеным псам, прикрепив к нему табличку с надписью: «Сторонник фракийцев, изрекший нечестивые речи».

Плиний, намекая на этот случай (а возможно, и на другие подобные), раскрывает, что творилось в уме Домициана и какое извращение толкало его на такую чудовищную жестокость. «О, как он был безумен! – пишет Плиний [16]. – Как мало понимал он истинную честь, этот принцепс, который искал в амфитеатре поводов для обвинений в оскорблении величества; который считал себя униженным, если мы не выказывали почтения его гладиаторам; который видел оскорбление в их адрес как личное; который смешивал их интересы с интересами своей мнимой божественности! Он отождествлял себя с богами, а своих гладиаторов – с собой!»

Пристрастие Домициана к жестокости убедило его, что казнь весталки, заживо погребенной по древнему обычаю, станет украшением его правления. Он уже принудил трех весталок покончить с собой, но такие смерти стали слишком обыденными: ему хотелось чего-то необычного. Тогда он обвинил Корнелию, старшую весталку, которую уже прежде подозревали в нарушении обета, но тогда оправдали. Теперь же, виновна ли она была или нет, она пала жертвой этого последнего суда. Домициан председательствовал на нем как верховный понтифик и настоял на том, чтобы она понесла всю строгость древнего закона.

Он был вольн́ погреб́ть её за́живо, но не в си́лах был́ заста́вить её призна́ть себя́ престу́пницей. Она́ протестова́ла против́ своёй невино́вности до после́днего мгнове́ния. Когда́ она́ спуска́лась в роково́й склеп, её пла́тье зацепи́лось; она́ оберну́лась и подтяну́ла его́ к себе́ с тако́й осмотри́тельностью, что́ э́то да́ло вы́годное представле́ние о её сты́дливости и скро́мности; и когда́ пала́ч про́тянул ей ру́ку, что́бы помоч́ь ей спусти́ться, она́ с негодова́нием отказа́лась от по́мощи, кото́рой, как она́ счита́ла, в како́й-то ме́ре оскверни́ла бы себя́.

Эти обстоя́тельства расположи́ли умы́ смотре́ть на ка́знь Корне́лии не как на акт справедли́вости, а как на проявле́ние тира́нии; и то, что́ всё бо́льше утвержда́ло э́тот взгляд, бы́ло то, что́ ри́мский вса́дник по и́мени Це́лер, обвинённый и осужде́нный как соо́бщник и вино́вник престу́пления веста́лки, как и она́, упо́рно отрица́л свою́ вину́; и когда́ его́ би́ли ро́згами до сме́рти, он не сказа́л ничего́, кро́ме: «Что́ я сде́лал? Я ничего́ не де́лал». Е́сли ве́рить Ди́ону, не́сколько дру́гих бы́ли втя́нуты в то́ же обвине́ние и подвер́гнуты таки́м жесто́ким му́кам, что́ оди́н из понти́фиков, по и́мени Гельвий Агри́ппа, присутствовавший при э́том, бы́л тро́нут и потрясён до тако́й сте́пени, что́ умер на ме́сте.

Жа́лобы бы́ли всео́бщими; Домициа́н бы́л ненави́дим; и как бы́ он ни при́вык презира́ть мне́ние пу́блики, в тако́м гну́сном де́ле он смуща́лся, теря́лся и не зна́л, к како́му сре́дству прибе́гнуть.

Он обру́шился на Вале́рия Лициниа́на, бы́вшего пре́тора и одно́го из лу́чших адвока́тов Ри́ма, кото́рый укры́л в свои́х поме́стьях вольноотпу́щенницу Корне́лии. По э́тому подозре́нию Лициниа́н бы́л привлечён к отве́тственности; и в то же вре́мя ему́ та́йно дали́ поня́ть, что́, е́сли он хо́чет избежа́ть ка́зни, ему́ остаётся то́лько призна́ть всё. Он так и сде́лал; и Геренний Сенецио́н, взявшийся за его́ защи́ту, пришёл к импера́тору и сказа́л: «Из защи́тника я преврати́лся в про́стого переда́тчика заявле́ния; Лициниа́н всё признаёт». Домициа́н пришёл в восто́рг; его́ ра́дость выдала́ его́, и он не смог сдержа́ться, воскли́кнув: «Лициниа́н оправда́л нас!» Он доба́вил, что́ сле́дует щади́ть стыд престу́пника, прише́дшего в чу́вство, и не утомля́ть его́ форма́льностями уго́ловного проце́сса. Он разреши́л ему́ спасти́, что́ мо́жет, из свое́го иму́щества, пре́жде чем оно́ бу́дет конфискова́но, и предоста́вил ему́ изгна́ние, мяѓкое, как награ́да.

Та́к зако́нчилось э́то де́ло, кото́рое оставля́ет тень на невино́вности веста́лки, но выявля́ет жесто́кость Домициа́на.

Позво́льте мне доба́вить здесь то, что́ Пли́ний расска́зывает о судьбе́ Лициниа́на. После́ сме́рти Домициа́на он не бы́л возвращён, как други́е изгна́нники; но он получи́л разреше́ние от ми́лостивого Не́рвы перее́хать в Сици́лию. Там он откры́л шко́лу рито́рики; и в нача́ле свои́х уро́ков он произнёс вступи́тельную речь, в кото́рой, жа́луясь на Сча́стье, обрати́лся к ней со сле́дующими слова́ми: «Капри́зная боги́ня! Каки́м жесто́ким игра́м ты предаёшься? Ты превраща́ешь профессоро́в в сена́торов, а сена́торов – в профессоро́в». Он жил и преподава́л при Трая́не.

Я возвраща́юсь к Домициа́ну, от жесто́костей кото́рого, одна́ко, спасли́сь два выдаю́щихся челове́ка, но благода́ря ги́бкому поведе́нию и отсу́тствию каки́х-либо ограниче́ний. Пега́с [17], знамени́тый юриско́нсульт, префе́кт го́рода, названный Ювена́лом о́чень досто́йным челове́ком и доброде́тельным толкова́телем зако́нов, уме́л склоня́ть и обезору́живать правосу́дие в отноше́нии защищённого престу́пления. Ви́бий Кри́сп бы́л прия́тным старико́м, чьи́ нра́вы подража́ли его́ мягко́й красноре́чивости. Он бы́л спосо́бен дава́ть хоро́шие сове́ты своему́ импера́тору, е́сли бы не́ было ничего́ рис́кованного; но он никогда́ не сопротивля́лся тече́нию и не бы́л ре́внителем свобо́ды, гото́вым пожертвовать свою́ жи́знь за защи́ту и́стины и справедли́вости. Благода́ря э́той усту́пчивости он сохрани́л свое́ ме́сто при дворе́ при́нца, у кото́рого разгово́р о дожде́ и хоро́шей пого́де ча́сто реша́л судьбу́ дру́га, и он дожи́л до восьмидесяти́ лет.

Домициа́н бы́л не ме́нее невозде́ржан в развра́те, чем в жесто́кости, и да́же ча́сто сме́шивал э́ти два по́рока: э́то прояви́лось осо́бенно в ужа́сном поведе́нии по отноше́нию к Ю́лии, до́чери его́ бра́та. Снача́ла его́ хотели́ жени́ть на ней; но, охва́ченный стра́стной любо́вью к Доми́ции, он упо́рно отка́зывался согласи́ться на э́то: и после́ того́, как та́ же Ю́лия вы́шла за́муж за Фла́вия Саби́на, его́ двою́родного бра́та, он разврати́л её, пока́ Ти́т ещё жил. Наконе́ц, когда́ она́ оста́лась без отца́ и без му́жа, он уже́ не скрыва́л свою́ кровосмеси́тельную страсть к племя́ннице; и всё же он при́чинил ей сме́рть, заста́вив её сде́лать або́рт.

Ю́лия явля́ется приме́ром, но не преде́лом невозде́ржности Домициа́на. Не́ было тако́го беспоря́дка, в кото́рый он бы не погружа́лся жа́дно. Он отсчи́тывал свои́ эксце́ссы в э́том ро́де с са́мой мо́лодости; он горди́лся ими; и да́же, ста́в импера́тором, он дошёл до того́, что́ и́скал свои́х удово́льствий сре́ди са́мых опоро́ченных же́нщин и сре́ди тех, кото́рые де́лают себя́ пу́бличными же́ртвами проститу́ции.

Он не бы́л одина́ково невозде́ржан в отноше́нии еды́. Он де́лал свои́й гла́вный приём пи́щи в обе́д, вопреки́ обы́чаю ри́млян, а ве́чером съеда́л лишь не́сколько фруктов и выпива́л стака́н ви́на. Тем не ме́нее он устра́ивал великоле́пные у́жины для́ лу́чших сена́торов; но так как он уже́ напо́лнял себя́ пи́щей зара́нее, он приходи́л к столу́ без аппети́та, е́л ма́ло и остава́лся недолго. Никаки́х развлече́ний, затя́гивающихся да́леко за ночь: гости́ расходи́лись до захо́да со́лнца; и в ожида́нии сна́ Домициа́н гуля́л оди́н в галере́е. Я не приво́жу всё э́то в ка́честве доказа́тельства возде́ржанности: э́то бы́ла высокоме́рность, мра́чный нрав, ди́кий хара́ктер, кото́рый не то́лько не име́л доброты́ доброде́тели, но в кото́ром по́рок бы́л печа́льным, ди́ким и вра́гом о́бщества.

Таки́м бы́л Домициа́н в ми́рное вре́мя, в свои́х ли́чных посту́пках, во вну́треннем управле́нии госуда́рством. Его́ тщесла́вие побуди́ло его́ жела́ть отличи́ться на войне́. Мы ви́дели, что́ у него́ бы́ла э́та при́чуда с того́ са́мого моме́нта, как его́ оте́ц дости́г импе́рии, и Муциа́ну стои́ло бо́льших уси́лий удержа́ть его́: я уже́ говори́л, что́ э́то зависе́ло не от него́, что́ Веспасиа́н не посла́л его́ во главе́ а́рмии на по́мощь Вологе́зу, ца́рю па́рфян, про́тив ала́нов. Едва́ он уви́дел себя́ импера́тором, как реши́л удовлетвори́ть жела́ние, так до́лго сдерживаемое; и уже́ на тре́тий год свое́го ца́рствования он предприня́л, без како́й-либо необходи́мости, экспеди́цию про́тив ка́ттов, герма́нского наро́да, о кото́ром я ча́сто име́л случа́й говори́ть.

Фронтин, написавший свои «Стратегемы» в правление Домициана, весьма хвалит мудрость и энергичную быстроту, с какими велась эта война. «Германцы, – говорит он [18], – были вооружены; а Домициан, желая застать их врасплох и зная, что они сделают более значительные приготовления, если предвидят, что им придется иметь дело с таким грозным полководцем, скрыл свои намерения под предлогом переписи, которую он якобы проводил в Галлии. Этой хитростью он обманул германцев и, напав на них, когда они этого не ожидали, смирил гордость этих варварских племен и обеспечил спокойствие провинций империи».

Но, согласно писателям, не имевшим интереса льстить Домициану, и, вероятно, в соответствии с истиной, он вернулся, даже не увидев врага. Его подвиги свелись к опустошению за Рейном земли союзников, после чего он удостоился величайших почестей и пожелал отпраздновать триумф. Но у него не было пленных, которых он мог бы провести закованными в цепи перед своей колесницей; он восполнил этот недостаток, приказав купить среди соседних народов рабов, о которых позаботился, чтобы им причесали волосы и одели всю их особу на германский манер: посредством этого жалкого ухищрения он удовлетворил свое тщеславие триумфом, о котором внутренне знал, что все над ним смеются. Можно предположить, что именно по этому случаю он принял прозвище «Германский», если только не присвоил его себе ранее в силу поездки, которую совершил в Лион в первый год правления своего отца, во время войны Цивилиса. Г-н де Тиллемон относит мнимую победу Домициана над хаттами к 83 году от Р. Х. [19], а его триумф – к тому же или следующему году.

К этому же времени можно отнести печальную судьбу Хариомера, царя херусков, который, лишившись своих владений из-за хаттов, тщетно умолял о помощи Рим и получил лишь денежное пособие вместо войск, которых он просил. Херуски, некогда с помощью своего героя Арминия занимавшие столь славное место среди германцев, были сокрушены этим несчастьем, к которому их изнеженность проложила путь. «Они погрузились в сон, – говорит Тацит [20], – в праздности долгого мира: они испытали, что этот покой слаще, чем безопасен и выгоден; ибо среди честолюбивых и могущественных соседей оставаться в бездействии – плохой выбор. Когда дело доходит до борьбы, слава умеренности и честности переходит на сторону Фортуны». Таким образом, продолжает историк, херусков, которых прежде называли народом, любящим добродетель и справедливость, ныне именуют трусами и глупцами, а хатты вместе с победой приобрели репутацию мудрых.

Тот же фрагмент Диона, откуда мы взяли сведения о Хариомере, упоминает также мнимую пророчицу по имени Ганна, которая давала прорицания среди германцев, подобно Веледе, о которой мы говорили в другом месте, деву, как и она, и совершившую путешествие в Рим, где удостоилась великих почестей от Домициана.

Со стороны Дуная происходили некоторые движения, о которых у нас очень мало сведений, но которые можно рассматривать как предвестия Дакийской войны – самой важной из тех, в которых Домициан пожелал лично участвовать.

Даки, называемые греками гетами, населяли области между Дунаем на юге и востоке, горами Карапатами на севере и Тиссой на западе: это то, что мы ныне называем Трансильванией, Валахией, Молдавией и частью Венгрии. В древности их прославляли как весьма воинственный народ, и два обстоятельства способствовали поддержанию и укреплению их мужества: первое – их суровый, бедный, трудолюбивый образ жизни, далекий от всех удовольствий, о которых они даже не имели представления; второе – господствовавшее среди них убеждение, что смерть есть лишь переход и, покидая эту жизнь, они отправляются к Залмоксису, который из их законодателя стал их богом. Это убеждение действовало на них столь сильно, что они шли на смерть веселее, чем другие отправляются в путешествие.

До сих пор я мало упоминал о даках, потому что они еще не вели войны против римлян от своего имени и своими собственными силами, а лишь смешавшись и объединившись с соседними народами – паннонцами, далматами, жителями Мезии. Так, они были в числе народов, побежденных М. Крассом в 723 году от основания Рима. Затем Тиберий одержал над ними значительные победы, пока его брат Друз сражался с германцами. Наконец, в великой войне, посредством которой тот же Тиберий покорил Паннонию, даки понесли значительные потери, от которых настолько ослабели, что этот некогда могущественный народ, способный выставить армию в двести тысяч воинов, сократился до сорока тысяч вооруженных людей. Ко времени, когда писал Страбон [21], они были почти полностью подчинены римлянам; и лишь благодаря отвлечению внимания, вызванному народами Германии, они сохраняли остатки свободы. О даках больше не упоминается до начала войны между Веспасианом и Вителлием. Мезия, оказавшись тогда лишенной легионов, служивших ей защитой, подверглась их вооруженному нападению; и это вторжение могло иметь серьезные последствия, если бы спор за империю не был быстро решен битвой при Кремоне. Усмиренные Муцианом, они вернулись к вынужденному спокойствию и оставались мирными в правление Веспасиана и Тита. При Домициане они вновь взялись за оружие, будь то раздраженные его несправедливостями или же воодушевленные презрением к его трусости.

В то время у них [даков] был царь Децебал, князь выдающихся достоинств, одинаково способный и к совету, и к действию; умевший выбрать момент для нападения и для отступления; искусный в устройстве засад и в построении битвы; способный воспользоваться победой и сохранить ресурсы после поражения. Он был обязан своим высшим положением блеску своих талантов. Дурас, которому принадлежало командование, уступил ему власть, проявив редчайшую умеренность, как тому, кто мог употребить ее наилучшим образом для пользы и славы народа.

Децебал, стремясь оправдать высокое мнение о себе, воспользовался случаем беспорядков, возникших среди некоторых народов по соседству с Дунаем [22]. Наиболее слабые, умоляя, получили защиту римского императора, а царь даков встал на сторону противоположной партии. Он перешел Дунай, вторгся в Мезию; и когда Оппий Сабин, командовавший легионами этой провинции, выступил ему навстречу, Децебал дал ему сражение, разбил, убил его, затем опустошил всю страну и овладел несколькими укреплениями и замками, занятыми римлянами.

Эта неудача побудила Домициана лично выступить против даков, или, вернее, приблизиться к их землям; ибо он остановился в одном из городов Мезии, участвуя в военных действиях лишь через своих легатов. Это все, что мы знаем об этом походе Домициана; и вообще история войны с даками для нас полна неясностей и неопределенностей: мы не знаем точно ни даты ее начала, ни конца, ни ее продолжительности. Что касается подробностей событий, у нас есть лишь несколько фрагментов Диона, несколько безвкусных и бесталанных сократителей, да разбросанные там и сям слова у поэтов того времени. Г-н де Тиллемон составил из них связное повествование, насколько это было возможно: я беру в проводники этого знаменитого ученого.

Помимо первого поражения, о котором я говорил, римляне потерпели в этой войне еще одно кровавое поражение. Пока Домициан, вернувшись в Рим, вымещал на сенате свои неудачи против врагов империи, Корнелий Фуск, префект претория, командовал легионами, противостоявшими дакам. Это был пылкий, стремительный характер, чью горячность и огонь мы уже видели в действии в пользу Веспасиана против Вителлия; впрочем, человек без способностей и без опыта в войне, к которой он, если верить Ювеналу, готовился лишь роскошной жизнью в своем мраморном дворце [23]. Этот генерал, видя под своим началом цветущую армию, отдался своему пылу, перешел Дунай и вступил в битву, в которой погиб вместе с большей частью своих войск. Разгром был полным: римляне потеряли оружие и обозы, и оставили в руках варваров одного из своих орлов и множество пленных.

При этом известии Домициан решил вернуться на место событий, и не раскаялся в своем походе. Юлиан, которому он поручил командование армией, одержал победу над Децебалом. Дион отмечает, что этот генерал, чтобы выявить и храбрость солдат, отличившихся каким-либо доблестным поступком, и трусость тех, кто плохо исполнял свой долг, приказал всем написать на своих щитах свои имена и имя своего командира. Даки были полностью разбиты; и Везина, занимавший второе место в народе, смог избежать гибели, лишь спрятавшись и затерявшись среди груды мертвых тел.

Децебал опасался последствий этой победы врагов, которая открывала им его страну и ставила под угрозу его столицу: однако он отвлек их хитростью, к которой удивительно, как римляне позволили себя обмануть. Роща прикрывала столицу даков: Децебал приказал срубить верхушки деревьев и повесить на них различные части вооружения, которые издали создавали у римлян впечатление, что армия защищает подходы к городу, и они отступили.

Опасность была лишь отсрочена; и Децебал, не менее благоразумный и мудрый в несчастье, чем смелый в удаче, понял, что ему нужен мир. Поэтому он предпринял шаги для его достижения; и тогда как прежде, предлагая мир, он требовал диктовать его условия с высокомерием, осмеливаясь настаивать, чтобы все римляне платили ему поголовную дань, теперь он ограничился мольбами и просил справедливых условий. У Домициана был прекрасный шанс закончить войну с честью; он упустил его из-за упрямства и гордыни. Он отверг предложения Децебала; и в то же время, вместо того чтобы теснить его, обратил силу своего оружия против двух германских народов, квадов и маркоманов, которым он предъявил претензии за то, что они не прислали ему помощи против даков. В это новое предприятие он вложил всю надменность, которой его опьянил успех. Он не пожелал выслушать изъявления покорности германцев; он оскорбил их послов: и результатом стало то, что, побежденный ими, он оказался вынужден не давать мир Децебалу, а покупать его у него, передавая ему крупные суммы наличными, обязуясь платить ему ежегодно настоящую дань, хотя и избегая этого термина; и поставляя ему, в ущерб интересам империи, множество мастеров по всем искусствам войны и мира.

Кажется [24], что Домициан был в Риме во время переговоров о этом мире. Покрытый настоящим позором, он старался сохранить видимость. С этой целью он хотел, чтобы Децебал лично явился принести ему homage в столицу империи; но гордый дак отверг это предложение и согласился лишь послать своего брата Дегиса, который передал Домициану несколько оружий и пленных и получил от него диадему от имени царя даков. В сенате также была зачитана весьма почтительная письмо Децебала; но с большим основанием подозревали, что оно было подделано, и что Домициан, стремившийся лишь к обману, приказал составить его по своему усмотрению.

После столь славных подвигов Домициан громко объявил себя победителем: он принял титул Дакийского; ему был присужден триумф, и он действительно отпраздновал триумф над даками и германцами. Эти германцы могли быть только квадами и маркоманами, которыми он был разбит. Все было принесено в жертву, чтобы прославить эти победы и увековечить их память: игры, зрелища, чрезмерные восхваления поэтов, триумфальные арки, статуи в несметном количестве, как я уже упоминал. Другим видом трофея стал памятник, воздвигнутый в Фуме, в земле даков, где был убит Корнелий Фуск. Возвращение мира империи было отмечено закрытием храма Януса. Нужно было пышностью прикрыть то, что само по себе заслуживало лишь глубочайшего презрения.

Ибо к позору военных неудач следует добавить стыд за личное поведение Домициана: ничто в мире не было столь малодушным. Его редко видели верхом; он почти всегда передвигался в носилках. Если он путешествовал по воде, то боялся шума весел; он требовал, чтобы лодка, в которой он лежал в изнеженной позе, буксировалась другими судами, где гребцы выполняли свою работу. Именно так он спускался по Рейну или Дунаю – не только, как говорит Плиний, на виду у римских орлов, но и под взорами врагов, привыкших переплывать эти великие реки или пересекать их по льду, как по удобным дорогам.

Пример принца был весьма способен развратить дисциплину, а его ревнивые подозрения окончательно её разрушили. Считая всех подданных своими врагами, потому что он сам был их врагом и бичом, он не смел никому доверять, и по этой причине никогда не давал полной власти тем, кого ставил во главе своих армий. Отсюда – никакой твёрдости в командовании [25], а следовательно, и никакого повиновения. Офицер не пользовался уважением, солдат не знал удержу; среди войск царили своеволие, неразбериха и беспорядок. Генералы, постоянно опасаясь двора, меньше остерегались вражеских засад, чем козней своего императора, для которого любая заслуга была подозрительна и чьей милости можно было добиться лишь унижением мужества и чувств. Неудивительно, что армии, управляемые таким образом, терпели поражения от врага. А Домициан, в котором заключался корень всего зла, возлагал на своих полководцев ответственность за неудачи; если же случался успех, он приписывал всю славу исключительно себе.

Справедливо страшась и ненавидя тех, кто занимал высокое положение, он ещё больше озлобил народ притеснениями [26], которые чинил на всём своём пути. Он не путешествовал – он грабил и опустошал; так что земли, через которые он проезжал, выглядели разорёнными, словно их побил град и буря, или как будто они подверглись нашествию тех самых варваров, перед которыми Домициан так трусливо бежал.

Таким образом, он повсюду нёс злобный и тиранический дух, который был его главным пороком. Во время празднеств, устроенных по случаю его триумфа над даками, он добавил одно, вкус к которому мог быть лишь у свирепого принца, способного находить забаву в тревогах и страданиях других.

Пригласив на пир первых лиц сената и всаднического сословия, он велел провести их в зал, затянутый чёрным – стены, своды, пол; ложа были голыми и выкрашены в чёрный цвет. Когда гости заняли свои места, каждый обнаружил перед собой небольшую колонну, подобную тем, что обычно ставили на могилах: на ней было выгравировано имя того, для кого она предназначалась, а также погребальный светильник. Никто не мог пользоваться услугами своих слуг, оставшихся снаружи; вместо них появились маленькие обнажённые дети, вымазанные чёрной краской с головы до ног, изображавшие адские тени. Выстроившись вокруг стола, они исполнили танец, полный чего-то пугающего и мрачного; затем каждый встал рядом с тем гостем, которому должен был прислуживать. Подавали именно те блюда, которые традиционно подносили умершим на погребальных церемониях. Посуда, сервировка – всё было чёрным и навевало лишь тоску. Глубокое молчание, словно в обители мёртвых, царило среди собравшихся; говорил один Домициан, и беседовал он лишь о смерти и кровавых событиях. Можно представить, какой ужас вселил в души гостей этот зловещий спектакль, устроенный по приказу жестокого принца; каждый из них думал, что настал его последний час. Наконец Домициан отпустил их, но не в сопровождении их слуг: он передал их в руки незнакомцев, которые посадили их в разные повозки и развезли по домам. Оказавшись у себя, они начали приходить в себя, как вдруг им объявили о посланце императора; никто не сомневался, что им принесут смертный приговор – но это был финал комедии. Император дарил им всё, что было на пиру: одному – одну из тех колонн, которые после очищения от краски оказывались серебряными; другому – искусно сделанную драгоценную посуду; кроме того, каждому вручали того самого слугу-ребёнка, но уже омытого от чёрной краски, одетого изящно и предстающего во всей своей прелести. Те, кто получил эти дары, сочли их дорогой платой за смертельный страх, который им пришлось пережить; а в народе насмехались над этим спектаклем, словно предназначенным умиротворить тени тех, чью смерть император причинил – будь то своей трусостью и бездарным командованием в Дакии или жестокостью в Риме.

Я уже говорил, что невозможно точно установить даты событий Дакийской войны; она должна была происходить между 86 годом от Р.Х. и 91-м [27]: нельзя начать её раньше или закончить позже, и позволительно думать, что она заняла большую часть этого промежутка.

Прежде чем перейти к подвигам Агриколы в Британии, которые составят важную статью и послужат приятным разнообразием, представив наконец похвальные деяния и образ человека, бесконечно достойного уважения благодаря сочетанию талантов и добродетелей, мне остаётся рассказать о двух других, менее значительных войнах.

