Лед и Пепел

Темпест Рейн

О книге

Дворцовая служанка Элин никогда не ожидала оказаться втянутой в мятеж, но когда ее вынуждают шпионить за Принцем Талиесином, она разрывается между тем, что ей нужно, и тем, чего она хочет. Предательство может стоить ей жизни, любовь — спасти ее. Теперь только холодный Принц Ночи из фейри может освободить ее, но сначала ему придется выбирать между долгом и Судьбой.

Предупреждения о содержании: нецензурная лексика, травмы, кровь, смерть, пытки (за кадром, второстепенный персонаж), откровенные сцены сексуального характера.

Тропы:

Дворцовая служанка & принц фейри

Назревающее восстание

Истинные пары

Одна кровать

Лучше поцеловаться, чтобы нас не поймали

Была послана шпионить, но влюбилась в него

Канал: lenam.books

Пролог

Тал

Совещание затянулось так надолго, что у Талиесина затекла задница.

Наконец посол Двора Рассвета поднялась с резного кресла, стоявшего примерно на середине огромного орехового стола, и убрала короткую рыжеватую прядь за острое ухо. Ее каблуки зацокали по черному мрамору, когда она направилась к слуге, застывшему на почтительном расстоянии, чтобы вручить ему свои бумаги об отказе. Глаза посла сияли от каждой победы, одержанной за прошедшую неделю.

Собственный короткий список желаний Тала был растоптан так тщательно, что он не мог осудить гордость, прорвавшуюся сквозь ее искусно вылепленную маску.

Его взгляд скользнул к возвышающемуся трону на противоположном конце стола, за которым больше никого не было. Лицо отца не выражало эмоций — в этом не было ничего необычного, — но глаза Короля ощупывали посла.

По крайней мере, все кончено. Так или иначе, договор снова заключен. И еще через две тысячи лет честь быть вынужденным жениться на ком-то из царственного рода вражеского двора фейри уже не выпадет ему.

Он безмолвно возблагодарил Богинь Судьбы — даже несмотря на то, что бесконечные дни почти односторонних дебатов довели его до желания разорвать договор в клочья и отправить голову посла обратно в шелковой коробке. Не самый удачный ход, когда нужно подавить назревающий мятеж.

— Если вы поставите подпись здесь, Ваше Высочество, — произнес слуга, стоя рядом с ним, и положил пергамент на стол для ознакомления.

Тал не удостоил его чтением. Выбора в формулировках у него почти не было, а в самой подписи — и подавно.

Он постарался не думать о том, что был обещан Принцессе с самого рождения. И о том, как за два последних века их знакомства она превратилась в такую пустую и самовлюбленную особу.

Вместо этого, с напряженными мышцами и пустотой в груди, он вписал свое имя чернилами, а затем провел клыком по ладони. Из неглубокой царапины выступила золотая кровь, вспыхнув силой под фейскими светильниками.

Он прижал руку к договору, стараясь игнорировать пышногрудую фиолетоволосую особу в серой форме служанки, она застыла у стены на периферии его зрения. Но когда он зализал рану, она резко вдохнула, и его усмешка возникла сама собой. Приковав ее полное внимание к своему рту, он вонзил клык в нижнюю губу, отчего капелька крови набухла и потекла по подбородку. Она вздрогнула, сердце забилось галопом в разделявшем их пространстве, а затем она порхнула обратно в служебный коридор, откуда появилась несколькими минутами ранее.

Уголки его губ дернулись, но он подавил желание рассмеяться. Это точно разрушило бы серьезную атмосферу встречи.

Потому что этот миг ознаменовал собой торжественную клятву.

Будущее Тала было скреплено кровью и сделкой. Шрамом кровавой сделки и жертвой.

Теперь только Богини Судьбы могли спасти его от вечности, лишенной любви, к которой он себя привязал.

Глава 1

ЭЛИН

Элин скомкала бумагу, ее каштановые пальцы сжались в кулак, и она швырнула лист в камин. Она уставилась на теплые угли и вызвала свою магию. Когда бумага занялась, от нее потянулся дым с ароматом шалфея.

— Гребаное дерьмо!

Когда она укрылась в своей маленькой спальне без лишних украшений, ее встретила записка, лежавшая на прикроватном столике. Какой-то пронырливый ублюдок там побывал.

И оставил самую худшую визитку из всех.

Вызов в «Воющий Корбо¹».

— Блядь, — снова выплюнула она.

Ей хотелось залезть в постель и забыть и вид этого никчемного напыщенного придурка, и запах того, что он натворил. Но это был приказ, который она не могла проигнорировать.

Потребовалась вечность, чтобы выскользнуть из дворца. Но наконец Элин почувствовала, что снова может дышать.

Она держала капюшон накинутым. Невозможно было угадать, где главный шпион расставил своих приспешников. А она уже была на последнем предупреждении. Если она потеряет работу, ее семья лишится всего.

Не то чтобы ее брата это волновало.

В письме не упоминался он, но она была уверена, что эта дурацкая встреча с ведьмами — его рук дело.

Поношенные башмаки Элин зашаркали по каменной дорожке. Обе луны висели низко в полночном небе — маленькая Лунара растущим серпом, а большая Лунастрис убывающей выпуклой — их серебристый свет приглушали густые тяжелые облака, слоями лежавшие на горах на северо-востоке. Она нахмурилась и поплотнее запахнула плащ, чтобы согреться.

Когда она наконец заметила пункт назначения, ее стон застыл в воздухе паром.

Здание стояло особняком, не касаясь окружающих лавок. Плоские медные чаши с зеленым и черным огнем освещали фасад, а название таверны было выковано на стене из сверкающей пыли, которая двигалась, словно живая.

Быстро оглянувшись через плечо, Элин толкнула тяжелую дверь и вошла в клуб.

Снаружи «Воющий Корбо» был тихим. Внутри же было все что угодно, но только не это. Он был битком набит самками всех возрастов — пьющими, танцующими и занимающимися Арианхольт знает чем в темных кабинках вдоль стен. Некоторые носили длинные тяжелые плащи, другие — короткие платья, которые развевались при каждом смелом движении, а некоторые были в обтягивающих черных комбинезонах.

Боевая кожа.

У Элин скрутило живот. Из уединения дворца она слышала шепот о восстании. А здесь ведьмы стояли в ношеной боевой коже, с заплетенными сзади волосами и с длинными боевыми когтями напоказ.

Железо. Вот что вызывало бурление в ее желудке. Их когти были с железными наконечниками.

Элин застонала.

В комнате воцарилась тишина. Она сдержалась, чтобы не отступить под тяжестью направленных на нее взглядов. Они, вероятно, чуяли, кто она такая. Так же, как и она чувствовала их ошеломляющий запах копченого шалфея и перьев. Тот самый, который отличал их всех как часть самого могущественного ковена в королевстве. Серрес.

Тройка ведьм в боевой коже выступила из бара и двинулась к ней, их руки лениво вращались по бокам. Остальные ведьмы расчистили путь для сестер.

Блядь. Убьют ли они ее за вторжение? Она сожгла письмо — у нее не было доказательств, что ее вызвали. Будь проклят ее гнев.

Элин заколебалась, затем откинула капюшон и вытянула руки ладонями вверх.

— Назови цель своего визита, фейри, — приказала боевая ведьма в центре, вкладывая опасность в каждый слог.

— Я… — заикаясь, выдавила Элин, — я получила письмо, и мне велели прийти сюда.

Ведьма прищурилась, и ее пальцы оплела маленькая молния. Железные наконечники засветились ярко-синим. Энергия в комнате обострилась с опасной до смертоносной. Она толкнула Элин, и у той задрожали колени.

— Довольно, Мелина. Я вызвала девушку.

Мелодичный голос разрезал комнату, и вместе с ним ведьмы мгновенно вернулись к тому, чем занимались. Все, кроме трех боевых ведьм, которые преграждали ей путь.

Мелина наклонилась прямо к лицу Элин.

— Одно неверное движение — и я поджарю тебя изнутри, — прошептала она.

Троица развернулась как одна и провела ее к большой кабинке в задней части комнаты, прежде чем раствориться в толпе.

Одна-единственная ведьма развалилась на шалфейно-зеленых подушках, постукивая когтями по подбородку, они были намного длиннее, чем у других.

— Садись, — промурлыкала она.

Когда Элин села, перед ней появился шипящий неоново-зеленый напиток, высокий стакан покрылся каплями конденсата. Желудок Элин снова скрутило при виде глазного яблока, плавающего в жидкости.

— Знаешь, зачем ты здесь?

Ведьма была прекрасна. Мягкие светлые кудри обрамляли ее милое сердцевидное лицо. Но ее острый изумрудный взгляд не выглядел ни молодым, ни невинным.

Элин никогда раньше не встречала Матриарха ковена Серрес. Но истории о ее битвах и заклинаниях были легендарными. Как и ее нрав.

Пустота внутри Элин подсказывала, что она знала, зачем ее вызвали, но она покачала головой, надеясь, что это неправда.

— Ах, значит, твой брат тебе не сказал.

Это был не вопрос, но Элин склонила голову и ответила.

— Нет, не сказал, Матриарх. Что он натворил на этот раз?

Зазвенел смех, затем ведьма посерьезнела.

— Он был очень непослушным мальчиком. Он попытался уложить в постель мою дочь ковена⁠…

Элин попыталась возразить, но злобная пульсация силы остановила ее.

Голосом обманчиво мягким ведьма продолжила:

— …⁠а затем он попытался обманом вовлечь ее в кровавую сделку.

Святые Богини Судьбы на своих ебаных золотых тронах.

Он уже мертв? Она здесь, чтобы собрать кусочки его тела? Элин опустила взгляд, заново испуганная своим напитком. Это был… он?

— К счастью для него, моя дочь ковена не поддалась на его обаяние. Но вся эта ситуация заставила меня задуматься о подобающем наказании.

Элин снова подняла глаза. Ведьма втянула с когтя каплю своего напитка. Элин содрогнулась.

— Прошу прощения, Матриарх, но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Мой брат сам по себе. Я уж точно не его сторож.

— О да, я прекрасно это знаю, девочка, но это имеет к тебе самое прямое отношение. Видишь ли, твой жалкий братец оказался слишком труслив, чтобы быстро умереть за свою глупость. Но он дал мне кое-какую очень интригующую информацию… о тебе.

— Что именно обо мне?

— Ты работаешь во дворце.

Элин не знала, куда направляется этот разговор, но напряжение, разлившееся по телу, подсказывало — ничего хорошего не будет. Она кивнула.

— Да, но при всем уважении, я не понимаю, почему это вас касается.

Смех Матриарха снова зазвенел.

— О, это касается меня, потому что, если ты не будешь сотрудничать, твой драгоценный братец не покинет это место живым. А я позволю Мелине обуглить твои внутренности, как она и обещала.

Слабым утешением было то, что Стеффан все еще жив. Элин проглотила подступившую желчь.

— Простите, но чего именно вы хотите?

— Наконец разумный вопрос. Мне нужна информация, среди прочего. И ты добудешь ее для меня до следующего полнолуния.

— Я не могу рисковать своей работой, — сказала Элин хриплым голосом. — Даже не ради этого.

Матриарх вонзила свои длинные боевые когти в стол и подалась вперед. Она поймала взгляд Элин и не отпускала. Холодок пополз по спине Элин.

Наконец ведьма улыбнулась и откинулась назад, щелкнув пальцами. Дверь рядом с нишей открылась, и высокий бледный самец с пылающими красными глазами — вампир — вышел, волоча ее брата.

Стеффан был в ужасном состоянии, его смуглая кожа была покрыта синяками. Но хуже всего — его лицо и грудь были усеяны глубокими порезами, которые не зажили. Из них сочилась золотая кровь, а также ржаво-красная…

Яд.

Ведьмы использовали свои боевые когти с железными наконечниками, и теперь Стеффан угасал от заразы.

Они не убили его. Но он все равно умрет. Медленно. Болезненно. Если только ему не дадут редкое и очень дорогое противоядие. Кровь Дракона.

Матриарх крутанула свой напиток.

— Ты уверена в этом?

Глава 2

ЭЛИН

Элин не должна была убирать большой вход. Она даже не знала, зачем пришла, хотя это успокаивало что-то внутри нее, нелепое явление, которое продолжало случаться. К счастью, ее пока никто не заметил.

Она использовала ту магию, что у нее была, чтобы прогреть пчелиный воск на тряпке, натирая ножку журнального столика. И она наблюдала, как эти напыщенные придурки во всех своих побрякушках выходили из дворца в ночь.

Они направлялись на празднование зимнего солнцестояния.

Элин не собиралась туда идти. Ее время лучше тратить на то, чтобы зарабатывать деньги и отправлять их матери. И на попытки ублажить ведьму.

Когда она вздохнула, что-то мягкое и маслянистое коснулось ее руки. Какая-то леди такая-то прошла мимо в сиренево-градиентном бальном платье, пышные юбки шуршали при каждом шаге, бриллианты сверкали на корсаже.

Одного этого платья хватило бы, чтобы кормить, одевать и обеспечивать жильем ее семью годами. А его, скорее всего, наденут на одну ночь, а потом выбросят. Челюсть Элин сжалась.

Запах полуночного снега и зимней мяты пропитал воздух. Элин втянула аромат, наслаждаясь трепетом, который он вызвал внизу живота. Что это?

— Любуешься нарядными платьями, да?

Голос был глубочайшей ночью, бархатом и громом. Но его красота не помешала Элин взвизгнуть и выронить тряпку. Она прикрыла рот и выпрямилась, щеки пылали.

Когда она обернулась, то обнаружила, что он прислонился к стене, как будто владел этим местом.

Хотя, будучи Принцем, он в каком-то смысле так и было.

Черные штаны облегали его, золотая нить украшала его расстегнутый черный сюртук. Его темно-синяя рубашка была открыта, открывая мускулистую грудь и черные татуировки в форме снежных кристаллов, мерцающих голубоватым оттенком.

Она никогда раньше не была достаточно близко, чтобы понять, но он был высок — даже для фейри. Его оливковая кожа контрастировала с кристально-голубыми глазами, волнистыми темно-каштановыми волосами и золотой серьгой в виде кинжала, пронзающего полумесяц, свисавшей из левой мочки уха. Его золотая корона была украшена черными опалами и лихо сидела на голове. Но больше всего ее застало врасплох тепло его усмешки.

Она видела только его ледяные улыбки или, что хуже, усмешки.

Элин нужно было ответить, но она не знала, что сказать. Что вообще говорят такому высокомерному самцу, как он? К счастью, ее спас какой-то знатный самец, спросивший, закончил ли он разговаривать с прислугой.

Бровь Принца Талиесина поднялась, ожидая ее ответа. Затем, видя, что не дождется, он оттолкнулся от стены и проследовал мимо, забирая с собой свой запах и бесящую сногсшибательность.

Когда Элин повернулась, чтобы забрать свою тряпку, она обнаружила ожидающего ее главного распорядителя со скрещенными руками и хмурым лицом.

Музыка была отвратительно громкой. Она пульсировала в каждой части Элин, заставляя зубы скрежетать.

Но когда дворец опустел почти от всех обитателей, Элин пришла к разочаровывающему выводу, что ей нужно посетить празднование.

Принц был… почти дружелюбен с ней. И она могла бы получить все, что хотела Матриарх, если бы подобралась к нему достаточно близко. В конце концов, это была ночь, когда все равны перед глазами Богинь. И если он будет пить, пока его язык не развяжется, почему бы ей не шпионить за ним?

Это слово послало дрожь ужаса по ней. Она не была шпионкой. Она была жалкой горничной. И наполовину человеком. Едва ли лучше бесполезной. Но она сделала глубокий вдох — который ничуть не помог с нервным трепетом в животе — и вышла на раскинувшийся двор.

Она могла это сделать. Ей просто нужно было найти⁠…

Талиесина.

Он был окружен и знатью, и простолюдинами, хотя между ними существовала четкая граница. Не считая отвратительных взглядов, полных похоти и обожания, одежда простолюдинов была ничем по сравнению с прекрасными платьями и костюмами, в которые были облачены вельможи.

Элин вытерла вспотевшие ладони о свое платье. Оно не было бальным ни по каким меркам, но это была единственная легкомысленная покупка, которую она когда-либо сделала. Ткань цвета полуночной синевы облегала лиф и длинные рукава, была стянута на талии, а затем мягкими складками спускалась ниже колен. По бокам шли разрезы от подола до талии, и она сразу же влюбилась в маленьких вышитых малиновых бабочек на юбке.

Она проскользнула сквозь толпу к бару. Когда женщина с короткими торчащими бирюзовыми волосами скользнула к ней бокалом с игристым вином, Элин вцепилась в него.

Обычно она это не пила, но угощал сам дворец, а ей нужна была смелость.

Элин играла с серебряной заколкой для волос, которая удерживала половину ее лиловых прядей, и живот скрутило, когда она подумала о том, чтобы использовать ее. Но выбора у нее почти не было. Если она не⁠…

— В платье определенно выглядишь лучше.

Этот голос. Иногда она видела его во сне. Глубокий и такой порочно-чувственный, что ее тело напрягалось против воли.

Элин повернулась к Принцу. Он прислонился к барной стойке рядом с ней, за ним стояла толпа подхалимов, а по бокам — стража.

Его глаза блестели, а рот изогнулся в одну сторону. Он был честен, или его слова были беспощадной насмешкой над правдой?

Элин выпрямилась и сделала еще один глоток легкого фруктового вина. Сквозь нее пробежал маленький разряд магии.

— Спасибо, — сказала она, кивая в сторону дам, которые хмурились в ее сторону, — но это ничто по сравнению с теми.

Он не посмотрел, только наклонился и сказал:

— Оно не сильно отличается от их обычных нарядов. А это… — он провел рукой по ее талии, и в его глазах что-то вспыхнуло — …совсем не похоже на то, что ты обычно носишь.

Его прикосновение послало дрожь по ее телу. Неужели он узнал ее и знал о дворцовой униформе?

Магия внутри вина придала ей смелости. Она зеркально повторила его позу, наклонившись к нему. Холодный воздух коснулся ее шеи.

— И откуда же ты знаешь, что я обычно ношу, Принц? — Слова были дразнящими. Игривыми. Элин опустила взгляд, желая, чтобы она могла их забрать обратно.

Шрам кровавой сделки Талиесина блеснул, когда он схватил ее бокал и бросил его на стойку. Его пальцы переплелись с ее, и он потянул ее сквозь толпу танцующих фейри.

Песня закончилась, но прежде чем Элин успела отстраниться, началась другая — медленнее, с большим количеством струнных, барабанов и пронзительного вокала. Его другая рука скользнула по ее спине, прижимая ближе.

Жар вспыхнул внутри нее, когда она закусила губу и посмотрела вверх. Он уже смотрел вниз с этой своей дурацкой усмешкой на лице.

— Танцуй со мной. — Команда, хотя он звучал скорее развлеченно.

Элин положила руку ему на плечо, и он повел ее в танце.

— Почему сегодня так много стражи? — спросила она.

Он отвлекся от нее, глаза пробежали по сторонам, прежде чем снова сосредоточиться на ней.

— Они проявляют осторожность. Но тебе не о чем беспокоиться.

Если бы она не видела ведьм в их боевой коже и отвратительных боевых когтях, она бы никогда не подумала, что что-то не так.

Когда он низко наклонил ее, внутри пульсировало желание. Он поднял ее обратно, оторвав от земли и прижав к своей груди. Ночной воздух пах снегом, и его прикосновение было прохладным, но ей было так блаженно спокойно рядом с ним. Он скользнул ею вниз, ее мягкое тело мучительно прижимаясь к твердому контуру его тела.

Когда ее туфли коснулись камня, на нее обрушилась вся сила вина. Похоть шипела вдоль вен, а сердце билось в каждой частичке тела.

Иногда она, блядь, ненавидела быть наполовину человеком. Если бы она была чистокровной фейри, магия не влияла бы на нее так сильно.

Тогда на нее обрушился его запах. Сильнее всего, что она когда-либо чуяла. Он заставил ее хотеть прижаться губами к его губам. Целовать его, пока забвение не утащит ее вниз. Поддаться своей мечте о себе.

Но это будущее никогда не могло стать ее.

Элин отстранилась, удивившись, когда он отпустил ее.

— Прости, я⁠…

Она споткнулась, проталкиваясь сквозь толпу фейри. Впервые за всю жизнь благодарная за свое невысокое, пышное тело, которому удавалось пробиться сквозь танцоров.

Когда Элин ушла от толпы — от него — ее тело уже не так гудело. Она наконец могла мыслить ясно.

Король и Королева, должно быть, позволили использовать сегодня свои лучшие запасы фейского вина. Вероятно, чтобы отпраздновать помолвку Принца.

Она почти забыла об этом. И почти забыла, зачем пришла на это дурацкое празднование. Поскольку одна луна приближалась к полной, Элин, вероятно, упустила свой шанс спасти Стеффана.

Когда она шла, гложущая пустота терзала ее.

Что-то прошуршало позади нее. Она подняла взгляд, не узнавая переулка.

Волосы на затылке встали дыбом. Она повернулась, но путь был пуст. Она выдохнула воздух, который бессознательно задерживала, и продолжила идти.

— Куда это ты уползаешь, мышка? Коты хотят поиграть.

У нее упало сердце. Она ускорила шаг, не вступая в разговор.

— Эй, я с тобой разговариваю!

На этот раз голос был прямо за ней. Элин рванулась вперед, но что-то холодное и тяжелое схватило ее за руку, рванув, заставляя остановиться. Ее насильно развернули. И то, что она увидела, заставило вино в ее желудке скиснуть. Красные глаза уставились на нее в ответ. Вампиры. Они обступили ее, и у всех был тот изможденный, ошеломленный взгляд на лице, который говорил, что они не питались слишком долго.

— Отпусти меня, — взмолилась она, голос срываясь на последнем слове.

— Не, я думаю, сначала мы повеселимся. Как считаете, парни?

Другие вампиры засмеялись и обнажили свои длинные, игольчатые клыки. Святые гребаные Богини. Она была такой дурой. Она ушла от толпы, и теперь ее съедят.

Элин втянула воздух, готовая закричать, и запах зимней мяты разнесся вокруг нее.

Если бы только она осталась с ним.

— Отпусти ее.

Коренастый вампир, державший ее, посмотрел через плечо и сказал:

— Или что? Ты собираешься что-то с этим сделать? Нас семеро, а ты один, красавчик. Возвращайся на свою фейскую вечеринку.

— Нет, не думаю, что вернусь. Не без нее. Вы тронули то, что принадлежит мне, и теперь вы умрете.

— О да, кто сказал? — сказал один из других вампиров.

— Я. — Слово было тихим, но тон Талиесина был чистейшим льдом.

Прежде чем Элин успела сказать ему позвать на помощь, остальные шестеро вампиров заверещали. Как один, они рухнули на землю. Из их носов и ртов сочилась вялая черная кровь, а затем остановилась. Замерзли.

Ее похититель усилил хватку, кости в ее предплечье застонали в знак протеста. Он притянул ее ближе, его рот навис над ее шеей. Тошнота поднялась внутри нее. Ощущение его неживого тела рядом с ее было неестественным. Ничем не похожим на то, что она чувствовала, прижавшись к Принцу — даже с его ледяной магией. Он заставлял ее чувствовать себя живой. Но иней, пробравшийся сквозь нее сейчас, заставил ее обычно теплое тело стыть до костей.

Она закрыла глаза. Но вместо болезненного конца что-то прошептало ближе, завершившись влажным бульканьем. Затем наступила тишина. И она стала невесомой.

— Открой глаза, Птичка.

Команда Талиесина была мягкой. И Элин подчинилась ему, понимая, что он несет ее на руках.

Он посмотрел вниз и усмехнулся.

— Что ж, это было немного острых ощущений, которых я сегодня не ожидал. Ты доставляешь куда больше хлопот, чем я предполагал.

Она толкнула его в грудь, но Принц продолжал идти, неся ее без усилий.

— Поставь меня.

Он низко промычал горлом, и этот звук пророкотал сквозь нее. Но он не отпустил.

Из-за угла донеслись крики, и Принц выругался себе под нос. Он нырнул под кирпичный навес, попытался открыть дверь. Но она была заперта. Элин вывернулась, и он поставил ее на землю, прижав палец к ее губам.

