Эта история — самое страшное, что произошло со мною в жизни. А жизнь у меня была долгая, в этом году исполнилось восемьдесят шесть лет. Я никогда и никому о случившемся не рассказывал, хранил свою тайну, но уносить ее с собой в могилу не хочу. Доживу ли до восемьдесят седьмого дня рождения, только Богу известно, а рассказ мой, возможно, поможет кому-то.

Таковы причины, почему я, спустя столько лет молчания, решил поведать свою историю.

Вы можете мне не верить — ваше право. Можете старым маразматиком называть — не обижусь. Хочу лишь предупредить скептиков: помните, если вам что-то кажется — скорее всего, вам не кажется. Берегите себя и близких.

Что ж, довольно предисловий.

Меня зовут Игорь Викторович Скворцов. Родился на Урале, в маленьком городке. Вы, скорее всего, и не слышали о таком. То, о чем хочу рассказать, случилось, когда я был совсем мальчишкой, недавно в армии отслужил. Жил с матерью и младшей сестрой, папа погиб, когда мне десять было.

Дом наш — двухэтажный деревянный барак с удобствами на улице, общая кухня, общий длинный коридор, по обе стороны — комнаты, всего числом пять на этаже. Тогда многие так жили. Не жаловались, дружили, а соседи были друг другу как родня.

Вот про соседа речь и пойдет.

Климом его звали, и было ему около тридцати, когда все случилось. Скромный мужик, работящий, спокойный. Выпивал не больше остальных, не дрался ни с кем, жарил на кухне яичницу, суп из говяжьих костей варил, кашу. Помню, пригорала она у него постоянно, а он кастрюльку с грохотом отодвинет и пальцами за мочки ушей схватится: они, говорит, холодные, когда обожжешь пальцы — самое то.

Был Клим одиноким, иногда встречался то с одной барышней, то с другой, но несерьезно, до женитьбы не доходило. А потом раз — и влюбился.

Избранницу звали Асей, приехала она в наш городок из дальних краев, может, по распределению после учебы. Но тут могу и напутать, давно дело было. Да это и не важно. Ася была одна на свете, сирота, ни родителей, ни родных, как и у Клима нашего.

Внешне Ася сильно отличалась от местных девушек. Красивая была, но красота необычная: азиатский разрез глаз, волосы блестящие, черные, прямые, кожа смугловатая, атласная, губы пухлые. Местные ребятишки Асю Китайкой прозвали. Дети, что с них взять.

За неделю до того, как я в армию ушел, мы у них на свадьбе гуляли. Все молодоженам счастья желали, деток здоровых, а они, помню, смотрели друг на друга во все глаза.

Поженились, зажили хорошо. Сразу же видно, когда люди любят друг друга. Помню, я подумал еще, вот бы мне такую девушку встретить, чтобы из армии меня дождалась. Но как ушел служить один, так и вернулся не к невесте, а к сестре и матери. Однако не обо мне сейчас.

Прошли положенные годы, отслужил, домой вернулся.

Мать писала часто, сестра пару строк обязательно приписывала в конце, но ближе к окончанию срока службы стал я замечать: тон писем изменился. Читалась между строк растерянность, что ли. Вроде, пишет мать, все хорошо, живем, работаем, сестра в школу ходит, в кружок пения пошла или вышиванием увлеклась, а такое чувство, что скрывают от меня нечто важное.

Спрашиваю, у соседей как дела, все ли живы и здоровы, а мать будто не замечает вопросов про них, ни разу не ответила.

Ну, думаю, может, поссорилась с кем, житье бок о бок оно такое, сложное. Как и говорил, на нашем этаже пять комнат, пять семей жили, представьте, что это такое — пять хозяек на кухне! Всякое может случиться. Но, с другой стороны, раньше мать писала, рассказывала, например, что Репейниковы с первого этажа диван купили, нарядный, обивка в цветочек, удобно сидеть, все сходили, попробовали. Или баба Оля ногу кипятком обварила, а Ивановы опять ругались, разводиться решили, но вроде ничего, сошлись и так далее.

А тут — ни слова. Когда вернулся из армии, думал, мать пир на весь мир закатит, всех соседей позовет. Но мама встретила меня, в комнату нашу быстро-быстро провела, там и угощение было, как выяснилось.

— Ты кушай, сынок, кушай, голодный, небось.

Но у меня уже и аппетит пропал. Не такого приема я ждал. Мать никого не звала, никакого праздника, гулянки веселой, все потихоньку, будто не благое дело, а стыдное что-то. Сестра в школу не ходила по такому случаю, и вот сидят они обе и смотрят на меня круглыми глазами, вижу — боятся чего-то. Чего?

— Мам, в чем дело? — спросил я. — Что у вас стряслось?

Спросил, а сам вдруг понял: тихо в доме. Обычно разговоры, крики, смех, дети бегают, хозяйки посудой гремят. А нынче — тишина, как на кладбище.

— И где все соседи? — дополнил я вопрос.

— Нету никого, — пискнула сестра.

Мама закашлялась, сделала глоток морса.

— Баба Оля померла, — вполголоса произнесла она. — Николай Саныч тоже.

— Как же так?

Баба Оля была пожилая, но крепкая, здоровая. А Николай Саныч и вовсе молодой, пятидесяти нет, хотя, конечно, крепко пил.

Мама посмотрела на дверь и проговорила еще тише:

— Николай Саныч удавился. Сказали, по пьянке. А баба Оля не проснулась утром. Просто сердце остановилось и все.

Эти люди были мне почти как родственники. Николай Саныч учил в футбол играть, по мячу бить, а баба Оля угощала пирогами с капустой, пенки с варенья снимала и нам с сестрой приносила. Бывало, ругались, ссорились, но это мелочи жизни.

На глаза мамы набежали слезы. Сестра отвернулась к окну.

— Выходит, на этаже только мы, Ивановы и Клим с Асей?

Мама вздрогнула. Как мне показалось, при упоминании имени соседки.

— Ивановых тоже нет. Он под машину попал, насмерть, а она уехала к родным в Среднеуральск. Так что на всем этаже только мы и… Эти.

В коротком слове была целая гамма эмоций, от ужаса до ненависти.

— Что с ними не так? — спросил я. — Мама, я давно понял, неладное творится и…

Мама замахала руками, а сестра, как гусыня, вытянув шею, зашипела: «Тише ты! Молчи!»

— Объясните толком, — тоже шепотом сказал я.

— На первом этаже тоже не все. Репейниковым повезло, они еще до того, как все началось, переехали, работу ему предложили. А Наталья-почтальонша померла. — Мама затравленно поглядела на меня. — Все померли, кто помешал.

Я не стал переспрашивать, кому именно. Без того ясно, что «этим». Ждал, пока мама расскажет, и она, словно бы через силу, поведала обо всем.

…Около четырех месяцев назад Клим с женой в отпуск собрались. В те края, откуда Ася родом, в Бурятию. Она там выросла, говорила, что хотела навестить друзей. И природа красивая — заповедники, Байкал. Словом, молодые радовались предстоящей поездке, а все кругом радовались за них.

Спустя месяц Ася с Климом вернулись. Под вечер дело было, соседи высыпали в коридор их встречать. Клим вошел первым, она — следом. Завозилась с сумками, а как вошла, все застыли.

Потому что это была не Ася.

Во-первых, женщина та ростом повыше. Ненамного, но моя мама в первую очередь заметила именно это. Она хорошо шила, все кругом к ней обращались то брюки подогнуть, то ушить, то скроить, то кофточку справить, то юбку подогнать. И платье, в котором Ася замуж выходила, мама укорачивала. А для этой женщины укорачивать не пришлось бы.

Лицо у нее тоже восточное, плоское, но не такое милое, красивое. Кожа рябоватая, более смуглая, и старше она лет на пять. Голос низкий, хриплый, но это еще можно было объяснить, например, простудой. Одежда была Асина, туфли ее, и держалась она спокойно, улыбалась, как ни в чем не бывало, и всех соседей называла по именам.

Тут тоже интересно. Здоровалась странно: посмотрит на человека, будто запоминает, и выговаривает тщательно, чуть не по слогам: «Здравствуй, Маргарита». Или, допустим: «Добрый вечер, Николай Александрович».

Клим к ней обращается по имени — Асей зовет, улыбается; всем остальным руки жмет, ведет себя, как обычно.

Народ растерялся. Позже, когда стали об этом говорить, каждый решил, что только ему показалось. Мало ли, свет не так упал или еще чего. Разошлись по комнатам в недоумении.

Утром Климова жена вышла на кухню. Налила воды в стакан и выпила. Еще налила — выпила. Целый литр в себя загрузила! Баба Оля не выдержала и говорит:

— Ты чего это, сушняк замучил?

Та повернулась, зыркнула на старуху.

— У тебя я разрешения должна спрашивать? Кто ты такая?

Ну баба Оля и говорит, мол, я все та же, а вот ты не пойми что за личность. Моей мамы на кухне в тот момент не было, а Рита Иванова была, и она тоже возьми и скажи:

— Да, куда Аську дела? Ты ведь не она!

Климова жена усмехнулась и позвала мужа.

— Климушка, скажи-ка этим дурам, кто я!

Он вышел из комнаты, на лице — улыбка блаженная. Обнял ее и говорит:

— Бабоньки, что за вопросы? Или у вас глаз нету? Моя Асенька любимая.

Баба Оля удила закусила.

— А чего это она подросла-то и раздалась, на каких таких харчах? И постарела.

Клим аж побагровел весь, ногами затопал и давай орать, не смей, старая, глупости разные рассказывать про мою жену!

А та тем временем ушла и вернулась с паспортом. Вот, говорит, мой документ. Кто не согласен?

Женщины умолкли, не стали возражать. Но слухи поползли. И кто-то милицию вызвал (как позже выяснилось, почтальонша Наталья).

Милиционер пришел, документы проверил. Скажите на милость, кто похож на свое фото в паспорте так, чтобы один в один? А тут лицо восточное, простите уж, но как мы для азиатов на одно лицо, так и они для нас зачастую. Сложно, в общем, разобраться.

К тому же Клим, ближайший родственник, подтвердил, что это жена его, Ася, какие могут быть вопросы и сомнения. А соседи — интриганы и идиоты.

На старую работу Ася больше не ходила. Оказывается, телеграмму дала еще из отпуска, что увольняется, предупредила, как положено. Трудовую забрала, ей отдали. То ли там никто не признал, то ли вид сделали. Не работать по закону нельзя, не положено, устроилась Климова жена дворничихой, постоянно теперь дома была, улицу только мести уходила.

Шепотки, между тем, не утихали. В глаза напрямую Асе не говорили, но промеж себя обсуждали, тем более вела она себя не так, как раньше. Ася была общительная, улыбчивая, а эта молчала, смотрела пристально, остро.

Поскольку была она дворничихой, то у нее имелся ключ от подвала, и она часто там пропадала. Люди слышали то и дело, что доносятся оттуда диковинные звуки: бормотание, пение, а язык незнакомый, щелкает да шипит.

— Ты чё, Аська, там творишь? — спросил однажды Николай Саныч.

Как обычно, в подпитии был, язык и развязался.

— Шаманю, — отвечает. Спокойно так, с ухмылкой. — Я шаманка сильная, ты ко мне не лезь.

Мама была свидетельницей этой сцены и сказала мне, что женщина вроде губы кривила в улыбке, однако не шутила. Вызов бросала: делаю, что хочу — тебе-то что?

Николай Саныч засмеялся, но поперхнулся, кашлять стал, никак перестать не мог, так и ушел к себе.

— Смотри, насмерть не подавись, — крикнула она ему вслед, а после на маму поглядела и говорит:

— У тебя, может, вопросы ко мне есть? Или у дочери твоей? Сыну хорошо служится, но кто знает, как дальше?

Мама за сердце схватилась — это ведь угроза была! Больше она старалась с Асей не говорить, разговоров о ней не поддерживать.

А другие поступили иначе.

Почтальонша Наталья с первого этажа не унималась. Где-то через неделю после визита милиционера пришла на нашу кухню, а там были Рита Иванова и баба Оля.

— Вы что, не видите? Преступление совершилось! Клим жену свою куда-то дел, а вместо нее лахудру хрипатую притащил!

— Она готовит не пойми что, варево рыбное, вонючее, траву туда сухую сует, а Клим ест, не морщится, — вставила Рита Иванова.

— А воды сколько пьет! Страсть! — добавила баба Оля. — И ночами по коридору ходит, я сплю плохо, слышу!

— Спишь плохо? Ничего, скоро выспишься, — сказала та, кого обсуждали женщины, появляясь в дверях.

— Не стой поперек моей дороги, — прибавила она, глядя на Наталью. — Не тяжело по лестнице подниматься? Нога не болит?

Сказала — и ушла. А на следующий день Наталья ногу сломала. Бедро, сложный перелом, в больницу увезли. Когда увозили, она всем говорила, что вернется и доведет дело до конца, дознается, что за гадина из таежных лесов к нам в городок явилась.

Та, которая называла себя Асей, смотрела и усмехалась. А потом в подвал свой ушла, и все слышали знакомые звуки — пение, бормотание.

Еще через два дня баба Оля утром не вышла из комнаты. Мама явилась на кухню, баба Оля обычно уже была там, вставала раньше всех и варила себе овсяную кашу. Мама, увидев пустую кухню, постучалась к соседке — нет ответа. Колотить в дверь стала — тоже ничего.

После выбили дверь, а баба Оля мертвая. Можно подумать, пожилой человек, чего удивительного. Да только очень уж совпадение необычное, и все, как сказала Ася: Натальина нога, а после — смерть бабы Оли во сне.

И еще одно было ужасно. Лежала баба Оля на животе, а вошедшие увидели вместо затылка лицо покойницы. Синее, глаза выпучены. Дверь участковый выбивал, Николай Саныч и Иванов рядом были. Все трое видели! С перепугу от такой жути Иванов выскочил, вырвало его. Николай Саныч и милиционер отвернулись, крику было, а когда снова посмотрели — лежит мертвая старуха, как положено, затылком кверху.

Почудилось? Неужто всем троим одно и то же? Но ведь подумать, что покойница голову повернула, тоже невозможно?

Короче говоря, постарались забыть.

Увезли бабу Олю в морг, потом и на кладбище. Поминки провели, комнату заперли. А на этаже тишина повисла, тягостно стало. И страшно.

Конечно, это и почудиться могло, и присниться… Но однажды ночью мама проснулась от стука в дверь. Монотонный такой, удар за ударом, тум-тум-тум.

— Кто там?

Не отзываются, стучать перестали. Потом мама услышала шаги: кто-то удалялся по коридору. Мама решилась выглянуть. А по ночам в коридоре лампочка всегда горела, и увидела мама такое, чего ни забыть не могла, ни объяснить. Поэтому, рассказывая, и меня пыталась убедить, и себя саму, что ей приснилось все от начала до конца — и стук, и остальное.

— Что ты увидела? — спросил я.

— Бабу Олю, — еле выговорила мама. — В платье, в котором ее в гроб положили. Она стояла возле двери в свою комнату. Постояла — и вошла, дверь за собой закрыла. И вроде как спиной стояла, а на меня при этом глядела.

Сестра обняла маму, я тоже, руки у мамы были ледяные. Я никак не мог решить, верить ли? Как отнестись ко всему?

А мама дальше продолжала.

Наталья-почтальонша из больницы не вернулась. Так и не разобралась с самозванкой, как собиралась. Врачи сказали, аллергия у нее случилась, на препарат какой-то, не успели спасти. Это была вторая смерть в доме, но не последняя.

Николай Саныч и Иванов решили с Климом поговорить по-мужски, выспросить все. Подгадали момент, когда не было дома Климовой жены, и приступили. Бутылку беленькой взяли и давай Клима окучивать: расскажи про поездку, где был, что видел, как жена твоя себя вела, куда ходила.

Выяснилось, что не помнит Клим ничего. То бишь как в поезд садились — помнит, как сошли — тоже, а дальше — провал. И снова в поезде едет, обратно уже, и жена рядом. То ли алкоголь помог пробить стену, то ли еще чего, но только видят мужики — Клим прозревать начал. Перестал твердить про любимую Асю, улыбочка дурацкая, какая у него всегда при упоминании жены появлялась, сползла.

Ближе к концу застолья заявилась Климова жена, а он ей:

— Ведь люди нам говорили, не ездите в ту деревню в тайге, опасно это, шаманское проклятие, там и останетесь, а мы…

— А мы пошли и спокойно вернулись.

Подошла, голову его ладонями обхватила, в глаза глядит.

— Ничего с нами плохого не стряслось. Я твоя жена, ты мой муж, живем душа в душу, в радости, жаль только, что счастье наше людям поперек горла.

И на соседей глядит. А те аж протрезвели при виде всего этого. Клим, как попугай, повторяет: «Да, Асенька, да, любимая, живем и радуемся».

Увела она мужа к себе, но, конечно, отомстила.

В ту же ночь Николай Саныч себя жизни лишил. Иванов Ритке своей рассказал про посиделки, а она — матери моей, так что все знали: ведьма, шаманка, которая вместо Аси из тайги вернулась, приложила руку к смерти несчастного Николая Саныча.

Иванов с того дня боялся, в страхе жил, да только не уберегся.

Через неделю машина его сбила, когда в ночную смену на работу шел. Ни свидетелей не было, ни самой машины не нашли. Так и не понял никто, как трагедия произошла.

Рита, едва мужа схоронила, пожитки собрала и уехала. Не могла оставаться, боялась. Перед отъездом призналась маме: однажды проснулась ночью — а покойный муж за столом сидит. Так испугалась, что сознание потеряла. Утром говорила себе, это сон был, но знала, что никакой не сон.

Так и остались на всем этаже мама с сестрой да шаманка с Климом. И я вот приехал.

— Клим совсем плох, — сказала мама. — Мне кажется, она людей убивает и что-то с душами их после смерти делает. Может, на службу себе ставит или духов злых кормит, не знаю. Со всеми, кто выдать ее мог, покончила, за Клима взялась. Он на больничном сидит, сдал сильно. Из комнаты почти не выходит, а один раз появился на кухне, так я его не узнала: высох, почернел, личико маленькое, как у гнома, спина согнута. Мучает она его, а ничем не поможешь.

Мама умолкла, и мы трое сидели, переглядывались, точно зная, о чем каждый думает: когда Клим помрет, за кого ведьма возьмется? За кого-то из нас? Или, может, за жильцов с первого этажа? Там старуха столетняя живет, а две другие комнаты семья из четырех человек занимает.

Понимают ли эти люди, какая опасность им грозит?

Я был обычный советский человек, в детстве — октябренок и пионер, в юности — комсомолец, в бога не верил, считал себя атеистом. Но в тот день, слушая рассказ мамы, глядя в ее глаза, полные ужаса, понял: есть в мире вещи запредельные, мистические, необъяснимые с точки зрения науки. Неважно, что ты о них думаешь, веришь или нет. Они просто есть, и, если ты нужен темной силе, она заберет тебя.

Вечером мы с мамой пошли на кухню мыть посуду. Вот тогда я в первый и последний раз увидел женщину, выдававшую себя за Асю. Где находилась сама Ася, я так никогда и не узнал.

Мама сказала, они с сестрой старались как можно реже появляться в так называемых местах общего пользования, чтобы не столкнуться с оборотнем, но тем вечером нам всем не повезло.

— Значит, возвратился сынок твой.

Называвшая себя Асей женщина была одета в коричневое платье до пят. На плечах — платок, волосы зачесаны гладко-гладко. Это была не Ася, никаких сомнений. Смутное сходство имелось, но оно было поверхностным: азиатский разрез глаз, смугловатая кожа, карие глаза, темные волосы.

— Милый мальчик, — продолжала она. — Скоро познакомимся поближе. Пока я немного занята.

Шаманка улыбнулась и вышла из кухни.

Всю ночь мы с мамой не спали, думали, как поступить. Оставаться здесь было нельзя. До моего возвращения мама по разным причинам (среди которых была и недостаточная уверенность в необходимости этого шага) не могла принять решение переехать. Здесь какое-никакое, а жилье. И школа, и работа.

Но я поддержал ее и сказал, что иного выхода нет, если мы хотим остаться в живых. Поэтому мы сбежали. Наутро собрали вещи и съехали к маминой подруге, попросились пожить некоторое время. А как уладили формальности с учебой и работой, уехали из города.

Я всегда любил свой родной край, но мы перебрались как можно дальше, и с той поры я не бывал на Урале. Тянуло, скучал — а как вспомню тварь-оборотня, ее черные глаза, то, как она тянет низким голосом: «Милый мальчик. Скоро познакомимся поближе», так всякое желание навестить те места пропадало.

Рационального объяснения тому, что случилось, найти я и не смог. Это просто было — и я не знаю, как это было возможно. Уверен, что поступили мы правильно: есть вещи, с которыми нельзя бороться, от которых можно лишь сбежать.

Так что если вы читаете или слушаете эти строки, то примите совет старого, умудренного горьким опытом человека: ежели когда-то вам встретится в жизни нечто подобное, бегите.

Не раздумывайте, не пытайтесь рационализировать — бегите.

Пока можете.

Лерочка была идеальная — милая, нежная, некапризная, заботливая, умная. Ну и красивая, само собой. Один у нее недостаток — Сережа.

Когда Альберт думал про того типа, его всякий раз трясло от бешенства, хотя он всячески старался скрыть это от своей невесты. Прошел все стадии — от удивления и легкой досады до злости, когда узнал, что у Леры есть лучший друг, с которым она буквально неразлучна.

Не подруга, нет — никакого щебета часами по телефону, никаких картинок и уси-пуси в мессенджерах, никаких встреч в кафе и бесконечного шопинга. У Лерочки, кажется, и подруг-то не было, только коллеги да знакомые. Всех подруг заменял он один — Сережа.

— Пойми, мы с ним с самого детства вместе, — объясняла Лера, — я вообще не припомню такого времени, когда его не было рядом! Сережа мне как брат, даже ближе брата.

Лере и Альберту — почти тридцать. Оба состоявшиеся, разумные люди, работают по финансовой части. Встречались около года, решение о браке приняли осознанно, проверив свои чувства. Все бы хорошо, но, когда речь шла о Сереже, Лера жутко раздражала Альберта.

А кому, скажите, понравится, когда любимая то и дело произносит: «Сережа считает…», «Сережа сказал, что лучше было бы…», «Я вчера спросила Сережу, и он думает…».

Какая разница, что думает этот придурок? Кому интересно его мнение? Хотя нет, Лере очень даже интересно, более того, она постоянно консультировалась со своим другом, спрашивала совета по разным поводам, дня не могла без него прожить, говорила с ним по телефону, вдобавок он то и дело торчал у Лерочки дома.

Ревновал ли Альберт?

«Мы же просто друзья, ты чего!» — говорила Лера, слегка надувшись и округляя глаза. Как смеет Альберт сомневаться в ее порядочности и верности!

Первое время он старался убедить себя, что нет в душе никакой ревности, это ниже его достоинства, чушь какая. Но потом обманывать себя надоело, и он признался, что ревнует, конечно, еще как! Проклятущий Сережа вечно торчит у Леры, бог знает, чем они там занимаются!

Хуже всего было то, что Лера категорически отказывалась знакомить жениха со своим лучшим другом. «Сережа не хочет», — вот и весь сказ. Застать мерзавца у Леры ни разу не получилось, стоило Альберту нагрянуть без предупреждения (чтобы подловить, чего уж там), как выяснялось: этот гад либо только что ушел, либо вообще не приходил.

В итоге терпение Альберта лопнуло. Он хорошо себя знал, понимал, что смириться с создавшимся положением вещей, когда у жены есть близкий друг, который для нее буквально свет в окошке, нипочем не сумеет. Поэтому, как ни противно было идти на такое, пришлось поставить ультиматум: либо Лера в ближайшие дни знакомит жениха и лучшего друга, либо Альберт и Лера расстаются. Какая свадьба, если нет доверия?

Лера рассердилась, потом всплакнула, но после признала справедливость слов Альберта и его требования.

«Представь, я бы тебе дни напролет зачесывал, что у меня есть лучшая подруга, она постоянно мне звонит, приходит в гости и даже остается ночевать, но между нами, конечно, ничего нет, а знакомить вас я не желаю, поскольку она не хочет! Как бы ты реагировала, подумай!»

Лера подумала. Как она сказала, отзеркалила ситуацию, что бы это ни значило. Посоветовалась с Сережей (ну а как же?) и в итоге сказала, что Сережа не против познакомиться с ее женихом.

«Вот спасибочки-то!» — язвительно подумал Альберт.

Долгожданная эпохальная встреча состоялась в воскресенье. Была зима, середина января. Падал снег — мультипликационный, ненатуральный, и все кругом было как в кино, думалось Альберту, когда он шел к Лериному подъезду с бутылкой вина и коробкой шоколадных конфет. Сама ситуация отдавала мелодрамой, было в ней что-то неестественное и несколько глуповатое.

Лера, разрумянившаяся, слегка нервная, открыла дверь.

— Привет, — сказала она, и голос ее дрожал от волнения.

За спиной Леры маячила тощая долговязая фигура.

«А вот и он», — подумал Альберт, глядя на Сережу, и его напряжение, злость, обиду как рукой сняло. Он почувствовал себя одновременно глупым (стоило ли из-за этого чудика так сильно переживать, даже про разрыв отношений думать!) и невероятно счастливым. Конечно, счастливым, ибо Сережа был классическим, опять-таки киношным (как и все сегодня) ботаном, додиком, задротом — как хотите, назовите.

Квадратные очки в старомодной коричневой оправе, залысины, щедро посыпанные перхотью плечи, жиденькие усики, коротковатые брючата, клетчатый замурзанный свитерок. Чем-то Сережа здорово смахивал на Новосельцева из «Служебного романа», но тот все же был симпатичный, с открытой улыбкой и красивыми глазами, а у Сережи глазенки крысиные, а улыбка обнажает желтый частокол кривых зубов.

Альберту воображения не хватало, чтобы представить себе красавицу-Леру в объятиях этого урода, поэтому он выдохнул и совершенно искренне сказал, что рад знакомству.

— Не понимаю, почему Лера нас раньше не познакомила.

— Я не хотел мешать, — немного невпопад ответил Сережа.

Альберт заверил его, что помешать Сережа не может ни в коем случае. Да и вообще, он только приветствует, что у Леры есть такой замечательный друг.

— Правда? — обрадовался Сережа. — И вы не будете против нашего общения?

Альберт заверил, что не будет ни в коем случае. Он был в отличном настроении, думал, что Сережа, на самом-то деле, куда лучше стайки болтливых надоедливых подружек, на которых часто жаловались женатые друзья Альберта.

Они втроем мило проводили время. Лера приготовила роскошный обед (в перечне ее многочисленных достоинств были и кулинарные способности). Сережа оказался вполне приятным парнем. Немного старомодный и занудный, он, тем не менее, не разражался длинными монологами, не тянул одеяло на себя, смеялся шуткам Альберта и относился к Лере, как к сестре, безо всякой затаенной влюбленности и сексуального подтекста.

Поэтому, когда в какой-то момент Сережа встал, вышел из комнаты и больше не вернулся, Альберт даже пожалел, что он уже ушел.

— Как-то внезапно! Почему не попрощался? — удивился Альберт.

— Не обращай внимания, Сережа всегда так делает. Уходит по-английски, не прощаясь. Такая у него манера, я уже привыкла. И ты привыкнешь. У всех свои странности.

— Беззвучно удалился, — хмыкнул Альберт, — я не слышал, как он дверь открыл.

— Такой уж Сережа человек. — Лера взяла из вазы персик. — Деликатный, никого не хочет беспокоить. Как кот: ходит на мягких лапах, с ним максимально комфортно, я же тебе говорила, а ты не верил!

Она произнесла последние слова слегка укоризненно.

— Ты права, Сережа и вправду отличный парень, — согласился Альберт. — Я не в обиду ему, но, если бы выглядел, как он, тоже, наверное, старался бы держаться как можно незаметнее.

Лера отложила персик и посмотрела на Альберта. Он думал, что обидел ее этими словами, сейчас она примется отчитывать его за высокомерие и нечуткость, но она сказала совсем не то, что Альберт ожидал услышать.

— В каком смысле «выглядел, как он»? А как Сережа выглядит, по-твоему? Неужели он кажется тебе некрасивым?

Альберт слегка покраснел.

— Ну… Сама не видишь, что ли? Одет, как нищий пенсионер: свитер, брюки. Усики еще эти, лысина. По виду — типичный неудачник. Чем, кстати, он занимается? Кем работает? Ты не говорила.

В глазах Леры светилось чистое, неподдельное изумление.

— Мы с тобой как будто про разных людей говорим, — наконец произнесла она. — Мне всегда казалось, что Сережа на Сергея Бодрова похож, когда он в «Брате» играет. И свитер крупной вязки ему идет, и нет никакой лысины, хорошие густые волосы.

«Да уж, верно говорят, любовь слепа, — подумал Альберт, — видимо, дружба тоже».

— Ладно, красота, как говорится, в глазах смотрящего, — примирительно сказал он, — позже я тоже буду видеть Сережу писаным красавцем. А кем он работает, ты так и не ответила.

— Он… — Лера вдруг умолкла и нахмурилась. Помолчала немного, а затем медленно проговорила: — Знаешь, я только что осознала, что понятия не имею. Мы с ним всегда обо мне говорим, о моих делах и проблемах, поэтому… Господи, это так тупо, но я не знаю, кто он по профессии, где трудится.

— Ничего себе, да ты эгоистка, оказывается, — засмеялся Альберт. — Сережа настолько, как ты выразилась, деликатен и ненавязчив, что ты не удосужилась узнать, кто он вообще такой!

— Глупости, — возмутилась Лера, — все я отлично знаю! Сережа точно работает, он учился в вузе. — Она умолкла. — Наверное.

Альберт почувствовал, что тоже растерялся.

— То есть ты не в курсе, где он учился, верно?

Она посмотрела на него и прикусила губу. Ответа не требовалось.

— Лерочка, ничего страшного, что ты не знаешь, чем Сережа занимался после того, как вы окончили школу, — попытался Альберт успокоить Леру, видя, что она переживает. — Видать, он сам это скрывает. Имеет право, в общем-то. Вы, как я понимаю, в одном классе учились? Ты говорила, вы были неразлучны с самого детства.

Она задумалась на мгновение, а потом покачала головой.

— Нет, Альберт. Мы не были одноклассниками. Сережа в нашем классе никогда не учился.

— Значит, в садик вместе ходили? — почти с надеждой спросил Альберт, которого эта ситуация забавляла все меньше.

— Вероятно, — протянула Лера, а затем метнулась к комоду, выдвинула ящик, пошарила внутри и вытащила толстенный альбом с фотографиями.

— Вот тут мои снимки с рождения и до школы. Сейчас найдем Сережу. Мне уже самой интересно. Убей бог не помню, были мы с ним в одной группе в садике или нет.

Они склонились над альбомом, принялись перелистывать страницы, заполненные фотографиями. Мелькали лица, маленькая Лера росла, становилась старше, пухлая малышка превращалась в девчушку, в которой уже можно было узнать нынешнюю молодую женщину.

Сережи нигде не было. Ни на одной фотографии.

— Если вы настолько близки едва ли не с рождения, как ты говорила, тогда где же он? Неужто никто из родных ни разу не запечатлел вас вместе?

Это было странно. И немного пугающе.

— А давай-ка я ему сейчас позвоню, — сказала Лера, убрала альбом и встала, чтобы взять телефон. — Наверняка есть простое и логичное объяснение.

Альберт видел, что Лере не по себе, но она не хочет это признавать.

Лера повозила пальцами по экрану, нашла нужный контакт и позвонила, прижав телефон к уху. Альберт стоял рядом, динамик у телефона был хороший, так что ответ оператора они услышали оба: набранного номера не существует.

— Как так — «не существует»? Но я же с ним только сегодня разговаривала. Мы каждый день созваниваемся, — пробормотала Лера.

Альберт молча взял у нее телефон, полистал.

— Не понимаю. Как он у тебя записан?

— Как Сережа, разумеется.

— Хорошо, но в списке вызовов нет Сережи. Ни ты ему, ни он тебе не звонили ни разу за последний месяц, можно и дальше пролистать, просто лень.

— Но мы разговаривали! — вскричала Лера. — Я слышала звонки, сама тоже нажимала на контакт «Сережа», и мы говорили.

Они смотрели друг на друга, не понимая, что происходит, а потом Альберт ударил себя по лбу.

— Эврика! Вы, скорее всего, через какой-то мессенджер общались! Сейчас найдем, Лерочка! А заодно отыщем Сережу в соцсетях, все в наше время там есть, даже у глубоких стариков имеются профили в каких-нибудь «Одноклассниках». Мне, кстати, раньше приходило в голову поискать Сережу, только я не смог его найти. Думал, может, у него профиль закрытый или еще что. Сейчас увидим, зайдем через твой профиль. Сережа ведь у тебя в друзьях должен быть!

Лера неуверенно улыбнулась, мол, наверное.

Однако спустя полчаса стало ясно, что поиски ни к чему не привели. Все было бесполезно. Через мессенджеры Лера и Сережа не общались, а в социальных сетях его профиль отсутствовал. По крайней мере, в самых популярных, тех, где присутствовала Лера, где они могли быть в друзьях друг у друга.

— Куда он подевался? Что происходит? — недоумевала Лера.

Альберт не хотел волновать ее еще больше, хотя сам был на взводе. Что за чертовщина творится? Сережа как сквозь землю провалился. Или, точнее, его будто никогда не существовало! Но Альберт сам лично видел этого задохлика, общался с ним, ел за одним столом.

Стоп. Прокручивая в памяти сцены недавнего прошлого, Альберт понял, что Сережа ничего не ел и не пил. Альберт поглядел на стол и убедился, что на идеально чистой тарелке Сережи скучает ломтик сыра, а бокал вина полон, нетронут.

Сережа не ест, не пьет, приходит и уходит, когда захочет, потихоньку, беззвучно. Помнит ли Лера, как открывала ему дверь? Лучше не спрашивать.

Альберту стало страшно. Страшно, как никогда в жизни. Он сам не понимал, чего конкретно боится, но чувство было сильным и острым.

«Как, откуда появляется этот Сережа? А если ему и двери не нужны?» — пришла мысль.

— Немедленно звони матери, — резко сказал Альберт, — спроси у нее. Нужно выяснить, знает ли она Сережу.

Мать Леры, выйдя на пенсию, переехала в пригород Быстрорецка: исполнила давнюю мечту жить в собственном доме. Отец умер, когда Лерочке было одиннадцать.

— Мамуль, привет! — Лера говорила быстро, будто опасаясь, что мать не дослушает и бросит трубку. Или тоже пропадет, как загадочный Сережа. — Мне у тебя кое-что спросить нужно. Скажи, ты помнишь Сережу, моего друга? Мы с ним дружим с детства.

Альберт стоял рядом и слушал.

— Сережу? — в голосе женщины звучала растерянность. — Какого Сережу? Не припоминаю что-то. Не было никаких Се… Ой, Лерочка, а ведь был!

Лера посмотрела на Альберта с облегчением и почему-то с торжеством. Но радовалась, как стало ясно, рановато.

— Тебе годика три или четыре было, и ты все с ним носилась: Сережа то, Сережа сё. Утверждала, что у тебя есть дружочек Сережа. — Мать засмеялась. — Мы с твоим папой даже переживать начали: уж настолько ясно ты этого Сережу видела, что нам не по себе было. Разговаривать с ним могла часами. Задашь вопрос, бывало, и эдак головку наклонишь, будто слушаешь, чего он ответит! Тарелку рядом с собой велела ставить, мол, Сережа тоже кушать хочет. Никогда спать одна в комнате не боялась: дескать, я же не одна, Сережа рядом, мне не страшно. Всего и не упомнишь. В итоге, тебе лет пять было, мы тебя ко врачу отвели. Очень уж ты в своего придуманного Сережу верила. Доктор сказал, не переживайте, у детей часто бывают выдуманные друзья. Это у Лерочки воображение хорошо развито. Сказал, вырастет девочка, и все пройдет.

— И прошло? — негромко спросила Лера.

— Что? Не слышу, дочка. В общем, классу ко второму ты про него говорить перестала, про Сережу-то. Видно, переросла. А больше никаких знакомых Сергеев не было. Ни у нас с отцом, ни у тебя.

Лера скомкано попрощалась с матерью и в ужасе посмотрела на будущего мужа.

— Выходит, Сережа — мой воображаемый друг? — прошептала она.

— Но если это твоя фантазия, то каким же образом я его видел?

Она сжала ладони в замок.

— Лера, думаю, доктор был прав. У тебя сильное воображение. Настолько сильное, что ты сумела каким-то образом оживить этого Сережу и общаться с ним долгие годы. Ты не понимала, что его не существует, для тебя он был настоящим — и в итоге воображаемый друг ожил, очутился в реальном мире. Сережа был таким, каким ты хотела его видеть. — Альберт помолчал. — А для меня стал таким, каким хотелось бы мне, чтобы я не ревновал, не боялся соперника. Поразительно, что и говорить.

— Боже мой, разве так бывает? — В голосе Леры звенели слезы.

— Видимо, бывает.

Они помолчали, а потом Лера спросила:

— Ты думаешь, что я чокнутая, да? Если ты меня теперь бросишь, я пойму, честное слово. Меня саму трясет от ужаса, что я сумела оживить… — Она поперхнулась. — Привести в наш мир монстра.

— Не говори ерунды, — отмахнулся Альберт. — Само собой, я тебя не брошу, и мысли такой не возникло. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы мы всегда были вместе.

Он привлек Леру к себе и поцеловал.

— Но что же делать? Я имею в виду — с Сережей?

Альберт подумал пару секунд.

— Когда он появится, нужно ему сказать, что все знаешь. Ты должна быть сильной и храброй. При мне он вряд ли тебя навестит, так что придется справиться самой.

— Но как я ему скажу? Я не…

— Лерочка, милая, все получится, вот увидишь. Сережа — плод твоей фантазии. Ты когда-то создала воображаемого друга, придумала, дала ему имя. А теперь пришло время проститься. Это должно было произойти уже давно, Сережа и так загостился, слишком уж надолго задержался в твоей жизни. Пришла пора отпустить его. Он уйдет, вот увидишь. Нечего бояться. Просто нужно проявить твердость.

Альберт говорил убедительно, Лера слушала и кивала.

Будущий муж оказался прав. Все получилось как нельзя лучше.

Лере было грустно, она нервничала — а в таких случаях Сережа возникал всегда (теперь-то, проанализировав всю ситуацию, Лера это ясно осознала). Поэтому стоило Альберту в тот вечер уйти, как явился Сережа. Лера едва успела войти в комнату, заперев дверь за женихом, а воображаемый друг уже сидел в кресле. Она поняла, что часто именно так все и происходило: Сережа появлялся из ниоткуда, но ей это не казалось чем-то сверхъестественным. Позже она приходила к выводу, что он приходил, как все люди, через дверь. Потому что — а как иначе? Такие вот игры разума.

Лера сделала все, как велел Альберт. Сказала, что знает: Сережа — не обычный человек, а материализовавшийся воображаемый друг. Сказала, что игра затянулась, и им не стоит больше видеться.

— Тебя нет. Ты нереален. Ты существуешь только в моем воображении, — твердо сказала Лера и закрыла глаза. — Спасибо за все, но уходи и никогда не приходи больше.

Когда открыла глаза, Сережи уже не было.

Вот так. Легче легкого.

Прошло три года.

Сережа больше не появился, хотя втайне Лера со страхом ожидала этого, боялась, что он нарушит ее запрет. Альберт тоже этого опасался, но ни он, ни она не говорили об этом, не обсуждали Сережу.

Альберт и Лера поженились. Молодые супруги продали свои квартиры, купили общую, большую. Лера радовалась этому, ей казалось, что она сбила воображаемого друга со следа (хотя, конечно, в глубине души понимала, что его дверью в реальный мир была она сама, а не квадратные метры, на которых она обитала).

Через полтора года после свадьбы у них родился ребенок, Коленька. Родители Альберта жили в другом городе, мама Леры не могла часто приезжать, чтобы помочь с малышом. Рождение ребенка часто становится кризисным периодом в жизни семьи, и настоящим спасением, опорой для Альберта и Леры стала тетя Зина.

Она всегда появлялась в нужный момент и помогала во всем: приготовить обед, погладить белье, понянчиться с Коленькой, если Лере требовалось сходить в магазин или принять душ. Тетя Зина давала молодой матери возможность поспать, отдохнуть, с ней можно было поговорить по душам — причем в равной степени хорошо тетушка понимала и Леру, и Альберта.

Лера не представляла, как бы она справлялась без поддержки тетушки, а Альберт, приходя домой, рад был тому, что в доме порядок, а жена не вымотанная, не злая на весь свет из-за усталости и недосыпа. Когда Коленька немного подрос, супруги уходили в ресторан или в театр, а тетя Зина охотно оставалась присмотреть за ребенком.

— Наша тетя Зина — сущий ангел, — говорила Лера.

— Спасительница, — соглашался Альберт.

Ни он, ни она не задавались вопросом, откуда взялась эта милая, отзывчивая, улыбчивая женщина. Супругам и в голову не приходило, почему прежде никто из них о тетушке и слыхом не слыхивал. Они не знали номера ее телефона, понятия не имели, где она живет, чем занимается, не видели ее профиля в социальных сетях — и это не казалось им странным.

Лера, если бы ее спросили, с уверенностью ответила бы, что тетя Зина — родственница Альберта. А Альберт был убежден, что интеллигентная пожилая дама — это родная тетя его жены.

Все были счастливы и довольны — и Лера, и Альберт, и Коленька.

И та, кого прежде называли Сережей.

В родном городе я не появлялся десять лет, со дня похорон мамы. Отец был жив, но для меня это ничего не меняло, я не навещал его и не звонил. Осуждаете? Не стоит. Этот человек превратил мою жизнь в ад, именно из-за него я сбежал в шестнадцать лет учиться в соседний город. Не остановился на этом, продолжал карабкаться дальше, был упорным, старательным, после техникума поступил в университет в крупном областном центре, окончил его, нашел работу и неплохо преуспел.

Отец же не добился ничего, сначала тянул лямку на заводе, пока он не закрылся, потом перебивался случайными заработками. Пил люто — и не менее люто вымещал на мне и матери свою тоску по неудавшейся жизни. Мог оскорбить, наорать, ударить — в зависимости от настроения и количества выпитого.

Не раз и не два, даже не сто раз я просил мать бросить его, развестись. Квартира принадлежала ей, досталась от родителей. Она могла выставить мужа из дома — и начать все с нуля, дать тем самым шанс и себе, и мне.

Но мать этого не сделала. Болезненная, пустая и глупая жалость к дурному мужу оказалась сильнее сострадания к себе и своему ребенку. Сказать по правде, я презирал ее. И был зол на мать даже сильнее, чем на отца. Он-то кто? Животное, тупое, безмозглое, есть ли смысл обижаться на хорька, что он воняет, или на змею — за то, что жалит? Но мать в моих глазах была человеком с живой душой, и ее трусость, вялость, попустительство ранили сильнее.

Словом, я уехал, как только появилась возможность; мать умерла через восемь лет — сердце отказало. Отец пережил ее на целое десятилетие.

Сосед позвонил и сообщил. Когда-то мы с Вовчиком учились в одном классе, дружили. Он застрял в Гвардейске — так называется наш городок, по-прежнему жил этажом выше, и мы порой лайкали фото друг друга в соцсетях. Вовчик трудился в автомастерской, был разведен, как и я, написал, мол, так и так, батя твой отъехал, приезжай хоронить.

Вот я и явился.

Родные пенаты встретили меня как чужого. Это было не возвращение домой, а посещение музея собственного прошлого. Давно закрытого музея.

Ряды панельных пятиэтажек, серые сугробы, надписи: «Парикмахерская» и «Сосиски в тесте», нечищеные тротуары, вереницы машин, унылые лица прохожих. Я вышел из автобуса с одним чемоданом, надолго задерживаться не собирался, но, конечно, как пойдет. Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах.

На здании администрации висел баннер: «С Новым годом!» Сейчас март. Гвардейск, как обычно, застрял, не поспевая за ходом времени.

Отец (как и я когда-то) жил в одном из вышеупомянутых пятиэтажных домов. Не изменилось ровным счетом ничего, и это было немного жутко. Жизнь ведь не должна стоять на месте.

А тут — все те же кривые горки, качели, похожие на виселицы, разбитые скамейки, клумбы из покрышек, магазин «Хлеб», бабушки на лавочках. Хотя, конечно, бабушки уже другие, произошла смена караула.

В подъезде воняло куревом, кошками, плесенью и готовящейся едой. Я поднялся по ступеням, достал ключ, но отпирать замок не потребовалось: дверь была открыта. Видимо, чтобы желающие проститься легко могли это сделать.

Только вот скорбящих посетителей не было, и я ничуть не был этому удивлен.

— Здоров, Митяй, — поприветствовал меня Вовчик, спускаясь по лестнице.