Насамоны, народ Ливии, обитавший выше Сирт, не вынеся суровости, с которой взыскивались подати, восстали, убили сборщиков налогов и их служащих; а Флакк, наместник Нумидии, приведя войска для наказания их мятежа, был ими самими разбит и потерпел полное поражение, вплоть до потери своего лагеря. Но этот большой успех стал как раз причиной их гибели. Найдя в римском лагере обильные запасы вина, они с варварской жадностью набросились на него и опьянели. Флакк, узнав об этом, вернулся с остатками войск, застал их в таком состоянии и истребил до последнего человека. Домициан чрезвычайно возгордился этой победой и употребил в сенате надменное выражение: «Я пожелал, чтобы насамоны перестали существовать – и их больше нет». Это событие, по замечанию г-на де Тиллемона, следует отнести к 86 году от Р.Х.

Поход Домициана против сарматов произошёл несколькими годами позже. Учёные относят его ко времени после окончания Дакийской войны и колеблются лишь между 92 и 93 годами от Р. Х. Эти народы уничтожили легион вместе с его командиром. Дело показалось Домициану достойным его личного присутствия. Должно быть, его подвиги не были особенно значительны, раз он не счёл их достойными триумфа и по возвращении в Рим ограничился тем, что торжественно пронёс и возложил в Капитолии ветвь лавра.

Ещё я должен добавить, что ложный Нерон едва не стал причиной войны с парфянами. Самозванец, хотя обман уже должен был износиться (поскольку он был третьим, кто его использовал), был благосклонно принят парфянским царём, который едва не вступился за него и лишь с большим трудом согласился выдать его римлянам. Г-н де Тиллемон замечает, что это событие, из-за которого не обнажили ни одного меча, вероятно, послужило поводом для триумфов, которые Силий Италик приписывает Домициану – над Гангом, бактрийцами и всем Востоком. Светоний датирует его двадцатым годом после смерти Нерона, следовательно, оно приходится на 839 год от основания Рима, 88 год от Р.Х.

Наконец, я не должен упустить один особый род преступления, дотоле неслыханный, который стал бичом для Рима и всей империи. Злодеи додумались вооружиться отравленными иглами, которыми они умертвили множество людей, нападая на них в самый неожиданный момент. Некоторые из этих убийц были раскрыты и поплатились жизнью за свою чёрную злодеяность.

Теперь я перехожу к Агриколе, чью жизнь описал Тацит, его зять. Я приведу здесь почти целиком этот драгоценный фрагмент – последний, который великий и возвышенный историк предоставил мне для моего труда.

Примечания:

[1] Имя Домициана упоминается в наших записях всего дважды. Однако помимо двух обычных консульств он пять раз был замещающим консулом.

[2] Я отношу восстание Луция Антония к этому году, чтобы приблизить его ко времени смерти Агриколы. Эти два события, судя по всему, не должны быть сильно разнесены во времени, поскольку оба отмечены как период самых жестоких и ужасающих злодеяний Домициана: одно – Дионом Кассием и младшим Виктором, другое – Тацитом («Агрикола», 44). Дион упоминает о восстании Луция Антония только после завершения рассказа о войне с даками. Триумф Домициана над даками относится к предыдущему году. Эти причины побудили меня отклониться от мнения г-на де Тиллемона, который датирует восстание Луция Антония на пять лет раньше.

[3] ТИТ ЛИВИЙ, XXIV, 5.

[4] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 65.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 52.

[6] Pulvinar – этим термином обозначалось ложе, на которое укладывали статуи богов во время священных пиршеств, а также ниша, где они помещались.

[7] МАРЦИАЛ, V, 8.

[8] ФИЛОСТРАТ, «Жизни софистов», I, 21, 6.

[9] ТАЦИТ, «Анналы», XI, 11.

[10] То есть место, где предлагались награды за борьбу, музыку, поэзию и конные скачки.

[11] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 9.

[12] ВЕРГИЛИЙ, «Георгики», II, 536.

[13] ТАЦИТ, «Агрикола», 45.

[14] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 11.

[15] Этот Матерн вполне может быть тем самым, который в диалоге, написанном при Веспасиане и обычно публикуемом среди сочинений Тацита, защищает дело поэтов и поэзии. Правда, звание софиста ему не подходит, но я не слишком доверяю точности Диона, а сходство характеров меня поражает. Матерн из «Диалога об ораторах» написал трагедию, героем которой был Катон, и сочинил её с такой свободой, что тонкие уши власть имущих были оскорблены. Ему советовали смягчить или даже убрать некоторые места, но он ответил: «Я опубликую свою пьесу такой, какой её написал; и если Катон сказал не всё, то Фиест, над которым я сейчас работаю, довершит остальное». («Диалог об ораторах», 3).

[16] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 33.

[17] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», IV.

[18] ФРОНТИН, «Стратегемы», I.

[19] 834 год от основания Рима.

[20] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», 36.

[21] СТРАБОН, VII, стр. 305.

[22] Нигде не встречается связи между указанными здесь событиями и войной с даками. Но обстоятельства времени и места позволяют мне выдвинуть эту гипотезу.

[23] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», IV, ст. 112.

[24] Это предположение, кажется, подтверждается эпиграммой Марциала, где упоминается дань Дегеса (V, эпигр. 3).

[25] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 14.

[26] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 20.

[27] 837 и 842 годы от основания Рима.

Агрикола едва ли был бы нам известен, если бы мы не имели его жизнеописания, составленного Тацитом. Всё, что мы знали бы об этом великом человеке, ограничилось бы несколькими неточными и ещё менее интересными строками у сократителя Диона. Благодаря знаменитому писателю, который стал его зятем, мы полностью осведомлены о нём, можем проследить его жизнь с самых ранних лет и найти в нём образец, который может быть предложен всем, но особенно воинам.

Его звали Гней Юлий Агрикола. Имя Юлий, которое он носил, стало очень распространённым среди римлян после возвышения Цезарей и вовсе не даёт оснований думать, что Агрикола принадлежал к дому Юлиев. Его происхождение было почётным, но не знатным. Он был уроженцем колонии Фрежюса, и оба его деда были прокураторами императора – должность, которая свидетельствует лишь о звании римского всадника. Его отец, Юлий Грецин, был сенатором и прославился строгой добродетелью, примеры которой мы приводили при Калигуле, который и велел его казнить.

Агрикола не мог воспользоваться уроками и примерами столь добродетельного отца, ибо потерял его вскоре после своего рождения, которое произошло 13 июня 789 года от основания Рима, при втором консульстве Гая [1]. Но ему посчастливилось быть воспитанным матерью, исполненной достоинств, которая с величайшей заботой отнеслась к его образованию и дала ему знания во всех благородных искусствах. Она привезла его ещё ребёнком в Массилию – галльские Афины, где царила атмосфера, более благоприятная для чистоты нравов, чем в Риме, и где сочетались греческая утончённость и провинциальная скромность. Дух древней простоты, господствовавший в этом городе, удачно поддержал добрые задатки юного Агриколы и уберёг его от соблазнов и ловушек, которые слишком часто развращают этот податливый и жаждущий удовольствий возраст.

Он предался философии со всем пылом, который столь прекрасная наука может внушить великому уму и возвышенной душе. Его мать сочла, что он слишком увлёкся предметом, который, по её мнению, больше подходил для досуга греков, чем для деятельной жизни римлянина, предназначенного стать сенатором. Злоупотребления, которые допускали тогда многие из тех, кто преподавал философию, искажая её принципы, без сомнения, встревожили эту рассудительную мать. Она удержала сына своими увещеваниями. Разум и размышления смягчили пыл Агриколы, и от изучения мудрости он сохранил самое важное и одновременно самое трудное – умеренность, враждебную всяким излишествам.

Свои первые военные подвиги он совершил в Британии под началом Светония Паулина, о котором часто упоминалось в этом сочинении. Этот полководец, один из величайших военачальников Рима того времени, взял его к себе, согласно римскому обычаю, чтобы направлять и обучать; и молодой офицер заслужил уважение столь строгого судьи. Он был трибуном в легионе, и это звание, связанное с важным командованием, не стало для него, как для многих его товарищей, поводом превратить службу в разгул: он не использовал его ни для прикрытия постыдного невежества, ни для уклонения от трудов, ни для оправдания частых отпусков и увеселительных поездок. Всецело поглощённый своим призванием, он стремился как можно лучше узнать провинцию и дать о себе знать армии: он расспрашивал тех, кого считал опытными, старался следовать за самыми храбрыми и добродетельными; никогда тщеславие не заставляло его искать блестящих возможностей, никогда страх не заставлял его отказываться от опасных. Спокойная и лишённая суеты активность направляла все его поступки.

Можно вспомнить, что командование Светония Паулина в Британии было отмечено великими событиями: сначала – блистательными победами, затем – восстанием провинции, значительными потерями со стороны римлян, тяжёлыми, но в конечном счёте успешными усилиями, чтобы вернуть мятежников к повиновению. Эти перемены дали Агриколе возможность учиться и испытать свои способности; и хотя его вклад в успех ограничивался ролью младшего офицера, он закалился в деле, жажда славы зажглась в его сердце, и он проникся любовью к военному ремеслу – любовью, едва ли способной доставить ему удовольствие в те времена, в которые ему выпало жить, в несчастные времена, когда всякая выдающаяся заслуга подвергалась злобным толкованиям и когда опасность снискать великое имя была не меньше, чем дурную славу.

Вернувшись в Рим, чтобы начать карьеру почестей, он заключил выгодный брак, полезный для его устремлений. Он женился на Домиции Децидиане, в которой знатное происхождение сочеталось с добродетелью. Их брак был очень гармоничным, и их любовь, основанная на взаимном уважении, никогда не омрачалась раздорами.

Получив квестуру, он по жребию был направлен в Азию под начало проконсула Сальвия Титана, брата будущего императора Отона. Это было двойное искушение для коррупции, ибо провинция была богата и словно приглашала к алчности, а сам проконсул, крайне жадный, был бы рад найти угодливость в своём квесторе и охотно купил бы её взаимным попустительством, которое оправдало бы любые его действия. Но добросовестность Агриколы выдержала любое испытание и устояла перед столь сильным соблазном.

По окончании квестуры [должность квестора, отвечавшего за финансовые дела] он провел несколько лет в своего рода бездействии, что было мудростью при таком подозрительном и жестоком принце, как Нерон. Даже должности народного трибуна и претора, которые он исполнял в этот период, не вывели его из того скромного уединения, в которое он погружался по принципу. Трибунат при императорах имел мало функций, так как они присвоили себе его власть; да и претура почти не давала занятий, если только не приходилось отправлять правосудие по гражданским делам. Но этот отдел не достался Агриколе, и исполнение его претуры ограничилось почти исключительно пустяками – играми и зрелищами, которые он должен был устраивать для народа. Он вел себя как мудрый человек, избегая как излишней суровости, отвергающей все, так и расточительности, ничего не щадящей.

После смерти Нерона таланты осмелились проявиться, и Гальба поручил Агриколе деликатную миссию: составить опись даров и пожертвований, посвященных в храмах, и вернуть то, что было из них похищено. Он выполнил это поручение с точностью, и если не исправил всех несправедливостей, то лишь потому, что его власть не распространялась на святотатства, совершенные Нероном.

Не похоже, чтобы он принимал большое участие в гражданских войнах, раздиравших империю после Гальбы. В самом начале войны Отона мать Агриколы была убита войсками флота этого императора в ее владениях в Лигурии. Он поспешил туда, чтобы исполнить сыновний долг, и пока был занят этими заботами, а также восстановлением своих разграбленных и опустошенных земель, узнал, что Веспасиан был провозглашен императором восточными легионами. Тотчас же он присоединился к этой партии, которая была партией общего блага. Но не сказано, чтобы он служил в войсках, сражавшихся за дело, которое он принял; и, судя по рассказу Тацита, он, кажется, прибыл из Лигурии прямо в Рим лишь тогда, когда Муциан управлял столицей империи от имени еще отсутствовавшего Веспасиана.

Муциан сначала поручил ему набирать солдат, а затем, убедившись в его верности и активности, дал ему более важное поручение и отправил командовать двадцатым легионом в Британии. Задача была трудной. Легион, которым предстояло командовать Агриколе, лишь с трудом принес присягу Веспасиану; он плохо поддавался управлению и внушал страх даже главнокомандующему всей армией, не говоря уже о своем собственном начальнике, который – то ли по злому умыслу, то ли по слабости, то ли по вине слишком непокорных и мятежных солдат – скорее подчинялся им, чем управлял ими. Агрикола, избранный для исправления этого зла, легко справился с ним благодаря превосходству своего ума и прямоте своих намерений. Но что еще более достойно уважения и редкости, так это то, что вместо того, чтобы усугублять ошибки своего предшественника, вместо того, чтобы гордиться тем, что привел упрямых к повиновению, он предпочел, чтобы считали, будто он нашел все в порядке, а не восстановил его.

Армия в то время находилась под командованием Веттия Болана, чей характер был слишком мягок и миролюбив для такой гордой и воинственной провинции, как та, которую он должен был держать в повиновении. Агрикола, подчиненный ему, сообразовался с характером своего начальника. Он сдерживал свой пыл, не давал воли своей воинственной горячности; он умел угождать и повиноваться, пренебрегать показным ради полезного.

При Петилии Цереале, сменившем Болана, достоинства Агриколы нашли более широкое поле. Этот полководец, проявивший активность и энергию в войне против батава Цивилиса, найдя те же качества у командира двадцатого легиона, дал ему несколько возможностей отличиться. Агрикола, всегда храбрый, всегда умеренный, совершал великие дела, не тщеславясь ими, не присваивая себе их славы: он полностью приписывал ее тому, чьи приказы исполнял; и таким безупречным поведением он стяжал славу и сумел избежать зависти.

По возвращении в Рим Веспасиан наградил его заслуги почетным отличием и важной должностью: он возвел его в патриции и назначил наместником Аквитании, которая тогда, согласно разделению Галлии, произведенному Августом, включала все земли между Луарой и Пиренеями. Это была спокойная провинция, где воинские доблести не находили более применения. Главным образом приходилось заниматься гражданским управлением, к чему мало готовил человека образ жизни, проведенный в военных походах. И Тацит замечает, что, по мнению многих, военные люди обычно не обладают той тонкостью и проницательностью, которых требуют гражданские дела, потому что военное правосудие мало стесняется формальностями, действует прямолинейнее, часто решает силой и, следовательно, не приучает ум к тонкостям судопроизводства. Агрикола, в совершенно новом для него деле, ничуть не казался неуместным; его природная рассудительность заменяла ему опыт. Он отправлял правосудие с удивительным умением и без всякой надменности; он различал время и место. Если он заседал в суде, его видели серьезным, внимательным, строгим, но в то же время склонным к состраданию. Как только его долг был исполнен, магистрат исчезал, уступая место человеку мягкому, доступному, приветливому. Ни тени высокомерия или дурного настроения; и он умел соблюдать такую мудрую меру, что легкость в общении не уменьшала уважения, подобающего его достоинству, а его строгость – любви, которую питал к нему народ. Хвалить его за честность, говорит Тацит, значило бы оскорблять столь совершенные достоинства. Даже страсть к славе, которой часто увлекаются те, у кого нет других, никогда не вела его ни к показной роскоши, ни к мелким уловкам тщеславия. Никакой зависти к равным, никаких споров с подчиненными. Наместники Цезарей часто утомляли провинции своими придирками; Агрикола всегда избегал столкновений с ними, будучи убежден, что бороться с подчиненными – значит либо побеждать без славы, либо унижаться в случае поражения.

Пробыв в управлении Аквитанией менее трех лет, он был отозван Веспасианом для назначения консулом; он также был удостоен звания понтифика, а после консульства был избран для главного командования в Британии – провинции, которую Агрикола прекрасно знал, так как служил там и в молодости в качестве трибуна, и в зрелом возрасте командиром легиона. Это была единственная страна, где римляне тогда вели войну, и Веспасиан, отправляя его туда, оказывал ему особое доверие и уважение.

Тацит не указывает дат этих событий. Я, следуя г-ну де Тилемону, отношу консульство Агриколы к 828 году от основания Рима, а его прибытие в Британию – к следующему году.

Со времени подвигов Светония Паулина, о которых я рассказал в правление Нерона, в Британии произошло мало важных событий. Петроний Турпилиан, его преемник, довольствовался завоеваниями своих предшественников и не предпринимал новых походов.

Требеллий Максим, который его сменил, подражал его бездействию. Это был человек вялого характера, совершенно неопытный в военном деле. Он ограничился поддержанием мира в провинции благодаря мягкости своего управления. Мир приучил варваров к изнеженности, и они научились вкушать приманку соблазнительных и льстивых пороков. Гражданские войны, последовавшие за смертью Нерона, оправдали лень Требеллия и дали ему законное извинение. Его спокойствие было нарушено лишь раздорами, возникшими между армией и её командиром. Я уже говорил об этом в другом месте и упоминал, что Требеллий спас свою жизнь ценой своей славы и в конце концов был вынужден бежать из Британии. Вителлий назначил ему преемником Болана.

Тот, весьма похожий на своего предшественника, если не считать, что был более добродетельным, не считал, что время гражданской войны подходит для восстановления дисциплины или для преследования врага: он оставил всё в том состоянии, в котором застал, не тревожа ни варваров, ни своих солдат.

Петилий Цериал, после славного завершения войны с батавами, был отправлен Веспасианом в Британию. Увидев, что войска стали более склонны к повиновению, поскольку управление империей обрело устойчивость, он направил их активность против врага. Он возобновил старый план полного завоевания острова и атаковал бригантов [2] – многочисленный и воинственный народ, который всё ещё отстаивал свою свободу, поколебленную победами Остория Скапулы при Клавдии. Он распространил по всей стране страх перед римским оружием и подчинил большую её часть.

Его сменил Фронтин, генерал, полный отваги, сочетавший изучение военного дела с практикой, как видно из его книги «Стратегемы». Он достойно поддержал славу своего предшественника и полностью подчинил народ силуров [3], чьё упорство не смог сломить Осторий и которые нанесли римлянам несколько серьёзных поражений. Фронтину наследовал Агрикола, прибывший в провинцию в середине лета 829 года от основания Рима.

Уже наступившее время года и смена командующего дали римской армии повод считать кампанию завершённой, что, в свою очередь, внушило варварам мысль воспользоваться беспечностью врагов. Агрикола по прибытии узнал, что ордовики [4] почти полностью уничтожили кавалерийский полк, охранявший их границу, и этот подвиг всколыхнул умы жителей провинции: одни открыто одобряли такой достойный пример, другие, хотя и думали так же, но были осторожнее и выжидали, какой курс выберет новый командующий, чтобы сообразовать с ним свои действия.

У Агриколы было множество причин, казавшихся разумными, чтобы отложить активные действия до следующего года: его войска рассчитывали на отдых до конца кампании и были расквартированы по своим стоянкам; многие старшие офицеры считали, что в начале правления не стоит проявлять излишнюю строгость к бриттам и что благоразумнее ограничиться наблюдением за теми, чья верность вызывала сомнения, чтобы не спровоцировать всеобщее восстание поспешными карательными мерами. Но Агрикола не внял этим робким советам. Убеждённый, что столь серьёзное зло требует немедленного исправления, он собрал доступные ему силы и двинулся на ордовиков, которых застал укрепившимися на высоте. Видя, что они не решаются спуститься на равнину, он решил атаковать их. Возглавив авангард, чтобы личным примером воодушевить своих воинов, он быстро выбил варваров с позиции и почти полностью истребил это племя.

Этот первый успех вдохновил его на новое предприятие. Оказавшись близ острова Мона [5], который не смог завоевать Светоний Паулин, он задумал овладеть им. Но поскольку решение было принято внезапно, у него не было кораблей; однако его изобретательность и отвага восполнили этот недостаток. Пролив между большим островом и Моной узок и мелок; среди его вспомогательных войск были бритты, давно покорённые и знавшие броды, привыкшие переплывать узкие проливы и реки в полном вооружении и с конями. Он приказал им совершить переход, оставив обоз. Они выполнили приказ, и враги, полагавшиеся на естественную преграду и не подозревавшие, что можно обойтись без флота, были потрясены неожиданной атакой. Они решили, что нет преграды, которую нельзя преодолеть таким воинам, и предпочли покориться, запросив мира.

Так началось его правление. Все восхищались Агриколой, посвятившим тяготам и опасностям войны то время, которое другие наместники обычно тратили на показную демонстрацию своего величия и приём почтительных визитов от жителей провинции. Но сам он не возгордился. По его мнению, удержание мятежников в повиновении не было ни подвигом, ни победой; он даже не удостоил украсить лаврами ни свои фасции, ни донесения ко двору. И, пренебрегая таким образом славой, он стяжал её ещё большую, ибо все спрашивали себя, каких же великих дел он ожидает в будущем, если хранит молчание о столь значительных успехах.

Агрикола задумал завершить завоевание Британии и действовал как человек выдающийся, понимающий, что одного оружия недостаточно, если несправедливостью отталкивать недавно покорённые народы. Он знал гордость бриттов и решил лишить их всякого законного повода для жалоб и мятежей. Прежде всего он обратил внимание на себя и свой дом: начал с наведения порядка в нём – задача для многих не менее трудная, чем управление провинцией. Он не использовал в государственных делах ни рабов, ни вольноотпущенников. При выборе солдат и офицеров он не руководствовался протекциями или просьбами, будучи убеждён, что лучшие воины будут и самыми преданными своему командиру. Он хотел знать обо всём, но не всё наказывал: прощал мелкие провинности, сохраняя строгость для серьёзных, и даже тогда старался избегать наказания, часто ограничиваясь раскаянием виновного. Он предпочитал доверять должности тем, от кого можно было ожидать безупречного поведения, нежели потом осуждать виновных.

Те, кто поступал хорошо [6], могли быть уверены в его уважении и похвале. Чуждый тщеславию, он не знал низкой зависти, присваивающей себе честь чужих заслуг. Центурион или офицер высшего ранга, отличившийся в деле, находил в нём беспристрастного свидетеля, готового воздать должное его достоинствам. Некоторые упрекали его в излишней резкости выговоров. Мягкий и учтивый с достойными, он был суров с плохими, но и в этом не таил злобы. Не приходилось бояться, что его молчание скрывает тайную обиду: он считал, что благородной душе пристало скорее ранить, чем ненавидеть.

Он проявлял крайнюю заботу об облегчении участи народа – не путем уменьшения податей и налогов, что не было в его власти, а через справедливое распределение [налогов] и искоренение притеснений, которые народ переносил с большим нетерпением, чем сами подати. Ибо мытари [публиканы], народ, во все времена изощренный в умении мучить других ради собственной выгоды, измышляли тысячи тиранических уловок, чтобы сделать сбор податей еще более обременительным. Например, некоторым бриттским племенам, имевшим поблизости лагерь, куда они могли без труда и издержек доставлять зерно, приказывали везти его в отдаленные районы. По прибытии Агрикола отменил все эти и подобные несправедливости и таким образом сумел сделать мир желанным, тогда как прежде – из-за небрежения или попустительства его предшественников – народ боялся его не меньше войны.

С наступлением благоприятного сезона он выступил в поход [7], поддерживая в армии строгую дисциплину, внимательно следя за предотвращением беспорядков и поощряя похвалой сдержанность и скромность солдат. В этом году он не планировал новых завоеваний; его целью было сначала прочно утвердить римское господство среди племен, уже подвергавшихся нападениям, но не покоренных, которые все еще отстаивали свою свободу с оружием в руках. Он добился успеха, сочетая твердость и милосердие: внезапные набеги опустошали земли варваров, а затем он предлагал им в своей доброте всегда открытое убежище, как только они задумывались о подчинении. В то же время он принимал меры предосторожности, чтобы никогда не дать им преимущества над собой. Он лично выбирал места для лагерей, сам разведывал болота и леса на своем пути. Благодаря такой последовательной политике многие племена, до того сохранявшие независимость, стали давать ему заложников, позволять строить на их землях форты и размещать гарнизоны. Таким образом, он завершил начинания своих предшественников и довел до конца все, что они пытались осуществить.

Следующую зиму он посвятил смягчению нравов тех, кого покорил оружием. Бритты в то время жили почти как дикари, без какой-либо культуры, без общественных связей; и эта грубая необузданность питала их воинственность, постоянно подталкивая к войне. Агрикола старался привить им вкус к спокойной жизни, соблазняя удобствами. Он убеждал их украшать свои жилища, строить храмы и общественные площади; и чтобы расходы их не пугали, часть из них брало на себя государство. Не принуждая их напрямую, он хвалил тех, кто с рвением следовал его указаниям, и порицал нерадивых, тем самым пробуждая в них дух соревнования, куда более действенный, чем принуждение. Он заботился о том, чтобы дети знати обучались изящным искусствам, и поощрял в них национальное соперничество, которое впоследствии сохранилось, приписывая бриттам превосходство в уме и талантах над галлами. Эта политика возымела действие: народы, еще недавно отказывавшиеся изучать язык римлян, теперь стремились даже к красноречию на нем. Вскоре римская одежда вошла у них в почет, тога стала обычным делом; наконец, распространились роскошь и изысканные удовольствия. Они научились ценить все, что служит приманкой и пищей для изнеженности: портики, бани, изысканные пиры; и, не понимая последствий этих новшеств, они называли утонченностью то, что было частью их порабощения.

Укрепив таким образом юг острова, Агрикола на третий год [8] двинулся на север, перенеся войну в земли племен, до той поры не знавших римского оружия. Он дошел до Тауса – реки, которую мы теперь называем Твид и которая в нижнем течении служит границей между Шотландией и Нортумберлендом. В конце сезона разразились жестокие бури, от которых римская армия сильно пострадала, но наведенный ею ужас был так велик, что варвары не осмелились напасть. У Агриколы даже оставалось время построить в этой земле укрепленные форты перед отступлением.