Температура упала, поднялся туман. Он прокрался вокруг них, делая воздух мутным.

Фейские светильники и пламя фонарей освещали конец переулка, сквозь ухудшающуюся видимость сверкнули золотые нашивки. Дворцовая стража. Отлично. Они помогут им вернуться во дворец, подальше от этого безумия.

Она попыталась протиснуться мимо Принца, но он толкнул ее обратно к двери. Он наклонился, и его теплое дыхание пощекотало закругленный кончик ее уха.

— Если они найдут нас вместе, — прошептал он, — с таким количеством мертвых вампиров поблизости и фактически разорванным договором, нам обоим придется несладко. Нам нужно отвлечение. — Что-то зашуршало, когда он пошевелился. — Возьми.

Он вложил сверток ткани в ее руки — он был прохладным, мягким… его сюртук. Самая узнаваемая деталь его сегодняшнего облика. Между складками был спрятан его венец.

Затем Талиесин взял ее за подбородок, приподнял ее лицо и прижался своими губами к ее губам.

Глава 3

ЭЛИН

Элин не могла пошевелиться. Если бы она это сделала, реальность обрушилась бы на нее.

Потому что один из самых могущественных фейри в королевстве не мог ее целовать.

Только… он целовал.

Его магия, возможно, была льдом, но все в этом моменте заставляло ее собственный небольшой огонь магии гореть ярче. Жарче.

Он запрокинул ее лицо назад, прижимаясь телом к ее телу. Он провел языком по шву ее губ, побуждая открыться для него. Сорванным дыханием она подчинилась.

Святые ебаные Богини Судьбы.

Все, что она могла учуять, — это он. Все, что она могла вкусить, — это он. Он. Повсюду. Но ей хотелось так многого большего. Все ее тело гудело от этого. Когда его язык ворвался в ее рот, исследуя каждый его дюйм, она ответила на поцелуй, и из нее вырвался стон. Он укусил ее язык. Но если он хотел ее утихомирить, это было неправильно. Толчок заставил ее киску пульсировать от потребности, и следующий стон был еще громче предыдущего.

— Что это? — раздался голос, и мягкие шаги сапог зазвучали. Ближе. Гораздо ближе теперь.

Элин отстранилась — их поймают. Но Талиесин скользнул руками по ее телу, под ее задницу, и поднял ее, словно она ничего не весила. Он прижал ее спиной к двери, его член затвердел у шва ее ноги. Он возобновил атаку на ее рот, и бездумно она обвила ногами его талию, идеально прижимаясь. Прохладный ночной воздух укусил ее бедра, когда ее платье разошлось. И холодный туман пробрался по ее ногам, по голым ягодицам и задержался у тонкой полоски ткани, которая удерживала ее лучшие трусики на бедрах.

Она не могла мыслить из-за того, как ее тело реагировало на его, каждое место их прикосновения казалось заряженным. Как статический воздух за миг до удара молнии.

— Всего лишь пара влюбленных дураков, — ответил другой гвардеец. — Давайте, парни, оставим их. Он, наверное, уже вернулся, в любом случае.

Слова ничего не значили для Элин. Она была потеряна. Она хотела остаться здесь навсегда.

Это было намного лучше, чем кайф от вина. Намного лучше всего, что она чувствовала раньше.

Правильно. Это было так правильно. Быть в объятиях Тала. Как будто вся ее жизнь вела к этому моменту. Этому поцелую. С ним.

Его поцелуй замедлился, язык в последний раз скользнул по ее, прежде чем он оторвал свой рот от ее. В тишине, растянувшейся между ними, он прижался лбом к ее и закрыл глаза. Ее собственные прерывистые вдохи и грохочущее сердце перекрывали все остальные звуки.

Через минуту он посмотрел через плечо. Ее взгляд последовал за ним, но гвардейцев не было. И тумана тоже не было. Он усмехнулся и скользнул ею вниз, снова поставив на ноги. Элин оперлась о дверь, чтобы устоять.

Святые гребаные Богини.

Она прижала руку к груди, умоляя сердце замедлиться, затем поняла, что все еще держит его пиджак — и корону — в другой руке.

— Вот, — выдохнула она, возвращая их.

Теперь, когда между ними снова было пространство, до нее наконец дошло, что она только что поцеловала Талиесина, Наследного Принца Ночи. Что она прижала свою едва прикрытую киску к его твердому члену.

И она наслаждалась этим настолько полно, что ее трусики промокли от улик. Его усмешка говорила, что он тоже учуял, как сильно на нее повлиял.

Талиесин провел ее обратно через город, и когда они приблизились к двору, где проводилось празднование солнцестояния, он поднял ее руку и поцеловал костяшки. Затем он подмигнул и развернулся, исчезая в толпе фейри, как будто его никогда и не было.

Элин обошла сборище, направляясь обратно во дворец. В свою комнату.

Трепет от того, что случилось, все еще пульсировал в ней, и когда она закрыла за собой дверь, она не могла не коснуться своих губ. Там, где были его. Затем ее руки скользнули по ее телу, и когда они коснулись ее ноющих сосков, она застонала.

Она была так возбуждена. Если она не сбросит напряжение, она взорвется.

Элин вышла из платья, позволив ему растечься по полу. Она закрыла глаза, представляя, что это его руки скользят между ее влажными складками. Проникают внутрь. Заполняют ее.

И когда она доставила себе удовольствие, которое он начал, Элин вскрикнула, закусив губу, чтобы имя Тала не вылетело в ночь.

На следующий день Элин очень старалась не думать о том, что произошло прошлой ночью. Или с кем. Или как, когда она залезла в постель, удовлетворенная и божественно пульсирующая, она нашла на своей кровати прекрасное платье в пол серебряного цвета, которое выглядело и ощущалось как лунный свет — и записку, где было сказано: «Надень это в следующий раз, xT». Она поспешно спрятала его, боясь, что кто-то подумает, будто она его украла.

Но когда ее отправили убирать апартаменты Принца и разжигать его камины — маленькое чудо само по себе, так как ее никогда не пускали в королевское крыло — все вернулось обратно.

Жар вспыхнул на ее груди и шее. Она закашлялась и поправила воротник униформы. Но она не могла выкинуть из головы ощущение его тела, прижатого к ее.

Единственное, что поддерживало ее, — это мысль о возможности вынюхать информацию, которую просила Матриарх. Она знала, что Принц держит кабинет в своих апартаментах. Неужели у него нет записанных планов армии. Он ведь их лидер, в конце концов.

Когда она наконец добралась до большой картины маслом, изображающей трех сестер Богинь Судьбы, Элин поняла, что она в нужном месте.

Она вежливо постучала, не ожидая ответа, так как главный распорядитель сказал, что его не будет. Но она едва оторвала костяшки от темного дерева, как дверь открылась.

У Элин пересохло во рту.

Талиесин прислонился к открытой двери, одетый только в пару пыльных черных сапог и кожаные штаны. Его живот перекатывался мышцами, пот блестел на редкой линии темных волос, разделяющих его пресс.

— Ну, — протянул он, — вот так сюрприз, Птичка.

Элин оторвала взгляд от его живота. Он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз, клык вдавливался в губу.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но ничего не вышло. Вместо этого она просто подняла медное ведро с принадлежностями.

Элин думала, что ей было жарко, вспоминая прошлую ночь, но это было ничто по сравнению со сладким огнем, лизавшим ее сейчас. Он свернулся глубоко внутри нее. Она подавила его, прежде чем сделать что-то по-настоящему глупое.

Он отступил, приглашая ее войти. Ее пальцы сжались вокруг ручки ведра.

Она проскользнула мимо него в большую гостиную. Несколько других дверей вели из комнаты, и ее брови взлетели, когда она оглядела уютное обжитое пространство. Носок ее туфли зацепился за край индигового ковра, и она взмахнула руками, сердце забилось от ужаса. Но Тал поймал ее за локоть, удерживая.

Он шагнул к ней лицом. Она посмотрела вверх, втянув воздух от того, как близко он был. От его запаха. Это был весь полуночный снег, зимняя мята и мужской пот. Этот завиток огня снова пульсировал сквозь нее.

— Я… Э-э…

— Уже влюбляешься в меня, да? — Его глаза сморщились, и он лизнул свой клык. — Я знал, что тебе понравился тот поцелуй.

Святые ебаные Богини Судьбы. Ей нужно было убраться от него. Пока она не воспламенилась на месте.

— Мне не понравилось, — сказала она, поднимая подбородок, ненавидя, как голос напрягся от этой лжи. — И тебе нужно прекратить со мной разговаривать. У меня есть работа. Разговоры с тобой втянут меня в неприятности.

Он усмехнулся.

— Не о чем беспокоиться. Здесь только мы, и я разговариваю с тобой. Ты не откажешь мне в удовольствии от твоего порочного язычка, правда? — Он не дал ей времени ответить, прежде чем наклонился, его прохладное дыхание веяло над ее пересохшими губами. — Что бы ты сделала, если бы я поцеловал тебя снова, Птичка?

Она, вероятно, стала бы живым получеловеческим костром. Как есть, она не могла удержаться от того, чтобы не наклониться к нему. Как и не могла остановить дрожь, раздиравшую ее от его близости. Она сжала бедра, надеясь, что он не учует возбуждение, превращавшее ее внутренности в пепел.

Талиесин повернул голову к двери за миг до того, как раздался стук. Его губы сжались. Он бросил на нее последний долгий взгляд, затем схватил рубашку с дивана, натягивая ее, пока шел прочь.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал хриплый мужской голос, когда дверь открылась. — Я знаю, ты просил меня встретиться, но, полагаю, твоя дражайшая мать жалуется любому фейри, кто будет слушать, что ты не завтракаешь с ней.

Талиесин провел рукой по волосам и сказал:

— К сожалению, это не может ждать. Даже ради завтрака с Королевой. Проходи в мой кабинет, я буду через минуту.

Его Генерал шагнул внутрь, бросил на Элин самый беглый взгляд, проходя мимо, его ноздри раздулись, и толкнул ближайшую дверь слева.

Талиесин подошел к ней.

— Я уверен, тебе велели убрать все, — тихо сказал он, — но сделай только эту комнату. Если Падриг будет спорить, скажи ему, что я отослал тебя, потому что у меня было совещание.

Он протянул руку, словно хотел провести пальцами по ее щеке, но сжал ее в кулак и опустил. Не взглянув больше, он последовал за Генералом.

Элин выдохнула. Какого хрена с ней было не так? Если она продолжит это безумие, она потеряет работу. Кто она такая, чтобы флиртовать с Принцем? Она была никем. Бедной никем с человеческой кровью. А он был всем, чем она не была. Могущественным. Богатым. Благословленным Богинями королевским фейри.

Между ними не было никакого сходства. Ничего, что преодолело бы огромную пропасть, разделявшую их. И он не мог интересоваться ею, в любом случае. Она наблюдала за ним издалека годами, и хотя она была уверена, что у него было множество любовных интрижек и с самками, и с самцами, он также был хорошо известен как холодный придурок, который никогда ни к кому не привязывался.

Ничего хорошего не могло выйти из его внимания. Или из ее увлеченности им. У нее никогда раньше не было такой реакции. Так почему он? Почему ее тянуло к нему?

Конечно, он был прекрасен, но такими были и большинство фейри. Казалось, он наслаждался игривой перепалкой с ней, и даже больше, когда она отвечала вызовом. Его улыбка — его настоящая улыбка — казалась тем, что мог бы коллекционировать дракон, и он подарил ее ей бесплатно. Он никогда не требовал от нее сделки, хотя она могла бы рассказать кому угодно о том, что он нарушил договор.

И хотя его эрекцию, когда они целовались, можно было списать на непроизвольную телесную реакцию, она задавалась вопросом, было ли это всем этим. Или он хотел большего, как и она.

Он, казалось, даже не беспокоился, что его поведение — будь то дружелюбное или желающее — было возмутительным… хотя она никогда не слышала, чтобы он делал что-то большее, чем просто игнорировал других слуг.

Элин с внезапностью осознала, что хочет узнать его. Приведет ли это к чему-то большему или нет. Хотя знание того, что ей придется предать руку доброты, которую он протянул, тяжелым грузом лежало внутри нее.

Но ей нужна была информация. И кровь. Тогда Матриарх освободит ее безрассудного брата, и ее матери снова будет с кем помогать, она была не такой после смерти их отца — словно часть ее тоже умерла в тот день. Но он тоже был наполовину человеком, и не было никакой гарантии, сколько он проживет. Их мать влюбилась и пошла на риск, что они станут истинными парами, привязывая его к своей фейской продолжительности жизни. Но он постарел и увял на их глазах. Элин и Стеффан старели медленнее, хотя и не так медленно, как их чистокровные друзья-фейри.

Элин прижала ухо к двери кабинета. Но о чем бы ни говорили Принц и его Генерал, она не могла этого слышать. Вероятно, вокруг комнаты было защитное заклинание. То, которое останавливало шпионов — останавливало ее — от сбора чувствительной информации.

После этого сокрушительного провала она вытерла пыль в комнате и использовала свою магию, чтобы разжечь маленький огонь в камине. Затем она сбежала.

Оказавшись в своей спальне, она откинулась спиной на дверь и провела дрожащей рукой по лбу.

Как она должна была выяснить что-то полезное, если каждый раз, когда она приближалась к Талиесину, что-то снова блокировало ее? Как она должна была балансировать между тем, чего она хотела, и тем, что ей было нужно?

Со стоном Элин оттолкнулась от двери. На ее прикроватном столике появился сложенный лист бумаги. Она осторожно взяла его, наполовину ожидая, что там сказано, что она слишком долго тянула и что Стеффан мертв. Но на бумаге было всего семь слов.

Не ешь сегодня обед для слуг.

Ее живот заурчал в знак протеста.

Она смяла бумагу и сосредоточилась на мерцающем пламени, которое жило внутри нее. Прошло несколько секунд, прежде чем тепло прошло по ней, затем крошечный янтарный огонь лизнул ее кожу, зажигая бумагу. Когда шалфейный дымок поднялся от письма, появилась тарелка с едой. Элин бросила тлеющую бумагу в пустой камин и провела рукой по униформе, проворчав, когда она оставила полосу пепла.

Она подняла тарелку с гарнированными слоеными пирожными, понюхала их. Ее чувства были не очень хороши, но она не могла учуять ничего подозрительного, поэтому откусила маленький кусочек. Тихий вздох вырвался из нее. Вкусно. Намного приятнее, чем все, что она обычно ела. Это была еда знати, и в письме Матриарха ничего не говорилось об этом.

Элин вызвали к Падригу до начала ее дневной смены. Он объяснил, что недоволен ее продолжающимися неудовлетворительными усилиями — и что он до сих пор закрывал глаза на ее недостатки только потому, что учился вместе с ее матерью.

Он выглядел потрясенным, когда рассказывал, как весь его персонал — за исключением нее — заболел сильным отравлением после обеда. А поскольку Принц собирался ехать за своей невестой, Элин будет их горничной на время путешествия.

Он монотонно вещал о том, как обеспечить им комфорт, как помогать с одеждой и как ей нельзя — ни при каких обстоятельствах — разговаривать ни с кем из королевских особ, если только они прямо не попросят ее об этом.

Когда она открыла дверь, чтобы уйти, главный распорядитель строго сказал:

— И, Элин, ради Богинь, когда ты будешь в их присутствии, веди себя как жалкая слуга, которой ты и являешься. Если я услышу о чем-то еще, ты будешь немедленно уволена, и твоя зарплата за предыдущие месяцы не будет перечислена твоей семье.

Элин поклонилась, поклявшись себе, что никогда этого не допустит.

Глава 4

ТАЛ

Тал ненавидел кареты.

Если честно, он ненавидел все в этом путешествии. Кроме прекрасной самки, которая сидела напротив него, хмурясь на свои руки, сжатые в кулаки на коленях.

Она бесконечно интриговала его. Даже его сны в последнее время не обходились без нее. Бодрствуя или во сне, он мог думать только о ней. О ее маленьком пухлом капризном рте. О ее божественной каштановой коже. О ее длинных лиловых волосах. И больше всего о ее янтарных глазах, которые посылали разряд тока сквозь него каждый раз, когда их взгляды встречались.

Ебаный ад, он был в растерянности.

Талиесин был в пути, чтобы забрать свою купленную по договору невесту — чтобы привязать себя к ней на вечность, ради всего ебаного королевства — а он мог думать только об Элин.

Он никогда не хотел никого так сильно. Никогда не считал себя способным на любовь. Даже если это было именно тем, чего он всегда хотел.

Но в этой самке было что-то, что привлекало его внимание всякий раз, когда они находились поблизости. Не говоря уже о том, что ее запах сводил его с ума, блядь.

Быть запертым в карете вместе целый день было хуже, чем пытки, которые ему пришлось вынести во время воинской подготовки. И им предстояло еще несколько дней пути. Все, чего он хотел — это перепрыгнуть через маленькое пространство, разорвать ее дурацкую форму в клочья и погрузить свой ноющий член так глубоко в нее, чтобы она увидела звезды.

Если бы почти все слуги внезапно не заболели, он бы попросил оседлать своего жеребца и поехать рядом с заранее приготовленной каретой. Но даже конюхов это не пощадило.

А вот Элин — да. Она выглядела здоровой, как всегда, хотя на ее щеках было больше румянца, чем обычно.

Чтобы отвлечься, Тал посмотрел в окно. Местность медленно трансформировалась из равнин и холмов родины в долины и предгорья, а затем в скалистые горные перевалы, по которым они сейчас ехали.

Погода тоже изменилась. То, что началось как приятный зимний день, стало пасмурным и холодным. Облака сгустились, и ледяной ветер завывал против кареты, раскачивая ее из стороны в сторону.

Его магия довольно гудела внутри него, однако. И если бы он прислушался достаточно внимательно, он мог бы поклясться, что она пела о снеге и льде. О зимней буре, которая поставит королевство на колени.

Песня, которую магия Тала тихо напевала вначале, превратилась в метель внутри него, когда погода снаружи кареты стала опасной. Лошади замедлились с устойчивой рыси до изнуренного шага. Затем они отказались идти дальше.

Вот тогда Тал услышал это. Почувствовал. Даже сквозь бушующую снежную бурю, которая поглотила их целиком — тошнотворный рев лавины.

Когда грохот и тряска утихли, двое его гвардейцев прошли сквозь бурю пешком, и новости, которые они принесли, должны были опустошить его. Перевал перед ними был полностью заблокирован снегом, камнями и, Богини Судьбы знают, каким еще мусором.

Отрезая их единственный путь ко Двору Рассвета.

Он подошел ближе и попытался использовать свою магию, чтобы сдвинуть огромную массу льда и снега. Но Тал был вынужден оставить невозможную задачу, когда буря закипела, как фурия, осыпая его льдом каждый раз, когда он пытался проложить путь вперед.

Он вернулся в карету, покрытый замерзшим потом, его энергия истощалась с каждым шагом. Его зубы стучали. Пальцы ног онемели в сапогах. Холодно, впервые в его жизни.

Но его маленький феникс снова вдохнула в него тепло. Она ворчала, что у нее едва есть крупица магии — даже не уверена, что сможет согреть хоть одного фейри. Но там должно было быть больше, чем она признавала. Потому что в итоге она смогла уберечь и четырех лошадей снаружи, и их свиту, которую он приказал зайти в карету — троих стражников, возницу и их самих — от замерзания насмерть. Это было немалым подвигом.

То, что внутри него всегда вставало с интересом, когда она была рядом, теперь гудело от гордости. Она была не служанкой-наполовину-человеком. Она была гребаной богиней, которую должны были боготворить.

Но теперь их время истекало. Глаза Элин были окружены тенями, похожими на темные синяки, губы бледные и потрескавшиеся, а ее дыхание выходило быстрыми облачками пара, которые мгновенно замерзали в воздухе. Ее лоб блестел от пота, приклеивая фиолетовые волосы к лицу.

Температура снова упала, и даже когда их тела были прижаты друг к другу, чтобы все поместились в маленьком пространстве, это не помогло согреть его. Хотя он замерзал, его медленно восполняющаяся магия радовалась буре по мере того, как она ухудшалась дальше.

Судя по признакам, это был роковой знак того, что его будущее было вдребезги проклято.

Если он не найдет выход из их затруднительного положения в ближайшее время, никто из них может не выбраться из этого путешествия живым.

И когда его маленький феникс без сознания рухнула ему на плечо, лед потрескался внутри кареты, снова запечатывая его Судьбу.

Глава 5

ЭЛИН

Элин чувствовала себя высушенной. Обгоревшей.

Пепел покрывал ее язык, и дым забивал нос. Дым и зимняя мята. Ее конечности были тяжелыми. Сердце билось вяло. Какое-то время она слышала только это. Затем до нее дошли другие звуки. Холодный полуночный ветер, шепчущий по ее коже. Крики лошадей вдалеке. Крики напряжения. Стон. Грохот.

Затем тишина.

Пустота заставила ее парить в темноте без веса.

Только что-то удерживало ее. Мешало подняться выше. Держало ее.

Это было ледяным. Самым ярким, самым совершенным голубым, который она когда-либо знала. И это напомнило ей о чем-то, находящемся на грани памяти.

Золотой свет наполнил пустоту над ней, и женский голос коснулся ее ушей. Хотя она не могла понять слов.

И затем этот прекрасный свет пронзил ее грудь. Он горел ярче и горячее, чем когда-либо горело ее крошечное пламя. Он опустошил ее изнутри наружу.

И пустота исчезла.

Элин снова парила. Но на этот раз она не была невесомой или в темноте. Цвет танцевал на ее веках. Звук атаковал ее уши. Спор. Резкая команда. Тяжелые шаги. Бормотание, звяканье.

Она зарылась лицом глубже в мягкость у своей щеки. Только под ней было не мягко. Это было твердым. Перекатывалось от движения. И если она пыталась отгородиться от всего остального, где-то рядом бил отрицаемый, но медленный и устойчивый бум, бум, бум.

И этот запах. Это был полуночный ветерок. Кружащийся снег.

Дом.

Элин сонно моргнула, но ее веки были такими тяжелыми. Ей просто нужно было остаться здесь еще ненадолго.

— Вечер, — донесся до нее голос. — Попали под бурю, да?

— Да. Нам нужно три комнаты, все смежные или рядом, и еду наверх.

Этот голос был смутно знаком.

— Ах, так не получится, извините. Дайте-ка подумать… У меня осталась только одна комната. Но остальные могут расположиться на стульях в гостиной. Огонь согреет вас достаточно. — Голос приблизился. — С ней все в порядке? У нас нет целителя.

— С ней все будет в порядке. — Резко ответил другой голос. Глубже, ближе, гораздо более знакомый. Он пророкотал сквозь нее. Что-то прохладное коснулось ее лица, и следующие слова смягчились. — Ей просто нужен отдых. Мы берем комнату, но мы держимся вместе. Пусть принесут дополнительные одеяла.

— Пожалуйста.

Это слово было поспешно добавлено в конец, и сухие губы Элин дернулись, треснув от движения.

Талиесин втянул воздух. Она прижалась лицом плотнее к его груди, глубоко вдыхая его запах. Она не знала, где они или как они туда попали, но быть в его руках, когда его запах окутывал ее, было безопасно. Это чувство убаюкало ее обратно в ожидающие объятия сна.

Когда Элин снова открыла глаза, ей было жарко. Слишком жарко. И было темно, но слева от нее трещал огонь. С другой стороны доносился звук перебираемых бумаг.

Она потянулась, и из нее вырвался маленький стон. Она думала, что будет чувствовать себя ужасно, но энергия и магия шипели в ней.

— Как ты себя чувствуешь, Маленький Феникс?

Маленький Феникс?

Теперь, когда ее глаза привыкли к тусклому свету, она рассмотрела его. Его волосы были взъерошены, а губы кривились в хмурой гримасе, но как только их взгляды встретились, его глаза засияли. Как лед, трескающийся и сверкающий на солнце.

Это было прекрасно. И напомнило ей о снежной буре.

Талиесин тихо заполнил пробелы в ее памяти, закончив тем, что она оказалась в кровати, которая должна была быть его.

— Так где будешь спать ты? — спросила она. — И где остальные?