Я сказал ему, когда приеду, и он, видно, ждал, решил встретить. Это оказалось неожиданно приятно.

Мы пожали друг другу руки. Вот уж кто изменился, так это Вовчик: из тощего, жилистого парня превратился в плотного, коренастого мужика. Круглое лицо заросло щетиной, но улыбка была все та же — лукавая, немного нахальная.

— Что, не узнал? — Вовчик хохотнул и шлепнул себя по животу. — Трудовая мозоль! А ты, смотрю, тоже не молодеешь.

— Не мы такие — жизнь такая, — отшутился я.

Конечно, и я тоже изменился. Половина головы седая в тридцать пять лет. Но не красить же волосы! А сильнее всего выдают возраст глаза, вы замечали? Чем дольше живешь, тем больше тоски во взоре (независимо от того, счастлив ты или нет), и немой вопрос, будто не пойми кого спрашиваешь: и вот так проходит жизнь? А что же дальше?

Из мебели в квартире остались вешалка в прихожей, кухонный стол и шкафчики, табуретки и продавленный диван. Занавески напоминали половые тряпки. Вместо люстр и светильников — голые лампочки. Отец, видимо, решил, что этого минимума вполне хватит, распродав остальное за ненадобностью.

— Без излишеств, — снова хохотнул Вовчик, который не растерял веселого нрава.

Отец лежал в гробу, гроб стоял на тех самых уцелевших от распродажи табуретках. Лицо восковое, похудел и высох папаша до неузнаваемости, но при этом выражение спокойное, умиротворенное даже. Мне подумалось, может, он рад, что наконец выбрался из этой дыры, пусть и таким радикальным способом. Хотя его-то как раз, должно быть, все в жизни устраивало.

Похороны прошли быстро и по-деловому. Присутствовали пять человек, включая покойного. Я, Вовчик, священник и еще какой-то доходяга, который бил себя в грудь и утверждал, что он лучший друг отца, а тот «вот такой был мужик» — и тряс большим пальцем, показывая, какой именно.

Помянули отца мы с Вовчиком вдвоем, в ближайшем кафе. «Лучшему другу» я дал на бутылку, и он прослезился, благодаря меня. Полагаю, не возражал бы ежедневно предавать земле своих приятелей.

— Теперь что делать будешь? — спросил Вовчик. — Квартиру продашь?

Я кивнул: не жить же тут. От матери квартира давно перешла по завещанию ко мне, отец был в ней только зарегистрирован. Так что я мог распорядиться недвижимостью по собственному желанию в любое время.

Время, очевидно, пришло.

— Надеюсь, купит кто-то. Побыстрее бы, — проговорил я.

Деньги были нужны. Если честно, очень.

Вовчик пожал плечами.

— Купят, почему нет? Район нормальный, этаж второй, двушка. Найдутся охотники.

Проводив захмелевшего вскоре Вовчика, я подошел было к своей двери, но подумал пару секунд, повернулся и направился вниз по лестнице. Идти в пустую квартиру, откуда недавно вынесли гроб с телом, не хотелось.

Были бы лишние деньги, снял бы номер в гостинице или квартиру, пока улаживаю дела с продажей. Но денег не было, лишних тем более.

Полгода назад компания, где я работал, обанкротилась. Мы все оказались на улице, ни выплат, ни накоплений. Это был второй удар за последние три года — посыпалось что-то в жизни, сломалось. Жена мне изменила: я пахал, выплачивая ипотеку и зарабатывая нам на хлеб с маслом, она тоже времени зря не теряла. Банально, тупо, но я ни о чем не подозревал, пока не увидел своими глазами. Особенно погано, что жену я любил.

Квартиру после развода мы поделили, и я остался в однокомнатной на окраине. Мог бы сказать, с разбитым сердцем, но не скажу. Как узнал о ее предательстве, сердце мое не разбилось, а закаменело. Так и живу с той поры с камнем. Но ничего, привык, а потом работу потерял — и совсем тяжко стало.

Ладно, это мелочи, найдется что-то рано или поздно, квартиру продам — полегче с финансами будет.

Я шел по городу, отмечая про себя, что все-таки есть, есть перемены: магазин «Радуга» стал ломбардом. Кинотеатр превратился в складской комплекс. Вырос новый торговый центр «Гвардейск».

Погрузившись в свои мысли, я механически переставлял ноги, и они сами привели меня к школе, где я когда-то учился. Здание стояло в конце улицы, на фасаде по-прежнему висела табличка: «Средняя общеобразовательная школа № 3», но было очевидно, что никто там давно не учится.

Здание было заброшено. Вот и еще одна перемена в облике города. Народу, вероятно, все меньше, бегут люди из гостеприимного солнечного города Гвардейска, вот и некому стало сидеть за партами в школе номер три. Или на ремонт закрыли, да так и не открыли.

Впрочем, какая разница.

Футбольное поле напоминало обычный пустырь, сбоку приткнулась обрушившаяся теплица. Сам не зная, зачем, я поднялся на школьное крыльцо. Чего меня понесло в заброшенное строение? Наверное, дурацкий инстинкт, как у кинговских героев — совать нос в пасть к монстру, даже если знаешь, что зубы у него острые.

Дверь была закрыта. Мне бы уйти, но я обошел здание и проник внутрь через другую дверь, которая вела в спортзал. Она была тоже плотно прикрыта, однако не заперта на замок.

Внутри пахло сыростью, мокрым мелом, старым линолеумом и тем специфическим холодным душком, который бывает только в пустых учебных заведениях. Мне пришло в голову, что это запах вчерашнего дня, ушедшего навсегда детства.

Грязные полы, пустой вестибюль, длинные коридоры, выкрашенные облупившейся серой краской. Я усмехнулся, увидев уцелевший чудом плакат, изображающий двух жизнерадостных первоклассников. Покивал призыву «Берегите природу, это наш общий дом». Хмыкнул при виде пустующего стенда «Наши выпускники — гордость школы» (очевидно, гордиться школе некем). Вспомнил, как мы с пацанами убегали за угол, а завуч ловил нас и заставлял отдать сигареты. Как я впервые поцеловался — с Ленкой Тимошиной, кудрявой и симпатичной. Потом она вышла замуж за Вовчика. Теперь они разведены.

Я поднялся по лестнице на второй этаж: там был когда-то мой класс. Наша классная, Эльза Ивановна, преподавала математику и была женщиной мягкой и необидчивой.

Двери кабинетов были распахнуты настежь. Тут и там валялись пивные банки, обертки, фантики, еще какой-то мусор. Очевидно, я был не единственным посетителем: подростки и разные маргиналы приходили сюда приятно провести время. Сейчас в здании было пусто, тихо, но ближе к ночи могут явиться гости, и лучше бы мне с ними не сталкиваться, мало ли.

Пора уходить, решил я, но вместо того, чтобы повернуться и пойти обратно к лестнице, все-таки дошел до кабинета математики.

«Ребята, ну так нельзя, имейте совесть, в конце концов», — раздался в ушах голос Эльзы Ивановны, и я улыбнулся. Интересно, жива ли она?

В кабинете было не совсем пусто: три парты, которые словно бы забыли забрать, разбитый учительский стол, доска на стене, а еще — стенд.

Я подошел к нему не сразу, сперва прошелся по классу, а когда подошел, то подумал, уж не сплю ли я, часом.

На стенде висела фотография. Не старая, черно-белая, выцветшая, а вполне современная, сделанная недавно, хотя и в плохом качестве. Я подошел ближе, присмотрелся.

— Какого хрена, — прошептал я.

Дело в том, что это был мой снимок. Я стоял в этом самом классе — и на мне была та самая одежда, что сейчас: темно-синяя куртка на меху, ботинки, шапка. Руки в карманах. Привычная седина. Напряженный взгляд, плотно сжатые губы, складка между бровей.

Кто-то сфотографировал меня и повесил снимок на стенд. Хорошо, но ведь я только что вошел в класс, впервые после выпускного — и фотография уже висела! Это ведь невозможно!

Я завертелся на месте и наткнулся на одну из парт. Обернулся и увидел, что на ней лежит телефон. Старенький кнопочный аппарат с трещиной через весь экран. Секунду назад его не было, готов руку на отсечение дать!

Сердце колотилось так, будто кто-то бил молотком в грудь изнутри.

Первая мысль была: коллекторы.

Долги у меня есть. И немаленькие. Туго было с деньгами, взял в одной из контор, которая предлагает здесь и сейчас под грабительский процент, двести тысяч, думал, смогу быстро вернуть, но не вышло, и они превратились в шестьсот. Так что же, ловкие ребята нашли меня здесь? Приехали в эту глухомань, выследили, устроили перформанс, чтобы довести до инфаркта?

Вторая мысль — меня разыграли. Может, Вовчик?

Третья — что я схожу с ума.

— Эй! — крикнул я в пустоту. — Кто здесь? Слышите? Это не смешно!

Тишина была мне ответом.

Я повернулся к стенду, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию, однако меня ждал новый удар: снимка не было!

Почудилось? Но с каких пор мне стало мерещиться?

Может, и телефон исчез? Нет, лежит на месте, как лежал. Я схватил его — аппарат был тяжелым и холодным, как надгробный камень. Я нажал на кнопку включения — экран остался мертвым.

— Ладно, — пробормотал я. — Ладно. Спокойно. Заберу это с собой.

Из школы выбрался почти бегом. Казалось, из каждого темного угла на меня смотрят чьи-то глаза.

Квартира, где умерли отец и мать, место, которое я ненавидел с детства, откуда мечтал свалить, была не лучшим местом, чтобы привести нервы в порядок и все обдумать, но другого места не было. Я закрылся на оба замка. Задернул грязные занавески, стал расхаживать по комнате.

Думал, думал, но так ни до чего и не додумался. Выпил воды из-под крана, присел на диван и незаметно заснул. Снилось, будто кто-то ходит по квартире босыми ногами и дышит мне в затылок.

Проснулся среди ночи — что-то загудело, а потом затренькало. Телефон! С вечера я положил его на кухонный стол. А теперь он сам по себе включился.

Я встал с дивана, в кухню вошел опасливо, словно там притаилось хищное животное.

Экран светился. Заряд — 100 процентов. Как?! Каким образом устройство могло зарядиться?

На экране повисло фото — зернистое, отвратительного качества, снятое на этот телефон. Я видел школьный коридор — пустой и темный. Оказалось, что в галерее несколько снимков, на следующем была лестница, по которой я спускался несколько часов назад, а на третьей — мой бывший класс, кабинет математики.

У доски стоял единственный ученик — я сам. Не ребенок или подросток, а я нынешний.

До самого утра заснуть я больше не смог. Мошенники, какие-то сволочи издеваются — так решил в итоге. В соседнем доме в былые времена сидел участковый, может и сейчас он там? Я решил сходить, узнать: возможно, какая-то новая фишка у преступников, новый вид развода честных граждан?

Участковый был совсем молоденький, не заматеревший еще, такой не развернет с порога. Он и не развернул, но помочь ничем не смог, хотя выслушал внимательно.

— Нашли в третьей школе, говорите? — Он почесал шею. — А школа закрыта пятый год.

— Я знаю.

— Чего вы туда полезли тогда?

— Ностальгия.

— Ясненько. — Парень долго вглядывался в фотографию на экране. — Фотомонтаж. Сейчас кто угодно это сможет.

— Аппарат же старый, — возразил я.

Он пожал плечами.

— Ну мало ли. — Полицейский внимательно посмотрел на меня. — Вы сказали, поминки были, отца похоронили. Выпивали вчера?

Хорошо еще, что я не поведал ему про появившуюся на стенде и пропавшую фотографию.

— Я не употребляю алкоголь. И никакой запрещенки не употребляю тоже.

— Это хорошо, — одобрил участковый. — Идите тогда домой. Ничего же страшного не произошло.

— Но как же ничего страшного, когда…

— Гражданин, это монтаж! Понятно вам? Глупая шутка. Успокойтесь.

Успокоиться я не мог, полицейский ни в чем меня не убедил.

Идти было некуда — только домой. В животе заурчало, я вспомнил, что не ел ничего со вчерашнего дня, зашел в магазин.

Купил кое-чего по мелочи, чтобы не слишком ударило по скромному бюджету, а когда расплачивался на кассе, услышал пиликанье. Сунул руку в карман, достал свой телефон — не сразу дошло, что это не он звонит.

Трезвонил найденный в школе допотопный аппарат. Я взял его в руки. Оказывается, это не звонок, а уведомление, что пришло сообщение. Мало того, в галерее появилось новое фото.

— Я думала, сейчас уже таких телефонов ни у кого нету, — кассирша стрельнула густо подведенными глазами и улыбнулась.

Не найдя в себе сил ответить остроумно, я отошел в сторону, и она обиженно отвернулась. Лицо, кажется, знакомое. Может, бывшая одноклассница? В любом случае, не до нее.

Сообщение было дикое: «Убийца мертвец».

Без знаков препинания. А на фото — я сам, на диване. Глаза закрыты, ноги поджаты. Сплю. Этой ночью! Боже! Кто-то был в квартире минувшей ночью! Так, стоп, что это? В углу комнаты, рядом со мной, — тень. Высокая, бесформенная. Конечность, похожая на сухую ветку, зависла в паре сантиметров от моего затылка.

Только добравшись до дома, я сообразил, что забыл пакет с продуктами возле кассы. Черт с ним, есть в любом случае уже не хочется.

— Привет, братан, — услышал я.

Вовчик. Вышел из подъезда, смотрит, улыбается. Через секунду взгляд его упал на мою руку, в которой все еще был зажат старый телефон, и я увидел, как меняется выражение его лица.

Друг детства побледнел и прикусил губу, глаза выпучились, он шумно сглотнул.

— Вовчик? В чем дело?

Тот покачал головой, мол, все нормально.

— Не ври. Ты в курсе, что это за телефон! Не отпирайся!

Я шагнул к нему, и Вовчик отшатнулся, словно испугавшись, что я его ударю.

— Чей это телефон? — заорал я. — Ты знаешь, что происходит!

Вовчик трясся так, что это казалось наигранным, однако я понимал: он не притворяется, да и зачем? Наоборот, Вовчик изо всех сил старался взять себя в руки, только у него не получалось.

— Ты где это взял? — сумел он выговорить.

— В нашей старой школе.

— З-зачем?

— Что — зачем? Зачем я туда пошел? Не знаю, ноги понесли, какая разница? Какое ты имеешь отношение ко всему этому?

— К чему? — прошептал Вовчик и побледнел еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным.

Я коротко рассказал про фотографию на стенде и снимки в телефоне.

Вовчик обхватил голову руками и пошатнулся. Не будь меня рядом, грохнулся бы. Я подтащил его к стоявшей рядом скамейке, и Вовчик упал на нее, все так же держась за голову.

— Я не хотел! Думал, врет или выдумывает, — пробормотал мой школьный приятель.

— Чего не хотел? Кто врет?

Мне стали надоедать обрывки фраз и недомолвки, о чем я и собрался уже сказать Вовчику, но тут он сделал невозможное — разрыдался! Вместе со слезами из него буквально хлынул поток речи.

— Я не хотел! Выпил, было дело… Темно еще было, десять вечера. Я с того раза пьяный не садился за руль, ни-ни, честное слово!

— Ты сбил человека? — Догадаться было несложно.

— Да, — выдохнул Вовчик. — Около школы нашей. Она еще тогда не была заброшена, последний учебный год работала. Это в апреле было, в июне ее закрыть собирались.

— Кого ты сбил? Ребенка?

Вовчик отрицательно покачал головой.

— Друга твоего бати, — тихо сказал он. — Ну как друга? Собутыльника. Твой старик тогда сторожем школьным работал, ночным. Тот мужик к нему шел. Когда все случилось, я из машины вышел, стою, ничего сообразить не могу. Твой батя подоспел. Редкий, знаешь, случай: трезвый. Еще не успел принять на грудь, приятель как раз с бутылкой к нему шел. Я в полной прострации, телефон достал — в полицию звонить собрался. А твой батя вдруг спокойно так мне говорит, мол, ты что же, Вова, из-за пьяницы себе жизнь сломать хочешь? Я на него вытаращился, а он: «Колян конченый человек был, у него цирроз, отбросил бы копыта не сегодня, так завтра. Но для закона это роли не сыграет. Сядешь, как миленький, как будто академика сбил, а не алкаша подзаборного. Ты нетрезвый за руль сел, впаяют срок — мало не покажется». Я молчу, слушаю, потом говорю: «А что делать-то?» Смотри, отвечает он, никого нет, почти ночь, дождь льет, все следы смоет. Никто не узнает ничего — здесь только ты да я. Зароем труп, никто никогда не догадается. А сморчка этого и искать не станут, Колян один в трущобе на улице Кирова живет. Когда приходит, когда уходит, куда — бог весть. Ни искать, ни беспокоиться о нем не станут. Был человек — нет человека.

— Выходит, он тебя убедил? — спросил я.

Вовчик кивнул.

— В теплице мы Коляна зарыли, там никто копать, искать не стал бы. Туда никто не совался, но мы для верности еще столбы деревянные подпилили, теплица рухнула, стеклом все засыпало, так и стоит, может, ты видел.

Да, я видел.

— Значит, не…

— Погоди ты, — убитым голосом сказал Вовчик. — Начал, так доскажу. Вырыли мы яму, стали в нее мертвеца затаскивать, а оказалось, не мертвец это никакой! Жив был Колян-то! — Вовчик снова затрясся. — Застонал, забормотал. Я, дурак, и не проверил, думал, он точно труп, а он…

— Ладно, ясно, и что вы сделали?

Вовчик затравлено поглядел на меня.

— Я хотел в больницу! А батя твой опять завел: нанесение тяжких телесных, по пьяни, еще и с дороги сбитого убрал — а зачем? Дело-то совсем керосином пахнет! Но я на своем настаивал, и тогда он говорит: «Вызывай ментов, скорую, только я тоже молчать не стану, скажу, ты моего друга сбил и меня подговорил закопать тело, угрожал». А я ж говорю, я нетрезвый был, соображал туго, пока раздумывал, он схватил лопату и…

Мне стало в буквальном смысле дурно. Затошнило, голова закружилась. Поверить невозможно! Знал я, что папаша — старая сволочь, но чтобы такое сделать!

— Убил он его, Коляна-то. И мне говорит, скажу, это ты его укокошил, твое слово против моего будет, только мне он друг-приятель, с бутылочкой в гости шел, а ты пьяный ехал и погубил невинного человека, а когда понял, что тот жив и заяву может накатать, прикончил хладнокровно! Посмотрим, говорит, кому веры больше будет.

— Но зачем? — спросил я. — Зачем отцу было это делать?

— Затем, — буркнул Вовчик. — На всю оставшуюся жизнь дойная корова у него появилась. Ты не подумал, как он на копеечную пенсию жил, не работал, продать уже нечего было — а пил при этом каждый день, ел что-то? Несколько лет я твоего папашу, скотину эту кормил и поил! Он знал, кишка у меня тонка его грохнуть или пойти признаться, так и тянулось!

Вовчик сник.

— А за пару месяцев до смерти он приходит ко мне утром, весь белый, губы дрожат, в глазах, клянусь, слезы. Говорит, ночью ему покойник явился. Иди, говорит, признайся, убийца, пока не поздно. Облегчи душу исповедью, тебе же скоро самому на тот свет. Я решил, он поддал с утреца, но нет. С того дня он мне постоянно говорил, мертвец его преследует: возле изголовья стоит, из каждого угла смотрит, даже в окно по ночам заглядывает. Честно — я решил, совесть его мучает. Еще подумал, он с меня больше денег стрясти хочет, но он ничего не просил. А за день до смерти позвал к себе. Покажу, говорит, кое-что. Я прихожу — на столе телефон. Вот этот самый. — Вовчик покосился на старый аппарат, который я так и держал в руке. — Батя твой говорит: «Коляна это телефон. Сто пудов. Мы его вместе с ним закопали. А я проснулся — телефон на столе. А в нем фотографии». Посмотрел я, фотографий не увидел, твой отец их успел удалить. Только, говорит, они все равно потом появляются, пробовал уже удалять.

— Ты поверил ему?

Вовчик вздохнул.

— Сам не знаю. С одной стороны, он точно не врал, искренне говорил, но с другой — фотки ему могли показаться, он все мозги пропил, а сам телефон мог быть чей угодно. Я же не запомнил, что у Коляна было, а чего не было.

— Дальше что? — спросил я.

— Помер он. И я телефон к нему в карман положил. — Вовчик уставился на меня. — Не могло его в школе на парте быть, он у твоего мертвого отца в гробу должен лежать, вместе с ним самим!

Я собрался сказать, что это мог быть другой телефон, просто кто-то в курсе трагедии и разыгрывает участников с известной лишь ему целью, но Вовчик прошептал:

— Телефон тот же. И модель та же, и трещина, и — посмотри сам! — на задней панели наклейка маленькая. Улыбающаяся рожица желтая.

Я перевернул телефон и увидел крошечный смайлик. И прежде его видел, внимания особого не обратил.

— Мертвый Колян хочет справедливости. Хочет, чтобы тело его похоронили, упокоиться не может, — все так же шепотом произнес Вовчик, и я подумал, что в его словах может быть доля истины.

Отец умер, так и не признавшись в совершенном преступлении, не раскрыв секрет заброшенной школы. Это, очевидно, предстояло сделать мне.

— В ментовку пойдешь? — спросил Вовчик и прибавил: — Иди, все правильно. Я сто раз пожалел, что сотворил это. Вызвал бы ментов, Колян ведь жив был, его бы спасли; может, и бухать он перестал бы, пожил еще. Отсидел бы я свое, а может, и не пришлось бы, кто знает, лишили бы прав, штраф, то да сё, какие там у нас законы насчет этого? Не важно сейчас. А так… Совесть меня постоянно грызла, каждую ночь вспоминал, как батя твой Коляна… лопатой. Пить стал сильно, раньше-то так, по праздникам, а после того случая заливал за воротник будь здоров. И Ленка ушла, и на работе не ладится. Му́ка одна.

Так-то оно так, подумалось мне, но ведь заплатил ты сполна и раскаялся, жизнь тебя наказывает. Кто ж я такой, чтобы последний гвоздь вколачивать, на друга доносить? Но и Коляна в яме гнить, как собаку, не бросишь. К тому же он теперь меня в покое не оставит.

— Давай вот как поступим, — решил я. — Пойди и сам расскажи, как есть. Признайся, покажи, где тело. А я подтвержу, скажу, отец мне звонил и говорил об этом, но я не поверил пьянице, значения не придал.

Так мы и сделали. Вовчик камень с души снял, в тюрьме сидеть не пришлось, условным отделался. Пить бросил — вообще в рот ни капли не берет, слово дал, держит до сих пор.

Телефон Коляна мы прикопали в землю, рядом с его могилой.

Вернули, так сказать, владельцу.

Там он и остался. Больше мертвец меня не тревожил. Упокоился, видно.

Квартиру мне удалось продать быстро. Я уехал из родного города — теперь уже навсегда. Выплатил долг, живу неплохо, небольшое дело открыл, на ноги встал.

Чего и вам желаю.

То, что произошло — моя ошибка, моя вина, только моя. Что бы ни говорили другие, я знаю это точно. Да, звучит шокирующе, и кто в наши дни поверит в такое, ведь мы современные люди, используем нейросети, живем в мире интернета, вышек сотовой связи, скоростных поездов и электромобилей.

Но знайте: внешние обстоятельства и чудеса прогресса ничего не меняют. Древнее зло может добраться до каждого. Оно живо — и оно вечно. А если ты позволишь ему приблизиться, пиши пропало. Я позволил — и поплатился.

…Началось все давно, мне было тогда одиннадцать лет. Каждый год я приезжал летом в деревню, где жила бабушка — мать моего отца. Тот год стал последним: бабушка умерла, и отправлять меня погостить стало не к кому. Дом в деревне чудом удалось продать, про Валерьяновку забыли, наверное, все родственники, кроме меня. Лучше было бы и мне забыть, но я никогда не смогу.

Итак, каждое лето, с тех пор как мне исполнилось шесть, я гостил у бабушки. У нее был большой бревенчатый дом с просторным садом и двором, где стояла собачья будка и жил мой любимец Джек, на редкость симпатичный лохматый пес.

Родители привозили меня в деревню, целовали в щеку и наказывали вести себя хорошо, слушаться бабушку и не шалить. Я был спокойным, воспитанным, послушным мальчиком, так что они могли бы и не говорить этого. Читал книжки, качаясь в гамаке, подвешенном между двух яблонь, помогал бабушке полоть грядки, играл с Джеком, учил его давать лапу, а еще, конечно, водился с мальчишками, которые жили по соседству — Митей и Колей. Митю, кстати, я считал лучшим другом, мы и живя в городе общались, ходили в один кружок по авиамоделированию.

Так и шло лето за летом, с небольшими изменениями; время словно застыло в Валерьяновке: все те же фотопортреты на стенах, желтые обои в цветочек, полосатые половики, бабушкины пироги с ягодами или капустой, телевизор на комоде, тенистый сад.

Так было, пока не настал день, изменивший меня и бросивший черную тень на всю мою дальнейшую жизнь.

Случилось это третьего августа. Родители должны были забрать меня накануне, но что-то у них не сложилось, изменились планы, и мой отъезд отложился на пару дней.

Сейчас я думаю, нет, я убежден, что случайности неслучайны, и произошло то, что должно было произойти; некие таинственные силы уже отметили меня. Но в то далекое лето я обрадовался. Как и говорил, мне нравилось в деревне, я любил бабушку и был счастлив задержаться еще на некоторое время.

Правда, как выяснилось, Митя заболел, поэтому, выйдя на улицу погулять, я обнаружил только Колю, а рядом с ним — незнакомого мальчика, который на вид был на пару лет старше нас.

Ну то есть Ларик, так все его звали, полное имя — Илларион, был мне немного знаком: тоже жил в деревне, но не только летом, как Митя и Коля, а постоянно, ходил в местную школу, его мать была продавщицей в здешнем магазине. Однако, зная о существовании друг друга, мы не общались. У Ларика вообще, кажется, не было друзей, он считался немного чудным, был угрюмым и необщительным.

Потому я удивился, увидев его, но в целом не был против провести время вместе. Мы сходили на озеро, поиграли во что-то, а потом Ларик внезапно спросил, были ли мы в мертвой деревне.

О существовании деревни, разумеется, знали все, и я тоже. Располагалась она за лесом и полем, то есть довольно далеко. Бабушка говорила, люди оставили ее давным-давно, много лет назад, и ничего там нет, кроме жалких руин, печных труб и заросших травой и кустарником дворов.

Разумеется, я там не был, как и мои приятели, да и желания такого не испытывал — что там делать?

Однако у Ларика имелись свои представления на этот счет.

— Вы не местные, — важно сказал он, — а родственники ваши, небось, побоялись правду сказать. Подумали, вы несмышленые малыши. Городские неженки, что с вас взять. Напугаетесь, в штанишки надуете.

Мы с Колей переглянулись. Что еще за дела?

— Ничего мы не неженки, — возразил я.

— А не забоитесь сходить в мертвую деревню? — спросил Ларик.

— Чего в ней делать-то? — пожал плечами Коля. — На развалины смотреть?

Ларик засмеялся.

— Вы хоть знаете, почему деревня стала мертвая? Думаете, просто так оттуда люди ушли? А вот и нет! Ведьма всех извела! — торжествующе провозгласил он. — В той деревне жила самая страшная черная ведьма на свете.

Мы с Колей решили, он нас разыгрывает. Кто верит в ведьм? Их же не бывает! Но Ларик говорил серьезно.

— Она могла любую порчу навести, сглазить, присушить парня к девушке и наоборот, развести любую пару. Засуху вызвать или дождь. А ночами превращалась в свинью с человеческим лицом и нападала на прохожих. Кто увидит ее, заболеет и помрет.

Ларик торжествующе посмотрел на нас с Колей, но мне не было страшно. Скорее, смешно. Свинья с человеческим лицом, надо же! Умора.

— Зря ржете, — сердито сказал Ларик. — Со всей округи к ведьме обращались люди, за помощью шли. Думали, ничего такого страшного, магия может помочь вылечиться, решить разные проблемы, так почему нет? Но никто не задумывался, что ведьма творила ужасные вещи, а все эти привороты и порчи — то была мелочь. Ведьма отдавала человеческие души дьяволу, вот что! Это не сразу выяснилось.

— И как же она это делала? — спросил я.

— А очень просто. Крутила с мужчинами и парнями, приманивала их — это ей ничего не стоило. Каждый думал, что он один такой, кто ходит у нее в любовниках, скрывал от остальных. А как заканчивались отношения, так и забывал, что они вообще были. А потом эти мужчины женились, у них рождались дети. — Ларик выдержал паузу. — Дети, которых рожали их жены, были кошмарными! Уродливые — кто без глаз, кто без кожи, кто без рук, холодные, посиневшие, как мертвецы, они выли, как звери, а вскоре умирали. Несчастные матери вскоре тоже умирали или сходили с ума, а мужчины начинали болеть и долго не жили.

— Может, в тех краях радиация. Или вода плохая. Или кислотный дождь прошел! — сказал Коля, скептически скривив губы.

— Никакая не радиация, а проделки ведьмы, — возмутился Ларик. — И когда это стало ясно, когда мужчины эти вспомнили, что у них была связь с ведьмой, они решили ее уничтожить. Ворвались к ней в дом, вытащили во двор и казнили. Закопали в землю живьем. Так и сгинула ведьма. Но только это не спасло деревню. Люди не могли больше жить в проклятом месте. Они все ушли, покинули свои дома. Вот и получается, что ведьма извела жителей: одни умерли, другие сбежали. Обезлюдела деревня. Но говорят, неупокоенный дух мертвой ведьмы так и обитает в пустой деревне.

Мы с Колей примолкли, не зная, что сказать, история и правда была жуткая. А Ларик предложил сходить в мертвую деревню. Если, конечно, нам не слабо.

— Взглянем — и назад!

— Ты что же, до сих пор там не побывал? — спросил я.

— Бывал, и даже много раз, — заявил Ларик. — Все трусят, а я ездил на велике.

Будь мы с Колей старше и умнее, нам бы, конечно, не пришло в голову поехать в то место, поддаться на слабо. И Митя отговорил бы, не лежи он в тот день с высокой температурой: Митя был из нас троих самый рассудительный.

Однако сложилось так, как сложилось. Ларик сумел убедить нас с Колей поехать и взглянуть на мертвую деревню своими глазами.

— Мы быстро! Там круто! — азартно говорил он, а когда увидел наши колебания, презрительно плюнул, дескать, так и знал, что вы трусишки.

В общем, мы сели на велосипеды и покатили в лес. Ехали по тропе, а потом, когда добрались до опушки, велосипеды пришлось бросить: по полю требовалось идти пешком, проехать не получилось бы.

Дело шло к вечеру, было около четырех часов, и я сомневался, сможем ли мы вернуться домой к ужину, но поворачивать назад было поздно. Короче говоря, добрались мы до деревни: пересекли поле и увидели ее.

Первое, что я почувствовал, было удивление. Ларик обманул нас: деревня-то вовсе никакая не мертвая. Самая обычная, не на что смотреть. Дома стоят такие же, как в Валерьяновке, и заборы один в один, и улицы, и лавочки у ворот.

— Ты чего насвистел? — возмущенно спросил Коля. — Деревня как деревня, ради чего мы сюда тащились?

Ларик, похоже, и сам был потрясен. Тут-то и выяснилось, что он наврал, не был здесь никогда. Так растерялся, что от неожиданности сказал правду.

— Меня мамка убила бы, если бы узнала, что я сюда сунулся. Клянусь, все про деревню так и есть: ведьма тут жила, а потом все жители отсюда ушли! И про страшных младенцев правда, и про остальное.

Но веры Ларику у нас уже не было. Мы собрались пойти обратно — чем тут заняться? На что любоваться? И солнце уже к закату клонилось, и устали мы, и дома нас ждали, а еще ведь обратная дорога часа два.

Ушли бы, наверное, но снова вмешался Ларик.

— Говорю же вам, это не простая деревня, — тихо сказал он. — Неужели сами не видите?

Я хотел сказать, что ничего такого особенного не вижу, но как открыл рот, так и закрыл. Потому что понял, о чем говорит Ларик.

Тишина и безлюдье — вот что бросалось в глаза. В деревнях живут люди, а люди — это шум, крики, смех, разговоры, рев двигателей. Собаки лают, петухи кукарекают, коровы мычат.

А тут — ничего. Ни звука.

Но ладно бы только это! Дома казались пустыми. Мы втроем шли по улице и не видели ни одного жителя. Никто не копошился в огороде, не сидел на скамейке, лузгая семечки, не выбивал половики во дворе. Не ездили автомобили, не резвились дети.

Деревня была необитаема — и это было странно и пугающе. Чистенькие домики, ухоженные сады и огороды — и полное отсутствие людей. Куда они подевались?

А потом произошло еще нечто жуткое. Чуть впереди, метрах в пяти, прямо с неба перед нами упала птица. Обычный голубь, который свалился с высоты на наших глазах, подергался и затих.

Никаких сомнений: он пролетал над зловещей деревней — и по неведомой причине рухнул замертво.

— Когда мы в самом начале деревни были, я видел собаку, — еле слышно проговорил Коля. — Дохлого пса.

— Мало ли дохлых псов… — начал я, не желая признать вслух то, что уже понял.

Но Ларик прервал меня.

— Колька прав. Животные и птицы, которые сюда попадают, умирают! Потому что атмосфера отравленная!

— Глупости, — из упрямства, без убеждения сказал я.

Но был уверен: если мы обойдем всю деревню и приглядимся повнимательнее, то увидим немало трупов животных и птиц. Мне стало страшно до ужаса, захотелось оказаться подальше отсюда, и поэтому я обрадовался, когда Ларик произнес решительно:

— Ребята, пойдемте. Надо убираться.

Сказал, как герой американского боевика, и в другое время это могло бы показаться смешным. Но не в тот момент.

— Да, хватит с меня, — поддержал его Коля. — Пошли.

Мы развернулись, собираясь пойти обратно. Нам изначально не стоило забираться так далеко. Увидели, что с деревней не все ладно, нечего было заходить, следовало сразу назад идти!

Повернулись мы, намереваясь сделать ноги, и увидели ее.

Она стояла посреди улицы, очень близко. Непонятно, как умудрилась подкрасться настолько незаметно, неслышно. Впрочем, чего же непонятного? Ведьме это проще простого сделать.

Но про то, что перед нами появилась ведьма, я подумал уже после, а в тот миг и мысли подобной не появилось. Что-то — ее чары, что же еще! — затуманило мой мозг, и я видел стоящую в нескольких метрах от меня милую, опрятную старушку.

На ней было пестренькое платье, как у моей бабули, аккуратный белоснежный платочек, а в руках она держала плетеную корзинку. Старушка смотрела на меня и улыбалась так по-доброму, так светло и ясно, что на душе сразу стало спокойнее.

Поразительно, но я совершенно позабыл в тот миг, что рядом со мной стоят Ларик и Коля, что мы находимся в заброшенной деревне, которая минуту назад испугала меня, что мы собирались рвануть отсюда куда подальше.

Ничего этого не было — только покой и тихая радость. Меня даже не удивило, что старушка знает мое имя.

— Данечка, — нараспев, ласково произнесла она, — как хорошо, что ты заглянул ко мне, дорогой мой. А то я жду, жду.

— Ждете? — спросил я. — Меня?

— Конечно. Подойти-ка, мой хороший. Возьми пирожок. Для тебя испекла. Ты ведь любишь с яблочками да с клубникой?

Она сунула руку в корзинку и достала оттуда румяный, чрезвычайно аппетитный на вид пирожок. Протянула мне. Я, не раздумывая, подошел к ней почти вплотную, взял пирожок и откусил.

— Больше всего с этой начинкой люблю, — признался и я причмокнул от удовольствия.

Никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Бабушка и мама хорошо готовили, бабулины пироги я обожал, но они сейчас казались пресными и сухими в сравнении с этой сочной начинкой, золотистой хрустящей корочкой и пышным тестом.

— Знаю, что любишь, знаю, а как же!

Я в два присеста проглотил пирожок. Старушка смотрела, как я ем, и улыбалась. Когда пирожок был доеден, я протянул руку, уверенный, что получу добавку, но внезапно все изменилось.

Улыбка старушки из доброжелательной и понимающей стала ехидной и злой. Кожа ее пожелтела, белки глаз покраснели. Тонкие губы изогнулись, прежде белые зубы покрылись коричневым налетом, стали острыми и кривыми.

— Соблазнился? — прошипела она. — Теперь мой! Навеки мой!

Она резко вскинула руку и ткнула меня в лоб крючковатым пальцем с длинным твердым черным ногтем. Едва ее палец коснулся меня, все кругом почернело, свет померк, а в следующее мгновение я обнаружил себя лежащим на траве.

Рядом — Коля и Ларик, такие же ошарашенные, ничего не понимающие, жалкие, как и я. Но самым поразительным было даже не это, не то, что мы валялись на земле. А то, где мы находились!

Непостижимым образом мы очутились на краю деревни. А сама деревня выглядела иначе — наверное, так, как и ожидал Ларик. Нашим глазам предстали заросшие травой, утопающие в зелени руины, в которых с трудом угадывались очертания домов.

— Что за черт! — вскричал Коля.

— Но все же было по-другому, — вторил ему Ларик. — Вы тоже видели, да?

Конечно, мы видели.

— Каким образом мы сюда попали? Стояли ведь посреди деревни, там была улица! — сказал я.

— А еще она была, — дрожащим голосом произнес Коля. — Та женщина.

Мы поглядели друг на друга. Значит, мне точно не померещилось, старуха была и пропала, сгинула вместе с деревней. Во рту еще ощущался яблочно-клубничный привкус, только теперь он казался отвратительным, кислым. С той поры я терпеть не могу яблоки и клубнику.

— Вы тоже ели пирожки? — выпалил я.

Лица моих товарищей вытянулись.

— Пирожки? — переспросил Ларик. — Нет, она меня не угощала, она… — Парнишка внезапно покраснел. — Она меня поцеловала.

— Старуха? Поцеловала? — не понял я.

— Никакая не старуха! Девушка! Самая красивая девушка на свете! — Ларик помрачнел. — То есть сначала была красивая, а потом сделалась жуткая. Глаза провалились, волосы стали жидкие и седые, язвы на коже, морщины.

— То есть, получается, я видел добрую бабушку, ты — красотку.

Мы поглядели на Колю.

— А ты? Кем ведьма для тебя обернулась? — спросил Ларик.

Про то, что это была именно ведьма, мы и не спорили. Мертвая ведьма в мертвой деревне! Хуже не придумаешь.

Коля сказал, что видел женщину, похожую на его маму. Мы знали, что Колина мать умерла, когда он был маленький, его растили отец и мачеха.

— Ведьма что-то дала тебе? Угостила или тоже поцеловала? — спросил Ларик.

— Погладила по голове, — негромко произнес Коля. — Сказала, как я вырос. Будто это и вправду была мама.

Голос его дрогнул, я подумал, что он заплачет, но Коля сдержался.

— А потом она обняла меня, прижала к себе. Мне было так спокойно и хорошо, как будто я шел-шел и пришел в какое-то прекрасное место. Но это было недолго. Я почувствовал запах — мерзкий, тухлый. Отстранился и… Как я мог подумать, что эта тварь похожа на маму? Я забарахтался, а она взяла и толкнула меня, а еще крикнула, что я соблазнился и теперь принадлежу ей!

Кого бы мы ни видели в начале, в итоге ведьма показала нам истинное лицо. Но самое ужасное, что каждый из нас так или иначе прикоснулся к ней, что-то получил от нее: еду, поцелуй, объятие.

В тот день мы, расстроенные, напуганные, ничего не понимающие, побежали обратно, а добравшись, сразу разошлись по домам. Не обсуждали ничего, никому не говорили о случившемся — по крайней мере, я уж точно молчал.

С той поры я не видел ни Ларика, ни Колю. Весь следующий день просидел дома, чувствовал себя разбитым, больным. Бабушка думала, я простудился, хлопотала, переживала, заваривала для меня ромашковый чай, который считала лекарством от всех болезней.

А через день приехали родители и забрали меня в город. Больше я не возвращался в Валерьяновку, как и сказал, бабушка умерла, а дом ее был продан.

Годы шли, я вырос, стал взрослым мужчиной. Можно было бы забыть о случившемся в тот летний день, сказать себе, что нам троим лишь почудилось: жара, усталость, игра воображения сделали свое дело.

Но я знал, всегда чувствовал: все это правда, и я еще столкнусь с последствиями того опрометчивого похода в заброшенную деревню. Ведьма не давала забыть: являлась мне во снах, тянула руки к моему лицу, хохотала над моим страхом.

— Соблазнился! Ты мой! — твердила нечисть, и, как я ни гнал от себя эту мысль, но сознавал: она не отстанет.

Не подозревал только, что последствия окажутся настолько ужасными.

Женился я довольно поздно. Может, подспудно понимал, что не стоит этого делать, то есть вообще никогда не стоит. Но главное — мне нельзя иметь детей, ведь ребенок будет принадлежать ведьме. Она наложит на него лапу, заберет его душу.

Моя жена забеременела — и я позволил себе понадеяться, что все обойдется. Не обошлось.

Все было так, как и рассказывал когда-то Ларик. Новорожденный младенец был ужасен: синяя холодная кожа, похожая на змеиную. У ребенка не было глаз, а крик его напоминал хохот гиены. Наш несчастный сын не прожил и часа, и, думаю, врачи боялись подойти к нему, а когда младенец скончался, вздохнули с облегчением.

С тех пор прошел месяц. Моя жена плачет каждый день. А у меня нет слез — только вина, огромное чувство вины и ужас.

Жена думает, что наш ребенок был серьезно болен, что такова судьба.

Но я-то знаю, что судьбу эту навлек на свою семью сам. А сын мой не болен — его забрала ведьма. Мертвая ведьма из проклятой деревни, которую я сам по глупости когда-то впустил в свою жизнь.

Они ждут. Формально они ждут моего решения.

Говорят, я могу и отказаться — ничего страшного, у меня есть выбор. Но я уверена: они лгут. Им нельзя верить.

Самым лучшим выходом было бы неведение. Но повернуть время вспять, сделать так, чтобы я ничего не знала, не ведала, не находила, невозможно.

…Тетя Нина умерла в возрасте семидесяти девяти лет. Вы можете ожидать от старушки преклонных лет тихой кончины в своей постели, от долгой продолжительной болезни, но все было не так.

Тетя Нина вышла из дома, чтобы купить хлеба. В свои годы она отлично выглядела, была бодра и здорова, жила одна и не нуждалась в помощи. Приготовила обед — потушила мясо в горшочке, собралась сесть за стол и обнаружила, что в доме нет ни крошки хлеба. Не беда, тетя Нина оделась и отправилась в пекарню за углом, где ее знали и обожали, собираясь купить свой любимый ржаной хлеб с семечками.

Только не дошла.

И, отмечу в скобках, теперь я уже не уверена в стопроцентном обожании.

Из-за угла на бешеной скорости выскочил автомобиль и сбил мою бедную тетушку, а после, не сбавляя хода, скрылся. Шел снег, жила тетя Нина в тихом спальном районе, поэтому свидетелей было раз, два и обчёлся. А уж описать автомобиль и тем более водителя не смог никто. Камеры, которые нынче везде понатыканы, ничем не помогли: на том углу, где погибла тетя Нина, их не было вовсе; по камерам, расположенным поблизости, ничего полезного не обнаружили.

А возможно, толком и не искали, зачем напрягаться из-за старушки? Кто-то, возможно, цинично решил, дескать, ее так и так на том свете с фонарями ищут, не померла бы в тот зимний день, скончалась бы все равно через пару лет.

Лихач, обкурился, выпил лишнего — мало ли причин! Уж точно не предумышленное убийство: кому могла помешать милая, безобидная старушка, которую любили и уважали?

Мне ее кончина разбила сердце. Ей-богу, ждешь, что человек, который всю себя, всю жизнь свою посвятил людям, встретит последний час с улыбкой на лице, в окружении близких. Вместо этого ее раскатали в лепешку, удар был такой силы, что с левой ноги слетел сапог, а череп раскололся, когда мою несчастную тетушку отбросило на стену соседнего дома.

Тетя Нина — родная сестра моей бабушки. Покойной уже, она была старше на восемь лет. Так уж вышло, что мы с тетей Ниной — единственные выжившие из всей нашей семьи. Нет, не подумайте, не было никакой катастрофы, катаклизма — ничего такого.

Но папа и мама скончались один за другим от болезней, не дожив и до шестидесяти, у мамы не было сестер или братьев, а папина сестра ушла в расцвете, тоже, кстати, под машину попала. Я единственный ребенок, так и получилось, что мы с тетей Ниной остались одни на свете.

Жили в одном городе, но в разных его концах, виделись не реже раза в неделю, созванивались еще чаще. Я всегда была очень привязана к тетушке, поэтому можете представить, какое впечатление произвела на меня ее нелепая, жуткая, безвременная кончина.