Одним из талантов этого полководца было умение выбирать наиболее выгодные позиции для строительства крепостей; и Тацит отмечает, что ни одна из множества возведенных им в разных частях острова не была ни взята врагом, ни вынуждена сдаться, ни покинута бегущим гарнизоном. Он ежегодно обновлял гарнизоны свежими солдатами, что позволяло им не только ничего не бояться, но и беспокоить варваров частыми вылазками. Это приводило бриттов в отчаяние: при прежних полководцах они привыкли компенсировать летние потери зимними успехами, тогда как при Агриколе у них не было передышки, и их били в любое время года.

Четвертый поход [9] Агриколы был посвящен закреплению завоеваний предыдущего года. Он даже продвинулся до рубежа, который можно было бы считать границей, если бы, как говорит Тацит, слава римского имени допускала какие-либо иные пределы, кроме созданных природой. Два залива с реками, в древности называвшиеся Глота и Бодотрия (ныне река Клайд и залив Форт), принимающие море с противоположных сторон, сближаются настолько, что между ними остается лишь небольшой промежуток. Агрикола перекрыл его цепью фортов, так что враги оказались словно загнаны на другой остров. И действительно, много позже император Септимий Север ограничил здесь римские завоевания и притязания, построив стену, руины которой видны и поныне. Но доблесть Агриколы и его войска могла быть остановлена лишь Северным морем.

Однако, обладая столь же благоразумием, сколь и пылом, он [Агрикола] решил не оставлять за собой ничего подозрительного, углубляясь в северные земли, и посвятил свою пятую кампанию [10] усмирению множества стычек с доселе неизвестными племенами, населявшими часть Британии, ближайшую к Ирландии [11]. Он укрепил это побережье войсками, не столько из опасения быть потревоженным вторжением ирландцев, сколько в надежде однажды подчинить их и даже присоединить к Риму.

Эта мысль промелькнула в его уме, и можно поверить, что он осуществил бы ее, если бы обладал неограниченной властью, не стесненной ни временем, ни местом. По возвращении в Рим он часто говорил, что для завоевания Ирландии и удержания ее достаточно одного легиона и умеренного числа вспомогательных войск, добавляя, что это стало бы полезной мерой для обеспечения покорности Британии, которая тогда оказалась бы окружена римскими войсками и не имела бы перед глазами ни одной свободной страны, чье положение вызывало бы у нее зависть и усиливало сожаление.

Поглощенный этими замыслами, свидетельствующими о человеке, способном к великим свершениям, Агрикола весьма благосклонно принял одного ирландского князька, изгнанного из своей страны внутренним мятежом. Он оставил его при себе, чтобы воспользоваться им при случае. Но случай так и не представился – или римляне им не воспользовались, ибо Ирландия никогда не знала их владычества.

Победы Агриколы и его продвижение внушили тревогу племенам, населявшим северную часть Британии, и римский полководец узнал, что они готовят крупные выступления [12]. Решив выступить против них в своей шестой кампании, он сначала отправил флот на разведку и, получив необходимые сведения, разработал план. Он двинул одновременно все сухопутные и морские силы, лично ведя легионы, не слишком удаляясь от побережья, так что солдаты флота и сухопутной армии соединялись в одном лагере. Там каждый хвалился своими подвигами и преувеличивал пережитые опасности: одни рассказывали о неприступных горах, густых и мрачных лесах, другие – о вздымающихся волнах и свирепых бурях, и победители Океана ставили себя гораздо выше тех, кому приходилось побеждать лишь землю и людей.

Но более серьезным и важным последствием было то, что варвары пришли в неописуемый ужас, увидев, что война идет на них и с моря, и с суши. До Агриколы ни один римский полководец не использовал флот против бриттов, и даже если их побеждали на суше, они по крайней мере считали море своим последним убежищем. Теперь и эта надежда была отнята, их замысел раскрыт, и они не знали, как защищаться от врага, господствовавшего над обеими стихиями.

Тем не менее, их мужество не было сломлено. Каледонцы [13], собрав большое войско, решили не просто обороняться, но атаковать римлян и разрушить форты, возведенные Агриколой за Бодотрийским заливом, которые они справедливо считали оковами, сковавшими их рабство. Их приготовления, раздутые молвой, как всегда бывает с новыми и неизвестными угрозами, посеяли страх среди многих в римском лагере. Прикрывая свою робость маской благоразумия, они говорили, что следует отступить за залив и что лучше добровольно отойти, чем быть выбитыми силой.

Но Агрикола, возвышаясь над этими паническими страхами, решил встретить опасность лицом к лицу. Узнав, что варвары разделились на несколько отрядов, он понял, что их замысел – окружить его. Чтобы предотвратить это, учитывая их численное превосходство и прекрасное знание местности, он также разделил свою армию на три части и двинулся тремя колоннами.

Каледонцы, узнав о перегруппировке римских войск, изменили свой план и, собравшись воедино, обрушились на самую слабую из трех дивизий. Они атаковали ночью и, застав врасплох, перебили караульных и ворвались в лагерь. Римляне, опомнившись, оказали сопротивление, но с большим трудом.

Агрикола, предупрежденный разведчиками о передвижении врага, немедленно выступил, отправив вперед самые легкие и подвижные части конницы и пехоты, а сам последовал с основными силами. Первые прибывшие начали тревожить нападающих, атакуя их с тыла, а на рассвете знамена легиона, ведомого Агриколой, сверкнули перед глазами каледонцев. Те, увидев, что вынуждены сражаться на два фронта, пришли в смятение, тогда как у солдат атакованного легиона вновь загорелись отвага и сила. До сих пор они сражались за свою жизнь и лагерь, теперь же – за славу. Они оттеснили варваров и отбили утраченные позиции. У узких ворот кипела яростная схватка, но в конце концов враг был обращен в бегство совместными усилиями римлян снаружи и изнутри, каждый из которых стремился превзойти другого: первые хотели показать, что пришли на выручку, вторые – что не нуждались в помощи.

Поражение бриттов было полным, и если бы не леса и болота, скрывшие их от преследования, этот бой положил бы конец войне.

Римская армия, гордая столь прекрасной победой, расширила свои планы и надежды; она убедила себя, что для её доблести нет ничего недостижимого, что следует углубиться в недра Каледонии и не останавливаться, пока не будет найдено северное побережье, ограничивающее остров. И те благоразумные, которые незадолго до этого советовали отступление, теперь стали самыми самонадеянными и храбрыми на словах. «Таков, – говорит Тацит, – несправедливый закон, которому подчинены военные дела: все приписывают себе честь счастливых событий, а неудачи возлагают на одного».

Бритты не считали себя побеждёнными. Убеждённые, что их поражение было не следствием превосходства доблести римлян, а ловкости полководца, сумевшего воспользоваться моментом, они думали лишь о том, чтобы возобновить войну: вооружали молодёжь, перевозили жён и малолетних детей в безопасные места, укрепляли себя союзами. Так завершилась эта кампания, которая лишь разожгла мужество обеих сторон и подготовила их к новым усилиям в следующем году.

Действительно, в этом году, седьмом году командования Агриколы [14], были нанесены самые сильные удары. Бритты, наконец, научились долгим и горьким опытом, что единодушие необходимо для отражения общей опасности, и вся зима прошла в посольствах от народа к народу и в договорах, по которым они обязались объединить силы для защиты британской свободы. Агрикола, со своей стороны, усилил войска множеством бриттов, набранных из давно покорённых племён, чья верность была испытана долгим миром. Когда настало время действовать, он приказал флоту идти вдоль берегов Каледонии, совершать частые высадки, сея повсюду опустошение и ужас, а сам двинулся в поход с сухопутной армией, оставив тяжёлые обозы в зимних лагерях, и вскоре достиг горы Грампиан [15], занятой врагами.

Те уже насчитывали более тридцати тысяч, и их число непрерывно росло. Со всех сторон в лагерь стекались не только пылкие юноши, но и старые воины, ещё полные сил, приносившие с собой свидетельства былой славы, которую они надеялись увенчать новыми подвигами. Все громко требовали битвы, и чтобы ещё больше разжечь их мужество, Галгак, самый знаменитый среди вождей союзных племён своей храбростью и знатностью, обратился к ним с такими словами:

«Когда я размышляю о причинах, побуждающих нас к войне, и о необходимости, которая нас к ней принуждает, я твёрдо верю, что этот день, собравший вас всех, станет началом восстановления свободы Британии. Мы, рождённые врагами рабства, которого никогда не знали, – последняя надежда того дела, которое защищаем. За нами нет больше земли, и даже море закрыто для нас римским флотом. Так что храбрость и оружие, единственный достойный выбор мужественных людей, в то же время – самое надёжное убежище для робких. Те, кто до сих пор с переменным успехом защищал британскую свободу от римлян, смотрели на нас как на мстителей, готовых их поднять. Рабство даже не приближалось к нашим землям, и мы, находясь в святилище острова, как благороднейшие из всех бриттов, даже не видели позорного зрелища чужого владычества. Но времена изменились! Как бы далеко мы ни находились на краю света, честолюбие наших врагов проникло в последнее убежище свободы народов. Отдалённость, скрывавшая нас от молвы, не укрыла нас от римлян. Край Британии открыт, и они считают славой захватить всё, что было неизвестно.

Так взглянем же на наше положение. Нет народа за нами, и мы заперты между волнами и скалами, с одной стороны, и римлянами, атакующими нас, – с другой. И да не вообразим мы, что покорность и повиновение избавят нас от их тирании! Ненасытные грабители, когда у них не остаётся земель для разорения, они рыщут по морям. Если враг, на которого они нападают, богат – это добыча для их жадности; если беден – их честолюбие находит в этом славу. Ни Восток, ни Запад не могут их насытить. Только они хотят быть владыками всего, и бедность разжигает их алчность не меньше, чем богатства. Грабить, разрушать, убивать – вот что они называют осуществлением своей власти, а их способ установить мир в стране – превратить её в пустыню.

Природа не дала нам ничего дороже детей и близких – их отнимают у нас, набирая в солдаты, чтобы отправить рабами в чужие земли. Честь наших жён и дочерей – неизбежная добыча их жестокости, ещё более опасной, когда они называют себя нашими гостями и друзьями, чем когда ведут против нас войну. Они лишают нас имущества налогами, а хлеба – для снабжения своих лагерей. Они закабаляют даже наши руки и тела, заставляя выполнять рабский труд, и нам приходится под ударами и среди самых унизительных обращений прокладывать дороги в лесах и строить насыпи в болотах. Рабы, рождённые для рабства, продаются лишь раз, и по крайней мере хозяева их кормят; Британия же ежедневно платит за своё рабство, ежедневно кормит своих тиранов. Наша участь куда горше, чем у народов, давно покорённых. Новые рабы – забава даже для своих товарищей по несчастью, и в нас видят лишь жалкую добычу, от которой нельзя получить иного плода, кроме права оскорблять и уничтожать нас. Ведь у нас нет ни пахотных земель, ни рудников, ни гаваней, эксплуатация которых могла бы принести завоевателям прибыль».

Кроме того, возвышение мужества и гордости у тех, кто повинуется, оскорбляет высокомерие власти; а расстояние, которое, казалось бы, обеспечивает нам безопасность, как раз и дает больше поводов для подозрений. Пусть же отчаяние воодушевит мужество тех, кто меня слушает, будь то любящие жизнь или предпочитающие славу. Вспомните ту героиню [16], которая, доведенная до крайности римлянами, во главе союза [17] менее могущественного, чем ваш, сумела захватывать города, разрушать крепости и сбросить позорное ярмо. Какой стыд, если каледонцы, чья свобода до сих пор не знала изъяна, проявят меньше мужества в её защите, чем женщина – в освобождении от рабства!

Неужели вы думаете, что римляне столь же храбры на войне, сколь наглы в мирное время? Лишь наши раздоры и распри дают им преимущество над нами, и свои победы они обязаны лишь нашим порокам. Их армия, сборище самых разных народов, держится в единстве лишь благодаря непрерывным успехам, и одного поражения достаточно, чтобы её рассеять. Разве вы полагаете, что галлы, германцы и – мне стыдно это говорить – даже бритты, проливающие кровь за утверждение чужого господства, но дольше бывшие врагами, чем рабами, способны на искреннюю преданность? Лишь страх связывает их – слабая связь, которая, будучи разорвана, заставит их не бояться, а ненавидеть.

Все стимулы победы – на нашей стороне. Римлян не воодушевляет присутствие их жен; они не боятся упрёков своих матерей за бегство; у многих нет родины, или же она у них – не здесь. Перед вами – горстка легионов, словно заблудившихся на незнакомой земле, где небо, море и леса – всё ново для них, и их испуганные взгляды с трепетом блуждают вокруг.

Не позволяйте ослепить себя блеску золота и серебра на их оружии – это лишь тщетная мишура, бесполезная и для защиты, и для нападения. Даже в их армии мы найдем союзников. Бритты осознают общий интерес, связывающий их с нами в одном деле; галлы вспомнят свою былую свободу; германцы, ещё не до конца покорённые, научатся сбрасывать ненавистное ярмо. И после этого единственного подвига всё будет кончено; останутся лишь слабые гарнизоны, колонии стариков, города, где царят раздоры между гордыми господами и непокорными подданными. Перед вами – генерал и солдаты: от этого сражения зависят подати, поборы и все горести рабства, которые вы либо навеки возьмёте на себя, либо сбросите в этот же миг. Итак, идя в бой, помните и о славе предков, и о будущем ваших потомков.

Варвары слушали эту речь с восторгом и отвечали на неё ликующим гулом и неистовыми, но нестройными криками. Их боевой пыл был неудержим, и вождю едва удавалось сдерживать их нетерпение. Пока он распределял каждому его место в строю, самые отчаянные уже вырывались из рядов и бросались на римлян.

Хотя у Агриколы были превосходные и отлично подготовленные войска, он всё же счел нужным в этот решающий момент напомнить им о причинах, по которым им следует сражаться доблестно. И вот какую речь вкладывает в его уста Тацит:

Дорогие соратники, вот уже седьмой [18] год мы одерживаем одну победу за другой. Под знамёнами Римской империи, с верным и благородным мужеством, вы не переставали побеждать бриттов. В стольких походах и битвах вам требовалось то доблестное усилие против врагов, то неутомимое терпение, чтобы побороть саму природу. У меня есть все основания хвалить своих солдат, а вам – не жаловаться на своего командира: ведь мы превзошли пределы, которых достигали прежние полководцы и войска. Теперь мы знаем о самых отдалённых уголках острова не по смутным слухам и неясным рассказам – мы занимаем их своими легионами и лагерями. Мы открыли Британию и покорили её.

Во время долгих переходов, когда вам приходилось бороться с горами, лесами и реками, я слышал, как храбрейшие из вас спрашивали друг друга: «Когда же мы встретим врага? Когда нам дадут сразиться?» Вот они идут на вас, вынужденные покинуть свои глухие убежища. Теперь исполнение ваших желаний – в ваших руках; ваша доблесть получила простор для проявления. Однажды победив, вы откроете себе дорогу ко всему; но если потерпите поражение – всё обернётся против вас.

«Ибо если, с одной стороны, несомненно славно пройти столь обширные земли, пересечь бескрайние леса, переправиться через озера и реки, куда доходит океанский прилив, то, с другой стороны, все это становится препятствиями для бегства, и наши преимущества оборачиваются трудностями и опасностями. Мы не знаем местность так же хорошо, как враги, у нас нет такого же изобилия провианта: наши руки и оружие – вот наши единственные ресурсы. Что до меня, я давно принял и утвердил решение считать бегство – будь то для армии или для полководца – верным путем к гибели. Две незыблемые максимы: почетная смерть предпочтительнее жизни, покрытой позором; кроме того, безопасность и слава идут рука об руку и неразделимы. И умереть, если придется, там, где заканчивается ограда мира, – это участь, которая может быть только славной.

Если бы враг был вам незнаком, если бы вам предстояло сразиться с народами, с которыми вы никогда не мерялись силами, я привел бы вам для ободрения примеры других армий; но здесь вспомните ваши собственные трофеи, спросите ваши глаза. Это те же самые варвары, которые в прошлом году, предприняв тайный набег против одного из наших легионов, не выдержали вашего приближения и были обращены в бегство вашими первыми криками: это самые трусливые и быстрые в бегстве из всех бриттов; и если они еще существуют, то обязаны этим лишь легкости своих ног. Подобно тому как в больших охотах, когда решено прочесать лес, сила одолевает храбрых зверей, тогда как те, на кого страх действует сильно, пугаются шума приближающейся упряжки и забиваются в чащу: так же и самые сильные бритты были сразу раздавлены; оставшиеся – лишь стадо трусов. Если вы наконец нашли их, то не потому, что они вас ждали; но, не имея возможности отступать дальше, они остаются по необходимости неподвижными и дрожащими, предоставляя вам возможность одержать победу столь же легкую, сколь и славную.

Завершите столь славный путь; увенчайте пятьдесят лет войны одним триумфальным днем; докажите республике, что ни затягивание войны, ни частые мятежи побежденных нельзя вменить в вину армии.

Пока Агрикола еще говорил, в глазах солдат горел огонь; и как только он закончил, полные уверенности, они бросились к оружию. Построение, которое полководец дал своей армии, примечательно тем, что первую линию он составил исключительно из вспомогательных войск – восемь тысяч пехотинцев в центре, три тысячи всадников на флангах; легионы оставались в резерве у входа в укрепление. Агрикола видел в этом двойную выгоду. Это должна была быть великая слава – победить, не пролив ни капли римской крови; а если первая линия дрогнет, она найдет мощную поддержку во второй.

Армия бриттов, заняв возвышенность с уклоном, выстроилась амфитеатром; так, что первая линия, расположенная внизу, поддерживалась и возвышалась другими рядами, которые росли в высоту вместе с холмом: кавалерия и боевые колесницы заполняли середину равнины, производя большой шум и грохот. Поскольку варвары превосходили числом, Агрикола опасался, что они растянутся и смогут окружить его армию. Чтобы предотвратить это, несколько офицеров советовали ему выдвинуть легионы; но он не пугался легко и, будучи более склонен к оптимизму, остался при своем плане, ограничившись лишь расширением фронта первой линии, раздвинув ряды.

Сначала битва велась на расстоянии, и бритты защищались без труда: соединяя ловкость с храбростью, они отражали снаряды римлян и обрушивали на них град своих; но ситуация изменилась, когда две когорты тунгров и три батавов, по приказу Агриколы, приблизились к врагам и вынудили их сражаться мечами. Бритты были в большом невыгодном положении в этом виде боя, потому что их щиты были малы, а мечи чрезмерно длинны и не имели острия: когда их теснил враг, колющий их, они не могли ни парировать удары, ни наносить их. Батавы же, напротив, были очень опытны и искусны в такой атаке и легко расправлялись с бриттами. Нанося повторные удары, толкая их своими широкими щитами, направляя острие мечей в их лица, они вскоре привели их в расстройство. Другие когорты, воодушевленные их примером, поддержали их усилия, и каждая на своем участке изрубила противостоящих врагов.

Британская кавалерия [19] и боевые колесницы разделили участь пехоты. После некоторого сопротивления они были разбиты; и римляне уже очистили всю равнину.

В этот момент те бритты, которые, находясь на высоте, до сих пор были лишь зрителями битвы, начали спускаться и окружать победителей. Агрикола оставил четыре кавалерийских полка для непредвиденных нужд и приказал им выдвинуться навстречу этой новой атаке и предотвратить ее. Это решило исход битвы. Бритты тем менее выдержали удар римской кавалерии, что сами наступали с большей стремительностью и пылом. Они не смогли сохранить строй, были мгновенно рассеяны, и победоносная кавалерия, обратив против варваров их же собственную уловку, растянулась, чтобы зайти в тыл тем, кто еще сражался. Так было завершено полное поражение армии бриттов. Никто больше не думал о сопротивлении, и все, разбегаясь, искали спасения в бегстве.»

Победители устроили великую резню, преследуя бегущих с мечами в спину. Однако в некоторых стычках негодование возвращало мужество побеждённым. Особенно когда они оказались близ лесов, несколько отрядов сплотились и, укрывшись в лесной тьме, внезапно нападали и убивали тех, кто слишком жадно и без должной осторожности бросался за ними в погоню. Агрикола, чья бдительность не упускала ничего, почувствовал опасность и принял мудрые меры, дабы излишняя самоуверенность не обернулась бедой для его победоносного войска. Он окружил лес кольцом надёжной пехоты, конницу расставил на дорогах, а в самую глушь отправил всадников, которые спешились, чтобы проникнуть в чащу. Благодаря этим мерам преследование завершилось без риска; и бритты, уже не надеявшиеся на внезапность, вновь рассеялись, избегая друг друга и полагая, что в одиночном бегстве больше безопасности, чем в движении группой, которое могло привлечь внимание. Римляне преследовали побеждённых до ночи, устали брать пленных и убивать и вернулись в лагерь. Потери бриттов оценили в десять тысяч человек; римляне же потеряли лишь триста сорок, включая одного знатного офицера.

Легко представить, что последовавшая ночь стала для победителей временем радости и покоя. Бритты же провели её в оплакивании своего поражения и поисках друг друга. Слышались плач женщин, яростные крики мужчин; они тащили раненых, едва способных идти; звали тех, чьи силы не подкосила ни одна рана; бросали свои дома и в отчаянии сами поджигали их; выбирали убежища, казавшиеся безопасными, но тут же покидали их; собирались вместе, чтобы сообща принять какое-то решение, а затем расходились [20], каждый по своим делам. То вид самых дорогих людей смягчал их, то приводил в ярость; и достоверно известно, что некоторые убили своих жён и детей, утверждая, будто оказывают им последний знак любви и сострадания.

На следующий день римляне в полной мере насладились зрелищем своей победы. Гробовая тишина, безлюдные холмы, дымящиеся дома – всё говорило им, что врагов больше не осталось. Разосланные разведчики никого не встретили. Агрикола убедился, что войско бриттов полностью рассеяно, побеждённые бежали в разные стороны и не помышляют о соединении; а поскольку сезон был уже поздний и не позволял углубляться в страну, преследовать беглецов во всех их убежищах и завершать покорение, он повёл войска на юг, в землю орестов [21]. Получив от этого народа заложников, он продолжил путь, двигаясь медленно, чтобы дать племенам, через которые проходил, лучше разглядеть мощь его армии и оставить в их умах более глубокий след ужаса. Так он вернулся на зимние квартиры.

Во время этого похода он отправил свой флот обогнуть остров с севера. Впервые римский флот предпринял это плавание, которое, увенчавшись успехом, не оставило сомнений, что Британия – остров. Так выражается Тацит [22], подтверждая, что до тех пор, как я отмечал в другом месте, у римян не было полной уверенности в этом. Флот Агриколы открыл Оркнейские острова и даже достиг Туле, который, по словам Тацита, до того был «скрыт во льдах и туманах». Этот Туле никак не может быть Исландией, слишком удалённой от тех мест, и, видимо, следует понимать Шетландские острова. Всё плавание прошло благополучно, и флот, покрытый славой, прибыл в порт Трутуле [23].

Мысль обогнуть Британию была внушена Агриколе памятным происшествием предыдущего года. Когорта, набранная в земле усипиев в Германии, была переброшена в Британию. Эти варвары, тосковавшие по родине и с трудом переносившие вынужденное изгнание, убили центуриона и старослужащих, данных им для обучения и наставления, захватили три корабля, погрузились на них и заставили кормчих остаться с ними. Один из этих кормчих всё же сумел бежать, двое других вызвали подозрение усипиев, которые их убили и оказались в незнакомом море на кораблях, которыми не умели управлять. Они решили плыть по ветру и двигались, не зная куда, вызывая крайнее изумление везде, где приставали; ибо нужда в провианте заставляла их часто высаживаться и вступать в схватки с разными племенами бриттов, не позволявшими грабить себя безнаказанно. В этих стычках усипии то побеждали, то отступали, пока не оказались в столь ужасной нужде, что стали поедать друг друга, сначала выбирая самых слабых, а затем решая жребием. Наконец, обогнув остров, они попали в Германское море, где были захвачены частью свевами, частью фризами. Некоторых из них продали господам, которые привезли в Италию, где их плавание принесло им большую известность. Это было тогда столь же удивительным чудом, как впоследствии стало путешествие в Ост-Индию, когда мыс Доброй Надежды впервые обогнул Васко да Гама.

Агрикола, отчитываясь перед Домицианом о своей победе над каледонцами и состоянии римских дел в Британии, ограничился простым изложением фактов, без всякой рисовки. Но скромность его донесений не смогла предотвратить зависть, которую внушил подозрительному принцу сам масштаб подвигов. Домициан был встревожен и смущён в глубине души, хотя внешне выражал радость. Он не мог скрыть от себя, что его недавний триумф над германцами был жалкой комедией, вызвавшей лишь насмешки публики; тогда как здесь речь шла о подлинной и блистательной победе, заслужившей и привлёкшей уважение всех римлян. Быть затмённым частным лицом – для него это было верхом муки и, как он воображал, опасности. Он говорил себе, что напрасно заглушал голос красноречия и наложил молчание на все изящные искусства, если нашёлся человек, завладевший воинской славой; что другие достоинства ещё можно как-то терпеть, но воинская доблесть – исключительная прерогатива государя.

Эти размышления сильно его тревожили; и, что в характере, подобном его, было признаком недоброго умысла, он держал их при себе. Но его раскусили. Он же старался, насколько возможно, оставаться непостижимым: погрузился в мрачные думы и решил отложить свою ненависть, ожидая, пока блеск славы и любовь солдат не угаснут со временем. Он велел даровать Агриколе знаки триумфатора [24], честь статуи – всё, что при императорах давалось частным лицам вместо триумфа, на который они уже не могли претендовать. В то же время он отозвал его, не позволив завершить завоевание Британии. Но чтобы это отозвание не выглядело немилостью, каковой оно и было, он распустил слух, что предназначает Агриколе управление Сирией, одной из важнейших провинций империи, которая как раз освободилась. Говорили даже, что вольноотпущенник, обычно исполнявший у принца тайные поручения, был послан с назначением на этот пост и должен был вручить его Агриколе, если застанет его ещё в Британии; но встретив его в Ла-Манше, вернулся, даже не поговорив с ним. Тацит не подтверждает этот факт и полагает, что он мог быть выдуман, исходя из характера Домициана, но находит его правдоподобным.