— Я посплю здесь, — сказал он, похлопав по подлокотнику кресла. — А что до остальных, они были полны решимости не спать здесь со мной. Так что один стражник и возница разместились в маленькой нише в коридоре. А других я отправил поспать в общий зал. — Он провел рукой по сжатой челюсти, затем вздохнул и сказал: — Они будут сменять друг друга всю ночь.

— Так… — начала она, и живот затрепетал, — я должна спать здесь?

— Это кровать.

Его кривая улыбка и сияющие глаза сделали все только хуже. Элин села, нужно было двигаться. Но это ничуть не облегчило пульсацию желания, вспыхнувшую в ней от его тона. Она взглянула на дверь, задаваясь вопросом, не стоит ли ей тоже спать в общем зале.

Но угрозы Матриарха зашептались в ее сознании, и похоть, пылавшая в ее венах, превратилась в грязь. Лунара скоро взойдет полной, ее время истекало.

— Мне нужно поесть, — выпалила она. Это было неправдой. Она была немного голодна. Должно быть, прошли часы с тех пор, как она ела того копченого форелевого рулета в карете.

— Твое желание — для меня закон, маленький феникс. — Он встал, склонив голову, затем вышел из комнаты, дверь тихо щелкнула за ним.

Элин метнулась по кровати, следя за дверью. Когда она услышала бормотание в коридоре, она подхватила бумаги, которые Талиесин засунул между подушками кресла, когда она проснулась.

Ее пальцы дрожали, когда она листала плотные страницы, но ее глаза бежали по словам, впитывая все.

Богини Судьбы наконец-то благоволили ей. Почти все, о чем просила ведьма, было прямо здесь. Она проглотила комок в горле. Игнорировала острый укол за пупком.

Она попыталась запомнить информацию, численность и передвижения воинов, новые торговые возможности и, что самое тревожное — подробное предложение закона, который изгонит всех не чистокровных фейри из Ночи.

Ее разум кружился. Была ли это информация, которая спасет ее брата? И что еще хуже… Включит ли это ее?

Ручка двери повернулась, и Элин спрятала бумаги обратно. Она бросилась на спинку кровати, сложив руки на коленях, когда он вошел. Ее сердце колотилось за ребрами. И Элин надеялась, что это не выдаст ее.

Она прожила тридцать один год среди фейри. Хотя ее кровь была золотой, ее чувства были притуплены по сравнению с их. И хотя их уши были заострены, ее были более округлыми. Не совсем как человеческие уши… но и не совсем фейские.

Неужели его тонкий слух поймет, что ее барабанящее сердце звучит обманчиво? Неужели его нос учует тревогу, пропитывающую ее запах?

Принц нес поднос с двумя дымящимися мисками и тарелкой.

— У них была только тушеная коза с пюре из репы. Но я смог уговорить повариху отдать нам последний кусок пирога из луна-ягод. Она сказала, что он немного отличается от того, что подают в городе, это тысячелетний семейный рецепт.

Он поднял взгляд от еды, склонив голову.

— Что ты делаешь?

— Я?

Он усмехнулся.

— Да, ты. Если только здесь нет кого-то еще? В этом случае я должен буду выпустить им кишки за то, что они волнуют тебя, когда ты должна отдыхать.

Ее глаза расширились от его случайной угрозы.

— Здесь никого нет. Только ты и я. Одни. В этой спальне, — сказала она, убирая волосы с лица. — И я сижу здесь, жду, когда ты меня покормишь.

Он усмехнулся, и огонь желания и смущения лизнул ее внутренности.

Святые ебаные Богини. Ей нужно было прекратить это. Она была уверена, что он ничего не имел в виду своими словами или действиями, но они тем не менее делали с ней кое-что. Порочные вещи. Заставляли ее чувствовать то, что она совершенно не должна была чувствовать. Особенно с ним.

Элин была голоднее, чем думала. Почти проглотив рагу, она уставилась на пирог, и Талиесин сообщил ей, что им придется поделиться, потому что это его любимое.

Они передавали вилку друг другу, пальцы касались каждый раз, и чувства, которые мучили ее ранее, снова ожили.

Когда она дожевала последний кусок, Талиесин наклонился ближе. Его большой палец провел по ее нижней губе, и она почти умерла от его прохладного прикосновения. Затем, не отрывая от нее взгляда, он лизнул кончик своего большого пальца, пожирая крошку сладкого пирога.

Ее тело разгорелось от потребности. Она сжала бедра, надеясь на облегчение.

Но если ее тело было живым костром, его глаза были двумя льдинками-близнецами.

Его ноздри раздулись, и она всхлипнула. Он наклонился еще ближе, его губы почти касались ее. Ее дыхание застряло в горле, а киска пульсировала. Жар разлился по груди и шее. Там, где их дыхания смешивались, воздух наполнился влагой, тяжелой от запаха снега и дыма. Льда и пепла. Искупления и разрушения.

Тал сократил расстояние. Когда его губы столкнулись с ее, его пальцы скользнули вверх по ее руке, и мир вокруг них исчез. Были только он и она. Не Принц и служанка. А самец, который нашел способ вытащить их из неминуемой смерти, и самка, которая использовала каждый клочок магии, которым владела, чтобы сохранить их живыми достаточно долго для этого.

Он забрался на кровать, оседлал ее ноги, обхватил ее затылок и притянул ближе. Его холодное прикосновение ничуть не погасило огонь, бушующий внутри нее.

Затем он скользнул языком в ее рот, и она потерялась в удовольствии, разливающемся по ней. Она ответила на поцелуй, скользнув руками к его плечам. Его мышцы напрягались под ее прикосновением. Когда она провела пальцами по его шее и челюсти, она откинулась, потянув его за собой.

Его вес опустился между ее бедер, воспламеняя потребность внутри нее. Поднимая ее все выше. Желание намочило ее трусики, а соски ныли. Когда его ледяная магия коснулась их, она вздрогнула.

Ее руки дрожали, когда она развязывала шнурки его рубашки. Он удерживал себя, давая ей пространство, и когда она наконец ослабила их, он стянул рубашку и бросил ее за спину.

Он был прекрасен. Принц в теле воина. Вся оливковая кожа перекатывалась мускулами. Немногие шрамы кровавых сделок, которые она замечала раньше, были тенистыми в мерцающем свете огня. Но темная полоска волос между его мышцами пресса вела ее взгляд вниз, и она чуть не поперхнулась вдохом, когда он расстегнул штаны, и его член выскочил на свободу.

Он схватил ее руку, обернул вокруг себя, направляя ее вверх и вниз.

— Я так много раз представлял твою руку вокруг своего члена, но это, — тяжело дыша, сказал он, — лучше, чем все, что я когда-либо чувствовал раньше.

— Ты… представлял это? — Ее слова прошептали в темной комнате.

Он посмотрел на нее, усмехаясь, сказал:

— Постоянно, Маленький Феникс. А теперь ты снимешь свою одежду, или мне нужно разорвать ее? Потому что я не против последнего.

Она хихикнула и закусила губу.

— Блядь, — протянул он. — Если ты продолжишь, у меня не останется выбора.

Она неохотно отпустила его, чтобы раздеться.

Он изучал ее тело, рассматривая изгибы ее каштановой кожи, ее мягкий живот и маленькие растяжки, украшавшие ее бедра и грудь. Его глаза были свирепыми, но губы приоткрылись. Дрожь прошла по ней, и это, казалось, разморозило его. Он наклонился, вбирая ее набухший сосок в рот. Она выгнулась, схватив его за затылок, пока его язык кружил и дергался, пока его зубы царапали и кусали.

Она застонала, и его ледяные голубые глаза метнулись к ее. Затем он прошептал ей в губы, что если она не будет тихой, их обнаружат, и ему придется остановиться. И как было бы жаль позволить ее сладкому нектару пропасть зря.

Блядь. Нет, только не это. Это было слишком хорошо. Так намного лучше, чем те несколько раз, когда она доставляла себе удовольствие, представляя, что это он.

Его рука скользнула по ее телу, обводя контуры, огонь и лед танцевали у него на пути. И когда его пальцы скользнули к ее клитору, он прижался ртом к ее рту, запечатывая звук, который она издала, между ними.

Его язык и пальцы работали в тандеме, поднимая ее все выше и выше, в то время как пламя внутри нее расширялось. Жар хлынул сквозь нее, высекая искры там, где касались его пальцы. Все ее тело пульсировало в такт бешеному биению ее сердца.

Как раз когда удовольствие лизнуло ее вены, он промычал в ее рот, вжался между ее дрожащими бедрами и потер головку своего члена вдоль ее влажных складок. О ее клитор.

Ее киска сжалась при мысли о том, что он наполняет ее, и его зрачки расширились. Он снова провел членом по ее складкам, и она попыталась выгнуться на него, но он удержал ее.

— У тебя так ебано мокро, — простонал он ей в ухо. — Скажи мне, маленький феникс, ты тоже представляла это?

— Да…

Ее слово оборвалось на вдохе, когда он толкнулся вперед, погружаясь полностью. Ее стеночки киски затрепетали вокруг его толщины, и он подождал, целуя ее челюсть, позволяя ей привыкнуть, прежде чем начал двигаться. Сначала медленно.

Святые ебаные Богини Судьбы.

Его ледяная магия покрыла инеем ее кожу, и ее огонь поднялся ему навстречу. Воздух вокруг них стал тяжелым. Влажным. Потрескивающим от всех лет молчаливого желания. Запретной потребности. Тайной тоски.

Она никогда не чувствовала себя такой близкой с другим фейри.

Что-то глубоко внутри нее проснулось, и все, что она уже чувствовала, стало сильнее. Так намного сильнее. Словно мир начинался и заканчивался им. И, возможно, так и было. С тем, как он заставлял ее тело гудеть, весь мир мог гореть вокруг них, а она бы не знала.

Или ей было бы все равно.

Она обвила ногами его талию, направляя его глубже, поднимаясь ему навстречу. Давление внутри нее нарастало с каждым толчком, который давил на ее клитор. И когда он ускорил темп, ее поглотил рев пламени внутри нее. Оно лизнуло внутреннюю сторону ее кожи, и когда она кончила вокруг пульсирующего члена Тала, его магия переплелась с ее. Она покрыла их кожу. Но ни ее огонь, ни его лед не обжигали. Она выгнулась к нему, и он поцеловал ее так глубоко, что проглотил горловой стон, который она не могла сдержать.

Когда оргазм пронзил ее, ее тело сжалось вокруг его, и ее маленький клык оцарапал его губу. Она попробовала его кровь. И это подпитывало ее удовольствие дальше. Усиливая его. Продлевая его. Он простонал в ее рот, когда она сжимала его снова и снова.

Когда его толчки стали более томными, он поцеловал ее челюсть и щеки. И когда их тела успокоились, он мягко прижался губами к ее губам, убирая волосы с ее лица, где они прилипли.

Он не вытащил из нее, однако. Вместо этого он оперся своим весом на нее, и огонь Элин довольно мерцал внутри нее, довольный в его прохладных объятиях.

Лежа в темноте, их дыхание и сердцебиение смешивались, Элин гладила широкую спину Тала, пока он терся носом о ее шею, слегка проводя зубами по ней. Она не была уверена, знала ли она когда-либо покой раньше. Но теперь знала. И она чувствовала, что ничто не может разрушить этот идеальный момент, который они создали для себя.

Когда Элин проснулась, рука Тала лежала поперек ее талии и живота. Его грудь касалась ее спины глубокими, ритмичными вдохами, от которых ее кожа покалывала.

Утро было тихим. Мягкий свет проникал сквозь индиговые шторы, заливая комнату достаточным светом, чтобы она могла нормально видеть.

Ее бюстгальтер свисал с края кровати, и она не могла удержаться от того, как ее губы изогнулись от воспоминания о прошлой ночи. Эта мысль послала восхитительную пульсацию сквозь нее. Она лизнула губы, чувствуя вкус его крови, и когда она задавалась вопросом, каково это было бы — укусить его, разделить с ним эту вечную связь, — ее взгляд упал на прикроватную тумбочку.

Серебряная заколка лежала там, поблескивая в утреннем сиянии. Должно быть, кто-то вытащил ее из ее волос, пока она восстанавливалась после использования магии. Но глядя на нее сейчас, она напомнила ей, зачем она здесь. Обо всем, что случилось до прошлой ночи. О приближающемся полнолунии.

До того, как их желание и тоска — или, возможно, близкая встреча со смертью — затуманили их обоих суждения.

Потому что, независимо от того, насколько невероятным был секс или те сладкие моменты, которые они разделили, он все еще был Принцем, который был связан кровавой сделкой с Принцессой. А она все еще была дворцовой горничной, у которой был брат, которого нужно было спасти.

С глухой болью, отозвавшейся глубоко внутри ее живота, Элин схватила заколку и провела заостренным полым концом по своей губе. Соскребая с себя его кровь. Ее глаза затуманились, когда ее грудь опустела.

Она засунула заколку обратно на тумбочку, затем прижала кулак ко рту. Сдерживая рыдание, которое сжимало ее горло. Элин закрыла глаза и перестала видеть его славную золотую кровь на этом гнусном орудии ее предательства.

Но ее разум не останавливался. Каждый раз, когда она пыталась думать о чем-то другом, он возвращался к этой высохшей крови. И к тому, зачем она нужна Матриарху. Она сказала, что капли будет достаточно. Но достаточно для чего, если точно?

Элин не знала. Но она знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. И все же она все еще не могла заставить себя стереть эту кровь и притвориться, что ее никогда там не было.

Потому что в конечном счете Стеффан — каким бы глупым он ни был — все еще был ее семьей. Ее кровью.

А Принц Ночи, вероятно, даже не вспомнит ее имени, когда проснется.

Как оказалось, Талиесин вспомнил ее имя. И когда он занимался с ней сладкой любовью в тихом утреннем сиянии, ее разум и тело разрывались между тем, что было правильно, и тем, что чувствовалось правильно глубоко в ее костях. В колодце магии, который почему-то казался больше, чем когда-либо прежде. И в мягком натяжении внутри ее живота, когда он поклонялся ее телу.

После этого они тихо оделись, затем собрали свою свиту.

Она держалась на расстоянии во время завтрака, беспокоясь, что чувствительные гвардейцы узнают, что они делали. Что она делала. Но облегчение хлынуло сквозь нее, когда Талиесин попросил гвардейца отправить сообщение в Темный Дворец об их скором возвращении. Не было смысла пытаться прорваться сквозь лавину, в конце концов.

Как только они устроились в карете, Элин избегала взгляда Принца. И каждый раз, когда он пытался заговорить с ней, она смотрела в окно, сжимала губы и желала, чтобы все могло быть иначе между ними. Чтобы лучшая ночь в ее жизни не превратилась в худшее утро.

Часами позже они въехали в ворота дворца. Раздались крики, и гвардейцы бросились к карете. Элин широко раскрытыми глазами посмотрела на Принца, но он хмурился на толпу, которая почти достигла их.

Дверь распахнулась. Карету толкнуло, когда коренастый гвардеец схватил ее за руку. Грубо вытащил ее. Как только она оказалась снаружи, другой гвардеец вцепился пальцами в ее другую руку. И они потащили ее прочь. С грохочущим сердцем и скрученным желудком она пиналась и кричала, глядя на Тала в поисках помощи. Кричала ему. Умоляла его остановить их.

Но Принц просто стоял там, нахмурив брови, поджав губы. И слушал, как его Генерал шепчет ему на ухо.

Глава 6

ЭЛИН

Элин обмякла у сырой стены своей камеры. Она старалась не задохнуться от вони.

Она чувствовала себя пустой. Опустошенной. И она знала, что теперь ничто не может ее спасти.

Из-за нее ее брат умрет. Их мать зачахнет, не в силах заботиться о себе. А затем умрет и она.

Ее дыхание прервалось. Но она не будет снова плакать. Она уже наплакалась достаточно, когда стражники вырвали заколку из ее волос, грубо обыскали ее тело и швырнули на ледяной каменный пол. И достаточно за следующие дни.

Она закрыла глаза, загораживая тонкий луч лунного света, струящийся сквозь решетку высоко в стене. Лунара поднималась. И она была полной.

Фейские сферы освещали тронный зал, обжигая ее глаза. Гвардейцы тащили ее вперед, их сапоги громко стучали по мраморному полу. Что было тихим залом, наполненным язвительными голосами, когда она проходила.

Она думала, что никогда больше ничего не почувствует.

Но тошнота клокотала внутри нее. И все, чего она хотела — это вернуться назад. Изменить прошлое. Остановить брата. Никогда не встречать Матриарха. Никогда не трахаться с Талиесином. И не размазывать его кровь по той заколке.

Ее привели к Королю. Заставили встать на колени. И ее преступления зачитали для всего двора, чтобы слышать.

Соблазнение самца, связанного кровавой сделкой. Сговор с ведьмами. Государственная измена.

Каждое слово было ударом по ее уже разбитому сердцу. Ее спина сгибалась под каждым требованием крови от собравшейся толпы.

— За эти преступления, — прогремел Король, заставляя знатных фейри умолкнуть, — я приговариваю тебя к смерти.

Ее подбородок упал на грудь, и сердце вяло стукнуло. Ее огонь затрепетал внутри. По толпе пронесся вздох, и Элин поняла, что ее время вышло. Шепот вынимаемого из ножен меча заставил маленькие волоски на затылке встать дыбом. Но она крепко зажмурилась. И пожелала конца.

Глава 7

ТАЛ

— Стоп. — Его голос прозвучал четко.

Лед заморозил кровь в его венах. Он закристаллизовался на мраморе, взбежал вверх по телу палача, замораживая его руку и меч, нависший над обнаженной шеей Элин.

— Вы не можете ее убить, — сказал он, холод его магии пропитывал каждое слово.

— Это еще почему? — его отец поперхнулся на троне.

— Потому что эта самка — моя истинная пара.

Шепот знати превратился в бурю. Необузданную и злобную. Они хотели крови, а его заявление требовало чего угодно, только не этого. Его отец встал, вена пульсировала у него на лбу. Он заставил толпу замолчать, прищурившись на Талиесина.

— Ложь, — прошипел он. — Она предательница самой короны, которая у тебя на голове, мальчик. Должно быть, она наложила заклинание, чтобы ты так думал. — Он щелкнул пальцами, размораживая палача. — Она умрет. Сейчас⁠…

— Нет, — Талиесин говорил громче Короля. — Если не верите мне, проверьте ее спину. Это важнее и гораздо значительнее, чем эта дурацкая охота на ведьм — или договор, который вы так отчаянно пытаетесь заключить.

Рот Короля сжался почти незаметно. Но он приказал стражнику выйти вперед, велев ему содрать с Элин грязную форму — ту самую, которую она носила с тех пор, как они в последний раз занимались любовью.

Когда разорванная ткань упала, по тронному залу прокатился коллективный вздох. Потому что там, на спине служанки, для всех на обозрение, была золотая татуировка, вписанная в каштановую кожу. Корона изо льда и огня. Она сверкала. Пульсировала от силы, что текла сквозь нее.

— Она каким-то образом осквернила магию Богинь, — кто-то выкрикнул. — Фальшивка.

Тал стянул рубашку, бросил ее на пол. Повернулся.

Показал им свою собственную метку истинной пары.

Он почувствовал ее между лопатками, когда только проснулся. Затем он прижался носом к спине Элин и нашел ее метку. По пути домой он думал, что она просто глубоко задумалась, обдумывая перемены, которые это принесет. Затем стражники вырвали ее у него.

Но он знал, что должно быть какое-то объяснение тому, что она сделала. И он провел последние несколько дней, допрашивая слуг, а затем встречаясь с тремя боевыми ведьмами, только чтобы узнать, что она сделала все это ради своей семьи.

Его отец подозвал Старейшину ближе.

— Конечно, это не отменяет ее преступлений, — сказал он, тыча пальцем в сторону Элин.

Старейшина погладил свою длинную седую бороду, затем сказал:

— Эта пара предназначена Богинями Судьбы. Прошу прощения, но даже короли должны подчиняться Арианхольт и ее сестрам.

Тал проигнорировал требование Короля показать ему свой шрам кровавой сделки — он уже исчез.

Он поднял рубашку, подошел к своей Маленькой Птичке, нежно поднял ее с пола и натянул ткань на ее холодную плоть. Прикрывая ее совершенное тело от жадных взглядов двора.

Его истинная пара посмотрела вверх. Ее янтарные глаза были налиты слезами, а лиловые пряди спутаны, но она все еще была такой душераздирающе прекрасной. Он обхватил ее челюсть, надеясь, что ее огонь скоро вернется. Неправильно было, чтобы ее кожа чувствовалась такой холодной.

— Как ты узнал? — прошептала она, голос хриплый и низкий.

Талиесин прижался лбом к ее лбу, глядя в ее глаза, и сказал:

— Я увидел это, когда проснулся, и понял, что ты — моя истинная пара. — Судорожно вздохнув, он позволил секрету, который хранил, раскрыться. — С тех пор, как ты пришла во дворец три года назад, я всегда чувствовал, когда ты в комнате — я не мог отвести от тебя глаз и не мог перестать думать о тебе. И твой запах сводил меня с ума. Когда я подписывал тот проклятый договор, и ты была там, я чувствовал, будто совершил что-то поистине гнусное.

— Мы всегда были предназначены друг для друга, маленький феникс. Богини Судьбы связали нас, и я буду стараться никогда больше не позволить ничему разлучить нас.

Затем он наклонился и поцеловал свою истинную пару на глазах у всего блядского двора.

Эпилог

699 ЛЕТ СПУСТЯ

«Когда Лед и Пепел переплетутся, жизни тех, кто под ними, воссияют.

Дважды по тысяче лет все отпустят свои страхи.

Но трижды по тысяче лет принесут насилие на передний край.

Когда Темная Тень родится, королевства разорвутся.

Его мощью все будут сражаться. Ужас охватит земли, удерживаемый злыми руками.

Только связанный со своей истинной парой, мир будет запечатан Судьбой.

Ибо она будет костром в Ночи, сокрушая защиты, объединенные, их любовь все исправит».

Сила Богинь пропитывала голос провидицы. Дрожь пробежала по спине Элин, заставляя маленькие волоски на шее встать дыбом.

Она прижала руку к своему округлившемуся животу. К принчику, который весело пинал ее по мочевому пузырю, несмотря на мрачное пророчество, которое только что произнесла провидица.

— Неужели больше ничего? — хриплый голос Тала взмолился с ее стороны.

Ее муж — ее истинная пара — был полностью сосредоточен на самке перед ними. Но провидица покачала головой, глаза потускнели от ярко-золотого, которое охватило их. Теперь они были молочно-белыми и незрячими, поразительный контраст с ее пурпурно-черной кожей.

Элин и Талиесин сидели в огромном тронном зале, пока юная провидица стояла перед ними у подножия возвышения. Ее золотое платье струилось от линии пояса под ее упругой грудью и свисало, прикрывая босые ноги, растекаясь по полу. Черный мрамор сиял и сверкал прожилками серебра и золота, темно-синего и пурпурного. Это было красивое зрелище.

Но сколько бы лет ни прошло, Элин не могла не вспомнить время, когда именно она убирала эту гребаную штуку.

Тогда она думала, что весь дворец был нелепой тратой денег. Кричащим символом снобизма и власти. Теперь она знала лучше.

Становление королевской особой, безусловно, изменило перспективу Элин во многих отношениях.

Ее брат вразвалочку вошел через массивные дубовые двери, мимо постепенно растущего числа самок-гвардейцев и их собратьев-самцов, подходя к провидице. Старые шрамы на его лице и шее выделялись, когда он окинул ее тело долгим, оценивающим взглядом, который провидица, без сомнения, могла видеть — даже без своего зрения. И Элин знала, что некоторые вещи никогда не изменятся.

Ее магия вспыхнула. Факелы вдоль стен зажглись в одно мгновение, комната потеплела и быстро наполнилась запахом пепла, когда ее гнев поднялся. Прохладная рука коснулась ее щеки, и Элин повернулась, пойманная кристально-голубым взглядом самца, который рискнул всем ради их любви.

У нее в голове он сказал: «Ну же, Маленький Феникс, ты же знаешь, что эта провидица доставит Стеффану гораздо больше проблем, чем он когда-либо сможет ей причинить».