Когда один мой знакомый обмолвился, мол, повезло, ты теперь богатая невеста, я отвесила ему пощечину. И не потому, что мне тридцать два, я не замужем и одинока, а намек на то, что щедрое наследство способно исправить ситуацию, неприличен, а потому, что я и не думала о тетушкиных деньгах и имуществе, жила себе в родительской квартире и мне хватало.

Но вообще, честно говоря, гнусный тип прав. У тети Нины трехкомнатная квартира с прекрасным ремонтом и обстановкой, двухэтажный каменный дачный дом в элитном поселке на берегу реки. Конечно, имелись и счета, и украшения. И еще гараж — про него чуть позже.

Но, как я и сказала, это не было важно, не имело для меня значения, потому что я надеялась, что тетя Нина будет жить еще долго, и я буду есть ее потрясающие булочки с маком и пельмени, рассказывать о своих делах, получать поддержку и одобрение, а ведь это так важно, согласитесь.

С момента, как тети Нины не стало, прошло почти три месяца. Началась весна, и в один из теплых дней я отправилась разбираться с вещами в гараже. Один сосед настойчиво просил продать его, как только я смогу полностью распоряжаться унаследованным имуществом, и предлагал хорошую цену.

В общем, следовало сходить и посмотреть, что там и как.

В том, что у тети Нины вообще имелся гараж, не было ничего странного, у нее и автомобиль когда-то был, она продала машину лет пять назад, когда перестала садиться за руль.

Наверное, тетушка хранила там всякое старье, думала я, отпирая замок и заходя внутрь. В помещении было аккуратно, хотя вещей полно, и я вздохнула про себя, думая, сколько же всего мне предстоит разобрать.

Здесь громоздилась старая мебель — стол, стулья, кресло; стояла лампа на тонкой длинной ноге, напоминающая унылую цаплю, в углу притулился свернутый в рулон ковер, а еще всюду стояли многочисленные коробки и ящики.

Заглянув в некоторые из них, я умилилась, сердце защемило: там хранились письма, грамоты, сувениры, открытки от многочисленных воспитанников тети Нины.

Пришла пора рассказать, кем она была, почему пользовалась большой любовью окружающих. Нина Васильевна Кораблева долгие годы была известнейшей личностью в нашем городе, да и не только в нем. Она возглавляла детский приют «Большие надежды» и сумела организовать все на таком высоком уровне, что для обмена опытом ее приглашали за границу, о ней и «Больших надеждах» сняли несколько телепередач, а уж сколько интервью в журналах и статей в газетах — не счесть.

Нина Васильевна организовала при приюте детский центр, где развивали творческие способности детей, обучали их музыке и чему только не, от компьютерной грамотности до дизайна. Воспитанников и к дальнейшей жизни адаптировали, и, конечно, передавали в приемные семьи, причем отбор был строжайший, а контроль — тщательный. И ферма имелась, и мастерские, а самое главное — лучшие педагоги, атмосфера любви и доверия, которую не подделаешь.

Приют, который давно стал частным, процветал и в финансовом смысле. Все было настолько идеально, что порой казалось поддельным, фальшивым. Думалось даже, стоит директору уйти на покой, как вскроется некая грязь или черная бухгалтерия, инвесторы и спонсоры жаловаться начнут, но нет, ничего подобного. Тетя Нина отошла от дел, передала бразды правления, вышла на пенсию — и все вспоминали о ней исключительно добрым словом.

В общем, коробок были десятки, рассматривать содержимое каждой не стоило. Размышляя о том, что делать со всем этим богатством — хранить не имеет особого смысла, да и негде, если продать гараж, а выбросить на помойку тоже рука не поднимается, — я подошла к самому дальнему и темному углу.

Здесь тоже стояли коробки и ящики, и один из них, в самом низу, отличался от остальных. Он был низенький, металлический, еще и с замком. Этакий сундучок с секретом. Разумеется, мне захотелось взглянуть, что внутри.

Пришлось попыхтеть, чтобы вытащить его на свет божий, рассмотреть получше. Открыть ящик без ключа было невозможно, и я задумалась, где взять ключ. Мысленно перебрала возможные места, где он мог бы храниться, но так ничего и не придумала.

Сейчас я считаю, стоило оставить ящик нетронутым, не вскрывать его и не узнавать, какие тайны он хранил. Хотя вообще-то уверена: от этого знания мне было не укрыться. Оно нашло бы меня — и все остальное тоже.

В тот день я забрала ящик домой. Занималась уборкой в гараже, разбиралась с теми вещами, которые обнаружила, а вечером, вернувшись в тетушкину квартиру (я частенько там ночевала в последнее время), принялась искать ключ.

Собственно, искать особо и не пришлось: он висел в ключнице, на виду. Странно, что я его не замечала. Впрочем, принимая во внимание дальнейшие события, вполне допускаю, что прежде, пока он мне не понадобился, его там и не было, ключик был спрятан в другом месте.

Найдя ключ, я вставила его в замочек, повернула и открыла сундучок.

То, что там лежало, выглядело настолько чудно, что я в первый момент нервно хихикнула. В ящике хранились полиэтиленовые свертки. Содержимое каждого свертка было одинаковым: там лежала фотография ребенка, на обороте были написаны имя, фамилия и дата рождения, а также некая вещь. Игрушечная машинка, плюшевый заяц, дневничок с наивными записями, которые вела десятилетняя девочка, потрепанная книжка, заколка для волос. Плюс — огарок черной свечи.

Всего в сундуке хранилось двадцать шесть свертков. Со снимков на меня смотрели двадцать шесть детских лиц — мальчиков и девочек в возрасте примерно от пяти до одиннадцати лет.

Мне стало жутко. Все это казалось ненормальным, неправильным и зловещим в своей неправильности. Я не могла придумать ни причины хранить эти вещи, ни повода, по которому здесь оказались вещи именно этих детей.

Но нет, нет, тут я лукавлю. Я сразу поняла, догадалась не умом, а спинным мозгом, шестым чувством почуяла: этих детей объединяет то, что они мертвы. Их нет на этом свете — на меня они глядели из вечности.

Как любой современный человек, я возлагаю надежды на всеведущий интернет. Если кто-то из этих детей трагически погиб, если был несчастный случай, то о нем должны были написать хоть где-то. Имена и даты рождения мне были известны, я так и эдак пыталась вводить их в поисковую строку, создавая разные запросы.

Ничего не получалось, никаких сведений не находилось, но я не унывала, и к концу второго часа мне повезло. Всплыла информация об одной из девочек.

Ее сестра в социальной сети написала, что младшая сестричка, жившая в «Больших надеждах», скончалась. Родители девочек погибли, родных не было, их определили в заведение, которое возглавляла Нина Васильевна. В смерти девочки не было ничего криминального, подозрительного: заболела пневмонией, врачи боролись за ее жизнь, но спасти не сумели. Сестра не винила никого, кроме злой судьбы.

Пневмония. Если и другие дети скончались от болезней или чего-то в этом роде, например, подавились куском мяса, то, наверное, информация о происшествиях не дошла до прессы. Есть, скорее всего, данные в документах «Больших надежд», но мне до них не добраться.

Да и незачем.

Я и с этими-то сведениями не знала, что делать.

Была бы жива тетушка, спросила бы у нее, что это значит. Но тети Нины нет, спросить некого, а металлический ящик с мрачным содержимым вдруг показался мне окутанным зловещей, смертельно опасной аурой. Захотелось избавиться от него: нечего такой вещи находиться рядом, вдруг это навлечет беду?

Нелепые мысли, понимаю, но я ничего не могла с собой поделать, ругала себя, зачем приволокла ящик в дом, а потому, несмотря на то, что успела принять душ, волосы были влажными, а на дворе темно — почти одиннадцать вечера, я схватила ящик и понесла к входной двери.

Нужно решить вопрос кардинально: выбросить.

Нет ящика — нет проблемы.

Но если бы все было так просто! Распахнув дверь, я увидела двух стоящих перед дверью квартиры женщин. Оправившись от шока, который испытала при виде их, я подумала, что они смутно напоминают тетю Нину: та же моложавость и свежесть, те же улыбки и хорошая, дорогая одежда, обилие украшений и умело наложенная косметика. Тетушку всегда отличали хороший вкус, тщательно подобранный гардероб и любовь к драгоценностям.

— Добрый вечер, милочка, — сказала первая дама, которая была чуть выше ростом.

— Вижу, хотите выбросить артефакты? Не стоит. Это лишнее, — прибавила вторая.

— Откуда… Как вы узнали, что я собираюсь сделать? Кто вы? — залепетала я.

Дамы переглянулись, улыбнулись и первая произнесла:

— Не стоит обсуждать это, стоя на пороге. Позволите нам войти? И мы спокойно поговорим обо всем.

Не сумев подобрать подходящего ответа, я молча отодвинулась и пропустила женщин в квартиру. Ящик почему-то стал страшно тяжёлым, и я поставила его на пол.

Гостьи тем временем уверенно прошли в гостиную, словно уже бывали здесь. Не успела эта мысль оформиться в моей голове, как одна из женщин сказала:

— Мы подруги вашей покойной тети и часто бывали у нее в гостях.

Я покорно поплелась вслед за ними. Когда дамы устроились в креслах, я села на диван и спросила еще раз:

— Как вы узнали, куда я собиралась, да еще так вовремя появились? Кто вы такие, кроме как подруги тети Нины? Она, кстати, про вас не рассказывала.

Дама повыше ростом произнесла:

— Меня можете называть Еленой, а это Мария. Мы не признаем отчеств. Насчет того, кто мы такие… — Она качнула головой и выдала одну из своих сладких улыбок. — Можно обращаться к тебе на ты, Катенька? Разве ты еще не догадалась? Мы ведьмы. Как и твоя тетя. Принадлежим к одному ковену.

В тот момент я осознала смысл выражения «потерять дар речи». Хотела как-то отреагировать, что-то сказать, но не смогла, сидела истуканом и хлопала ресницами. Однако посетительницам и не требовалась моя словесная реакция.

— Давай не будем тратить время на верю — не верю. Магия существует, о колдовстве известно на протяжении столетий, ведьмы рождались в разные эпохи и продолжают рождаться. Мы наблюдали за тобой, ждали подходящего момента, чтобы поговорить и все рассказать, — сказала Мария. — И стоило тебе взять в руки артефакты, как мы узнали об этом и пришли.

— Те дети мертвы? — выдавила я наконец.

— Не спеши осуждать нас и свою тетушку, — строго, как школьная учительница произнесла Елена. — Ты же видела, сколько добра, сколько хороших дел было сделано для тысяч детей. Двадцать шесть — не столь уж большая плата за общее процветание.

— Вряд ли вы думали о детях, — ядовито прошипела я, — в первую очередь уж точно о себе!

Если я думала смутить ведьм, мне это не удалось.

— Разумеется, каждый человек в первую очередь думает о своем благополучии и комфорте, а уж потом о всеобщем благе. Но одно другому не мешает. И если ты вообразила кровавые ритуалы, мучения — чего еще ты могла прочесть о ведьмах? — то спешу тебя уверить, все не так. Дети болели, были практически обречены, на роду им была написана ранняя смерть либо тяжелая жизнь, либо они совершили бы массу дурных дел, если бы выросли. Поверь, такие вещи тщательно проверяются…

— Понятно, — перебила я, — вы хотите меня уверить, что всем стало только лучше. А если я пойду в полицию?

— Иди, — легко согласилась Елена и поправила очки. — Интересно было бы взглянуть на лица служителей закона, когда они услышат весь этот бред про ведьм и ритуалы. — Она ухмыльнулась и заговорщически подмигнула. — Знаешь, в чем сила Сатаны в наши дни? В том, что никто в него толком не верит, а он и его слуги делают свое дело. Я не сама придумала, вычитала где-то.

— Но в целом мы не советуем поступать наперекор. Знаешь, это чревато.

Тут меня осенило. Смерть тети Нины, очень лихо и вовремя совершенный наезд — никого не нашли, ни видео с камер нет, ни свидетелей! Я еще не решила, высказать ли подозрения вслух, как Мария, моментально все поняв, скривила губы:

— Да, милочка. Ты верно угадала. Нина к старости стала сентиментальна.

— Господи, — выдохнула я, — вы вправду ее убили!

— Никого из нас за рулем не было, если ты опять собираешься завести речь про полицию и разоблачения. Тот, кто совершил наезд, даже не подозревает об этом и ничего не помнит.

— Но почему вы это сделали? Она же была из вашего… как вы сказали? Ковена!

— Ковен — это сообщество. Братство или, если угодно, сестринство. Предавать сестер, вредить им и угрожать не годится. Нина в последние годы причинила нам много хлопот, но ей все прощалось, ибо она была сильной ведьмой, умной и изобретательной, много сделала для ковена и во славу нашего хозяина. Но всему есть предел. Нина перешла черту и была наказана.

— Могу я узнать, что она сделала?

— Не можешь, — резко проговорила Мария. — По крайней мере, не сейчас.

— Скажем лишь, что она испугалась, — проговорила Елена. — Чем ближе смертный час, тем сильнее в ней был страх, что придется ответить за свои поступки. Нина была как тот вор, которого не само преступление пугает, а неотвратимость наказания. Об остальном тебе знать пока не нужно.

Я не знала, что еще сказать или сделать. Начать плакать? Упрекать, что отняли у меня тетушку, которую я любила? Велеть старухам уйти? Так ведь не уйдут, у них явно имеется цель, не просто так они сюда явились на ночь глядя, не из праздного любопытства следили за мной, в чем сами и признались.

Вздохнув, я спросила, что им от меня нужно.

— Мы пришли с предложением, дорогая, — пропела Елена. — Дело в том, что ты — одна из нас. Ты из рода ведьм, как и покойная Нина.

Я думала, меня уже ничто не может потрясти, но это!

— Глупости! — воскликнула я.

— Тебе скоро тридцать три — способности проявятся в полную силу. Пока ты можешь ощущать лишь отголоски своего дара, думая, что угадала то или другое, что повезло, например, когда начальник назначил на должность тебя, а не внезапно заболевшую или опозорившуюся коллегу. Но на самом деле все иначе. И мы научим тебя правильно и четко применять свои способности. Ты разовьешь свой дар — и это подарит тебе множество привилегий. Будешь жить легче, богаче, счастливее большинства.

— А если я велю вам катиться к черту? — подбоченилась я. — Скажу, что не желаю иметь с вами ничего общего?

Елена и Мария, как по команде, закатили глаза и вздохнули.

— Нет так нет, никто принуждать, заставлять не станет. Мы распрощаемся — и живи, как знаешь. Дави в себе свой талант, борись со своим естеством.

Это сказала Елена, а Мария, которая казалась мне гораздо жестче, хотя и улыбалась не менее ослепительно, проговорила:

— Но мы бы настоятельно советовали подумать хорошенько. Отмахнуться от нашего предложения — это неосмотрительный, глупый поступок.

Думается мне, я поняла намек. Им не по нраву, если кто-то поступает вопреки их воле. Пример тети Нины должен о многом мне рассказать — и ведь они даже отрицать ничего не стали — наверняка именно для того, чтобы дать мне понять, чего от них ждать.

После небольшой паузы, предоставив мне время осознать сказанное, ведьмы поднялись и прошествовали к выходу.

— Обдумай все, Катенька, договорились? — Елена похлопала меня по руке. — Ты такая же красавица, как твоя тетя в молодости, светлая ей память.

И хватило ведь совести сказать такое, подумалось мне. Впрочем, им это понятие чуждо, по всей видимости.

— Наши телефоны есть в записной книжке твоей тети, — произнесла Мария. — Не тяни, сообщи о своем решении в ближайшие дни.

Они поглядели на ящик, который так и стоял в прихожей.

— Артефакты не выбрасывай.

Через минуту я снова осталась одна. Если бы не слабый цветочный аромат духов, витавший в воздухе, можно было подумать, что гостьи мне почудились.

Однако я точно знаю, что они приходили — и теперь ждут моего решения.

Понимаю я и то, что их устроит лишь положительный ответ, хотя они и говорят, что выбор за мной. На самом деле нет никакого выбора. Не знаю, что со мной будет, если я отвергну их любезное предложение, от которого нельзя отказаться, но уж точно ничего хорошего.

А еще меня угнетает, что если я соглашусь, то сделаю это не только из-за страха. Власть над людьми и могущество — это же так притягательно. Быть ведьмой, заниматься магией — самое настоящее чудо.

И суровые утверждения, что за все надо платить, а зло наказуемо — это лишь слова, а слова могут быть ошибочными.

И то, что они виновны в гибели тети Нины, ужасает и возмущает, но мне уже начинает видеться в их поступке нечто похожее на справедливость: одна из ведьм ответила за попытку предать остальных, а предавать нехорошо, так?

Словом, вы понимаете, к чему я склоняюсь.

Не спешите осуждать, спросите себя: отказались бы вы на моем месте?

— Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил Игорь.

— Более чем, — ответил Антон, застегивая молнию.

Вещей у него было не так уж много: ноутбук да пара сумок. Плюс компьютерное кресло и еще кое-чего по мелочи. Ничего лишнего, в самый раз переезжать с места на место, с квартиры на квартиру. Но скоро все изменится, Антон перестанет скитаться, потому что купил дом.

Конечно, Игорю это не очень-то по нраву: за квартиру придется платить одному, машины у него нет: давно привык пользоваться автомобилем Антона, а теперь всё, лавочка закрылась.

Антон уже давно стал тяготиться дружбой с Игорем, потому что это была игра в одни ворота. Мало того, что приходилось возить Игоря туда-сюда, куда ему вздумается, за свой счет, а попробуй откажи — обида страшная, так Антон еще и заполнял холодильник, и почти полностью оплачивал счета за свет, газ и воду.

Они окончили один вуз, работали в одной компании, но потом Антон решил рискнуть и уйти в свободное плавание, а Игорь занял освободившуюся должность. Сначала, когда дела у Антона шли не очень, не гнушался тем, чтобы подкалывать (якобы по-дружески), смотреть свысока и рассуждать о синице в руке, а стоило делам пойти в гору, начал жаловаться и просить поддержки.

Антону это надоело, но сказать Игорю, с которым они знакомы сто лет, что тот оборзел окончательно, духу не хватало. А теперь все разрешилось само собой. Так что да, он был совершенно уверен, что идея хорошая.

Подхватив свои пожитки, Антон пошел к двери.

— Погоди, провожу, — сказал Игорь.

Они спустились по лестнице, вышли из подъезда и направились к машине, припаркованной неподалеку от детской площадки.

— Ты звони давай, не пропадай в своей глуши, — сказал Игорь, заменив слово «глушь» другим, более емким и грубым словом. — И, может, в гости позовешь.

— Обязательно, — ответил Антон, думая, что ни за что на свете.

Выезжая со двора, он увидел, как Игорь поднял руку, махнул на прощание и побрел к подъезду.

Добраться до Антиповки было несложно: от города по главной трассе сто тридцать километров, а потом свернуть с магистрали и проехать еще около тридцати, причем асфальтированная дорога примерно посередине резко обрывалась, сменяясь обычным проселком.

В этом и состояла причина того, что деревня медленно, но верно вымирала: электрички в те края не ходили, автобусы тоже; если у тебя нет машины, то как добираться? А если машина и есть, по проселочной дороге в непогоду сделать это тоже весьма непросто.

Да, Антиповка умирала, и именно поэтому дом там Антон сумел купить за сущие копейки. Вера Ивановна, баба Вера, как она велела ее называть, владела двумя домами. В одном всю жизнь жила сама, сначала с мужем и детьми, потом, когда супруг умер, а дети разъехались кто куда, в одиночестве.

Второй дом принадлежал вдовой бездетной сестре бабы Веры, а после ее смерти пустовал. Продать его, как сама потом говорила, баба Вера и не надеялась, но объявление на всякий случай дала, и Антон откликнулся.

Всерьез о покупке недвижимости он не помышлял, но однажды наткнулся на статью о том, что, оказывается, среди фрилансеров нынче популярен тренд: купить дом или квартиру в удаленном месте, где квадратные метры стоят дешево, и жить себе тихо, спокойно, в своем собственном жилище.

А что? Никто не мешает, вложения минимальные, трат больших нет, сплошные плюсы. Заработал — и, если желаешь, обустраивай жилье, а не хочешь — копи на новое.

В статье речь шла о городах типа Воркуты, но ехать далеко на Север не сильно хотелось, и Антон, поддавшись порыву, посмотрел, не продается ли чего-то похожего в его краях. Так и попал на бабы-Верино объявление. Подумал-подумал и решился. Написал хозяйке дома.

Приехав, увидел, что дом крепкий, несколько комнат, по местным меркам благоустроенный, жить очень даже можно. Еще и сад имеется, яблони, смородина. Для самых необходимых покупок есть магазин, до ближайшего районного центра можно добраться на машине, а там всё есть, от парикмахерской до шиномонтажки.

А что самое важное, без чего никакой покупки не было бы, связь в Антиповке оказалась хорошая, интернет тоже — базовая станция недалеко. Это и решило исход дела.

Приехав в Антиповку, Антон увидел бабу Веру, которая жила через два дома от его нового обиталища. Причем дома эти стояли заколоченные, новых хозяев не нашлось.

— С приездом, что ли, Антоша, — сказала баба Вера.

На ней был синий в розовый цветочек фланелевый халат, на голове — платок, на ногах — калоши. Типичная деревенская бабушка. Лицо вот только нетипично взволнованное. Антон сразу увидел, что она нервничает, с ноги на ногу переступает и комкает края платка.

Парень поздоровался в ответ. Ключ от дома был уже у него, в его прошлый приезд бывшая хозяйка все показала, обо всем рассказала и, по правде сказать, Антон не понимал, чего ради баба Вера явилась сейчас. Впрочем, одернул себя Антон, это, видимо, хваленое деревенское радушие, гостеприимство и широта души.

Однако дело оказалось в другом.

Когда Антон открыл ворота, загнал машину и хотел начать перетаскивать вещи, баба Вера тронула его за рукав и, слегка запинаясь, выдала:

— Я чего сказать-то хотела, Антоша. Послушай-ка. Ты, может, решишь, бабка старая с ума сбрендила, а только правда это.

— Что правда? — вежливо улыбнулся он.

— Ты аккуратнее по ночам. Так-то в сенях засов крепкий, двери хорошие.

— Неужто у вас здесь воруют? — удивился Антон.

Баба Вера досадливо махнула рукой.

— Какой там, не про то разговор. В общем, Антоша, ты это… После полуночи — хоть в дверь колотят, хоть в окно стучат, хоть кошка орет — не выходи из избы. Дождись рассвета, на рассвете можно уже. И к окошку ни в коем разе не подходи. Там занавески плотные, сам увидишь. Ты их с вечера задерни хорошенько и ложись себе спи. Если по нужде приспичит, не беда, ты только ведерко поставь с вечера и всё. Не надо тебе на улицу-то ходить и глядеть по ночам, слышь? Увидишь его — беда будет. Считай, в самого себя дверь ему открыл. Запомнил?

Договорив, старушка уставилась на него с детской уверенностью, что все объяснила, а он понял, принял и послушно исполнит. Но Антон верил в гигабайты и логику, а не в деревенские страшилки. Поэтому даже спрашивать не стал, зачем такие меры предосторожности, кто по ночам может его подкарауливать, от кого надо прятаться. Кивнул — и дело с концом. Лишь бы полоумная бабка отвязалась.

Вера Ивановна ушла, а Антон спокойно занялся своими делами, принялся обживаться, подстраивая старый дом под свои нужды.

День пролетел незаметно — хлопоты, заботы, звонок Игоря, а потом — матери, которая хотела узнать, как он устроился на новом месте. Вечером, поужинав, Антон вышел на крыльцо. Уже темнело, и тьма была, как бы это сказать, первородная: фонари горят не везде, всего несколько штук на всей улице, соседние дома тоже скупо освещены (поскольку в основном необитаемы).

Еще и тишина. Да, это благо, что никто под ухом не орет, не начинает сверлить стену; что не гудят машины, не плачут дети, а соседи не выясняют отношения и не включают на всю громкость телевизоры. Но тишина в Антиповке была тяжелой, как мокрая шерсть, липнущей к коже, как запах гари.

Так и лезло в голову, как много здесь пустых, бесхозных зданий, брошенных людьми домов, и подумалось, сможет ли он привыкнуть к такому уединению после большого города?

«Конечно, привыкну! Придётся! Ко всему человек привыкает. А как подумаешь, что за аренду квартиры платить не надо и Игорек не будет все мои продукты сжирать, сразу легче».

Он ушел в дом, стараясь выбросить из головы невеселые мысли, а заодно и странные слова бабы Веры, которые сейчас почему-то стали казаться не глупыми и смешными, а зловещими.

Занавески Антон задернул — он терпеть не мог спать с голыми, как мать говорила, окнами. Двери — и в сени, и входную, в дом — тоже запер, и опять же не потому, что послушал советов бабы Веры, а по выработавшейся у каждого горожанина привычке.

Спал крепко и спокойно, как всегда. Даже, пожалуй, лучше, чем обычно, потому что устал за день. Утром, выйдя во двор, увидел бабу Веру, которая стояла возле одного из домов и беседовала с другой старушкой.

— Доброе утро, Антоша! — громко сказала она. — Все хорошо у тебя? Вот и умница!

Судя по всему, она хвалила его за то, что прислушался к ее рекомендациям. Антон поздоровался в ответ и подумал, что бабка все-таки с приветом. При свете дня ее слова опять сделались нелепыми.

Дни потекли ленивой чередой. Антон работал, кое-что делал по дому — сортировал вещи, выбрасывал ненужное, переделал одну из комнат под рабочий кабинет. Ночи тоже были спокойными, Антон ложился, быстро засыпал и не просыпался до самого утра.

Все случилось на пятую ночь. Антон наелся с вечера соленых огурцов, которыми угостила его баба Вера, выпил много воды, поэтому среди ночи проснулся: захотелось в туалет. Встал, но не успел выйти из спальни, как услышал звук, который ни с чем не спутаешь.

Шаги. Окна спальни и большой комнаты («залы», как именовала ее баба Вера) выходили во двор. Под окнами, вдоль стены бывшая хозяйка насыпала маленькие камешки, и вот сейчас кто-то ходил по ним, хрустко шурша.

Ночь. Кто-то бродит под окном. Антон пытался осмыслить этот факт, и сам по себе он не был так уж чудовищен. Мало ли, возможно, сосед заглянул. Только вот соседей — три с половиной старухи, и уж точно никто не стал бы являться сюда среди ночи.

Значит — незнакомый человек, чужак. Но в Антиповку никто не приходит, не приезжает, она слишком далеко от трассы, городов, поселков, больших дорог.

Хватит анализировать, гадать! Выгляни и выясни, и дело с концом.

Но баба Вера…

Как она сказала? После полуночи не выходить, что бы ни услышал. И в окно не смотреть.

А ночной гость все шагал, все шевелил ногой камешки.

Да что это он, в самом деле? Что за предрассудки и страхи?

«Понравится тебе, дураку, если кто-то шины у машины проколет или сопрёт что-нибудь, пока ты вспоминаешь, о чем суеверная бабка наболтала?» — спросил себя Антон и, стараясь не прислушиваться к интуиции, которая вопила, как сирена, чтобы он не смел этого делать, решительно приблизился к окну и отодвинул занавеску.

Возле окна, облитый лунным светом, стоял человек. Мужчина, облаченный в лохмотья, которые когда-то были костюмом. Похоронным, тем, в котором его положили в гроб, мелькнуло в голове Антона, пока он смотрел на незнакомца, пока мозг пытался справиться, обработать информацию, осознать то, что видят глаза.

Стоявший во дворе замер в неестественной, скованной, деревянной позе, опустив плечи, свесив руки, вытянув голову, как черепаха.

Его лицо…

— Боже!

Антон отпрянул, задернул занавеску. Но было поздно, жуткое лицо уже отпечаталось в памяти. Серая, туго натянутая кожа, темные дыры — глаза, отвисшая челюсть, крупные зубы. Мертвое, иссохшее лицо, лысый череп.

«Увидишь его — беда будет», — вспомнил Антон.

А что баба Вера говорила про то, будто если увидел, то, значит, в самого себя дверь ему открыл?

За окном было тихо. Но, стоя в темной, душной спальне, Антон поймал себя на мысли, что в доме он больше не один. Что-то вошло сюда — что-то, чему он открыл дорогу.

После бесконечной бессонной ночи (Антон не мог сомкнуть глаз, перед внутренним взором стоял живой мертвец), едва дождавшись семи утра, Антон побежал к бабе Вере.

Она давно не спала, судя по тому, что была уже одета и сидела за столом, перебирая гречку. Не успел Антон поздороваться, как баба Вера, глянув на него светлыми печальными глазами, кивнула, словно бы соглашаясь с чем-то, и сказала:

— Видел его, значит. Дурак ты, ума нет. Говорила же, предупреждала. Чего не послушал?

— Что это за существо? — спросил Антон.

— Привязался теперь. Раз пригласил — сам виноват.

— Никого я не приглашал, просто…

— «Просто», — ворчливо передразнила баба Вера. — Все у вас, нынешних, просто. Сказано же — посмотрел, увидел его, считай, пригласил.

Антон, не спрашивая разрешения, сел на табуретку возле стола.

— Скажите мне по-человечески, что это за тварь? Что теперь со мной будет?

Баба Вера смотрела на Антона — и не было в ее глазах жалости, только бесконечная усталость.

— Пустой это, вот кто. Демон или еще как назвать, не знаю. Он — сама пустота, а пустоту заполнять надо. Всегда в наших краях обитал, а может, и в других местах его знают, мне про то неизвестно. В былые времена, чтобы Пустой в дома не входил и не забирал души детей, старики, говорят, кормили его памятью и плотью. Старые люди в тесто замешивали кровь свою, пекли хлеб и несколько раз в году, в особые дни, оставляли хлеб на пороге дома. Пустой брал, и память того, кто кровь свою ему попробовать дал, выпивал потихоньку, день за днем. Терял старик память и себя самого вместе с ней, зато детей спасали, а старый человек — чего уж, он одной ногой в могиле, так рассуждали. Нынче-то, вишь, нету младенцев да детишек, некого от Пустого защищать. Мы, деревенские-то, знаем правила и живем по ним. Я и тебе все рассказала, раз уж ты здесь жить собрался, да только ты сам напортачил. Что будет, спрашиваешь? Рядом он теперь будет, Антоша. Как тень. Ты его зацепил, ты и кормить станешь, пустоту собой наполнять. Сначала Пустой заберет твои сны, потом — память, а как станешь и ты пустым, будто скорлупа яичная, натянет на себя твою кожу и пойдет дальше. За новой жертвой.

Антон поверил бабе Вере сразу, безоговорочно. С прошлой ночи он чувствовал холод в затылке, тени краем глаза замечал — прежде такого не было.

— Как скоро… — Голос ему отказал.

— Когда помрешь? — деловито уточнила баба Вера. — Время есть. Не сразу все случится. Несколько недель, а то и месяц-другой. Старики, долгую жизнь прожившие, почитай, год в живых оставались. Это ведь смотря насколько ты наполнен знаниями, воспоминаниями, чувствами. Тем, что пожирает Пустой.

— Так. — Антон прижал пальцы к вискам. — Так. А есть ли способ прогнать его? Отвязаться?

— Прогнать нельзя, — пожала губы баба Вера. — Но другому передать, я слыхала, можно. Найти того, на кого проклятье Пустого перевесить. И как тот, другой, поглядит на демона ночью, в том же месте, где и ты поглядел, — считай, освободился. Повезло.

Баба Вера снова вернулась к своему занятию. Антон представил, как она сварит себе гречневой каши, станет есть ее, сдобрив маслицем, и все у нее будет хорошо, ничто ей не угрожает, она же из тех, кто соблюдают правила…

А у него вся жизнь кувырком только лишь потому, что оказался не в том месте не в то время.

Всегда старался — был хорошим сыном, учился, работал на совесть, не жалел сил, не ленился, не подводил никого и не подставлял. Разве он слишком многого просил? Всего лишь хотел достойной, спокойной жизни. А теперь что же? Это ведь не профессиональный провал или личная неудача, это — всё, конец фильма!

Ну уж нет, так просто он не сдастся.

Антон встал и, не прощаясь, пошел к двери.

— Завтра суббота, приезжай на выходные! На автобусе доедешь до остановки на трассе, а тут я встречу. — Руки дрожали, но голос Антона в трубке звучал ровно. — Шашлыки пожарим, выпьем, на звезды посмотрим.

— Чё, скучно стало в своей Тмутаракани? — заржал Игорь. — Так и быть, спасу.

Антон боялся, что он передумает, и, увидев долговязую, тощую фигуру в окне приехавшего автобуса, обрадовался так искренне, что Игорь немного опешил.

Он был все такой же: взъерошенный, неопрятно одетый, суматошный, отпускающий дурацкие шуточки. Жаловался на начальника, который ни за что ни про что взъелся и грозил лишить премии; говорил, тоже надо бы уйти и работать на себя. Презрительно фыркал, что удобства во дворе и вообще — глухомань, село неасфальтированное, одно старичье вокруг.

Антон отшучивался, жарил мясо, подливал приятелю выпивку, усиленно делал вид, что рад его компании. И ждал. Ждал наступления темноты.

Ближе к полуночи завел гостя в дом: тот уже начал клевать носом, и Антон боялся, как бы не отключился.

— Давай чаю выпьем? Перед сном.

— Я бы от чего покрепче не отказался, — сказал Игорь и широко, со стоном зевнул. — Время детское.

Антон вымученно улыбнулся.

— Ты еле на ногах стоишь. Лучше давай я чайник…

В окно постучали.

Антон ждал ночных звуков, гадал, что именно это будет, думал, как заставить Игоря выйти или выглянуть в окошко. Все оказалось очень просто.

— Кого принесло? Местные девушки, — приятель изобразил пальцами кавычки, — в гости заглянуть решили?

Антон и слова вымолвить не успел, как Игорь подошел к окошку и отодвинул занавеску. Пустой стоял почти вплотную к окошку. Антон старался не смотреть, хотя взгляд помимо воли тянулся к ужасному существу, а Игорь уставился во все глаза. Только то, что он был сильно пьян и вдобавок зрение у него слабое, а очков и линз он не носил, позволило Игорю не заорать от ужаса при виде пергаментно-серого, мертвого лица с провалами вместо глаз.

— Это что за… — Он выругался. — Алкаш местный? Чего ему надо?

Игорь, прищурившись, пытался рассмотреть Пустого, а тот уставился на новую жертву. Антону показалось, что страх и напряжение, не дававшие в последнее время сердцу биться ровно, мешавшие дышать, ушли, отступили.

Он неспешно приблизился, вернул занавеску на место и, взяв Игоря под локоть, повел к дивану.

— Алкаш, алкаш, — сказал он. — Ушел уже. Ложись, проспаться тебе надо.

Игорь забормотал что-то невнятное, а через минуту затих. Заснул черным пьяным сном. К утру он про «алкаша» за окном и не вспомнит.

А вот Пустой про него теперь не забудет.

Антон стоял, смотрел на храпящего человека и спрашивал себя, что чувствует. Ведь он фактически обрек Игоря, отнял будущее, скормил чудовищу. Но не ощущал ни жалости, ни сострадания, ни чувства вины.

— Это была самооборона, — произнес негромко. — Я всего лишь боролся за свою жизнь.

Утром Игорь проснулся поздно. Был смурной и непривычно тихий.

— Башка трещит, — пожаловался он. — У тебя аспирин есть? Или рассол?

Приняв таблетку, отказался от кофе и вышел во двор.

— Не смог бы я здесь жить, — сказал Игорь. — Болото какое-то, честное слово. Больше не зови, не приеду.

«И не надо», — мысленно ответил Антон.

— Сны еще… Никогда такой жути не видел. Прикинь, всю ночь снилось, что я лежу на диване, а рядом сидит страшилище: кожа серая, глаз, считай, нет, и волосы мои трогает. А пальцы у самого длинные, костлявые, как у мертвеца, и несет от него гнилью, могилой. — Игорь поежился. — Самое поганое, мне чудится, будто этот тип и сейчас поблизости. Короче, поеду я. Хватит, нагостился.

Антон помог Игорю собраться и отвез на остановку. Дождался, чтобы приятель сел в автобус и укатил обратно в город.

Была, конечно, мысль уехать следом, не оставаться в Антиповке, куда повадилось чудовище. Уехать и забыть.

Только вот бежать некуда: жилья нет, скромные сбережения вложены в дом. Нет уж, придется остаться, подкопить денег, жирком, как говорится, обрасти, потом можно и в путь — как и планировалось изначально.

Правила Антон знает, на зубок выучил; пока будет соблюдать, ничего ему не угрожает. Та же баба Вера вон живет — не тужит, и нормально.

Вдобавок Пустому в ближайшее время есть, кем поживиться.

Антон сел в машину и поехал в Антиповку.

Бабушка Наташа умерла в день своего рождения — и в этом, пожалуй, был символизм, вот только смысл символа Лене был неясен. В голову приходили банальности вроде замкнувшегося круга.

На похороны Лена приехать не смогла — лежала в больнице. Плановая операция, как она говорила коллегам, а про себя думала: вот они, ее нынешние планы — вечное лечение, то тут болит, то там. Расклеилась в последнее время.

В последний путь бабушку Наташу отправили соседи — спасибо им, помогли. Старушка, как оказалось, основательно подготовилась к уходу в мир иной: денег накопила, купила «смертное» — платье, платочек, обувь, оставила распоряжения по погребению; место на кладбище имелось — рядом с рано скончавшимся мужем и сыном, отцом Лены, который тоже давно ушел из жизни.

О кончине сообщила соседка бабушки Наташи, у нее был номер телефона Лениной матери.

Выписавшись, оправившись немного, Лена решила поехать в Сомово, небольшой поселок или, может, правильнее сказать, деревню, где всю жизнь жила бабушка.

— Съезжу на пару дней, пока на больничном, — сказала она матери, когда они созванивались. Мать жила в другом городе. — Не по-людски это, что единственной внучки не было на похоронах, да и потом не соизволила явиться.

— Она и жила, как ты выразилась, не по-людски, — проворчала мать. — Что ж удивительного?

Мама и бабушка враждовали всю жизнь, а уж после развода родителей, насколько знала Лена, вообще не общались, не разговаривали. Однако прежде Лена бывала у бабушки Наташи, и в памяти та осталась вполне нормальным, хорошим человеком: улыбчивой, доброжелательной, ласковой женщиной. Готовила вкусно, мороженым внучку угощала, гулять водила, сказки на ночь читала.

Родители развелись, когда Лене было двенадцать. Отец люто пил, мать не выдержала, устала спасать его, кодировать, выводить из бесконечных запоев. После развода отец уехал обратно в Сомово, где, насколько знала Лена, окончательно потерял человеческий облик, а потом и помер: сердце не выдержало.

Наверное, бабушка намаялась с ним в последние годы. Страдала, должно быть: легко ли с алкоголиком жить? С мужем-пьяницей развестись можно, а с сыном разве разведешься? Приходилось мучиться и терпеть.

Эта мысль пришла в голову только сейчас, а до смерти бабушки Лена, если честно, совершенно о ней и уж тем более об отце, к которому у нее не было теплых чувств, не думала вовсе.

Но в последнее время, после операции, Лена на многое взглянула иначе, и теперь мысль о том, что она бросила родную бабушку, даже и не вспоминала о ней, вызывала приступы угрызений совести.

— Ты ей ничем не обязана! — кипятилась мать. — Чего она хорошего нам сделала? Пока отец твой надо мной издевался, пьянкой своей жизнь отравлял жизнь жене и дочери, она молчала, не вмешивалась. Сидела в своей деревне, ничем не помогала. А уж как развелись, так и подавно.

Лена понимала чувства матери, но и бабушку понимала тоже: сын ведь. Да и что бы она сделала? Запретила ему пить? Смешно. А после развода, наверное, навязываться не хотела.

Спорить с матерью Лена не стала — бесполезно. С возрастом мама делалась все более упрямой и раздражительной. Однако поступила по-своему: собралась, села в машину и поехала.

Дом бабушки стоял запертый. Неказистый, серый, скособочившийся на правую сторону, он был похож на больного пса, сидящего у дороги. Впрочем, стоявшие рядом дома выглядели немногим лучше: Сомово сложно было назвать процветающим населенным пунктом; работы нет, кто помоложе — разъезжались, их пожилые родственники покорно глядели в глаза подступающей одинокой старости.

Ключи от дома были у той самой соседки, которая хоронила бабушку, — у низенькой пухлой пожилой женщины по имени Луиза Ивановна.

— Я тебя помню, ты девчоночкой-то приезжала, ага, — сказала она. — Ты-то меня не помнишь, ну и ничё. Ключи-то возьми, ага. Ты только там это, ну… Наташа-то у нас к старости с головой совсем дружить перестала, ага.

В глубине черепа маленьким, острым вихрем зарождалась боль. Лена не чувствовала себя полностью здоровой, а гнетущая атмосфера грязного, полупустого поселения действовала угнетающе. Еще и неопрятная старуха, от которой пахло чесноком, с назойливым дурацким «агаканьем»…

Лену все это нервировало, и она начала жалеть, что не послушалась матери и притащилась сюда. Что сказать, сама виновата, теперь придется зайти в дом, осмотреться, почтить, так сказать, память, на кладбище сходить, переночевать хоть одну ночь.

Луиза Ивановна, судя по всему, ждала от Лены реакции на свои слова: уставилась выжидательно, губы покусывает от нетерпения, желает, видимо, вывалить подробности про состояние душевного здоровья бабушки Наташи. Таких хлебом не корми, дай языком почесать.

— Что с ней случилось? — подавив вздох, спросила Лена, сказав себе, что не имеет права осуждать соседку, ведь та похоронила ее бабушку, взвалила на себя хлопоты. Так что хочет рассказать — пусть рассказывает.

Луиза Ивановна с готовностью всплеснула руками.

— Зеркала тащила.

— Что? — не поняла Лена.

— Весь дом заставила, ага. Замкнутая стала, на себя непохожая. А уж как схоронила отца твоего… — Соседка, кажется, неподдельно опечалилась. — Такая в былое-то время женщина была отзывчивая, всегда ко всем с душой. С сыном не повезло, конечно, дрянь человек. Ты уж прости, что я о твоем отце так. Вечно орал, воровал у нее деньги, скандалил, как Наташа его терпела, не знаю. Но мать есть мать, ага. Стойко держалась, хорошо, и ни слова никому про него худого, не жаловалась. Спокойно себя вела, но уже тогда, видать, началось у ней. — Луиза Ивановна постучала себя пальцем по лбу. — Помешательство-то, ага. Зеркала стала отовсюду тащить. Покупала, подбирала, а бывало, кто съезжал, приходила и просила, может, мол, не надо вам. Так-то. Потом помер Митька-то, люди говорили, мол, обое отмучались. И он упокоится, и она, бедная, поживет по-нормальному в последние годы. А не вышло, хуже стало. Говорю же, с головой совсем неладно…

— По сыну скорбела, чего удивительного? — перебила Лена.

Голова болела все сильнее, глупый разговор надоел.

— Оно и понятно. Но не в том дело. Не плакала Наташа, на кладбище вообще не ходила. Запиралась в доме, по неделям не вылезала, а как покажется на улице — идет, под нос себе бормочет, ага. И не здоровалась ни с кем, ото всех шарахалась. К себе не пускала, а уж как померла, мы пришли — батюшки святы! Все комнаты заставлены. Зеркала тут и там, на стене, на комоде, на полу прислонены стоят! — Луиза Ивановна прижала ладони к щекам и затрясла головой. — Мы их в дальнюю спальню составили. Сама увидишь.

Лена увидела.

Старый дом обволакивал запахом полыни и застоявшейся пыли. Хотя хозяйка покинула его не так давно, складывалось ощущение, будто дом пустует долгие годы, никто не занимался им, не делал уборку, не старался придать комнатам уют. Впечатление сиротливости, неприкаянности усиливалось, давило, старая мебель казалась расставленной как попало, все вещи будто попали сюда по ошибке, выглядели ненужными, неуместными.

Сени, коридор, большая комната, кухня, две спальни — Лена помнила расположение комнат и, пройдя вглубь дома, толкнула дверь в спальню бабушки.

Хотя соседка рассказала ей о нелепой бабушкиной коллекции, Лена ахнула, увидев зеркала: большие, среднего размера и поменьше, пудреницы и карманные зеркальца, трюмо, трельяж и старинное зеркало на ножках, в деревянных рамах и с облупившейся позолотой.

Потрясенная Лена медленно обошла большую по размеру, но плотно заставленную и оттого казавшуюся тесной комнату.

В одном из зеркал она отразилась в полный рост. Вспомнился фильм ужасов про зеркала и ночного сторожа, очень жуткий. Что будет, если отражение возьмет и улыбнется Лене, хотя на ее лице нет улыбки? Или она поднимет руку, чтобы поправить волосы, а отражение замешкается. Всего на долю секунды — но замешкается, и сразу станет ясно: происходит нечто кошмарное.