Между тем Агрикола передал провинцию преемнику в безопасности и спокойствии. По прибытии в Рим он особенно старался, чтобы его въезд в город не привлёк внимания толпы, которая могла бы выйти ему навстречу; это побудило его обмануть усердие друзей, желавших встретить его за воротами. Он въехал в Рим ночью, явился ночью во дворец; и там, после холодного поцелуя, полученного от Домициана без единого доброго слова, затерялся в толпе придворных. Всё остальное его поведение было выдержано в том же духе. Он боялся, что блеск его воинской славы режет глаза праздным гражданам, и стремился затмить и подавить этот блеск простотой, к которой свёл свой образ жизни: скромный быт, непринуждённые манеры, два-три друга в свите; так что те, кто привык судить о великих людях по внешнему блеску и пышности, увидев и понаблюдав Агриколу, спрашивали себя: неужели это тот самый полководец, чьё имя так знаменито? Лишь немногие понимали тайные причины столь мудрой и глубокой политики.

Он прожил ещё девять с лишним лет в этом спокойствии, которое не избавило его от опасностей, но по крайней мере уберегло от кровавой развязки. Вскоре после возвращения в Рим его не раз заочно обвиняли перед Домицианом и заочно оправдывали. Эти обвинения против человека безупречного поведения, на которого никто не жаловался, имели единственной основой его слишком яркую славу, зависть принца и злостные похвалы, которыми коварные враги осыпали того, кого хотели погубить. Кроме того, неудачи войн, безрассудно начатых и ещё хуже ведомых, не позволяли забыть Агриколу. Когда римские армии были разгромлены в Мёзии, Дакии и Паннонии, все требовали назначить Агриколу: все сравнивали его энергию, умение, опытность с вялостью, неспособностью, безрассудством других полководцев. И эти речи дошли до ушей Домициана, чьи вольноотпущенники – одни из привязанности и рвения, другие из зависти и злобы – твердили одно и то же, равно способствуя озлоблению против Агриколы принца, восприимчивого лишь к дурным впечатлениям. Так Агрикола – и собственными доблестями, и пороками других – был вознесён на вершину славы, которая могла стать для него пропастью.

Настало время, когда он [Агрикола] оказался в очереди на получение провинции – выпадали проконсульства Азии и Африки. Эти две должности, одинаково полезные и почетные, были для частных лиц вершиной благополучия. Они могли достаться только бывшим консулам, получавшим их по старшинству; жребий же применялся лишь для того, чтобы определить, кто из двух старейших получит Азию или Африку. Агрикола не сомневался, что, если он пожелает воспользоваться своим правом, это раздражит подозрительность принцепса; а Цивика, проконсул Азии, недавно казненный под ложным предлогом замысла мятежа, был для него уроком, а для Домициана – поводом повторить этот пример.

Чтобы склонить Агриколу к решению, к нему явились посланцы принцепса и сначала спросили, примет ли он управление провинцией. Получив уклончивый ответ, они стали восхвалять покой и безмятежность и предложили свое посредничество, чтобы его отказ был принят благосклонно. Наконец, притворяясь друзьями и давая советы, даже намекая на опасности, они привели его к Домициану.

Этот принцепс приготовился разыграть комедию. Приняв надменный тон, он с гордым и высокомерным видом выслушал просьбу Агриколы освободить его от управления провинцией и, удовлетворив ее, не устыдился принять благодарность за столь гнусную милость. Однако он не дал ему обычного в таких случаях денежного подарка, который сам иногда выдавал, – то ли потому, что обиделся, что Агрикола не попросил об этом, то ли из страха показаться купившим его покорность тайным запретам.

«Свойственно человеческому сердцу, – говорит Тацит, – ненавидеть того, кого оскорбили». Эта несправедливая склонность достигла крайней степени в Домициане, человеке злобном и коварном; и, поскольку он к тому же был глубоко скрытен, было трудно исцелить тщательно замаскированную рану. Однако Агрикола обезоруживал его кротостью и непоколебимым терпением, избегая громких заявлений и тщеславной демонстрации свободы, которая, ища славы, часто находит смерть.

Агрикола мирно скончался 23 августа в год консульства Коллеги и Приска [25]. Тацит отмечает, что это событие взволновало все сословия. Даже народ и самые равнодушные проявили участие. Во время его болезни толпы осаждали его дом, спрашивая о его состоянии; о нем говорили на площадях и в местах прогулок; а когда он умер, никто не радовался, все искренне скорбели. Сострадание усиливалось слухами, что он был отравлен. Тацит не подтверждает этого, да и сам Агрикола не верил в это. Напротив, среди утешений, поддерживавших его в последние мгновения, он выражал радость, что своей смертью избавляет Домициана от нового преступления.

Несомненно, что этот жестокий и завистливый принцепс был рад избавиться от человека, чьи заслуги вызывали у него постоянную тревогу. Это явно доказывают частые визиты его врачей и ближайших вольноотпущенников, которые навещали Агриколу. Домициан обычно не оказывал частным лицам таких знаков внимания, и это, конечно, было скорее любопытством, чем заботой о больном. Особенно в последний день он требовал сообщать о каждом изменении, предвещавшем близкий конец, и для этого расставил гонцов от дома Агриколы до дворца. Разве стал бы он так спешить за вестью, которая должна была бы опечалить его? Он делал вид скорби, но никто не обманывался. Его ненависть была в безопасности, и все знали, что, как свойственно трусливым душам, ему легче было скрывать радость, чем страх.

В завещании Агрикола последовал тому же политическому расчету, что и при жизни, назначив наследниками Домициана вместе с женой и дочерью. Император был польщен этим, видя в этом знак уважения. Постоянная лесть так испортила его, что, как говорит Тацит [26], он не понимал: добрый отец не делает государя наследником, если только тот не злодей.

У Агриколы не осталось потомства, кроме дочери, вышедшей замуж за Тацита. У него был сын, родившийся в Британии, но он прожил лишь год. Агрикола перенес эту утрату [27] без слабости и без показного мужества, а война отвлекла его от горя.

Тацит отсутствовал в Риме четыре года, когда умер Агрикола. Вероятно, какая-то должность удерживала его в провинции. Он выражает сожаление об этом с такой искренностью, что я считаю несправедливым опустить его слова. Он обращается к умирающему тестю:

«Увеличивает нашу скорбь и горе твоей дочери то, что нам не позволено было ухаживать за тобой в болезни, облегчить твои последние мгновения, броситься в твои объятия, чтобы, если возможно, удержать тебя, ускользающего от нас. Мы хотя бы приняли бы твои последние наставления с глубоким почтением, чтобы навеки запечатлеть их в памяти. Горько, что нас лишили этого утешения; это наша личная рана – мы потеряли тебя за четыре года до того, как смерть похитила тебя у нас. Конечно, о лучший из отцов, нежная любовь твоей жены окружила тебя почестями, подобающими великому мужу. Но на твоих похоронах пролито меньше слез, и твой угасающий взгляд чего-то недополучил».

Скорбь Тацита, столь глубоко выраженная, не была, однако, слабостью. Вместо бесплодных жалоб он призывает семью Агриколы следовать его добродетелям. «Нельзя, – говорит он, – бесславить героя слезами. Лучше воздадим ему дань восхищения, почтим его бессмертными похвалами. Так его близкие должны доказать свою преданность. Эти чувства – не только мои. Я прошу его жену и дочь помнить, что нет лучшего способа чтить его память, чем постоянно вспоминать его дела и слова, запечатлевая в душе образ его добродетелей, а не сохраняя в красках или мраморе бренное изображение его черт. Не то чтобы я запрещал такие памятники, – добавляет он, – но главное – душа. Ее можно выразить не чуждым и безжизненным материалом, а живым подражанием ее нравам».

Кроме этого долга, исполняемого сердцем, Тацит выполнил другой, потребовавший его таланта. Портрет, который он нарисовал пером, превосходит все, что могли бы создать лучшие художники или скульпторы для увековечивания памяти Агриколы. Он даже описал его внешность:

«Рост его был соразмерен, но не высок; черты лица не суровы и не страшны, а исполнены большего обаяния, чем обычно у мужчины и воина; выражение лица было приятным, излучающим честность и искренность, так что его нельзя было видеть, не полюбив, не восхитившись тем, как в нем сочетались величие и доброта».

Агриколе не было и пятидесяти шести лет, когда он умер, – в возрасте, когда он мог рассчитывать на долгие годы жизни. «Но чего ему еще было желать? – говорит Тацит. – Он достиг высших благ – добродетелей. Как консулярий, украшенный триумфальными отличиями, он не нуждался в новых почестях. Он не жаждал богатств, имея достаточно для своего положения. Его семья жила в благополучии. Его смерть была тем счастливее, что избавила его от зрелища бедствий, которые Домициан обрушил на родину в последние годы, когда, удвоив жестокость, он уже не довольствовался периодическими ударами по республике, а, казалось, стремился уничтожить ее одним ударом».

Поводом, обострившим свирепость Домициана, стало восстание Луция Антония; с этого события я возвращаюсь к нити истории.

Примечания:

[1] У Тацита (Агрикола, 44) сказано, что Агрикола родился при третьем консульстве Гая и умер при консульстве Коллеги и Приска на пятьдесят шестом году жизни. Эти даты противоречат друг другу, так как между ними проходит всего пятьдесят четыре года. Следовательно, в одной из них есть ошибка. Я предполагаю, что ошибочна дата рождения.

[2] Они занимали северную часть Англии от Идена до Хамбера.

[3] Силуры обитали между Северном и Ирландским морем.

[4] Племена Северного Уэльса.

[5] Остров Англси.

[6] ТАЦИТ, «Агрикола», 22.

[7] 830 год от основания Рима.

[8] 831 год от основания Рима.

[9] 832 год от основания Рима.

[10] 833 год от основания Рима.

[11] Сейчас это Галлоуэй и прилегающие земли.

[12] 834 год от основания Рима.

[13] Племена северной Шотландии.

[14] 835 год от основания Рима.

[15] Грампианские горы – горная цепь, пересекающая Шотландию от одного моря до другого.

[16] Боудикка.

[17] В тексте названы бриганты. Но это ошибка. Боудикка была царицей иценов, а не бригантов. Она объединила несколько племён в своей борьбе.

[18] В тексте указан восьмой год, но, несомненно, по ошибке, что явно доказывает подсчёт кампаний Агриколы.

[19] Рассказ Тацита здесь запутан, и, вероятно, текст подвергся искажению. Я взял лишь то, что ясно.

[20] Вместо sperare, которое стоит в тексте, очевидно, следует читать separare.

[21] Эти племена помещают по эту сторону залива Клайд, близ Идена, примерно в районе, ныне называемом Эттердейл.

[22] ТАЦИТ, «Агрикола», 10.

[23] Это название неизвестно географам. Считают, что оно ошибочно, и исправляют на Rutupe – Ричборо в графстве Кент, что, однако, вызывает сомнения.

[24] 836 год от основания Рима.

[25] 844 год от основания Рима.

[26] ТАЦИТ, «Агрикола», 28.

[27] ТАЦИТ, «Агрикола», 28.

У нас очень мало подробностей о мятеже Л. Антония. Мы едва знакомы с его личностью и знаем лишь то, что он командовал армией Верхнего Рейна и, возмущённый тиранической жестокостью Домициана, а также лично оскорблённый унизительными и грубыми высказываниями императора в свой адрес, поднял восстание и задумал захватить верховную власть. Похоже, его партия обладала значительными силами. Не только легионы, которыми он командовал, перешли на его сторону, но он также привлёк на свою сторону германские племена, жившие за Рейном, и те двинулись ему на помощь.

Тревога в Риме была велика, и Домициан отправился в Германию в сопровождении всего сената, ни один член которого не осмелился уклониться от поездки, опасаясь быть заподозренным в недостатке рвения и равнодушии к опасностям императора. Дион рассказывает об одном старом сенаторе, почти всегда жившем в уединении в деревне, которого страх неминуемой смерти – если бы он показался недостаточно усердным в этом случае – заставил покинуть своё уединение и последовать за принцепсом.

Домициан, ещё находясь в пути, узнал о поражении мятежника. Л. Максим, или Аппий Норбан – ибо разные авторы называют его по-разному, и, возможно, это один и тот же человек, носивший оба этих имени – поспешил атаковать Антония до подхода германских подкреплений, которые задержались из-за внезапного разлива Рейна. Он одержал над ним полную победу, и Антоний был убит в бою.

Слух об этом событии, распространившийся в Риме ещё до того, как о нём стало известно из достоверных источников, сочли чудом. Светоний сообщает, что в день битвы орёл необычайной величины сел на статую Домициана в Риме, обнял её крыльями и издавал крики, казалось, выражавшие радость. Но это мнимое предзнаменование, подобное тысяче других пустых вымыслов, заслуживает мало нашего внимания. Что действительно странно на первый взгляд, но тем не менее достоверно, так это то, что в тот же день по городу разнёсся слух, будто Антоний побеждён и убит. Весть быстро распространилась, все поверили в неё, и магистраты принесли благодарственные жертвы. Затем начались размышления: люди попытались найти источник и узнать, от кого пошёл слух, но не смогли обнаружить его и поняли, что единственным гарантом правдивости слуха была толпа, говорившая так, будто всё знает, но на самом деле не знавшая ничего. Слух на время затих. Однако спустя несколько дней, когда гонцы доставили точные известия о поражении и смерти Антония, сопоставили даты и обнаружили, что событие и слух о нём в Риме пришлись на один и тот же день. Это совпадение показалось удивительным: люди решили, что здесь было нечто божественное. И даже такой рассудительный человек, как Плутарх, допускает здесь чудо, хотя нет ничего удивительного в том, что слух распространился и случайно совпал с реальностью. Это всего лишь повторение того, что уже происходило после победы Павла Эмилия над Персеем в Македонии [1].

Победитель Антония совершил поступок, более славный, чем сама победа. Не заботясь о последствиях и не боясь разгневать Домициана, лишив его возможности мести, он сжёг все бумаги побеждённого мятежника, чтобы они не стали поводом для гнусных обвинений и несправедливых преследований самых достойных людей Рима.

Неизвестно, наказал ли Домициан Максима за этот благородный поступок. Достоверно лишь то, что, лишившись сведений, которые он мог бы извлечь из бумаг Антония, император восполнил их отсутствие тиранией, не нуждавшейся в предлогах. Он с невиданной жестокостью преследовал всех, кто мог иметь даже малейшее отношение к замыслам Антония, и их смерти было недостаточно для его свирепости. Он подвергал их самым ужасным пыткам и даже изобрёл новый вид допроса огнём, прижигая самые чувствительные и нежные части тела. Никто из заподозренных не избежал его мести. Если он и даровал кому-то жизнь, то приказывал отрубить им руки или отправлял в изгнание. Лишь двое офицеров были пощажены, потому что купили свою безопасность ценой чести, доказав, что их поведение было настолько порочным, что они не могли заслужить никакого доверия ни у главы мятежа, ни у солдат.

Невозможно точно указать число казнённых Домицианом по этому случаю, но легко предположить, что оно было огромным, поскольку даже сам принцепс, отдававший приказы о пытках, в конце концов устыдился и запретил вести их учёт. Он также не сообщил о них сенату, хотя и отправил в Рим отрубленные головы, чтобы их выставили на рострах рядом с головой Антония.

Именно об этом времени, о котором я говорю, Тацит упоминает в своей яркой краткой зарисовке ужасных бедствий, постигших римлян при правлении Домициана. «Мы видели, – пишет он [2], – море, покрытое кораблями изгнанников; скалы, куда их ссылали, вскоре окрашенные их кровью; ещё большие жестокости, творимые в самом городе. Знатность и богатство стали преступлениями. Виновным считался тот, кто занимал высокие должности, и виновным – кто их не занимал; но прежде всего добродетель была вернейшим залогом гибели. Награды доносчиков вызывали ещё большее негодование, чем их преступления. Они торжествовали нагло: одни украшались жреческими и консульскими званиями, которые выставляли напоказ, словно богатую добычу, добытую в своих гнусных победах; другие, предпочитая выгоду блеску, получали должности управляющих, приобретали влияние при дворе и становились ужасом для всех честных граждан. Рабов натравливали на господ, вольноотпущенников – на патронов; и если у кого-то не было врагов, его губили с помощью друзей».

Среди этих ужасов сверкали проблески добродетели, но они лишь сильнее обличали тирана, чья жестокость порождала такие проявления благородства. Матери сопровождали сыновей в изгнание, жёны – мужей; многие обвиняемые находили верность и преданность в своих близких; даже рабы из привязанности к господам мужественно переносили самые жестокие пытки. Знатные люди встречали смерть с твёрдостью, достойной сравнения с самыми прославленными примерами древности.

Вот картина, которую Тацит вкратце рисует перед нами, описывая бедствия, о которых мне предстоит рассказать. Какая потеря, что до нас не дошла часть труда этого превосходного мастера, где те же события были изображены в их истинном величии! С каким интересом он описал бы печальные катастрофы трех самых знаменитых и добродетельных сенаторов того времени – Гельвидия Приска, Арулена Рустика и Геренния Сенециона! Я представлю читателю лишь тень и скелет этих событий, ибо большего от них не осталось.

Я уже говорил о смерти Гельвидия Приска-старшего, казненного в правление Веспасиана; его сын шел по его стопам в соблюдении строгой честности. Подражал ли он его республиканской гордости и чрезмерному, яростному рвению – это можно считать вопросом, поскольку, с одной стороны, Плиний говорит о нем, что, дабы избежать [3], если бы мог, несчастий времени, он скрывал в уединении великое имя, равное его добродетелям; а с другой – Светоний [4] свидетельствует, что он высмеял развод императора с женой под именами Париса и Эноны, что вряд ли можно оправдать как благоразумное.

Его обвинили перед сенатом – то ли из-за его стихов (что кажется маловероятным), то ли под другим предлогом, скрывавшим истинную причину ненависти Домициана. Он был консуляром и уважаем всеми честными людьми; однако Публиций Церт, бывший претор, проявил низость и трусость, наложив на него руку прямо в сенате и отправив в тюрьму. Плиний справедливо полагает, что не было ничего более чудовищного, чем это недостойное действие сенатора, поднявшего руку на своего коллегу, судьи, забывшегося до такой степени, что он применил насилие против обвиняемого. Гельвидий был осужден и казнен.

Та же несправедливость постигла Геренния Сенециона. Строгая добродетель, которую он исповедовал, не могла не сделать его ненавистным Домициану, который особенно оскорбился тем, что Сенецион, довольный званием бывшего квестора, оставался на этой ступени, не стремясь подняться выше. Этим необычным поведением он ясно давал понять, что считает государственные должности постами рабства, мало подходящими для человека с возвышенной душой и благородными чувствами. Он написал биографию Гельвидия Приска-старшего и его вдовы Фаннии, воздав высокую хвалу этому гордому сенатору, чьи чересчур смелые поступки не смог стерпеть даже умеренный Веспасиан. Наконец, он нажил себе грозного врага в лице Бебия Массы, известного доносчика, которого сам обвинил в вымогательстве. Этот эпизод подробно описан Плинием [5], стяжавшим себе в нем большую славу, и он хорошо раскрывает твердость характера Сенециона.

Бебий Масса был наместником Бетики. Жители этой провинции, угнетаемые им, возбудили против него дело после окончания его срока, и сенат назначил их защитниками Сенециона и Плиния. Преступления Массы были очевидны, поэтому его осудили; а для обеспечения возмещения ущерба, который он должен был выплатить пострадавшим, все его имущество было передано под надзор государственного чиновника. Сенецион, глубоко вовлеченный в это дело, опасался интриг со стороны Бебия и сговора между ним и хранителем имущества; поэтому он решил обратиться к консулам с просьбой отдать распоряжения, чтобы ничего не было похищено. Он пригласил Плиния присоединиться к нему в подаче этой просьбы, считая ее продолжением их совместного обвинения. Плиний сначала выразил нежелание, полагая, что их миссия завершена вынесением приговора. «Вы можете поступить, как вам угодно, – сказал ему Сенецион. – Ваша связь с провинцией Бетика ограничивается недавней услугой, за которую она вам благодарна. Я же родился там и служил квестором». – «Если вы решились, – ответил Плиний, – я не отделюсь от вас. Не хочу, чтобы этот шаг, если он повлечет неприятности, пал только на вас». Они вместе подали просьбу, что привело Бебия в ярость. Он разразился яростными нападками на Сенециона, обвиняя его в выходе за пределы обязанностей защитника и проявлении вражды и злобы, и добавил, что сам донесет на него как на виновного в оскорблении величества. Эти слова повергли всех в трепет. Плиний взял слово: «Господа, – сказал он консулам, – я опасаюсь, что Бебий, не включая меня в обвинение против моего коллеги, не делает ли меня тем самым подозреваемым в предательстве и неверности моим доверителям».

Мы не знаем, чем закончилось это дело, ибо Плиний [6] не завершает его рассказа; но вскоре после этого Сенецион был обвинен в оскорблении величества Мецием Каром, другим доносчиком, не менее опасным, чем Бебий Масса, и, вероятно, действовавшим с ним заодно. Основанием обвинения послужила написанная Сенеционом биография Гельвидия. Он был приговорен к смерти, а его сочинение сожжено рукой палача.

Фанния, вдова воспетого Сенеционом Гельвидия, также была привлечена к суду. Сенецион, обвиняемый в государственном преступлении за свою книгу, желая показать, что написал ее из личной дружбы, заявил, что составил ее по просьбе Фаннии. Тотчас ее вызвали для допроса обвинителем. Это была женщина редкой добродетели и высокого мужества, происходившая из семьи, где честность и благородство передавались по наследству: дочь Тразеи, внучка знаменитой Аррии по материнской линии, она в браке с Гельвидием укрепила ту душевную высоту, которую унаследовала от своих предков. Она предстала перед судом с благородной неустрашимостью, и когда Меций Кар спросил ее, просила ли она Сенециона написать жизнь своего мужа, она ответила: «Да, я просила его об этом». – «Вы предоставили ему материалы?» – «Я предоставила». – «С ведома вашей матери?» – «Она ничего не знала». На все остальные вопросы Кара Фанния отвечала с той же твердостью. В результате ее приговорили к изгнанию с конфискацией имущества. Это было ее третье изгнание. Дважды она следовала за мужем – при Нероне и Веспасиане, и теперь страдала из-за него в третий раз. Она взяла с собой книгу, ставшую причиной ее опалы, несмотря на запрет читать и хранить ее. Ее мать Аррия, вдова Тразеи, также была отправлена в изгнание, вероятно, по аналогичному поводу – из-за исторического похвального слова этому великому человеку, составленного Аруленом Рустиком.

Арулен был тесно связан с Тразеей; я уже упоминал, что, будучи народным трибуном, он хотел воспользоваться правом своей должности, чтобы воспрепятствовать осуждению этого уважаемого сенатора, но тот отговорил его, видя в этом порыве больше рвения, чем благоразумия. Неудивительно поэтому, что Арулен охотно взялся написать биографию Тразеи, которого считал своим образцом и следовать за которым почитал за честь. Плиний [7], воспитанный его наставлениями, выражает глубочайшее уважение к его памяти и высоко ценит его добродетель. Его слава была так велика, что Домициан возненавидел его; по словам Плутарха, именно это и побудило императора устранить его. Жаль, что у нас нет множества частных свидетельств об этом достойном человеке. Плутарх сохранил для нас один эпизод, очевидцем которого он был, и который драгоценен для нас если не как крайне интересный сам по себе, то хотя бы как единственный уцелевший.

Пока Арулен слушал Плутарха, который декламировал перед слушателями свою речь, ему доставили письмо от императора, принесённое солдатом. Философ тотчас умолк, и все присутствующие хранили тишину, чтобы дать Арулену время прочесть письмо. Однако он проявил достаточно самообладания и серьёзности, чтобы попросить Плутарха продолжить, и отложил чтение, казавшееся не терпящим промедления, до окончания речи и расхода собрания.

Преступление Арулена было сходно с преступлением Сенециона, и постигла его та же участь: он был приговорён к смерти, а его книга сожжена. Регул, который ещё при Нероне проявил свои опасные таланты в гнусных доносах и продолжал при Домициане, хотя и с большей осторожностью, это ремесло, столь для него выгодное, добился и поддержал осуждение Арулена. Более того, он оказался настолько подлым, что после смерти Арулена оскорбил его в написанном и с пафосом прочитанном сочинении. Ненавидя всякую добродетель, он в той же invective соединил с ним Сенециона. Однако Тацит достойно отомстил за этих двух выдающихся людей, воздав им хвалу. Он называет их возвышенными умами и замечает, что сожжение их сочинений было совершенно бесполезно, ибо тогда следовало предать тем же пламенем голос римского народа, свободу сената и свидетельство всего человечества.

Юний Маврик, брат Арулена, человек не менее добродетельный, чем он, был вовлечён в его опалу и отправлен в изгнание.

Эти различные приговоры были вынесены сенатом, который Домициан окружил вооружёнными солдатами, чтобы не оставить ему даже тени свободы: сенаторы не смели даже стенать о тирании, которую терпели и которую их заставляли поддерживать. Записывались их вздохи [8]; император, присутствуя при всём, изучал выражения их лиц, чтобы превратить их в преступления.

Плиний описывает, как проходили эти печальные заседания. «Никто, – говорит он [9], – не говорил, никто не открывал рта, кроме того, кому выпадало несчастье высказаться первым. Остальные, безмолвные и неподвижные, из необходимости соглашались простым жестом – но с какой душевной болью! с каким дрожанием всего тела! Один высказывал мнение, которое все поддерживали и которое всем не нравилось, особенно тому, кто его высказал; ибо в столь несчастные времена ничто не вызывает большего всеобщего осуждения, чем то, что проходит с видимостью всеобщего одобрения».

Если в сенате не обсуждались подобные гнусные дела, то не обсуждалось вообще ничего [10]. Это august собрание созывали лишь для насмешки или чтобы погрузить его в горечь: оно никогда не принимало серьёзных решений, и часто его принуждали соглашаться с самыми тягостными постановлениями.