Ее губы дрогнули, и Король Ночи наклонился, его дыхание с зимней мятой коснулось ее рта.

— Но он и близко не доставляет столько хлопот, сколько ты, моя прекрасная истинная пара.

Затем Тал прижался губами к ее губам, довольно рыча. И Элин, Королева Ночи, растаяла, ее огонь довольно танцевал в объятиях его ледяной магии.

Конец, пока что.

Глава 1

Очередной год, очередное пышное торжество в честь рождения никчемного короля, который не заслуживал того раболепия, что вываливали на его и без того раздутую эго. Пенелопе все это надоело еще много лет назад, а значит, ей приходилось проявлять изобретательность в своей обязательной радости по поводу этих празднеств.

Более дорогие платья. Более глубокие декольте. Более высокие разрезы. Подведенные крылья такие острые, что ими можно стекло резать. Капля-другая контрабандного экстракта фейской завязи, подмешанного в пунш. Список был бесконечен, к несчастью, потому что не явиться было невозможно.

Хотя двор большую часть дней и не замечал ее присутствия, ее отсутствие на ежегодных торжествах короля сильно оскорбило бы мужчину, которого она нехотя признавала своим Отцом. Не то чтобы он узнал, что ее там не было, но какой-нибудь доброхот с радостью донес бы Королю, что его восьмая из четырнадцати — законнорожденных — дочерей проигнорировала его празднества.

Этого Пенелопа совсем не хотела, если у нее была хоть какая-то надежда продолжать летать под носом у своего Отца. Быть Принцессой в ее возрасте и не быть благоразумно выданной замуж, не обзаведясь при этом выводком нимфят, было неслыханно, и она планировала сохранять такое положение как можно дольше. В идеале — вечно.

Дворец нимф и сам по себе был строением не из скромных, но в те несколько дней каждым летом он просто сочился пышными, золочеными украшениями, неприличными в своем величии.

Лозы с позолоченными листьями оплетали каждые перила. Ни один фонарь не оставался без стеклянных шариков, свисающих с его каркаса. Гирлянды драпировали каждую арку и вход, перевитые мишурой, что сверкала под полуденным солнцем, лившимся сквозь стеклянный купол Дворца.

Великолепие в лучшем своем проявлении.

Когда-то Пенелопа находила все это завораживающим. В детстве она носилась по залам, убегая от вечно недовольных нянек, купаясь в мерцании и блеске, отражавшихся от мраморных и зеркальных поверхностей. Когда наступило ее четырнадцатое лето и она попала на свой первый маскарад, вид Королевского солярия, кипящего жизнью, вызвал у нее слезы на глазах. Повсюду буйная зелень. Цветочные композиции, которые, казалось, вобрали в себя саму сущность солнца и луны. Артисты из ближних и дальних земель, принимавшие немыслимые позы, свисая с шелковых канатов, натянутых высоко под стропилами.

Но теперь, много лет спустя, очарование утратило свой блеск.

С вершины лестницы, спускающейся в гущу вечеринки, Пенелопа поправила свою маску — бирюзово-серебряное изделие в виде зимней лисицы — и сделала успокаивающий вдох, прежде чем спуститься на праздник.

В напускной анонимности, которую дарит маскарад, было что-то свое. Люди могли притворяться, что не узнают глаза, волосы или фигуры, которые видели регулярно, списывая любые колкости на простую неуверенность. Но частично скрытые лица также превращали поиск тех, с кем хотелось провести время, в настоящую муку. Несколько более-менее подруг Пенелопы — других высокородных и столь же скучающих детей двора нимф — договорились встретиться у стола с угощениями и начать вечер оттуда.

Проблема была лишь в том, что сверху она насчитала шесть столов с напитками, и все они были в большом спросе у гостей. Не то чтобы еда на любой вечеринке нимф была чем-то, что можно было бы высморкать, но первая из многочисленных ежегодных речей Короля вот-вот должна была начаться, и всем нужно будет выпить под нее.

С небольшой удачей, Пенелопа быстро нашла своих друзей, поскольку они не продвинулись даже дальше второго стола. Как бы то ни было, вся ее стайка подруг и разнообразие напитков перед ними удерживали внимание Пенелопы от силы несколько секунд.

Когда она отстранилась от почти удушающих объятий, в которые ее заключила одна из них, и едва увернулась от попытки другой, по ее спине пополз леденящий холодок. Волоски на затылке встали дыбом, и она медленно повернулась, чтобы найти то, что привело ее тело в такое напряжение.

Искать пришлось недолго.

Через бальный зал мужчина-лунный фейри во всем черном откинулся на позолоченную стенную панель. В одной руке у него был напиток, другая в кармане, и он смотрел прямо на нее. По крайней мере, она была почти уверена, что на нее. Маска, которая была на нем, глянцевая черная штуковина, низко опускавшаяся на лицо, словно клыки зверя, и уходящая назад двумя рогами, скрывала его глаза из виду.

Живот Пенелопы сжался, и она закусила нижнюю губу. От него исходили одни неприятности, и, словно он услышал ее мысли, уголок рта мужчины изогнулся в улыбке.

Боги, помогите ей.

Ей ничего не оставалось, кроме как тихо кашлянуть и обратить свое внимание на хрустальный бокал, наполненный игристым вином, который ей сунули в руки.

— О, остынь, Пен, — усмехнулась одна подруга рядом с ней. — Не забывай, чем закончилась твоя последняя интрижка с лунным фейри.

И вот так только что зародившийся уголек интереса зашипел и погас.

Как будто Пенелопа могла когда-либо забыть катастрофу, которая не дает ей спать по ночам. Если бы только то же самое можно было сказать об удобной памяти ее так называемых подруг.

Несмотря на дурную славу тех телесных удовольствий, что они предлагали, земли Нимф имели обыкновение предъявлять к некоторым своим гражданам куда более строгие стандарты, нежели к другим. В то время как тела большинства женщин считались общей собственностью — и их хозяева с радостью это право предоставляли — многочисленные Принцессы королевства не пользовались такой же интимной свободой. По крайней мере до тех пор, пока дворцовая стратегия не заявляла права на их девичью честь. До того момента, обычно до их двадцатилетия, они жили на запертом, пуританском пьедестале: быть на виду, но не быть услышанными, чтобы на них смотрели, но никогда не прикасались.

А Пенелопа, ну… она пустила осторожность на ветер в этом отношении, сильно и стремительно влюбившись пять лет назад в гостившего здесь лунного фейри — ученика портного. Несмотря на ее строгое воспитание, отдать ему каждую частичку себя казалось самым естественным поступком в ее жизни. Пока, разумеется, ее Мать не узнала и не сослала ее возлюбленного. Весь стыд Пенелопы был выставлен напоказ перед их двором. И ничто уже не стало прежним.

— Прекрасно помню, — вздохнула Пенелопа.

— По крайней мере, этот не портной, — с таким отвращением произнесла ее подруга, словно хорошо отточенное ремесло было чем-то, на что стоило смотреть свысока. — Я слышала кое-какие разговоры в углу, что он, по-видимому, связной Наследного Принца лунных фейри, который, так уж вышло, скоро собирается взять в жены.

— Наследного Принца? Рейкра? Насколько ты уверена в этих слухах?

— Я доверяю своим источникам безоговорочно. Ты же знаешь.

— Хм. Может, стоит прогуляться туда и убедиться, что он знает мое имя, и…

Звук восторженной болтовни подруг превратился в жужжащий фоновый шум, когда Пенелопа снова застыла как завороженная. Лунный фейри был поглощен беседой с парой Верховных советников-нимф, которые были ростом едва ли ему до пояса. Впрочем, по крайней мере они были поглощены разговором с ним. Сам мужчина казался почти скучающим, обсуждая то да се небрежными взмахами руки, но советники пили его слова, словно это был какой-то древний священный нектар.

Пенелопа могла понять советников больше, чем ей хотелось.

Она представляла его голос низким, томным рокотом, который никто не мог слышать, кроме того, кому он был явно адресован, его волосы — глянцево-чернильно-черными, спадающими на плечи, которые, как она думала, должны были ощущаться как шелк между ее пальцами. Или, может быть, он не был ничем из того, что рисовало ее воображение, потому что никто никогда не будет таким, как последний мужчина-лунный фейри, которому она отдала свое сердце.

Девушка могла мечтать.

— Пен, аууу? Есть кто дома?

Пенелопа напряглась и приняла мгновенное решение, которое не предполагало стоять там и пялиться ни секундой дольше.

Боже, ну что за любительница наказаний.

— Я вернусь, — выпалила она, поставив свой бокал с чуть большей силой, чем требовалось. А затем взяла прямой курс через зал.

Она подойдет к его столу, представится со всем изяществом, на которое способна, а там вечер покажет. В худшем случае у него не будет особого интереса за пределами его предполагаемых обязанностей, но в голове у Пенелопы прокручивался длинный список наилучших вариантов. Танец был среди них, а за ним — пара кружек. Дальше дело естественным образом переместится на террасу, а после…

Пенелопа налетела на чью-то спину.

Вернее, кто-то налетел спиной прямо на ее решительную траекторию, вызвав поток приглушенных ругательств с ее стороны и раскатистый смех со стороны булыжника, оказавшегося прямо на ее пути. Как она сразу не поняла, кто это, было выше ее понимания, но она была просто уничтожена стыдом, когда мужчина повернулся.

— Отец. — Она втянула воздух, прижав руку к животу. — Мне так жаль.

Только король, у которого было четырнадцать дочерей, мог выглядеть таким озадаченным, когда кто-то называл его отцом. Итак, Пенелопа приподняла маску настолько, насколько позволяли завязки, и глаза ее отца расширились.

— О, милая маленькая Попи. Это ты. — Он усмехнулся, сжимая ее руку своими пухлыми пальцами. — Мне кажется, я не видел тебя сто лет. Пойдем, станцуй первый танец со своим папой, хорошо?

Казалось, что он не видел ее сто лет, потому что Пенелопа не могла вспомнить, когда в последний раз ее отец напрямую общался с ней. Каждый обед, ужин или охота всегда проходили в компании как минимум дюжины человек, большинство из которых явно были интереснее королю, чем она.

Но в это мгновение отвлечения Пенелопа упустила из виду свою собственную цель.

Загадочного мужчины-лунного фейри больше не было за его столом, и у нее не оставалось выбора, кроме как принять предложение своего отца.

Глава 2

Один танец с отцом перерос в танец с ее дядей, затем с ее кузеном, а потом еще с полудюжиной других людей, чьи имена она, вероятно, знала, но не желала вспоминать. Сплошь напыщенные и самодовольные мужчины двора нимф, а не таинственный мужчина в маске дьявола, которого она больше ни разу не заметила.

Снова и снова, и снова по кругу — из одних влажных рук и похотливых взглядов в другие — Пенелопа ничего не могла поделать со своим разочарованием. Оно росло неимоверно, когда каждый новый проход по залу так и не выводил на поверхность лунного фейри.

Может, ее подруга была права, может, он просто посланник королевства Рейкр, ищущий потенциальных невест для своего принца. И, возможно, он уже нашел то, что искал. Пенелопа знала, что сама не стала бы задерживаться дольше необходимого, будь у нее выбор.

Облегчением стало то, что ее шестой или, может, восьмой партнер по танцам — сын советника, который не интересовался женщинами, — уловил перемену в ее настроении, хотя она была уверена, что он не понимал причины. Не говоря ни слова, молодой лорд плавно вывел их к краю танцпола и скользнул в толпу с той грацией, которой она завидовала.

— Если мы продержим тебя там дольше, от твоих ног ничего не останется, — сказал он с улыбкой. — Ступай, спрячься ненадолго в саду. Выпей спокойно кружку-другую.

Она склонила голову:

— Примите мою глубочайшую благодарность.

Пенелопа была не из тех, кто отказывается от предложений, сделанных в пользу ее комфорта.

Она скользнула сквозь толпу с относительной легкостью, большинство гостей уже так набрались, что ни за что не отличили бы одного гостя в маске от другого. Она добыла себе щедрый бокал охлажденного вина, прежде чем устремиться к террасе.

Шелковая юбка ее платья шелестела по голым ногам, пока она спешила прямо сквозь стеклянные двери, уже открытые, чтобы впустить освежающий вечерний бриз. К ничьему удивлению, часть вечеринки выплеснулась на террасу: несколько парочек, сплетенных в медленных танцах, и группы, сидящие за столиками, увлеченные воинственной карточной игрой.

Идеальное место, чтобы справиться с раскрасневшейся кожей и смириться с разочаровывающим окончанием своего вечера — не то чтобы у нее были большие надежды перед этим мероприятием. Первая ночь обычно была наименее распутной из всех мероприятий недели, но захватывающий мужчина в маске не входил в список возможностей, даже если она знала, что идет на маскарад.

Но как Пенелопа научилась принимать за последние годы, в жизни принцессы-нимфы нет места фейри любого сорта. Даже если ее отец и не замечает большинства того, что происходит прямо под его крючковатым носом, ее мать с жестокостью раздавила ее надежды и мечты, как ее подруги так быстро напоминали ей.

Итак, она стояла на террасе одна, потягивая вино и избегая зрительного контакта с любым, кто проходил мимо.

По крайней мере, ночь была прекрасной.

Луна стояла высоко, заливая богатым серебряным светом безупречные клумбы садов, раскинувшиеся перед ней — разительный контраст с теплым сиянием жаровен с огнем позади нее на террасе. Величественный мраморный фонтан в центре садов был едва слышен за приглушенным гулом голосов и музыки, лившихся из солярия. Однако, слышала она его обычно успокаивающее журчание или нет, фонтан всегда завораживал. Как вода перекатывалась через края ребристого мрамора с переливающейся рудой и падала в чашу внизу, создавая мягкую завесу из пузырьков над пестрыми рыбами, плававшими внутри.

Возможно, слишком захватывающим, потому что чья-то рука коснулась руки Пенелопы, и у нее перехватило дыхание, когда ее глаза метнулись вверх.

Собственной персоной, мужчина-лунный фейри откинулся на перила рядом с ней. Он ничего не сказал, но эта самоуверенная полуулыбка снова дернула его губы.

Оказавшись так близко к нему, ее любопытство вспыхнуло.

Весь его черный ансамбль подчеркивал стройные линии его фигуры даже лучше, чем Пенелопа могла судить по украденному взгляду через бальный зал. Темно-синяя перевязь через грудь, застегнутая на маленькую серебряную брошь с двумя летящими птицами, не оставляла сомнений в том, что он был там по официальной необходимости. Тонкая тень щетины на его жесткой челюсти была единственным изъяном в безупречном наряде, который, должно быть, был на него нарисован.

Пенелопа, возможно, никогда не покидала земли нимф, но она знала, как распознать посланника, и она знала цвета королевства Рейкр. Она просто не была уверена, что когда-либо была более разочарована встречей с кем-то в такой хорошо скрывающей маске.

Даже когда они разглядывали друг друга дольше, чем это могло быть вежливым, за мрачной завесой, скрывавшей его глаза и лицо, обрамлявшей его как какого-то рогатого зверя, ничего нельзя было разглядеть. С черной смолью его волос и светлым тоном кожи она представляла, что его глаза должны быть блестящего оттенка синего или зеленого. Она отказывалась принимать любой другой вариант, честно говоря. Он был высок и широк в плечах, по крайней мере, по сравнению с ней, но во всем его теле чувствовалась гибкость, которая подтверждала все ее подозрения. Это был мужчина, который имел дело с переговорами, совещаниями и королевскими тайнами, а не тот, кто воюет или мрачнел бы с громадным оружием.

И это осознание лишь в тысячу раз разожгло ее интерес.

У нее был безошибочно узнаваемый типаж, отрицать это не приходилось.

— Здравствуйте, — наконец сказала она, когда он явно не собирался первым начинать разговор.

Лунный фейри лишь склонил голову, рога его маски сверкнули в двойственном свете луны и огня, а эта бесячая улыбка так и не сходила с его губ.

Что ж, если он собирается играть в такие игры…

— Я Пенелопа. — Она протянула руку и была приятно удивлена, когда он взял ее и склонил голову, чтобы поцеловать ее костяшки.

— Приятно познакомиться, — только и сказал он.

Одно слово, и она надеялась, что он не заметил, как ее пальцы сжались в сандалиях или как ее живот скрутило от беспочвенного предвкушения. Ее более раннее подозрение — или, может быть, фантазия — о том, что у него низкий постельный голос, полностью подтвердилось.

— А могу ли я узнать ваше имя? — спросила она, надеясь, что ее голос звучит ровно.

Он пожал безупречно скроенным плечом в самом бесящем пожатии и жестом указал на извилистые дорожки сада:

— Может, лучше прогуляемся?

Несмотря на то, что логика подсказывала, что ей не следует идти в сад ночью с мужчиной, чьего имени она даже не знала, решение далось легко.

— Прогулка звучит прекрасно.

Глава 3

Почему ей было так комфортно с совершенно незнакомым человеком, Пенелопа никогда не узнает, но принять предложенную руку молчаливого лунного фейри оказалось так же естественно, как дышать. Он провел ее вниз по ступеням, расходившимся от краев террасы в сад, после чего остановился и огляделся.

— Ох, — усмехнулась Пенелопа. — Вы тут не ориентируетесь, да? — Молчаливый незнакомец лишь покачал головой. — Хорошо, что я знаю эти сады как свои пять пальцев. — Пенелопа слегка потянула его за руку и двинулась по дорожкам.

Сад не был пугающим лабиринтом, но некоторые участки его извилистых тропинок могли быть неочевидны из-за плотных высоких живых изгородей, в которых легко заблудиться. Именно поэтому большинство пар, что бродили вокруг, поглощенные приглушенным весельем, держались центрального сада, где растения были низкими и не загораживали вид на фонтан. Там же были разбросаны скамейки и кованые столики, идеально подходящие для полуденного чая или игры в карты при лунном свете.

Но Пенелопа не могла противостоять необъяснимому порыву уйти с открытого пространства.

Тем не менее, крупица рационального мышления у нее оставалась, и она вела своего молчаливого спутника по тропинке, огибавшей периметр центральной площади — наполовину в тени, наполовину в лунном свете, так, на всякий случай.

— Итак… — протянула она. — Значит, вы посланник?

Его внимание под маской опустилось к ней, и он кивнул.

Пенелопа провела пальцами по серебряной броши, крепившей синюю перевязь к его плечу.

— Рейкра?

— Верно.

И снова — одно слово, мурлычущее, обвивающееся вокруг нее и заставляющее кожу чувствовать себя слишком тесной. Ее даже не волновало, что бремя разговора ляжет на ее плечи, раз он угощает ее такими томными словесными пайками.

— И вы здесь конкретно по делам Наследного Принца?

Еще один кивок.

Пенелопа сжала губы и позволила тишине ненадолго воцариться между ними.

Если Наследный Принц Рейкра действительно искал жену и будущую королеву, не было лучшего способа гарантировать, что Пенелопу не рассмотрят на такую заметную должность, чем попытаться соблазнить посланника Принца. Конечно, обычаи королевства Рейкр не были ее областью знаний, но кто-то столь высокого положения никогда не найдет подходящую пару в женщине, которая вожделеет его ближайшее окружение.

Возможно, этот вечер закончится гораздо счастливее, чем она ожидала.

Лунный фейри-незнакомец, казалось, не возражал, когда на следующем шаге она придвинулась ближе к нему и перенесла хватку с его локтя на бицепс, слегка сжимая его. И чтобы не было никакой путаницы, она прошептала: — Ты предпочел бы остаться в центральных садах? Они прекрасны ночью. Или, мы можем исследовать боковые дорожки. Здесь немного больше… уединения.

Боги прибери ее, на этот раз он ухмыльнулся.

Кончик его языка скользнул по остриям двойных клыков — отличительной черты всех лунных фейри — и он остановил ее. На долю секунды Пенелопа испугалась, что неверно истолковала все его поведение, но он быстро наклонился и прошептал:

— Куда вы предпочтете.

О, эта ночь обещала быть очень удачной.

— Тогда пойдем по боковым дорожкам и будем надеяться, что не застрянем вместе в тупике. — Она подарила ему сладкую маленькую улыбку и повела по ближайшему ответвлению.

Честно говоря, существовала тысяча вещей, которые казались хуже, чем заблудиться в глубине кустов с таинственным мужчиной, обладающим потрясающей линией челюсти и рельефными руками, но Пенелопа не была бы собой, если бы хоть немного не притворилась неприступной.

Она сделала всего несколько шагов по боковой тропинке, как раз за первый поворот, когда ее спутник в маске просунул руку ей на талию. Он остановил ее перед собой, прижимая крепко к своему телу. Сердце Пенелопы колотилось от страха и ужасного возбуждения, и это было еще до того, как он прошептал:

— Думаю, тебе стоит бежать, принцесса.

У нее подкосились колени.

— Ты сказал «бежать»? — Слово слетело с ее губ на выдохе неверия, и Пенелопа широко распахнула глаза. Она развернулась в его хватке, прижимая ладонь к твердой плоскости его груди, и с удовольствием почувствовала, что его сердце колотится так же, как ее. — Ты хочешь гнаться за мной по этим дорожкам, посланник?

Откуда он мог знать, что такое ее возбуждает, она не могла понять, но он ухмыльнулся и произнес два слова, от которых у нее подогнулись колени:

— Хочу.

— Что ж, — фыркнула она, пытаясь обуздать свою ускользающую самообладание, — рыцарство велит тебе тогда развернуться и дать мне фору.

Она представила, что его брови, такие же темные, как и волосы, удивленно изогнулись, судя по тому, как его губы растянулись в кривой улыбке. Но он развернулся, показав ей свою безупречно сшитую спину, и поднял руку с растопыренными пятью пальцами. Когда он подогнул большой палец, Пенелопа поняла, что это отсчитываются ее драгоценные несколько секунд преимущества.

Четыре.

Три.

Она подобрала шелковую длину своей юбки и помчалась по тропинке, проклиная то, как кожаные подошвы ее сандалий шлепают по каменным плиткам, вделанным в траву. Корректировать шаг, чтобы обходить их, не приходилось и говорить — она ни в коем случае не была спортсменкой — поэтому она просто сосредоточилась на том, чтобы бежать со всех ног.

И с каждым ее шагом, с каждым быстрым поворотом за угол сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Пьянящая смесь возбуждающего страха и восторга текла по ее венам, и она не была уверена, что когда-либо прежде чувствовала что-то столь всепоглощающее.

Честно говоря, это было немного затягивающе.

И самым нервирующим было то, что она не слышала ничего, кроме собственного сбитого дыхания и предательских шагов по дорожкам — никаких признаков того, что фейри-хищник горячо преследует ее. Но она не сбавляла скорости, бежала все глубже в сеть изгородей, так далеко от центральной площади, что дорожки становились узкими и неухоженными, пропуская сверху все меньше лунного света. Ветки кусали ее за руки и ноги, когда она слишком быстро входила в повороты, опираясь на противоположные стены, а нервические смешки вырывались наружу.

Должно быть, она бежала уже несколько минут, когда столкнулась с первым препятствием — тупиком. Единственным выходом было вернуться назад, а с этим приходил и повышенный риск столкнуться с охотником. Но единственная альтернатива заключалась в том, чтобы стоять там, как беззащитный олененок в ожидании хищника, а у нее не было желания делать это — по крайней мере, пока.

Итак, Пенелопа потратила полсекунды на вдох, пытаясь замедлить вздымание груди, прежде чем рвануть назад в ту сторону, откуда пришла. Когда она снова оказалась на перекрестке, то помчалась по другой тропе. Кусты здесь были немного шире, но такими же плотными, и она едва видела свою руку перед лицом.

Она должна была знать, что он поймает ее там.

Никакой звук не выдал посланника, когда он вынырнул из алькова, которого она только что избежала, и схватил ее за талию, оттаскивая назад. Пенелопа издала пронзительный смешок, но он прижал свою широкую ладонь к ее рту, прижимая ее крепко к своей груди, и прохрипел:

— Тсс. Попалась.

Если бы не теснота ее ребер, сердце Пенелопы вполне могло бы обзавестись крыльями и улететь в ночное небо — так бешено оно колотилось. Не было никаких сомнений в том, как жар разлился внизу ее живота, разворачивая ноющую потребность, пока его другая рука лежала на ее животе, закрепляясь на ее бедре.