«Господи, что за глупости», — остановила она разгулявшееся воображение.

Ничего страшного, зеркала — и что такого?

Однако, когда в следующую секунду зазвонил телефон, Лена чуть не подскочила, сердце затрепыхалось.

— Все-таки понесло тебя к ней, да? — проницательно заметила мать.

— Мам, не переживай, все хорошо. Завтра на кладбище схожу и вернусь. Пока вот в доме осматриваюсь.

Говоря это, Лена бросила взгляд на самое большое зеркало, стоявшее возле двери. Громоздкое, от пола до потолка, и как только бабушка Наташа приволокла его? Сколько сил нужно.

Странно, Лене казалось, оно было занавешено тканью. Теперь покрывало валялось на полу. Ну, свалилось, может.

Само по себе?

Ладно, возможно, не было оно закрыто, точно ведь не вспомнить.

— Лен, ау, ты там?

Молодая женщина подошла к большому зеркалу. Что это вон там, сверху? Отпечаток ладони? Наверное, кто-то пятерней приложился. Правда, такое впечатление, что отпечаток внутри, а не снаружи. Видимо, обман зрения. Да и высоковато, толком не рассмотреть.

— Да, мамуль, прости, задумалась. Представляешь, бабушка Наташа зачем-то собирала зеркала. Мне сказали, даже по помойкам искала и в дом тащила.

Мать издала булькающий звук, будто поперхнулась.

— Ты чего? Мама? Все хорошо?

— Зеркала? Я и не подумала, что она…

Лена нахмурилась.

— Погоди, так ты знала про ее… — Лена замялась, подбирая слово. Бзик? Причуду? Манию? — Увлечение, — наконец произнесла она.

— Чокнулась бабка, — грубо сказала мать, и в ее голосе Лене почудился страх. — Вбила себе в голову, будто твой отец не просто так пьет, а вроде сущность к нему прилепилась и заставляет, в могилу сводит! Твердила, дескать, он всегда хороший был, положительный, а ни с того ни с сего…

— Это правда? Он раньше не пил? — спросила Лена, позабыв о зеркалах.

Мать откашлялась.

— Ну так-то да. Ты его трезвым и не помнишь, но пока маленькая была, в садик ходила, — да, трезвенник был. А потом изменился, это правда. Но причины разные бывают, все алкаши свои собственные находят, чтобы с себя вину снять! — Мать говорила торопливо, словно бы оправдываясь. — С работой плохо стало, уволился, а новую найти не мог. Вот и…

— А бабушка? Что она говорила?

— Лен, зачем тебе? Какая разница?

— Мама, это важно!

Лена и сама не понимала, зачем настойчиво расспрашивает, но захотелось разобраться. Мать всегда лишь винила отца и рассказывала, как тяжело им жилось, пока он не съехал, не исчез из их жизни. Лена впервые слышала, что когда-то у родителей был счастливый брак, а отец, как выяснилось, вовсе не употреблял алкоголь.

— Свекровь перед разводом рассказала, что Митя… — Мама вздохнула. — По молодости взял да обратился сдуру к колдунье деревенской. Не знаю, чего его понесло, не спрашивай. Я в подробности не вдавалась. — Мать хмыкнула. — Свекровь говорила, ведьма ему амулет дала или заговорила его, и дела у Мити в гору шли, всегда ему везло. Где другие теряли, Митя находил. А потом расплатиться пришла пора. Опять же, не знаю, возможно, иная причина, а только связался с темной силой — получи! Если бабушке твоей верить, прицепилась к нему сущность. Побороть ее Митя не мог. Я вообще обо всей этой мистике ни сном ни духом, как про такое можно всерьез рассуждать? А свекровь верила, умоляла, мол, не бросай его, я способ знаю. Отвадим дрянь от Мити.

— А ты что же?

— А что я? — воскликнула мать. — Он из меня всю душу вытянул. Магия виновата или нет, а я его к тому моменту видеть не могла.

— Зеркала-то при чём? — спросила Лена.

— Ой, ересь очередная. Свекровь считала, надо поймать сущность в зеркало, как зверя в клетку: перейдет она от Мити в зазеркалье, там и останется. А он исцелится.

Мать права, это звучало невообразимо странно.

— А после смерти отца зачем она продолжала эпопею с зеркалами? Какой смысл?

В ответном молчании матери чувствовалась неуверенность, точно она решала, говорить ли о чем-то. Пауза затянулась.

— Мама, ты не договариваешь чего-то?

Та вздохнула.

— Звонила она мне. Митя помер, месяц прошел или около того. Совсем уж дикие вещи несла. Я после велела нас не беспокоить и номер ее заблокировала.

— Что говорила бабушка? — Лене вдруг стало страшно. Подступила тревога, сердце забилось.

— Говорила, получилось у нее, сущность перешла в зеркало, только Митя при этом помер. А теперь и тварь эта, и Митя — оба остались в зеркалах. Митина душа не отлетела в иной мир, а застряла в зазеркалье. Сколько лет прошло, а помню, до сих пор голос ее безумный в ушах: я, говорит, нечисть в зеркало поймала, заперла, чтобы она Митю не грызла, не ела. А теперь оба они там, и сильные, голодные, из одного зеркала в другое прыгают, ищут выход! Зеркал не хватает. Свекровь говорила, добраться до нее хотят, и она, чтобы спастись, лабиринт зеркальный делает.

Связь стала прерываться. В трубке заквакало, зашуршало.

— Мама, я тебя плохо слышу! Мам?

Все стихло. Лена отвела руку с телефоном от уха. От услышанного было не по себе. Хватит с нее, погостила — и будет. Лена решила, что уедет прямо сейчас. На кладбище по пути обратно в город заедет, еще не совсем стемнело, время есть. А ночевать в этом жутком доме не станет. Что вообще за нелепая идея была — приехать? Вероятно, после болезни соображает она худо.

Лена повернулась к двери, чтобы выйти, — и увидела, что та закрыта.

От ветра захлопнуться не могла, сама Лена дверь не запирала, значит…

С левой стороны она заметила движение. Там стоял трельяж, неуклюжая конструкция из трех зеркал: боковые отражали Лену, как положено, а вот центральное…

У Лены закружилась голова.

В центральном зеркале она видела себя со спины. Лена стояла лицом к нему, но отражение показывало её затылок. Лена попятилась — и отражение в центре тоже сделало шаг. Но не от нее, а к ней, спиной вперед, сокращая дистанцию.

В это же самое мгновение в боковых зеркалах другие отражения начали медленно поворачивать головы. Да и та Лена, что стояла спиной в центре, тоже стала разворачиваться.

«Не может быть. Это сон», — беспомощно подумала Лена.

Она все еще в больнице, так и не очнулась после операции. Или пришла в себя, но под влиянием анестезии мозг выкидывает коленца.

Телефон звонил. Лена, двигаясь, как механическая кукла, ответила на вызов.

— Лена, ты что-то пропала! Уходи оттуда, дочка, дурное там место. Я слыхала, в зеркала вообще долго смотреть нельзя, а уж если старуха туда поймала тварь какую-то, то уж точно. — Мать умолкла, а потом злорадно произнесла: — А вообще забудь. Все равно поздно уже. Попалась птичка в сети!

Лена вскрикнула и выронила трубку. Кто говорил с ней маминым голосом?!

Она завертелась на месте — и десятки ее отражений тоже задвигались, но только вразнобой. Задергались, словно их била судорога, тела искривлялись, лица скалились в улыбках, похожих на саркастические, глумливые гримасы.

Лена закричала, закрыла ладонями глаза. Она ничего не соображала от ужаса. Такого не могло происходить — почему же происходит?!

Некоторое время молодая женщина стояла, не видя ничего, окунувшись в темноту. А потом решилась отнять руки от лица. Теперь отражения почти во всех зеркалах были нормальными, послушно повторяли Ленины движения: она повернула голову — и они повернули, Лена убрала прядь со лба, облизнула губы — и они следом.

«Почти во всех» — это потому, что в трельяже отражения были иными.

В правом Лена увидела своего отца. Она плохо его помнила, в последний раз они виделись, когда Лена была подростком, а после развода родителей не встречались ни разу. И на похороны к нему Лена с мамой не ездили.

Но все же на старых снимках она его видела не раз — и тот, кого она увидела в зеркале, был пародией на симпатичного парня с правильными, выразительными чертами лица. Фигура, облаченная в белую рубашку, черный пиджак и брюки, вероятно, костюм для погребения, скрюченная, высохшая, с почерневшим, морщинистым лицом, выглядела жутко. Существо сверлило Лену взглядом, в котором злость соседствовала с хитростью, тонкие губы дрожали и кривились, точно обитатель зазеркалья не знал, изобразить ему улыбку или оскалиться, как бешеный пес.

Из зеркала с левой стороны на Лену смотрела покойная бабушка Наташа: белый платочек, светлое платье, тапочки. Наверное, в гробу бабушка выглядела благостно и смиренно, когда соседи подходили проститься с нею, провожая в последний путь. Только сейчас никакого покоя на лице не было — возможно, потому что покоя после смерти она так и не обрела, смотрела на внучку с той же плотоядной злобой, что и ее сын.

А в центральном зеркале отражалась сама Лена. Зеркальная копия щерилась широкой безумной улыбкой, стояла и смотрела пристально, приблизившись вплотную к поверхности.

«Это та нечисть, сгубившая отца и бабушку, приняла мой облик», — подумала Лена.

— За что? — прошептала она. — Я ведь ничего не сделала.

Лена уже понимала, чем все кончится: она умрет, тело ее окажется на кладбище, а душа — в темном зазеркалье.

А если…

Не раздумывая, повинуясь порыву, она изо всех сил швырнула телефон в центральное зеркало. Оно разбилось, разломилось, как ледяная корка на воде, осыпалось на пол. Отражение Лены исчезло, и на долю секунды молодая женщина подумала, что спасена, что все получилось и можно будет уехать, забыть, убедить себя: это лишь почудилось на нервной почве, как любила говорить мама.

Но если бы все было так просто!

Только в тот миг, когда ничего уже было не изменить, Лена подумала: если зеркала были тюрьмой, в которой бабушка надеялась удержать нечисть, то она, Лена, только что выпустила заключенных наружу, освободила, открыла двери камер.

Отражения во всех зеркалах, что находились в комнате, пришли в движение — и движения эти они не повторяли за Леной. Фигуры, обитавшие на той стороне зеркал, принялись аплодировать. Они хлопали в ладоши, все одновременно, и ритмичные хлопки звучали всё громче, переходя в овации. Лена снова закричала, заметалась по комнате, она билась в дверь, понимая, что ей не выбраться.

Оглушительные аплодисменты внезапно смолкли — и следом за этим зеркала стали биться одно за другим. Град осколков обрушивался на пол, кругом гремело, грохотало, звенело.

«Когда разобьется последнее зеркало, меня уже ничто не спасет», — отстраненно подумала Лена.

Соседи придут и увидят ее мертвое тело, лежащее посреди груды осколков. Вот чем все кончится.

Но ведь есть еще окно! Лена бросилась к нему в последней попытке спастись. Схватила стоящий возле окошка деревянный стул и швырнула в стекло.

Оно тоже разбилось. Только в открывшемся проеме Лена увидела не двор, не растущую там сирень, не забор.

Перед ней клубилась тьма — та самая тьма, которая через мгновение поглотила Лену, забрала, чтобы больше уже не отпустить.

Мимо компаний парней и подростков Валентин всегда проходил, внутренне сжавшись. Давно вышел из детского возраста, но всё в душе переворачивалось, когда местные гопники окидывали его презрительными взглядами, насмешливо и зло щурили глаза, матерились, цедили слова сквозь зубы.

Он ждал: вот-вот его остановят, скажут что-то оскорбительное, заржут грубыми голосами, поэтому по привычке вжимал голову в плечи, безуспешно стараясь стать как можно незаметнее. В такие моменты ему казалось, что он переваливается с ноги на ногу еще сильнее обычного, поэтому уродство, хромота, неуклюжесть становятся еще заметнее, и никакой он не Валентин Петрович сорока двух лет отроду, а забитый мальчишка, которого прозвали Валькой Косолапым.

Поганое прозвище привязалось еще в садике. Как-то стишок разучивали:

Выглядела Саша ужасно. Лиза смотрела на нее и не узнавала. Волосы сальные, тусклые, глаза пустые, кожа серая, как пеплом присыпанная, еще и губы простудой обметало.

Подруги не виделись несколько месяцев, всё времени не было, а вчера Саша позвонила и попросила о встрече. Сказала, нужно увидеться. Срочно.

Теперь они сидели в маленьком кафе, и Саша кусала губы, видимо, не зная, с чего начать. Лиза пристроила сумочку, сняла пальто, уселась. На столике перед ними стояли пирожные и круассаны, которые заказала Саша, пришедшая раньше подруги.

— Ты заболела, что ли? Что с тобой творится? — Лиза понимала, что невежливо так говорить, но не могла скрыть потрясение.

Саша обхватила ладонями чашку с горячим какао, словно пытаясь согреться. Посмотрела в окошко, потом снова перевела взгляд на подругу.

— Я знаю, как выгляжу. Страшилище самое натуральное. Может, это порча? — Она жалко улыбнулась. — Ты веришь в такие вещи?

— Какие — такие?

— Колдовство, ведьмы, черная магия.

— Саш, ты чего несешь? — громко, грубовато спросила Лиза.

Официантка, которая подошла спросить, все ли в порядке, вздрогнула, покосилась на нее и отошла.

Лиза и правда была в шоке. С Сашей они дружили с восьмого класса, в детстве и юности жили в соседних домах. Саша так и жила там же, только теперь, после смерти матери, одна, а Лиза вышла замуж и переехала к мужу, в другой конец города.

Саше и Лизе через три года исполнится тридцать. Лиза сейчас сидела дома, уволилась из компании по производству соков: муж отлично зарабатывал. Саша о замужестве не думала, с головой ушла в работу.

Была она экономистом, работала в банке и всегда, с юных лет, отличалась прагматизмом. Слышать от нее про черную магию, порчу и прочие глупости было настолько странно, что Лиза подумала, уж не ослышалась ли она.

Саша поморщилась от окрика подруги.

— Извини. — Лиза покачала головой. — Я не понимаю…

— Конечно, не понимаешь, — горько сказала Саша. — Никто не понимает, пока сам не столкнется.

— С чем? Расскажи, я больше не буду орать. Но ты реально плохо выглядишь. Надо, наверное, врачу показаться.

— Я сдавала анализы. Полное обследование прошла. У меня идеальное давление и ничего не болит. Я здорова! — Она усмехнулась. — Я просто скоро чокнусь или помру.

Лиза молчала, чтобы снова не ляпнуть что-нибудь, и откусила кусок круассана. Саша сделала глоток какао, но, судя по выражению ее лица, напиток не понравился: она скривилась и поставила чашку на блюдце.

— Да-да, не смотри на меня, угощайся. У меня аппетита нет, а ты бери пирожные, — сказала Саша, — круассаны, кстати, с шоколадным кремом. Ты же любишь.

— Люблю, спасибо. Так что произошло?

— Я затеяла это чертово расхламление, — негромко проговорила Саша. — В соцсетях всякие коучи и мотиваторы только и трубят об этом. «Освободи пространство для новой энергии», «Ненужные вещи тянут из нас силы», «Избавься от старого хлама — впусти в себя новое, измени жизнь к лучшему».

Лиза понимающе кивнула. Она сама подумывала о чем-то подобном.

— Короче, я и повелась. Решила выбросить, раздать и продать все, что годами пылилось в шкафах. Многое просто на помойку отнесла — несколько мешков старья набралось. Некоторые шмотки, игрушки — чего только не хранилось на антресолях! — в благотворительный магазин отнесла. А часть вещей на продажу выставила. Мамины старые сервизы, лампу — ту, помнишь, с синим абажуром; лыжи — все равно не буду на них ходить, лучше абонемент в зал куплю. И кое-что из одежды — полушубок, куртку кожаную, несколько платьев, обувь. Что-то давно мало стало, не налезает, а что-то купила и не носила.

Лиза слушала, думая, что у Саши даже голос изменился: невыразительный стал, глухой, безжизненный.

— Написала объявления, но особо не надеялась, что купят. Однако покупателей на удивление много оказалось, — продолжала Саша. — И сервиз купили, и лампу. А потом пришла она. Та женщина. Знаешь, безликая, серая, как моль. Бывают такие люди, смотришь на них — вроде и видишь, а через минуту вспомнить не можешь, как они выглядят. Сумочка из дешевого кожзама, пальтишко стандартного покроя, шапка волосы скрывает, лицо — как стертая монета, зубы только запомнила — мелкие, мышиные. Она сказала, что ищет платье для дочери, и ей понравилось то, которое я продаю.

Саша запнулась, снова схватилась за чашку, как за спасательный круг.

— Покупательница имела в виду сиреневое платье, я его на выпускной в универе покупала. Помнишь? Шелк, открытые плечи, мама на него ползарплаты угробила. Тогда казалось — шикарное, а теперь смотришь — китч, безвкусица. Один раз покрасовалась в нем — и всё, висит на вешалке. А той женщине зачем-то понадобилось. Схватила его так, будто это не старая тряпка, которая давно из моды вышла, а прямо вещица от-кутюр. И туфли белые забрала. Они жутко неудобные, хотя и дорогущие были, но в них только сидеть и можно. К платью подходят, но я честно предупредила: ходить в них трудно. А тетка эта поглядела на меня и улыбнулась. Это, говорит, неважно, никакого значения не имеет. Я немножко удивилась, думаю, вот так забота о дочери, но не мое же дело, верно?

Лиза неуверенно кивнула. Саша этого даже не заметила, она словно бы и обращалась-то не к подруге, а к себе самой.

— Женщина деньги отдала и спрашивает, мол, а не продаю ли я заодно и украшения какие-нибудь, может, есть подходящие? А я так-то бусы продавала, пару браслетов, сережки. Показала ей. Она взяла серебряный браслет и серьги, комплект с аметистами. Камушки фиолетовые, говорит, хорошо к платью. Заплатила, сколько я просила, торговаться не стала, отдала деньги и ушла. Я, дура, еще порадовалась, что за один раз сразу столько всего продать умудрилась.

Саша замолчала и пару минут сидела, задумавшись.

Лиза ела пирожное — вкусно было, да и кофе отличный. Саша к еде не притронулась.

— Началось все дня через три, не сразу. Я поначалу и не связала это с той теткой. Думала, усталость накопилась, стресс. Вечно же во всём эти вещи виним, да?

И часто мы правы, в этом дело, подумалось Лизе.

— Чувствовала себя разбитой. Утром проснусь — уже устала, с кровати себя стащу с трудом, умоюсь, на работу идти сил нет. Аппетит пропал. На что ни посмотрю — от всего воротит. У еды будто вкус другой стал. Яичница кажется приторной, суп горчит, от сладостей тухляком тянет. И голова вечно тяжелая, мутная, соображаю плохо. Пошла к терапевту, анализы сдала, обследовалась. Все в порядке, доктор говорит, и тоже про стресс вещает. Только я уже догадалась: не в нем дело. Мне сон стал сниться. Боюсь спать ложиться.

— Что за сон?

— Всегда одно и то же. Темное, тесное пространство. Я лежу и не могу пошевелиться. Вот буквально ни голову повернуть, ни ногу согнуть, ни руку поднять. Как будто связанная. Темно, не видно ничего. Пахнет сырой землей. Я откуда-то знаю, что на мне то самое сиреневое платье, ткань липнет к коже, как мокрые бинты. И туфли те самые на ногах, жмут страшно, мне больно, хочется сбросить их, а никак. Потом я слышу стук. Тяжелые, глухие удары. Все громче, все чаще, и мне с каждой секундой все труднее дышать. Я открываю рот, хочу закричать — и понимаю, что рот забит песком. Просыпаюсь вся мокрая, трясусь, мне и жарко, и холодно одновременно. Успокоюсь кое-как, засну — и все по новой.

Лиза сочувствовала Саше, но не понимала, почему та упорно винит в происходящем постороннюю женщину. Бессонницу, дурные сны, плохое самочувствие объяснять происками ведьмы, серьезно? Все-таки при всей своей практичности, при всем уме Сашка всегда была чуток с приветом. То в акциях за чистоту города участвует, то волонтерит по субботам в доме престарелых, то уедет в горы искать себя и медитировать. Лиза доела один круассан, подумала и принялась за второй.

— Пару недель назад дома начались странности, — продолжала нести околесицу Саша. — Даже если я включаю все лампочки, тьма не рассеивается, скапливается в углах. Сколько ни проветривай, в комнатах душно, запах сильный, сладковатый, а чем пахнет, не понять. И тени. Боковым зрением то и дело промельк вижу. Обернешься — никого. Однажды проснулась утром, а на столике возле кровати лежит иконка. Маленькая такая, женщины в сумочках носят, старая, потемневшая. И с той поры я постоянно нахожу в квартире вещи, которых у меня никогда в помине не было! То пучок сухой полыни, перевязанный черной ниткой, на кухонном столе лежит. То сшитая из тряпок кукла без глаз: я покрывало откинула, собралась спать ложиться, а эта мерзость — на подушке! Позавчера вернулась с работы — в прихожей стоят старые, разбитые женские сапоги. Чужие, не мои. Лиза, я живу одна! Дверь, уходя, на три замка запираю!

Это впрямь было непонятно, но кто поручится, что Саша в помутненном сознании сама все это домой не притаскивает? Она ведь не в себе, сразу видно. Глаза бегают, руки трясутся. Лиза уже жалела, что пришла. Да, друзьям помогать надо и все такое, но, строго говоря, они уже вовсе и не близкие подруги, как когда-то. Жизнь развела: встречались редко, не перезванивались. Так уж, по старой памяти общались время от времени.

Лиза доела второй круассан. Очень вкусно, конечно. Еще бы и пирожное съесть, но ведь столько калорий во всех этих сладостях, подумать страшно. А скоро весна, пора худеть.

Саше, по всей видимости, так кусок в горло и не лез. Она не притронулась к вкусненькому, только изредка прихлебывала давно остывший напиток.

— Но самое страшное — записки, — сказала Саша, открыла сумку и выудила оттуда помятый клочок бумаги.

Положила на стол, разгладила. На листке в клеточку кривым, прыгающим почерком было выведено: «Платье впору. Покажи дорогу».

— Видишь? Это мой почерк. Я сейчас редко пишу от руки, больше на клавиатуре, как ты понимаешь. Но уж свой почерк всегда узнаю! Черточка над «т», характерная «р» с хвостиком. Я писала, сто процентов! Но когда? Как? Такие бумажки я нынче нахожу повсюду: на холодильнике, в карманах, под подушкой.

Лиза все-таки взялась за пирожное. Не пропадать же добру, раз Саша не ест!

— И что ты об этом думаешь? — спросила она.

Саша обреченно пожала плечами.

— Мне кажется, внутри меня живет кто-то другой. Тот, кто… — Она пристально взглянула на Лизу. — Кто должен уйти под землю. Лечь в могилу.

Господи, какой бред.

— Саш, физически ты, может, и здорова, но психиатр бы тебе не помешал, — прямо сказала Лиза. Сколько можно миндальничать? — Я понимаю, тебе снится, что ты в гробу, но это сон! Игра мозга. Может, тебе работу сменить? Ты чувствуешь себя запертой в обстоятельствах, несчастной…

Она поперхнулась, проглотила кусок пирожного, сделала глоток.

— Возможно, ты права, — согласилась Саша. — Спасибо, что нашла время, встретилась со мной, выслушала.

Внезапно она поднялась со стула, потянулась за курткой.

— Доедай, я заплачу, я же тебя пригласила. Ты не спеши, а мне пора.

Лиза, которую стало тяготить общество Саши, тем не менее была немного уязвлена, когда та столь стремительно собралась и покинула ее. Вывалила на подругу весь этот винегрет из снов, домыслов и страхов, а потом — спасибо, до свидания. Лиза видела, как подруга бежит по улице прочь от кафе, вжимает голову в плечи, скрывается за поворотом.

«Нахалка. Придурочная. Позови меня еще!» — сердито думала Лиза.

Спокойно доела, допила кофе и вскоре тоже покинула кафе.

А Саша тем временем вернулась домой. Оказавшись в своей квартире, прижалась спиной к стене, прикрыла глаза.

Она не рассказала Лизе обо всех ужасах. О том, как обнаружила в постели мокрый кладбищенский венок из искусственных цветов. Как утром, встав с кровати, увидела грязные следы в коридоре, словно кто-то прошелся по линолеуму босыми ногами. Как стала привыкать к запаху разложения, теперь постоянно окутывавшему некогда уютную квартиру.

Веришь ты в черную магию или нет — это не имеет значения. Она существует независимо от твоей веры. Саша теперь знала это. Как знала и то, что у нее был только один выход, если она хотела выжить.

Несколько ночей назад, проснувшись от очередного кошмара, Саша поняла, что ей следует делать. Как она сразу не додумалась? Это же очевидно: надо попробовать найти женщину, которая обрекла ее на этот кошмар, которая забрала Сашины вещи, а вместе с ними — жизнь.

Саша не стала ждать рассвета, боялась только, что номер окажется выключен, заблокирован. Но страшилась напрасно. Покупательница ответила.

— Что вы со мной сделали? Это вы виноваты, не отпирайтесь! Я продала вам свое платье и все остальное, а теперь…

Саша говорила торопливо, сбивчиво, она думала, незнакомка, лицо которой начисто стерлось из памяти, примется возражать, пошлет ее куда подальше, но та слушала, не перебивала. А потом выдала:

— Ты верно догадалась. Все из-за меня. Но ты не подумай, ничего личного. Против тебя я ничего не имею, мне тебя очень даже жаль, я не хотела, чтобы ты мучилась. Но дочку-то жальче.

Саша опешила.

— Какую еще дочку?

— Мою. Мариночку. Не должна она была умереть так рано, всего-то двадцать пять было. Ругались мы, ссорились каждый божий день. Мариночка связалась с плохими людьми, пропадала целыми днями где-то, не училась и не работала, всякое такое, сама понимаешь. А кончилось тем, что довели ее до греха, руки на себя наложила. Не в своем уме была, мне сказали, вещества какие-то, а я и не понимала, пока…

— Я-то тут при чем? — перебила Саша.

— Упокоиться Мариночка не могла. Отпеть ее не разрешили. Сама ведь, сама, понимаешь? Каждую ночь в зеркалах ее, бедную, видела. Хоть и померла, а по дому блуждала: то в углу стоит ночью, то у кровати моей сидит. Потерялась между миром живых и мертвых, не могла найти дороги. Помочь ей надо было, понимаешь?

Саша не понимала, о чем и сказала.

— Я и в церковь ходила, священнику в ноги падала: спаси! Ничем не помог. Тогда я стала искать, кто сумеет Мариночке дорогу указать. Ведьму нашла. А та говорит: нужен обряд «перекладывание савана». Трудно, но можно его сделать. Придется, говорит, очистить душу той, кто померла от своей руки и без отпевания осталась, а после проводить в иной мир. И требуется для обряда девушка — ровесница Мариночки, примерно похожая внешне, да к тому же согласная отдать мне, матери, передать с рук на руки вещи, которые на теле своем носила! Представляешь, как сложно было найти? А еще и времени ведьма дала немного, нужно было успеть до сорокового Мариночкиного дня. Оставалось тогда меньше недели! Где искать? Как? Я до ручки дошла, подходила на улице к девушкам, просила продать мне одежду. — Женщина вздохнула. — Уже не думала, что найду, отчаялась, а тут ты со своим объявлением! И ведь почти ровесница, и по виду похожа — волосы темные, длинные, карие глаза, и вещи отдала.

— Вы переодели покойницу в мое платье и… и все остальное?

— Ох, чего мне это стоило! Ночью на кладбище пойти, девочку свою из земли поднять. Ладно, на что только мать не пойдет ради дочери! Не одна была, с ведьмой, она обряд прямо там и провела. И всё — упокоилась душа. Ушла моя Мариночка, перестала в зеркалах появляться, из темных углов шептать. Сработало.

— Сработало? — закричала Саша. — Да вы хоть понимаете, на что меня обрекли? Ведьма вам сказала, чем это обернется для меня?!

— Виновата я перед тобой, — грустно сказала женщина. — Думаешь, не понимаю, что это неправильно? Ты, выходит, Мариночке помогла, а теперь сама на кладбище попадешь. Я потому и не заблокировала номер твой. Могла ведь, и ты бы меня в жизни не нашла.

Саша поняла, что это правда.

— Вы, значит, ждали моего звонка?

— Я как подумала: сама-то звонить не стану. А если ты позвонишь — выходит, догадалась, тогда расскажу все, как есть, без утайки. Тоже ведь грех на душу брать не хочу. Расскажу и подскажу, что сделать можно. Авось и ты спасешься.

— И что же можно сделать? — спросила Саша.

— Сама-то я не знаю. Откуда? А вот та ведьма, что мне помогла, должна знать. Я тебе телефончик дам, запишешь?

Саша, разумеется, записала.

И позвонила.

И отдала ведьме все накопления: а как иначе, если хочешь жить?

Сейчас, стоя в прихожей, она улыбнулась и вдохнула поглубже. Ведьма не обманула: магия действует! Запах, который прочно поселился в квартире, как ни проветривай, исчез без следа.

Саша прошла по комнатам: никаких страшных находок. И не будет их больше, ведьма обещала.

Час спустя Саша вышла из душа, пригляделась к своему отражению. Кожа снова стала гладкой, порозовела, в глазах появился блеск. Она улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Лиза.

Подруге придется нелегко: она станет болеть, спать все хуже, ссориться с мужем. Возможно, пить начнет или еще как-то разрушать себя. Это случится не сразу, не в один день, а постепенно, на всё про всё уйдут недели и месяцы, говорила ведьма, — и у Лизы точно не хватит ни мозгов, ни воображения, чтобы увидеть связь между своим состоянием и давней встречей с несчастной подругой. И с тем, что она съела круассаны и пирожные.

Саша надеялась, Лиза отведает хоть пару кусочков, но та слопала все, что предложила Саша. Она пришла заранее, заказала любимую Лизину выпечку, подсыпала то, что дала ведьма. И поведала грустную свою историю, в которую Лиза не поверила, само собой. А почему бы и не рассказать, как есть?

Только вот если Лиза и додумается, и позвонит, и спросит, как сделала сама Саша, ничего она ей не скажет. Все станет отрицать и никакого выхода не предложит.

— Воспользуешься своими советами, подружка, — проговорила Саша, разглядывая себя в зеркале. — Анализы сдашь, по врачам пройдешься, психиатра не забудешь. И про стресс сама себе расскажешь, и про необходимость перемен.

Саша с радостью увидела, что простуда на губе исчезла, оставив лишь легкий красноватый след, который тоже скоро пропадет.

Фантастика!

Все, что ни делается, к лучшему. Не случись всего этого кошмара, так бы Саша и страдала от унижения и обиды, так бы и пыталась отвлечься поездками в горы и медитацией, с помощью пресловутого «расхламления» старалась бы изменить жизнь к лучшему.

Да, пришлось помучиться, зато теперь все хорошо, а лучше всего — что Лиза в итоге получит по заслугам. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Ведьма сильная оказалась, знающая. Она сказала, что порчу наведенную, кладбищенскую, снять сложно, но можно. Только законы физики работают и в магии: если с Саши порчу снять, то куда-то она должна деться, не раствориться же ей в воздухе! Если где-то убыло, то где-то и прибавиться должно.

И стоило ведьме это сказать, как Саша сразу поняла, на кого нужно порчу переложить, кому отдать «подарочек».

Эх, Лиза, Лиза…

Подруга детства, которая всегда была рядом, — как выяснилось, слишком близко. Лучшая подруга, которая оказалась мерзкой предательницей, паразитом, присосавшимся к Сашиной судьбе.

Во время размолвки Саши и Кости Лиза очень вовремя оказалась возле него. Утешила, влезла ему под кожу и в его постель, а в итоге Саша через полгода получила приглашение на их свадьбу.

— Теперь, милая Лиза, ты на собственной шкуре ощутишь все последствия своего поступка, — проговорила Саша. — Посмотрим тогда, куда побежит за утешением твой муженек.

Она еще раз торжествующе улыбнулась, вышла из ванной комнаты и погасила свет. На душе было спокойно и легко, как никогда.

Я не могу найти объяснения тому, что случилось, не могу рассказать — мне не поверят, выбросить из головы не могу тоже. Ночами лежу, смотрю в потолок, прокручиваю детали. И боюсь, очень боюсь, каждую минуту, что они придут. И тогда со мной случится то же самое, что произошло с моим другом.

Тем вечером Марат заявился около семи. Я недавно вернулся с работы, устал, мечтал поужинать и остаток вечера тупо пялиться в ноутбук. Фильм, шоу, котики, бокс — неважно, лишь бы не думать, отключить голову, как говорится.

Но не вышло. Едва успел ботинки снять да куртку на вешалку пристроить, как Марат нарисовался.

Мы с ним друзья. Раньше были близкими: учились в одном институте, одногруппниками были, да и после окончания учебы несколько лет постоянно встречались, перезванивались, проект один замутили и реализовали.

А потом жизнь развела — бывает такое. Марат женился, дочь у него родилась, а я холостяк. Сложно стало пересекаться по пятницам, на выходные куда-то выбираться, пиво после работы пить. Его жена Вика была против общения мужа с холостыми друзьями, все время боялась, что с пути истинного ее Марочку собьют, вместо рыбалки в сауну с девицами заманят. Меня она особенно люто невзлюбила почему-то.

А мне, если честно, непонятно было, что он в этой Вике нашел: ограниченная, недалекая бабенка, чьи интересы не простирались дальше кухни, шмоток и женских журналов. Внешне — тоже простенькая, лицо круглое, как у матрешки, нос большой, вздернутый; глаза, правда, выразительные, синие, я даже, грешным делом, подумал: линзы, но нет, свой цвет. И волосы пышные, густые, блестящие.

Получается, за глаза и волосы Марат ее выбрал? Впрочем, глупости все это, любовь не спрашивает. Полюбил, стало быть.

Ну в сухом остатке мне не нравилась жена Марата, ей не нравился я — поэтому мы с ним толком не общались. Перебрасывались сообщениями; уже и не вспомнишь, когда в последний раз встречались, и я был сильно удивлен, увидев его на пороге квартиры.

— Можно? — спросил Марат.

— Само собой.

Он вошел. С ним что-то происходило, но я пока не понимал, в чем дело. Явно проблемы — со здоровьем, в семье или финансами, но в лоб спрашивать неудобно было, и я ждал, что он сам скажет.

Однако Марат молчал. Прошел в комнату, сел на диван. Скукожился как-то, будто стремился занимать как можно меньше места, ноги поджал. Надо сказать, Марата душой компании никогда нельзя было назвать, он человек сдержанный, рассудительный, спокойный. От такого ждешь, что поможет, подскажет, посоветует. Именно поэтому то, что сейчас он буквально излучал страх, неуверенность и скованность, меня, признаюсь, напугало.

— Мара, что с тобой? — спросил я. — Случилось что-то?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сцепил руки в замок, опустил голову и тихо проговорил:

— Я хочу тебе рассказать. Тебе — больше никому. Мы с тобой не виделись в последние несколько лет, так что ты не можешь быть замешан. У тебя будет непредвзятое мнение. Потому что, мне кажется, все, с кем она в последнее время контактирует, могут заразиться или вроде того. Они… Ох ты, Господи!

Он произнес последнюю фразу громко, отчаянно.

Мне стало не по себе. Что он несет? Теория заговора. «Заражаются»? Он ведь это сказал?

— Мара, давай по порядку.

— Только дай слово, что не будешь меня к докторам отправлять. То, что я расскажу, полный дурдом, но уверяю тебя, я не болен. И к врачу сходил, на всякий случай. У меня и справка имеется.

Марат усмехнулся. Фраза про справку из какого-то старого фильма, не помню, из какого.

— Никаких врачей, уговорил, — хмыкнул я, надеясь разрядить обстановку, но Марат, по-моему, и не услышал моих слов.

— Сейчас февраль, а это в октябре началось. У Вики мать заболела, потом умерла. Она уехала к ней в деревню — сначала ухаживать, затем хоронить. Вернулась в середине ноября. И это была не она. Не моя жена.

Здрасте, приехали, подумал я, но промолчал, чтобы не перебивать.

— Ты видел когда-нибудь ролики про скинуокеров?

— Про кого?

Кажется, «скин» в переводе с английского означает «кожа».

— Не видел, значит. Жуткие такие ролики про то, что люди или животные внезапно начинают вести себя необычно, нетипично. Допустим, хозяин просыпается ночью и видит, что его пес сидит возле него и смотрит в упор. Или домашний кот принимается ходить на двух лапах. Суть в том, что внутри уже обитает нечто, монстр, который нацепил кожу твоего пса, кота или даже близкого человека и разгуливает в ней. Я погуглил, скинуокер — это существо из индейской мифологии, скинуокером может быть колдун, ведьма, а еще им может стать и обычный человек, если совершит страшное преступление. В общем, это настолько ужасающее создание, что о нем даже вслух говорить опасно.

— Но ты сам сказал — это миф. Тем более фольклор — индейский. От нас до североамериканских широт и их обитателей далековато, — сказал я.

Думал, Марат хотя бы улыбнется, но ошибся.

— Неважно, как они называются, откуда эти твари родом, но главное, что моя жена — больше не человек.

Сильное заявление, подумалось мне.

— Я встретил Вику рано утром на вокзале, она на поезде приехала. Полсуток протряслась, я думал, вымотается, в поезде особо не отоспишься, сон у нее чуткий. Смотрю — идет ко мне, и походка странная. Знаешь, будто одной ногой за другую запинается. Шаркающая походка, неуверенная. Говорю, как ты? Устала? Она посмотрела на меня пристально и улыбнулась. И молчит. А так-то Вика тараторка. Я чемодан взял, сумку, пошли мы. Прошли несколько метров — и она отвечает: «Устала». Как будто все это время думала над ответом, сообразила, наконец, что сказать. Но я значения тогда не придал. Сели в машину, поехали. Она стала головой вертеть. Увидит дом, например, большой, или другое необычное здание — смотрит на него и следит взглядом, пока мы его проезжаем, и прямо шею выкручивает, провожает. Потом голову на место повернет — на новый объект смотреть, и так далее, только и сидит, головой крутит. Молча все это, сосредоточенно. Я не знал, как это понять, говорю, смотри шею себе не сверни, соскучилась по городу, что ли? Она в ответ рот открыла и смеяться начала. Хохочет, заливается, громко так. Потом перестала резко и говорит: «Моя шея в порядке». И все, ни слова больше, пока не доехали.

Дома Вика некоторое время слонялась по комнатам этой своей новой заплетающейся походкой. Я стоял в прихожей, а она, как челнок, заходила то в ванную, то на кухню, то в комнату дочки, то в гостиную. Просто зайдет — выйдет, зайдет — выйдет. Я спросил, не хочет ли она переодеться, помыться, поесть, отдохнуть с дороги.

Услышав вопрос, Вика застыла и стояла минуты две, как будто не могла сообразить, что от нее требуется. Потом стала раздеваться. Прямо там, где стояла. Причем пуговицы не расстегивала, а срывала, и они сыпались на пол, и одежда рвалась. Я не выдержал, подскочил к ней, закричал, мол, ты что, с ума сошла, в чем дело. Тут дочь от подружки вернулась, у нее лучшая подруга и одноклассница двумя этажами выше живет. Представляю, что она увидела: мать полураздетая, встрепанная, одежда рваная, пуговицы с мясом оторваны. Испугалась, я стал успокаивать, а Вика стоит, смотрит, голову к плечу склонила, по-птичьи так. И говорит потом: «О, это детка пришла». Никогда она Алису так не называла. Дочь аж рыдать перестала от удивления. А Вика ушла в ванную и оставалась там часа три, уж не знаю, с какой целью.

Я не знал, как поступить. Вика не была на себя похожа — и в то же время это ведь все равно была она: ее рост, фигура, волосы, лицо.

Мне казалось, она сходит с ума, с головой нелады. Например, ее вкусы в еде. Яйца и мясо она ела сырыми, рыбу тоже. Могла сварить огурцы, накрошить нам всем в тарелки лук и сырую картошку. Перестала пить любые напитки, кроме воды и молока.

Много раз она вдруг замирала, смотрела прямо перед собой, не моргая, приоткрыв рот, свесив руки, напоминая сломанную игрушку.

Прежде Вика носила очки, у нее испортилось зрение. Теперь очки ей стали не нужны. Мы не виделись больше месяца, и вообще-то я соскучился по жене, но к этой, новой Вике не мог заставить себя прикоснуться. Кожа у нее была холодная, влажноватая, напоминала мокрую глину, а волосы, ее прекрасные волосы странно пахли — тонкий, но ощутимый звериный запах.

Как-то ночью я проснулся и увидел, что Вики нет рядом. Мы спим на диване в гостиной, я подумал, она пошла в туалет. Ждал, ждал, когда она вернется — тоже хотелось туда, и в итоге встал. Вышел из комнаты и понял, что в туалете свет не горит, жены там нет. Я заглянул к дочери и увидел Вику. Даже не знаю, как это описать! Жена стояла, низко наклонившись над кроватью Алисы, над изголовьем, приблизив лицо к ее лицу. Просто стояла, а услышав, что я вошел, обернулась.

Клянусь, ее голова повернулась слишком сильно, прямо вывернулась, я потом пытался повторить — и не смог. А глаза сверкнули красноватым огнем.

— Послушай, Мара, так свет мог упасть, фонарь под окном или…

— Да перестань! Как будто я не пытался себя успокоить! Слушай, прошу тебя, не перебивай. Понимаю, я взрослый мужик, сильнее ее, что она могла мне сделать? Но такой страх меня взял! И все же за дочку больше испугался. Отойди, шепчу, что ты там встала. Вика разогнулась в полный рост, развернулась на пятках и вышла. Я остаток ночи просидел в кресле в комнате Алисы. Утром говорю жене, да что с тобой, я тебя не узнаю, а она ничего не ответила. На работу не ходила, домохозяйка; что делала днем, пока нас с Алисой нет, понятия не имею.

Еще однажды ночью (спать я стал плохо, просыпался постоянно) услышал, что Вика на кухне. Погремела, посудой позвенела — и обратно пошла. Не на двух ногах, а на четвереньках, как животное. Быстро-быстро бежит, шлеп-шлеп ладонями по полу. Я, каюсь, закричал с перепугу. А она — ноль реакции, вскарабкалась на диван, калачиком свернулась и заснула.

Говорить мы с ней перестали совершенно. Раньше она болтушка была, ты знаешь, сплетница, меня раздражали все эти новости про соседей, знакомых, звезд разных, но теперь хуже стало. Каменное молчание. И до дочери, до меня дела нет, но при этом вечерами на нее нападало иной раз: принималась за Алисой ходить, буквально по пятам. Это карикатурно выглядело: дочь идет куда-то — и мать за ней, Алиса остановится — Вика за ее плечом.

Дома невыносимо стало, я не мог понять, что творится. Вика сидела взаперти, никуда не ходила, никто ее такой не видел, телефоном она не пользовалась. Не мог же я позвать кого-то и сказать: вот, взгляните, моя жена — вовсе не моя! И за Алису было страшно, она ребенок, восемь лет. В школу сам ее отводил, из школы попросил мать ее подруги забирать (я говорил, в нашем подъезде они живут). Соврал, что Вика болеет, плохо себя чувствует после смерти матери, не может за ребенком присматривать. Скрывал ото всех, сор из избы и всё такое, но главное — думал, время пройдет, лучше ей станет. Вдруг и правда стресс из-за потери близкого человека?

— Мара, а ты не пробовал связаться с ее родней? Узнать, что могло в деревне случиться?

Мой друг махнул рукой.

— Мать ее одна растила. Еще, кроме Вики, сестра есть, одинокая, с матерью жила. Мы с ней не ладим, если честно, Вероника меня терпеть не может. Но все-таки я, конечно, позвонил, спросил. Лучше бы не спрашивал.

— То есть?

Марат потер глаза. Они были красные и слезились.

— Это была не Вероника. На что моя-то Вика болтушка была, а Вероника, сестра ее, трандычиха такая, что уши вянут. Говорит быстро, взахлеб, слова проглатывает, торопится высказать бесценное мнение по любому вопросу. И меня, как я говорил, ненавидит, лается постоянно. А в тот раз я позвонил, она говорит размеренно, тихо, обстоятельно. Правильно, как по учебнику, не запинается, голос ровный. В общем, я понял, что оттуда это тянется, из деревни их. Может, надо было поехать, но меня Вика до судорог пугает, а если там все жители такие? — Марат перевел дыхание. — Водички дашь попить?

Я принес, и он сделал несколько глотков: шумно, пролил на рубашку, руки ходуном ходили. В общем, чем дольше я смотрел на Марата, тем сильнее укреплялся в мысли, что он или под чем-то, или болен. Мы же давно не виделись, я не знал подробностей его жизни. Но здоровый и нормальный человек такое нести точно не станет.