Все те, чьи трагические судьбы я только что изложил, были учениками стоической школы; и их осуждение навлекло гнев на философию. Домициан особым сенатским постановлением изгнал всех философов из Рима и Италии. «Он не желал, – говорит Тацит [11], – видеть перед собой ни малейших следов чести и добродетели»; и чтобы избавиться от неприятного зрелища, он изгонял тех, кто преподавал мудрость, и заставлял умолкнуть все изящные искусства.

Философов в Риме было великое множество [12], и они рассеялись, бежав одни – в отдалённые области Галлии, другие – в пустыни Ливии или Скифии. Некоторые нашли более удобным отказаться от столь опасного занятия и примириться с нравами века.

Среди беглецов можно назвать Диона, прозванного Хрисостомом, или Златоустом, который удалился в страну даков. Он жил, если верить Филострату, трудами рук своих, копая землю, нанимаясь для возделывания садов, и не имея иного утешения, кроме «Диалога» Платона и «Речи» Демосфена, которые взял с собой. Филострат [13] упоминает также Понтия Телезина, который, будучи консулом при Нероне, познакомился с Аполлонием Тианским и с тех пор, привязавшись к философии, предпочёл при Домициане покинуть Рим как философ, нежели оставаться в нём в звании бывшего консула.

Но самым знаменитым из всех, кого указ против философов заставил покинуть Рим, был Эпиктет, украшение Стои, самый известный и совершенный из учеников Зенона. Его пример доказывает, что превратности судьбы – не препятствие для того, чтобы стать великим человеком. Эпиктет был рабом у нескольких господ, в частности у Эпафродита, который, по-видимому, был знаменитым вольноотпущенником Нерона. Он был хромым и увечным, всегда жил в бедности; однако возвышенность его гения, глубина его максим и убедительность, с которой он их излагал, создали ему высокую репутацию и привлекли множество почитателей и последователей. Его «Энхиридион» – единственное дошедшее до нас его сочинение – вовсе не заслуживает презрительной критики, которой удостоил его один из наших поэтов. Сухая и строгая мораль не по вкусу питомцам муз. Пожалуй, человеческому разуму трудно продвинуться дальше, чем это сделал Эпиктет в этом небольшом труде, в вопросах отрешенности, умеренности, душевного равновесия; но столь прекрасное здание не имеет ни прочного основания, ни твёрдого завершения. Язычники никогда не знали ни связи морали с познанием Бога, которое должно служить её основой, ни истинного блаженства, которое должно быть её целью. Эпиктет удалился в Никополь в Эпире и вернулся в Рим после смерти Домициана.

Он дожил до времён Адриана, который ценил и любил его, и оставил по себе великое имя; ни один философ со времён основателей школ не удостаивался столь глубокого почитания. У некоторых оно доходило до суеверия; и Лукиан справедливо высмеивает глупца, купившего за три тысячи драхм (полторы тысячи франков) лампу Эпиктета. Лампа была глиняной, но покупатель воображал, что, работая ночью при свете лампы Эпиктета, он впитает мудрость того, кому она принадлежала.

Артемидор, зять Музония Руфа, не раз упоминавшегося в этом повествовании, также был в числе тех, кого ненависть Домициана к философам удалила из Рима. Плиний [14] изображает Артемидора как истинного философа, чья мораль не ограничивалась пустыми умствованиями, но влияла на его поступки. Он ценил его настолько, что, узнав о его пребывании в предместье, готового к отъезду, но задержанного необходимостью уплатить долги, взятые по самым похвальным и благородным причинам, занял нужную сумму и подарил её ему. Знатные и богатые друзья Артемидора делали вид, что не слышат его просьб о помощи. Плиний воспользовался случаем оказать благодеяние, причём в обстоятельствах, когда он сильно рисковал. В то время он был претором, и это достоинство привлекало к нему внимание; кроме того, гроза уже разразилась вокруг него, унеся нескольких его друзей смертью или изгнанием. Ему самому угрожала опасность, проживи Домициан дольше; ибо после смерти этого императора среди его бумаг нашли донос, который Меций Кар дал на Плиния [15].

Вместе с философией Домициан изгнал и изящные искусства. Все, что блистало, бросало на него тень, и даже красноречие не осмеливалось проявляться. Отсюда последовало некое оцепенение умов, которое держало таланты в бездействии и почти подавляло их рост [16]. Сульпиция, римская матрона, сочинившая сатиру на эту тему, вопрошает свою музу: неужели Юпитер желает отнять у римлян искусства, которые даровал им; неужели он хочет, чтобы они, ввергнутые в молчание и лишенные всякой культуры, вернулись к грубости первобытных времен и младенчеству человеческого рода, когда люди умели лишь питаться желудями и утолять жажду чистой водой.

Тацит, писавший при Траяне, жалуется, что свобода, вновь обретенная при этом добром принце и его предшественнике Нерве, с трудом возрождала тот прекрасный огонь, который был потушен насилием. «Слабость человеческой природы такова, – говорит он, – что исцеление происходит гораздо медленнее, чем нанесение ран. И подобно тому, как телам требуется долгое время для роста, тогда как разрушить их можно в мгновение ока, так же легче подавить активность умов и изящные искусства, зависящие от нее, чем возродить их. Даже сладость бездействия незаметно проникает в душу, и лень, которую сначала ненавидели, со временем, благодаря привычке, становится любимой». Более того, добавляет он, за пятнадцать лет – а это немалая часть человеческой жизни – многие заплатили дань природе, и самые выдающиеся умы погибли от жестокости принцепса. «Нас осталось мало, и мы пережили не только других, но в некотором смысле самих себя, ведь из середины нашей жизни были вырваны столько лет, в течение которых, осужденные на молчание, мы достигли одни – старости, другие – последнего предела возраста».

Доносчики были орудиями, которыми Домициан держал весь Рим в страхе и угнетении. Я уже назвал некоторых из них – Бебия, Массу, Метия Кара. Плиний и Ювенал [17] упоминают других: Веиенто, Катулла Мессалина – чудовище жестокости, слепого и, в силу самой потери зрения, лишенного всякого чувства уважения, жалости и стыда. Но самым известным в «Письмах» Плиния является Регул, чья чернота, уже доказанная величайшими злодеяниями, полностью раскрывается в следующем эпизоде.

Плиний [18] защищал в суде центумвиров дело, которое он взялся вести по просьбе Арулена Рустика, а Регул выступал против него. Касаясь одного из пунктов обвинения, Плиний ссылался на мнение Метия Модеста, человека безупречной честности, в то время находившегося в изгнании. Регул воспользовался этим и спросил: «Вы цитируете Модеста? А что вы думаете об этом человеке?» Плиний сразу распознал яд в этом коварном вопросе. Какой позор, если бы он ответил, что плохо думает о честном человеке! Какая опасность, если бы он выразил уважение к изгнаннику! Сам Плиний, рассказывая об этом, считает, что боги помогли ему. Он ответил: «Я обязан ответить на ваш вопрос, только если это относится к делу, которое предстоит решить центумвирам». Регул не отступил. «Я снова спрашиваю вас, – сказал он, – что вы думаете о Модесте». «Свидетелей допрашивают об обвиняемых, – парировал Плиний, – а не о тех, кто уже осужден». Регул настаивал в третий раз. «Я больше не спрашиваю вас, – заявил он, – что вы думаете о личности Модеста, но о его преданности принцепсу». Плиний выдержал и этот третий удар с той же осмотрительностью. «Я не считаю, – ответил он, – что вообще позволено допрашивать о тех, кто уже осужден». Здесь видна ужасная злоба Регула, который хотел заставить Плиния либо опозориться, либо погубить себя. Этот же человек, столь же трусливый, сколь и злобный, после смерти Домициана униженно извинялся перед Плинием и умолял его о примирении.

Ужас, который эти доносчики сеяли в Риме, парализовал все умы. «Воистину, – говорит Тацит, – мы явили великий пример рабского терпения, и если наши предки видели крайности свободы, то мы испытали крайности рабства. Инквизиция, царившая среди нас, лишила нас даже свободы частных бесед. Мы потеряли бы память вместе с голосом, если бы могли так же легко забывать, как молчать».

Домициан довершил свои злодеяния, начав гонения на Церковь Иисуса Христа. Я уже отмечал, что, вероятно, поводом для этих гонений стали розыски иудеев в связи с налогом, который они должны были платить в казну. Светоний говорит, что эти розыски распространились и на тех, кто, следуя принятому обязательству, жил по иудейским обычаям в городе – выражение, вполне естественно обозначающее христиан, которых в то время еще смешивали с иудеями.

Другой мотив – мнимые интересы государства – подстегнул жестокость Домициана. Потомки Давида внушали ему беспокойство. Он боялся, что оставшиеся из рода этого святого царя поднимут иудейскую партию, а идеи о Царстве Христовом, смешавшиеся в сознании принцепса, далекого от понимания этой тайны, усилили его тревогу и побудили возобновить указы, некогда изданные его отцом Веспасианом против потомков Давида. Те скрывались, чтобы избежать гонений. Однако двое были обнаружены и доставлены в Рим офицером: это были внуки апостола святого Иуды, родственники Иисуса Христа, происходившие, как и Он, из рода Давидова. Они предстали перед императором, и их допрос, записанный Гегесиппом [19], почти современником тех событий, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь полностью.

Домициан спросил их, принадлежат ли они к роду Давида. Они признали это. Затем он расспросил их об их состоянии и имуществе, которым они владели. Они ответили, что у них обоих вместе есть имущество стоимостью в девять тысяч денариев [20], но не в деньгах, а в землях: тридцать девять акров, обрабатываемых их руками, давали им средства для уплаты податей и скромного пропитания. В подтверждение своих слов они показали свои руки, огрубевшие от труда и покрытые мозолями, как обычно бывает у тех, кто работает топором и ведет плуг. Домициан понял, что такие люди едва ли могут быть для него опасны. Однако он пожелал узнать что-нибудь о Царстве Христовом.

Они ответили ему, что это Царство – не земное и не временное, но небесное и духовное, и оно откроется лишь в конце времен, когда Христос, придя во славе, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его. Эти ответы полностью излечили Домициана от его страха: он презрел этих простых и бедных людей и отпустил их, не причинив им никакого вреда.

Я забежал вперед в своем рассказе, ибо приказы о гонениях были отданы императором за год до его смерти, а на то, чтобы разыскать и доставить из Иудеи в Рим внуков апостола святого Иуды, потребовалось время; следовательно, их допрос едва ли мог произойти задолго до конца правления и жизни Домициана. За это время многие мученики уже прославились исповеданием имени Иисуса Христа. Я упомяну лишь самых известных.

Всем известно, что именно тогда святой Иоанн Евангелист был брошен в котел с кипящим маслом у Латинских ворот в Риме, но, чудесным образом избавленный от ужасных мучений, был сослан на остров Патмос, где написал Апокалипсис.

Домициан нашел христиан даже в собственной семье и не пощадил их так же, как и чужих. Флавий Клемент [21], его двоюродный брат, будучи консулом вместе с ним в 95 году от Рождества Христова (846 году от основания Рима), был, по словам Диона, обвинен в «атеизме» и казнен по окончании консульства. Нетрудно понять, что означало у язычников обвинение в «атеизме» – оно указывало лишь на отвращение к культу ложных богов. Историк поясняет это сам, добавляя, что многие другие были осуждены за то, что переняли «нравы иудеев», то есть христиан. Светоний упрекает Клемента в «лености», которая, по его словам, делала его совершенно презренным. Так язычники называли равнодушие к земным благам, проистекавшее из любви и надежды на небесные.

Флавия Домитилла, жена Клемента и племянница императора, была втянута в обвинение против мужа и удостоилась славы пострадать, если не смертью, то изгнанием за имя Иисуса Христа. Она была сослана на остров Пандатерию.

Наши церковные историки упоминают и другую Флавию Домитиллу, деву, дочь сестры Клемента, которая также была изгнана и заключена…

От брака Клемента и Домитиллы родились два сына, которых Домициан прочил в свои преемники и потому переименовал, назвав одного Веспасианом, а другого – Домицианом. Все, что мы знаем об этих юных принцах, это то, что Квинтилиан был назначен императором их воспитателем. Дальнейшая их судьба неизвестна, и в истории о них больше не упоминается.

Гонение, воздвигнутое Домицианом против Церкви [22], прекратилось лишь с окончанием его правления. Он не был из тех, кто способен отступить или смягчиться из соображений человечности и справедливости. Напротив, его злоба распространялась на всех без разбора, а подозрительность росла по мере того, как он сам становился все более ненавистным. Он омывал кровью свою окровавленную руку. После казни множества знатных особ он предал смерти и Ациния Глабриона, бывшего консулом вместе с Траяном пять лет назад и носившего имя, уважаемое еще со времен республики. Глабрион, зная, как опасна слава его происхождения, старался притупить ее блеск, предаваясь занятиям, недостойным его, и подражал хитрости древнего Брута, искавшего спасения в презрении [23], поскольку законы не могли его защитить. Он выходил на арену против зверей и преуспевал в таких боях – не было ни медведя, ни льва, которого бы он не победил. Но то, что он использовал как средство безопасности, стало причиной его гибели. Домициан, заставив его сразиться со свирепым львом на играх в Альбе, был поражен и напуган силой и ловкостью, с которыми Глабрион одолел грозного зверя. Он испугался, что такие таланты могут быть обращены против него самого, и под ложными предлогами (которых у него никогда не было в недостатке) отправил Глабриона в изгнание, где затем велел его убить.

Другой консулярий, Сакудиен Орфит, был подвергнут такой же жестокости. Филострат упоминает некоего Руфа, сосланного по приказу Домициана на остров, и добавляет, что Нерва был отправлен в Тарент. Все трое были достойными людьми и считались достойными императорской власти – как, впрочем, Нерва впоследствии и стал. Но если верить Филострату, подозрения Домициана против них не были беспочвенны, поскольку они состояли в переписке с Аполлонием Тианским, который неустанно призывал их избавить мир от угнетавшего его тирана.

Ювентий Цельс, знаменитый юрист, хитростью избежал осуждения и смерти. Он был одним из первых, кто вступил в заговор против Домициана, и, видя, что его вот-вот разоблачат, добился тайной аудиенции у императора. Он пал к его ногам, назвав его «Господином и Богом», и, поклявшись в своей невиновности, добавил, что докажет свою преданность, разыскивая тех, кто злоумышляет против жизни государя, и донося на них. Эти обещания польстили Домициану: он дал Ювенцию отсрочку, и тот выиграл время. Пока он под разными предлогами оттягивал дело, ссылаясь на недостаток доказательств, Домициан был убит, избавив его от опасности.

Этот принц жил в постоянном страхе: все заставляло его трепетать. Он часто говорил, что участь государей достойна сожаления, потому что заговоры против них признают реальными лишь после того, как они становятся их жертвами. Мысль, в которой есть доля истины, но крайне опасная в уме правителя. Чтобы предотвратить угрозу (если бы это было в его силах), он обезопасил себя со стороны военных – не только щедро одаривая их, но и вводя дисциплинарные меры против возможных мятежей. Так, он запретил двум легионам стоять лагерем вместе в мирное время, опасаясь, что объединенные силы придадут им слишком много смелости. Обычно солдаты и офицеры хранили свои сбережения – будь то императорские дары, личные накопления или военная добыча – в казне, находившейся рядом с Орлом. Эта казна послужила источником средств для мятежа Л. Антония. Домициан, желая избежать подобного, запретил солдатам и офицерам вносить более тысячи сестерциев (125 ливров), чтобы не допустить скопления крупных сумм. Эти меры были мудрыми и достигли цели: гибель пришла к нему не от военных.

Мы видели, как он защищался от знати и сената – насилием, жестокостью, тиранией. Он сделал себя предметом их глубочайшей ненависти. Не было сенатора, который не желал бы ему смерти и не был бы готов убить его при первой возможности. Плиний рассказывает, что Коррелий, чью мудрость и добродетель он очень хвалит, будучи уже старым и больным, измученный жестокой подагрой, однажды сказал ему: «Как вы думаете, почему я упорно терплю эти муки, хотя мог бы освободиться от них добровольной смертью? Затем, чтобы пережить этого ненавистного тирана хотя бы на один день». Плиний добавляет: «Если бы тело Коррелия соответствовало его мужеству, он совершил бы то, о чем лишь мечтал». Вполне вероятно, что большинство сенаторов чувствовали то же самое. Но люди, имеющие положение, состояние, семью, связаны этими узами – им есть что терять, и они не рискуют легкомысленно. Так Домициан безнаказанно бросал вызов ненависти сената.

С его вольноотпущенниками и домочадцами дело обстояло иначе. Он их боялся и, чтобы подать устрашающий пример, обвинил Эпафродита, вольноотпущенника Нерона, в том, что тот не защитил своего господина, а, напротив, помог ему покончить с собой. И хотя Домициан долго пользовался его услугами и, подобно Нерону, доверил ему прием прошений, адресованных императору, он велел предать его смертной казни. Даже префекты преторианской гвардии не были избавлены от его жестоких подозрений, и он без колебаний приносил их в жертву малейшим своим опасениям. По той же причине он пролил кровь своих родственников.

Здесь его кровавая политика его подвела. Став предметом ужаса для всех приближенных, он вооружил против себя тех, чьим долгом было охранять и защищать его. Против него сложился заговор, состоявший исключительно из его домочадцев. Во главе стояла его жена; два префекта претория, Норбан и Петроний Секунд, были в курсе; Парфений, его камергер, которому он настолько доверял, что разрешал являться перед ним с мечом; Сигерий, другой камергер; Энтелл, хранитель императорского архива; Стефан, управляющий Домициллы, и другие, также связанные с императором особыми узами, – все они сплели заговор и привели его в исполнение.

Домиция была страстно любима Домицианом, который, как я уже говорил, отнял ее у ее мужа Элия Ламы. В начале своего правления [24] он имел от нее сына и пожаловал ей титул Августы. Но когда Домиция безрассудно увлеклась актером Парисом, он едва не наказал ее смертью и отказался от этого намерения лишь благодаря увещеваниям Урса, человека выдающегося ума и положения. Он ограничился тем, что развелся с ней, но вскоре слабостно принял ее обратно. Есть основания полагать, что она не слишком старалась заслужить прощение и любовь мужа лучшим поведением. В конце концов она довела его до такой ненависти, что, если верить Диону, Домициан твердо решил лишить ее жизни. Тот же историк добавляет, что все названные мною лица также находились под угрозой и знали об этом. Светоний ничего подобного не сообщает; он не указывает на конкретную опасность, кроме как в случае со Стефаном, управляющим Домициллы, которого в тот момент преследовали за растрату имущества его госпожи. В остальном он предполагает, что у заговорщиков были лишь общие опасения, не связанные с личными угрозами каждому из них, и я охотнее полагаюсь на его свидетельство [25].

Не похоже, чтобы они спешили с исполнением замысла. Они дали себе время разработать план и, прежде чем убить Домициана, хотели обеспечить преемника на трон. Они зондировали некоторых сенаторов, но те отказались, не решаясь участвовать в таком рискованном деле, хотя и сохранили тайну. Наконец они обратились к Нерве, почтенному старцу, облеченному почестями, который в то время находился в изгнании в Таренте, если верить Филострату. Однако последующие события, более весомые, чем авторитет этого склонного к вымыслам писателя, заставляют нас предположить, что Нерва был в Риме. Домициан, встревоженный его достоинствами, приказал бы его казнить, если бы не был обманут астрологом, другом сенатора, который убедил принца, что звезды предрекают скорую смерть того, чья жизнь его беспокоит. Нерва, знавший, чего ему ждать от Домициана, и разделявший тогдашние представления о законности избавления Рима от тирана, принял предложение.

Заговорщикам оставалось лишь согласовать способ и момент нападения, и тут они столкнулись с немалыми трудностями, ибо Домициан был крайне боязлив и потому чрезвычайно осторожен. Его всегда преследовал страх насильственной смерти, и, говорят, ничто так не побудило его смягчить указ о вырубке виноградников, как греческий дистих, ходивший повсюду. Первоначально сочиненный против козла, он был переделан с небольшим изменением против Домициана. В нем виноградная лоза говорит: «Хотя бы ты сгрыз меня до корня, я все равно принесу достаточно плодов для возлияний на голову Цезаря, когда его принесут в жертву». По той же причине страха Домициан отказался от особой почести, предложенной сенатом: чтобы, когда император будет исполнять обязанности консула, римские всадники в парадных одеждах с копьями в руках шли впереди него среди ликторов. Тщеславие Домициана делало его жадным до подобных почестей, но на этот раз страх взял верх и не позволил ему допустить к своей особе вооруженных всадников.

Если бы не Светоний и Дион, мы бы не поверили, что у Домициана были не просто предчувствия, а ясные и точные предупреждения о роде смерти, которой он погибнет, о роковом дне и часе. Они нагромождают знамения, предсказания и факты, которые могли бы поразить, будь они хорошо доказаны. Я выбираю самое яркое.

Астролог по имени Асклетарион, говорят они, предсказал способ и день смерти Домициана. Его выдали и привели к принцу, где он сознался в этом. На вопрос о его собственной судьбе он ответил, что скоро будет растерзан голодными собаками. Домициан, желая уличить его во лжи, приказал сжечь его, что и было немедленно исполнено. Но хлынул сильный дождь, погасивший огонь, и собаки, найдя полуобгоревший труп, набросились на него и растерзали. Император узнал об этом от шута, который обычно развлекал его городскими новостями и рассказал эту за ужином.

Если рассказ наших авторов точен и если они не приукрасили его вымышленными деталями, нельзя не восхититься таким точным соответствием между предсказанием и событием; но известно, как легко доверчивые люди, любители чудесного, сами того не замечая, приукрашивают подобные невероятные истории буквально на ходу. Достоверным кажется то, что Домициан, веривший в астрологию и всевозможные предсказания, в последние дни перед смертью был одержим мыслью о близкой и смертельной опасности.

Он принял новые меры предосторожности, чтобы избежать неожиданного нападения. Еще при Нероне в каменоломнях Каппадокии был найден камень необыкновенной природы [26], белый, как мрамор, и в то же время прозрачный или, вернее, светящийся; ибо, по свидетельству Плиния-натуралиста [27], в храме, построенном Нероном из этого камня, было светло даже при закрытых дверях. Домициан решил воспользоваться этим открытием; и чтобы никто не мог приблизиться к нему даже сзади незамеченным, он приказал облицевать листами этого столь полезного для его целей камня стены портиков, где он обычно прогуливался.

Он всегда был малодоступен, но теперь погрузился в уединение и мрак больше, чем когда-либо. Однако все эти предосторожности оказались бесполезны, ибо он не желал прибегнуть к единственному верному средству – стать любимым. В этих стенах, говорит Плиний [28], за которыми он надеялся обезопасить свою жизнь, он запер вместе с собой измену, козни и карающего Бога. Возмездие за его преступления отстранило стражу, сломало преграды и проложило себе путь через узкие и тщательно запертые проходы, словно они были широко распахнуты.

Заговорщики, все из его же дома, как я уже отмечал, после долгих совещаний наконец назначили день и час. Стефан, самый сильный из них, взял на себя нанести первый удар; и вот как все произошло.

18 сентября, около пятого часа дня, Домициан, который, как говорят, боялся этого времени, считая его роковым, спросил, который час. Ему ответили, что уже полдень, и это обрадовало его, ибо он решил, что опасность миновала. Он собирался отправиться в баню, когда его камергер Парфений сообщил, что Стефан, управляющий Домициллы, просит аудиенции по делу крайней важности, не терпящему отлагательства. Император приказал всем удалиться, вошел в свою комнату и велел впустить Стефана, у которого левая рука была перевязана. Он носил ее так уже несколько дней, якобы из-за болезни, чтобы иметь возможность спрятать в повязке кинжал, что и сделал, не вызвав подозрений. Он сказал императору, что пришел раскрыть заговор против его жизни, и подал ему записку с подробностями. Пока Домициан внимательно, даже с ужасом читал ее, Стефан выхватил кинжал и вонзил его ему в живот. Рана не была смертельной, и Домициан набросился на убийцу, повалил его на землю и стал звать на помощь, требуя меч, который должен был лежать у его изголовья.

Мальчик-слуга, находившийся в комнате и, по обычаю, присматривавший за ларами, бросился к кровати, но нашел лишь ножны [29]: Парфений заранее убрал клинок. Все двери были заперты, так что никто не мог прийти на помощь принцепсу; а те, кто должен был довершить убийство – вольноотпущенник Парфения, гладиатор и два младших офицера – беспрепятственно набросились на Домициана, который отбивался от Стефана, то пытаясь вырвать у него кинжал, то стараясь вонзить ему в глаза свои израненные пальцы, чтобы вырвать их. Подкрепление убийц быстро прекратило борьбу, нанеся Домициану семь ударов.

Между тем на шум прибежали несколько офицеров охраны, но слишком поздно, чтобы спасти принцепса; зато они тут же убили Стефана.

Примечательная деталь, если она верна, связана со смертью Домициана: Аполлоний Тианский, находившийся тогда в Эфесе, якобы узнал о ней в самый момент убийства. Филострат рассказывает, что Аполлоний в полдень вел беседу в саду, где собрался весь Эфес, чтобы послушать его. Вдруг он замолкает, словно пораженный ужасом, понижает голос и говорит рассеянно, будто перед его глазами возникло что-то, поглотившее все его внимание. Он молчит несколько мгновений, затем, устремив взгляд в землю, делает три-четыре шага и восклицает: «Бей тирана! Бей!» Слушатели были крайне изумлены. «Мужайтесь, господа, – говорит Аполлоний, – тиран был убит сегодня. Что я говорю – сегодня? В этот самый момент, клянусь Минервой! В тот миг, когда я замолчал, он понес кару за свои преступления». Эфесцы сочли эти слова безумными, но через несколько дней из Рима пришло известие о смерти Домициана, подтвердившее их.