Если бы не он, она была бы лужицей на полу.

Медленно он убрал руку с ее рта, проведя большим пальцем по ее нижней губе, и переместил руку прямо под подбородок. Она сделала дрожащий выдох, когда он повернул ее голову в сторону, слегка сжав, и его губы встретились с нежным изгибом ее шеи и плеча, дразня там, лишь медленно скользя губами и едва пробуя зубами. Все, что Пенелопа могла — это держаться за него и подавлять нуждающиеся звуки, царапающие заднюю стенку горла.

Это было более захватывающе, чем имело право быть.

Незнакомец. Маскарад. Залитые лунным светом сады.

Как ее ночь сделала такой невероятный поворот, она никогда не поймет, но Пенелопа будет бесконечно благодарна за это.

Загадочный посланник, казалось, был доволен, наблюдая, как его обольщение разыгрывается в виде медленной пытки. В то время как кончики его пальцев скользили по ее шелковому животу, его рот проложил устойчивый путь от мягкой плоти ее мочки уха прямо к открытому изгибу ее плеча. Не нужно было много усилий, чтобы представить, насколько восхитительными были бы те же прикосновения, нанесенные на каждый другой дюйм ее все сильнее нагревающейся плоти.

Пенелопа извивалась от такой потребности, что почти нарушила свое первое правило развратных игр — никогда не сдаваться первой, каким бы неоспоримым ни было искушение. Никогда первой не хныкать, не умолять, не терять контроль. Но сейчас это было легче сказать, чем сделать, когда между ее бедер стало жарко и она чувствовала твердый контур возбуждения своего ухажера в маске, прижатый к ее пояснице.

К счастью, посланник, казалось, не придерживался того же строгого стандарта по отношению к себе.

Пенелопу не предупредили, прежде чем ее развернули и прижали к изгороди с хорошо отработанной легкостью. Из ее легких вырвался сбитый смешок, тут же заглушенный ударом его губ о ее и стуком их масок.

Боги, помогите ей, он целовался с той самой страстью, которую она в нем предчувствовала.

Его пальцы обхватили ее горло, слегка, но многообещающе сжав, когда он приподнял ее лицо, чтобы встретить каждое жадное движение его языка и каждый призыв его губ. Ей ничего не оставалось, кроме как просунуть руку между ними и медленно, с признательностью погладить своего ухажера.

— Блядь, Пен, — простонал он ей в губы, и эти два слова, произнесенные так интимно, едва не сбили Пенелопу с ног.

Ни унции той низкой, самоуверенной бравады, что пропитывала голос посланника, не осталось и в помине, оставив после себя лишь шелковую хрипотцу, которую Пенелопа никогда не надеялась услышать вновь, ту самую, из-за которой последние пять лет у нее были мучительные сны.

Она твердо уперлась ладонью ему в грудь, создавая необходимое между ними пространство, и выдавила из себя:

— Лука?

Глава 4

Чего бы Пенелопа ни ожидала увидеть, когда испуганно подняла взгляд, ничто не могло подготовить ее к той унылой улыбке, которую она обнаружила. Это было невероятное подтверждение вопроса, который она никогда не предполагала задавать.

— Нет, — выдохнула она. — Нет. Нет. Ты не можешь быть…

Было глупо с ее стороны пытаться отступать дальше в изгородь, подальше от Луки, пока он медленно поднимал маску дьявола, которую носил всю ночь. Еще глупее было то, что такая простая вуаль заставила ее поверить, что загадочный незнакомец мог быть кем угодно, только не тем мужчиной, который украл ее сердце и забрал его с собой в изгнание.

Пять лет.

Он выглядел и совсем как прежде, и совсем иначе.

Темные брови и острые скулы по-прежнему обрамляли глаза, похожие на озера жидкого лунного света, но к ним прилип оттенок незнакомой тени. Его полный рот был все таким же бесящим, сколь и невероятно соблазнительным, челюсть — все тем же острым краем, но волосы стали куда длиннее аккуратной стрижки, которую он носил раньше. Если бы не то, что она была совершенно ошеломлена, Пенелопа уже запустила бы в них пальцы.

— Пен, — наконец сказал Лука, и это было подобно раскату грома в ночной тишине.

— Ты здесь, — выдавила она, отвиснув челюсть, и растопырила ладони на его груди. — Здесь. Прямо сейчас. Как…? Лука⁠…

Когда он стоял там перед Пенелопой, с этими гребаными невероятными глазами, полными эмоций и устремленными на нее, реальность обрушилась на нее вся сразу.

— Лука, — прошипела она. — О чем ты думал? Ты не можешь быть здесь. Если кто-нибудь узнает, тебя убьют!

Невыносимый придурок прижал палец к ее губам и покачал головой.

— Никто не знает, что я здесь, и никто не узнает, хорошо? Только ты.

Как будто это могло принести ей хоть какую-то уверенность.

Хотя земли нимф славились своими открытыми границами для легкого посредничества в их печально известных мирских утехах, Пенелопа знала, что они должны были также славиться тем, насколько жестоко они соблюдают свои немногочисленные законы.

Лука был изгнан, указ, изданный самим королем по настоянию матери Пенелопы. Если хоть одна душа прослышит о том, что он вернулся, это будет катастрофой.

В лучшем случае его посадят в тюрьму без лишних вопросов и оставят гнить в какой-нибудь сырой камере. В худшем — его посадят с таким же отсутствием вопросов и затем быстро казнят. Его внезапный уход из ее жизни пять лет назад был достаточно болезненным, но Пенелопа, по крайней мере, чувствовала некоторое утешение в том, что его отослали домой, к его народу, к обычной жизни, которая была у него до того, как его работа учеником портного привела его в ее жизнь. Она не была уверена, что сможет жить с собой, если с ним что-то случится сейчас.

— Зачем ты здесь? — Голос Пенелопы стал дрожащим, и только тогда она поняла, насколько близка к слезам. — Хотя нет, неважно зачем. Как? Они проверяют каждую лодку. Документы каждого. Дважды. Как ты…?

На ее лице появилась эта невыносимая улыбка, от которой у нее заныло в груди, когда Лука провел пальцами по ее щеке.

— Я уверен, ты уже слышала… официальное дело королевства Рейкр. Особый Посланник. — Его кончики пальцев затем скользнули по ее руке, сметая мурашки, которые побежали по ее голой коже. — Мои документы подлинны во всех отношениях, кроме моего имени, и могут быть проверены Его Высочеством Наследным Принцем Рейкра, если их достоверность будет поставлена под сомнение.

Лука с его вечным оптимизмом и столь же продуманными планами.

То, что это не изменилось, не должно было стать сюрпризом, но все же стало.

У Луки пятилетней давности всегда был ответ, план, способ заставить что-то немыслимое сработать. Именно так они провели целый год в тайных утехах друг с другом прямо под носом у каждого члена двора, несмотря на растущее внимание, с которым сталкивалась Пенелопа по мере приближения к своему двадцатилетию.

Но даже те хорошо продуманные планы в конце концов потерпели катастрофический крах, и Пенелопа не была уверена, что сейчас все пойдет иначе. Тем не менее, она проглотила свой бесчисленный ворох тревог и спросила:

— Зачем ты пришел? И я не про то, что написано в тех бумагах.

Он продолжал скользить тыльной стороной пальцев вверх и вниз по ее руке, его глаза были полны мучительной искренности.

— Я сказал тебе, что вернусь за тобой, разве нет? Это было обещание, которое я никогда не мог нарушить, Пен. Просто потребовалось некоторое время.

Он сказал ей это пять лет назад, когда его, закованного в кандалы и волокущего, избитого и в синяках, выволакивали из тронного зала, и она цеплялась за надежду, которую принесли те слова, чертовски долго. Дольше, чем следовало, она часто думала, но, возможно, она цеплялась за них далеко не достаточно долго.

Очевидно, Лука чувствовал тот огромный внутренний конфликт, который полностью обездвижил Пенелопу.

— Пойдем со мной обратно в мой павильон? Пожалуйста? — Он взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону, как делал тысячи раз прежде. — Мы сможем нормально обо всем поговорить, не беспокоясь, что нас прервут, и…

Кокетливая улыбка расползлась по его губам, и Пенелопа склонила голову.

Он наклонился и тем же томным тоном, который он притворялся как посланник, прошептал:

— Возможно, мы сможем закончить то, для чего ты так стремилась заманить меня сюда, принцесса.

Глава 5

Пенелопа никогда еще не чувствовала себя такой ночной разбойницей, как когда пробиралась обратно через сады к нижним лужайкам, где для почетных гостей торжества было разбито множество роскошных павильонов.

Нелепость того, что Лука действительно здесь, сменилась недоверчивым головокружением, с которым она не могла совладать. Она смеялась громче, чем могла припомнить за многие годы, пока они бежали по территории, уворачиваясь от снующих придворных и прислуги и от тех, кто уже ускользнул в свои уголки притворного уединения. Все это время Лука в маске дьявола великолепно поддерживал образ невозмутимого и загадочного посланника, оставляя Пенелопе роль глупой принцессы, которая не вызовет лишних вопросов.

Но было нечто невероятно бодрящее в том, что только она знала всю глубину сдержанной усмешки, которую Лука носил под маской, чувствовала зарождающееся волнение за каждым сжатием его руки. К тому моменту, когда они наконец добрались до его павильона, Пенелопа обнаружила, что почти потеряла интерес к разговору, на котором он настаивал.

В ее растущем списке дел с ее бывшей любовью разговор опустился почти на самое дно. А что гордо возглавляло список? Продолжить с того места, на котором они остановились прямо перед тем, как их садовая встреча резко прервалась.

У нее было чувство, что Лука тоже не будет возражать.

Пока он возился, заново закрепляя вход в роскошный шатер кремового и золотого цветов, Пенелопа поспешила пересечь просторное пространство. Она устроилась в ногах его постели, скрестив и вытянув ноги, и расстегнула завязки на шее своего платья, позволив серебристому шелку и цепочке стечь к талии. Ее маска приземлилась где-то рядом с кроватью. Затем оставалось лишь просто откинуться на ладони и ждать, пока прохладный вечерний воздух омывает ее обнаженную грудь.

Лука, благослови его бог во всех смыслах, не заметил.

Он стоял к ней спиной, снимая свою маску и бросая ее на дорожный сундук у входа. Затем он снял пиджак, уделяя безупречно сшитому предмету одежды каждую частицу внимания, которую уделил бы портной, и повесил его рядом со своей сброшенной маскировкой.

— Ты не замерзла? — позвал он, все еще не замечая, закатывая рукава размеренными движениями. — Я могу растопить печь, если хочешь.

Пенелопа не смогла сдержать усмешку.

— О нет. Мне вполне комфортно. Не беспокойся обо мне.

— Тогда выпьешь? — спросил Лука, направляясь к бару, уставленному внушительным ассортиментом спиртного и стеклянной посуды. Наконец, он взглянул через плечо и поперхнулся: — Я… Блядь. Твою мать.

Ее усмешка переросла в ухмылку, и она чуть сильнее откинула плечи назад, убедившись, что ему хорошо видна ее полная грудь.

Бутылка покатилась по бару, когда Лука обмяк на нем, и он выругался, пытаясь поймать спиртное, попутно сбив две другие. Он развернулся к ней лицом с самой коварной улыбкой, которую она когда-либо видела, когда еще одна бутылка приземлилась на ковер, расстеленный по траве.

Лука Айлс — поистине неподражаем во всех смыслах.

Словно его только что не потрясло ее скромное представление, он несколькими небрежными шагами приблизился к кровати, качая головой. Устремив на нее все внимание своих лунно-серебряных глаз, он опустился на колени, растопырил свои искусные пальцы на ее бедрах и прошептал:

— Пенелопа Грин, ты соблазнительница. Что мне с тобой делать?

Она усмехнулась:

— О, я думаю, ты прекрасно знаешь, что собираешься сделать со мной, Мастер Айлс, и, думаю, ни у кого из нас сейчас нет особого терпения.

Он выругался себе под нос и покачал головой, скользя прикосновениями вверх по шелку, покрывающему ее бедра и собравшемуся у талии, пока его пальцы не коснулись нижней стороны ее груди.

— Я не уверен, какую часть тебя я хочу поглотить первой, принцесса.

— Все сразу, — Пенелопа не смогла сдержать дрожащий выдох, когда большие пальцы Луки коснулись ее сосков, — в идеале.

Серебряные глаза Луки сияли, пока он усмехался, но он ничего не сказал, заменив прикосновения ртом и толкнув Пенелопу обратно на пухлый матрас. Его мучительный язык на ее набухшей груди вырвал из нее тихий стон, отправив ее пальцы прямо в его волосы, вцепившиеся в темные шелковые пряди. Она медленно вела его от одного холмика чувствительной плоти к другому, вдыхая со стоном, когда пробующие укусы его зубов посылали дрожь по ее позвоночнику, но его благоговейное поклонение было просто недостаточным.

В ее душе была ноющая пустота, которая не была должным образом заполнена с тех пор, как он ушел, и с каждой проходящей секундой становилось только хуже.

К черту прелюдию — она хотела его сейчас.

— Лука, пожалуйста, — простонала она, — хватит дразнить меня.

Его стальные глаза взметнулись вверх, полные веселья.

— Так значит, мой маленький цветок действительно обрел свой голос после всего этого времени.

Неважно, что она наконец обрела голос — Лука никогда не терял своего невыносимого рта.

Ее досадный ухажер-лунный фейри отстранился ровно настолько, чтобы задрать спутанный шелк ее платья прямо по бедрам — и порвать по крайней мере один шов, который она притворилась, что не слышит. Под руководством его сильных пальцев, сжимающих ее плоть, она широко раздвинула для него ноги.

— Принцесса, — простонал он прежде, чем щелкнуть языком. — Ты последовала за незнакомцем в сады с такой голой сладкой киской?

Она закусила нижнюю губу и кивнула.

Пенелопа почти забыла, как могущественно он заставлял ее чувствовать себя всякий раз, когда видел ее разложенной нагой, пьющими ее взглядом, словно первую милость рассвета после бесконечной ночи.

— Порочная, порочная женщина. — Его пальцы игриво прошлись по ее влажному жарру, прежде чем он погрузил в нее два пальца и поцелуем затушил стон, который вырвался из нее при внезапной, блаженной полноте. — Ты собиралась позволить мне трахнуть тебя в тех кустах, не так ли? Даже не зная, кто я?

Пенелопа промычала стон согласия, не в силах вымолвить ни разумного слова из-за медленного насоса и изгиба его пальцев. После всех этих лет разлуки он все еще точно знал, куда поместить несколько искусных движений, чтобы с замечательной скоростью довести ее до грани разрядки. Не медленное, мучительное нарастание, которое оставило бы ее отчаянной и умоляющей — нет, это было блаженство, которое обрушивалось на нее, как стена, отнимая слова и дыхание, и Лука это знал.

— Кончила бы ты на моих пальцах так же, как вот-вот кончишь?

Не было никаких сомнений, что она бы кончила и вот-вот кончит, яростно.

Пенелопа вцепилась ему в плечо и подавила глубокий грудной стон, когда эта всепоглощающая волна достигла пика, отправив ее прямо через край оргазма, который затемнил края ее зрения. Когда ее низ сжался, а тело задрожало в разрядке, Лука прижался ртом к ее рту и выпил каждый похотливый всхлип и выдох.

Против ее губ он прошептал:

— Может, мне трахнуть тебя так, как я собирался тогда. Хочешь этого, принцесса?

— Боги, — прохрипела она. — Пожалуйста, Лука.

Поток ругательств сорвался с его губ, и он перевернул Пенелопу на живот.

Она отлично знала эту игру, ей даже не нужен был направляющий жест, чтобы отодвинуть бедра назад к нему и игриво покачать ими. Прохладный воздух поцеловал разгоряченную плоть ее промежности, и она услышала тяжелый, почти недоверчивый вздох Луки, когда она опустила пальцы между ног и обнажила все это для него.

Быстрый взгляд назад показал, что Лука стягивает рубашку без своей обычной осторожности и лишь расстегивает штаны настолько, чтобы освободить толстую длину своего члена. Пока он дрочил себе с тихим стоном, его глаза метнулись вверх, встретившись с ее.

— Помнишь наше слово, любовь?

Этот вопрос подтверждал, насколько тщательно он собирается ее разрушить.

Пенелопа сглотнула и кивнула.

Лука устроился позади нее, растопырив руку на ее бедре в крепкой хватке.

— Скажи его, Пен.

— Ленточка.

— Хорошая… — он притянул ее ближе, приставляясь к ее входу, — девочка.

Лука подчеркнул эту истончающую нутро похвалу настолько сильным толчком, что Пенелопе пришлось зарыться лицом в одеяла, чтобы заглушить свой полный удовольствия крик. Он заполнил ее так, что стало трудно дышать, ее блаженство приобрело остро-режущий край, и не дал ей ни мгновения передышки.

Лука брал ее толчок за неудержимым толчком, его рука между ее лопаток вдавливала ее в кровать, пока его темп не стал безжалостным. Ее приглушенные звуки превратились в одни лишь порочные стоны, всхлипы и бессвязные ответы на его собственные стонущие похвалы.

Другими пальцами, зажатыми между ее ног, он провел Пенелопу через край второй и третий раз между этими карающими толчками своих бедер, прежде чем его собственное неизбежное блаженство настигло его.

Лука выругался себе под нос и оттянул Пенелопу назад, плотно к себе на колени, когда его тело задрожало в разрядке. Он провел ртом вверх и вниз по ее плечу, бормоча что-то, чего она не могла разобрать и не хотела.

Они продержались в таком положении недолго, прежде чем рухнули на кровать.

Пять лет никогда не испытываемого до конца удовлетворения смыло жестоким приливом, оставив Пенелопу бескостной на боку, задающуюся вопросом, не стали ли они с Лукой единым существом во время этого приступа доминирующей страсти. Она не знала, как долго они пролежали так, тяжело дыша и скользкие от пота, но прошло далеко не достаточно времени, прежде чем ее любовник-лунный фейри осторожно провел рукой по ее руке.

— Мне нужно кое-что спросить у тебя, Пен, — сказал он, все еще немного запыхавшись.

Пенелопа застонала и прижалась лицом к матрасу.

— Если твой вопрос: «Могу ли я трахнуть тебя снова так же?», тебе нужно дать мне минуту или две.

Лука кашлянул.

— Пен, это не… — Его грудь вздымалась от вздоха. — Ты поедешь со мной обратно в Рейкр?

Пенелопа напряглась, но Лука просто продолжал говорить.

— Теперь у меня своя мастерская, и я живу над ней. Там достаточно места для нас обоих, я обещаю, и ты ни в чем не будешь нуждаться. — Он говорил быстрее, чем она когда-либо слышала его прежде. — Но если твое странное любопытство все еще при тебе, ты могла бы работать, если бы очень хотела. В таверне, или в магазине, или даже со мной. В городе так много возможностей.

Тот факт, что он вспомнил один-единственный случайный разговор о ее увлеченности обычной работой спустя столько лет, почти ошеломил Пенелопу сильнее, чем то, что он только что попросил ее уехать с ним. Но слава богам, у нее все еще оставалась крупица рациональности, цепляющаяся за ее тело.

Она оглянулась через плечо.

— Позволь мне уяснить, Лука. Ты появляешься после пяти лет, за которые не было даже контрабандного письма, ведешь себя так, будто ничего не случилось, и ты ожидаешь, что я просто уеду с тобой?

Он усмехнулся.

— Вот так это примерно и выглядит.

— Невероятно. — Пенелопа перевернулась на спину и закрыла глаза. Ее послеоргазменная дымка была совершенно не готова к этому разговору. — Я не могу просто…уехать. Мой отец никогда не позволит этого, ты знаешь. Что я вообще скажу? «Посмотри, помнит ли он мужчину, которого сослал за то, что тот переспал с его драгоценной дочерью-девственницей?» Скажу ему, что ты вернулся, и на этот раз ты пришел забрать меня от него?

Она фыркнула, наполовину ожидая, что Лука скажет ей, что именно этого он и хочет. Вместо этого его вес сместился рядом с ней, и кончики его пальцев скользнули по ее животу.

— Я знаю, что он не позволит, и поэтому ты не попросишь его. И никого другого. Ты соберешь сумку и оставишь записку, и мы исчезнем. — Его прикосновение опускалось все ниже и ниже, останавливаясь там, где она уже жаждала снова почувствовать его внимание. — У меня есть документы и для тебя. Никто никогда не усомнится в посланнике, возвращающемся на родину с женой.

Глаза Пенелопы распахнулись.

— Женой? — Она усмехнулась в неверии. — Ты действительно все продумал, не так ли?

Возвышаясь над ней, Лука выглядел таким же гордым, как лис, который только что украл курицу.

— Конечно, продумал. И я не хочу давить на тебя, Пен, правда не хочу, но я могу остаться лишь ненадолго. Так что хорошо подумай, хорошо? Пожалуйста.

Это должно было быть самым легким решением — просто сказать «да».

В конце концов, все, чего она когда-либо хотела — это собрать вещи и оставить все позади — всю эту помпезность и бессмысленные взаимодействия, день за днем, — а Лука был единственным осязаемым представлением о перспективе простой жизни. Но пять лет — это долгий срок, чтобы сидеть с разбитым сердцем, сидеть и думать о жизни, к которой Лука вернулся в Рейкре, мучиться вопросом, почему он так и не нашел способа отправить хоть письмо.

Она не могла принять такое решение под влиянием момента.

Поэтому она взяла его лицо в ладони, проводя пальцами по легкой щетине, такой нехарактерной для него, и кивнула.

— Я подумаю об этом, обещаю. Мне просто нужно немного времени.

— Конечно, — он прильнул к ее прикосновению и поцеловал ее ладонь, прежде чем дьявольская усмешка изогнула его рот. — Если ты не против провести большую часть этого времени в моей постели, пока я буду заново знакомиться с каждым дюймом твоего тела.

Настала очередь Пенелопы улыбнуться, когда новая волна тепла разлилась в ее животе.

На это она могла согласиться.

Глава 6

Пенелопа выползла из блаженства постели Луки только далеко за полдень следующего дня. Несмотря на то что он был единственной причиной ее беспрецедентного изнеможения, он настаивал, чтобы она не заползала обратно в свою собственную постель. Вместо этого она должна была вернуться и встретиться с ним через несколько часов, после того как смоет с себя вечер порочного греха.

Его шатер, прямо перед коктейлями на закате в солярии.

Он заставил ее повторить это ему три гребаных раза, прежде чем позволил Пенелопе наконец выскользнуть под полуденное солнце, уклоняясь от всех ее вопросов о том, как он намеревается ориентироваться на мероприятиях без анонимности маски.

Не ее забота, очевидно — самое верное свидетельство того, как мало Лука изменился за последние пять лет.

Поскольку маскарад был печально известен тем, что не затихал еще много часов после восхода, Пенелопа довольно благополучно сбежала обратно в свои покои, и за это она была благодарна. Тихие коридоры, заполненные лишь редкой дворцовой прислугой, готовившейся к вечерним торжествам, означали, что вероятность каких-либо сплетен о ее состоянии будет минимальной.

Никакой обуви.

Два порванных шва на боку ее измятого платья.

Волосы торчат в слишком многих направлениях.

Не лучшее ее возвращение.

Но единственной истинной трудностью, с которой она столкнулась тем днем, было стащить себя с кушетки, когда пришло время спускаться обратно и встретиться с Лукой. Она опаздывала немного больше, чем ожидала — виной тому был случайный сон, — но у нее все еще было достаточно времени, чтобы добраться до павильонов до коктейлей, если поторопится.

Ее план, к несчастью, не учитывал помех на пути.

— О, Пенни, дорогая, — раздался приторно-сладкий протяжный голос, от которого волосы на затылке встали дыбом.

Попи — это было нормально, если исходило от нужных людей. Пен — предпочтительно. Но Пенни? Она ненавидела, когда ее так называли, и был только один человек, который настаивал на этом имени — ее старшая сестра.

Пенелопа медленно повернулась и нацепила на лицо самую приятную улыбку, на которую была способна.

— Привет, Лола.