— В общем, примерно месяц я промучился, а в декабре стал замечать, что Вика в норму приходит. Но не в ту норму, какая для Вики прежде была характерна, понимаешь, а в целом. — Марат еще сильнее занервничал, вскочил и снова сел. — Как тебе объяснить? Трудно это. Она становилась похожа не на прежнюю Вику, мою жену, которую я хорошо знаю, а просто на обычную человеческую особь. Так понятнее? То есть перестала передвигаться на четвереньках, замирать, глядя в одну точку, есть несъедобные вещи и все прочее. Но все это сменилось излишней правильностью, механистичностью. Будто та тварь, которая притворялась Викой, постепенно научилась быть человеком, адаптировалась. Но личность Вики, ее душу она все-таки на себя примерить не может. — Марат вздохнул. — Где она, моя Вика, я не знаю. Сейчас рядом со мной робот. Губы в улыбке растягивает, говорит, как нейросеть: вежливо, правильно, по делу, но…

— Постой, Мара, погоди, — не выдержал я, — допустим, все так, как ты говоришь. Но зачем неведомой сущности вселяться в тело Вики, становиться ею?

Он посмотрел на меня испуганно и вместе с тем с досадой.

— Ты не понял, им не конкретно Вика нужна, она же не одна такая: и сестра ее Вероника тоже, и другие люди в тех местах, наверное. Зачем, этого уж я не знаю, но есть, видимо, необходимость чужое тело занять, чужую кожу на себя нацепить. Возможно, это паразит, ему носитель нужен. Или колдовство какое-нибудь. — Марат снова вскочил и забегал по комнате. — Чего ты задаешь эти вопросы? Почем мне-то знать? Мне бы понять, что делать! Потому что на Вике все не кончилось! Теперь и Алиска тоже!

— Ах, и Алиска.

Я, видимо, проговорил это слишком недоверчиво, потому что Марат поджал губы — обиделся. Мне показалось, он уйдет, психанет, и, честно сказать, я только рад был бы. Не поверил другу, устал слушать бессмыслицу.

Но Марату, видно, требовалось выговориться, поэтому он продолжил:

— На зимние каникулы дочка в спортивный лагерь уезжала. Я не мог с Викой оставаться, наврал, что по работе надо уехать, сам был в это время у… — Он быстро глянул на меня и слегка покраснел. — Ну было, куда податься.

Ясно, любовница имеется. Окей, не мое дело.

— Хоть пожил, как человек, эти дни. Успокоился, начал думать, что мне привиделось на нервной почве, принял близко к сердцу, навыдумывал, короче.

«Первая здравая мысль за все время», — подумал я.

— Но потом я вернулся, и стало ясно, что ничего не почудилось, все та же тварь в теле Вики, только теперь она за дочь взялась. Из школы стала сама забирать, и что они вместе делали полдня, пока я не приду, не знаю. Я думал учительнице сказать, чтобы не отпускала Алису с матерью, соседку хотел опять попросить забирать дочь, но это же и странно, и невозможно. Вика — мать, как же ей ребенка не отдадут? И на меня посмотрят, как на дурака. Не передать, до чего мне страшно было, я у Алисы спрашивал, не пугает ли ее мама, но дело-то в том, что сейчас Вика уже никого бы не напугала, она вся стала правильная, как мамаша из сериала. И готовит, и убирает, и за ребенком ухаживает. В общем, где-то месяц назад я вечером домой пришел — а Алиса стоит посреди комнаты, уставившись в угол. В точности, как Вика когда-то. Я не выдержал, заорал, набросился на Вику. Дальше… — Марат растерянно посмотрел на меня. — Я плохо помню. Вернее, вообще не помню ничего. Следующее воспоминание: лежу в кровати, эта тварь стоит и смотрит на меня. Красноватый блеск в глазах теперь уж точно не привиделся. Она говорит мне: «Не пытайся мне помешать. Твоя очередь тоже настанет». Утром Алиса в школу не пошла, Вика осталась с ней дома, наврала учительнице, что дочь болеет. Мне велела уйти.

Марат закрыл лицо руками.

— Я скотина малодушная. Нет других слов. Надо было всеми правдами и неправдами ребенка забирать, уводить оттуда. Хотя, наверное, поздно было — это во-первых, а во-вторых, тварь эта могла и в полицию заявление накатать, что я вроде как похитил ребенка. А я, знаешь, сам не свой был, выпивать начал, на работе замечание сделали пару раз… Мне бы доверия меньше было, чем ей. Вот если бы я ее, прежнюю, когда она себя вела, как чокнутая, как зверюга, миру предъявил, в психушку сдал, тогда да. Спас бы дочь, а так… В общем, с Алисой все быстрее прошло. Может, потому что она ребенок? Или Вика как-то помогала. Я дочку даже не видел толком, Вика от нее ни на шаг не отходила. А примерно дней через восемь она стала точно такая, как Вика. В школе отличница, улыбается во весь рот, на вопросы вежливо отвечает, а глаза у самой мертвые. И по ночам, наверное, алым светятся, я не знаю, я к ней не захожу. Это уже неделю продолжается.

Он замолчал и снова сделал глоток из стакана.

— Уйти надо от них — это уже не мои девочки. Но я надеюсь, может, они где-то там, внутри, есть еще? Живы? Каждый раз домой, как на каторгу, но все равно не могу бросить их. Особенно дочку. Виноват перед ней, вовремя Вику не остановил. И перед Викой виноват тоже. Она ведь как уехала, я обрадовался. У нас не очень ладилось, думаю, отдохну от нее. Женщина у меня появилась, ты уж понял. Там не серьезно все, просто расслабиться хотелось, отвлечься. Ты холостой, не поймешь, что это такое — день за днем, годами с одним человеком жить, а если еще человек этот тебя бесить начал!.. Короче, думал, отдохнем друг от друга с Викой, потом все наладится. Вот и отдохнули.

Марат посмотрел на меня с нелепой надеждой. Словно я мог ему помочь, подсказать, что делать. А что я мог-то? Я продолжал считать, что Мара не в себе, а теперь, после речей про любовницу, решил, возможно, у него муки совести, нечто в этом роде. Чувствует, что предал жену, поэтому находит себе оправдания.

Я ему это и попытался сказать, помягче, чтобы не слишком задеть. Но все равно вышло, будто мораль читаю. Он разнервничался, стал на меня орать, руками размахивать. Я тоже на него наехал, сказал, типа, слушал твой бред, будто делать мне больше нечего, являешься и ведешь себя, как идиот, а я должен время на тебя тратить, иди лечись, психиатр тебе нужен, а не друг.

Закончился наш разговор ссорой. Марат обозвал меня придурком, сказал, что с такими друзьями и врагов не надо, хлопнул дверью и ушел.

По правде сказать, я был на него страшно зол. Потом отошел, стал думать, как позвонить, помириться. Все-таки он хороший человек, выручал меня не раз, а сейчас ему плохо, он пришел ко мне со своей болью, а я не нашел нужных слов, успокоить не сумел.

Пока раздумывал, Марат сам позвонил.

Произошло это где-то дней через десять после его визита.

— Приходи в гости, — сказал он. — Давно не виделись.

Это прозвучало так, словно Марат не хочет вспоминать былое. Знаете, кто старое помянет и так далее, но мне хотелось извиниться.

— Ты прости, Мара, в тот день я был неправ.

— Почему же, наоборот. Я наговорил чепухи, ты имел право меня одернуть и выставить вон. Негоже нарушать личные границы и вешать на других свои проблемы.

Фраза царапнула. «Негоже»? «Личные границы»?

Марат так никогда не выражался. С другой стороны, люди меняются.

И говорит необычно, заторможено, с расстановкой.

Но мне пришло в голову, что Марат мог обратиться к доктору, начать принимать препараты, в этом все дело.

Марат быстро свернул разговор, попросил прийти в субботу, то есть на следующий день. У меня на душе было неспокойно, но я не мог внятно объяснить себе, что меня тревожит, поэтому решил отбросить эти мысли и не дергаться.

В субботу я стоял перед дверью квартиры Марата и Вики.

«Уходи отсюда. Просто уйди», — взывал внутренний голос, но я, что называется, не внял. Позвонил в дверной звонок и стал ждать.

Марат открыл дверь немедленно, будто караулил возле двери. Да не один, а вместе с Викой и Алисой. Когда я увидел их, мне стало нехорошо. Марат широко распахнул дверь, и все трое стояли навытяжку, как на параде. Улыбались. Смотрели в упор. На женщине и девочке одежда в одинаковых серо-сиреневых тонах. Марат в костюме и при галстуке. Серо-сиреневом, ясное дело. Вика обулась в туфли на каблуках. В жизни не видел, чтобы она такие носила.

— Проходи, — сказал Марат.

— Мы так ждали, — проговорила Вика, которая терпеть меня не могла и ни за что изображать радушие не стала бы.

— Вы нам нужны, — это произнесла Алиса, и я едва не заорал от ужаса.

Все трое были такие неправильные, такие ненормальные! Как там Мара говорил? Скинуокеры? Манеры, интонации, голоса, улыбки, одежда, слова — это было ровно то же самое, что собака, которая из темноты пялится на хозяина или кот, который разгуливает по ночам по квартире на двух лапах.

Я попятился — не мог повернуться к ним спиной.

Так и доковылял затылком вперед до лифта.

— Куда же ты? — спросил Марат, и все трое шагнули за порог, двинулись ко мне.

Где этот чертов лифт?

— Не подходите, — предупредил я, — мне пора, я уйду и всё!

— Уйдешь — и ничего не кончится, — сказал Марат.

Лифт приехал, и я ввалился внутрь, нажал на нужную кнопку. Дверцы поползли навстречу друг другу медленно, со скрипом.

— Ты узнал о нас, — прошелестела лже-Вика, — а мы знаем тебя.

— И заберем, — еще шире улыбнулся ее муж.

— Все равно заберем! — выкрикнуло третье существо детским голоском Алисы.

Двери закрылись, лифт поехал на первый этаж.

С того момента прошло десять дней.

Я больше не сомневаюсь в словах своего друга, точно знаю, что он не лгал и не выдумывал.

И что тогда, когда он рассказывал мне свою историю, я видел Марата в последний раз. Потом его место занял иной.

Квартиру выставил на продажу, на работе написал заявление на увольнение. Переехал в арендованное жилье, сменил номер телефона, удалил все профили в социальных сетях.

Я очень, очень надеюсь, что они не найдут меня, что я запутаю следы, как заяц, сбегу от них, от участи, которую они мне уготовили.

Не желая этого, я заглянул во тьму, в черную бездну зла и безумия.

И теперь бездна эта смотрит в глубину моей души.

Смотрит пристально, не отводя взгляда.

Едва взглянув на Эльзу, Лидия Борисовна сразу поняла: добра от нее не жди. Странно, конечно, как Матвей мог на такую кривляку позариться?

Часто матери не одобряют невест своих сыновей, отказываются принимать их выбор. Это неправильно, жить-то им, не тебе, матушка! Улыбнись, подожмись и не лезь — их дело, не твое. Лидия Борисовна все это понимала и была внутренне ко всему готова, но все-таки не к такой вот Эльзе. Умный, образованный, тонкий человек — и столь пошлая девица с ним рядом.

Хотя, надо признать, эффектная, красивая: белокурые волосы волной по плечам, глаза синие, васильковые, носик ровный, фигурка гладкая, голосок нежный. Ангел во плоти.

— Вы слишком много жира и специй в еду добавляете, Лидия Борисовна, — молвил ангел в первый же день, когда сын привел девушку в дом, с мамой познакомить. — Поэтому, наверное, у вас лишний вес. Не критично пока, но… Мой вам совет: нужно готовить более здоровую еду. Я за этим прослежу.

Совета ее никто не спрашивал, но Лидия Борисовна этого говорить, разумеется, не стала. Зачем сходу обострять? Тем временем Эльза обошла квартиру, языком поцокала — места много, трехкомнатная, это хорошо. Комната Лидии Борисовны, комната Матвея, гостиная, кухня, прихожая. Потолки высокие, просторно — оно и понятно, «сталинка». Что приятно, в центре города. Одобрила, в общем.

— Мотя, у вас прелестно, но разного старья много, особенно у матери твоей в комнате, — говорила Эльза Матвею, не утруждаясь тем, чтобы понизить голос. Возможно, полагала, что Лидия Борисовна по причине глубокой шестидесятилетней старости на ухо туговата. — Когда мебель современная, света больше, дышится легче.

Эльза, как оказалось, училась на архитектора.

— Ну слава богу, теперь есть кому жизни меня поучить, посоветовать, как мебель расставить, — сказала позже Лидия Борисовна сыну.

Пошутила. А он в ответ серьезно так кивнул: да, теперь все будет хорошо. Заживем, как надо.

В тот момент Лидия Борисовна масштаба трагедии еще не оценила. Подумала, что Эльза как появилась, так и пролетит через Матвейкину жизнь хвостатой яркой кометой, а потом пропадет.

Только зря надеялась. Не пропала. У Эльзы оказались большие стратегические планы на жизнь — и Матвей, к сожалению, входил в эти планы.

Не удивительно, впрочем. Матвей — завидный жених. Не в том дело, что высокий и симпатичный, таких на свете полно. Матвей был воспитанный, порядочный, образованный, неиспорченный, при этом зарабатывал отлично. А работа — как раз идеальная для такой, как Эльза: зарплата большая, муж дома появляться будет нечасто, свободы не стеснит.

Матвей был пилотом.

— Ты мой орел! — сюсюкала Эльза.

Познакомились они в аэропорту. Говорят, у моряка в каждом порту жена. Про летчиков тоже часто думают, дескать, только и делают, что со стюардессами романы крутят. Но Матвей по характеру был не слишком общительным, обожал свою работу, небо, а помимо работы любил книги и джаз.

Словом, несмотря на возраст — двадцать девять, романтическую (по общему мнению) профессию и привлекательную внешность, Матвей не был искушенным в любовных делах, не крутил с девушками направо и налево. В школе с девочкой одной встречался, потом с сокурсницей — не сложилось, но ничего не поделаешь.

Лидия Борисовна знала: если понравится ему кто-то по-настоящему, если он влюбится, то всерьез и надолго. И надо же было, чтобы «кем-то» оказалась Эльза!

— А родители твои кто, деточка? Где они живут?

— Развелись давно. Отец не знаю, где, мама второй раз замуж вышла. Она в салоне красоты работает.

«Понятно», — подумала Лидия Борисовна, которая тоже растила сына одна.

Но сочувствия к неведомой маме Эльзы не испытывала. Тоже, небось, вертлявая хитрая штучка. Вряд ли это яблочко с червоточиной упало далеко от яблоньки.

Блондинистая Эльза теперь всегда присутствовала в жизни Лидии Борисовны — пусть чаще незримо, но ощутимо. Сын рассказывал о том, какая она милая, что она сказала, что думает по тому или иному поводу. «Эльзе понравилось», «спрошу у Эльзы», «Эльза хочет».

Через три месяца походов по ресторанам, поездок в загородный комплекс «Сапфир» (Эльзе там нравилось), бесчисленных громадных букетов и подарков, которые Эльза принимала благосклонно и именовала «знаками внимания», грянул гром.

— Мам, я понял, что хочу провести с Эльзой всю жизнь. Хочу, чтобы она стала матерью моих детей. Словом, — Матвей сиял, как начищенный пятак, — я сделал Эльзе предложение, и она его приняла.

Лидия Борисовна уже понимала, к чему все идет, но все равно в первый момент настолько растерялась, что не сумела изобразить радостную улыбку.

Сын заметил.

— Вижу, ты не счастлива за меня. Скажи честно, Эльза тебе не нравится!

— Честно? Нет. Она поверхностная, пустая, но расчетливая, хитрая и хваткая. Худший вариант. Особенно для такого простофили, как ты! — не сдержалась Лидия Борисовна, хотя следовало, конечно, промолчать.

Молчание вообще почти всегда золото, а в этом случае — особенно. Разве можно говорить влюбленному мужчине, что его возлюбленная — недостойная женщина?

Мать и сын поссорились. Бывали у них размолвки и раньше, но из-за мелочей, а тут прямо в пух и прах разругались, и после Лидии Борисовне казалось, что Матвей всё стал делать в пику ей, назло.

Позже до нее дошло, что Эльза приложила к этому руку. Будущий муж, видно, по дурости дал понять, что невеста не нравится матери, и та пошла в атаку. В исходе битвы можно было не сомневаться: как известно, ночная кукушка дневную чаще всего перекукует.

Станет Эльза мало-помалу настраивать Матвея против Лидии Борисовны, а закончится это если не разрывом отношений матери и сына, то охлаждением. И каково будет матери, для которой единственный сын — свет в окошке?

«Что делать?» — думала несчастная Лидия Борисовна, глядя, как сын сменил стрижку, стал по-другому смеяться — с дурацким повизгиванием, использовать в речи странные словечки типа «рофл» и «кринж», накупил одежды, которая делала его похожим на расфуфыренного павлина, перестал есть любимые блюда.

И ладно бы ему это нравилось! Но Лидия Борисовна видела, что многие из этих перемен делаются в угоду будущей жене, и сердце ее разрывалось между жалостью к сыну, презрением к его слабохарактерности и злостью на Эльзу, которая лепила из Матвея не пойми что.

— Жить мы будем у нас, ты же не против? Квартира большая, места всем хватит. Я часто отсутствую, а вам вместе нескучно будет. Дальше посмотрим, как сложится.

Сын, наверное, имел в виду ипотеку, но Лидия Борисовна видела в глазах Эльзы неприкрытое желание сбагрить старушку, остаться в этих хоромах.

Свадьбу запланировали на август, и это должно быть торжество века. Раз в жизни бывает, пела Эльза Матвею, перечисляя, чего ей хочется: выездную регистрацию на берегу озера, парные кольца от «Тиффани» из розового золота и платины с паве из бриллиантов, лимузины, эксклюзивное платье от лучшего дизайнера, диадему, как у принцессы Дианы, особое меню в ресторане — желательно средиземноморское, потому что полезно и изысканно, свадебное путешествие в Грецию…

Матвей кивал и готовился все оплатить. Сбережения у него имелись.

— Хочу сделать Эльзе свадебный подарок, — сказал он матери.

— Хорошо, — осторожно ответила Лидия Борисовна, — украшение?

Сын покачал головой.

— Машину куплю. Большие расходы предстоят, но это ничего. — Он бросил на мать слегка смущенный взгляд. — А если не хватит, мы с тобой же копим на круиз, оттуда возьму.

— Это же НЗ! — возмутилась было Лидия Борисовна. — Неприкосновенный запас!

Люди, бывает, на черный день копят, а они с сыном на хорошее собирали, на океанский круиз откладывали.

— Ничего страшного. Я все возмещу. Будет тебе круиз, мам. Позже.

«Ага, как же. И мне будет, и тебе», — подумала Лидия Борисовна, но ничего вслух не сказала. Ясно же, бесполезно.

— Сынок, ты хоть машину-то на нее не записывай. Ну какая разница…

Договорить он ей не дал, возмутился, вдобавок про разговор узнала Эльза.

— Вы меня по себе судите! — расплакалась она, когда они увиделись на следующий день. — Я люблю Мотю, а вы нас разлучить хотите, палки в колеса вставляете. Внушаете ему, что я циничная дрянь!

Слезы лились потоком из васильковых глаз. Сын смотрел на мать, как на врага. Лидия Борисовна поняла, что и машину Эльза получит тоже, в придачу ко всему прочему.

Вскоре, двадцать девятого апреля, у Матвея был очередной рейс. Вернуться он должен был только третьего мая. За пару дней до этого сказал матери, что ему больно видеть, как две самые дорогие ему женщины ссорятся.

— Мам, я хочу, чтобы вы помирились. Мы с Эльзой поженимся, это решено. Мне жаль, что ты против, но придется смириться. Жить мы будем вместе, первое время так уж точно, поэтому, прошу тебя, прояви мудрость. — Он посмотрел Лидии Борисовне прямо в глаза. — Надеюсь, когда вернусь, вы подружитесь. Никаких проблем не будет.

Лидия Борисовна вздохнула и пообещала.

Тяжело, неприятно, но деваться некуда. Создавшаяся ситуация и в самом деле требовала скорейшего решения.

— Эльза, детка, вы с моим сыном скоро поженитесь, мы станем жить под одной крышей. Матвей тебя любит, ты станешь мне дочерью. Сама знаешь, между нами не все гладко, но мы должны это исправить. Для этого нам с тобой нужно узнать друг друга получше, что скажешь?

Лидия Борисовна позвонила Эльзе вечером, проводив сына. Девушка сказала, что зарыть топор войны было бы неплохо. Не прямо такими словами, но в целом дала понять, что не против примирения.

— Вот и славно, — обрадовалась Лидия Борисовна и предложила съездить вместе на дачу. Первомай — самое время открыть дачный сезон.

— Дом у нас небольшой, но славный, уютный. Баня на участке, лес, озеро поблизости, тишина, покой. Проведем вместе пару дней, воздухом свежим подышим, наговоримся с тобой, заново познакомимся!

Эльза согласилась. Бог знает, чего она себе напридумывала, возможно, воображала шикарную загородную недвижимость, но не угадала. Не было не только элитного коттеджного поселка, но и обычного дачного, имелся дом в глухой деревне.

Добрались на электричке, потом пешочком прошлись. Эльза на машине хотела поехать, но доверенности на автомобиль Матвея у нее не было, ей автомобиль еще не купили, а Лидия Борисовна сказала, что водит плохо, за город не рискнет.

Через два часа были на месте. Деревенька девушку разочаровала. Маленькая, почти все дома заколочены, из местных жителей — жалкая горстка стариков и старух, которые недовольными взглядами провожали блондинку в обтягивающих джинсах и яркой футболке.

Впрочем, сам домик оказался миленький, как выразилась Эльза в своей обычной манере, ухоженный, крепенький, сад и дворик аккуратные, забор синенький. Сойдет на денёк.

— Приезжаю часто, стараюсь следить за хозяйством. Матвей редко бывает, некогда ему, — говорила Лидия Борисовна, ведя свою гостью через двор, отпирая дверь дома. — Я здесь, в деревне, до семи лет жила, потом мы с родителями в город перебрались. Но каждое лето у бабушки проводила. Бабушка померла, когда ей восемьдесят девять было, до девяноста лет года не хватило. У нас и кладбище неподалеку. Когда мое время придет, я тоже здесь лягу, возле родителей и бабушки.

Эльза слушала вполуха, обходя дом, рассматривая обстановку. Лидия Борисовна видела по ее лицу, что она прикидывает, можно ли продать дом, стоит ли этим заниматься и сколько получится выручить за недвижимость.

В комнатах было чисто прибрано, пыли не видно. Этому Эльза особенно порадовалась: не хватало, чтобы ее припахали полы намывать.

— А мы с тобой будем почаще приезжать, да? — бросила Лидия Борисовна очередной пробный шар. — Надеюсь, поможешь, мы вместе-то живо порядок наведем! Банька старая, подновить бы, да и дому небольшой ремонт не помешает.

Девушка посмотрела на нее, явно думая о том, что ни за что не позволит разбазаривать деньги Матвея на эту рухлядь.

«Нет, не получится ничего, — грустно подумала Лидия Борисовна, — не удастся мне с твоей невестой подружиться, Матвейка».

Эльза выдавила улыбку и спросила, где ей можно переодеться и оставить вещи.

Остаток дня хлопотали. Лидия Борисовна возилась с баней — прибрать после зимы, растопить. Эльзу попросила в саду немножко помочь, и та ковырялась в земле, всем видом демонстрируя, до чего ей это противно.

Солнце уже село, когда Лидия Борисовна объявила, что можно мыться и париться. Эльза с готовностью бросила садовый инвентарь.

— А после и ужином займемся, верно? Поедим, посидим, поговорим.

Вряд ли Эльзе так уж сильно хотелось беседовать с будущей свекровью, но она изобразила подобие улыбки.

— Ты иди первая, а я за тобой.

Баня стояла в углу сада, довольно далеко от дома.

— Чё-то она совсем маленькая, — протянула Эльза, открыв дверь и оказавшись в тесном предбаннике. — И на баню не очень похожа. Сарай сараем.

— Можно снести да новую построить, если захотите.

Эльза закатила глаза, думая, что Лидия Борисовна не видит.

— Ты раздевайся здесь, одежду на скамейке оставь, а в бане уже все готово.

— Ладно, дальше я сама, — проговорила девушка, давая понять, чтобы Лидия Борисовна вышла.

Та заторопилась, прикрыла за собой дверь. Постояла, слушая, как возится Эльза. Молния вжикнула, полы еле слышно скрипнули, дверь отворилась.

— Темно-то как! — крикнула Эльза. — Не видно ничего.

— Там лампочка внутри, справа, — отозвалась Лидия Борисовна. — Войди и нащупаешь сразу.

Послышался недовольный вздох.

А после — пронзительный крик.

А дальше — тишина.

Лидия Борисовна качнула головой, вздохнула. Что ж, вот и все. Не хотела она, чтобы так случилось, но от судьбы не уйдешь.

Женщина подняла глаза к темнеющему небу и подумала, что иначе никак. Иного выхода не было. Эльза ей его не оставила — глупая, наглая девчонка.

Нашла, с кем связаться.

Лидия Борисовна не считала себя ведьмой. Ей больше нравилось слово «знающая». Она всю жизнь преподавала — конечно, знающая, а как же.

Тайну того, что находилось в так называемой бане, ей когда-то открыла бабушка. Мама, отец, Матвей жили и не знали, в чем секрет маленького строения в углу сада.

— Знание идет через поколение, — говорила бабушка. — Мы с тобой видим, знаем. А другие — нет.

Передаст ли Лидия Борисовна знание внучке — время покажет. Пока и жены-то подходящей Матвей не нашел, о внуках речи нет.

Так вот, про знающих и ведьмовство. Ни бабушка, ни Лидия Борисовна не принимали страждущих, не ворожили, не делали приворотов, не наводили порчу, не собирали в лесу и не жгли пахучие пучки трав, словом, не занимались тем, чем, по общему мнению, надлежит заниматься ведьмам. Не говорили никому о своих способностях и не зарабатывали на них.

То была их тайна. А способностями бабушку и внучку наделял Помощник, обитающий в черной дыре. Когда Лидочке было пять лет, бабуля привела ее в угол сада, и девочка услышала голос, который шел снизу. Голос пел, звал, он был алчен и голоден. И если дать ему пищи, то он поможет — вот что поняла девочка. А позже бабушка объяснила, как сделать, чтобы он получше помогал.

Удачное замужество, здоровый ребенок, материальный достаток, успехи Матвея в учебе и карьере — много чего получила Лидия Борисовна. Жизнь складывалась удачно, все удавалось и получалось — Помощник свое дело знал.

Но уже довольно длительное время он голодал, потому что Лидия Борисовна надумала прекратить это, не прибегать к своему дару, не пользоваться им. Все-таки, если задуматься обо всем хорошенько, ясно становится: неведомое создание из черной ямы — точно не божий ангел. Оно опасное, недоброе.

Решить-то решила, только постепенно все стало разлаживаться, в жизни начали появляться сначала мелкие проблемы, а потом и Эльза нарисовалась, а это уж катастрофа, по-другому не скажешь.

Лидия Борисовна ясно видела: Эльза не пощадит ее сына, разобьет Матвею сердце, выпьет все соки, уничтожит, разорит. Никакой любви, нежности и преданности Матвей не получит, тут и знающей не надо быть, чтобы понять.

Что ж, выходит, без Помощника опять никак.

Лидия Борисовна все подготовила, как следует, как надо было, и отправила нахалку в последнее путешествие. Конечно, Эльза закричала, ведь нога ее провалилась в темноту. В так называемой бане не было пола — был провал. Было ли у провала дно — большой вопрос. А где-то там, в темноте, Эльзу встретил Помощник. Теперь он был доволен. Лидия Борисовна чувствовала, что дар, сила, знание, от которого она пыталась отречься, возвращается к ней.

«Ты хотел, чтобы все было хорошо, сынок? Чтобы никаких проблем? Обещаю, так и будет», — подумала она.

Услышав доносившийся изнутри шорох, Лидия Борисовна приоткрыла дверь, и из предбанника вышла кошка. Роскошная, с длинной белой шерстью и яркими синими глазами. Кошки и коты всегда жили у Лидии Борисовны — эта была четвертая по счету. Почему те, кого она отправляла во мрак, возвращались в образе преданных ей животных, оставалось загадкой.

Взяв кошечку на руки, женщина почесала у нее за ушком.

— Что ж, милая, вот теперь давай знакомиться, — сказала Лидия Борисовна.

Кошка замурчала.

Назавтра вернулся Матвей.

Мать встретила его на пороге с кошкой на руках.

— Привет, мам! — улыбнулся он. — Смотрю, снова решила завести котика?

— Это девочка. Правда, красотка?

— Не то слово.

Матвей переступил порог, разулся.

— Расскажи, как дела.

— Потом, всё потом, мам. У Эльзы телефон со вчерашнего дня недоступен, ты не знаешь…

— Посмотри-ка на меня, сынок, — прервала его Лидия Борисовна.

Он повернулся и поглядел на мать, слегка раздосадованный тем, что она совсем не прониклась проблемой, не понимает важности того, что нужно срочно отыскать… отыскать…

Лидия Борисовна пристально смотрела на сына, а в сознании Матвея закручивался горячий золотистый вихрь. В этом вихре мелькали образы, детали, картинки. Смеющиеся синие глаза, белокурые локоны, звенящий смех, нежный голос.

Чей смех? Чей голос? Эта девушка — кто она? Матвей ее знает? Стоп! Какая девушка, с чего ему пришло в голову, что нужно думать о девушке?..

Он моргнул несколько раз, тряхнул головой, отвел взгляд от матери.

— О чем мы говорили? — Матвей смущенно хмыкнул. — Я, кажется, на секунду выпал из реальности.

— Ничего удивительного, все нормально. Ты устал. А говорили мы с тобой про кошку. Ты спросил, как ее зовут.

— И как же?

— Я назвала эту лапочку Эльзой. Правда же, ей идет это имя?

Матвей согласно кивнул. По правде говоря, думать про мамину новую любимицу ему не хотелось — хотелось пойти в душ и лечь спать. Голова была тяжелая, в глаза словно песку насыпали.

Про Эльзу, настоящую Эльзу, теперь помнила только Лидия Борисовна. Она помнила всех, кого поглощала черная яма, помнила всех своих котов и кошек.

А Эльза, провалившись в темноту, где обитал демон — помощник ведьм, исчезла без следа. Ее словно бы ластиком стерло из настоящего, прошлого и будущего. Мать не подозревала, что когда-то у нее была дочь, квартирная хозяйка сдавала комнату другой девушке, парни из ее группы не помнили про самую красивую сокурсницу.

У Матвея больше не было невесты, а август обещал быть самым обычным месяцем. Лишь иногда, когда Матвей гладил белую кошку и называл ее по имени, что-то вроде бы слабо шевелилось в душе, но он не мог понять природы этого чувства.

Увидев старуху на пороге квартиры, Ильдар в первый момент не понял, кто перед ним. Изобразил улыбку — подумал, со стороны Светланы кто-то явился, родственница дальняя. Приготовился проявить вежливость, сказать, чтобы проходила, располагалась, что они очень рады и всякое такое.

А потом узнал.

Он словно бы перенесся на три с лишним года назад. И день тот, и та ночь всплыли в памяти ясно и отчетливо: стало жарко — Ильдар даже вспотел, и тягучий, пряный лесной аромат поплыл в воздухе, и голос старухи зазвучал в голове, и странные ее слова, произнесенные тогда, больше не казались смешными…

Они со Светой возвращались из поездки на черноморское побережье. Отличный отпуск получился — настолько славный, что даже Ильдар, человек пессимистичный, настроенный скорее на плохое, чем на хорошее (готовься к худшему, лучшее придет само — его жизненный девиз), в итоге расслабился и перестал нервничать, ожидая подвоха.

Добрались они до места легко, без проблем, штрафов и происшествий на дорогах. Номер оказался в точности как на сайте, где бронировали. И погода отличная, солнечная, и море теплое и чистое, и экскурсии интересные, и фрукты вкусные, и не отравились ничем ни разу. Десять дней и ночей пролетели незаметно, все было волшебно, сказочно, замечательно.

Света и Ильдар не ссорились, не тяготились обществом друг друга и лишний раз убедились, что решение узаконить отношения (ориентировочно — в декабре) было верным. Они были вместе два года, пора двигаться дальше, в сторону полноценной семьи и детей.

Так вот, отпуск удался на славу, оба были счастливы и довольны. Ильдар окончательно уверился, что все прошло лучше, чем он мог представить. Но радоваться, как выяснилось, было рано, потому что обратный путь обернулся кошмаром.

Наверное, ошибкой стало то, что Ильдар задал маршрут таким образом, чтобы избегать платных дорог. Потом, на въезде в один крупный город, навигатор показал огромную пробку, и Ильдар решил объехать ее по боковым дорогам. А в итоге они забрались в какую-то глушь и заблудились.

Глупо взять и заблудиться в центре страны, близ трассы. Не сибирская же тайга, рядом и города, и поселки, и асфальт на дорогах, и интернет в твоем распоряжении. Но что-то случилось, и Ильдар со Светой словно бы выпали из современного реального мира.

Асфальт сменился проселочными дорогами. Лес потемнел и сделался непролазным и непроглядным. Связь пропала, сгинула вместе с интернетом, а поселков и деревень точно и не было никогда на белом свете, не говоря уже о городах.

Происходящее было настолько странным, что в него не хотелось верить, не было сил обсуждать. Света предпочла малодушно закрыть глаза, надеясь, что куда-то они рано или поздно приедут, тем более что Ильдар — человек серьезный и водитель опытный, со стажем. А закрыв глаза, провалилась в сон.

Когда проснулась, солнце уже успело завалиться за горизонт.

— Мы еще не выбрались на трассу? — осторожно спросила Света.

Судя по сжатым челюстям Ильдара, нет, не выбрались. Он хотел ответить резко, попросить перестать задавать идиотские вопросы, потому что в последние два часа его накрывала паника, требовалось сбросить пар, сорвать зло, «выкричать», выплюнуть страх.

Однако Ильдар сделал над собой усилие и коротко мотнул головой: нет. Света не виновата, это ведь он за рулем, ему и отвечать за то, что они очутились в подобной ситуации.

— Все дороги ведут куда-нибудь, так что мы приедем… — начала было Света, и Ильдар, хотя и понимал, что она лишь желает его успокоить, снова стал заводиться, чувствуя, что на сей раз удержаться будет сложнее.

«Скажи еще, что все дороги ведут в Рим, и может, мы в Италии скоро окажемся», — хотел ядовито сказать он, но понял, что девушка права.

Все дороги заканчиваются — вот и эта, заведя их в глухой лес, оборвалась на поляне. Приехали, как говорится.

Обнадёживало то, что поляна была обитаема: на краю примостился дом. Выглядел он несколько странно, вернее, даже не несколько, а очень, и на мгновение, присматриваясь к необычному деревянному строению, подставлявшему бока угасающим солнечным лучам, Ильдар забыл об усталости, опасениях и страхах.

«Избушка на курьих ножках», — всплыло в голове, но, конечно, ножки были никакие не курьи. Почему-то дом стоял на высоких сваях, столбах — как будет правильнее, Ильдар не знал. Они со Светой вышли из машины и, взявшись за руки, смотрели на избу.

Поляна была покрыта изумрудной пушистой травой, по которой змейкой вилась тропинка, ведущая к дому. Никаких сараев, курятников, огорода, плодовых деревьев, собачьей будки, как обычно бывает в деревенских хозяйствах, не имелось. Просто дом посреди леса. Собственно, не было и деревни.

— Интересненько, — сказала Света. — Дом выглядит…

Фразу она не закончила.

— Болото недалеко, за лесочком, речушка протекает. Бывает, по весне или когда дождливо, вода поднимается, вот и пришлось дом повыше подъять, — внезапно раздалось за спиной.

Света ахнула, молодые люди обернулись и увидели старуху, которая стояла в паре шагов от них, опираясь на клюку. Близко подошла, но абсолютно неслышно, точно из-под земли выросла. Спина старухи была согнута, лицо сплошь в морщинах-канавах, крючковатый нос едва не касается верхней губы, из-под пестрого платка выбиваются седые пряди; на щеку присела большая коричневая бородавка, похожая на жука. Не слишком симпатичная пожилая женщина, прямо скажем. На худом теле болталось длинное платье, поверх которого была наброшена совершенно лишняя жарким летним вечером душегрейка.

— Вы здесь какими судьбами? — спросила бабка.

Ильдар принялся объяснять, а Света неожиданно сказала:

— Поедем мы. Нам на дорогу бы выехать до темноты.

Ильдар оборвал себя на полуслове. Что она несет?! Им бы дорогу узнать, какой там «поедем»! Света говорит так, будто они знают, куда забрались, маршрут, как говорится, построен, а к избе этой всего лишь подскочили на минутку, диковинной архитектурой полюбоваться.

— Свет, ты чего? — вполголоса спросил он.

Губы старухи разъехались в улыбке, что ничуть не прибавило ей красоты и обаяния.

— Боится меня твоя невестушка, — молвила старуха. — Думает, чего это еще за Баба-Яга нарисовалась на пути! И нога-то, глянь, костяная!

Неожиданно старуха выставила вперед ногу и задрала подол до самых колен, явив взору ошеломлённых путешественников тощие ноги в хлопчатобумажных чулках и калошах.

— Чё? Не костяная, а? Видали бы вы свои лица!

Ильдару внезапно стало стыдно. За то, как они пялились на старую женщину и ее дом; за свои мысли о том, что бабка очень уж неприглядная, за глупый Светкин страх, граничащий с невежливостью.

— Простите, — сказал Ильдар.

— Чего уж, — буркнула старуха и заковыляла к дому.

— Вы не подскажете нам, как выехать к… — Он сказал, куда им требуется.

Женщина выслушала, а после заявила:

— Вы в другую сторону заехали. Совсем не туда забрались. По дороге, какой сюда припылили, вернитесь, километров сорок, дальше развилка будет, вам надо налево, проедете еще километров тридцать, правее возьмёте, потом увидите мост, за мостом дорога будет, вот по ней и выберетесь на большую дорогу, а с нее уже и до трассы близко.

У Ильдара голова закружилась. Темнело стремительно, еще полчаса — и мрак станет непроглядным. То правее, то левее, то мост, то развилка — а если он пропустит, не туда свернет? Еще глубже увязнет в этой глухомани! Света, судя по выражению ее лица, думала примерно о том же.

Молодые люди переглянулись.

«Похоже, иных вариантов нет», — подумал Ильдар.

— Поздно уже, — сказал он. — Скажите, пожалуйста, нельзя ли у вас переночевать? Мы заплатим, сколько скажете. Много места нам не нужно. А утром мы рано отправимся, вас не потревожим.

— Или мы в машине можем поспать, — вставила Света, но Ильдар подумал, что не выспится нормально в автомобиле-то, как потом весь день за рулём сидеть? Светланке легко говорить!

— А и ночуйте, — согласилась бабка, снова изобразив улыбку. — Какое мне беспокойство? Комната свободная есть, картохи отварю, мяса, хлеб свежий давеча испекла. Накормлю дорогих гостей, за постой ничего не возьму, деньги ваши мне ни к чему.

Во фразе чувствовалась недосказанность. Старуха явно желала сказать что-то еще, подумалось Ильдару, и он не ошибся.

— Условие только одно, золотые мои. — Она цепко глянула на Свету и ее жениха. — Вы под моей крышей переночуете, а я, если что, — под вашей. Не откажете? Я вам кров предоставлю, а вы — мне.

Пообещать было легче лёгкого. Условие казалось смешным, даже нелепым. Представить, чтобы столетняя бабка выбралась из глухого леса и очутилась в Быстрорецке, где жили Ильдар и Света, за тысячу с лишним километров отсюда, было невозможно. Вдобавок и адреса старуха не спросила. Да что адрес — она и имен их узнать не пожелала!

Назавтра, когда молодые люди ехали прочь с поляны, оставив позади дом и его обитательницу, Ильдар вспоминал те немногие слова, которыми хозяйка перекинулась с гостями. Нет, ни она им не представилась, ни они ей своих имен не назвали. Вообще никаких разговоров хозяйка и постояльцы не вели; путники вошли в дом, поели хлеба с мясом, картошкой и огурцами, киселя клюквенного попили, внесли свой вклад в стол в виде упаковки печенья и пакета пряников. Ели молча, потом старуха показала им комнату с большой кроватью, пожелала доброй ночи и ушла.

Спали на диво крепко: воздух, наверное, лесной подействовал. Ну и усталость сказалась, нервы. Проснувшись рано утром, молодые люди умылись во дворе колодезной водой и двинулись в путь. Выезд на трассу Ильдар отыскал достаточно просто, следуя бабкиным указаниям, дальнейшая дорога никаких неприятных сюрпризов не принесла.

Не сговариваясь, Света и Ильдар молчали о происшествии. Ни ему, ни ей затрагивать эту тему не хотелось, да и о чем говорить? Очень скоро дорожное приключение забылось, полусумасшедшая старуха с ее несуразным условием стерлась из памяти.

Пока сегодня Ильдар не увидел ее возле двери своей квартиры. Она была все такая же: в платье и душегрейке, в платке и при уродливой бородавке, и опиралась на ту же самую клюку. Ильдар обратил внимание, что глаза у бабки разного цвета, один карий, другой мутновато-зеленый.

— Ну здравствуй, — скрипуче произнесла она.

— Вам чего? — от неожиданности получилось грубо.

— Как чего? Уговор, милок. Али забыл? Ты под моей крышей ночевал — я нынче ночью под твоей переночую.

— С какой стати? — выпалил он. — Вы вообще как нас нашли? Я вам адреса не называл!

— А мне, Ильдар, адрес не нужен, — хихикнула бабка. — Я, милок, нюхом вас со Светой чую. Прибавление у вас в семействе — это хорошо, это славно. Люди навещают — вот и я решила навестить.

Она облизнулась, и Ильдара замутило.

— Откуда вы…

— Вот заладил: как, откуда! Говорю же: все про вас знаю. Уговор был? Был! Обманывать меня не советую.

Это было настолько дико, что Ильдар слегка опешил. А потом разозлился.

— Знаете, что? Я ничего не обещал! Предложил заплатить за ночлег, вы не взяли — ваши проблемы. А вот за то, что без спросу явились и угрожаете… — Она усмехнулась, а Ильдар договорил: — Уходите, или я звоню в полицию!

— Ильдар, кто там? — прокричала Света из глубины квартиры.

— Никто. Дверью ошиблись, — ответил он и решительно захлопнул вышеупомянутую дверь.

Постоял, подождал. На лестничной клетке — ни звука. Когда выглянул через пару минут, никакой старухи уже не было. Ушла, видно. И правильно сделала.

Жене Ильдар ничего не сказал, ни к чему ее тревожить. Сегодня особый день: месяц назад у супругов родилась дочка Аделиночка, и нынче — смотрины новорожденной, родственники и друзья приходили знакомиться с малышкой. Гости шли сплошным потоком: приносили подарки, восторгались крохой, гадали, на кого похожа, поздравляли молодых родителей.

Ильдар изо всех сил старался не подавать виду, что его тревожит что-то, улыбался, пожимал руки, угощал. Но на душе было неспокойно. Надо же, старая ведьма заявилась в такой день! И как все-таки нашла, откуда ей стали известны их имена и адрес? Не учуяла же, в самом деле! Кто подсказал мерзкой Бабе-Яге, кто помог?

День прошел, вечер подступил к окнам. Последние гости ушли, и усталые хозяева разгребали завалы на кухне, мыли посуду. Разговаривать сил не было. Хорошо еще, что Аделиночка — на редкость спокойный ребенок, не капризничает, хорошо кушает и спит всю ночь, до утра.

Около полуночи жена вышла из ванной.

— Давай спать. Я с ног валюсь.

Ильдар сказал, что тоже примет душ, а Света пускай ложится. Квартира у них двухкомнатная: гостиная и спальня, где спали все трое. Света мечтала о расширении жилплощади, о появлении детской, но это все в будущем.

Жена и дочь уже давно спали, а Ильдар все не мог успокоиться. Неясная тревога грызла, хотя все вроде бы хорошо. Он снова проверил, заперта ли входная дверь, цепочку накинул. Окна тоже проверил, хотя представить, что старуха пролезет в окошко квартиры на восьмом этаже, было невозможно.

Тикали часы, квартира дышала покоем.

«Хватит с ума сходить, завтра на работу в семь утра вставать, ложись уже, — сказал себе Ильдар, — нечего круги по квартире наматывать».

Он открыл дверь спальни и обомлел.

Она была там. Старуха. Чертова Баба-Яга.

Света лежала на спине, спала, дышала, приоткрыв рот. Дочка в своей кроватке тоже мирно посапывала, а старая ведьма склонилась над колыбелью. Горел ночник, и в его слабом свете несчастный отец видел, как старуха корявым пальцем потрепала щечку Аделиночки.