Филострат утверждает, что это достоверный факт; Дион же считает, что в нем нельзя сомневаться. У нас нет причин отрицать его, ибо это не выходит за пределы возможностей демонов, с которыми Аполлоний общался посредством магии. Я лишь замечу, что Филострат и Дион – столь доверчивые писатели, что вес их свидетельств едва ли может перевесить нелепость подобного чуда. Мое недоверие покажется еще более оправданным, когда вы прочтете подробную статью об Аполлонии Тианском, которую я дам по примеру г-на де Тиллемона. Но прежде я должен закончить то, что мне осталось сказать о Домициане.

Этот принц, когда был убит, имел сорок четыре года, десять месяцев и двадцать шесть дней; следовательно, он родился в 802 году от основания Рима, 24 октября. Он царствовал пятнадцать лет и пять дней. Его тело не удостоилось никаких почестей после смерти; и даже, если бы не позаботились скрыть его от мести сената, оно рисковало быть подвергнутым бесчестию. Его поспешно вынесли в гробу за город. Его кормилица, по имени Филида, совершила скромные похороны в своем загородном доме на Латинской дороге; затем она тайно перенесла прах в храм дома Флавиев и смешала его с прахом Юлии, дочери Тита, чье детство она также воспитывала.

Он был высокого роста, хорошо сложен; его лицо выражало скромность, и он очень легко краснел. Он гордился этим и, в речи к сенату, похвалялся этим в таких выражениях: «До сих пор, сенаторы, вы одобряли и мои чувства, и стыдливость, которая царит на моем лице». Но внутреннее состояние полностью противоречило этой внешней скромности. По словам Тацита [30], его привычный румянец служил ему защитой от стыда, который уже не имел внешних проявлений.

Он рано облысел и очень стыдился этого; так что обижался, если при нем упоминали об этом даже в шутку или всерьёз по отношению к другому. Именно поэтому Ювенал, желая унизить его, называет его «Нероном Лысым». Тем не менее, Домициан в небольшом сочинении, которое он написал о заботе за волосами и адресовал своему лысому другу, утешал его и себя, мужественно принимая их общую участь. «Разве ты не видишь, – писал он, применяя к себе слова Ахилла у Гомера [31], – насколько я превосхожу тебя лицом и станом? Однако мои волосы разделяют ту же участь, что и твои, и я стойко переношу неприятность видеть, как моя шевелюра стареет, в то время как я ещё молод. Это урок, который учит нас, что ничто не бывает ни приятнее, ни короче, чем то, что служит украшению».

Из этого отрывка, не лишённого ни вкуса, ни изящества, видно, что Домициан был способен хорошо писать и говорить, если бы захотел приложить усилия. В молодости он, как я уже не раз упоминал, старался казаться любителем поэзии, но это была чистая притворство. Став императором, он проявлял лишь равнодушие к изящным искусствам. В отличие от первых Цезарей, чей пример, несомненно, следовали его отец и брат, он пользовался чужими руками для составления писем, указов и речей: он даже ничего не читал – ни поэзии, ни истории, за исключением «Записок Тиберия», где изучал принципы тирании. Единственным доказательством его внимания к литературе была забота о восстановлении библиотек, уничтоженных пожарами, которые неоднократно опустошали Рим. Он собирал экземпляры отовсюду и посылал искусных переписчиков в Александрию, чтобы скопировать недостающие книги и исправить те, что у него были. Таким образом, Домициан принадлежал к числу тех, кто любит иметь книги как украшение, как предмет обстановки, украшающий их залы, но не извлекая из них пользы для ума.

Он был настолько вял и беспечен, что пренебрегал физическими упражнениями; лишь стрельбу из лука он освоил с большим искусством – слабая заслуга для императора.

Мы видели, что он почти не обладал качествами, необходимыми для высшего положения, и имел все пороки тиранов. Его сравнивали с Нероном. Как заметил г-н де Тиллемон, он, кажется, был более похож на Тиберия – мрачным нравом, обдуманной злобой, политикой столь же коварной, сколь и жестокой.

Сенат, ненавидевший и боявшийся его при жизни, обрадовался его смерти. Как только она стала известна, сенаторы поспешили к месту собрания и там излили свою ненависть к его памяти самыми яростными проклятиями: они требовали, чтобы его тело было сброшено на Гемониевы ступени; приказали немедленно сорвать все его бюсты, портреты и статуи, разбить их, стереть его имя из фаст и со всех публичных памятников. До нас дошло несколько примеров исполнения этого сенатского постановления. Народ, который не был объектом насилий и преступлений Домициана и, с другой стороны, не имел причин любить его, мало интересовался его судьбой. Солдаты, чью привязанность он старался завоевать уступчивостью и щедростью, горько оплакивали его; они готовы были причислить его к богам и немедленно наказать убийц. Мы увидим последствия их волнений при Нерве, после того как я исполню своё обещание относительно Аполлония Тианского.

[1] См. «Римскую историю», т. VI, стр. 509.

[2] ТАЦИТ, «История», I, 2.

[3] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IX, 13.

[4] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 10.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VII, 33.

[6] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 14.

[8] ТАЦИТ, «Агрикола», 43.

[9] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 76.

[10] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 14.

[11] ТАЦИТ, «Агрикола», 1.

[12] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», VII, 4.

[13] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», VII, 11.

[14] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», III, 11.

[15] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VII, 26.

[16] ТАЦИТ, «Агрикола», 3.

[17] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», I и IV; ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», II, 24.

[18] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[19] Скалигер в своих замечаниях к хронике Евсевия (n. MMCXII) опровергает этот рассказ Гегесиппа, но на весьма шатком основании. Он предполагает, что, согласно этому древнему автору, потомство Давида к тому времени свелось лишь к двум внукам апостола святого Иуды. Однако Гегесипп лишь говорит, что их обвинили в принадлежности к роду Давида. Эти ученые мужи первого разряда не всегда внимательно проверяют свои утверждения, и потому впадают в ошибки, которых избежали бы при должной осторожности, даже обладая куда меньшими знаниями. У г-на де Тиймона, в статье о святом Иакове Младшем и святом Иуде, можно увидеть, как эти два святых брата были родственниками Иисуса Христа.

[20] Четыре тысячи пятьсот ливров.

[21] По-видимому, Флавий Клемент был сыном Флавия Сабина, убитого после пожара Капитолия, и братом другого Флавия Сабина, казненного Домицианом в начале своего правления. Его жена Флавия Домитилла, вероятно, была дочерью сестры Домитиллы, умершей до прихода Веспасиана к власти.

[22] Гегесипп и Тертуллиан писали, что Домициан отменил свои указы о преследовании Церкви. Однако Евсевий («Церковная история», III, 18) свидетельствует, что святой Иоанн был освобожден из ссылки лишь при Нерве. Дион же сообщает, что этот император запретил преследования за «иудейство», то есть христианство. Такой запрет не понадобился бы, если бы Домициан уже издал подобный. Возможно, Гегесипп и Тертуллиан ошиблись, поскольку гонения Домициана были недолгими; также маловероятно, что они продолжались в последние месяцы его правления.

[23] ТИТ ЛИВИЙ, I, 56.

[24] Текст Светония в этом месте испорчен. Я привожу наиболее правдоподобное, на мой взгляд, толкование.

[25] Рассказ Диона лишен правдоподобия. Он повествует, что Домициан, задумав убить свою жену и нескольких придворных, записал их имена на табличках; некий мальчик-слуга, с которым император играл, похитил эти таблички из-под изголовья, пока тот спал; Домиция, встретив этого мальчика, прочла таблички и показала их всем заинтересованным. Этот эпизод явно предвосхищает события времен императора Коммода. Кроме того, историк помещает значительный промежуток между обнаружением табличек и убийством Домициана, что маловероятно: будь таблички утеряны, император сразу бы заметил их исчезновение и опередил заговорщиков.

[26] Этот камень назвали словом, отражавшим его свойство – фенгит (светящийся), от греческого φέγγος (свет, сияние). Неизвестно, известен ли он сегодня.

[27] ПЛИНИЙ, «Естественная история», XXXVI, 22.

[28] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 49.

[29] Г-н де Тиймон переводит как «ножны», что легче понять. Однако слово capulus, используемое Светонием, вряд ли допускает такое толкование.

[30] ТАЦИТ, «Агрикола», 45.

[31] «Илиада», XXI, ст. 108.

То, что особенно прославило Аполлония Тианского, – это дерзость врагов христианской религии, которые осмелились сравнивать его и даже предпочитать Иисусу Христу. Иерокл, яростный гонитель христиан, составил сочинение, в котором проводил это недостойное сравнение, и на которое мы имеем опровержение от Евсевия Кесарийского.

Не похоже, чтобы сам Аполлоний задумывался о соперничестве с Иисусом Христом; он был слишком горд, чтобы равняться с образцом божественного смирения, а христиане в его время не играли ещё столь значительной роли в мире, чтобы он считал победу над ними и их главой достойным себя подвигом. Во всех приписываемых ему речах он ни разу не упоминает ни Христа, ни христиан; и Филострат, его биограф, также не называет Его в своём труде.

Именно гордость, безумная жажда ложной славы побудили Аполлония избрать особый образ жизни, выделяться среди людей своей манерой говорить и мыслить, своим поведением, одеждой, выдавать себя за друга богов и даже за бога, играть роль чудотворца – всё ради того, чтобы вызвать восхищение толпы, рискуя быть признанным здравомыслящими людьми обманщиком или колдуном.

Такое впечатление и оставляет у любого вдумчивого читателя сочинение, составленное в его честь Филостратом. Это скорее не жизнеописание, а панегирик, написанный главным образом на основе записок Дамиса – простодушного почитателя Аполлония. Сам Филострат, по-видимому, проникнут глубоким благоговением перед своим героем. Он изображает его как человека превосходного ума, обладающего обширными познаниями, чуждого удовольствиям и корысти, невероятно воздержанного, бескорыстного и целомудренного. Но, сам того не желая, этот же писатель предоставляет нам доказательства необузданной гордыни Аполлония, доходящей до безумия, и его таинственного поведения, выдающего мошенничество. Будучи доверчивым и хладнокровно пересказывая самые нелепые басни даже в случаях, не связанных напрямую с его философом, Филострат подрывает доверие к своим свидетельствам о чудесах, которые приписывает ему. Добавьте к этому грубые ошибки и невежество в описании недавних и известных событий. Одним словом, чтение труда Филострата оставляет лишь чувство презрения к историографу и негодования против лжеца, чью историю он написал. Что бы было, если бы до нас дошли записки тех, кто ещё при жизни Аполлония обвинял его в шарлатанстве и обмане?

Пусть никто не подумает, будто я говорю так из благочестивого рвения. Я просто искренне передаю впечатление, которое произвело на меня чтение «Жизни Аполлония» Филострата, и надеюсь, что краткий достоверный пересказ, который я здесь представлю, вызовет у читателей те же чувства.

Аполлоний родился в Тиане, в Каппадокии, во времена правления Августа; и если верно, что он прожил сто лет, как считали некоторые, то он должен был родиться около 748 года от основания Рима, то есть за четыре года до общепринятой эры Иисуса Христа. Его рождение было украшено чудесами его почитателями. Когда его мать была беременна, ей приснился сон, в котором Протей сказал ей: «Ты родишь меня». Это было явным предсказанием мудрости её будущего ребёнка, многообразия его талантов, которые позволят ему принимать любые обличья, и его знания самых сокровенных вещей.

Когда приблизились роды, новый сон велел ей пойти на луг и собрать цветы. Она отправилась туда и заснула. Во сне вокруг неё собрались лебеди, выстроившиеся хором, и вдруг, взмахнув крыльями, они поднялись в воздух, издавая мелодичное пение. Она проснулась и в тот же миг родила. И чтобы небо вместе с землёй прославило рождение того, кому суждено было стать доверенным лицом Божества, в тот же момент гроза, готовая обрушиться, рассеялась в воздухе.

На основании этих знамений, к которым следует добавить близость чудесного источника, посвящённого Юпитеру, земляки Аполлония называли его сыном этого бога. Однако сам он признавал себя лишь сыном Аполлония, одного из самых богатых и знатных граждан Тианы.

Его детство ничем не примечательно, за исключением проявлений ума, способности к учению и быстрых успехов в изучении наук. Когда ему исполнилось четырнадцать, отец отправил его в Тарс, чтобы он учился у ритора Евтидема. Учитель ему понравился, но не жизнь в Тарсе – городе удовольствий. Юный Аполлоний, уже тогда проявляя ту строгость нравов, которой придерживался всю жизнь, уговорил отца разрешить ему переехать с учителем в Эги, городок поблизости от Тарса, более спокойный, где жизнь была менее суетной и больше соответствовала его серьёзному характеру. Кроме того, его привлекал храм Эскулапа, славившийся в тех краях частыми явлениями бога и чудесными исцелениями.

На новом месте он занялся не только риторикой, но и философией, желая познакомиться со всеми школами. Он слушал последователей Платона, Зенона, Аристотеля. Не пренебрёг он и учением Эпикура, но больше всего его привлекала философия Пифагора. Ни один учитель не подходил ему лучше, чем этот загадочный философ, подкреплявший подлинные заслуги уловками шарлатанства. Пифагор приручил орла, который привык парить над его головой. Проходя через собрание на Олимпийских играх, он обнажил бедро, и оно показалось зрителям золотым. Величественный в речах, он, по словам поэта, «охотился на людей», полагая, что их нужно обманывать, чтобы вести к добру. Эта склонность к чудесам, способным ослепить толпу, как раз и была свойственна Аполлонию. Поэтому он отдался пифагорейской философии; и хотя Евксен, обучавший его её принципам, мало следовал им на практике, оставаясь пифагорейцем лишь в теории, а в жизни – истинным эпикурейцем, Аполлоний, не смущаясь таким примером, принял всю систему целиком и в шестнадцать лет решил жить в полном соответствии с пифагорейской строгостью.

Он отпустил волосы; отказался от употребления в пищу всего, что имело жизнь; воздерживался от вина; перестал носить обувь и одежду, сделанную из шкур животных: земля давала ему пропитание и одеяние. В вопросе целомудрия он пошел даже дальше предписаний Пифагора, который ограничился лишь запретом прелюбодеяния для своих учеников. Аполлоний возвел для себя в закон постоянное воздержание, и, если верить его панегиристу, оставался верен этому обету. Правда, ему приписывали связь с одной прекрасной женщиной, матерью софиста Александра Пелоплатона; но Филострат [1] отрицает этот факт; и доверие к его свидетельству усиливается тем, что философ Эфрат, имевший серьезные разногласия с Аполлонием и стремившийся его опорочить без всяких ограничений, никогда не упрекал его в нарушениях нравственности. Оставим этот вопрос как есть. Хотя целомудрие стало обычной добродетелью лишь среди христиан, нельзя исключить, что столь необычный человек, как Аполлоний, мог им кичиться.

Он поселился в храме Эскулапа и там освоил ремесло, которому посвятил всю жизнь, – искусство обмана, выдаваемого за общение с богами. Эскулап сказал своему жрецу, что рад иметь Аполлония свидетелем своих исцелений. Он направил к нему больного, которого Аполлоний вылечил способом, не содержащим ничего чудесного. Это был юноша, подорвавший здоровье распутством и продолжавший вести тот же образ жизни, усугубляя болезнь. Аполлоний вернул ему здоровье с помощью диеты и воздержания.

Один очень богатый киликиец, потерявший глаз, принес великолепную жертву в храме Эскулапа. Очарованный жрец поделился своей радостью с Аполлонием, надеясь, что тот использует свое влияние перед богом в пользу столь щедрого благотворителя. Аполлоний спросил имя этого человека и, узнав его, сказал: «Мне кажется, это преступник, недостойный входа сюда». Эскулап, прекрасно сговорившись с Аполлонием, не преминул следующей ночью приказать своему жрецу изгнать этого недостойного просителя. То был кровосмеситель, чья оскорбленная жена наказала его за преступление, вырвав ему глаз.

Я бы не счел нужным упоминать о гнусных домогательствах наместника Киликии, отвергнутых Аполлонием с негодованием (он тогда был прекрасным юношей в расцвете лет), если бы этот случай не сопровождался предсказанием – первым, которое приписывают нашему философу-прорицателю. Когда отвергнутый совратитель пригрозил отрубить ему голову, Аполлоний ответил: «Я жду вас в такой-то день». В назначенный день наместник был казнен по приказу императора как виновный в сношениях с Архелаем, царем Каппадокии, которого Тиберий лишил владений, как уже рассказывалось в другом месте.

В двадцать лет Аполлоний потерял отца. Вынужденный вернуться в Тиану, он оставался там лишь столько, сколько требовалось для исполнения сыновнего долга и раздела отцовского наследства со старшим братом [2]. Как только он освободился от этих забот, то устремился обратно в любимое пристанище – храм Эгеса, который, по словам его историка, он превратил в ликей, наполненный философскими речами и беседами. Он дождался совершеннолетия и, получив право распоряжаться имуществом, первым делом отдал половину брату, утверждая, что тот нуждается больше.

Брат его был беспутен, любил роскошные пиры, вино, азартные игры и женщин. Когда кто-то посоветовал Аполлонию попытаться образумить его, он ответил: «Это трудно. Мне, младшему, не подобает поучать старшего». Тем не менее, завоевав его расположение щедростью, он добавил к этому мягкие увещевания. «Пока жил отец, – сказал он, – он наставлял нас и давал советы; теперь у меня нет никого, кроме вас, а у вас – кроме меня. Если вы заметите, что я впадаю в ошибку, укажите мне; если же в вашем поведении будет что-то предосудительное, позвольте мне сделать вам замечание». Этой кротостью он добился внимания и вырвал брата из пучины разврата.

Оставшееся у него имущество было еще значительно, и он щедро раздавал его родственникам, нуждавшимся в помощи, оставив себе лишь малую часть. Это было бы вполне похвально, если бы не было испорчено тщеславием: сравнивая себя с Анаксагором, забросившим свои земли так, что они стали пастбищами для чужих стад, и с Кратетом, выбросившим золото и серебро в море, он замечал, что оба философа не достигли цели, ибо один принес пользу лишь скоту, а не людям, а другой не послужил даже животным. Аполлоний был прав: его поступок куда разумнее, чем у Анаксагора и Кратета, – но ему следовало бы позволить другим это сказать.

Он еще не прошел обет молчания, требуемый пифагорейской дисциплиной, и сам назначил себе срок в пять лет – максимальный, который Пифагор устанавливал для своих учеников (тем, кто проявлял больше степенности и зрелости, он часто ограничивался двумя годами). Довольно странно, что Аполлоний применил к себе правило, предназначенное для самых болтливых; но его натура всегда тяготела к крайностям. Во всяком случае, он признавал: по его собственным словам, ни один период жизни не казался ему столь долгим и тяжким, как эти пять лет молчания. Впоследствии он с лихвой наверстал упущенное. Даже во время обета, если его язык бездействовал, все его существо говорило. Выражение лица, движения головы, глаза, руки – все служило заменой запрещенной речи, и, если верить его историку, эти немые выразители достигали большего, чем самые красноречивые слова. Для него было игрой безмолвно усмирять народные волнения, часто возникавшие в городах Памфилии и Киликии из-за игр и зрелищ – там он провел все годы молчания. Его удивительная добродетель нашла достойное применение во время бунта, вызванного нехваткой и дороговизной продовольствия – повода, способного довести толпу до бешенства, но впечатление от которого рассеялось перед одним появлением и жестами Аполлония. Эта комическая сцена со стороны философа заслуживает подробного описания.

Аспенд, один из великих городов Памфилии, в то время страдал от голода из-за несправедливости богачей, которые придерживали пшеницу, чтобы продать её по более высокой цене. Народ, как это часто бывает, обрушился на магистрата, который, видя себя под угрозой гибели, укрылся у статуи императора – грозного убежища при Тиберии, как следует помнить. Однако разъярённая толпа, не знающая в своём бешенстве никаких уз, готовилась сжечь просителя у подножия самой статуи. В этот момент появляется Аполлоний и, обращаясь к магистрату, жестом руки вопрошает его о причине бунта. Магистрат ответил, что ему не в чем себя упрекнуть, и что, напротив, он сам страдает от несправедливости вместе с народом и погибнет с ним, если ему откажут в выслушивании. Аполлоний повернулся к мятежникам и кивком приказал им приготовиться слушать. Они не только замолчали, но и оставили огонь, который уже держали в руках, и положили его на алтарь. Магистрат, ободрившись, назвал виновников народного бедствия, которые находились в сельской местности, имея свои дома и склады в разных местах. Аспендийцы хотели броситься туда, но Аполлоний жестом остановил их и дал понять, что лучше вызвать виновных и добиться, чтобы они добровольно привезли свою пшеницу в город. Их вызвали, они явились; и при виде их народ вновь поднял жалобы, старики, женщины, дети испускали вопли, и Аполлоний едва не забыл о законе, который сам себе установил, и не выразил словами чувства негодования и жалости, которые одновременно переполняли его. Тем не менее, он соблюл своё пифагорейское обязательство; попросив принести таблички, он написал на них следующие слова: Аполлоний – монополистам пшеницы Аспенда. Земля справедлива, она – общая мать для всех, а вы, жадные и несправедливые, хотите, чтобы она была матерью только для вас одних! Если вы не измените своего поведения, я не позволю вам оставаться на лице земли. Виновные, устрашённые этой угрозой, наполнили рынки пшеницей, и город ожил.

Романический дух пронизывает это повествование. Бейль был прав, сказав, что мудрый Вергилий, которому нужны слова, чтобы управлять и успокаивать разгневанную толпу, был бы лишь учеником Аполлония.

После окончания времени своего молчания наш философ прибыл в Антиохию, и тогда он начал проповедовать. Он не искал для своих речей самых людных мест города. «Мне нужен не многочисленный слушатель, – говорил он, – а люди в качестве слушателей». Поэтому он поселился в храмах, и вот как распределялся его день.

Утром, на рассвете, он занимался таинственными практиками, связанными с его мнимым общением с богами, и допускал к ним только тех, кто прошёл испытание четырёхлетним молчанием. Затем он собирал жрецов храма, где жил; и если он находился в греческом городе, таком как Антиохия, если божества храма и обряды их культа были известны, он философствовал с жрецами о божественных вещах, отмечал злоупотребления, вкравшиеся в их религиозные обряды, и давал советы, как их исправить; ибо он питал горячее и ревностное усердие к культу идолов и множеству ложных богов язычества. Во время своих путешествий, попадая в варварскую страну, богов и религию которой он не знал, он тщательно изучал их и, как универсальный реформатор, стремился исправить и усовершенствовать взгляды и идеи жрецов о природе божества и о виде культа, который был бы ему наиболее угоден.

Проведя первую часть дня «с богами», как он выражался, вторую – «говоря о богах», он считал себя вправе заняться человеческими делами и посвящал себя ученикам. Он позволял им задавать вопросы, и, какая бы тема их ни интересовала, он старался удовлетворить их своими ответами. После этих частных уроков он проводил публичные в полдень, допуская всех, кто желал его слушать, и рассуждал о вопросах морали или религии. Это было его последним занятием дня, после которого он принимал ванну – всегда холодную, ибо считал, что горячие ванны расслабляют тело и вредны для здоровья.

Его стиль в речах ничем не напоминал стиль софистов. В нём не было ни аффектации высокопарных слов, ни аттической чистоты; но он говорил тоном учителя и оракула, краткими, энергичными фразами, произносимыми с авторитетом. Никаких сомнений – всегда напыщенность решений. «Я знаю», «мне кажется», «вы должны знать» – вот его обычные формулы. Однажды кто-то спросил его, почему он не ищет истину. «Потому что я искал её в юности, – ответил он, – теперь же речь идёт не о поиске, а о преподавании того, что я нашёл». Тот, кто начал расспрашивать его, настаивал: «Как же должен говорить мудрец?» – «Как законодатель, – ответил Аполлоний, – ибо законодатель предписывает другим в качестве законов максимы, в которых сам убеждён».

Чувствуется, насколько это высокомерие свидетельствует о глубоком забвении неопределённости и узких границ человеческого познания. Это не было тоном Сократа или его учеников. Аполлоний презирал подобные образцы и в разных случаях даже превосходил те черты гордыни, которые я только что привёл. Он хвастался, что знает все языки, не изучая их, и даже что проникает в тайные мысли людей. Под конец жизни он открыто говорил: «Я знаю больше, чем кто бы то ни было, ибо я знаю всё». Это уже не гордыня – это безумие или, скорее, шарлатанство и сознательное намерение обманывать.

Аполлоний, ещё будучи молодым, считал, что исчерпал всю мудрость греков; и, желая присоединить к ней мудрость чужеземцев, решил отправиться в Индию, чтобы побеседовать с брахманами, а по пути увидеть магов Вавилона и Суз. В то время у него было семь учеников, которым он предложил свою идею, приглашая их последовать за ним. Но они оказались так далеки от этого, что даже попытались отговорить его от путешествия, полного тягот и опасностей. Он ответил им: «Я советовался с богами и объявил вам своё решение. Я хотел испытать, хватит ли у вас мужества идти по моим стопам. Раз вы проявляете слабость, прощайте: продолжайте заниматься философией. Что касается меня, я должен идти туда, куда зовёт меня мудрость и гений, превосходящий человеческие советы». Так он покинул Антиохию в сопровождении лишь двух рабов, один из которых писал очень быстро, а другой – очень хорошо.

Прибыв в Ниневию, он приобрёл там глуповатого Дамиса, чьё робкое воображение сразу же было поражено его дерзкими и напыщенными речами. С этого момента Дамис стал смотреть на него как на существо, возвышающееся над человеческой природой, по меньшей мере как на бога второго порядка. Он больше не покидал его и следовал за ним во всех его странствиях, скорее как поклонник, чем как ученик. Они отправились вместе в путь и прибыли в Зевгму на Евфрате. Здесь историк Аполлония сообщает нам с его стороны маленькую черту хвастовства.