Почему ее сестра была в платье с пышной юбкой на коктейльный прием, Пенелопа никогда не утруждала себя пониманием, но Лола мчалась по коридору в кричаще-розовом наряде с замечательной скоростью. Она не остановилась, пока не загнала Пенелопу прямо в угол между огромной вазой и портретом их отца, вцепившись ей в плечи.

— Это правда? — пропела ее сестра — и, богиня, в ее небесно-голубых глазах был дикий блеск, который вызывал тревогу.

Пенелопа напряглась.

— Что правда?

— Ты трахнула посланника из Рейкра?

— Я… — Пенелопа поперхнулась воздухом. — Лола, нельзя просто так спрашивать такие вещи!

Ее сестра усмехнулась:

— Конечно, можно. Так ты сделала это, да?

— Твое дело, сделала я или нет. — Волна жара поднималась по груди Пенелопы, и выбраться от сестры не было никакой возможности, если только она не хотела разбить кусок керамики, такой же старый, как их королевство.

— Ты даже не была осторожна, — фыркнула Лола. — Все видели, как ты повела его в сады прошлой ночью, и одна из моих фрейлин видела, как ты пыталась выскользнуть из его павильона сегодня днем. Днем, Пенни. Это было так хорошо?

— Я же сказала, — отрезала Пенелопа, — это не твое…

Жестокий перезвон часовых колоколов, эхом разносящийся по дворцу, прервал ее.

У ее сестры отвисла челюсть, и она в приступе подобрала низ своего платья.

— О, посмотри, что ты наделала. Теперь я застряну в задней части солярия, когда папочка будет произносить свою речь.

Дерьмо.

Коктейльный час уже начался, а это означало, что Пенелопа ужасно опаздывала на встречу с Лукой.

Она поспешила по коридору вслед за розовой сатиновой массой своей сестры, только чтобы быть поглощенной волной гуляк, текущих в солярий. Любая надежда пробраться к одной из дверей на террасу быстро разбилась, когда она обнаружила, что все они выстроились рядами с униформированными официантами. Никто не выйдет, пока король не даст добро.

Итак, Пенелопа пристроилась у края комнаты и стала ждать.

Когда ее отец начал очередную монотонную речь о своем наследии, она изо всех сил пыталась отогнать блеск пота, выступивший на ее коже. Возможно, это был просто результат множества тел, стоявших плечом к плечу под прямыми лучами заходящего солнца, но она не могла припомнить, чтобы в солярии когда-либо было так неудобно.

Что еще хуже, чем-то пахло так, будто горело.

Сначала она подумала, что нос играет с ней шутки, превращая водоворот духов во что-то едкое. Но когда люди вокруг нее начали с осторожным видом принюхиваться к воздуху, она поняла, что что-то не так.

Недолго ждать пришлось первого крика «Пожар!», донесшегося слева от Пенелопы, когда бархатные шторы высотой во всю комнату вспыхнули пламенем. Вздохи и панические голоса поднялись со всех сторон, заглушаемые яростным треском, когда огонь пожирал каждую портьеру злобной волной жара.

Что-то было очень не так, но мышцы Пенелопы заклинило на месте.

— Откройте двери! — взревел ее отец, но это не помогло. Люди бросались на двери, которые обычно открывались легко, но безрезультатно, колотили по ним, кричали друг на друга, но стеклянные панели отказывались сдвигаться.

После этого огонь распространялся безжалостно.

Ковры и гобелены вспыхивали, как сухой хворост, наполняя воздух густым дымом и какофонией хаоса. Языки пламени лизали и мебель, взбираясь на столы и пожирая кушетки, и только когда кто-то едва не сбил Пенелопу с ног, она поняла, что ей нужно выбираться к чертям отсюда.

Казалось, кто-то звал ее, но из-за дыма и людей она не осмеливалась остановиться, чтобы оглянуться.

Пенелопа пробиралась сквозь хаос, борясь с жестокими приступами кашля и телами, летевшими на нее со всех сторон, пока не упала на колени у дверей обратно во дворец — тех самых дверей, в которые колотили паникующие гости, но безрезультатно. Она больше не могла бороться с дымом, сжигающим легкие, или с жаром, лижущим ее кожу, а ее кашель стал настолько мучительным, что она не могла встать.

Она почти не заметила фигуру, появившуюся перед ней в приседе, пока их руки не оказались под ее руками, поднимая ее на ноги.

Лука.

Ткань была повязана вокруг нижней половины его лица, защищая его от дыма, заполнявшего комнату, но его лунные глаза были полностью видны. Его темная бровь нахмурилась, он что-то сказал, но она не могла разобрать, что именно, из-за паники вокруг них. Потемнение на краю ее зрения не помогало, как и бешеная гонка ее сердца в ушах. Лука подхватил ее на руки, однако, и накинул влажную ткань ей на лицо как раз перед тем, как тьма полностью завладела ее зрением.

Пенелопа медленно пришла в сознание и отчаянно пожалела, что это произошло. Единственное, что было хуже, чем то, как горели ее глаза, когда она пыталась их открыть, — это чувство, будто ее горло пронзили осколками стекла. Она не могла даже глотнуть — ее язык был так же полезен, как свинцовая палка. Первый слабый кашель, который вырвался из нее, был мучительным.

— О, слава богам, — раздался знакомый хрип рядом с ней, и ей пришлось пережить еще несколько приступов кашля, прежде чем фигура Луки стала четкой. Он помогал ей сесть, прижимая чашку с водой к ее губам, прежде чем она успела осознать что-либо еще.

Когда она успокоилась, Пенелопа попыталась потереть глаза и быстро поняла, какой это была ошибкой.

— Что случилось? — спросила она, морщась. — Я не помню…

Лука тяжело вздохнул.

— Прости, Пен, — сказал он. — Мне так жаль.

Она напряглась от серьезности его тона, и осознание медленно и болезненно нахлынуло на нее, пока она моргала, сгоняя туман усталости.

Пожар в солярии. Запертые двери. Хаос.

Лука, вытаскивающий ее из этого.

Его прямые указания встретиться с ним перед ужином.

— Ты знал, — прохрипела она.

Лука убийственно кивнул.

Предательство, расцветающее в ее груди, должно было быть очевидным на ее лице, потому что он сказал:

— Я знал, что это должно было случиться, но я не имел к этому никакого отношения, Пен. Обещаю тебе. Мой друг, наследный принц, знал о тебе. О том, как сильно я все еще люблю тебя. И когда он услышал довольно достоверные разведданные о том, что это должно было случиться, он помог придумать способ вытащить тебя оттуда.

Пенелопа покачала головой в полном неверии. Она натянула тонкое одеяло, наброшенное на нее, на грудь и надеялась, что, возможно, она найдет какую-нибудь рациональную мысль, вплетенную в его переплетение, за которое она сжималась руками.

— Я никогда не смог бы жить с собой, если бы с тобой что-то случилось, Пен, и я знал, что у меня есть шанс вмешаться, — продолжил он.

Слезы наконец выступили на ее глазах, и, боги на небесах, они жгли нещадно.

Лука оставил свой стул, чтобы устроиться рядом с ней на койке, предлагая ей все свое существо, чтобы она могла обмякнуть на нем, пока пыталась переварить все болезненные части, встававшие на свои места в ее сознании.

Это было слишком много, чтобы даже пытаться осмыслить все сразу — истинная тяжесть того, что развернулось за один-единственный день.

Она едва успела осознать, что Лука здесь — что у них произошло воссоединение, о котором она мучительно мечтала годами, — не говоря уже о том, что ее дом стал жертвой настолько подлого поступка, что он пришел спасать ее от него. Все, чему Пенелопа научилась за годы под пристальными взглядами двора, — это засунуть это зарождающееся чувство паники куда-то глубоко и дать ему право на жизнь позже.

Итак, она вытерла дорожки от слез на лице и спросила:

— Где мы сейчас?

— По пути в Рейкр, через теснину, — тихо сказал он. — Было небезопасно задерживаться. Мы в море уже день, может, два. Мы прибудем в гавань через две недели.

Рейкр.

Это действительно происходит.

Чертовски хорошо, что она решила, что хочет поехать с ним еще до того, как разразился хаос — не то чтобы у нее была возможность сказать ему об этом, конечно. Его предложение просто застало ее врасплох. Теперь все его заявление предстало в совершенно ином свете — меньше как мольба и больше как подготовка — но это не изменило того, как быстро она решила, что поедет с ним, после нескольких часов наедине с собой тем днем.

— Я немного напугана, Лука, — призналась она. — И, возможно, это глупо, но…

Он тихо усмехнулся и сжал ее крепче.

— Тебе можно все, Пен, чувствовать что угодно. До тех пор, пока ты знаешь, что я присматриваю за тобой, хорошо? Я всего лишь скромный мужчина, который здесь, чтобы заботиться о каждом аспекте твоего счастья до конца нашей жизни.

Новая волна жгучих слез была готова обрушиться на ее глаза. Поэтому она прижалась лицом к его груди и выдавила:

— Ты уж точно не скромный, Лука.

Глава 7

Пенелопа все еще с трудом верила, что она уже целую неделю находится в Рейкре с Лукой после изнурительного путешествия через теснину, отделяющую земли нимф от континента Карины. Ни одного дня с тех пор не прошло без того, чтобы ее не разрывало надвое — несомненное горе боролось с надеждой, граничащей с всепоглощающей.

Согласно отчетам, которые они получили, переворот во Дворце нимф обернулся резней. Те, кто не погиб в огне, были заключены в тюрьму и вскоре казнены. Ее отец. Его жены. Его немногочисленные сыновья и многочисленные дочери. Большинство их придворных тоже. В мгновение ока Пенелопа стала последней истрепавшейся нитью королевской линии Гринов.

Это была тяжелая реальность, с которой она была не готова смириться.

Но на другой стороне этой залитой кровью монеты была жизнь, о которой она всегда мечтала.

Простота.

Уединение.

Тишина.

У нее было все это в невероятных количествах, в квартире Луки над его мастерской, даже во время нескольких вылазок, которые он устраивал для нее на городские улицы. Никто не знал и не заботился о том, кто они, и такая свобода когда-то была немыслимой.

Но Лука дал ей все это.

И, кроме того, он спас ей жизнь, он целиком рисковал своей, чтобы у нее был шанс избежать этого злодеяния.

Пенелопа не была уверена, что может существовать более бескорыстный акт любви, хотя Лука изо всех сил старался доказать обратное каждый гребаный день. Он готовил для нее, убирал для нее, заботился о том, чтобы она получала удовольствие до потери пульса в любую свободную минуту, не говоря уже о плече, которое он подставлял, когда ее слезы были бесконечны.

Итак, тем днем Пенелопа решила, что настала ее очередь сделать что-то для него.

Она заварила свежий чайник чая, водрузила его на поднос вместе с парой кружек и пачкой печенья, а затем отправилась вниз по опасной черной лестнице, соединявшей квартиру с его мастерской. Потребовалось немного осторожного балансирования, чтобы открыть скрипучую дверь, прежде чем она смогла проскользнуть в тихое святилище Луки, полное яркого послеполуденного света.

Очевидно, она была последним человеком, которого ее ухажер-лунный фейри ожидал увидеть.

Лука развернулся, глядя на нея широко раскрытыми серебряными глазами.

— Пен? Все в порядке?

— О, я в порядке. Извини, что беспокою. — Она одарила его виноватой улыбкой и приподняла поднос. — Я подумала, что ты, возможно, захочешь сделать перерыв.

— Ты никогда не отвлекаешь, — выдохнул он. — Я просто, ну…

На манекене перед ним были панели из бледно-розового шелка, свободно сколотые булавками в форме халата. Тем не менее, Пенелопа почувствовала необходимость спросить:

— Над чем ты работаешь?

Щеки Луки потемнели.

— Я подумал, что тебе, возможно, захочется иметь… — Его кадык дернулся. — Если ты не хочешь его прямо сейчас, ничего страшного.

Пенелопа обожала домашние халаты. У них во дворце была обширная коллекция, на самом деле, и Лука явно это помнил. Он также помнил, насколько болезненной была вся тема ее предыдущего существования и, вероятно, останется таковой еще долгое время.

Тем не менее, это не означало, что она упустит шанс на кусочек старой нормальности в их новой жизни.

Пенелопа поставила поднос со своим угощением и шагнула прямо в объятия распростертой к ней руки.

— Прелестно. Может быть, немного кружевной отделки, если у тебя есть? Это действительно объединило бы все это.

Улыбка расцвела на лице Луки, и он прижал ее к своему боку, прижимаясь губами к ее виску.

— Все что угодно для тебя, моя любовь.

Конец

Лунная Огненная Дева

Жаннин Каунтс

О книге

Лулия — не жертва дракона, терроризирующего ее королевство: она и есть дракон, вынужденная жить в изгнании ради собственной безопасности. Потому что если бы кто-нибудь узнал ее тайну, ее непременно убили бы. Между принцем Нико и Лулией возникает невероятная связь, и он возвращается к ней снова и снова. Но Нико не знает истинной личности Лулии и того, что она — то самое чудовище, которое он поклялся уничтожить.

Предупреждение о содержании: откровенное сексуальное содержание, похищение, смерть родителя (за кадром), фэнтезийное насилие.

Тропы:

Принц и крестьянка

«Принцесса-лебедь», но с драконами

Тайная личность

Проклятие

Забота о раненом

ЖГГ оборотень

Канал: lenam.books

Пролог

Когда полная луна тяжело нависает в небе, дракон приходит в землю Сейаши. Каждый месяц огненный дождь обрушивается на дома и жителей, убивая сотни и калеча еще больше.

Пять лет назад дракон появился внезапно, без всякого предупреждения. Никто не знал, откуда он пришел, ни где прятался, когда не терроризировал королевство. Беспощадный дракон убивал без разбора. Дети становились сиротами, а родители хоронили своих малышей раньше срока.

Многие рыцари пытались убить чудовище, но никому не удалось. Большинство погибли в этой попытке, превратившись в прах и кости.

Но один рыцарь поклялся, что увидит дракона мертвым. Он тренировался каждый день любого сезона — под проливными ливнями и палящим солнцем — чтобы достичь цели своей жизни. Полная луна была свидетелем того, как он снова и снова сражался со зверем, но безрезультатно. Однако он отказался отдыхать, пока его королевство не станет в безопасности.

Принц Нико из Сейаши дал торжественную клятву перед своим королем, своим народом и своими богами: вонзить меч в сердце подлого чудовища. Или умереть, пытаясь это сделать.

Глава 1

Нико стоял на восточной парапетной стене своего замка, закатное солнце мягко розовым светом освещало его спину. Легкий ветерок сдувал темные волосы со лба. В любую другую ночь это показалось бы прекрасным. Но с полной луной поднималось чувство обреченности.

Внизу раздавались крики детей и их ругающихся родителей. Рыцари выкрикивали команды, направляя жителей в каменную крепость. Рыцари, не занятые помощью людям, наполняли большие ведра водой — готовились к пожарам, которые скоро охватят их город.

Принц глубоко вздохнул, успокаиваясь, и машинально проверил оружие: меч на левом бедре, несколько ножей в перевязи через грудь и тяжелый арбалет в ремне на правом бедре. Это было лучшее оружие против врага, который нападает с неба.

Пять лет дракон терроризировал его королевство. И пять лет Нико проводил все свои дни в тренировках, чтобы убить его. Пока что это ни к чему не привело.

Но что-то глубоко в костях подсказывало ему: сегодня ночью выпадет шанс.

Розовый закат потемнел, превратившись в ту синеву, какая бывает только в сумерках. На потрепанный замок падал свет луны и звезд. Через равные промежутки мерцали факелы, и принц Нико шагал вдоль каменных стен, совершая последний обход. Отец поставил его командовать армией три года назад, когда он преклонил колено перед троном и дал торжественную клятву убить дракона. Король заметил, насколько предан своему делу сын, и в двадцать два года от роду тот стал самым молодым генералом в истории Сейаши.

Теперь Нико чувствовал себя гораздо старше двадцати пяти. На него навалилась чудовищная усталость, и он не был уверен, что когда-нибудь исполнит свое обещание перед королевством.

Выщербленные зубцы усеивали парапет, а стены были покрыты пеплом. Иногда в саже можно было различить силуэт человека. Очередная жертва, за которую Нико нес ответственность.

— Эй вы! — крикнул он группе из трех молодых рыцарей. — Бросьте сутулиться и будьте начеку. Дракон может быть здесь в любую минуту.

Они немедленно выпрямились, руки сами собой легли на навершия мечей. Страх промелькнул на их лицах, и Нико не мог их за это винить.

— Это ваша первая полная луна? — спросил он. Все трое кивнули. — Все будет хорошо. Не теряйте головы и не паникуйте. Помните свою подготовку.

Один из мужчин бросил взгляд на несмываемое кровавое пятно на камнях. Принц не мог осуждать их за такие чувства. Месяц за месяцем, год за годом все больше людей гибло от гнева дракона.

В прошлом году король наконец разрешил горожанам укрыться в почти негорючем замке на время полнолуния. Это была идея Нико, но королю потребовалось несколько месяцев и множество жалоб, чтобы уступить. С тех пор число жертв значительно сократилось. Но дракон, казалось, понял, где прячутся люди, и теперь атаковал крепость чаще, чем раньше.

Рев вдалеке заставил сердце Нико биться чаще. Красное пламя осветило ночное небо, и темное пятно понеслось к ним.

— Не сходить с мест! — прорычал Нико своим людям.

Когда огромная тварь приблизилась, он снял арбалет с ремня. Ловко прыгнул на край парапета, чем очень встревожил ближайших рыцарей — те боялись, что он упадет насмерть. Спокойно Нико зарядил болт и натянул тетиву, прижав приклад к плечу.

— Давай же, — прошептал он, не сводя прицела с цели.

В городе вспыхнули пожары, когда дракон пронесся над стенами. Сухое дерево домов занялось слишком легко. Рыцари уже бегали с ведрами воды, туша столько очагов, сколько могли.

Оранжево-огненные чешуйки промелькнули перед глазами Нико. Глубоко-красные глаза, цвета крови, встретились с его собственными. С пронзительным визгом огромное чудовище полетело прямо на принца.

Терпи. Терпи. Нико прицелился из арбалета, и как только дракон подлетел достаточно близко, он спустил тетиву.

Болт со свистом рассек воздух, пронзил перепончатое крыло и разорвал его. Крик боли разнесся по ночи, дракон развернулся и бросился прочь. Рыцари ликовали, но Нико знал: дело еще не сделано.

Стремглав сбежав по лестнице, он вскочил на коня и галопом помчался прочь, преследуя добычу. Дракон привел его к ближайшей горной гряде, вильнул и исчез в пещере у самой вершины. Вздохнув, Нико привязал коня к дереву и начал подъем.

Глава 2

Лулия очнулась от глубокой пульсирующей боли в руке. Стон сорвался с ее губ, когда она села, сквозь туман оглядываясь вокруг. Было темно, и горький холод щипал обнаженную кожу.

Воспоминания о вечере ударили по памяти отрывками. Полная луна. Огонь. Человек с арбалетом.

А потом — лишь боль.

Жгучая агония лизнула руку, и она вскрикнула, прижав ладонь к ране, но тут же отдернула ее, когда пальцы стали липкими от крови. В тусклом свете едва можно было разобрать цвет. До рассвета оставался, быть может, час, но луна все еще висела высоко в небе.

Лулия не помнила, когда в последний раз просыпалась до зари.

Возможно, виной была травма. Она не могла точно вспомнить, что случилось. Но она добралась до дома, по крайней мере. Ну, до единственного дома, который знала последние пять лет.

Сжавшись в комок, она прижала раненую руку к груди и зарыдала. Она плакала о себе — о своей боли, одиночестве, горе. Она оплакивала свои злодеяния. Если бы Лулия могла обратить вспять все злые поступки, которые совершила, она бы это сделала. Но не могла, и убитые ею люди останутся мертвыми.

Когда ее слезы высохли, ночь посветлела, превратившись в день. Холод пронзил голую кожу до костей, и Лулия знала, что нужно встать и одеться, но усталость проникла слишком глубоко.

Солнце взошло, но не принесло с собой тепла. Слезы наконец иссякли, и она сидела, замечая слой грязи, покрывавший ее тело. Нужно было вымыться. Вода будет холодной, но к этому Лулия привыкла за годы. Честно говоря, она не заслуживала горячей ванны.

Царапающий звук позади заставил ее поспешно вскочить и развернуться.

В ее доме стоял мужчина.

Он смотрел на нее не двигаясь, и Лулия вспомнила, что на ней нет никакой одежды. Она быстро прикрылась руками как могла, поморщившись — резкое движение причинило боль раненой руке.

Зеленые глаза мужчины проследили за ее движением и расширились при виде крови, капающей на шершавый каменный пол. Он бросился к ней, взглядом скользя по внутренностям пещеры. Лулия попятилась, спотыкаясь босыми ногами.

Хотя она не знала этого человека — и он проник сюда без спросу — смущение охватило ее при виде состояния ее жилища. Пещера была пыльной и почти не обставленной. Широкий проем был единственным, что ей здесь действительно нравилось. Вид открывался на лес и открытое небо. И хотя внутрь задувало всякую погоду, Лулия иногда сидела на краю и мечтала улететь прочь от этой жизни.

Мужчина продолжал приближаться, а она отступала до тех пор, пока ее спина не вонзилась в острую стену, заставив ее зашипеть. Он остановился, примирительно вытянув руки.

Они провели несколько секунд, просто наблюдая друг за другом. И именно тогда из предыдущей ночи всплыло смутное воспоминание. Лулия наконец узнала в нем того человека на замковой стене с арбалетом.

Страх наполнил ее вены, и ее сердцебиение участилось. Она крепче сжала руки вокруг своего тела, хотя это удвоило ее боль. В этой форме Лулия была беззащитна.

— Меня зовут Нико, — мягко сказал он, словно говорил с испуганным животным.

Лулия чуть не рассмеялась, потому что именно этим она, по сути, и была. Но его имя поразило ее. Она знала это имя. Из… прошлого. Это был принц. Единственный сын Короля Сейаши.

Она поклонилась, ее грязные, спутанные светлые волосы свисали на лицо.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Нико. Когда она неохотно выпрямилась, он улыбнулся ей. — Вы ранены и в серьезной опасности. Нам нужно увести вас отсюда.

Лулия энергично покачала головой. Она не только не могла уйти, она не могла уйти с ним. Этот человек был убийцей. Если ей кто и угрожал, так это он.

Если бы он узнал ее секрет… он казнил бы ее без колебаний.

Глава 3

Девушка, покрытая грязью, стоявшая перед Нико, казалась, возможно, на пару лет младше его. Глубокая рваная рана рассекала ее правый бицепс и все еще активно кровоточила. Кровь стекала ручейками по руке и капала с пальцев на землю.

Ее теплые карие глаза были широко раскрыты, пока она сжимала руками свое обнаженное тело, а влажные светлые волосы безжизненно висели вокруг лица. Нико просто знал, что она красива, несмотря на слой грязи. И он намеренно удерживал взгляд только на осмотре ее раны. Ее нужно было промыть и перевязать, иначе могла начаться инфекция.

Когда он представился и девушка поклонилась, его лицо залилось краской смущения. Это была его самая нелюбимая часть королевского статуса — все узнают его, куда бы он ни пошел. Но Нико видел, что девушка напугана. Все ее тело била мелкая дрожь.

— Дракон сделал это с тобой? — спросил он, кивнув на рану. Очень медленно он шагнул ближе, но она только сильнее прижалась спиной к шершавой стене, и Нико знал, что она причиняет себе боль.

Она взглянула на свою руку, затем быстро снова на него и покачала головой.

Нико облегченно выдохнул. По крайней мере, дракон не причинил ей вреда, но он, должно быть, подхватил ее где-то и принес обратно в свое логово.

— Нам нужно уйти до того, как он вернется.

Она снова покачала головой. Теперь Нико начинал терять терпение. Неужели она не понимала, что они оба в опасности? Им нужно уходить.

Но затем он взглянул на остальную часть пещеры, и его разум застыл в замешательстве. В углу была кровать. Она состояла только из матраса, но сверху лежали простыни и одеяло. Там была дровяная печь и таз для умывания. Сундук возле кровати, казалось, содержал одежду, а на нем лежало несколько зачитанных книг. Вся пещера была оборудована для человека.