— Сладенькое мясцо, вкусное, — проговорила старуха, кривя в улыбке тонкие губы. — Люблю младенчиков.

Ильдар задохнулся от ужаса.

— Как вы сюда… А ну, отойди от нее!

Он глянул на жену, которая всегда спала чутко, но на сей раз не проснулась, не шелохнулась даже.

Старуха тоже оглянулась на спящую.

— Она не проснется, пока мы не закончим. Чего ее будить, верно?

Ведьма разогнулась и в упор посмотрела на Ильдара.

— Как я сюда попала, откуда адрес узнала, тебя волновать не должно, не твоего убогого умишки дело. А знать ты должен вот что…

Глаза старухи сверкнули багрецом. Глумливая улыбочка сошла с губ, и Ильдару показалось, что зубы у нее длинные, острые, кривые. Нечеловечьи.

— Я тебя в доме своем не ждала, не звала — ты и жена твоя сами явились. Но я не отказала, под кровом своим приютила. Обещание меня в ответ принять ты тоже дал сам, добровольно. Так что, милок, я за своим явилась — и свое возьму. В доме твоем переночую, а в придачу дочь заберу.

— Нет! — выкрикнул Ильдар.

Ужас, окутавший его в тот миг, был щемящим, болезненным, всеохватным. Он ни секунды не сомневался, что старая ведьма может забрать его девочку, если вздумает, и он не сумеет помешать ей, остановить; более не сомневался в ее силе, потому что понимал уже: перед ним стоит нечисть — злобная, сильная, первобытная, вневременная.

— Пожалуйста, не отнимай ее! — Ильдар повалился на колени. — Прости! Меня забери, меня, только не дочку!

Она усмехнулась, глядя на него сверху вниз.

— На что ты мне сдался? Слыхал, что я сказала? Я младенчиков люблю, у них мясцо розовое да нежное.

С этими словами ведьма снова склонилась над кроваткой девочки.

— Погоди! Погоди, прошу!

Ильдар, как был на коленях, не вставая, пополз к старухе.

— Что скажешь, все сделаю! Помилуй! Только не забирай ребенка!

Она вновь обернулась к нему, и алый всполох в глазах стал ярче, отчетливее.

— Что скажу, говоришь? — быстро проговорила жуткая старуха.

— Что угодно!

— Обещаешь?

— Клянусь! Чем хочешь, клянусь! Не обману.

Старуха подошла близко-близко, и на Ильдара пахнуло запахом сырости, чего-то лежалого, плесневелого. Неживого.

— Не обманешь, конечно. — Она смотрела на стоявшего перед ней на коленях мужчину, и тот не мог ни зажмуриться, ни отвести взгляда. — Я за тем, что мне принадлежит, всегда прихожу, долг в любом случае взыщу, не думай, будто меня провести можно. Если что-то не исполнишь, — старуха ткнула пальцем в сторону колыбели, — заберу ее, не тебе меня остановить.

— Чего ты хочешь?

— Взамен твоей девчонки — двенадцать других деточек. Сколько в году месяцев, столько раз ты к этому самому дню, четвертого числа, станешь мне находить младенчиков.

— Как это? — еле выговорил он. — Похищать детей? Но ведь…

— Ты мне укажешь на дом, где есть младенец. — На лице мужчины отразилось непонимание, и ведьма пояснила: — Возьмешь землицы, разрежешь руку, кровью своей землицу окропишь, комочек малый скатаешь да под нужной дверью оставишь. Я в ту же ночь явлюсь.

«Отдать ей двенадцать детей, — стучало в голове. — Двенадцать невинных душ сгубить».

— И гляди, милок, — старуха погрозила пальцем, — старайся для меня получше. Деточек мне не абы каких надо. Ты можешь решить, что брошенные, дворовые ребятишки сгодятся, никому не нужные бродяжки, о которых собственные родители позабыли. Такие мне не надобны! У них мясцо от жизненных бед, слез и обид горчит, а кровушка кислая. Нет, мне подавай любимых да желанных, которых пестуют, холят да лелеют, такие мне слаще всего. И помни: твой дом я знаю, потому как чую тебя, жену твою и ребенка. Бесполезно уезжать, прятаться, скрываться. А коли уговор нарушишь — приду ночью за твоей Аделиной.

Старая ведьма прошла мимо Ильдара — на краткий миг ему померещилось даже, что не мимо, а сквозь! — и выскользнула из спальни. Он немедленно подскочил к кроватке, мучимый страхом, что его обманули, что ребенка в колыбели не окажется. Но дочь никуда не исчезла, она была там, мирно спала, и только от отца зависело то, будет ли его девочка счастливо жить дальше.

Когда через минуту Ильдар выглянул за дверь комнаты, старухи не было. Неведомо как явившись в его дом, она бесследно сгинула, растворившись в ночи. Замки и цепочка остались нетронутыми — Ильдар не удивился этому, он прекрасно понимал, что никакие засовы не смогут остановить ведьму.

Стоя той ночью посреди комнаты, прислушиваясь к невесомому дыханию спящих жены и дочери, он думал о том, что выбора у него нет. Придется исполнить волю злой колдуньи — альтернатива слишком ужасна. О том, на какие страдания он обречет другие семьи, других отцов и матерей, лучше не вспоминать.

И жене Ильдар ничего не скажет. Баба-Яга права, это только его дело, оно касается лишь его самого и черной ведьмы — порождения мрака и кромешного ужаса.

— Теперь уже не спасешься, — сказала старуха. — Придут за тобой, заберут.

Дарина вздохнула. Бабка, судя по всему, давно выжила из ума, ее слова не стоило воспринимать всерьез. Но все равно было неприятно слышать такое.

— Что вы каркаете? — возмутилась она. — Глупости какие.

Происходило все это в деревне Караваево, где Дарина и Олег снимали дом на лето. Конечно, лучше всего было бы отдохнуть на берегу моря, но с деньгами было все не так хорошо, как хотелось бы.

Дарина уволилась в апреле, найти новую работу пока не могла. Решила, что на лето и искать не имеет смысла, лучше отдохнуть: два года без отпуска отпахала в магазине оптики, а в августе с новыми силами начать поиски.

Олега никто не увольнял, но число заказов уменьшилось, и зарабатывал он меньше, чем прежде. В трудные времена есть вещи, покупку которых люди предпочитают откладывать на потом. Похоже, светильники относились к их числу.

В общем, решили на лето снять дачу. Дарина будет жить там постоянно, Олег станет приезжать на выходные, а в июле в отпуск выйдет и тоже переберется на природу.

Поначалу выбор пал на дачные поселки, которых много в окрестностях Быстрорецка, но от этой затеи пришлось отказаться. Если цена приемлемая, то домик — щитовая халупа с удобствами на улице и участком в полторы сотки, не повернуться. А если домик приличный, то удовольствие жить в нем стоит почти как несбывшийся отпуск у моря.

Как-то в субботу ездили по окрестностям — и наткнулись на деревню Караваево. Речка, лес, скромные аккуратные дома, милые, живописные места. И от города — минут сорок езды, нормально, и направление не слишком популярное, так что пробок на трассе не должно быть.

— Хорошо бы тут что-то сдавалось, — сказала Дарина.

— Погоди, сейчас узнаем, — пообещал Олег.

Он был практичный и умный, поэтому направился в местный магазинчик, рассудив, что если кто-то из деревенских и сдает жилье на лето, то здесь об этом точно знают.

Не прогадал.

— Нам повезло, обычно никто не желает с городскими связываться, но мне попалась некая Оксана, дала адрес, она тоже сейчас подойдет, — объявил Олег, с удовольствием погружаясь в кондиционированную прохладу салона. — Едем!

Оксана оказалась суетливой и несколько нервной женщиной лет сорока пяти. Да, сказала, сдаю дом, по наследству от бабушки достался, привожу тут все в порядок, с шестого июня можете заезжать.

— То есть прежде дом не сдавался? — уточнил Олег и получил отрицательный ответ.

— Бабушка ваша прямо в доме умерла? — спросила Дарина.

— А вы суеверные, что ли? — вздернула бровь Оксана.

— Нет, — ответил за жену Олег, — Дарина шутит.

Он выразительно поглядел на жену. Цена аренды была подходящая, дом — крепкий и ухоженный, с садом и просторным аккуратным двором, машину будет где поставить. Чего придираться?

— Если суеверные, примите совет: не слушайте местных. Они повернутые малость, напридумывали себе разного. Дикие люди, необразованные. Я к бабушке иногда ездила, так она меня вечно этими сказками кормила. Кстати, в больнице умерла.

Дарина слегка покраснела.

В общем, сняли дом, заплатили за два месяца вперед, даже бумаги какие-то Олег подписал, Дарина не вникала.

— Я сюда ездить не стану, вас тревожить не буду, — сказала Оксана. — Телефон мой знаете, если что — звоните. Я сама-то тоже в Быстрорецке живу.

Итак, в среду Дарина переехала в Караваево. Олег помог обустроиться и вернулся в город, сказал, в пятницу вечером приедет на выходные.

В четверг лил дождь — повезло, что и говорить, из дому не выйдешь. Но в пятницу распогодилось, и на выходные обещали хорошую погоду, солнечную.

Олег приехал, супруги провели вместе несколько чудесных дней, а в понедельник снова уехал — до пятницы.

Пока муж был здесь, со двора и не выходили, если не считать короткой поездки на речку. А когда Дарина осталась одна, то заскучала и решила пройтись по деревне, осмотреться.

Жили здесь по большей части пожилые люди — по крайней мере, молодежи Дарина не встретила. Улицы были пустые и тихие, даже собаки какие-то пришибленные — не лают, не обнюхивают незнакомку, хвостами не виляют.

Из одного дома вышла старушка — седенькая, маленькая, кругленькая.

— Ты чего тут выхаживаешь?

— Здравствуйте. Мы с мужем дом на пару месяцев сняли. Гуляю.

Старуха подошла ближе.

— Гуляешь, значит. Это у Оксаны, что ль?

Деревня. Все про всех всё знают.

— У нее, да. Я Дарина, рада знакомству.

— Меня бабой Маней зови, внук так кличет. Оксана говорила про обычаи наши?

Дарина вспомнила, в каком контексте сказала об этом Оксана, и предпочла сказать, что нет, не говорила.

— В старину случилось кое-что. Тяжеленько в наших краях стало. Местные знают, да помалкивают, сберегаются. Мы по-своему привыкли жить. Чужих не больно жалуем — не понимают, не знают, могут делов наделать.

— А что здесь у вас случилось?

— Сказано тебе — не понять чужим. Услышишь лишнего — и не поверишь, а пойдешь брехать, кому от этого лучше? Нам уж точно нет. Ты приехала — и уедешь. И поезжай с богом. Оксана эта баламутная, чего ей приспичило вас пускать? Уж не знаю.

Бабка говорила путано, плела откровенную чушь. Но было в ее словах что-то тревожное, это мешало послать полоумную старуху подальше и уйти.

— Вы сказали, есть обычаи. Какие? Чтобы я ненароком не нарушила.

Баба Маня цепко посмотрела на Дарину.

— Ты вот что: не рыскай по округе. В деревне сиди, на речку сходи, в перелесочек возле деревни — и будет с тебя. А через два месяца уезжай и впредь не возвращайся. Нечего вам у нас делать.

Гостеприимство буквально зашкаливало.

— Здесь есть места, куда ходить не стоит, так?

— Целее будешь.

Дарина поняла, что больше ничего не добьется, и спросила, нельзя ли у кого-то из местных покупать молоко, сметану и свежие куриные яйца.

— А и у меня можно, — сказала баба Маня и назвала весьма приличную цену. — Я сама приносить стану.

Договорились, по каким дням, распрощались и разошлись.

Дарина не видела, что баба Маня долго смотрела ей вслед и бормотала что-то себе под нос.

После разговора с бабой Маней особого желания общаться с жителями деревни не было. Впрочем, Дарина и без того отлично проводила время. В саду, в гамаке лежала и читала или видео разные смотрела. Спала, сколько хотела, ела, что нравилось. В перелесок, про который баба Маня сказала, разок сходила. Речка оказалась мелкая, вода — мутноватая и теплая. Дарина не умела плавать, зайдет, окунется — и уляжется загорать.

А через пару дней сделала то, чего суеверная старуха велела не делать: «порыскала по округе».

Вышло это случайно. Устав лежать на пляже, Дарина решила пройтись вдоль берега. Задумалась, шла и шла по травке, наслаждаясь солнцем, легким ветерком и покоем, а потом увидела далеко впереди тропу, даже, скорее, неширокую дорогу.

Она уводила в сторону от Караваева, и ходили по ней, видимо, нечасто, однако зарасти травой дорожка не успела. Любопытство, говорят, кошку сгубило — противиться этому сильному чувству сложно, и Дарина решила глянуть, куда приведет тропа.

Идти нужно было вглубь леса, и минут через пятнадцать Дарина с удивлением обнаружила, что оказалась на кладбище. Похоже, на нем продолжали хоронить и сейчас, о чем свидетельствовали и даты на крестах и надгробиях.

Непонятно, от чего предостерегала баба Маня: кладбище выглядело обыденно, и, если вы не страдали особой предубежденностью, не боялись захоронений, то в этом месте можно было найти даже некое умиротворение.

Кладбище было обнесено невысоким забором, калитка оказалась заперта. Заборчик низенький, запросто и перелезть можно было, но Дарина не стала, зачем вторгаться туда, куда не просят? Хотя немного странно: захочешь проведать могилы родных, так через забор, что ли, лезть? Или у всех в деревне имеются ключи от кладбищенской калитки?

Ладно, пора и честь знать, нужно возвращаться. Но уйти Дарина не успела — заметила нечто необычное. Вдоль забора по земле тянулась полоса — был рассыпан порошок. Дарина присмотрелась и подумала, что это вроде бы смешанная с чем-то соль. Кажется, с золой. Мало того, рядом с порошком была протянута нитка — черная шерстяная нить, тонкая, туго натянутая.

Интересно, для чего это все?

Впрочем, если принять во внимание слова бабы Мани и Оксаны, которая говорила, что ей постоянно забивали голову всякими глупостями, то можно сообразить.

Дарина разогнулась и потерла ладонями поясницу, а после двинулась в обратную сторону, но не прошла и нескольких шагов, как увидела еще кое-что. На дереве висел керамический колокольчик. И на соседнем, и рядом!

Когда Дарина шла в сторону кладбища, она не видела колокольчиков, потому что они крепились к стороне ствола, обращенной к погосту, вот Дарина их и не заметила. Теперь же ее взору предстали десятки колокольчиков.

Побольше и поменьше, керамические, фарфоровые и металлические, совсем простенькие и расписные, затейливые, украшенные камешками. Дарина ходила между деревьев и смотрела — никогда ничего подобного не видела. А один колокольчик настолько ей понравился, что она решила взять его с собой, на память, в качестве сувенира. Он был невероятно стильный, по всей поверхности украшенный кленовыми листьями с вкраплением крошечных янтарных зернышек.

Дарина взяла его в руки, и колокольчик мелодично звякнул.

— Какая прелесть! — восхитилась она.

Колокольчиков — десятки, ничего не случится, если она возьмет один-единственный, никто и не заметит. Но все же подумалось, что можно оставить что-нибудь взамен взятого. Дарина сняла с руки тонкий бисерный браслетик и повесила на дерево. Это показалось символичным и правильным.

Домой она вернулась в приподнятом настроении. Близился вечер, Дарина, как обычно, созвонилась с мужем, рассказала про кладбище и колокольчики.

— Не удержалась, взяла один. Как приедешь, сходим туда вместе, сам увидишь. Так необычно, загадочно!

— Слушай, я не смогу приехать, суббота рабочая, а в воскресенье к родителям обещал заехать, ты же не обидишься?

Она не стала дуться и обижаться, хотя, конечно, скучала по мужу.

— Сплавил жену, с глаз долой — из сердца вон, — притворно сердито сказала Дарина.

— Я ужасно соскучился, но что делать. Зато следующая неделя — последняя рабочая, в отпуск выйду — и будем вместе. И знаешь…

В окно что-то стукнуло. Не постучали, а именно будто врезалось что-то. Птица, может? Или камешек кто-то кинул?

Дарина прислушалась. Звук не повторился.

Через некоторое время она попрощалась с мужем, обошла дом, проверила окна. Ничего не разбито, не повреждено, входная дверь на замке.

Ничего не случилось, но на сердце было неспокойно. Видимо, потому, что Олег не приедет. Дарина долго ворочалась, не могла заснуть, но затем погрузилась в сон и не слышала, что колокольчик, который она повесила на ручку двери, вдруг сам собой покачнулся и звякнул.

Проснулась Дарина в дурном настроении, с тяжелой головой. Не успела умыться, как пришла баба Маня, принесла сметану и яйца, как договаривались.

Без приглашения вошла во двор, а потом и в дом. Дарина увидела ее уже в дверях, не выгонишь же. Подивившись простым деревенским нравам, Дарина поблагодарила соседку, протянула деньги, а та уставилась на висящий на дверной ручке колокольчик.

— Это откуда? Совсем ума лишилась? Зачем домой притащила?

— Не кричите! В чем дело-то? Что за трагедия?

— Я сказала, нечего по округе шарахаться! Не послушала — сама виновата. Не учили тебя чужого не брать?

— Между прочим, я свою вещь взамен оставила!

Старуха вытаращила глаза.

— Что ты сделала? Вот дурная девка!

А дальше выдала совсем несусветное:

— Теперь уже не спасешься. Придут за тобой, заберут.

Дарина возмутилась, велела не каркать, а баба Маня качала головой, крестилась и пятилась к выходу. Так и не объяснила ничего, выкатилась вон.

Настроения эта сцена не улучшила, но в итоге Дарина решила не думать о плохом. У всех свои тараканы, а она человек не суеверный.

День прошел обычно, только погода опять испортилась, пришлось дома сидеть. А вечером снова раздался стук. Дарина подошла к окну и никого не увидела. Правда, вроде бы темная тень скользнула по двору. А может почудилось.

На всякий случай занавесив окна, Дарина уселась в кресло, взяла телефон, чтобы поиграть или поскролить ленту в соцсетях, однако не успела сделать ни того, ни другого.

Постучали в одно окно, следом — во второе, в третье. Было похоже, что кто-то обходил дом, перемещаясь от одного окошка к другому, стучал и шел дальше. А потом загрохотало, застучало во входную дверь.

Дарина не выдержала, закричала от страха, а потом решила, что надо показать: она не боится. Подбежала к двери и громко сказала:

— Что за хулиганство? Уходите немедленно, я полицию вызову!

Ей не ответили, за дверью было тихо, да и в окна больше не стучали.

Дарина попыталась успокоиться. Позвонить мужу, пусть приедет? Но ей же ничего вроде не угрожает, а он поторопится, превысит скорость, не дай бог авария. Вправду полицию вызвать?

Вместо этого она позвонила Оксане.

— Да? — отозвалась та.

— Это Дарина. Вы сказали, можно звонить, если что.

— Стряслось что-то? Голос у вас…

— Да, можно и так сказать, — прервала Дарина. — Что вам рассказывала бабушка про Караваево? Вы говорили, байки, суеверия. Какие именно?

Оксана явно была озадачена.

— Да в чем дело?

— Прошу вас!

— Ладно, ладно. Я и не знаю толком. Кажись, кладбище там особое. Окружено защитными кругами, а если их нарушить, то мертвецы начинают по округе бродить, что-то вроде того. Да выкиньте это из головы! Взрослый же человек, чего в сказки верить.

— Что за защитные круги?

— Бабуля запрещала на кладбище ходить. Когда она умерла, я хоронить приезжала, так местные всё сами устроили, меня оставили дом мыть да стол для поминок готовить, на похороны не пустили. Сказали, у них свои правила, я и не стала спорить.

Больше ничем Оксана помочь не могла, и Дарина не стала мучить ее расспросами. Ночью почти не спала, поэтому слышала, как звонит колокольчик. Хрустальный, мелодичный звук наполнил ее ужасом. Как же он звонит? Никто его не трогает, нет ни ветра, ни сквозняка.

«По ком звонит колокол», — вспомнилось ей, и продолжение о том, что колокол звонит по тебе, пришло на ум тоже.

Едва дождавшись рассвета, она бросилась к бабе Мане. Пусть ответит, хватит загадками говорить!

— Звон слышала, значит, — печально сказала старуха, услышав торопливый рассказ. — Давно мертвые колокола не звонили, уж несколько десятков лет.

Дарина ждала, что еще она скажет.

— Лет сто назад, а может, больше, случилось кое-что. Жил в Караваево человек, Ионой звали. Жестокий и злобный настолько, что его даже колдуном считали, думали, с нечистым знается. Денег у него много было, а совести не было вовсе. Всю округу в страхе держал, душегубством занимался, только поди докажи. Перед смертью, когда заболел и понял, что помирает, бояться стал, что в ад попадет за грехи. Думал отмолить прегрешения, да в церковь войти не мог: говорят, как переступит порог — жжет его изнутри, он с воем обратно. Прощения у людей просил, но так много зла сделал, что все от него шарахались, никто не желал прощать, даже близко не подходили, двери захлопывали перед носом. Тогда сделал Иона вот что. Жил в деревне мужик по имени Фома — бедный, но на деньги падкий. Пообещал Иона Фоме все, что есть, оставить ему после смерти: дом, скот. А взамен — согласие обряд один провести. Несложный. Всего-то и надо, когда Иона помрет, поставить у изголовья гроба стакан воды и краюху хлеба, и после похорон воду выпить и хлеб съесть. Смысл в том, что съедает нанятый человек прегрешения покойника, на себя принимает, а тому, стало быть, путь в рай расчищается. Фома в рай и ад не верил, согласился. Очень уж разбогатеть мечтал. Только не сбылось. Больно уж тяжелы грехи оказались. Пропал Фома, а после нашли его на могиле Ионы — мертвого. Могила оказалась разрыта, гроб с мертвецом Фома вытащил наружу, сам замертво упал. С той поры стало в Караваево неспокойно. Земля на кладбище была осквернена, мертвецы в ней лежать не могли, поднимались, покоя не знали. Что ни день — выкопанный из земли гроб находили возле разрытой могилы. Хуже того, по ночам видели люди, как бродят по улицам и дворам тени, слышали стук в окна и двери. Разбегаться стали жители: кому охота этакую страсть видеть и слышать? Те, кто уезжать не хотели, стали искать способ покойников на кладбище запирать. И в итоге ведунья одна помогла. Защитные круги создала.

— Я видела, — сказала Дарина. — Это соль?

— Не просто соль, смешана она с золой, зверобоем сушеным и… Не важно. Это первый круг. Второй — нить шерстяная, заговорённая. А третий круг — колокольчики. Они парные. Когда помирает человек, покупают сразу два, один в гроб кладут, второй на дерево вешают, особым образом. Нарушать границу, заходить за круги нельзя. Когда хоронят человека, знающие люди снимают защиту на время погребения. Прийти на могилу можно на девятый день, на сороковой, на годовщину — и всё на этом.

— Почему продолжают там хоронить? Закрыли бы кладбище раз и навсегда — и дело с концом.

— Ишь ты, шустрая. Подумай головой-то! Если кладбище забросить, обычай и то, что с ним связано, рано или поздно забудется. Пройдут года, круг нарушат — и быть беде. Нет уж, чтобы обычаи не забывались, они в саму жизнь должны вплетаться, так надежнее.

— Почему вы толком не объяснили, я же не знала!

— А знала бы — не поверила, — отрезала баба Маня. — Приезжал пару лет назад студент один, его предупреждали, все рассказали, так он посмеялся и тайком ночью полез на кладбище.

— И что с ним стало?

— Ума лишился, — коротко ответила старуха. — Твердил, что пришли за ним. Потому и говорю: и за тобой, небось, придут.

— Что же делать?

— Ты не просто в круг вошла, но часть круга взяла, а вдобавок свою вещь оставила. Я так думаю, ты с тем, чей колокольчик утащила, связь наладила. Он теперь в мире мертвых, из могилы слышит звон своего колокола — и идет на зов. Что теперь будет? Кто скажет. Больше никто в деревне ничего не слыхал по ночам, не видал. Стало быть, к тебе одной мертвец приходит.

— А если у знающих спросить? У вас же есть такие!

Баба Маня вздохнула.

— Таких ведуний, как в былые времена, давно уж нет. Куличи люди на Пасху пекут, яйца красят — а многие ли ведают, почему да как обычаи появились? Так и тут. Как похоронить — знают, а в остальном…

Баба Маня махнула рукой.

— Может, вернуть колокольчик?

— Никто из наших колокол мертвеца в руки не возьмет, от греха подальше. Повесили во время погребения — и всё. Попробуй сама, сходи. Тебе уж всё одно терять нечего.

Звучало на редкость пессимистично, что и говорить. Да и баба Маня смотрела уже не гневно и не возмущенно, а жалостливо, как на смертельно больную.

Дарина хотела позвонить мужу, посоветоваться, но передумала. Он не воспримет всерьез, она и сама не воспринимала, пока не услышала, как звонит в ночи колокольчик, как стучит невидимая рука в двери и окна. Скажет, показалось, ты слишком близко приняла к сердцу местные страшилки.

Похоже, выхода нет.

Дарина вернулась домой, взяла колокольчик. Изящный, красивый, дорогой на вид. Он печально звякнул в ее руке. У кого же второй? В чьей могиле лежит?

Все прошло быстро и легко. Дарина добралась до кладбища, нашла дерево, на которое повесила браслет, хотела вернуть на место колокольчик, но перед этим стала снимать со ствола украшение. Тонкая ниточка не выдержала, порвалась, и бисер посыпался на землю.

Дарина ахнула, переполошилась, присела на корточки, пытаясь отыскать бисеринки, но вскоре смирилась с неизбежным: все бусинки ей все равно не найти. Пусть остаются здесь.

Повесила колокольчик и поспешно пошла прочь, не оглядываясь.

Наверное, следовало нервничать и бояться, но почему-то никакого страха Дарина не испытывала. Остаток дня прошел спокойно, и приближение ночи она встретила без особой тревоги.

Может, все на этом и кончится?

Не кончилось.

Около полуночи Дарина, которая и не думала спать, услышала стук. Стучали не снаружи — гость был внутри, прямо за дверью комнаты, где находилась Дарина. А следом — тихое звяканье.

Дарина встала и подошла к двери. Хотела открыть, но передумала. Она чувствовала: за дверью кто-то есть. И почему-то казалось, этот кто-то не желает ей зла.

— Кто здесь? — тихо спросила Дарина. — Что тебе нужно?

А дальше случилось удивительное. Ей ответили. Голос был женский, певучий.

— Ты позвала — я пришла. Ты дар оставила — я приняла. Хочешь — прогонишь. А хочешь — помогать стану.

«Дар? Это она про бисер? Позвала — это колокольчик забрала?» — подумала Дарина.

— Кто ты?

— Подруженька твоя. Ты меня разбудила, из сырой могилы подняла, я долго спала, заскучала. Хочешь, чтобы помогала, — скажи. Всегда рядом буду, как понадоблюсь.

— Чем ты можешь помочь?

— От мертвых нет секретов. Мертвые всё знают. Я знаю — и тебе поведаю.

— Почему я должна тебе верить?

— А ты не верь. Ты проверь. Муж твой солгал. В субботу в полдень не на работе он будет, а в вашем доме, и не один.

— Да что ты мелешь! — возмущенно воскликнула Дарина и, не подумав, распахнула дверь.

Сама не знала, кого думала увидеть в коридоре, кто решил подшутить над ней — кто-то из местных, очевидно! Но коридор был пуст, и никто не сумел бы убежать так быстро, и входная дверь на замке, а окна закрыты.

Оставался один вариант — подруженька.

А завтра суббота, и можно проверить.

Сутки спустя Дарина стояла на этом же самом месте: в комнате, перед закрытой дверью. Ждала подруженьку — и в полночь она явилась: тихий стук, благозвучный звон. Дарина припала к двери.

Почти весь день и вечер она проплакала: шутка ли, застать любимого мужа с другой. Дарина не стала слушать оправданий, велела блудливому супругу выметаться из квартиры, которая принадлежала ей. Его любовница убежала налегке, Олег наспех собрал сумку, приговаривая, что Дарина все не так поняла, он загладит и вообще нельзя ничего решать сгоряча.

Дарина заперла квартиру и вернулась в Караваево.

Ей нужно было встретиться с подруженькой — и та не подвела.

— Спасибо, — сказала Дарина.

— Вижу, веришь теперь. Так хочешь, помогать стану?

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Неверного мужа Дарина потеряла — и приобрела нечто гораздо лучшее.

— Да, — решительно ответила она. — Да, хочу.

При мысли о том, как может измениться ее жизнь с такой-то помощницей и советчицей, захватывало дух.

— Деда, ну почему? Почему нельзя?

Саша не мог понять, почему дедушка, который обожал его, покупал сладости и игрушки, говорил с ним ласково и доброжелательно, чуть не силком потащил внука за собой прочь от площади, усадил в машину, забрался в салон и газанул так, будто за ним гнались.

Слезы подступили, но он же взрослый, семь лет в ноябре исполнится, стыдно реветь. Мальчик продолжал спрашивать, требовал ответить ему, но дед упорно молчал. И только когда они вернулись домой, проговорил:

— Прости, Саша. Когда я был чуть старше тебя, со мной произошло кое-что плохое. Страшное и необъяснимое. И связано оно было с вашаром. Поэтому я эти ярмарки не люблю.

Дед и внук вышли из машины. Сейчас дедушка был больше похож на себя самого, но все равно заметно, что нервничает, думает о своем.

— Ты мне расскажешь? — спросил Саша.

Дед, который направился к дому, замедлил шаг и остановился. Повернулся к мальчику, должно быть, обдумывая ответ. Некоторое время молчал, потом вздохнул и проговорил:

— Расскажу. А то ты не отстанешь. — Он улыбнулся. — Человек должен помнить, что его могут подстерегать опасности, и вести себя осторожно и осмотрительно. Но ты ведь так и будешь поступать, верно?

Саша заверил дедушку, что он может не сомневаться на его счет. Ему нравилось, что дед всегда ведет себя с ним, как с равным: не запрещает чего-либо без объяснений, не заставляет делать то, чего Саше не хочется, не требует, а просит и предлагает.

Мальчик очень любил дедушку, жалко только, что тот жил в Восточной Сербии, в небольшом городке близ Дуная, а Саша с родителями — в Белграде, поэтому виделись они не очень часто.

После смерти бабушки дед почти перестал ездить куда-то, засел в своем доме, как мама говорила, клещами никуда не вытянешь, в том числе и в Белград. На праздники Саша с родителями приезжали к деду, а летом мальчика оставляли с ним на месяц, а то и дольше.

Даже ежегодной поездки в Грецию или Италию, на море, Саша ждал не так, как встречи с дедом. Дом у него большой, после городской квартиры Саша словно бы на свободу вырывался. Хозяйство солидное: малинник, кукурузное поле, а еще есть свиньи и куры. Свиньи хрюкали в своем сарае, Саше они не нравились, а вот курочки — хорошие, весело смотреть, как они сбегаются, когда дед приходит кормить их. А еще куры носят яйца, из которых дедушка жарит на завтрак вкусную яичницу.

Есть у деда и собака по кличке Медо — «Медвежонок», и две кошки — Шапица («Лапка») и Сивко («Серый»). Родители не разрешали Саше завести котенка, хотя он очень просил, и мальчик готов был целыми днями возиться с кошками, бегать по двору с Медо.

У дедушки было полно дел, но он все равно находил время прогуляться с внуком по лесу, съездить на берег Дуная — искупаться и порыбачить; вечерами они играли в настольные игры, читали и разговаривали. Маме и папе вечно некогда, у них работа, а дедушка никогда не скажет: иди поиграй, у меня времени нет.

Два или три раза в неделю дед и внук приезжали в городок, который был всего-то в нескольких километрах от дедушкиной фермы. Затоваривались — покупали продукты и разные нужные вещи, а потом шли в любимый дедов ресторанчик «Маки», дед пил кофе, а Саша лакомился мороженым, пирожным «Трилече» или блинчиками с фруктами и шоколадным кремом.

Но сегодня до ресторана дело не дошло. Едва успев сделать необходимые покупки, дед с внуком увидели, что в городке нынче (и еще почти месяц будет) вашар. Это нечто вроде ярмарки, они по графику во всех городах Сербии проходят, там можно купить всё, от меда и мяса до одежды и мебели, еще бывают песни, танцы, угощение, а иной раз приезжает парк аттракционов.

Вот как в этот раз. Качели, карусели, горки, батуты, тир — чего только нет! Саша загорелся — пойдем, дед! Но тот отреагировал странно. Побледнел, губы сжал, схватил внука за руку — вот они и дома.

Вернувшись, дедушка сразу занялся делами. Саше показалось, он избегает общения. Был дед не только молчалив, но и расстроен, и мальчик спросил, не сердится ли он, но дедушка погладил его по голове и заверил, что все в порядке.

Вечером, после ужина, он не стал доставать ни игры, ни книжки — как и обещал, рассказал внуку свою историю. Сидели они на крытой веранде. Теплый ветерок, мягкое закатное солнце, тишина — слышно лишь, как далеко, на соседском поле ворчит трактор. Медо под крыльцом лежит, кошки мурчат — мир и покой.

Вот только дедушкин рассказ был жутким, и Саша почти не замечал окружающего умиротворения. Впервые в жизни ему пришло в голову, что вокруг может таиться опасность, что есть на свете вещи злые и враждебные, способные нанести вред и ребенку, и взрослому. Особенно, наверное, ребенку.

— Было мне в ту пору десять лет. Вот так же, как сейчас, приехал к нам вашар с аттракционами, и мы с друзьями каждый день садились на велосипеды и мчались на всех парах на ярмарку. В мои-то годы развлечения там были не те, что нынче. Но кукуруза и сладкая вата имелись и тогда!

Саша улыбнулся деду в ответ: он обожал и то, и другое, особенно сладкую вату.

— В тот раз с ярмаркой приехали цирковые артисты. Вечерами они давали представление — фокусники, клоуны, жонглеры, акробаты. Среди них особенно выделялся клоун на ходулях. На нем был желтый костюм с огромными красными круглыми пуговицами, на голове красовался остроконечный колпак, на размалеванном лице сияла улыбка. Он вышагивал, как цапля, на длиннющих ходулях, ловко жонглировал шарами и кеглями, перешучивался со зрителями, и дети хохотали, глядя, как он в шутку заваливается на бок, делая вид, что свалится прямо на них. Я до сих пор помню его голос, походку, движения. Готов был часами смотреть на представление, которое давали артисты, вдобавок каждый вечер оно выглядело чуточку иначе.

Дедушка покачал головой, словно отрицая что-то, не желая соглашаться.

— Я смотрел представление три раза, и на третий раз клоун на ходулях не удержался и упал под хохот публики. Произошло это нечаянно или было частью представления, не знаю. Потом клоун кое-как встал и ушел со сцены, волоча за собой свои ходули. На следующий день я на вашар не пошел: дождь зарядил, родители не пустили меня в город. Да и друзья мои сидели по домам. Помню, мать с отцом вечером говорили, это сплошные убытки для организаторов вашара, кто бы мог подумать, что погода испортится. После ужина я помог матери убрать со стола, а затем поднялся к себе. Тем вечером я долго не мог заснуть. Родители давно улеглись, погасили свет. Дождь был не такой сильный, но не желал заканчиваться. Обычно его шепот действовал на меня как снотворное, но не в тот раз. Прокрутившись в постели до полуночи, я не выдержал и встал. Сходил в туалет, а вернувшись, подошел к окну. Дом наш, как ты знаешь, стоит на краю поля. Кругом было темно. Отец всегда оставлял гореть лампочку на крыльце, потому двор был частично освещен, но все прочее тонуло во мраке. И все-таки даже в темноте я сумел рассмотреть, как что-то движется вдалеке, там, где поле смыкается с лесом. Если бы ночь была лунная, я бы мог разглядеть получше, но тогда мне это не удалось. Сам не знаю, почему, но это движение напугало меня. Я задернул занавески, вернулся в кровать и через некоторое время заснул.

Назавтра тоже было дождливо и пасмурно, я помогал отцу по хозяйству. Ближе к вечеру распогодилось, мать с отцом сказали, можно съездить всем вместе снова посмотреть представление, они знали, как мне нравится вашар, однако я отказался. Мне не хотелось никуда идти. А ночью я наконец-то увидел, кто бродит по краю поля.

Я крепко заснул, но через какое-то время проснулся. Мне приснился кошмар, я вскочил, весь мокрый, дрожащий, посмотрел в окно. Светила луна, тонкие занавески не могли стать преградой для призрачного, тревожного сияния. Меня словно магнитом потянуло к окошку, я подошел и вгляделся вдаль.

Луна, точно прожектор, освещала всю округу. На краю поля был человек, я видел его совершенно отчетливо. «Что с ним не так?» — пришло мне на ум в первую секунду. Походка была шаткой, он слишком сильно размахивал руками, а еще был чересчур высокого роста. Как я и сказал, поле упиралось в лес, и голова того человека доставала до вершин некоторых, пусть не самых высоких деревьев. Каково же было мое потрясение, когда я понял, что это клоун на ходулях! На нем был тот же нелепый наряд и колпак. Ты спросишь, отчего появление обычного человека, пусть и наряженного в клоунский костюм, так меня напугало. В тот момент я и сам не смог бы ответить. И все же представь: два часа ночи, а по краю поля вышагивает человек, которого тут не должно быть. Зачем он явился сюда? Чего желает? Какой смысл в этих хождениях, если принять во внимание, что он делает это вторую ночь подряд?

А дальше произошло еще кое-что. Словно поняв каким-то образом, что я стою и смотрю на него, клоун на ходулях вскинул руки и нарочитыми, гиперболизированными жестами, как всегда делают цирковые артисты, стал подзывать меня к себе! Помашет руками — и потопает на месте, прижав локти к бокам, точно бежит. Я подумал, то ли он говорит, мол, беги ко мне, то ли дает понять, что если я не подойду, то он сам до меня добежит!

Я отошел от окна, бросился на кровать и с головой укрылся одеялом. Если не смотреть на чудовище, если делать вид, что его нет, может, оно отвяжется, оставит тебя в покое, не заметит — так часто рассуждают дети. Клоун на ходулях не был чудовищем, это всего лишь человек, но, возможно, правило сработает и в этом случае?

Следующую ночь я ждал с напряжением. Утром не удалось убедить себя, что клоун мог и присниться, и померещиться, мало ли, лунный свет все же не солнечный. Чтобы отвлечься, я весь день помогал отцу, и он был немало удивлен моим рвением. «И на вашар не хочешь? Скоро ведь он закончится», — говорил папа, но я отнекивался, дескать, надоело.

Ночью клоун появился снова. Я не стал ложиться, не мог заставить себя, постоянно выглядывал в окно, и около часу ночи заметил его. Все повторилось: размеренные, но неуклюжие шаги, взмахи руками, бурная жестикуляция. Уверившись, что мне не чудится, я сделал то единственное, что и должен сделать в подобном случае ребенок: позвал на помощь родителей.

Отец досадовал, что его разбудили, но поверил, не отправил обратно. Они с матерью пошли в мою комнату (окна их спальни выходили на противоположную сторону), стали смотреть в окно. Отец никого не увидел, маме показалось, что некий силуэт промелькнул. Папа выбежал во двор, стал кричать, мол, убирайся прочь, кто бы ты ни был. Остаток ночи прошел спокойно, никто больше не появлялся, но отец был рассержен: что за дела? С какой стати по его земле бродит непонятный человек, пугая его сына?

Все это он собирался высказать организаторам ярмарки, а если надо будет, и к сотрудникам правопорядка обратиться был готов. Но ничего такого не потребовалось. Оказалось, пока мы сидели на ферме, ярмарку уже свернули. Раньше срока, а все потому, что случилось ужасное несчастье.

— Вы ошиблись, — печально сказал моему отцу тогдашний глава нашего поселения, к которому папа обратился с вопросом. — Клоун на ходулях никак не мог побеспокоить вас неурочным визитом. Во время последнего представления он упал. Многие решили, что такова задумка, однако падение не было частью номера. Артист нашел в себе силы подняться и уйти, думал, отлежится, но позже ему стало плохо. Пришлось послать за врачом, но помочь несчастному не смогли, ночью он скончался. Оказалось, у него было больное сердце. Конечно же, представлений больше не было.

Мы с папой стояли, вытаращив глаза, особенно я. Никак не мог поверить сказанному. Ведь я видел клоуна, видел!

— Радован, ты поставил меня в глупое положение, — выговаривал отец, когда мы ехали домой, — чего ради ты выдумал эту историю?

— Я не вру! И мама что-то видела, — чуть не плакал я, но папа мне, конечно, не поверил.

Весь день я силился думать, что никакого клоуна на ходулях в действительности не было. Это были тени деревьев, случайный прохожий или какое-то животное. У меня слишком богатое воображение — в этом проблема.

Но уже следующей ночью мои доводы разбились вдребезги. Потому что клоун на ходулях явился снова. Он по-прежнему вышагивал на краю поля, покачивался, делая вид, что вот-вот грохнется на землю, жестами подзывал меня к себе.

Мне было не просто страшно — я был в отчаянии. Позвать родителей больше не мог, они не верили мне, еще и наказали бы. К тому же существо, пугавшее меня, наверняка исчезнет, как только мама с папой выглянут в окно, оно не покажется им.

Я был убежден: это не обычный человек, раздобывший ходули и переодевшийся клоуном, чтобы напугать меня. Кто стал бы делать это ночь за ночью, а главное — зачем? Дом наш в отдалении, тому шутнику пришлось бы добираться на машине, оставлять ее где-то, идти пешком — какой в этом смысл?

Кроме того, это создание вело себя не как человек. Оно видело меня, хотя никто не смог бы разглядеть мальчика в окне на таком расстоянии, оно подавало мне знаки. Появлялось словно бы ниоткуда — и исчезало в никуда. Я нашел подтверждение потусторонней природы того существа, когда утром, едва взошло солнце, отправился к кромке леса.

Ходули клоуна должны были оставить следы на земле, когда ночной гость перемещался по краю поля, но земля была нетронутой, а трава не примята.

С той поры клоун приходил каждую ночь — и ночи стали адом. Я засыпал с вечера, но просыпался после полуночи, ноги сами несли меня к окну. Он уже ждал меня — призрак, мертвец, клоун на ходулях, который умер, но не желал оставить меня в покое.

— Почему, дед? — спросил Саша. — Почему он тебя преследовал?

Радован пожал плечами.

— Это осталось загадкой. Все лето продолжались мои мучения. Я боялся, что однажды клоун пересечет поле, доберется до дома и заглянет в мое окно. Наверное, случись это, я помер бы от разрыва сердца. Но у потусторонних существ свои принципы и правила. Наверное, это спасало меня. Мертвый клоун лишь бродил по краю поля, не подходя ближе, он мог подзывать меня к себе, но не смел подойти сам. Однажды, повинуясь порыву, я признался маме, что мне страшно ночевать в своей комнате. Она ответила, дескать, замечала, что я погрустнел, слышала несколько раз, как я встаю, хожу, не сплю.

— Если это успокоит тебя, спи в гостевой спальне, — разрешила она.

Я немедленно согласился, и мама с папой (хотя он и ворчал, не понимая, к чему эта суета) помогли мне перетащить мебель и вещи в гостевую комнату, которая с той поры стала моей. Окна ее выходили в сад, за стеной была спальня родителей, и, едва переехав, я в первую же ночь выспался как следует. Не вскакивал по ночам, не бежал к окну, не боялся.

Постепенно успокоился: человек (тем более ребенок) не может вечно жить в сильном напряжении. Но плотные занавески все-таки попросил маму повесить и всегда зашторивал окошки на ночь — эта привычка осталась со мной на всю жизнь. Кстати, когда у нас гостили родственники, спали в моей бывшей детской, никто из них ни разу не жаловался, что видел клоуна на ходулях, ничто не беспокоило их и не страшило. Так история и забылась. До сих пор не могу сказать, что это было, кто и зачем пугал меня. Единственным последствием стало то, что я не бываю на вашарах, не люблю цирк и клоунов. Теперь ты понимаешь, почему я увел тебя сегодня? Прости! Пожалуй, моя реакция была чрезмерной. Если ты очень хочешь, мы сходим завтра.

Саша ответил, что уже взрослый, всё прекрасно понимает, а идти не надо, раз дедушке там не нравится, он легко обойдется без всяких аттракционов.

На том и порешили. А вскоре дед уложил внука спать — было уже поздно.

Саша хотел спать, устал, набегался за день, но почему-то не мог заснуть. Возился, ворочался с боку на бок в поисках удобной позы. Было то слишком жарко, то, наоборот, холодно, подушка казалась колючей, а одеяло — тяжелым.

А еще из головы не шел рассказ дедушки. Кто приходил к нему, когда он был маленьким? И почему? Внезапно Саша понял, что находится в той комнате, где когда-то спал дед. Дедушкина комната и их с бабушкой спальня (там теперь никто не ночует) находились напротив, а здесь дед оборудовал детскую для внука.