В этом месте, где находилась главная переправа через Евфат, взимали пошлину; сборщик спросил Аполлония, что он везет с собой. «Я везу, – ответил он, – воздержание, справедливость, добродетель, умеренность, силу, терпение». Сборщик, полуварвар и грубый человек, услышав все эти женские имена, подумал, что это рабыни, и, обрадовавшись возможности получить хорошую сумму, сказал Аполлонию: «Запиши в мою книгу имена этих рабынь». – «Это не рабыни, которых я везу с собой, – возразил Аполлоний, – они мои повелительницы». Во всем здесь видна странность, причудливость и самонадеянность этого человека.

Пересекая Месопотамию, он приобрел весьма ценное знание: научился понимать и толковать язык животных. Эта наука была весьма распространена среди арабов, и именно от них Аполлоний ее перенял. Средством, которым они пользовались для этого, было поедание печени или сердца дракона. Следовательно, как отмечает Евсевий, нашему философу пришлось хотя бы на этот раз отступить от своего пифагорейского воздержания. Однако, соглашаясь с тем же автором, можно считать, что подобный рассказ сам по себе достаточен, чтобы лишить доверия писателя, который его передает.

По прибытии в Вавилон Аполлоний застал Бардана [3] на троне Аршакидов. Тацит изображает этого правителя как гордого и доблестного воина; Филострат же представляет его знатоком греческого языка и наук, другом мудрецов и мудрости [4]. Аполлоний провел при его дворе двадцать месяцев. Я значительно сокращу этот рассказ, стараясь, однако, не упустить ничего существенного.

И прежде всего отмечу, что он говорил о царе с такой непочтительностью, которая заслуживала бы наказания, но вместо этого снискала ему самый благосклонный прием. Когда он входил в Вавилон, ему поднесли золотую статую царя и попросили воздать ей почести. «Кто это?» – спросил Аполлоний. – «Это царь», – ответили ему. – «Что ж, тот, кому вы поклоняетесь, будет счастлив, если я признаю его достойным как приверженца добродетели». С этими словами философ прошел мимо и вошел в город.

Его привели к судьям, которых называли «ушами царя»; ибо министры Аршакидов, как и древних персидских царей, именовались «очами» и «ушами» своего государя. Старейший из судей спросил Аполлония, почему он презирает царя. «Я еще не презирал его», – ответил он. – «Но осмелились бы вы проявить к нему презрение?» – «Да, клянусь Зевсом, если после беседы с ним не найду его добродетельным». – «Какие дары вы ему приносите?» – «Я приношу ему мужество, справедливость и все прочие подобные дары». После многих подобных речей старый сатрап пришел в восхищение. «Счастливое событие! – воскликнул он. – Царь и так преисполнен добродетелей; советы столь возвышенного философа, как этот, сделают его еще совершеннее». Весь суд поднялся и поспешил донести царю благую весть о прибытии грека, мудрейшего из людей, способного дать ему полезные советы. Бардан уже был расположен к Аполлонию благодаря вещему сну и приказал немедленно ввести его.

Философ в этом блистательном случае полностью сохранил свое высокомерие. Он прошел через залы и покои, не удостоив взглядом все прекрасное, что представало его глазам, и, подозвав Демида, завел с ним разговор о подруге Сапфо, сочинявшей гимны в честь Дианы.

Едва завидев его, царь воскликнул: «Это Аполлоний, которого мой брат Мегабат знал в Антиохии, почитаемый и уважаемый всеми добрыми людьми! Я вижу его таким, каким он мне был описан». Тут же он пригласил его принять участие в жертвоприношении, которое собирался совершить Солнцу, заколов коня. Пифагореец не пожелал осквернить себя пролитием крови. «Приносите жертву, князь, по вашему обычаю, – сказал он, – а я поступлю по-своему». Он взял ладан и вознес Солнцу такую молитву: «Светило дня! Веди меня по всем странам, куда желают и ты, и я. Да встречу я множество добрых людей! Что же до злых, я не хочу ни знать их, ни быть им известным». Произнеся это, он бросил ладан в огонь и, сделав несколько суеверных наблюдений за извивами дыма, принимаемыми им формами и прочими подобными пустяками, удалился.

Когда царское жертвоприношение завершилось, Аполлоний вернулся и беседовал с царем, который терпеливо слушал, как он возносит и восхваляет себя до небес. «Моя мудрость, – говорил Аполлоний, – это мудрость Пифагора, научившего меня чтить богов так, как вы видели; понимать их, явлены они или незримы; вступать с ними в близкое общение». С тем же самомнением он описал свою манеру одеваться и питаться, после чего добавил: «Я не стану разделять ни пиршества, ни какие-либо иные удовольствия и роскошь – ни с вами, ни с кем бы то ни было. Но если вас тревожат заботы или вы не можете разрешить какие-то трудности, я все проясню и упрощу для вас; ибо я не только знаю, что должно делать, но и предвижу будущее». Бардан поверил ему на слово, не подвергая испытанию, и сказал, что рад обладать им больше, чем если бы завоевал все владения персов и индов.

Признаюсь, все это кажется мне в высшей степени нелепым. Дамид, на чьих записках работал Филострат, наделил всех персонажей, которых выводит на сцену, тем глупым благоговением, которое питал к своему учителю. Кто узнал бы парфянского царя в поступках, которые я только что описал? Надменность, которую историк приписывает Аполлонию и в которой усматривает его достоинство, лишь роняет его. Вот факты, более способные вызвать к нему уважение, хотя и они отмечены печатью самомнения.

Вардане предложившему ему поселиться в своем дворце: «Если бы вы пришли, – сказал Аполлоний, – в Тиану, мою родину, и я пригласил бы вас остановиться у меня, согласились бы вы?» – «Нет, клянусь Зевсом, – ответил царь, – разве только здание, в котором вы хотели бы меня разместить, смогло бы вместить всех моих офицеров и всю мою стражу». – «Я в таком же положении, – возразил Аполлоний. – Если бы я поселился выше своего состояния, я не чувствовал бы себя удобно; ибо избыток утомляет мудрецов более, чем недостаток – вас.». Тогда он снял жилье у частного лица.

Его бескорыстие равнялось его любви к простоте. Царь, желая выразить ему свое уважение делами, послал к нему евнуха с поручением сказать, что он может сделать десять просьб по своему усмотрению, и все они будут удовлетворены. Евнуху было приказано уговаривать его просить о чем-то великом и важном, так как намерение царя было проявить свою щедрость к человеку, которого он ставил выше всех, кого когда-либо рождала Греция. Это должно было совершиться на следующий день с церемонией, на торжественной аудиенции в присутствии всего двора.

Явившись туда, Аполлоний сказал царю: «Государь, я не стану полностью отказываться от вашей щедрости, но вместо десяти милостей, которые вы хотите мне даровать, я попрошу лишь одну, которая заменит мне все. Недалеко отсюда живут греки, потомки древних эретрийцев, которых Дарий, сын Гистаспа, переселил сюда шестьсот лет назад. Он отвел им бесплодную землю, где у них есть лишь небольшой участок хорошей почвы, который они тщательно обрабатывают; но когда приближается время жатвы, соседние варвары приходят и все разоряют, лишая их плодов их трудов и обрекая на ужасный голод. Поэтому я прошу вас избавить их от этого притеснения и дать им возможность мирно пользоваться местом изгнания, которое им предоставил Дарий». Царь согласился на просьбу Аполлония и ответил: «До вчерашнего дня эретрийцы, о которых вы говорите, считались моими врагами и врагами моих предков, потому что некогда они первыми напали на нас, сожгли Сарды; но отныне они будут считаться друзьями, и я назначу им доброго правителя, который будет судить их справедливо. Впрочем, почему вы отказываетесь от девяти даров, которые я готов вам предоставить?» – «Потому что у меня еще нет друзей в этой стране». – «А вам самим ничего не нужно?» – «Мне нужны фрукты и хлеб; с этим я живу прекрасно».

Нет ничего благороднее этого поступка Аполлония. Он оставался верен себе до конца; и когда он отправился в Индию, то попросил царя вознаградить хозяина, у которого он жил, и магов, с которыми у него было несколько бесед. Таким образом, он ничего не взял для себя и воспользовался щедростью и благосклонностью великого князя только для других. У него была лишь одна страсть – философская гордость.

Он виделся с магами, как я уже сказал, но тайно, наедине с ними, не допуская даже своего верного Дамиса к столь высоким беседам. Он признавал, что получил от них некоторые знания, но утверждал, что и сам поделился с ними своими. Они были, по его словам, мудрыми людьми, но не совершенными. В Индии он должен был найти философов, достойных всей его признательности.

Индия – страна чудес для Аполлония и Дамиса. Люди ростом в семь с половиной футов, змеи в семьдесят локтей, женщина наполовину черная, наполовину белая – все это ничего не стоит нашим путешественникам. Я оставляю за собой право подробно описать чудеса брахманов, которые относятся более непосредственно к моему предмету. Здесь же я хочу отметить некоторые географические и астрономические ошибки наших философов и их историка.

Они называют Кавказом горную цепь, ограничивающую Индию с запада и отделяющую ее от персидского государства. Это была уже древняя ошибка, придуманная македонцами – современниками Александра, чтобы смешно льстить этому завоевателю, чью славу они умаляли, стремясь ее возвеличить. Страбон, живший в одно время и в той же стране, что и Аполлоний, но несравненно более рассудительный и образованный, чем этот мнимый мудрец, хорошо заметил эту ошибку, о которой даже не подозревали Филострат и его герой. Они переносят в эту же страну миф о Прометее: цепи, которыми несчастный был прикован к скалам Кавказа, еще сохранились и были якобы виде́ны Дамисом.

Поднимаясь на упомянутую гору (Паропамис), Аполлоний излагает Дамису свои астрономические познания. Он говорит ему, что с этих высот небо кажется более лазурным, звезды – больше, а солнце восходит еще до окончания ночи. «Эти явления, – добавляет он, – не остаются неизвестными даже пастухам». Скажем лучше: им не поверили бы даже самые простые люди.

Переправившись через реку Инд, Аполлоний оказался во владениях царя-философа по имени Фраот, любителя простоты, жившего без роскоши и без стражи, довольствовавшегося плодами земли, которые он возделывал своими руками, воздерживавшегося от вина – словом, во всем следовавшего учению индийских философов, у которых учился Пифагор. Встреча не могла быть более удачной для Аполлония, который, однако, провел с Фраотом лишь десять дней, так как обычаи индийцев не позволяли иностранцам оставаться в их городах дольше. Заметим, что Аполлоний, знавший все языки, тем не менее нуждался в переводчике, чтобы понимать Фраота, пока тот говорил на индийском. Но после первого знакомства их беседы велись на греческом, который индийский царь владел весьма свободно.

По истечении трех дней Аполлоний отправился в жилище брахманов, которое было конечной целью его путешествия. Здесь чудесное явлено без меры. Эти мудрецы обитали между Гифасисом и Гангом, на холме, окруженном облаком, служившим им защитой; с его помощью они становились видимыми или невидимыми по своему желанию. Они были столь же грозны своей сверхъестественной силой, сколь достойны уважения своими возвышенными познаниями. Ибо молнии и громы были в их распоряжении, и таковы были орудия, коими они отражали врагов.

«Александр, – сказал Фраот Аполлонию, – не дошел до них. Но если бы он приблизился и осмелился напасть на них, то не достиг бы успеха, даже если бы в его войсках было десять тысяч Ахиллов и тридцать тысяч Аяксов. Геракл и Дионисий испытали это; и их попытки, предпринятые совместно, объединив силы, чтобы завладеть небольшим холмом, обернулись для них позором».

Действительно, поднимаясь на холм, Аполлоний увидел неизгладимые следы их поражения. Для этой атаки они использовали Панов или Фавнов; и земля сохранила отпечатки копыт, лиц, бород и спин. Казалось, они скатились по склону.

Но не только эти чудеса предстали перед жадным взором Аполлония. Помимо чудесного колодца (который, в действительности, вероятно, был минеральным источником, насыщенным металлическими частицами), он увидел два сосуда: один – для дождей, другой – для ветров, верные средства для увлажнения или иссушения земли по мере надобности.

Брахманы призвали его одного, и, когда он прибыл, то застал их всех сидящими, а Иарха, главу их общины, – на возвышенном троне, более украшенном, чем места остальных. Иарх, желая сразу же доказать свою мудрость и поразить чужеземца, вместо того чтобы спрашивать, кто он, откуда пришел и что привело его, сам рассказал ему всю его историю: в каком городе и от каких родителей он родился, что случилось с ним во время пребывания в Киликии, как он нашел Дамиса в Ниневии и привязался к нему; словом, он изложил всю его жизнь и приключения во время путешествия – и все это на греческом, которым владел, как родным.

Между тем приближался полдень, время, когда они обычно поклонялись Солнцу. Они начали с омовения для очищения. Затем, образовав хор, во главе которого встал Иарх [5], все ударили по земле жезлами, которые держали в руках. Тотчас земля изогнулась, подобно набухающей волне, и подняла их на высоту двух локтей. В этом положении они пропели гимн, после чего опустились обратно. Иарх, велев подать Аполлонию место царя Фраота, вернулся на свое место и сказал:

– Спрашивай меня о чем угодно, ибо ты нашел людей, которые знают все.

Тогда Аполлоний спросил его, знают ли они самих себя.

– С этого мы и начинаем, – ответил индийский философ. – Кем, по-твоему, мы являемся?

– Мы – боги.

– И как же вы – боги?

– Потому что мы – добродетельные люди.

(Нелепые речи, противоречивость которых бросается в глаза.)

Аполлоний настаивал и спросил Иарха:

– Каково ваше мнение о душе?

– То же, – ответил Иарх, – что Пифагор преподал грекам, заимствовав его у нас.

– А знаете ли вы столько же, сколько Пифагор? – продолжал Аполлоний. – И подобно тому, как он помнил, что был Эвфорбом во времена Троянской войны, можете ли вы сказать, кем были до того, как ваша душа вселилась в тело, которым управляет теперь?

Брахман ничуть не смутился и заявил, что много веков назад был царем Гангом, сыном одноименной реки, мудрым, добродетельным и совершенным во всех отношениях правителем. Затем, указав на юношу лет двадцати, жившего в их общине, добавил:

– А этот был Паламедом; и, возмущенный тем, что Одиссей, слывущий мудрым, некогда совершил против него гнусное предательство, а Гомер не удостоил его даже малейшего упоминания, он возненавидел философию и остается с нами лишь по принуждению и против своей воли.

Удовлетворив вопросы Аполлония, Иарх в свою очередь спросил его, помнит ли он, кем был в прежних веках.

– Помню смутно, – ответил греческий философ, – ибо положение мое не было достойно памяти.

– Как! – воскликнул Иарх. – Неужели вам стыдно признать, что вы были кормчим египетского судна?

Аполлоний согласился с этим и рассказал о достойном поступке, совершенном им в том облике.

Прошу прощения у читателей за то, что утомляю их подобными нелепостями, заслуживающими лишь глубочайшего презрения. Я сокращаю, насколько возможно. Но мне не раз встречались люди набожные и благоговейные перед откровением, которым мнимые чудеса Аполлония казались способными породить некие сомнения; и я рад раз и навсегда убедить всех, кто прочтет эти строки, что Аполлоний был обманщиком, а его историк – человеком без ума и рассудка.

Какое иное впечатление может произвести пир индийских философов, где бронзовые треножники движутся сами, подобно тем, что Вулкан у Гомера выковал для богов; где бронзовые виночерпии черпают вино и воду из больших сосудов и обходят стол, поднося кубок каждому гостю; где земля внезапно производит для собравшихся травяные ложа; где яства подают себя сами, будучи приправлены лучше, чем если бы к ним приложил руку самый искусный повар? Кто усомнится, что это – чистые выдумки, сказки, и, следовательно, следует считать того, кто их впервые распространил, – мошенником, а того, кто их повторяет, – глупцом?

Чтобы смыть упрек, сделанный ему жрецом Цереры, он много говорил о культе богов во время своего пребывания в Афинах; и вот каково было одно из этих важных наставлений. Рассуждая о возлияниях, он осуждал обычай пить из чаши, которая использовалась для этого обряда. Он также хотел, чтобы эта чаша имела две ручки, и чтобы при возлиянии жидкость выливалась со стороны ручки, а не с той, с которой пьют.

Не нужно было быть одержимым дьяволом, чтобы смеяться над подобными пустяками, серьезно излагаемыми философом, который хвастался самыми возвышенными познаниями. Однако один молодой человек, присутствовавший при этой речи, начал смеяться, и Аполлоний по этому признаку понял, что демон овладел его душой и телом. Он сказал об этом, и при одном его взгляде злой дух, раздраженный, но дрожащий, заявил, что сейчас выйдет из тела юноши; а в доказательство исполнения своего обещания добавил, что опрокинет указанную им статую. Статуя была опрокинута: молодой человек не только исцелился от недуга, о котором и не подозревал, но и отказался от разгульной жизни, которую вел до тех пор, став учеником и последователем Аполлония.

Это прекрасное чудо нашего философа стоит поставить рядом с другим, еще более необычным, которое он совершил вскоре после этого в Коринфе. Менипп, молодой человек двадцати пяти лет, очень красивый, по профессии киник и тем не менее привязанный к Аполлонию, считал, что его любит богатая и красивая женщина, которая сама делала ему знаки внимания, заманивала к себе и которую он собирался взять в жены. Аполлоний, благодаря своему высшему знанию, понял, что эта мнимая женщина была жестоким и кровожадным призраком, откармливавшим Мениппа, чтобы пожрать его и насытиться его плотью. Он не высказался ясно, ограничившись предупреждением ученику, что тот пригревает змею на груди. Но во время свадебного пира он явился на место и тогда объявил Мениппу, что все, что тот видит – вино, которое он пьет, яства на столе, золотая и серебряная посуда, слуги – всего лишь пустые видения, лишенные тела и реальности; и действительно, по приказу Аполлония все это исчезло. Женщину пришлось немного прижать. Она, казалось, плакала, умоляла философа о пощаде, просила не мучить ее и не заставлять признаться, кто она такая. Он стоял на своем, и ей пришлось признать, что она – эмпуза [7] (так называли этих призраков, созданных воспаленным воображением), и что ее замысел состоял в том, чтобы насытиться кровью и плотью Мениппа. Филострат радуется, что смог, благодаря запискам Дамиса, пролить свет на это важное событие, о котором обычно имели лишь смутное и запутанное представление.

Аполлоний провел значительное время в Греции, посещая все знаменитые храмы, присутствуя на празднествах и зрелищах, которые, как известно, греки проводили с большой пышностью, и везде играя роль реформатора и критика.

После путешествия на Крит он решил отправиться в Рим, хотя звание философа в то время не было хорошей рекомендацией и даже могло навлечь опасности, поскольку Нерон вел войну против философии и тогда уже держал Музония в тюрьме [8]. Но Аполлоний, повидав столько диких зверей в пустынях Аравии и Индии, еще не видел тирана; и он хотел узнать, говорил он, что это за зверь, сколько у него голов, вооружен ли он крючковатыми когтями и зубами в форме пилы. Прекрасный мотив для философа! Когда он был уже близко к Ариции, он встретил знакомого по имени Филострат, который расписал ему опасности, ожидающие его в Риме, и сделал все, чтобы отговорить его от этого намерения и заставить повернуть назад. Речи Филострата и его страх, отразившийся на лице и во всех движениях, напугали учеников Аполлония; и из тридцати четырех, что шли с ним, осталось только восемь, пожелавших следовать за ним. Аполлоний похвалил мужество этих восьми и, возглавив их, продолжил путь.

Я отмечу, кстати, ошибку Аполлония и его биографа в хорошо известном факте. Говоря об убийстве Агриппины, тогда еще совсем недавнем, философ утверждает, что Нерон погубил свою мать, устроив кораблекрушение, хотя достоверно известно, что она спаслась, а затем была забита и заколота в своей постели.

Какой бы храбростью ни кичился Аполлоний, он сочетал ее с осторожностью, как показало небольшое приключение, случившееся вскоре после его прибытия в Рим. Он остановился в гостинице, куда пришел человек, зарабатывавший на жизнь тем, что ходил по домам и распевал стихи Нерона; и всякий, кто не приходил в восторг или плохо платил, становился виновным в оскорблении величества. Аполлоний и его спутники слушали певца довольно холодно, и тот немедленно обвинил их в нечестии по отношению к принцепсу. Наш философ сделал вид, что не встревожен этим, но все же заплатил музыканту за его труд.

Во время всего пребывания в Риме он соблюдал осторожность, избегал всего, что могло привлечь внимание. Однако у него вырвалось несколько слов, которые навлекли на него обвинение. Он предстал перед Тигеллином, и тот был весьма напуган, когда поданная ему записка с обвинениями превратилась в его руках в чистый лист, на котором не осталось и следа письма.

Префект претория допросил обвиняемого наедине и, выслушав его, отпустил на свободу, потребовав, однако, поручителя, который бы ручался за него и обязывался представить его по требованию. Я бегло касаюсь этих фактов, потому что далее мы встретим другие, подобные им, но заслуживающие большего внимания.

Но я не должен упустить мнимого чуда воскрешения, которое, кажется, скопировано с воскрешения сына вдовы из Наина. Несли хоронить девушку брачного возраста, которую считали умершей. Тот, кто должен был на ней жениться, шел за погребальными носилками, горько плача и причитая. Появляется Аполлоний и приказывает опустить носилки на землю: «Я прекращу ваши слезы», – говорит он. Он спросил имя девушки – вопрос довольно странный для чудотворца, способного воскрешать мертвых. Он берет девушку за руку, шепчет что-то таинственное, чего никто не расслышал, и возвращает ее к жизни, после чего она возвращается в дом отца. Филострат не решается утверждать, что она действительно была мертва, и говорит, что присутствовавшие при этом тоже сомневались. Он замечает, что на ее лице была влага, доказывающая, по крайней мере, остаток жизненного тепла. Не будем сомневаться, что она была жива, и если это не выдуманная сказка, то ловко разыгранная комедия.

Когда Нерон отправился в Грецию, он издал, если верить Филострату, указ об изгнании философов из Рима. Как бы то ни было, Аполлоний покинул Рим и Италию и отправился в Испанию, чтобы посетить Геркулесовы столпы и Кадис.

Это была еще одна страна, богатая чудесами. Край известного мира, вход в Океан – вот основа, на которой воображение греков могло развернуться. Аполлоний не упустил этого. В Кадисе нет сумерек. Яркий свет сменяет ночную тьму без промежутка и внезапно поражает глаза, как молния. Два необычных дерева, каких нет больше нигде в мире: они растут из гробницы Гериона, и с них капают капли крови. Наш философ, который знает всё, объясняет причину приливов и отливов. В бассейне Океана есть глубокие пещеры, откуда дуют ветры: когда они поднимаются, то гонят волны к земле, а когда стихают – отступают. Эта прекрасная теория подтверждается не менее удивительным экспериментом: умирающие в Кадисе испускают дух только во время отлива, но никогда – во время прилива.

Аполлоний, оказавшись далеко от Нерона, стал говорить против него смелее. Филострат даже приписывает ему некоторое участие в революции, избавившей человечество от этого бича. Однако упоминаемый им наместник Бетики, якобы вдохновленный Аполлонием на союз с Виндексом, исторически неизвестен, да и его должность не позволяла ему влиять на общие дела. Тот же Филострат приписывает своему пророку несколько предсказаний относительно гражданских войн после смерти Нерона и кровавых катастроф, постигших трех принцев, занявших после него трон Цезарей. Но этот человек, столь проницательный в будущем, плохо знал прошлое, поскольку утверждал, что император Отон умер у западных галлов, тогда как тот покончил с собой в Брикселлуме на По, в Цизальпийской Галлии. Еще более грубая ошибка – его предположение, будто тот же Отон был усыновлен Гальбой вместе с Пизоном.

Пока эти великие потрясения волновали всю Римскую империю, Аполлоний путешествовал. Он отправился из Испании в Сицилию, затем в Грецию и, остановившись в Афинах, посвятил себя в Элевсинские мистерии. Потом он отплыл из Пирея с намерением посетить Египет, которого еще не видел и где его, если верить его историку, крайне ждали. Корабль доставил его на Хиос, затем на Родос, и после недолгого пребывания там он наконец прибыл в Александрию незадолго до приезда Веспасиана.

Здесь начинается весьма примечательный эпизод в жизни Аполлония. Нигде историк не дает столь сильных аргументов против себя и своего героя, а беседы императора с философом выглядят более сказочными, чем самодвижущиеся треножники у индийцев или бронзовые виночерпии, подававшие вино за столом. Чтобы лучше это понять, читателю стоит вспомнить не только верховное положение Веспасиана, но и его здравый, рассудительный характер. Ничто так не противоречит этому, как то, что я сейчас изложу по Филострату.

Тацит полагал, что Веспасиан прибыл в Александрию, чтобы завладеть Египтом – житницей Рима, – и вести войну с Вителлием через голод, пока Муциан сражался бы с ним оружием. Он ошибался: согласно Филострату, Веспасиана привело в Александрию желание увидеть Аполлония. Еще в Иудее он вызвал его, чтобы посоветоваться о своем намерении провозгласить себя императором, но философ отказался, заявив, что не ступит ногой в страну, оскверненную ее жителями – их делами и ужасными бедствиями. Поэтому Веспасиану пришлось действовать без одобрения Аполлония, но он восполнил это, явившись к нему за решением: должен ли он сохранить власть или отречься.

Когда он приблизился к Александрии, народ, магистраты, жрецы и философы вышли ему навстречу. Лишь Аполлоний, ничуть не смутившись, остался в храме, занятый своими обычными делами. Веспасиан, вежливо, но кратко поблагодарив александрийцев за приветствия, вдруг спросил об Аполлонии. Ритор и философ Дион Хризостом ответил, что тот находится в храме. «Пойдем же, – сказал император, – помолимся богам и побеседуем с человеком, достойным уважения за возвышенность своих мыслей».