— Ты… живешь здесь? — спросил он девушку, и она кивнула. — Но как же дракон?

Ее глаза метнулись в угол пещеры, и он проследил за ее взглядом и увидел огромные цепи, вделанные в заднюю стену. Наручники на конце были расплавлены. Нико содрогнулся от визуального напоминания о том, на что был способен дракон.

— Ты умеешь говорить? — Только задавать вопросы, требующие ответа «да» или «нет», было бы утомительно, если они были ограничены во времени.

— Конечно, умею, — сказала она, ее голос был хриплым. Но ее покрасневшие глаза и дорожки слез сквозь тонкий слой грязи на лице сказали Нико, почему она еще не заговорила. Она плакала.

— Как тебя зовут?

— Лулия.

Нико широко улыбнулся.

— Ты знала, что твое имя означает «стрекоза»?

Ее брови нахмурились, когда она уставилась на него в недоверии.

— Ладно, прости, — сказал он, усмехнувшись. — Конечно, ты знаешь.

— Можешь ли ты… — Лулия прочистила горло. — Можешь ли ты отвернуться, чтобы я могла одеться?

— Ох, — глаза Нико расширились, и он почувствовал жар на шее. — Да, конечно.

Он развернулся лицом к выходу из пещеры, и пейзаж перехватил его дыхание. Солнце все еще стояло низко в небе, но лес перед ним казался бесконечным. Тысячи зеленых сосен простирались насколько хватало глаз, а над ними раскинулось облачное небо, окрашенное в светло-голубой цвет. Это было великолепно. Гораздо лучше, чем вид из его замка.

— Я прилично одета, — раздался мягкий голос позади него.

Нико снова повернулся и увидел Лилию, одетую в слишком большую, рваную одежду. Правый рукав ее рубашки уже пропитывался кровью.

— Нам нужно идти, — снова попытался убедить ее Нико. — Пожалуйста, здесь небезопасно, и нам нужно перевязать твою рану.

— Я никуда с тобой не пойду, — сказала она, и в ее голосе вернулась некоторая твердость. — Ты не понимаешь ситуацию.

— Так объясни.

— Я тебе ничего не обязана объяснять, Принц Нико, — прорычала Лулия. Нико показалось, что в ее радужках мелькнула вспышка огня, но она быстро исчезла. Должно быть, он вообразил это.

— Ты права, не обязана. Я очень вежливо прошу тебя пойти со мной. Я не знаю, когда дракон вернется. Он убил многих в нашем королевстве, и я бы предпочел, чтобы нас двоих не добавили к этому числу.

Печаль, казалось, мелькнула в ее глазах.

— Я не могу уйти, — прошептала она, отворачивая от него лицо.

— Ладно, — сказал Нико, понимая, что не выиграет этот спор. — Позволь мне хотя бы очистить и перевязать твою руку. Если мы этого не сделаем, она может загноиться.

Лулия коротко кивнула ему.

— Замечательно. — Он тепло улыбнулся ей, пытаясь успокоить ее. — У тебя есть какие-нибудь медицинские принадлежности?

— Нет, — сказала Лулия, садясь на край своего тонкого матраса. — Но должна быть чистая вода в том ведре вон там.

Она указала на дальнюю стену, где деревянное ведро ловило струйку воды со стены пещеры. Это была бы дождевая вода сверху, которая фильтровалась сквозь скалу, очищаясь. Идеально подходит для промывания раны.

Нико набрал воды и отнес ее туда, где сидела Лулия, кровь все еще сочилась сквозь ее рубашку. Он не нашел полотенца или тряпки, поэтому разорвал низ своей собственной туники и окунул ее в воду. Аккуратно он закатал ее рукав и промокнул глубокий порез. Лулия зашипела от ледяной температуры, отстраняясь от него.

Он пробормотал извинение и осторожно снова взял ее руку в свои. Она казалась такой маленькой. Такой хрупкой. Не было никакого способа, чтобы Лулия получала достаточно еды и питья, живя в этой пещере день за днем.

Когда он остался доволен чистотой раны, Нико оторвал еще одну полосу от своей туники, чтобы перевязать ее, завязав немного туже, чем было бы удобно. Лулия нахмурилась на него, и он не мог не усмехнуться.

Используя чистый уголок своей тряпки, он аккуратно промокнул ее лоб, стирая грязь, спекшуюся на ее коже. Молодая женщина быстро отпрянула от его прикосновения. Нико замер с вытянутой рукой, прежде чем она расслабилась с тихим вздохом. Он воспринял это как приглашение закончить свое дело.

После того как ее лицо было чистым, и Нико смог увидеть красоту, которую он знал, скрывавшуюся под грязью, он осклабился на нее. Маленькая улыбка была его наградой, и это заставило его душу светиться от гордости.

— Не трогай повязку час или два, чтобы остановить кровотечение, затем сможешь ослабить ее.

— Спасибо, — тихо сказала Лулия, и легкий румянец окрасил ее щеки в красивый розовый цвет.

— Я попрошу тебя еще раз, пожалуйста, пойдем со мной. Я ужасно себя чувствую, оставляя тебя здесь.

Она покачала головой, отказываясь встречаться с ним взглядом.

— Я не могу.

— Тогда я вернусь завтра с примочкой для твоей руки.

Нико встал и потянулся, а испуганный взгляд Лулии проследил за его движением.

— Ты не можешь!

Он поднял бровь:

— Не могу? Насколько я помню, я принц и волен делать что пожелаю.

Это принесло ему возмущенный выдох и закатывание глаз, что заставило Нико рассмеяться.

— Именно, — сказала она. — Разве ты не должен заниматься принцевскими делами?

Кривая усмешка расползлась по его лицу:

— Принцевскими делами?

Лулия безумно замахала на него рукой.

— Я не знаю, чем ты занимаешься целыми днями. Но я уверена, что у тебя есть дела поважнее, чем я.

— Я уверен, что нет.

Не дожидаясь возражений Лилии, Нико отвернулся от нее и вышел из пещеры. Он не спеша спустился обратно с горы и нашел своего коня, который был раздражен тем, как долго он был привязан и один. Нико погладил его по морде и дал ему яблоко, бормоча извинения.

Во время поездки домой он мог думать только о странной деве, которая называла пещеру домом, и о драконе, который, возможно, обитал вместе с ней.

Глава 4

После того как принц ушел, Лулия сидела на своем матрасе в оцепенении. Ее пальцы скользили по импровизированной повязке, которую он оторвал прямо от своей собственной туники. Никто, кроме ее родителей, прежде не обращался с ней с такой добротой.

Изнеможение и боль сморили ее, как обычно бывало после полнолуния, отвлекая мысли от одного принца. Натянув на себя выцветшее одеяло, Лулия провалилась в сон и увидела во сне сияющие зеленые глаза.

Легкое прикосновение к плечу заставило ее в панике размахивать руками. Нет. Его здесь не могло быть. Не сейчас.

— Эй, — успокаивающе произнес глубокий голос.

Лулия успокоилась, поняв, что это был не его голос. Проморгав свои затуманенные глаза, она увидела Нико, склонившегося над ней, с озабоченным видом. Пурпур заката подсвечивал его сзади, заставляя его темные волосы сиять. У нее возникло безумное желание убрать их с его лба, но она подавила его. Когда она поняла, который час, она нахмурилась.

— Я думала, ты сказал, что вернешься завтра.

Брови Нико нахмурились в ответ на ее хмурый взгляд.

— Так и есть, завтра.

Ох. Значит, она проспала больше суток. Это случалось не каждый раз, но она решила, что после того, как проснулась на рассвете днем ранее — плюс травма — ее телу потребовалось дополнительное время на восстановление.

Подавившись, она с трудом поднялась и потерла лицо.

— Можно мне сесть? — спросил Нико, и она кивнула в знак согласия. Он сел рядом с ней, поставив рюкзак у своих ног.

Лулия взглянула на принца и снова — опять — почувствовала смущение из-за состояния своего жилища. Ее постель и одежда были обветшалыми, волосы грязными, и у нее было только самое необходимое для выживания. В сравнении с этим Нико носил безупречную одежду из дорогого бархата, окрашенного в глубокий синий цвет. Его куртка и штаны были лишь слегка помяты из-за поездки к пещере.

Нико достал из своего мешка маленькую жестяную банку и немного бинтов и начал развязывать узел на ее руке. Она забыла ослабить повязку перед тем, как заснуть, поэтому, когда ее сняли, вся сдавленная кровь хлынула в ее пальцы, заставив их онеметь. Лулия зашипела от дискомфорта.

— Прости, — пробормотал Нико, осматривая рану. — Выглядит лучше, чем вчера, но я думаю, эта примочка поможет.

Он намазал холодную пасту на рану, но она быстро превратилась в жжение.

— Блядь! — выпалила Лулия, прежде чем успела подумать о том, чтобы следить за словами в присутствии принца. Но его губы изогнулись в усмешку.

— Ну у тебя и язычок, маленькая Лу.

— Прошу прощения, — быстро сказала она.

— Не извиняйся. Теперь я знаю, что могу говорить «блядь» сколько захочу.

Лулия улыбнулась, затем поджала губы.

— Не называй меня так.

— Что? — спросил Нико, продолжая обматывать ее руку свежим бинтом. Жжение, к счастью, отступило.

— Маленькая Лу. Звучит так, будто я ребенок.

— Справедливо, — согласился Нико, заканчивая завязывать узел и откидываясь назад, чтобы посмотреть на нее. — Как же мне тебя тогда называть?

— Как насчет моего имени?

Принц промычал, словно глубоко задумавшись.

— Лулия — прекрасное имя. Почему твои родители решили назвать тебя в честь стрекозы?

— Моя мать… — Лулия опустила голову, позволяя волосам свисать вокруг лица, чтобы спрятаться от Нико. Слезы подступили к глазам, как всегда, когда она позволяла себе вспомнить свою мать.

— Извини, если я вызвал тяжелые воспоминания, — мягко сказал принц, положив свою теплую руку на ее.

Она хотела отшатнуться от его прикосновения, но прошло так много времени с тех пор, как кто-то ее утешал, что Лулия решила насладиться этим чувством всего на мгновение.

— Все в порядке, — сказала она. — Я просто скучаю по ней.

— Я тоже потерял свою мать.

Лулия резко подняла голову и увидела, что Нико смотрит прямо перед собой, его зеленые глаза затуманены. И желание утешить его в ответ охватило ее. Она повернула руку и переплела их пальцы. Он слегка сжал ее руку и бросил на нее влажную улыбку.

— Мне было всего десять, — продолжил Нико. — А тебе?

Напряжение ушло из плеч Лулии. Королева умерла более десяти лет назад — значит, эта смерть была не на ее совести.

— Мне было семнадцать. И хотя прошло пять лет, я скучаю по ней каждый день.

— Это я прекрасно понимаю. Я иногда захожу в покои матери, вспоминая тихие мелодии, которые она напевала, и мне хочется поговорить с ней еще хоть раз. — Нико замолчал. — Пять лет назад, ты сказала. Это было…

— Дракон, — прошептала она, крепче сжимая его руку. Если ему было больно, Нико не подал виду. Они сидели вместе в тишине, пока Лулия боролась со слезами. Она не хотела снова плакать при нем. Наконец, когда ей удалось совладать с эмоциями, она глубоко вздохнула.

— Моя мать говорила, что когда впервые почувствовала мои шевеления в животе, они напомнили ей крылья стрекозы. Она начала называть меня Лулией еще до моего рождения, и имя прижилось.

Солнце продолжало садиться, пока они разговаривали, и теперь на небе зажглись звезды. Нико нахмурился, глядя на вход в пещеру.

— Мне пора возвращаться в замок, пока не стало слишком поздно. — Он широко улыбнулся ей. — Могу я сегодня убедить тебя пойти со мной?

Лулия покачала головой, слегка позабавленная его настойчивостью:

— Я же сказала, не могу уйти.

— До завтра, стрекоза. — Нико поднял их руки и легко поцеловал ее кожу. Она покраснела и отвернулась от него. Принц лишь усмехнулся, выходя из пещеры. И только когда он ушел, Лулия поняла, что он пообещал вернуться.

На следующий день она провела большую часть времени, расхаживая у входа в пещеру и ломая руки. Ее сердце бешено колотилось, пока она ждала, появится ли Нико. Часть ее надеялась, что он отстанет от нее, а другая часть отчаянно желала увидеть его снова.

Ближе к закату принц все еще не прибыл. Лулия уныло сидела на своей кровати и решила в двадцатый раз прочитать свою книгу, чтобы отвлечься от мужчины, который ворвался в ее жизнь с арбалетным болтом.

— Стрекоза?

Сердце Лулии перевернулось при звуке его голоса. Она встала и просияла улыбкой, глядя на принца, входящего в ее дом.

Глава 5

Лулия выглядела ослепительно под заходящим солнцем. Нико привык к придворным дамам, одетым по последней моде, с идеально уложенными волосами и слоем макияжа на лицах.

Не имело значения, что Лулия носила рваную одежду, что ее волосы были распущены, а лицо — без единой капли косметики. Она была одной из красивейших женщин, которых он когда-либо видел. Она вымыла волосы, и теперь они спадали свободными волнами, которые ему хотелось перебирать пальцами. И когда она улыбнулась ему… он поклялся, что его сердце на миг остановилось.

— Здравствуй, — прошептала она. — Я не знала, придешь ли ты.

— Соскучилась, стрекоза? — усмехнулся Нико.

— Нет, — быстро сказала Лулия, и легкий румянец залил ее щеки.

Он рассмеялся. В дразнении ее было что-то, без чего Нико не мог насытиться.

— Можно осмотреть твою рану? — спросил он. Это был единственный предлог, чтобы продолжать навещать ее, и ему приходилось ускользать из дворца, когда отец не обращал внимания. Честно говоря, теперь Лулия могла заботиться о ней и сама, но Нико не мог подавить желание видеть ее.

Она кивнула, и он принялся за дело: промыл рану и снова нанес примочку. Наконец он задал вопрос, который глодал его:

— Почему ты не можешь уйти?

Все тело Лулии напряглось, и она сделала глубокий дрожащий вдох.

— Я проклята, — начала она.

Руки Нико замерли на ее руке. Это было последнее, что он ожидал услышать. Он провел пальцами по ее коже, после того как завязал повязку. На месте его прикосновения выступили мурашки.

— Моя семья разозлила одного мага, и он наложил на меня проклятие. Теперь я не могу покинуть эту пещеру. Вскоре после того, как было наложено проклятие, появился дракон и убил мою мать.

Вот дерьмо. Нико почти забыл о драконе.

— Он вернется? — спросил он ее.

Лулия покачала головой:

— Нет, он появляется в полнолуние, а потом возвращается сюда на рассвете. Но после этого улетает.

— Ты знаешь, куда он уходит? — Может быть, он сможет застать дракона спящим.

— Нет.

Это прозвучало как ложь, но Нико не собирался настаивать. Она как будто сжималась в себе, и он положил руку ей на колено, мягко сжав, чтобы показать: он рядом.

— Ты здесь пять лет? — спросил он ее. Его потрясло, когда она кивнула. — И дракон тебя не трогает?

— Нет.

Однако его кое-что все еще беспокоило:

— Откуда же тогда взялась эта рана?

— Это было глупо, — Лулия опустила голову. — Я упала на острый камень.

Нико прищурился:

— И почему ты была голой, когда я пришел в первый раз?

Теперь ее взгляд метнулся к нему:

— Мне не нравится этот допрос, Ваше Высочество. Но если тебе так нужно знать — в мою пещеру никто Его сердце забилось быстрее. И от упрека, и от мысли о ее обнаженном теле. Увидит ли он ее снова в таком виде, если продолжит навещать?

Он понял, что они оба смотрят друг на друга, их ноги соприкасались.

Не продумав это до конца, Нико поднял пальцы и нежно провел по челюсти Лулии к затылку, пока его рука не погрузилась в ее мягкие волосы. Она вздохнула, слегка подавшись к нему. И Нико притянул ее до конца, прижавшись губами к ее губам.

Они оба тихо застонали, и он усилил хватку в ее волосах. Лулия вцепилась в его тунику, удерживая его рядом. Их губы и языки танцевали вместе, и Нико хотел потеряться в этой женщине. Он оттянул ее голову назад, углубляя поцелуй. Но Лулия внезапно отстранилась, создав расстояние между ними на своем тонком матрасе.

Нико позволил ей отступить, но тут же затосковал по ее близости.

— Думаю, тебе пора, — прошептала она.

— Конечно, — сказал он, прочищая горло. — Я вернусь завтра с припасами для тебя.

— Не нужно, — Лулия отказалась встречаться с ним взглядом. — Мой отец приходит раз в неделю.

— Тем не менее, я хочу.

Она не ответила ему, вместо этого обхватив себя руками. Ее стены снова воздвиглись, и Нико не хотел потерять ее доверие. Вздохнув, он встал.

— Спокойной ночи, стрекоза.

Глава 6

Ее губы долго горели после того, как Нико ушел. Лулия не могла перестать касаться пальцами призрачного следа поцелуя принца.

Когда Нико задал ей все вопросы, она сказала полуправду. Маг проклял ее, но она оставалась в пещере, потому что так было безопаснее. И для нее, и для других. Каждый месяц она приковывала себя цепями к стене, надеясь, что это удержит ее. И каждый месяц дракон все равно вырывался на свободу.

Она надеялась, что Нико не вернется. Может быть, он и не вернется, теперь, когда она отвергла его. К тому же, зачем ему грязная никчемная девушка, когда у него есть замок, полный красивых женщин?

Но мысль о том, чтобы никогда больше не увидеть Нико, причинила Лулии больше боли, чем она могла предположить.

Однако на следующий вечер принц снова осчастливил ее своим присутствием. Его оправданием было то, что ему нужно заботиться о ее ране, а затем, когда она полностью заживет, он оставит ее в покое. Плюс, ей нужны припасы, и насколько хорошим принцем он был бы на самом деле, если бы не заботился обо всех своих гражданах?

Всю ту неделю он возвращался каждый день в сумерках. Его визиты начали затягиваться, хотя он больше не пытался ее поцеловать. Лулия без особой убежденности спорила с ним каждый вечер, что он не обязан заботиться о ней. Она прекрасно справляется сама, и ее отец приносит ей припасы. Но когда Нико спросил, сколько лет ее отцу и как далеко ему приходится добираться, Лулия уступила. Потому что ее отец был уже в годах, а путь от его дома до гор занимал полдня пешком, и это не считая изнурительного подъема по тропе к пещере. Нико послал почтового голубя в дом ее отца, чтобы сообщить о переменах.

В ответном послании отец спрашивал, считает ли Лулия, что это хорошая идея. И, честно говоря, она ничуть не была уверена.

Прошла еще одна неделя. Они говорили о своем прошлом, хотя Лулия избегала или бегло касалась некоторых тем. Постепенно они садились все ближе друг к другу. Лулия рассмеялась впервые за пять лет, и рядом с принцем она чувствовала себя больше прежней собой. Он приносил ей из замка маленькие безделушки, чтобы украсить ее пространство, поскольку она по-прежнему отказывалась уйти с ним.

Каждый вечер он просил ее вернуться с ним в замок, и каждый вечер она говорила, что не может. По разным причинам. Лулия перепробовала все возможные отговорки, а он лишь придумывал очередной план, как снять ее проклятие.

Еще через неделю они сидели вместе на новом пушистом одеяле, которое принес Нико, и ели остатки королевского ужина. Даже холодными, это была лучшая еда в жизни Лулии. Она смеялась между укусами, пока принц рассказывал ей историю о том, как опозорился на тренировке днем. Он упал с лошади и его волоком протащило почти тридцать футов, прежде чем он перерезал стремена.

— Ты ранен? — спросила она, когда он закончил рассказ.

— Только моя гордость, — сказал Нико с кривой улыбкой. Но он поморщился, когда пошевелился. — И, возможно, одно место на спине.

— Дай посмотрю, — сказала Лулия, оглядываясь. — Я уверена, у меня осталась кое-какая примочка.

— Правда, не стоит беспокоиться.

Она подняла бровь, ничего не говоря, пока он не рассмеялся и не повернулся, задирая рубашку, чтобы Лулия могла лучше разглядеть мускулистую поверхность его спины.

Глубокий багровый синяк занимал треть видимой кожи. Лулия невесомо провела кончиками пальцев по ушибу. Между ними заплясали мурашки, и Нико зашипел.

— Прости, — поспешно сказала она, отдергивая руку.

— Нет, не больно, — сказал Нико. — Это… было приятно.

Не останавливаясь, чтобы подумать, Лулия наклонилась вперед и провела губами по синцу. Принц напрягся под ее прикосновением.

— Блядь, стрекоза… — Его голос был хриплым. Глубже, чем обычно.

Лулия промычала вопрос в ответ, исследуя его кожу. Она провела руками вверх к его плечам.

— Если ты продолжишь, Лулия, я больше не отвечаю за то, что сделаю дальше.

И вдруг ей стало все равно, что случится. На одно-единственное мгновение Лулия захотела жить. Она пребывала в застое пять лет, существуя в тумане смерти и депрессии, и она жаждала того, что только Нико мог ей дать.

— Тогда делай, — прошептала она.

В следующую секунду Нико развернулся, запустил одну руку в ее волосы и притянул ее так, что его губы врезались в ее губы. Их первый поцелуй был нежным, исследующим. Этот был голодным. Принц другой рукой обхватил ее подбородок, удерживая ее там, где хотел, словно боялся отпустить. В тот миг Лулия и не желала быть где-либо еще.

Она провела пальцами по его затылку и вверх в волосы, слегка поцарапав ногтями, что вызвало у него стон. Лулия непроизвольно повторила этот звук, расслабляясь в его хватке. Нико углубил поцелуй, его ладонь медленно двинулась вниз по ее челюсти и шее, через плечо, пока мягко не накрыла ее грудь.

Лулия замерла.

Нико прекратил движения, и его губы оторвались от ее губ. Оба тяжело дышали. Принц прислонился их лбами друг к другу, убирая руку с ее груди.

— Прости, — пробормотал он в крошечном пространстве между ними. — Это было бесцеремонно с моей стороны.

— Все в порядке. — Легкая дрожь в голосе выдала Лулию. Она не боялась Нико, но никогда раньше ничего такого не делала. Ее первый поцелуй случился несколько недель назад — с Нико. Трудно набраться опыта, когда живешь в пещере, а у тебя всего два посетителя — отец и он.

— Стрекоза. — Ее прозвище было молитвой на его губах. — Пожалуйста, пойдем со мной.

— Ты знаешь, что не могу, Нико, — сказала она. — Даже если бы я могла покинуть пещеру, я все равно крестьянка. Мне не место в твоем мире.

— Твое место, — сказал Нико с убежденностью. — Потому что я так говорю.

— Твой отец…

— Не важно. Я ему объясню. Он любил мою мать, он хочет того же для меня.

Слово «любовь» пронеслось в голове Лулии. Он не мог любить ее, не так ли? Это ли она чувствовала к нему?

Она подумала, что, должно быть, так.

Печаль собралась в ее глазах и стекла по лицу безмолвными слезами.

— Думаю, тебе лучше уйти, — сказала она. — И не возвращаться.

Нико отшатнулся, глядя на нее с болью, сияющей в его взгляде.

— Ты несерьезно, — сказал он.

— Серьезно. Я не хочу, чтобы ты возвращался, ваше высочество.

Они давно уже перешагнули через титулы, и это обращение превратило его выражение лица в равнодушную маску.

— Понятно. Тогда я прощаюсь с вами, мисс Лулия.

Когда он ушел, Лулия позволила себе рыдать, пока не уснула на мокром матрасе, прижимая к себе одеяло, которое принес ей Нико.

Глава 7

Прошло несколько дней с тех пор, как Нико пережил самый чертовски лучший поцелуй в своей жизни с Лулией. А потом она мгновенно прогнала его. Поначалу он волновался, что слишком торопился и ему нужно сбавить темп. Но она сказала, что не хочет, чтобы он возвращался.

В своей обиде и гневе он послушался.

Но теперь, в день полнолуния, он стал беспокоен. Тревога грызла его, и сколько бы раз он ни напоминал себе, что она прекрасно прожила пять лет и что она не его забота, это чувство не уходило.