Не особо задумываясь, что делает и зачем, мальчик встал и на цыпочках подошел к окну. Пол холодил ступни, полная луна светила ярко, не было ни ветерка — ясная, безмятежная ночь.

Саша приблизился к окошку и выглянул. Привычная картина — кукурузное поле, на краю которого темнеет лес.

Лишь одно выбивалось из мирного, обыденного пейзажа: клоун на ходулях, который вышагивал вдалеке, перемещаясь, скользя по грани между лесом и полем. Луна освещала высокую фигуру, и Саша видел все, о чем говорил дед: костюм — куртка и штаны, колпак на голове, неуклюжие и в то же время зловещие жесты, шаткая походка…

— Деда! — закричал Саша, отпрянув от окна, и побежал в комнату дедушки.

Тот переполошился, со сна не мог сообразить, в чем дело.

— Там клоун! — плакал Саша. — Клоун на ходулях!

Радован стал успокаивать ребенка, злясь на себя: зачем было пугать мальчонку, рассказывать ужасы на ночь. По прошествии лет история позабылась, не пугала, как в детстве, осталось лишь горькое послевкусие да острое неприятие ярмарок и клоунов, которое специалисты назвали бы детской травмой или фобией.

Сейчас Радована больше всего злило, что кто-то напугал его внука. Он, по правде сказать, не поверил, что Саша видел клоуна, разве возможно, чтобы его личный кошмар ожил? Но если некий человек, возможно, вор, расхаживал по полю, это не следует оставлять без внимания.

— Саша, слушай меня внимательно. Оставайся здесь, в моей комнате. Никуда не выходи. Я схожу и посмотрю, кто там! Ничего не бойся!

Он уже шел к дверям, когда внук проговорил ему в спину:

— А ты не боишься?

Слова кольнули, почему-то стало не по себе, но Радован твердо ответил:

— Само собой, нет! У меня есть ружье.

Он сказал правду. Оружие имелось, и Радован прихватил его с собой, выходя из дома. Он включил свет всюду — не только лампочку на крыльце, которую всегда оставлял на ночь, как и его родители. Свет придавал уверенности.

Длинную фигуру, которая маячила вдалеке, увидел сразу. Рассмотреть не получалось — зрение подводило, а очки Радован в спешке позабыл дома, но то, что там кто-то движется, было неоспоримо.

— Ах ты, сволочуга! — в сердцах выругался он и побежал через двор.

Кукурузные ряды были еще невысокие, не успела кукуруза подняться во весь рост. Поэтому шел Радован ходко, быстро. Ярко освещенный двор и дом остались позади, но луна неплохо справлялась, давала достаточно света. Высокий силуэт больше не перемещался, человек стоял на месте — ждал Радована. Рассмотреть его по-прежнему не удавалось.

Говоря по правде, хотелось повернуть назад. Сложно признаться себе в этом, но Радовану было страшно. Ладони, сжимавшие ружье, были холодными и влажными от пота, сердце колотилось не только от быстрой ходьбы.

Он словно опять стал десятилетним мальчиком, который смотрел на жуткого ночного пришельца, только теперь не стоял возле окна, на безопасном расстоянии, а шел навстречу своему кошмару.

В нем боролись противоречивые чувства: хотелось доказать себе, что чудовищ не существует, наказать человека, посмевшего потревожить их с Сашей покой, но вместе с тем Радован верил в нечеловеческую природу визитера, не понимал, зачем упорно стремится на встречу с ним, когда надо бы развернуться и припустить обратно.

В боку закололо, и пожилой мужчина остановился. Он прошел большую часть пути и вдруг подумал, что больше не может сделать ни шага. Надо возвращаться. В доме остался мальчик, за которого он отвечает. А если тот, кто явился ночью, — обычный воришка, то не стал бы он стоять и ждать, когда Радован доберется до него.

Значит — точно не преступник и вовсе не человек.

И тогда зачем Радован спешит к нему?

Только, по-видимому, поздно было останавливаться. Быть может, Радован пересек невидимую черту, а еще возможно, что монстру нужно было выманить жертву на темное поле, заставить пойти навстречу.

В этом было дело или в чем-то другом, только темная фигура внезапно двинулась вперед. Шаги таинственного существа были широки, походка утратила шаткость, и надвигался монстр стремительно.

Радован вскинул ружье:

— Не подходи! Стрелять буду!

Клоун на ходулях — теперь Радован разглядел и колпак, и огромные круглые пуговицы — не остановился. Шел, размахивая руками, надвигался на Радована, и ему казалось, это сама судьба, страшная и неодолимая сила.

Старик выстрелил. Пуля попала клоуну в грудь, но разве можно убить того, кто уже давно мертв?

Существо приблизилось к Радовану и остановилось. Затем склонилось в пародии на поклон, склонилось слишком легко: кости и суставы его были слишком подвижны и гнулись там, где гнуться не могли. Радован увидел его лицо — мертвое, белое, с навеки застывшей на губах нарисованной улыбкой. Несмотря на следы разложения и потрескавшийся, расплывшийся грим, Радован и сейчас, по прошествии стольких лет, сразу узнал его.

Человека, который работал на ярмарке клоуном на ходулях.

Того самого, которого Радован…

— Ты убил меня, — густым, холодным голосом произнес мертвый клоун. — Почему не рассказал внуку всей правды, хотя отлично знаешь, почему я прихожу именно за тобой? Тебе известно, что я не просто так упал — ты был виноват в моем падении!

Это была правда. Радован был хулиганистым мальчишкой, а клоун казался подходящей мишенью. В тот вечер Радован прихватил на представление рогатку. Хотел позабавиться, посмотреть, как клоун растеряется, свалится с ходулей, что станет делать, как оправдается перед публикой.

Радован был самым метким из всех ребят, он выстрелил — и угодил клоуну в лицо. Артист от неожиданности и боли потерял равновесие, упал.

Да, все верно: он виноват, он и никто больше. Радован опустил руки, уронил ружье. Понял, что пришел его час — и принял это. Сколько можно убегать? Тогда, давно, клоун на ходулях не добрался до него, но в итоге сумел сделать это — через Сашу.

— Я упал, мне было плохо и больно — а все хохотали, и ты, мой убийца, — громче всех. Чувствовал себя героем? — Нарисованная улыбка на мертвом лице стала еще шире. — Из рогатки ты меня подстрелил, но этой ночью твое ружье против меня бессильно. Настал мой черед смеяться!..

…Маленький Саша услышал выстрел и подумал, что дедушка победил монстра. Он сильный, храбрый и умный, куда там жалкому клоуну на ходулях. Сейчас нужно ждать, чтобы дедушка вернулся домой.

Однако Радован больше не возвратился. Перепуганный, растерянный Саша в итоге позвонил маме, и они с папой подняли тревогу.

Приехала полиция, обнаружила пожилого мужчину лежащим посреди кукурузного поля. Радован был мертв, смерть наступила от сердечного приступа. Ружье, из которого он успел сделать всего один выстрел, валялось рядом.

Правда, полиции так и не удалось установить, в кого же стрелял Радован, ведь никаких следов вторжения, чужого присутствия не обнаружилось.

Внук покойного, шестилетний Саша Тошич, утверждал, что ночью приходил клоун на ходулях, но кто же станет принимать на веру слова маленького мальчика?

Большинство людей находят меня странной — и внешне, и по характеру, и в общении, я давно привыкла к этому.

В июне мне исполнилось двадцать два, но выгляжу я от силы на шестнадцать, и алкоголь мне до сих пор отказываются продавать, пока не предъявлю паспорт. Впрочем, я все равно не пью спиртного. Попробовала, но выяснилось, что, кроме головной боли и тошноты, ничего не испытываю.

Я худая, даже тощая, и бледная. Глаза светло-серые, почти бесцветные, и такие же волосы. Рост — метр пятьдесят два, бараний вес. Тонкий голос, тонкий волос — так бабушка говорила, и у нее это значило, что я никакая, пустая.

С двенадцати лет я росла в детском доме. Нет, жалеть меня не нужно — по крайней мере, точно не по этой причине. В казенном учреждении было не так уж плохо, а иногда и хорошо. Спокойно. Директор нашего детдома была хорошей женщиной, детдом находился в центре города, мы были на виду, постоянно приезжали проверки, комиссии, проводились мероприятия — то есть, понимаете, не было всякой жути, про которую часто пишут книги и снимают кино: воспитанников не били, не издевались над ними, не насиловали. И дедовщины не было, и учителей-извергов. Когда пришло время уходить во взрослую жизнь, мне жаль было покидать это место.

О сиротской жизни в детдоме я ничуть не жалею, считаю, мне повезло, особенно если принять во внимание мою родню, но об этом чуть позже.

После школы я окончила медицинский колледж, потом устроилась медсестрой в поликлинику. Мысль, что надо бы съездить в родной город (захолустный городишко, если быть точной) и заняться продажей дома, приходила в голову давно, но я ее гнала. Боялась возвращаться. Не была там десять лет — и не желала видеть дом, в котором прожила первые годы жизни.

Но все ведь нужно доводить до конца, верно? У меня есть недвижимость, я унаследовала ее после смерти бабушки, не пора ли распорядиться ею? Мне нужны деньги, а дом можно продать.

Вася, мой друг, тоже детдомовский, сказал, что может поехать со мной, поддержать. Но я отказалась. Есть вещи, которые человек должен делать сам. Я люблю слушать психологические подкасты, и там часто говорят, что нужно стараться проработать детские травмы, чтобы дальше жить нормально. Чего-чего, а психологических травм у меня хватает. Значит, необходимо разобраться с ними. А если заодно получится и дом продать (хотя бы выставить на продажу, подготовить всё), так еще лучше.

Я взяла пять дней в счет отпуска, плюс — выходные, должно хватить, чтобы уладить формальности. Вася проводил меня, посадил на автобус.

— Танюшка, — сказал он, — ты звони сразу, если что не так, если помощь понадобится. Я приеду.

— Знаю, что приедешь, — улыбнулась я, — не переживай, справлюсь. Это только кажется, что я маленькая, а на самом деле…

— А на самом деле ты баскетбольного роста, чемпион мира по боям без правил, ударом кулака сваливаешь быка с ног. Просто удачно это скрываешь.

Мы посмеялись, и я села в автобус.

Через несколько часов я стояла на автовокзале. Серое здание в два этажа, асфальт в ямах, мусор мимо урн, люди с сердитыми лицами. Захотелось забраться в автобус и рвануть обратно, но двери уже закрылись. Еще захотелось позвонить Васе, но я подумала, это глупо и трусливо. Подумаешь, городок не понравился! Мне здесь не жить, чего ж пасовать-то сразу? Никто меня не обидел, не обокрал. Да, городишко не блещет красой, и что теперь?

Быстрорецк, город, где находится детский дом и где я сейчас живу, тоже ведь не Париж какой-нибудь.

До улицы, на которой стоял мой дом, я добралась на автобусе. От автовокзала, как и десять лет назад, ходил автобус номер три. Ждать пришлось недолго, нашлось местечко у окна, я пристроила сумку на коленях и стала смотреть на проплывающие за стеклом улицы.

Город застыл во времени, как муха в янтаре. Не скажу, что до мелочей все запомнила, но сразу видно, что нет новых зданий, не строится ничего, не разбиваются парки, не возводятся высотки. На окраинах, возможно, стройка идет, но в центре разве что парочка магазинов да деловых центров появилась.

Захочет ли кто-то приобрести мой старый дом? Но он большой, кирпичный, находится на одной из центральных улиц. Возможно, организация какая-то вознамерится его выкупить! Не стоит унывать заранее.

Будь моя воля, никогда и ни за что не купила бы его, не стала бы там жить. По-моему, это самое ужасное место на земле, потому-то я так долго не решалась сюда приехать.

Да, у меня необычная внешность, иногда мне кажется, что я похожа на чахлое растение, но что еще могло произрасти на зараженной, отравленной страхом, бесплодной почве? Разве могла я вырасти сильной, крепкой, уверенной в себе, смешливой, если двенадцать лет прожила в мрачном, темном месте, рядом с женщинами, которых в городе считали ведьмами?

— Ты правда колдунья? — спросила я однажды бабушку, и она, вместо ответа, отвесила мне такую затрещину, что больше спрашивать я не решалась.

У нас не было друзей, к нам не приходили гости. Детям запрещали играть со мной, я не посещала садик, даже в школу не ходила, как другие ребята, училась на дому, якобы по болезни. Бабушка занимала высокую должность в администрации города, пока не вышла на пенсию, так что были сделаны все нужные справки, чтобы оправдать мое вечное домашнее заточение.

Хотя уж лучше оно, чем постоянные унижения, отвращение и страх сверстников. Когда я выходила на улицу (всегда в сопровождении бабушки, мама предпочитала оставаться дома), то видела, какими взглядами нас провожают соседи. Наверное, вздумай я сунуться в школу, меня побили бы камнями, выгнали вон в первый же день, никто не захотел бы сесть со мной за одну парту.

— Не смотри на них! — сказала соседка своему сыну, завидев нас.

— А что же… — начал мальчик, но мать шикнула на него, и они перешли на другую сторону улицы.

В другой раз две старухи, приметив меня и бабушку, стали креститься, демонстративно развернулись и пошли прочь.

Несколько раз нас с бабушкой обозвали ведьмами — с приличного расстояния, разумеется. Бабушка презрительно фыркала и делала вид, будто ей плевать. А может, и впрямь было безразлично, что думают люди.

Подобных случаев было много, поэтому мы редко высовывали нос из дома. Гулять, как другим детям, мне не дозволялось; дышать свежим воздухом приходилось во дворе, и я бродила там, пиная мячик, отделенная от всего мира высоким забором.

Теперь стало яснее, почему жизнь в детском доме казалась мне сказочно-прекрасной?

Автобус остановился, я вышла и направилась к дому. Прошло около десяти лет с тех пор, как была здесь в последний раз (на похороны бабушки не приезжала — болела пневмонией, бумажные вопросы с вступлением в наследство решала директор детского дома, официальный опекун).

Я стала старше, изменилась, у меня другая прическа, волосы теперь крашу в каштановый цвет, а еще ношу очки. Да, я такая же щуплая и низкорослая, но на мне туфли на каблуках, которые делают меня выше. Короче говоря, я имею основания надеяться, что меня никто не узнает, не захочет оскорбить.

Прохожие равнодушно скользили по мне взглядом, видя во мне одну из многих, а не пу́гало, не дочь и внучку ведьм, которых все боялись. Приободрившись, я расправила плечи и перестала трястись.

Снова накатили воспоминания.

После смерти мамы, в отсутствие отца, встал вопрос, как быть с ребенком. Я полагала, что останусь с бабушкой, пусть она и не слишком привязана ко мне, я это чувствовала. Но вышло иначе. Бабушка заявила, что не сможет заботиться о внучке по причине слабого здоровья, а поскольку других родственников не имелось, меня и отправили в приют. Все к лучшему, но сознавать, что единственная родная душа к тебе равнодушна, больно и обидно.

Мне сложно доверять людям, как сложно радоваться и смеяться, не вздрагивать от прикосновений, спать ночами и много чего еще. Но в целом, наверное, я легко отделалась, жизнь с мамой и бабушкой меня не сломала.

Вот и мой старый дом. Он смотрел на меня из-за забора, словно бы решая, сожрать непрошеного визитера с потрохами прямо за ужином или оставить на потом. Или пощадить.

Дом был построен не то в сороковые, не то в пятидесятые годы прошлого века. Бабушкин отец был профессором, к нему ходили лечиться со всего города, приезжали из области. Бабушка, как уже говорилось, тоже была важной персоной, как и дед — он трудился по военной части. Я его не помню, он умер до моего рождения. Отца не помню тоже. И мне про него никто ничего не рассказывал. Когда он скончался? От болезни? Или он жив?

Знаю лишь, что его звали Николаем, потому что я Николаевна.

Итак, дом большой, приземистый, одноэтажный. Выстроен он в форме буквы «П»: короткая перекладина — прихожая и коридор, с двух сторон — два крыла. В одном — гостиная, кухня, комната бабушки, в другом — моя и мамина комнаты, бывший дедушкин кабинет, он же — библиотека, с годами превратившаяся в склад ненужных вещей.

Я открыла дверь ключом, который у меня, ясное дело, был.

Изнутри пахнуло сыростью и еще чем-то неприятным. Наверное, так обычно и пахнет в помещениях, где давно не живут люди. Возможно, завелась плесень, а еще и мыши, но это все я выясню позже.

Какая-то женщина видела, как я зашла сюда, лицо показалось знакомым. Интересно, узнала ли она меня? Или приняла за риелтора? А может, мы и не знаем друг друга, я ошиблась, думая, что видела ее в детстве.

Бабушкина половина выглядела более обитаемой, хотя и здесь давно не ступала нога человека. После смерти мамы на нашу половину бабушка, очевидно, не ходила. Она и при жизни мамы, когда я была в доме, почти никогда у нас не показывалась. Это мы ходили к ней, чтобы поесть, например.

Кухня, гостиная, спальня бабушки не изменились. Та же мебель, те же обои и занавески, что я запомнила, только более ветхие.

«Если бабушка и мама колдовали, то где их книги и все прочее, нужное для колдовства?» — подумала я.

А если попробовать найти? Мне представилось, что я не продаю дом, а переезжаю сюда, чтобы продолжить семейное дело. Есть ли у меня ведьмовской дар? Смогу ли творить заклинания, делать вещи, за которые моих родных гнали и проклинали? Получится ли наказать врагов, тех, кто смеялся надо мной и моей семьей, кто ненавидел нас?

Я пошла в комнату матери.

Господи, как я боялась этого места! Распахнув скрипучую дверь, увидела, что и здесь все осталось, как при маминой жизни. Стены увешаны крестами, иконами, распятиями. Нет окон, это создает ощущение, что находишься в каменном мешке, стены вот-вот сомкнутся и раздавят тебя, как комара.

Почему в помещении, где столько атрибутов веры, так жутко? Может, кресты неправильные, а иконы богохульные? Я не разбиралась в этом, поспешно шагнула назад, закрыла дверь. Сердце колотилось, ладони вспотели.

Бабушку я недолюбливала за суровость, тяжелую руку, щедрую на пощечины, за колкий, острый взгляд. А маму…

Маму я боялась, хотя она никогда, ни разу в жизни не ударила меня, не сделала ничего плохого. Пожалуй, мама любила меня, но наводила на меня ужас.

И дело было не в том, что она выглядела пугающе — к ее виду я привыкла с ранних лет. Хотя на других людей она производила, наверное, сильное впечатление, потому и старалась не выходить из дома.

Вся правая половина ее лица и тела пострадала от чего-то. Возможно, от колдовства? Мама была слепа на один глаз — правый вытек, у нее не было правого уха, а правая рука и нога были уродливыми, высохшими, так что она всегда носила одежду с длинными рукавами, юбки в пол.

Все это, плюс редкие седые волосы и бледная кожа делали ее похожей на существо из ночного кошмара. О том, что с ней случилось, мама никогда не рассказывала, да и не смогла бы, поскольку была немой. А у бабушки, как можно догадаться, спрашивать было бесполезно.

Днем мама безвылазно сидела в своей комнате. А ночью…

Господи, вспомнить не могу без содрогания! Будто мало мне было тоски и ужаса в детстве, так еще и это! Каждую ночь я просыпалась и видела мать сидящей на стуле возле моей кровати. Она сидела близко-близко и смотрела на меня в упор своим зрячим глазом.

Зачем? Зачем она это делала? Сидела неподвижно, сложив руки на коленях, всякий раз до трех часов. В три часа, как по сигналу, вставала и уходила. Все-таки однажды я сумела расспросить бабушку. Не отставала, задавала вопросы, несмотря на окрики и подзатыльники, и она в итоге произнесла сквозь зубы:

— О тебе заботится, дурочка! Охраняет, оберегает. Ты не способна оценить, понять!

От чего или кого мама пыталась меня уберечь, я не знаю по сей день. И все чаще думаю, что обе они — и мать, и бабушка — были психически больными, отсюда странности их поведения. Остается верить, что диагноз не передастся мне по наследству.

Хотя уравновешенным, полностью нормальным человеком я не являюсь. Сон мой испорчен с детских лет, я до сих пор сплю мало и слишком чутко, заснуть — проблема, часто снятся кошмары, в которых мать преследует меня. К тому же я замкнутая, одинокая, излишне погруженная в себя, недоверчивая и пугливая, как мышь. Только Васе удалось найти ко мне подход, с ним одним я общаюсь легко и свободно. Не понимаю, правда, зачем я ему нужна, ведь он симпатичный парень, на него засматриваются девушки куда привлекательнее меня.

В свою комнату я зашла в последнюю очередь. Села на кровать, посмотрела в окно и увидела, что во двор зашла та самая женщина, лицо которой показалось мне знакомым.

Выходит, я не ошиблась, она тоже меня помнит, потому и явилась. Что ей нужно? Я привыкла, что люди в этом городе не могут испытывать ко мне симпатию или добрый интерес, поэтому сжалась в комок, ожидая, что будет дальше.

Женщина, похоже, тоже волновалась. Робко смотрела на окна, переминалась с ноги на ногу. Потом пересекла двор и постучала в дверь.

Что теперь? Сделать вид, что не слышу? Но ведь я решила побороть свое прошлое, преодолеть, уничтожить старые страхи! Пора начинать вести себя, как зрелый человек: выйти, поздороваться, узнать, что ей нужно, кто она такая.

Кое-как уговорив себя, я пошла к двери, открыла ее, сумела изобразить приветливую улыбку.

— Это ведь ты, да? Татьяна? — тихо спросила женщина. — Я подумала, вдруг новая хозяйка, долго стоял дом, вот и продали наконец. А это все-таки ты.

— Бабушка завещала дом мне, я приехала подготовить его к продаже.

Женщина покусала губы, покивала.

— Поговорить бы. Бабушка твоя хотела, чтобы я тебе рассказала. Сама она не смогла, так и померла, а с меня слово взяла, что скажу. Даже денег мне оставила, чтобы я не вздумала увильнуть.

Я вспомнила, что в бабушкином завещании была упомянута ее лучшая подруга, и напрягла память.

— Елизавета Ивановна!

Женщина подтвердила.

— Живу неподалеку. Ждала, что ты рано или поздно появишься, дом-то твой теперь. Так можем поговорить?

Мы прошли в гостиную, я извинилась за пыль и запустение, Елизавета Ивановна замахала руками, дескать, ничего, пускай, неважно. Уселась на краешек дивана, и вид у нее был такой, словно она в любой момент готова вскочить и убежать отсюда.

— Ты никогда не думала, что твоя семья… Что вы были особенными, не как все? — спросила она, и я ответила, что невозможно было не задумываться об этом, только никто не желал отвечать на мои вопросы.

— Твоя бабушка, Нина, считала, ты чересчур мала, хотела рассказать, когда тебе исполнится восемнадцать, но скончалась раньше. Инфаркт. За полгода до смерти, будто предчувствовала, попросила меня сделать это, если сама не сможет, вот и…

— Прошу вас, не тяните! — Нервы мои звенели от напряжения, я больше не могла выносить неизвестности. Столько лет прожила в неведении, а сейчас казалось, что и минуту не смогу подождать.

Елизавета Ивановна заторопилась.

— Конечно, прости. История необычная. — Женщина покосилась на меня. — Твоя бабушка и я с детства дружили, поэтому я и деда твоего, и маму, и отца хорошо знаю. Тем ужаснее… — Она поперхнулась, закашлялась. — Твои родители были прекрасной парой. Веселые, умные, красивые. Любили друг друга очень. А познакомились в институте, в Москве, учились вместе.

— Моя мама училась в Москве? — ошарашенно спросила я.

Я понятия не имела, как мать выглядела в молодости, в доме не было ни одной фотографии. Веселая, красивая московская студентка — и жуткое, почти потустороннее существо, сидевшее ночами возле моей кровати, не желали в моем представлении соединяться в одного человека.

— Училась, да. Окончила учебу и вернулась. Вместе с Николаем, будущим мужем. Он сирота, в Москве у него никого не было, вот Лена его и уговорила к своим поближе перебраться. Родные у нее со связями, работа ему быстро нашлась, квартиру им Нина купила. Живи да радуйся. Они и жили. Поженились, через год Лена забеременела. Дочка родилась.

Я родилась, подумалось мне.

— И Лена, и Нина, и Коля на седьмом небе от счастья были. Девочка здоровая, все хорошо. Да только вот… — Елизавета Ивановна достала платок, промокнула глаза. — Не уберегла Лена ребенка. Годик с небольшим девочке был, она не уследила. Малышка играла, Лена стирала, не слышала. Дети в этом возрасте все в рот тащат, вот и она детальку, игрушку какую-то запихнула и подавилась. Лена пришла, она уж посинела. И все, дальше начался кошмар. Лена не могла себя простить. Таблеток наглоталась, откачали. Но, видать, повредилось что-то в мозгу. Очень стала странная. Бормотала что-то, уходила из дома, бродила по улицам, около кладбища ее видели то и дело. Книжки разные читала, общалась бог знает с кем. Нина тогда еще работала, чего только не делала, чтобы дочери помочь, но без толку. Николай ушел из семьи. Долго терпел. Но кому под силу с сумасшедшей жить? Уехал, не знаю, где он сейчас, жив ли.

«Но я же Николаевна», — чуть не вырвалось у меня.

— После развода Лена совсем свихнулась. Нина призналась мне, что она вбила себе в голову, будто ребенка можно вернуть с того света. Про фей твердила, которые могут вытянуть душу из мира мертвых, а тело… Матери, говорила она, придется пожертвовать, часть себя отдать!

— Нет! — не удержалась я, вспомнив, как выглядела мама.

— Да, — качнула головой соседка. — Однажды Лена пропала. Ушла вечером и не вернулась. Всю ночь Нина ее искала, а та вернулась под утро, да не одна.

Я потеряла дар речи.

— Нина бегала везде, искала, домой заскочила на минутку — дочь там. В кровати лежит. Такая, какой и осталась до конца жизни: сухорукая, без глаза, без уха, немая и…

— Знаю, хватит!

— Лежит в беспамятстве, а рядом — ребенок. Девочка. Примерно годик ей — столько, сколько было погибшей. И выглядит точно так, один в один, только словно бы поблекшая, выцветшая копия. Бледненькая, тощенькая. — Елизавета Ивановна посмотрела на меня. — Так ты и появилась. Непонятно, откуда. Лена кое-как накарябала записку, что это Танечка, дочка, ее надо беречь, первые годы жизни самые опасные.

Вот почему бабушка сказала, что мать меня защищает!

— Нина как-то выправила ребенку документы, она, говорю же, с большими связями была. Квартиру, которую молодым купила, продала, стала с дочерью и внучкой жить в этом доме. Узнавала потихоньку, не пропадал ли у кого ребенок, хотя уверена была: нет. И похожа ты была на покойную малышку, и… И уверена была Нина, что вовсе ты не человечье дитя! Тяжело ей было. Люди, конечно, ничего наверняка знать не могли, официальная версия — удочерили девочку. Но догадки были, слухи ходили по городу, многие боялись. Потому и в школу тебя не отдавали, и… — Соседка махнула рукой. — Сама знаешь.

— Бабушка меня ненавидела, — прошептала я.

— Она дочь свою единственную любила — вот что! Ради нее на всё была готова. Даже терпеть в доме существо, которое боялась. Дверь в свою комнату запирала, смотреть не могла на мерзкую копию любимой покойной внучки.

— Поэтому и отослала меня подальше, как только мама умерла, — горько проговорила я, — и не навестила ни разу.

Соседка вздохнула.

— Потом, к старости, Нина помягчела к тебе. Говорила, не делаешь зла никому, не виновата ты ни в чем. Ведь и не знаешь, как на свет появилась, страдаешь. Дом вот тебе оставила. Человек как человек, говорила, только…

Елизавета Ивановна умолкла и поглядела в окно. Стемнело, и я поняла: ей страшно, неловко оставаться наедине со мной во мраке.

«Человек как человек». Но все равно я не человек на самом-то деле!

А кто тогда?

Соседка встала и пошла к двери. Она выполнила просьбу бабушки, поведала правду. Только не сказала, что мне делать с этим знанием.

Я не стала ее останавливать, пусть идет.

Какая ирония, верно? Я всю жизнь полагала, что моя родня — чудовища, ведьмы или сумасшедшие. А в итоге оказалось, что городское пугало, кошмарный монстр — это я сама.

Я стояла посреди темного дома, в котором выросла, и не могла понять, как жить дальше.

И применимо ли вообще ко мне это слово — жить?

Таня закрыла книгу и потерла глаза. Читать не хотелось, она пробегала взглядом по строчкам, но не понимала смысла, приходилось перечитывать каждый абзац еще и еще. К чему мучиться?

Спать не хотелось тоже, хотя уже глубокая ночь — часы на стене показывали половину второго. Девушка поискала чашку с чаем, вроде бы ставила ее на стол, но чашки не было. Ладно, чай бы все равно уже остыл, если б и был. Таня вздохнула, вытащила из стаканчика карандаш, повертела и поставила на место.

Надо отвлечься, занять себя чем-то, но ничего не приходило на ум. Она нервничала. Ладно, ни к чему подбирать слова, перед собой притворяться — ей было страшно.

Таня впервые осталась на ночное дежурство в этой больнице. И место новое, и сразу ночная смена. Казалось бы, ничего делать особенно и не нужно: следи, чтобы у больных все было в порядке.

Но все было неправильно, а это место попросту жуткое!

Возможно, дело в том, что больница скоро закроется на ремонт, поэтому здесь долечивают и выписывают, а новые пациенты не появляются. На всё отделение лишь шесть человек на больничных койках; длинный гулкий коридор, серые стены, опустевшие палаты — все это производило тягостное впечатление.

Почему нельзя перед ремонтом больных со всей больницы собрать в одном месте, зачем эта разбросанность по отделениям клиники? Но это, конечно, не Таниного ума дело. Ее задача — отдежурить ночь и уйти. Но ночь долгая, а Таня одна, и ей страшно в громадном, почти безлюдном здании.

Еще и эта старуха…

С вечера, когда Таня обошла пациентов, одна женщина взяла ее за руку и сказала:

— Дочка, а Семенову-то не перевели пока?

Таня знала, что Семенова — это старуха из второй палаты. Она лежит там одна, и состояние у нее тяжелое. Непонятно, почему она не в реанимации, скорее всего, потому что сама дышит, без аппаратуры. Семенова не поднимается с кровати, не говорит, даже как будто и не слышит, глаза ее закрыты, а рот, наоборот, приоткрыт, и дышит она через эту щель со свистом.

— Нет, пока нет, — ответила Таня.

— Уж больно страшная, — непонятно проговорила женщина.

Ей-то чего беспокоиться? Это же Тане за Семеновой присматривать.

Оставшиеся больные, все как один, тоже интересовались насчет Семеновой: не перевели ли? А один дядька даже спросил, не померла ли она, не избавила ли их всех от своего присутствия?

Таня не понимала, чего они все взъелись на несчастную пожилую женщину. Лежит себе и лежит, никого не трогает. Таня завершила обход и шла к себе на пост, когда та самая женщина, которая первой спросила ее про Семенову, вышла из своей палаты и жестами подозвала девушку.

— Что случилось? — спросила Таня.

— Вижу, ты новенькая у нас, — быстрым шепотом заговорила женщина. У нее были жидкие волосы и водянистые глаза, от нее неприятно пахло, и Таня старалась вдыхать не слишком глубоко. — Никто тебя не предупредил, а я не могу. Грех.

— Что за грех? — не поняла Таня.

— Невинное дитя на такой ужас обрекать — вот что, — сказала женщина, и глаза ее заблестели фанатичным блеском. Или то были слезы?

«Отстань уже от меня», — подумала Таня.

Но женщина, точно сообразив, о чем она думает, крепко схватила медсестру за руку, чтобы та не вырвалась и не убежала.

— Семенова — проклятая ведьма. Я человек больной, хронических болячек полно, в последние полгода постоянно в этой клинике лежу, мотают меня из одного отделения в другое, никак не вылечат. — Женщина горестно махнула рукой. — Не обо мне речь. Семенова всегда здесь! То в одном отделении я ее видела, то в другом. Не выписывают, получается, из одной палаты в другую переводят. — Она помолчала и призадумалась. — Только вот кто переводит-то? Как по мне, врачи, медсестры и санитарки про Семенову будто и не знают. Можешь проверить, ни назначений у нее, ни кормить ее не надо, ни судно менять, ни уколы не требуются, ни капельницы. Что за пациентка? Ни разу к ней не подходил никто из докторов! Говорю тебе, они не знают про Семенову!

— Это невозможно, — сказала Таня, пытаясь высвободить руку. — Я же знаю!

Но, говоря это, подумала: «А правда — какие у нее назначения? Что мне с ней делать?»

— Слушай меня! — настойчиво произнесла женщина. — Я тебе добра хочу. Семенова никакая не лежачая! Днем-то лежит, а ночами поднимается и бродит по больнице. Я сама видела, в туалет встала, приоткрыла дверь, гляжу в щёлочку — она! Говорят, не дай бог ее встретить! Кто ночью на пути у нее попадется, до утра не доживет. Ведьма она, как есть ведьма, людоедка!

Кто говорит? С чего она взяла эту дурость? Таня кое-как вырвалась от сумасшедшей тетки, но сейчас, сидя в одиночестве за столом на сестринском посту, вспоминала слова про людоедку, и ей было страшно.

Может, позвонить кому-нибудь? Просто поговорить пару минут. Остро захотелось услышать человеческий голос. Но сотовый не ловит — отделение находится в подвальном помещении, потому и окошек нет, вся махина здания — над головой. Таня покосилась на городской телефон: аппарат был зеленый, с квадратными кнопками.

Сняла трубку, не зная, зачем делает это. Ей пришло в голову, что можно, например, в справочную позвонить, узнать точное время. Есть ведь такие справочные?

Таня сняла трубку. Гудков не было. Девушка зачем-то подула в трубку, но гудки, конечно, не появились. Как же так? А если ей что-то понадобится или больному плохо станет? Остаться совсем без связи — это же…

Телефон внезапно зазвонил. Таня уставилась на него. Что же получается: она позвонить не может, а ей — пожалуйста, звонят?

«Так не бывает», — подумала девушка.

Телефон продолжал трезвонить. Получается, бывает.

— Алло, — сказала Таня, хотя положено представляться, называть отделение.

— Из лаборатории беспокоят. Анализы готовы. Приходите.

Таня хотела спросить, какие анализы, но решила, возможно, коллеги запрашивали.

— Знаете, я одна на посту и не…

— Мне, что ли, бегать за вами? Сами просили срочно!

Таня не знала, кто просил, но вдруг ей влетит, если не забрать? Никто не говорил, что это часть ее обязанностей. Может, здесь так положено, ночная медсестра должна это делать?

— Хорошо, я приду, — пообещала Таня. — А как вас найти? Я новенькая, плохо ориентируюсь.

— Мы тоже в подвальном, только во втором корпусе. Пройди по кишке… ну по подземному коридору между зданиями. Давай, жду.

Трубку бросили. Тане почудилось, что на долю секунды, перед тем, как разговор завершился, послышался смех, словно на том конце провода кто-то засмеялся, нажав рычажок, но крохотный осколок этого смеха донесся до Тани.

Нет, невозможно, послышалось, сказала себе девушка, вон какой серьезный дядька с ней говорил, не может он хохотать, да и над чем? Над тем, что Таня пока дороги в лабораторию не знает? Глупо.

Надо идти. Вместо этого Таня зачем-то снова взялась за телефонную трубку, сняла ее с рычага. Гудка не было. Но ведь не почудилось, звонок был, с ней говорили!

Довольно, хватит себя изводить. Какая разница? Неполадки, значит, на линии, технические проблемы.

Таня встала из-за стола. На всякий случай надо бы в палаты заглянуть, проверить пациентов, вдруг кому что нужно? Девушка открыла дверь палаты, где лежала назойливая женщина. Та крепко спала, лежа на спине, подбородок к потолку. Кроме нее и Семеновой, в отделении еще четверо мужчин, они в одной большой палате. Таня приоткрыла дверь — все мирно спят.

Хотела зайти к Семеновой, поколебалась и не стала.

«Людоедка, ведьма», — вспомнилось снова, и Таня решила, что не станет ее проверять.

Медсестра поспешно направилась к выходу из отделения. Открыла высокие стеклянные двери, свернула налево, потом направо. Точно не знала, куда идти, где расположен переход между зданиями, но иных вариантов пути, развилок и не имелось.

Вскоре Таня очутилась в просторном помещении вроде холла. Справа — дверь с надписью «Архив», слева — «Служебное помещение, посторонним вход строго воспрещен», а впереди — еще один коридор, над которым мерцала зеленая надпись «Переход».

Отлично, значит, ей туда.

Коридор был мрачный, плохо освещенный и гулкий. Лампочки горели тускло, к тому же не все, поэтому то и дело приходилось нырять во тьму. Таня сначала старалась вести себя спокойно, идти размеренным шагом, но потом плюнула на все и побежала. Чем быстрее она минует это место, тем лучше.

Интересно, насколько длинным окажется переход? Она попыталась вспомнить, на каком расстоянии друг от друга стоят корпуса, но не смогла.

— Эй! — раздалось за спиной.

Таня едва не споткнулась от неожиданности. Резко развернулась всем корпусом и увидела рядом с собой девочку лет десяти.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Таня, пытаясь унять дыхание.

Каким образом девочка очутилась тут? Больница же для взрослых! А главное, как она умудрилась неслышно следовать за Таней? Не было никаких звуков, только Танины шаги!

Девочка улыбнулась.

— Ты сюда шла? — И вытянула руку вперед.

Таня невольно оглянулась и увидела в нескольких шагах металлическую дверь. Как она ее прежде не заметила? Нет, двери точно не было, она ведь еще думала, коридор что-то очень длинный, бесконечный.

Но как же не было, если вот она — дверь!

Таня снова посмотрела на девочку. Вернее, повернула голову, но никакой девочки не было.

Не пойми откуда появляющиеся и исчезающие дети, выплывающие из мрака двери… Что происходит? Таня совершенно растерялась. Или у нее начались галлюцинации?

— Девушка, проходите уже! — прозвучало за спиной, и она узнала голос звонившего сотрудника лаборатории.

Слава богу, она не одна.

— Простите, пожалуйста, — на всякий случай извинилась Таня и вновь поглядела на дверь.

Оказывается, она уже приоткрыта. Наверное, Таню на видеокамерах увидели и отворили.

«И где же эти камеры?» — мелькнула мысль. И пропала. Таня вошла.

Внутри горел яркий свет, белый, искусственный. Таня зажмурилась. Снова коридор, двери. Где сотрудник, который ее позвал?

— Доброй ночи! Здравствуйте! — несколько запоздало поздоровалась она.

Ответа не последовало.

— Я здесь, куда мне подойти?

Ей снова никто не ответил, и тогда Таня толкнула ближайшую дверь. По инерции сделала несколько шагов и застыла на месте, когда в полной мере осознала, где находится, на что смотрит.

Накатил страх такой силы, что Тане показалось, ее оглушили, сбили с ног. Перед ней находилось большое помещение, на столах лежали люди.

— Мертвецы, — прошептала Таня.

Никакая это не лаборатория — это морг! Зачем ее заманили сюда? Кто? Что она здесь делает? Надо вернуться в свое отделение!

Девушка попятилась, кое-как добралась до двери. Та была закрыта. Разве Таня ее закрывала? Сквозняк, вероятно. Пришлось повернуться спиной к молчаливым обитателям морга, чтобы открыть дверь и выйти.

Сердце колотилось неистово, Таня чувствовала одновременно жар и холод. В тот момент, когда повернула ручку, готовясь выйти, за спиной послышался шорох.

Таня обернулась настолько быстро, что в спине хрустнуло. Простыни свалились с мертвых тел, и покойники предстали перед медсестрой в своей бесстыдной, страшной наготе.

Хуже всего было то, что Таня узнала женщину, которая находилась ближе всех к ней. Это точно была она — та назойливая шептунья, которая несла бред про ведьму-людоедку.

— Как же это? — пробормотала Таня.

Она насчитала пять мертвых тел. Ровно столько, сколько сейчас пациентов в ее отделении, если не считать старухи Семеновой!

Таня не стала проверять, подходить ближе, убеждаться, они ли это. Была уверена, что не ошибается, что все эти люди — в морге, перед ней, несмотря на то, что, уходя, она видела их спящими в своих палатах.

«Как простыни свалились? Еще и все разом?» — обожгла мысль, и Таня рванулась прочь. Выскочила в коридор и понеслась к переходу между зданиями, не успев испугаться, вдруг железная дверь окажется на замке.

Ей снова предстояло идти по сумрачному коридору, только было еще страшнее, ведь теперь не осталось сомнений, что творится нечто невероятное, что происходящее подчиняется мистической, неведомой логике.

Неосвещенные участки стали длиннее, чем прежде, к тому же лампочки мигали, и Таня каждую секунду боялась, что скудный свет погаснет окончательно, и тогда она останется в полной темноте.

За спиной с грохотом захлопнулась металлическая дверь, и Таня закричала, не в силах сдержаться. Собственный вопль отскочил от стен и ударил по ушам, паника подкатила горьким комом, и Таня испугалась, что грохнется в обморок.

«Беги! Ты должна бежать быстрее!» — вопил внутренний голос, и девушка, низко опустив голову, мчалась изо всех сил. Казалось, покойники догоняют ее, они тоже здесь, в этой холодной тьме, к тому же поблизости бродит призрак маленькой девочки и бог знает, кто еще.

Когда впереди показался холл, освещенный теплым желтоватым светом, Таня чуть не заплакала от радости и облегчения. Очутившись здесь, она помедлила: может, стоит поискать выход? Именно поискать, потому что Таня не помнила, где он. Наверное, от расстройства, из-за шока.

Нет, все-таки нужно идти в свое отделение, возможно, выход там, она просто забыла. Вдобавок ничего похожего на входную дверь, лестницу или лифт здесь не было.

Войдя внутрь, Таня замкнула дверь на ключ. Если ее кто-то и преследует, запертая дверь его остановит, по крайней мере, хотелось бы в это верить.

В отделении было тихо. Впереди, на сестринском посту, горел свет, остальные лампочки тоже были включены, но освещение слабое, ночное. Ничего, главное, что оно есть.

Таня тихонько двинулась по коридору и остановилась возле двери палаты, где должна спать женщина, стращавшая ее ведьмой. Необходимо проверить. Возможно, у нее, Тани, с головой проблемы. Или она перепутала там, в морге.

Ведь могла Таня стать жертвой глупого розыгрыша! Или так поступают со всеми новичками, проверяют их выдержку? От этой мысли стало легче. Как она сразу не догадалась! Начала истерить, побежала, раскричалась. Стыдно.

Разумеется, сейчас медсестра войдет, а пациентка спит себе, подушку давит, и остальные тоже преспокойно почивают.

Вошла — и увидела пустую кровать, скатанный матрац, еще три одинаково необитаемых спальных места, древние тумбочки с перекошенными дверцами, раковину в уголке. Никаких признаков того, что еще недавно в палате находился человек.

Закусив губу, Таня проверила палату, в которой должны были находиться четверо мужчин. Должны были, и были недавно, но медсестру встретила все та же пустота.

«Они в морге, — отстраненно подумала Таня. — Скончались. Умерли. Вечером я говорила с мертвецами. А теперь совсем одна».

Нет, не одна. Есть еще Семенова, лютая ведьма.

Таня набралась храбрости, решила зайти, проверить.

Дверь в палату Семеновой находилась в конце простиравшегося перед девушкой коридора. Не успела Таня шагнуть вперед, как она открылась со скрипом, словно дверь старинного склепа в дешевом ужастике.

Застыв на месте, смотрела Таня, как в коридор выбралась старуха в белой ночной рубашке, доходившей ей до лодыжек. Седые волосы, босые ноги, дряблые руки — Семенова казалась обычной, но таковой все же не являлась.

Та женщина (мертвая или живая), которая пыталась предупредить Таню, оказалась права: Семенова и впрямь вставала, бродила по ночам. А значит, правда и то, что лучше не попадаться ей на пути.

Скрыться в одной из палат? Убежать из отделения? До поста добраться?

Выбор невелик.

Но даже такого маленького выбора Семенова Тане не оставила. Постояв минутку, вдруг вытянула перед собой руки, словно собираясь делать гимнастику, и помчалась вперед. Ничего комичного в этом не было. Шлепки босых ног, развевающиеся волосы, вперившийся в Таню взгляд — старуха неслась чересчур быстро, и Таня не успела среагировать. Заметалась, как ночное животное в свете фар, но так и не сумела спастись от ведьмы.

Старуха Семенова настигла свою жертву, прижала к стене, обхватив обеими руками за плечи. Лицо ее — отечное, мучнисто-белое, рыхлое — оказалось почти вплотную придвинуто к Таниному лицу.