Он лишь успел принести жертву и, прежде чем выслушать депутатов от народов и городов, обратился к Аполлонию перед всей толпой, заполнившей храм, со смиренной просьбой: «Сделайте меня императором». – «Я уже сделал это, – ответил скромный философ, – ибо, моля богов о государе справедливом, великодушном, умеренном, достойном уважения за седины, истинном отце отечества, я имел в виду вас». Веспасиан был восхищен этим ответом, а народ рукоплескал. Ободренный успехом, он задал трудный вопрос: «Что думать о правлении Нерона?» Я опускаю ответ Аполлония, не содержащий ничего примечательного, но замечу, что философ, не довольствуясь ролью советника императора, как учителя для ученика, назвал ему своих товарищей в качестве советников и призвал прислушаться к мудрым словам философов Диона и Эвфрата.

Веспасиан, вместо того чтобы возмутиться такой дерзостью, взял Аполлония за руку, повел во дворец и оправдывался перед ним за то, что в шестьдесят лет, стремясь к власти, задумал предприятие, подобающее скорее молодому честолюбцу. Он был щедро вознагражден за эту откровенность: Аполлоний не только похвалил его, но и предупредил, что накануне их разговора сгорел Капитолий.

Каждое сверхъестественное знание Аполлония имеет свою ложку дегтя. Как поверить такому чуду на слово писателя, который столь плохо разбирается в истории, что искажает факты, известные всему миру? Филострат утверждает, что Капитолий загорелся из-за действий Домициана, который вооружился против Вителлия, хотя доподлинно известно, что Домициан, тогда слишком молодой для активных действий, лишь искал убежища в Капитолии и едва спасся после его взятия.

Конец беседы императора с философом соответствовал всему остальному. В полдень Аполлоний удалился, заявив, что это время индийские философы посвящают поклонению Солнцу, и, посвятив себя их учению, он не может нарушить их священные обычаи.

Мне казалось, что невозможно придумать нечто более нелепое, чем прочитанное, но Филострат превзошел себя на следующий день. Аполлоний, войдя в кабинет принца, сообщил, что Дион и Эвфрат ждут в приемной, и предложил позвать их. «Пусть войдут, – сказал Веспасиан, – мои двери всегда открыты для мудрых, но для вас открыто мое сердце». И вот совет из трех философов, которые, при всех своих странностях, едва ли могли бы управлять деревней, а Веспасиан просит у них наставлений для управления Римской империей!

Эвфрат заговорил первым, с наглостью, достойной наказания. Он заявил, что философы не должны льстить тем, кто их спрашивает, затем обвинил Веспасиана в неправильной постановке вопроса: дело не в том, как управлять империей, а в том, должен ли он быть императором. Он упрекнул его в трусости за бездействие при Нероне: «Вы позволили Виндексу украсть славу, которая должна была быть вашей. Когда я слышал о ваших победах над иудеями, я спрашивал себя: неужели у него нет лучшего занятия? Теперь рассмотрим ваш замысел: вы атакуете Вителлия – это хорошо, он новый Нерон, которого надо уничтожить. Но, избавив от него мир, вместо того чтобы занять его место, отмените монархию, ставшую справедливо ненавистной, и верните свободу римскому народу».

У Эвфрата был тайный мотив: он завидовал предпочтению, которое Веспасиан оказывал Аполлонию, и, зная, что тот полностью поддерживает замыслы принца, нарочно ему противоречил.

Дион, хотя и более мягкий, вступил в его заговор; однако он не полностью разделял его мнение. Он боялся, говорил он, что римский народ, так долго привыкший к ярму тирании, не сможет легко приспособиться к демократическому правлению, подобно тому, как глаза, выйдя из темноты, ослепляются от слишком яркого света. Поэтому он посоветовал Веспасиану предоставить римлянам выбор между демократией и единоличным правлением. «Если они выберут свободу, – добавил он, обращаясь к Веспасиану, – вы будете вознаграждены славой, куда более ценной, чем удовольствие повелевать; вы увидите весь город, наполненный вашими портретами, вашими статуями, и вы дадите нам материал для панегирика, превосходящий все, что когда-либо было сказано в похвалу Гармодию и Аристогитону [9]. Если же народ предпочтет монархию, то о ком другом, кроме вас, он сможет подумать?»

Я полагаю, что нет читателя, которому эти нелепые речи не внушили бы презрения. Но Веспасиан был поражен иначе; он почувствовал явное огорчение: смятение отразилось на его лице, как будто он не смел стать императором, пока Дион и Эвфрат не одобрят этого. Все некоторое время молчали, и не Веспасиан прервал это молчание; ему нужно было, чтобы Аполлоний вернул ему душевное равновесие.

Тогда этот философ заговорил и с комической серьезностью опроверг тех, кто говорил до него. Чтобы не утомлять, я опущу его речь; приведу лишь два места из нее. В одном он настолько плохо осведомлен о положении дел, что предполагает, будто оба сына Веспасиана командуют армиями, хотя Домициан в то время постоянно находился в Риме, не имея никакого командования, и весьма вероятно, что Тит сопровождал своего отца в Александрию. В другом месте прекрасно выражена гордыня говорящего. «Если я заинтересован в том, чтобы Веспасиан стал императором, – сказал он, – то не ради себя. Мне все равно, кем управляется земля; я живу под непосредственным водительством богов. Но мне было бы жаль, если бы род человеческий погиб из-за отсутствия доброго пастыря».

Веспасиан, все такой же слабоумный, рукоплескал речи Аполлония, которая вернула ему мужество. «Конечно, – сказал он ему, – если бы вы прочли в моей душе, вы не смогли бы точнее изобразить мои мысли. Я следую за вами как за проводником, ибо считаю божественным все, что исходит от вас. Научите меня, как должен поступать мудрый правитель».

Аполлоний не заставил себя упрашивать и спокойно принял тон наставника с императором шестидесяти лет, прожившим всю жизнь в управлении важнейшими делами, правившим провинциями и командовавшим армиями. Однако надо признать, что большинство его советов разумны; я приведу некоторые из них, чтобы не лишить его заслуженной славы и отдать ему справедливость как в хорошем, так и в плохом.

«Не копите, – сказал он, – запасы золота и серебра. Чем такие сокровища лучше груд песка? Не обогащайтесь за счет налогов, заставляющих плательщиков стонать. То золото ложно и несчастливо, которое куплено слезами ваших подданных. Лучшее применение богатства – помогать нуждающимся и охранять законное имущество богатых.

Пусть закон повелевает вами. Вы установите мудрые законы, если сами первыми будете им подчиняться.

Почитайте богов с еще большим усердием, чем когда были частным лицом. Вы получили от них великие дары и имеете великие просьбы к ним.

Вино, азартные игры, женщины не развратили вас даже в юности; потому теперь нет нужды говорить об этом. Но Рим крайне нуждается в исправлении в этом отношении; действуйте осторожно. Невозможно сразу вернуть к мудрости великий народ. Запрещайте то один порок, то другой; боритесь с пороком то открыто, то скрытыми путями и постепенно приучайте умы к более серьезному и здравому образу мыслей».

Таковы главные советы, данные Аполлонием Веспасиану; им не хватало лишь того, чтобы исходить из уст, более достойных уважения.

Все время, пока Веспасиан оставался в Александрии, он продолжал – я не скажу «принимать» Аполлония, но слушать его с покорностью ученика. А когда отправился в Рим, выразил желание взять его с собой. Но философ хотел посетить Верхний Египет, испить воды Нила у его истока и особенно побеседовать с гимнософистами [10], жившими в Эфиопии [11], и сравнить их учение с индийской мудростью. Поэтому он отказался сопровождать императора, сославшись на эти причины. Прощаясь, Веспасиан сказал ему: «Неужели вы не вспомните о нас?» – «Вспомню, – ответил Аполлоний, – если вы будете стойки в добре и не забудете себя».

Больше они не виделись. Хотя Веспасиан не раз звал его в Рим, он неизменно отказывался, не в силах простить ему лишения Греции свободы. Филострат приводит три лаконичных записки Аполлония к Веспасиану, написанных в крайне оскорбительном тоне. В них Веспасиан сравнивается с Ксерксом, поработившим Грецию, и ставится ниже Нерона, даровавшего ей свободу. Вот одна из них, содержащая лишь несколько слов: «Раз вы так враждебны грекам, что обращаете их в рабство, зачем вам беседовать со мной?» Полагаю, Аполлоний мог быть настолько дерзок, чтобы писать так государю, чье мягкосердечие ему было известно; но совершенно невероятно, чтобы Веспасиан искал общения с таким безумцем.

Не подобало Аполлонию покинуть Египет, не продемонстрировав превосходящую человеческую мудрость, почерпнутую в общении с богами. Лев представил ему такой случай. Этот зверь был так ручен, что не только подчинялся хозяину, но ласкался ко всем приближавшимся. Его пускали в храмы, ибо в нем не было жестокости, свойственной его сородичам. Он не жаждал крови; окровавленные куски жертвенных животных не прельщали его. Он жил почти по-пифагорейски, довольствуясь медовыми лепешками, фруктами и овощами, разве что ел вареное мясо. Однажды этот кроткий лев стал ластиться к Аполлонию с явным предпочтением. «Знаете ли, – сказал философ присутствующим, – чего хочет от меня этот зверь? Он желает, чтобы я сказал вам, что в нем обитает душа Амасиса, древнего царя Египта». Услышав эти слова, лев жалобно зарычал, опустился на колени и заплакал. «Видите, – продолжал Аполлоний, – такому благородному животному не подобает быть нищим. Отправьте его в Леонтополь [12] и содержите в тамошнем храме». Египтяне, почитавшие зверей, легко приняли эту мысль. Удел льва улучшился, но не его проводника, чьи интересы, как вижу, здесь совершенно проигнорированы.

Аполлоний отправился в Верхний Египет с десятью учениками, плывя по Нилу или идя сушей, посещая, по своему обыкновению, все храмы, памятники и знаменитые места страны.

Он был довольно холодно принят гимнософистами [индийскими аскетами], которых против него настроил гонец, посланный завистливым Евфратом, чтобы предупредить их, что Аполлоний идет к ним, уже предубежденный в пользу индийской мудрости. В то время существовало соперничество между философами Эфиопии и Индии. Я не стану вдаваться в подробности того, что произошло между Аполлонием и гимнософистами: я не нахожу там ничего особенно интересного, за исключением разумного замечания Теспесиона, главы эфиопской философии, против неуместных чудес, связываемых с принципами мудрости.

«Мы живем, – сказал он, – очень скромно. Земля не предоставляет нам травяных лож, мы не витаем в воздухе, источники молока и вина не текут по нашему повелению. Мы добываем простую и скудную пищу своим трудом и находим ее тем приятнее, что она досталась нам потом. Мудрость идет рука об руку с простотой и не нуждается в том театральном антураже, который вы видели у индийцев. „Я знаю“, „я не знаю“, „делай это“, „избегай того“ – вот язык, подобающий мудрецу, без пышности, без шума, без стремления ослепить толпу чудесами».

Нет ничего лучше продуманного и сказанного; но любитель простоты все портит, добавляя вызов. «Если мы не совершаем, – говорит он, – тех чудес, которые внушили вам восхищение индийцами, то не потому, что у нас нет силы, а потому, что мы презираем их». И в доказательство: «Дерево, слушающее меня, приветствуй мудрого Аполлония». Дерево повинуется и голосом, похожим на женский [13], приветствует чужеземного философа.

Романтический дух и склонность ко лжи, как видно, сопровождают Аполлония повсюду – и в Египте, и в Индии. Будучи убежденным почитателем индийской мудрости, он был крайне возмущен речью Теспесиона и взялся ее опровергать. Но эти жалкие препирательства утомили бы нас без всякой пользы.

После недолгого пребывания Аполлоний покинул гимнософистов, чтобы отправиться к истокам Нила. Он увидел лишь каскады, которые назвал истоками. Однако далее он признает и другие, над которыми властвовал демон, регулировавший правильный уровень вод реки.

В этой стране он нашел сатира, которого усыпил и сделал мудрым, дав ему вина. И Филострат не желает, чтобы в этом сомневались, ибо сам знал на острове Лемнос человека, чья мать часто принимала визиты сатира. Таково суждение и смысл серьезного историка Аполлония.

По возвращении из Эфиопии наш философ узнал, что Тит только что закончил Иудейскую войну взятием Иерусалима. Восхищенный умеренностью, которую молодой принц проявил после победы, он поздравил его письмом. Тит, не менее склонный, чем его отец, почитать Аполлония, пригласил его к себе в Киликию. В их беседах принц и завоеватель играл роль ученика, а философ сохранял тон превосходства. Не имея возможности или не желая сопровождать Тита в Рим, он оставил при нем своего заместителя – киника Деметрия, которому написал следующее: «Я передаю тебя императору Титу в наставники относительно того, как ему следует управлять». Этот факт трудно согласовать с историей, которая сообщает, что Деметрий был изгнан из Рима Веспасианом за дерзость и избежал смерти лишь благодаря презрению, которое император к нему питал.

Оставим эти нелепые сказки, среди которых, однако, нахожу достойный памяти и поистине прекрасный эпизод. Жители Тарса подали Титу прошение по вопросам, их крайне интересовавшим. Тит ответил, что вспомнит о них в Риме и лично представит их просьбы своему отцу. Этот ответ был благоприятным и любезным, но Аполлоний остался недоволен.

«Если бы я обвинил перед вами некоторых из них, – сказал он Титу, – в заговоре против вас и империи, в сношениях с иудеями, запертыми в Иерусалиме, как бы вы с ними поступили?»

– «Я бы казнил их на месте», – ответил принц.

– «Как же! – воскликнул философ. – Разве не позорно мгновенно мстить и медлить с милостями, самому решать о казни и ждать приказа для благодеяний?»

Тит был поражен этим упреком и немедленно удовлетворил просьбу тарсийцев.

Аполлоний, как я уже сказал, не пожелал сопровождать Тита в Рим. Впрочем, долгих путешествий у него уже не оставалось – его любопытство было удовлетворено. Он видел магов в Халдее, брахманов в Индии, гимнософистов в Египте; он видел Геркулесовы столпы и Кадис. Но его беспокойный характер не позволял ему осесть на одном месте. Остаток жизни он провел, странствуя из города в город, главным образом по Ионии и Греции. Я не стану прослеживать все эти небольшие перемещения. В его жизни остается лишь один важный эпизод, достойный рассказа – обвинение перед Домицианом. Но здесь нужно вернуться немного назад.

Я уже говорил, следуя Филострату [14], что Евфрат завидовал тому уважению, которым Аполлоний пользовался у Веспасиана. По словам того же историка, именно эта зависть, усиленная жаркими и непрерывными спорами между двумя философами, довела Евфрата до того, что он забылся и стал обвинителем своего собрата.

Впрочем, стоит заметить, что Евфрат, изображенный Филостратом как дурной человек, имеет в свою пользу весьма уважаемое свидетельство. Плиний Младший, знавший и общавшийся с ним долгое время, дает ему самые высокие похвалы. «Безупречная строгость его нравов, – говорит Плиний [15], – сочетается с величайшей мягкостью. Он ненавидит пороки, а не людей; он не порицает с высокомерием тех, кто ошибается, а старается исправить их».

Также стоит отметить, что в Евфрате нет и тени подозрений в колдовстве или обмане. Напротив, именно этим он и атакует Аполлония перед Веспасианом. «Любите, – говорит он принцу [16], – и следуйте естественной философии. Но ту, что претендует быть истолковательницей богов, отвергните, ибо те, кто ее проповедует, наполняют нас тщеславной гордыней, рассказывая множество ложных и нелепых вещей о Божестве».

При таком взгляде Евфрат имеет преимущество перед Аполлонием; но в вопросе бескорыстия Аполлоний, согласно свидетельству его историка, берет реванш и значительно превосходит Евфрата. После совещания, которое Аполлоний, Дион и Евфрат имели с Веспасианом по поводу его восшествия на престол, император пожелал щедро их вознаградить и обещал дать им всё, чего они пожелают. Аполлоний ничего не попросил. Дион сделал просьбу более благородную, чем даже бескорыстие его собрата: он умолял императора отпустить молодого человека, оставившего занятия философией ради военной службы и желавшего вернуться к прежнему призванию. Но Евфрат попросил денег для себя и своих друзей, что вызвало со стороны Аполлония едкий упрёк: «Как! В то время как у вас было столько вещей, о которых можно было просить императора, вы советовали ему демократию!»

Евфрат попытался отомстить, настроив, как я уже говорил, гимнософистов против Аполлония. Когда последний вернулся, ссора между двумя философами разгорелась с неприличной яростью. У нас есть письма Аполлония к Евфрату, каждое из которых оскорбительнее предыдущего. Он нападает на него и в этих письмах, и в некоторых других, не только за корыстолюбие, но и за нравы. Он упрекает его в развратной связи с неким Бассом, которого обвиняет в том, что тот хотел его убить, после того как отравил собственного отца.

Евфрат, раздражённый, как можно себе представить, перестал сдерживаться и донёс на Аполлония Домициану. Он обвинил его в колдовстве и мятеже. Первое обвинение он доказывал необычностью его одежды и образа жизни, лёгкостью, с которой тот позволял называть себя богом, а также историей с эпидемией в Эфесе. Что касается второго, он утверждал, что Аполлоний подстрекал Нерву и нескольких других сенаторов к заговору против императора и что он совершил отвратительное жертвоприношение, зарезав ребёнка, чтобы по его внутренностям узнать будущее и найти способы успеха заговора.

История защиты Аполлония полна вымысла и содержит столько нелепых и явно ложных обстоятельств, что есть основания сомневаться во всём рассказе. Тем не менее, я вынужден изложить вещи так, как их преподносит Филострат [17], не ручаясь ни за что и не требуя доверия даже к тому, что я не буду прямо опровергать.

Факт связи Аполлония с Нервой и другими сенаторами был правдой: он даже не слишком осторожничал в своих речах, и при свидетелях у него вырывались мятежные слова, выражавшие желание видеть империю освобождённой от невыносимого гнёта Домициана. Этот принцепс, предупреждённый о заговорах против него, но не имея полных доказательств, сослал, как я уже говорил, Нерву в Тарент, отправил Сальвидиена и Руфа на острова; а чтобы полностью раскрыть всю тайну, он приказал проконсулу Азии арестовать Аполлония и доставить его к нему. Наш философ, благодаря откровению, узнал о приказе, направленном против него, ещё до того, как проконсул получил известие, и немедленно отправился в Рим. Ему было бы легко, как он потом хвастался, исчезнуть и укрыться в странах, где доносы не имели силы; но в таком случае он бросил бы своих друзей, против которых его бегство стало бы уликой. Именно из этих благородных побуждений он бросился в самую гущу опасности, невзирая на уговоры киника Деметрия, которого встретил в Путеолах и который горячо убеждал его спасаться.

Как только он прибыл в Рим, Касперий Элизий, префект претория, знавший его в Египте и сохранивший к нему привязанность и даже уважение, но вынужденный скрывать своё расположение из страха навлечь на себя подозрения, приказал схватить его и привести к себе. Его должность позволила ему устроить тайную беседу с обвиняемым, которому он сообщил суть обвинений и дал советы о линии защиты. После этого он отдал его под охрану офицера до дальнейших распоряжений. Через некоторое время Аполлония перевели в тюрьму, но так, что он сохранял свободу передвижения, прогулок и общения с кем пожелает. Он жил в тюрьме по своему обычаю, беседуя с другими заключёнными, давая им философские советы, как облегчить свою участь, и разговаривая с Дамисом, который оставался ему верным спутником, обо всём, кроме своего дела, которым, казалось, мало интересовался.

Домициан, прежде чем судить его официально, захотел увидеть и допросить его наедине. Он желал, как я уже говорил, и надеялся получить от него разъяснения относительно намерений Нервы и его сообщников. Вот ответ Аполлония: «Я знаю Нерву как самого умеренного из людей, кроткого, преданного вашей службе, способного управлять важными делами, но настолько боящегося бремени власти, что он бежит от почестей. То же я думаю о Сальвидиене и Руфе: они совершенно не способны ни замышлять мятеж, ни присоединяться к заговорам других». Здесь наш философ грубо нарушает правдивость: он сам горячо убеждал упомянутых лиц conspирировать против Домициана и знал, что им не хватало не доброй воли, а смелости и удобного случая. Его панегирист, однако, не делает никаких замечаний по поводу этой лжи, считая её похвальной, исходя из опасного убеждения, что против тирана всё позволено и что законы морали не обязательны перед врагом человечества.

Домициан, недовольный ответом Аполлония, пришёл в ярость. «Значит, ты считаешь меня клеветником, – сказал он, – раз называешь добродетельными и скромными тех, кого я признал виновными в преступных замыслах против меня? Я уверен, что если бы их допросили о тебе, они не согласились бы, что ты ни маг, ни безрассудный, ни хвастун, ни корыстолюбец, ни презирающий законы. Но все ваши уловки бесполезны: я осведомлён обо всём, что происходило между вами, как если бы сам был в вашей компании». Аполлоний с поразительным хладнокровием ответил: «Государь, вам стыдно либо искать через судебные процедуры то, в чём вы уже убеждены, либо быть убеждённым в том, что ещё должно быть исследовано и обсуждено в суде. Вы несправедливее ко мне, чем мой клеветник. Он хочет вас просветить, а вы уже убеждены, не выслушав его».

Учитывая, каким Домициан предстаёт во всех памятниках античности, трудно поверить, что человек, говоривший с ним таким образом, ушёл бы с целой головой. Филострат, правда, отмечает, что император был крайне разгневан, но этот гнев вылился лишь в приказ остричь Аполлонию волосы и бороду, снова заключить его в тюрьму и заковать в кандалы. Аполлоний довёл его до бешенства, насмехаясь над наказаниями. На приказ о бритье он сказал: «Я не ожидал, что мои волосы и борода подвергнутся риску в этом деле». По поводу цепей он обратился к императору, назвавшему его магом: «Как, – сказал он, – если я маг, вы надеетесь заковать меня?» Эти оскорбительные выходки остались безнаказанными, и дополнительная ярость, которую они вызвали у Домициана, вылилась лишь в слова.

Аполлоний пробыл в кандалах всего два дня, и за это короткое время Филострат приписывает ему два примера хвастовства. Шпион императора, притворяясь сочувствующим, спросил, как его ноги выдерживают тяжесть оков. «Не знаю, – ответил Аполлоний, – ибо мысли мои далеко». Второй случай ещё невероятнее и, если бы он был правдой, превосходил бы законы природы. Дамис в отчаянии видел лишь близкую смерть для себя и своего учителя; Аполлоний успокоил его, предсказав, что их не казнят. «Когда же вы освободитесь от цепей?» – спросил Дамис. «Если вы спрашиваете о приказе, – ответил Аполлоний, – то это случится сегодня. Если же о том, что зависит от меня, – то сейчас». С этими словами он вынул ногу из оков, а затем вставил обратно. Дамис – единственный свидетель этого чуда; и whether он выдумал его или, что вероятнее, стал жертвой хитрости своего учителя (возможно, подпилившего цепи), любое предположение легче принять, чем его рассказ.

В тот же день в полдень начало сбываться предсказание Аполлония. К нему явился офицер и объявил, что император приказал снять с него оковы и вернуть ему прежние условия содержания в тюрьме, пока не будет заслушана его защита, что должно было произойти примерно через пять дней.

На следующий день Аполлоний отпустил Дамиса, приказав ему ждать его в Путеолах, напротив острова Калипсо [18]. Заметим в скобках, что местоположение острова Калипсо остается крайне спорным среди самых учёных географов, и никто не помещает его близ Путеол; но Филострат не вдаётся в такие тонкости. Дамис отправился сухопутным путём в указанное место и потратил на дорогу три дня.

Аполлоний был вызван на суд в назначенный день и получил приказ явиться для защиты перед императором, в присутствии всей римской знати. Домициан, надеявшийся из речей философа извлечь доказательства против Нервы и тех, кого он считал его союзниками, был рад выставить якобы законные и веские основания для расправы над столь знатными особами. Аполлоний предстал перед этим грозным судилищем с невозмутимостью, не знающей равных. По пути из тюрьмы он спокойно беседовал с писцом, который его вёл, даже отпуская довольно холодные шутки – ибо остроумием он не блистал. Но ещё удивительнее было то, что он демонстрировал презрение к императору, не удостаивая его даже взглядом. Обвинитель обратил на это внимание и потребовал, чтобы он взглянул на того, кто является богом вселенной. Аполлоний же поднял глаза к небу, давая понять, что обращает свои взор и почтение к Юпитеру.

Суд проходил весьма необычным образом. Аполлоний подготовил длинную защитительную речь, которую Филострат приводит в своей восьмой книге, но ему не пришлось ею воспользоваться. Ни обвинитель не выступил против него, ни обвиняемый не нуждался в пространной речи. Сам император задал Аполлонию четыре вопроса, касающихся предъявленных ему обвинений, и философ удовлетворил его краткими ответами.

– Почему вы выделяетесь среди других своей одеждой? – спросил Домициан.

– Земля, которая меня питает, меня и одевает, – ответил Аполлоний, – а несчастных животных я оставляю в покое.

Затем Домициан спросил, почему он позволяет называть себя богом. Тот ответил, что всякий добродетельный человек удостаивается этого титула. Мы уже видели, что этот столь же нелепый, сколь и кощунственный язык он перенял у индийских философов, хотя и смягчает его в упомянутой мною апологии. Там он оправдывается, говоря, что между Богом и человеком есть связь, сродство и подобие; что мудрец обладает некоей божественностью, и другими выражениями, допускающими благочестивое толкование. Но он категорически отрицает, будто какой-либо город постановлением собирался приносить ему жертвы. Однако факт остаётся фактом: он публично позволял себя обожествлять. Доказательство тому – беседа, приведённая Филостратом [19], между нашим философом и военачальником, который вскоре после прибытия Аполлония в Рим заговорил о воздаваемых ему почестях.

– Кто же мне поклонялся? – спросил Аполлоний.

– Я, – ответил военачальник, – будучи ещё ребёнком, поклонялся вам в Эфесе, когда вы избавили нас от чумы.