— Не убежишь! Некуда тебе бежать! — прокаркала она хриплым, словно бы от долгого молчания, голосом.

Ее желтые зубы были близко к Таниной щеке, и девушке показалось, старуха сейчас укусит ее.

«Людоедка!»

— Что я вам сделала? Что вам нужно? Я всего лишь медсестра…

Старуха засмеялась.

— Никакая ты не медсестра, дурочка! Вспомни-ка хорошенько, разве ты училась в медицинском? Умеешь ставить капельницы и делать уколы? Разбираешься в медицинской тарабарщине? Да ладно бы только это, многие медики тоже не разбираются, мне ли не знать. — Она хмыкнула. — Но помнишь ли ты, как пришла сюда, облачилась в халат, уселась за стол, взяла книжку? Кто давал тебе указания, инструктировал, кто принимал на работу? Да ты ведь понятия не имеешь даже, где выход из здания!

Словно некая плотина прорвалась в Таниной голове после слов ведьмы, и правда — невероятная, невозможная! — стала изливаться мощным потоком.

Она права, Таня вовсе не медсестра, она продавщица в магазине одежды. Сколько себя помнила, всегда боялась врачей, больниц, один вид белого халата вызывал панику. Ей и в голову не могло бы прийти стать доктором или медсестрой! И да — Таня не знала, как попала сюда, в это отделение, почему сидела ночью в белом халате на сестринском посту, что делала в больнице.

— Но как же…

— Ты пациентка, — пояснила Семенова. — Лежишь сейчас в реанимации, врачи списали тебя со счетов, не надеются спасти. Девять дней назад тебя сбила машина, травмы сильные, несовместимые с жизнью.

— То есть это все не взаправду? Все лишь в моей голове? Вы нереальны?

Мысль принесла облегчение, но старуха, которая ненадолго ослабила хватку, снова стиснула плечи девушки.

— Нереальна? Вот уж нет! Тебе сказали, я ведьма, пожираю души. Не совсем так, но что-то в этом есть. Я очень даже существую — и выбрала тебя, потому что пришло мое время уйти на покой.

Таня не могла взять в толк, о чем она толкует. Выбрала? Для чего? Задать вопрос девушка не успела.

— Ты боишься больниц, но не помнишь причины своего страха: была слишком мала. Я объясню. Когда тебе было два года, ты попала в больницу и чуть не умерла. Родители сказали позже, была обычная операция по удалению аппендицита, но они лгали тебе: ничего обычного не было! В ходе операции доктора напортачили, у тебя остановилось сердце. Клиническая смерть. — Семенова скривила губы в ухмылке. — Она длилась дольше, чем это возможно, врачи прекратили реанимационные мероприятия. Ты умерла по-настоящему, понимаешь? Ты прошла по переходу, но тебя все же вернули.

При слове «переход» вспомнился жуткий коридор, ведущий в морг.

— Вернули? — спросила Таня. — Что это значит?

— Все эти годы ты жила в долг, милочка. Настало время расплачиваться.

— Чего вам от меня нужно? — выкрикнула Таня.

— Мне нужна ты, — просто ответила Семенова. — Ты займешь мое место. Я почуяла тебя сразу же, как только тебя привезли! Сообразила, что ты давно знакома со смертью, помечена ее знаком. И выбора у тебя нет. Всё, что нынче говорят обо мне, теперь скажут о тебе. Страх, который я внушаю, будешь внушать ты. Поверь, я не больше ведьма, чем ты, но все мы — слуги смерти.

Таня забилась, задергалась.

— Я не хочу! Пустите меня!

— Утром выяснится, что ты скончалась, — не слушая ее, продолжала старуха. — Родители поплачут, врачи дадут заключение, тело твое отправится в морг. Но душа останется здесь, в больнице, и обреченные на смерть будут встречать ее в темных коридорах. Те, кому осталось недолго на этом свете, станут видеть тебя — ведь это ты придешь за ними в нужный час, чтобы увести во тьму. Это продлится до тех пор, пока не закончится срок твоей службы и не найдется очередной преемник.

Руки старухи упали; никто больше не сжимал Танины плечи, ей бы бежать, да только сил не осталось.

— Прощай, — негромко сказала Семенова. Или как ее звали на самом деле? Не важно. — Мы больше не увидимся.

Ноги перестали держать Таню, и она сползла по стене, села на корточки, потом вытянула ноги. Не было сил поднять руки, повернуть голову, сказать что-нибудь.

Коридор был пуст — старуха Семенова исчезла.

Все кругом стало меняться, и Таня увидела реанимационную палату, койки, на которых лежали пациенты, а среди них — молодая женщина.

Это она, Таня. Девушка смотрела на себя саму — странно плоскую маленькую фигурку на большой кровати. Глаза закрыты, кругом трубки, катетеры, рядом — аппараты, которые живут и дышат за нее.

Пока дышат. Но к утру перестанут. Все будет, как напророчила Семенова.

«Я скоро умру, — устало подумала Таня и закрыла глаза, поскольку держать их открытыми сил тоже уже не осталось. Зато страх пропал. Растворился, как и все прочие чувства. — Да, умру, но навсегда останусь здесь, стану чудовищным призраком старой больницы».

Грустный взгляд. Тоскливый даже. И сочувствующий. И что-то еще на самом дне, некий оттенок — чего? Вероника не поняла, но в тот момент, увидев, как Платон на нее смотрит, подумала, что не стоило все-таки соглашаться и ехать с ним.

«А ведь чувствовала же!» — подумала она, прекрасно понимая, что врет сама себе. Не чувствовала, конечно. Рада была, что закрутила роман с приятным, симпатичным и, что немаловажно, обеспеченным мужчиной.

Потому как нищеброды и проходимцы тоже бывают очень даже красивые и обаятельные, и этого добра в ее жизни всегда хватало. А Платон не такой. От мысли, что у нее могут с ним завязаться настоящие долгие отношения, которые даже могут перерасти — чем черт не шутит! — в брак, захватывало дух. Не придется работать, можно будет жить, как королева! Надо только повести себя правильно, сделать все по-умному.

Какие уж тут сомнения…

Познакомились они на прошлой неделе. Платон зашел вечером в круглосуточный магазинчик в спальном районе, где работала Вероника, купил сок и жвачку. Не сигареты и пиво, как большинство мужчин-клиентов, потому что он, как вскоре выяснилось, не пил и не курил.

— Вы поблизости живете? — кокетливо стрельнула обильно накрашенными глазами Вероника и пожалела, что волосы уложены кое-как, обычный хвостик, а маникюр давно следовало обновить.

— Нет, я к родственнику приезжал, сейчас домой поеду. Я за городом живу.

Разговорились. Платон то ли не спешил никуда, то ли Вероника ему вправду понравилась. А что? Она молодая, симпатичная, фигуристая.

Назавтра Платон снова пришел, накупил всего — шоколадки, набор конфет, банку кофе, тортик. Ассортимент в магазине не больно-то широкий, но Платон взял все самое дорогое. Купил — и оставил пакет Веронике. Мол, вам же целую ночь за прилавком стоять, угощайтесь.

Вот так жест! Вот так мужчина!

А вдобавок Платон справился, когда у Вероники выходной, и пригласил девушку на свидание. Так и началось у них. Вероника рассказала паре подружек, похвасталась, что у нее появился состоятельный крот. Те позавидовали, посоветовали не упустить, не быть дурой. Будто Вероника сама не догадалась!

С той поры виделись три раза: в кино сходили, в ресторане дважды посидели. Вероника все ждала, когда же Платон ее в постель потащит, а он все не спешил. Присматривался, наверное. Да и вообще серьезный человек, обстоятельный, порядочный. А еще — внимательный, заботливый, щедрый.

Руку подаст, дверь откроет, спросит, не озябла ли.

Платон интересовался, как Вероника живет, что любит, чем занимается в свободное время. Она отвечала осторожно, старательно обходя скользкие темы, которые следовало опустить в начале знакомства. Это уж потом, когда Платоша привыкнет, привяжется, Вероника сможет рассказать обо всем честно, а пока…

Пока наряжаемся в лучшие одежки и рассказываем о себе самое хорошее: была в школе хорошисткой (только до пятого класса, но была же!), в музыкалку ходила, на фортепиано играла, поступила в колледж. Музыкальную школу окончить не удалось, как и колледж, но это детали.

Платон был с новой знакомой более откровенен. Но ему что скрывать, думалось Веронике. То, что живет в большом загородном доме, не в съемной квартирке, ездит на шикарном внедорожнике, трудится в собственной фирме, зарабатывает, судя по всему, отлично? Что университет окончил? Родители умерли, не женат, в прошлом году путешествовал по Италии — фотографии показал. А в позапрошлом в Канаду ездил.

Такое и Вероника о себе рассказала бы без стеснения.

Однако вчера, когда они второй раз в ресторане были, выяснилось, что и у Платона хранится скелет в шкафу.

— Вероника, ты мне очень нравишься, и я думаю, ты должна узнать правду обо мне, решить, стоит ли столь прекрасной девушке тратить время на такого, как я. Нельзя начинать отношения со лжи, так я считаю.

У нее прямо дыхание перехватило, сердце зашлось. Сидела, смотрела на Платона во все глаза и думала о том, что в сказку попала. Повезло в кои веки. Он что же, вправду сказал про отношения, про то, что Вероника ему нравится? И назвал ее прекрасной?

Стоило больших усилий притушить блеск в глазах и участливо спросить, что случилось, в чем он хочет ей признаться.

— Тебя, возможно, отпугнет моя история. Она действительно неординарная и пугающая. Это случилось давно, мне было всего семь лет, но я отлично помню подробности, и случившееся не могло не оказать на меня влияния. Это ведь правда, что все мы родом из детства, наши травмы влияют на нас спустя годы, а прошлое неотделимо, тянется за человеком, как хвост.

Вероника с умным и понимающим видом положила ладонь на его руку.

— Не волнуйся, ты можешь обо всем честно мне рассказать, я не стану осуждать или смеяться, — проговорила она и подумала, что ей только на руку его грязные, темные тайны, ведь если она ему простит прошлое, то и он вынужден будет поступить подобным образом.

— Спасибо, дорогая, — проникновенно произнес Платон. — На самом деле история кошмарная. Была осень, октябрь заканчивался. Скоро должны были начаться каникулы, и я радовался. Жили мы в пригороде, дом принадлежал моим дедушке и бабушке, они его сами строили. Умерли к тому времени, остались в доме на тот момент я и мама. Отца я не знал, мама растила меня одна.

Вероника понимающе покивала.

— Так вот, когда я вернулся из школы, она была там.

— Мама?

Платон страдальчески сморщился.

— Нет. Мама много работала, она должна была вернуться вечером. Я рано стал самостоятельным, один уходил в школу и возвращался. В доме была она — та женщина. Да, поначалу я принял ее за маму. Вошел и увидел, как мне казалось, мамочку: она лежала в большой комнате на диване с полотенцем на лбу. Голова, наверное, болела. Мамин халат, ее тапочки возле дивана… Она глухо, негромко велела мне запереть дверь и подойти. Я сделал, как мне было сказано, а когда вернулся к ней с ключом, схватила меня за руку и отобрала ключ. Только в этот миг я понял, что передо мной чужая, незнакомая женщина в маминой одежде!

— Господи, какой кошмар! — совершенно искренне воскликнула Вероника.

— Ты права. Я страшно испугался. Женщина была намного старше мамы — морщинистая, с желтой кожей и кривыми зубами. У нее были седые волосы и глаза без ресниц, руки, похожие на куриные лапы. Эта тварь накрасила ногти маминым любимым малиновым лаком, нацепила ее кольца и другие украшения. «Теперь ты мой мальчик», — произнесла она, и я не мог понять, как перепутал гортанный, каркающий голос с маминым! Конечно, я попытался сбежать, но она не позволила. Привязала меня к стулу так, что я не мог пошевелиться, сказала, если буду кричать, издам хоть один звук, она отрежет мне нос и вырвет язык. Я испугался. Ведь я был совсем мал!

— Господи! Разумеется, — сказала Вероника, — кто не испугался бы?

— Следующие несколько часов до прихода мамы были самыми ужасными в моей жизни. Если не считать тех, которые наступили позже. — Платон прижал ладони к лицу, прикрыл глаза и помолчал пару секунд. — Эта гадина расхаживала по нашему дому, примеряла мамину одежду, туфли и украшения, расчесывала свои космы маминой любимой расческой, красилась ее косметикой. Ела, что хотела, приготовила салат и сварила гречневую кашу. С той поры я терпеть не могу гречку. Притащила еду на подносе, поставила на стол возле меня и принялась меня кормить. С ложки, как малыша, и приказывала не только послушно открывать рот, жевать и глотать, а еще и нахваливать мерзкую стряпню и называть ее мамочкой.

Вероника была потрясена, слушала с открытым ртом.

— Мне казалось, время тянется бесконечно, и я все ждал, когда же вернется мама. Но когда она пришла… Эта женщина подкараулила маму, стояла возле двери. Мне велела молчать, а иначе пригрозила убить мою мать! Я молчал. А она, конечно же, именно это и сделала!

— Убила? — ахнула Вероника.

Платон горестно прикрыл глаза.

— Ударила по голове. Надеюсь, бедная мамочка ничего не успела понять и почувствовать. А после сумасшедшая заперла меня в шкафу. Когда я выбрался, она тоже была мертва. Повесилась.

Вероника молчала. Она ожидала чего угодно, но не этого.

— Меня отправили в детский дом, дальше я попал в приемную семью. Меня вырастили хорошие, добрые люди, которых я считаю своими родителями. Они были уже немолоды, не могли иметь детей, не испугались приютить сломленного, пережившего ад ребенка; дали мне хорошее образование, заботились, поддерживали. Когда их не стало (сначала скончался приемный отец, вслед за ним ушла и мать), я был убит горем. Я любил их, но никогда не забывал свою настоящую маму, которую, как мне всегда казалось, должен был предупредить, спасти. Винил себя, не мог простить.

— Что ты! — горячо вскричала Вероника. — Никогда не смей себя ругать, ты ни в чем не виноват! На твоем месте и взрослый бы растерялся, перепугался, а уж семилетний мальчик…

Платон благодарил, улыбался, они еще немного поговорили об этом, и Вероника уверила его, что дела минувших дней ничуть не повлияют на их сегодняшние взаимоотношения.

Провожая свою даму домой, Платон непривычно робко проговорил, что завтра у него день рождения, юбилей — исполняется тридцать, и он хотел бы пригласить Веронику на скромное торжество.

Она, понятно, согласилась с восторгом, думая, что Платон снова поведет ее в какое-либо роскошное заведение. Однако, забирая Веронику возле метро, как они договорились накануне, Платон заявил, что отмечать собирается дома.

— Как так? — вырвалось у нее.

Он выглядел огорченным.

— Неужели я не сказал? Казалось, упомянул об этом. Я всегда отмечаю день рождения исключительно дома. Ты против? Если ты отказываешься, то…

— Нет-нет, что ты, — поспешно перебила Вероника.

Какая разница, где? Что это она, в самом деле! К тому же им давно пора стать ближе, рассудила Вероника. Это привяжет Платона к ней.

— Большая компания будет? — поинтересовалась она.

— Только ты и я, — повернувшись к ней, ответил Платон с легкой улыбкой.

Ехали довольно долго. Уже стемнело, начался час пик, пробки, Вероника задремала, а проснулась, когда Платон тронул ее за плечо и объявил, что они приехали.

Она ожидала, что они окажутся в пригородном элитном поселке, но, судя по виду, поселок был обычный. Вероника не спросила, как он называется, она вообще понятия не имела, где в точности находится, и, когда выбиралась из салона машины, ее впервые кольнула игла беспокойства.

Улица была темная: фонари почти нигде не горели, света в окнах соседних домов не было тоже. Безлюдно, холодно, ниоткуда ни звука, только шорох дождя.

Дом был обнесен высоким каменным забором. Наверное, чтобы не обнесли, местечко-то явно неблагополучное. Неужели Платон не мог позволить себе жилье в более престижном районе?

Вероника, ежась, стояла во дворе, пока Платон загонял машину и запирал ворота.

Дом — небольшой, деревянный, одноэтажный — тоже никак не желал соответствовать представлениям Вероники о благополучии и богатстве.

— Ты здесь живешь? — усомнилась она.

— Разумеется, нет. Это дом моего детства. Но дни рождения мы празднуем только здесь, это традиция.

«Мы»? Но именинник говорил ранее, что никого не будет, только он и Вероника!

— Заходи, — произнес Платон, открывая дверь и зажигая свет в доме.

Вероника поднялась на крыльцо, оказалась внутри дома, всячески стараясь скрыть досаду. Тесноватые сени, за ними — большая комната, призванная одновременно быть гостиной и столовой, двери, ведущие в две другие комнаты. Мебель — старомодная, дешевая на вид: продавленный диван, стенка, круглый стол. Удобства, наверное, на улице. И почему стол не накрыт?

— Разочарована? — спросил он.

Вероника посмотрела на Платона, и вот тут-то он и поглядел на нее тем печальным взором, тут-то она и подумала, что ехать сюда с ним не надо было.

Он запер дверь и положил ключ в карман.

— Проходи, садись.

Вероника помялась в дверях и хотела разуться, но хозяин заверил, что в этом нет необходимости. Она подошла к дивану, присела на краешек. Все выглядело пыльным, неухоженным, заброшенным. Что происходит?

— Ты сказал там, на улице: «мы празднуем». Кто еще придет?

И снова — печальный взгляд с оттенком жалости и…

Да, точно. Теперь Вероника поняла, что еще таилось в этом взоре.

Торжество.

— Все уже здесь, дорогая. Скоро начнется веселье. Наберись терпения.

В следующий миг что-то произошло. Затылка Вероники коснулось нечто — или ей показалось? Тем временем Платон сделал неуловимое, стремительное движение вперед, и к лицу Вероники что-то прижалось. Стало трудно дышать, перед глазами поплыли черные пятна.

Когда молодая женщина вновь открыла глаза, то обнаружила себя привязанной к стулу. Как когда-то маленький Платон, вспомнилось ей. Накрепко примотал, не вырвешься. Платон сидел напротив, смотрел на нее, и она не могла понять, как считала его привлекательным: впалые щеки, жидковатые волосы, хищный рот. А главное — безумные, искрящиеся нездоровым весельем глаза.

— Очухалась? Вот и славно, — развязно произнес он, и не было в его голосе прежней теплоты.

— Чего тебе от меня надо, сволочь?

— Как чего? — с притворным удивлением спросил Платон. — Будем отмечать день рождения. Каждый год я приглашаю сюда особенную девушку, подходящую для данной цели. Это продолжается десять лет, с того момента, как мне исполнилось двадцать. Я четко соблюдаю договоренность, мне только в радость.

Он широко улыбнулся.

— Какая договоренность? Какая радость? Ты псих! — Вероника рванулась, но безуспешно. — Я буду кричать!

— На здоровье, — равнодушно обронил он. — Никто не услышит. Это рабочий поселок на окраине города, около завода имени Фрунзе, слышала?

Вероника слышала: район, куда без нужды никто не совался, его даже полиция не патрулировала.

— Постоянно мало кто живет, а те, кто обитают, привыкли к крикам в ночи.

Вероника все-таки заорала погромче, снова дернулась, но поняла: бесполезно. Тогда она не удержалась и заплакала.

— Прекрати, не разжалобишь, — хмыкнул он.

— Ты негодяй и лжец.

— Лжец? Да, я соврал, хотя сейчас расскажу всю правду. Но кто бы говорил! А почему же ты мне, богатому поклоннику, не рассказала главного?

Молодая женщина вспыхнула и промолчала.

— А главное в том, что ты — потаскуха и лентяйка. У тебя есть сын, прижитый от очередного ухажера, ты понятия не имеешь, от кого именно. Ему шесть, он нуждается в тебе, но ты не занимаешься им, бросаешь одного дома. Не покупаешь вкусненького, как делают нормальные матери, он носит обноски детей твоей старшей сестры, у него самые дешевые игрушки, ты вечно орешь на него и время от времени поколачиваешь. Ты не любишь своего сына, Вероника, ты дурная мать — и поплатишься за это.

— Сволочь, — вызверилась она. — Что ты знаешь о моей жизни?

— Все, — коротко ответил он. — Ты всегда была глупой и безответственной, интересовалась парнями да гулянками, закурила в тринадцать, тогда же и напилась впервые, в четырнадцать потеряла невинность, выражаясь высокопарным языком. Могла за ум взяться, мать и сестра пытались помочь, в колледж тебя пристроили, хотели, чтобы ты в музыкальной школе училась, у тебя слух хороший. Только тебе это без надобности. Тебе бы покуражиться, как ты любишь говорить. Мать в итоге умерла, днями напролет плакала, расстраивалась, а ты к ней только чтобы сына спихнуть являлась, больше она тебе ни для чего не была нужна. Спасибо, на работу устроилась, но надолго ли? Ты нигде удержаться не способна, еще и подворовываешь. Итак, дорогая, судьба твоя в обозримом будущем ясна: сопьешься, уволят, найдешь себе такого же отщепенца, станете бухать вместе. Сына твоего жалко.

— Себя пожалей! — по-собачьи оскалилась она. И этот маньяк будет жизни учить, смотрите-ка!

— А я и жалею, — согласился он. — Пришла пора поведать правду. Я обо всем этом не понаслышке знаю, у самого мамаша такая была: пьяница, гуляка, била меня, унижала, шпыняла. Гречку я терпеть не могу не потому, что ее сумасшедшая убийца приготовила, а потому, что мать мешками покупала и заставляла есть — пустую, без ничего, без масла даже. Больше ничего в доме не было, только проклятая сухая гречка.

— Ты все выдумал? Про чокнутую убийцу? — спросила Вероника.

— Нет, — ответил Платон. — Все гораздо сложнее. Моя жизнь была настолько беспросветна, что я молился о том, чтобы мать умерла. Пусть детский дом, а лучше — приемные родители, ведь должны быть на свете хорошие люди, которые пожалели бы ребенка! Знаешь, мои молитвы были услышаны. Она явилась ко мне однажды ночью, назвалась феей, которая приходит к брошенным, никому не нужным детям. Ты позвал меня, говорила фея, и вот я здесь. Я спросил, может ли она выполнить мое желание, а фея погладила меня по голове и сказала: конечно, за этим она и явилась. Только я должен помочь, подыграть. Еще мы договорились, что, когда я стану взрослым, то стану помогать другим девочкам и мальчикам, попавшим в такую же беду, избавляться от плохих мам. Дальше было так, как я и говорил: фея околдовала подружку-собутыльницу моей мамаши, эта дрянь пришла сюда и вытворяла все, о чем я подробно рассказывал впоследствии и полиции, и всем, кто спрашивал. Ничего не соображая, ведомая волей феи, она прикончила мою мать, убила себя — всё, как я говорил. Меня жалели, об этой истории писали везде и всюду, появились желающие усыновить бедного, но мужественного мальчика, который нашел в себе силы вырваться, позвать на помощь.

Вероника забилась в своих путах.

— Развяжи меня немедленно!

Ее слова не были услышаны.

— День, когда мое желание было исполнено, мать убралась из моей жизни, я считаю днем своего рождения. Все случилось двадцать седьмого октября — сегодня на календаре как раз двадцать седьмое. И в этот день, с той поры, как мне исполнилось двадцать лет, я выполняю нашу договоренность: помогаю фее делать для других детишек то, что было сделано для меня. — Платон засмеялся. — Не такое яркое представление, конечно, какое мы устроили для меня, все будет скромнее. Ты просто исчезнешь, а все кругом решат, что ты укатила куда подальше, бросив сына. Вполне в твоем духе, верно? Мальчика будет воспитывать твоя сестра, замечательная женщина.

— Пощади, — взмолилась Вероника.

— Поздно, — холодно ответил он и поднялся. — Фея выбрала тебя, она знает, ты безнадежна. А мне пора. Моя задача в этом году выполнена, я привел тебя, все тебе объяснил, чтобы ты могла понять, почему умрешь. Дело за феей.

Платон подошел к двери, вытащил из кармана ключ и открыл замок.

— Прощай, Вероника, — проговорил он, погасил свет и вышел из комнаты.

Оставшись в полной темноте, она услышала, как повернулся ключ, запирая ее наедине с неведомой сущностью.

— Помогите, — пискнула Вероника.

Нечто приблизилось к ней; молодая женщина кожей ощутила присутствие чего-то ледяного, злобного и алчного. Чьи-то пальцы сдавили шею, коснулись волос и век. Чьи-то губы приблизились к ее уху.

— Давай знакомиться. Ты превратила в кошмар жизнь своего ребенка, — послышался шепот, — теперь я сделаю с тобой то же самое.

Вероника хотела закричать, но не сумела: фея уже отняла у нее голос.

Бабушка наша была из тех, про кого говорят «со странностями». Причем странности были особого рода.

В свое время она трудилась на фабрике, там и познакомилась с будущим мужем, моим дедом. Я его не помню, он умер от инфаркта, мне тогда три года было. К тому времени, когда произошло то, о чем я хочу рассказать, бабушка уже давно была на пенсии, мы с ней жили в одной комнате — старый да малый. Соседняя «большая» комната выполняла множество функций: гостиная, спальня родителей, иногда — столовая, а еще гостевая (если приезжала из Смоленска мамина сестра с мужем) и так далее.

Бабушка готовила обеды и ужины, ходила на рынок и на почту, отводила меня в детский сад и, позже, в школу, а вечерами забирала; возила в «музыкалку», на зимних каникулах мы дружно посещали городские елки, летом отдыхали на даче. Я проводила с ней куда больше времени, чем с родителями, которые постоянно были заняты на работе.

Такое положение дел было типичным в те годы, у многих моих подружек и одноклассниц имелись бабули — палочки-выручалочки; многие жили большими семьями в маленьких квартирах, по три поколения на условных тридцати трех квадратных метрах.

Но, как я уже говорила, было и то, что отличало мою бабушку от других. Этой необычной чертой была одержимость ведьмами. Нет, сама не ведьмовала, не колдовала, как раз наоборот — боялась ведьм до дрожи, до тряски.

Одержимость эта принимала причудливые формы. Бабушка не читала и не рассказывала сказок, если там действовали ведьмы; завидев в программе фильм «Вий», запрещала включать телевизор, прикалывала на одежду себе, мне, маме (пыталась и папе) булавки от сглаза; втыкала в дверь иголки, чтобы нечисть не могла пробраться в квартиру, с этой же целью посыпала порог солью, читала заговоры против зла.

Говорить про ведьм боялась, не любила, но то и дело проводила забавные ритуалы для отпугивания поборниц Сатаны, поэтому ведьмовская тема так или иначе постоянно витала в воздухе.

Я иного и не представляла, мама тоже давно смирилась, и лишь папа периодически то подкалывал тещу, то раздражался, когда она заводила пластинку про необходимость беречься и остерегаться.

Бабушка сердилась, обижалась, но от последующих действий это ее не останавливало, и всем приходилось мириться с чудачествами, ведь все-таки мы жили в ее доме, они с дедом когда-то получили эту квартиру «от фабрики». Да и, надо сказать, жили мы дружно, теща с зятем не враждовали, как в анекдотах, даже наоборот, а папины подколы были не слишком серьезными.

Не раз и не два мы спрашивали бабушку, в чем корни ее страха перед колдуньями, но она отмалчивалась, замыкалась в себе, не отвечала. Постепенно мы перестали спрашивать, приняли как данность и смирились.

И все-таки однажды она поведала нам свою историю — и после уже никто над бабушкой не посмеивался, не смел требовать перестать «страдать ерундой» (как раньше часто говаривал папа).

Случилось это в конце августа, в последние дни каникул. Я, в ту пору третьеклассница, гуляла во дворе с подружками, стараясь не думать, что совсем скоро придется вернуться за парту, делать уроки и получать оценки.

Дело шло к обеду, подружек позвали по домам, и я осталась на детской площадке одна. Решила, что покачаюсь немного на качелях и тоже пойду: наверное, у бабушки все будет готово к тому времени. Но едва успела направиться к качелям, как ко мне подошла старушка — пожилая женщина в беленьком платочке, темном платье и вязаной кофте поверх него. Чересчур тепло для летнего дня, но у стариков кровь холодная, как говорила моя бабуля, вот они и кутаются в сто одежек.

— Детка, как тебя зовут? — прошамкала старушка, и я назвалась.

— Ты красивая, милая девочка, — продолжала старуха, — и воспитанная.

Она, словно фокусник, вытащила из рукава носовой платок и промокнула глаза.

— У меня доченька была. Тоже красавица, умница, лучше и на свете нет.

— Была? — переспросила я. — А куда же подевалась?

Дети прямолинейны и порой бестактны, что с них взять. Говорят, что думают, спрашивают обо всем, что интересует. Иногда мне жаль, что искренность и честность чаще всего проходят с годами.

Старушка не обиделась на вопрос и ответила:

— Померла. На кладбище спит уж который год. Сегодня годовщина, я у нее была. — Пожилая женщина сунула руку в карман и достала горсть конфет. — Угощу-ка тебя. Возьми, деточка, кушай на здоровье, за помин души доченьки моей родненькой. Пусть ей на небе, на том свете тоже сладко будет.

Я протянула руку, и старуха вложила в мою раскрытую ладонь угощение. После погладила меня по голове и пошла прочь, опираясь на палку.

Надо сказать, ни до этого, ни после я ту женщину в нашем дворе не встречала. Все местные старушки были на виду, сидели на лавочках или занимались внуками. Откуда она взялась, забрела к нам, я понятия не имела, но меня это, конечно, ничуть не беспокоило.

Конфеты — это хорошо, какой ребенок не любит сладкого? Однако я помнила, что лакомиться ими до обеда нельзя, следует сначала съесть суп или второе, поэтому отправилась домой, тем более что бабушка, открыв форточку на кухне, позвала меня обедать.

Дома я первым делом вывалила конфеты на стол, собираясь рассказать про старушку и ее покойную дочь, но не успела и рта раскрыть, как бабуля нахмурилась и строго спросила, где я это взяла.

Я принялась объяснять и увидела, что с бабушкой творится неладное. Она побледнела, как лист бумаги, стала хватать ртом воздух. Это делало ее похожей на аквариумную рыбку, но смешно не было — было страшно, потому что бабушка схватилась за сердце и упала на стул. Губы приобрели синеватый оттенок, она потянулась было за аптечкой, но передумала, схватила меня за плечи.

— Как? Что? — лепетала бабуля, не в силах закончить предложение. — Ты взяла у нее конфеты? Прямо из рук взяла?

Дальше стало твориться невероятное. У бабушки случилась истерика, она испугалась настолько, что не могла себя контролировать. Протянула руку к конфетам, видимо, хотела выбросить, но воскликнула:

— Нельзя же трогать!

Вытащила из-под раковины мусорное ведро, схватила ложку и с ее помощью смела в него конфеты, следом отправив ложку туда же. Затем, причитая невнятно, бабушка потащила меня в ванную, включила воду, велела мыть руки, при этом сетуя, что бесполезно же, не поможет, не поможет. Метнулась в комнату, вернулась с бутылочкой святой воды из церкви, принялась умывать меня, лить святую воду на руки и на голову. Вода быстро кончилась, и бабушка заплакала.

Я зарыдала тоже, не понимая, в чем дело, просила прощения, понятия не имея, за что.

— Печет, — пробормотала бабушка и потащилась обратно на кухню, добралась-таки до аптечки, нашарила таблетку, сунула в рот.

Не зная, что делать, вконец перепуганная, уверенная, что любимая бабуля вот-вот умрет, я, не спросив разрешения, бросилась к телефону и позвонила маме на работу. Сквозь слезы пыталась сказать, что случилась беда и пусть мама скорее идет домой. Подошла бабушка, забрала у меня трубку, но мама, прокричав, что выезжает, не стала ее слушать.

Вскоре и она, и папа ворвались в квартиру. Наверное, родители готовились увидеть здесь хладные трупы, потому что с порога бросились ко мне и бабуле, начали обнимать, целовать, вертеть и осматривать на предмет ран и повреждений.

В общем, был полный хаос и бедлам, а когда ситуация прояснилась, стало ясно, что никто не заболел, не покалечился, нас не ограбили, у бабушки нет инфаркта, короче говоря, не случилось ничего осязаемо-кошмарного, мама и папа вроде бы расслабились, но и рассердились.

— Я чуть под машину не угодила, бежала домой! Все самое страшное передумала! Ника рыдает, ты кричишь, что я должна была делать?

— Ну, знаете ли, Арина Ивановна, это чересчур даже для вас! Нику угостила женщина, а вы решили, что это ведьма, которая желает ее извести! Вы себя слышите? Полагаете, это сказка про Белоснежку, которую ведьма отравленным яблоком угостила? Нам скоро ожидать появления семи гномов?

— Хватит язвить, — внезапно выкрикнула бабушка, и папа умолк, подавившись последними словами. — Если бы вы пережили то, что я, тоже бы боялись… — Голос ее взлетел к потолку и оборвался. Она умолкла, а потом договорила упавшим, измученным голосом: — Наверное, я перегнула палку. Может, та женщина впрямь ходила и угощала детей в память о покойной дочери. Скорее всего, так и есть! Но если бы вам довелось испытать то, что я испытала, вы бы тоже стали бояться ведьм.

Мама подошла к бабушке, обняла ее, поцеловала в щеку.

— Прости, мам. Я не должна была кричать.

Она выразительно поглядела на папу, и тот тоже извинился, а после сказал:

— Арина Ивановна, прошу, расскажите, что с вами стряслось. Возможно, вы выговоритесь, поделитесь с родными, вам станет легче, спокойнее.

— Действительно, сколько можно делать из этого тайну! — поддержала его мама, и в результате бабушка, слишком потрясенная и растерянная, чтобы возражать и сопротивляться, рассказала нам всё.

— Я никогда не говорила, откуда родом. Даже ты, дочка, знаешь, что я в детском доме выросла — и только. Однако попала я туда будучи подростком, а до того жила в деревне. Не важно, как она называлась, в каком уголке нашей страны находилась: я стараюсь стереть это из памяти, а вам и знать не нужно. Годы были послевоенные, суровые. Тяжело люди жили, но радовались — война кончилась, мирные дни наступили; трудись, детей расти, радуйся, что выжил, что мужья да отцы с фронта вернулись. И люди жили, планы строили, мечтали, любили. Пусть и не было особого достатка, но всем всего хватало, и было у нас главное — будущее. Вернее, так всем казалось. Мы же еще не знали, какая нас страшная беда поджидает. Жила в нашей деревне ведьма. На отшибе жила, пришла не пойми из каких краев, никто этого не знал, заняла пустующий дом. Ее не выгнали, тогда еще война шла, мало ли, что у человека произошло, небось, потеряла близких, бедная. Так рассуждали. Женщина как женщина, живет себе и живет.

Бабушка попросила воды, сделала глоточек и продолжила. Наверное, ей было тяжело вспоминать о прошлом, но она уже не желала останавливаться, говорила словно бы не с нами, а сама с собой, восстанавливая в памяти далекие события.

— Про то, что она колдовством занимается, узнали случайно. Как-то у одной из женщин ребенок заболел, думали, помрет: от жара сгорал, а нету ни лекарств, ни докторов. Ведьма явилась в дом к умирающему, попросила всех выйти, сказала, попробует помочь. Терять было нечего, мальчик отходил уже, мать и позволила. Что ведьма делала с ребенком, неизвестно, а только жар к утру спал, больной пошел на поправку, а через пару дней прыгал и скакал как ни в чем не бывало. Конечно, весть облетела всю деревню. Ведьму стали считать чуть ли не святой, шли со своими проблемами да несчастьями, приносили последнее, лишь бы помогла. Она никому не отказывала. Брала за труды по-божески, сколько мог дать — то и ладно. Из соседних деревень, из города стали к ней страждущие ездить. Много раз видела я, как идет по улице человек, лицо прячет, голову низко опускает, не желает, чтобы узнали. Говорят, не было недуга, который ведьма не могла вылечить: и женские болячки, и опухоли, и желудочные хвори ей подвластны были, и глухоту снимала, и от водки отворачивала. И ворожила, сказывали, не ошиблась ни разу. И за привороты да отвороты бралась. Знали, например, что Митяй гулял от жены направо и налево, та устала терпеть обиды и пошла к ведьме. И что же? Сидел с той поры Митяй возле жены, как привязанный, а разбитная девица, которую деревенские Стрекозой прозвали, младенца скинула на раннем сроке, чуть не померла. Таких случаев было не один-два, а десятки, все понимали, что силой ведьма обладает нешуточной, боялись ее, но в целом она зла никому не делала, все-таки рядом все жили, свыклись, да и помогала многим, чего уж там.

Бабушка рассказывала, а я, глупая, помню, думала, что и мне не помешала бы помощь той ведьмы: у меня плохо получалось заучивать стихи, часами приходилось зубрить, память неважнецкая, как было бы здорово исправить недостаток!

— Годы летели, все шло своим чередом, а потом прошел по деревне слух, что ведьма захворала. Приключилось с ней что-то, перестала из дому выходить, не принимала никого, заперлась внутри. Желающих вмешиваться, лезть к ней с вопросами не находилось, люди оставили ее в покое. В то же время многим женщинам стал сниться сон — один и тот же, каждую ночь. Являлась им девушка — черноволосая, кареглазая, красивая, как картинка. Кто-то обмолвился, мол, странно, что ни ночь — вижу ее, а тут и остальные подхватили: и я вижу! И я!

Никто ту девицу не знал, а сновидение тем временем видоизменялось. Во-первых, менялась девушка — становилась старше, во-вторых, перестала она молча смотреть да улыбаться, произносила непонятное: «Дай то, о чем прошу!» Гадать, чего именно просит, долго не пришлось. Выяснилось, что нужен ей ребенок — ни больше ни меньше! И сразу же ясно стало, что девушку все-таки все знают: чем старше она становилась, тем очевиднее было, что это старуха-ведьма, которая сидела второй месяц взаперти в своем доме. Сновидения стали пугающими, ведьма тянула руки, скалила зубы, как голодная собака, требовала отдать ей ребенка. Люди давно сообразили, что снится она только тем женщинам, у кого есть дети.

Мама и папа слушали бабушку напряженно. Скептицизм на папином лице постепенно сменялся заинтересованностью.

— В итоге женщины стали бояться с вечера ложиться спать, и их мужья решили принять меры. Для начала — сходить к ведьме, поговорить по-хорошему, попросить перестать наводить морок на несчастных, которые ни в чем перед нею не провинились. Пошли. Ведьма на порог не вышла, говорила через дверь. Когда мужики попросили прекратить, оставить жен в покое, она сказала, что все немедленно прекратится, как только ее просьба будет выполнена. Ребенок не погибнет, он нужен, чтобы передать ему колдовской дар. Пришла пора помирать, а нет у ведьмы ни сына, ни дочери, поэтому требуется воспитанник. Сказала ведьма, что мучается сильно, отойти не может, пока дар свой не передаст. Мужики возмутились: кому охота дитя обрекать, ясно же, что дар этот — от нечистого. Атеистами всем полагалось быть, однако не было никого в деревне, кто не верил бы в высшие силы. Одним словом, стали отказываться. Ведьма давай умолять. Суровая была, говорила обычно внушительно, твердо, а тут прямо в голос выла, уговаривала, плакала, никто от нее такого не ожидал. Я, дескать, помогала вам, лечила ваших детей и жен, помогите и вы! У преемника сила будет, знания, вам же лучше, дуракам! Старуха за дверью бесновалась, а мужики слушали, переговаривались, пятились, да и убрались восвояси, не ответили. Той же ночью всем женщинам приснился настоящий кошмар. Ведьма явилась — оно и понятно. Но на этот раз выглядела так жутко, что и не описать: кожа отслаивалась от костей, волосы выпали, глаза глубоко запали и горели желтым огнем, губы были искусаны — видать, от боли, а лицо почернело, как у удавленницы. Все страдания, которые она причиняла своей ворожбой, все грехи отпечатались кровавыми метками на лице и теле, мучилась ведьма, мечтала умереть, а не могла. Смерть отказывалась приходить, отяжелевшая грешная душа не в силах была покинуть гниющее заживо тело. Сказала ведьма, что эта просьба — последняя, больше она умолять не станет. Но коли завтра ей не отдадут ребенка, не принесут к порогу того, кто станет преемником, то все дети, кровь от крови, плоть от плоти тех, кому ведьма снилась в эти недели, умрут. Все до единого погибнут. И деревня вымрет.

— Господи, невероятно! — вырвалось у мамы. — Кто добровольно обречет ребенка на такую судьбу? Что было людям делать? Жребий бросать?

Бабушка вздохнула и покачала головой.

— Нет, не стали на удачу полагаться. Приняли другое решение. Когда утром жены рассказали мужьям об угрозах ведьмы, люди собрались вместе. Собственно, все уже знали, что нужно сделать, иного выхода никто и не видел. Никита Кузин первым вслух сказал то, о чем другие думали: хочет ведьма умереть — пусть умрет. Поможем, если надо! И сразу все кончится — и угрозы, и сны, и страдания старухи. Накрутили друг друга, кулаками потрясли — и двинулись к проклятому дому. Решили сжечь окаянную. Огонь, небось, всё очистит, всё дурное с собой заберет!

— Заживо? Они собрались сжечь ее заживо? — прошептала мама.

Бабушка кивнула.

— И сожгли. Кто бы им помешал? Вся деревня собралась смотреть, как горит мерзкая ведьма. Забыли, как она им помогала, помнили лишь богопротивные речи, то, что насылала кошмарные сны и хотела забрать невинное дитя, во тьму за собой увести.

— А ты? Ты тоже видела, как она горит? — не удержалась я от вопроса.

— Нет. Ни я, ни мама. Мы не пошли смотреть. Я заткнула уши, чтобы ненароком не услышать воплей; после мне казалось, что небо почернело, а запах въелся в стены домов, в листву и кожу людей, которые стояли там и надеялись, что избавились от ведьмы. В первые дни именно так и казалось. Пепелище на месте дома ведьмы чернело и дымилось, пока дождь не развеял дым. Сны прекратились, на лица женщин вернулся румянец. Однако примерно через неделю одновременно все дети заболели: не смогли утром встать с постели, слабели на глазах, не могли ни есть, ни пить. Матери рыдали от горя, отцы метались в поисках доктора, все спрашивали друг у друга, что делать, но никто не знал ответа. И помочь никто не мог, и пророчество ведьмы висело над головами острым мечом.

— Дети умерли? — спросила мама.

На глазах бабушки выступили слезы.

— Все, с кем я играла, собирала землянику, сидела за партой, ссорилась и мирилась, все мои друзья и подруги были мертвы. Ведьма сгубила их, забрала с собой на тот свет, как и обещала. Но на этом все не закончилось. Стали умирать и взрослые, и старики. Кто-то добровольно расставался с жизнью, у кого-то останавливалось сердце, люди конфликтовали и дрались, калечили друг друга. Многие в панике уезжали, бросив насиженное место и имущество, я не в курсе, как сложились их судьбы. Помню, приезжали городские специалисты — милиция, врачи, еще кто-то, облеченный властью. Пожар в доме ведьмы, невиданный мор, следующие одно за другим несчастья — наша деревня была в центре внимания, но я не помню подробностей. Мама воспитывала меня одна, она заболела, ее увезли в больницу, откуда ей не суждено было выписаться, так я и оказалась в детском доме. То время вспоминается мне как сплошная черная полоса, как туман, в котором я брела куда-то, не видя дороги, обезумев от горя и страха. Деревня, где я росла и была счастлива, опустела, превратилась в руины, была стерта с лица земли злой волей. Гнев ведьмы оказался неотвратим, и, я думаю, теперь вы понимаете…

— А вы? — перебил вдруг папа. — Как вышло, что вы выжили, если остальные дети погибли?

Бабушка грустно посмотрела на зятя, точно была виновата в том, что сумела спастись, выжить.

— Ведьма сказала, умрут все дети кровь от крови, плоть от плоти тех, кому она снилась. Моя мама тоже видела сны, тоже получила угрозу. Только в нашем случае угроза была пустая. Проклятие ведьмы не могло коснуться меня, ведь я-то не была «кровь от крови, плоть от плоти». Мама когда-то пожалела сироту, приютила брошенного на вокзале ребенка. Ни она, ни я не знали, кем были мои настоящие родители, что с ними стало; они сгинули в пламени войны — а я осталась. Добрая женщина взяла меня в свой дом, воспитала, как родную дочь, но при этом биологически нас ничего не связывало, вот почему я выжила. Выжила, но в душе моей остался уродливый шрам. Некоторые вещи калечат тебя, оставляют клеймо, пусть ссадины и рубцы не видны снаружи. С той поры я тащу за собой страх и боль, как каторжник — кандалы, и нет мне покоя, и прошлое настигает, и ужас не покидает.

Бабушка умолкла, и мы тоже молчали — что могли сказать? Я только думала: ни за что не стала бы обращаться к ведьме, ведь и это тоже оставит след, о котором говорила бабушка.

Злые силы запомнят тебя — и могут за тобой вернуться.

123