— Черт с ним, — наконец сказал он и побежал в конюшни за лошадью. Несколько рыцарей вытаращились на него, когда он покидал город, но он приказал им продолжать подготовку по плану.

Прискакав к пещере, Нико молил богов, чтобы дракона там не оказалось, когда он прибудет.

Не было никаких признаков мерзкого зверя, когда он наконец вскарабкался в жилище Лулии, мокрый от пота и задыхающийся. Он не сразу увидел и женщину, которая должна была быть там. Пока не услышал лязг цепи в глубине пещеры.

Нико зашел дальше и замер как вкопанный, увидев, что Лулия пытается заковать свои запястья в цепи, прикрепленные к задней стене.

— Стрекоза?

Лулия ахнула, свободная рука взлетела к груди.

— Нико? — Ее голос был тихим, но его имя на ее губах доставило ему тайный трепет.

Не время.

— Что ты делаешь? — спросил он.

Ее медово-карие глаза расширились от паники, когда она уставилась на него.

— Что я делаю… Нико, какого черта ты здесь делаешь? Здесь небезопасно.

— Именно поэтому я здесь. Мне плевать, что ты говоришь, Лулия, ты поедешь со мной. Моя совесть не позволит тебе оставаться здесь, где с каждой полной луной таится опасность.

Слезы ручьями текли по ее лицу. Оно снова было грязным, как в день их первой встречи. Ее светлые волосы спутались и не были расчесаны. Она лучше следила за собой, когда он навещал ее регулярно, и Нико проклял себя за то, что послушал ее слова, а не потребность в ее глазах.

— Ты не понимаешь, — рыдала Лулия. — Мое проклятие…

Нико выругался. Это — цепь и дракон — должно быть связано с этим гребаным магом.

— Я найду способ снять его, Лулия. Клянусь тебе.

Она покачала головой:

— Не сможешь, Нико. Не сейчас. Не сегодня. Мне нужно, чтобы ты ушел, чтобы я знала, что ты в безопасности.

Но в этот раз он не уйдет так легко. Вместо этого он шагнул ближе к ней. Ее слезы потекли быстрее, рыдание сотрясло ее тело. Мгновенно Нико оказался перед ней, вытирая влагу с ее лица.

— О, стрекоза, я в порядке. Я могу позаботиться о себе.

Солнце опустилось за горизонт, залив всю пещеру оранжевым сиянием, напоминающим огонь. Глаза Лулии скользнули за его плечо, и ее всю затрясло от дрожи под его руками.

— Ты должен уйти, — сказала она, теперь в панике. — Пожалуйста, Нико, ты должен уйти⁠…

Последнее слово оборвалось стоном боли, когда она наклонилась вперед, прижимая свободную руку к груди.

— Стрекоза? — Нико отчаянно искал способ открыть другую кандалы. Но тут Лулия резко подняла голову. Ее глаза расширились, став теперь скорее оранжевыми, чем тепло-карими, а зрачки превратились в вертикальные щели. Они были почти… драконьими.

— УХОДИ! — прорычала она.

Тело Нико приказывало ему бежать, но его сердце говорило ему сначала спасти Лилию. Он потянулся к цепям, но замер, когда ее тело исказилось, а ее крик разорвал воздух. Его кровь застыла, когда он увидел чешую, прорастающую по всему ее телу. И затем ее форма начала мутировать. Ее ногти выросли в когти, а ее рука увеличилась настолько, что разорвала кандалы, охватывавшие ее запястье.

Он отступил на несколько шагов, широко раскрыв глаза, и наблюдал за трансформацией Лулии. Вскоре стало совершенно ясно, что происходит. Она была драконом, который терроризировал его королевство последние пять лет. Все вещи, которые она говорила — все подсказки — встали на свои места.

Через несколько секунд чудовище стояло перед ним, затмевая огромный размер пещеры. Могучий рев сотряс камни вокруг него, когда оно бросилось ко входу, нырнуло и взмыло в ночь.

Лошадь Нико покрылась пеной ко рту к тому времени, как он вернулся в замок. По всему городу уже вспыхнули пожары, и крики людей, не успевших эвакуироваться, пронзали его душу.

Лулия парила в небе, извергая пламя повсюду, куда могла дотянуться. Но это была не она. Нико знал ее. Это была не та женщина, в которую он влюблялся, а какой-то монстр, завладевший ее телом.

Он побежал к замку, думая, что сможет привлечь ее на парапет, как в прошлом месяце. Нико нужно было остановить это. Он должен был. Ради всеобщего блага.

Взбегая по лестнице, он выскочил на стену как раз вовремя, чтобы увидеть огромный янтарный глаз, уставившийся на рыцарей, которые тряслись от страха. Один из его людей поднял лук.

— Нет! — закричал Нико, бросаясь к ним и обнажая меч.

С тетивы сорвалась стрела. Инстинктивно Нико полоснул по воздуху, отбив оружие до того, как оно смогло достичь цели. Все мужчины уставились на него в неверии. Он не мог их винить. Пять лет его единственной целью было убить этого зверя, и теперь он защищал его?

— Поверьте мне! — сказал он своим людям, прежде чем повернуться к дракону.

Он вложил меч в ножны и поднял руки, показывая, что безоружен. Осторожно он подошел к краю стены и ступил на каменный выступ. Дракон парил, наблюдая за ним.

— Лулия, — взмолился он. — Это я. Это Нико. Ты знаешь меня.

Искра узнавания вспыхнула в ее глазах, и надежда загорелась в его душе.

— Да, вот так. Хорошая девочка, — продолжил он. — Пожалуйста, стрекоза. Мне нужно, чтобы ты остановилась. Иди домой, и мы все уладим. Вместе.

Нико, возможно, вообразил это, но борьба, казалось, вытекла из нее. Она выглядела готовой развернуться и улететь, если бы не арбалетный болт, летящий в ее грудь.

— Нет. — Это слово было не более чем выдохом, потому что он слишком поздно заметил оружие. Он с ужасом смотрел, как смертоносная стрела летит к сердцу Лулии, а затем просто отскочила от ее чешуи.

Внутри него разверзлась крошечная пропасть облегчения, пока дракон не зарычал и не изверг пламя в замок. Все люди пригнулись за каменным выступом, а Лулия улетела прочь в ночь. Быстрая проверка показала, что все его рыцари живы и невредимы, кроме мелких ожогов, а затем он уже бежал обратно к конюшням.

Нико и его лошадь преследовали Лулию далеко за полночь. По прошествии времени она опускалась все ниже, пока ее брюхо не начало задевать верхушки деревьев. В конце концов она рухнула на поляну, и там он нашел ее — тяжело дышащую, дым, вьющийся из ноздрей. Изможденную.

Спрыгнув с лошади, Нико осторожно приблизился к ней. Ее большие глаза были открыты, наблюдая за ним. Удивление промелькнуло в нем, когда она позволила ему приблизиться без каких-либо признаков возмездия или страха.

Он осторожно положил руку на ее морду, и ее глаза закрылись, а что-то похожее на мурлыканье прокатилось по ней. Ее чешуя излучала интенсивное тепло, которое успокаивало, а не обжигало.

До рассвета они оставались в таком положении. Нико утешал ее и шептал слова ободрения, и Лулия позволяла ему.

Когда взошло солнце, произошла обратная — менее болезненная — трансформация, и обнаженная Лулия лежала в его объятиях, рыдая.

Нико легко поднял ее на руки, не говоря ни слова, и сел на своего коня, держа ее близко и прикрывая настолько, насколько это было возможно. Он преодолел весь подъем на гору, неся ее, и они сидели на ее тонком матрасе несколько часов. Он гладил ее волосы, пока она плакала, пока не уснула, и Нико гадал, что ему делать дальше.

Движение у него на коленях разбудило Нико. Он не заметил, как заснул. Лулия все еще была глубоко в забытьи, ее лоб был изборожден хмурой складкой, а ее конечности подергивались.

— Нет, — бормотала она. — Пожалуйста. Пожалуйста.

Кошмар держал ее в своих когтях. Нико слегка убрал волосы с ее лица и наклонился к ее уху.

— Просыпайся, стрекоза. Ты в безопасности.

Медленно ее веки затрепетали, и она посмотрела на него в замешательстве.

— Тебе приснился кошмар. — Он продолжал перебирать пальцами ее волосы.

— Что… случилось? — Голос Лулии был хриплым.

— Ты не помнишь?

Она покачала головой.

— Я помню только обрывки и размытые образы, когда я… — Внезапно она оборвала себя.

— Дракон, — закончил он.

Страх вспыхнул за ее глазами — снова ставшими нормальными тепло-карими — когда ее тело замерло в его хватке.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, стрекоза, — взмолился он.

— Как? — неуверенно спросила она.

— Словно ты боишься меня.

Ее рот открылся, затем закрылся. Она боялась его. Осознание укололо сильнее, чем он ожидал.

— Я думала, что когда ты узнаешь, — прошептала Лулия, — ты захочешь убить меня. — Румянец расцвел на ее щеках, и она отвела взгляд. — К тому же, я не хотела, чтобы ты думал обо мне иначе.

Нико не мог винить ее за такую реакцию. За последние пять лет он стал фанатиком в своей миссии убить дракона. Черт возьми, он даже был единственным, кто…

— Я ранил тебя, — прошептал он в ужасе. Его кончики пальцев прошлись по шраму на ее плече. — Это я сделал это с тобой.

— Но ты исправил это, — рука Лулии легла поверх его. — И ты остался со мной. Ты напомнил мне, кем я была до того, как все это началось.

— Стрекоза, мне так жаль.

— Это уже прощено. — Ее маленькая улыбка стала его гибелью.

Наклонившись над ней, Нико провел губами по ее губам. Он хотел, чтобы это был ее выбор. Он причинил ей боль. Она боялась его.

Боги, как же он надеялся, что она хочет его так же сильно, как он хочет ее.

А затем она поцеловала его в ответ, и он вздохнул облегчением прямо ей в рот. Нико переместил руку ей на затылок, прижимая ближе, слегка опасаясь, что она убежит. Но их языки танцевали вместе, а руки Лулии бродили по его груди и спине, наконец добравшись до завязок на его тунике. Ловко она развязала их, и Нико слегка отстранился.

— Мы не обязаны это делать, — прошептал он.

— Я хочу.

Взгляд ее глаз был полон желания, и Нико не выносил даже крошечного расстояния между ними. Он сократил его, целуя ее шею и челюсть, затем покусывая мочку уха. Когда завязки были развязаны, он снял рубашку, наслаждаясь ощущением ее рук на своей голой коже.

Он перекатил их на кровать, и его рука скользнула вниз по хрупкому телу Лулии. Она застонала, вцепившись ему в плечи.

Нико поцелуями спускался вниз по ее телу — благодарный за отсутствие одежды — втянув сосок в рот и кружа по нему языком. Ее вздох придал ему смелости, и он защипнул другой сосок пальцами. Продолжая спускаться, Лулия схватила его за волосы, когда он добрался до ее центра. Приподняв бровь, он взглянул на нее.

— Я… я никогда… — Ее лицо было прекрасно раскрасневшимся, грудь вздымалась с каждым прерывистым вдохом.

— Мне нужно искупить вину за то, что я причинил тебе боль, стрекоза. Пожалуйста, позволь мне.

Она кивнула. Не отрывая глаз, Нико провел языком вверх по ее влажному центру. Они оба застонали, и голова Лулии откинулась назад. Принц пожирал ее, введя два пальца и сгибая их, пока ее стенки не сжались вокруг него, и Лулия не задрожала под ним.

Помогая ей спуститься с оргазма, Нико одной рукой расстегнул штаны и поместил себя у ее входа.

— Так нормально? — спросил он ее. Лулия снова кивнула. — Мне нужно, чтобы ты сказала это, стрекоза.

— Я хочу тебя, Нико.

Ему пришлось сдержаться, чтобы не вонзиться в нее так, как ему хотелось — напоминая себе, что она девственница. Медленно, дюйм за дюймом, Нико погрузился в ее тепло. Лулия иногда морщилась и держала глаза плотно закрытыми.

— Дыши, любовь, — сказал он, и она резко вдохнула.

Нико кружил большим пальцем вокруг ее клитора. Когда она непристойно застонала, его член дернулся внутри нее. Он не мог ждать дольше и начал двигаться в ней. Когда Лулия, казалось, начала получать удовольствие и не чувствовала боли, он увеличил темп. Он схватил ее за запястья, прижав их над головой одной рукой, в то время как другой сжал ее бедро, чтобы удерживать на месте.

Покалывание началось у основания его позвоночника. Лулия тяжело дышала и стонала, отвечая на каждый его толчок.

— Кончай со мной, Лулия. — Он произнес эти слова сквозь стиснутые зубы.

Долгий, глубокий стон сорвался с ее горла, когда она рухнула за грань, и Нико последовал за ней вскоре после этого, вонзившись в нее в последний раз. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Лулия застенчиво улыбнулась ему, и он ответил своей собственной улыбкой.

— Это было… — сказала она.

— Это было, — сказал он, убирая пряди волос с ее лба.

Выражение лица Лулии внезапно стало серьезным.

— Есть кое-что, что тебе нужно знать.

Глава 8

После того как Нико очистил ее и они оба оделись, Лулия нервно теребила пальцы. Теплая мозолистая ладонь Нико остановила ее движения.

— Я никуда не ухожу, стрекоза. Ты можешь рассказать мне все что угодно.

Сделав глубокий, укрепляющий вдох, она рассказала ему настоящую историю.

— Я сказала правду, когда говорила, что маг проклял меня пять лет назад. Он однажды явился в коттедж моих родителей просить моей руки. Мне было всего семнадцать, а он был по крайней мере вдвое старше. Мы все отвергли его предложение. Это привело его в ярость, и когда он ушел, то наложил на меня проклятие. Сначала ничего не случилось, но когда следующей неделе взошла полная луна…

Ее тело тряслось от воспоминания, и Нико сжал ее руку, давая понять, что он рядом с ней.

— Я превратилась в первый раз. Я была внутри и разрушила дом. Мой отец ушел по делам — в доме были только я и моя мать. Крыша рухнула, и она… ее раздавило обломками. Я улетела, не понимая, что случилось. Дракон устроил себе логово здесь, в пещере, а когда следующим рассветом я снова стала человеком, я ничего не помнила — ни что произошло, ни где я, — только то, что я была голой и обессиленной. Я просидела здесь три дня, пока меня не нашел отец. Он сложил кусочки воедино и рассказал мне о матери. Мы оба решили, что мне лучше остаться здесь.

— Так что я могу покинуть пещеру, но я выбираю не делать этого. Это слишком опасно — быть рядом с другими. И мне стыдно за то, что я натворила.

Горячие слезы защипали глаза, и Лулия позволила им упасть. Это был не первый раз, когда она плакала о своей участи и о людях, которых убила, и не последний.

Нико пальцем под подбородком повернул ее лицо вверх и вытер слезы с ее щек.

— Тогда нам нужно найти этого мага и заставить его снять проклятие.

— Он приходит проведать меня время от времени. Обычно ночью после… но не каждый раз. Он спрашивает, передумала ли я выходить за него замуж, обещая снять проклятие после свадьбы, но я каждый раз отказываю. В последнее время он приходит все чаще. Думаю, он чувствует, что я сдаюсь. Груз жизней, которые я забрала, тяжело давит на меня, и он знает это.

Слезы потекли быстрее, и она уставилась в сочувствующие зеленые глаза.

— Я очень близка к тому, чтобы сказать «да», Нико. Я не хочу такой жизни, но и эту я больше не могу жить.

— Ты не можешь выйти за него, — сказал он, взяв ее лицо в свои ладони. Его интенсивный взгляд вонзился в нее. — Я не позволю тебе этого сделать.

Она накрыла его руки своими и вздохнула.

— Я не знаю, что еще делать. Каждый месяц одно и то же. Цепи не могут удержать меня. Ты ничего не можешь сделать, кроме как позволить мне выйти за мага или… или убить меня.

Краска отлила от его лица.

— Я никогда больше не причиню тебе боль, стрекоза. — Он замолчал, взвешивая свои следующие слова. — Похоже, я безумно влюбился в тебя.

Барабанная дробь поселилась в груди Лулии. Нико — принц — любил ее.

Нико ярко улыбнулся, а затем нежно поцеловал ее в губы.

— Ты забываешь об одном варианте, — сказал он, и надежда сияла на его лице.

Лулия нахмурилась в замешательстве.

— Проклятие может быть снято, если маг, который его наложил, умрет.

План был рискованным. Лулия была почти уверена, что маг явится этой ночью — прошло уже несколько лун с его последнего «визита», а он любил быть рядом, когда она была наиболее уязвима. Нико планировал спрятаться в пещере, и задачей Лулии было играть роль приманки. Затем принц убьет мага, и проклятие падет.

Она переживала за них обоих, но если это может избавить ее от необходимости выходить за этого мерзкого человека… попытка стоила того.

Как и ожидалось, ближе к полуночи, когда Лулия почти спала, знакомый смех эхом разнесся у входа в пещеру. Лед пробежал по ее венам при этом звуке. Пять лет — и она так и не привыкла к нему.

— Ну-ну, — глубокий голос отразился от каменных стен. — Бедная маленькая дева снова плачет на ночь глядя?

— Оставь меня в покое, Аделор, — устало сказала Лулия. Потому что это было то, что она всегда говорила — не то чтобы он слушал, — но она не могла выдать, что Нико здесь.

— И с какой стати мне это делать?

Убывающий лунный свет падал на него — мужчину под сорок, с блестящими темными волосами до плеч. Бледная кожа отражала свет, в то время как абсолютно черные глаза поглощали его. Хищная улыбка искажала его лицо. Одежда, как всегда, была дорогой и безупречной.

Когда он присел на корточки рядом с ней, запах серы окатил ее — остаточный эффект темной магии.

— Просто сдайся, маленькое пламя, — пропел он. — Скажи, что будешь моей.

— Никогда, — поклялась Лулия.

Он наклонил голову, разглядывая ее, а затем нахмурился.

— Что-то изменилось.

Страх Лулии утроился, и она заставила свое лицо оставаться спокойным и бесстрастным.

— Я не знаю, о чем ты…

Палец Аделора коснулся ее губ, заставляя замолчать. Отвращение от его прикосновения заставило ее дрожать.

— Здесь был другой мужчина. И он испортил тебя. — Чистая ярость очерчивала его слова.

Она вскочила на ноги и попятилась.

— Нет, я… я никогда⁠…

— Лгунья! — закричал маг, оранжевая магия искрилась на кончиках его пальцев.

Звук вынимаемого из ножен меча раздался за ее спиной, и Лулия обернулась, увидев Нико, крадущегося к магу. Он направил клинок на Аделора.

— Ты снимешь с нее проклятие.

Аделор только рассмеялся, глядя на Лулию:

— Думаешь, принц Сейаши способен победить меня?

Нико бросился на него, размахивая большим мечом, но Аделор парировал взмахом руки. Магия стремительно вытекла из него, отбросив принца назад. В руке Нико на мгновение появился нож, и он метнул его в мага. Аделор снова легко сбил оружие в воздухе. Оно с грохотом упало к ногам Лулии. Дрожа, она подняла его и прижала к груди, наблюдая за битвой и не зная, как помочь.

Серебристая сталь и оранжевая магия вспыхивали снова и снова, пока двое мужчин сражались. Нико несколько раз крякнул, но не дрогнул. Через несколько минут он выглядел уставшим, в то время как Аделор даже не вспотел, и каждый волосок был на месте.

Во время битвы они развернулись так, что маг оказался спиной к Лулии. Нико взглянул на нее, и она увидела это — он собирался сделать что-то безрассудное, чтобы спасти ее.

Она не могла позволить ему отдать свою жизнь за ее. Королевство нуждалось в нем. Лулия была никем. Более того, возможно, они бы даже возрадовались ее смерти.

И она подкралась за спину Аделора, который насмехался над Нико и пытался спровоцировать его на глупый поступок. Но Лулия — маленькая и легкая на ногу — плыла к магу почти как ее тезка-стрекоза. И когда она оказалась прямо за ним, она вонзила кинжал ему в позвоночник ни на секунду не задумываясь и не сожалея.

Аделор закричал и упал на колени. Магия вырвалась из-за его спины и вцепилась в запястье Лулии с глубоким жгучим ощущением. Она зашипела, когда магия пульсировала, удерживая ее привязанной к кинжалу. Нико бросился вперед, рубя мечом, и затем голова мага откатилась от них прочь.

Оранжевая магия исчезла. На пещеру опустилась тишина.

Затем огонь воспламенился в груди Лулии. Она закричала и схватилась за свое сердце, которое, несомненно, умирало. Нико был рядом, кричал на нее, но боль была слишком сильна, чтобы она могла разобрать его слова. Очень медленно она начала ослабевать, и то чешуйчатое присутствие, которое она обычно ощущала обернутым вокруг ее души, исчезло. Снова на руках Нико, она с благоговением посмотрела на него.

— У нас получилось, — прошептала она. — Его больше нет.

— Ты свободна.

Свободна.

Глава 9

После смерти Аделора Лулия покинула пещеру без единой жалобы. Нико, однако, чувствовал ее нервозность по пути обратно в замок — по тому, как она ерзала и не произносила ни слова.

Когда они прибыли, они сразу же направились в покои его отца, где он объявил, что Лулия избавила мир от мага-убийцы и дракона. Ее приняли в замке с распростертыми объятиями, выделили собственные покои, новую одежду, горничную и все, о чем она только могла попросить.

Нико навестил ее, когда она ела еду — достаточную для троих мужчин, — и понял, что она чувствует себя подавленной, но ему нужно было спросить ее сейчас, пока никто не прознал об их отношениях.

И он преклонил колено перед ее стулом, в то время как она откусывала кусочек пирожного. Стирая сахарную пудру с ее подбородка, он улыбнулся, глядя на эту удивительную женщину.

— Лулия, ты выйдешь за меня замуж?

Она перестала жевать, затем поперхнулась и закашлялась. Он мягко похлопал ее по спине, пока она не успокоилась.

— Но… — начала она.

— Я уже говорил с отцом. Поначалу он сопротивлялся, но когда я напомнил ему о любви, которую он разделял с моей матерью, и о том, что я нашел то же самое с тобой, он дал нам свое благословение.

Лулия уставилась на него с открытым ртом, затем хихикнула. Это был самый беззаботный звук, который он когда-либо слышал от нее.

— Я ничего не знаю о том, как быть принцессой, — сказала она.

Нико усмехнулся:

— К твоему счастью, я не лучший принц. Я имею в виду, я даже не смог убить дракона.

Они оба улыбнулись, и Нико переплел их пальцы.

— Итак… — рискнул он.

— Да, — выдохнула она. — Я выйду за тебя, Нико.

Затем он целовал ее, пробуя сладкий марципан на ее языке, и они потерялись друг в друге на остаток ночи.

Они поженились при свете следующей полной луны.

Невеста Нико была видением в белом: ее платье из мерцающей чешуи напоминало крыло стрекозы. Со слезами на глазах он не мог оторвать взгляда от Лулии, идущей к нему по проходу.

Позади него отец хлопнул его по плечу и наклонился:

— Она прекрасна, сын. Твоя мать гордилась бы тобой.

Они произнесли друг другу клятвы, скрепив их поцелуем, и убежали в ночь.

Нико ждал их оседланный конь, и он увлек Лулию в глубокий поцелуй, прежде чем они сели на коня и галопом выехали из города.

Он привел их в лес, где слышны были только сверчки и шелест листьев. Они легли на поляне, рядом, и Нико держал ее за руку.

Впервые за пять лет Лулия смотрела на полную луну как человек, а не как дракон. Но Нико смотрел на нее. Благоговение и покой, которые он нашел на ее лице, делали его душу счастливой. Она делала его счастливым.

Мимо них пролетела стрекоза, на мгновение приземлившись на их соединенные руки. Они оба молча смотрели на насекомое, его перламутровые крылья мерцали в лунном свете. Затем она улетела так же быстро, как и прилетела.

Лулия — его собственная стрекоза — весело рассмеялась, и это был лучший звук, который Нико когда-либо слышал.

Конец

Да Здравствует Королева

Деми Клорисса

О книге

Два королевства заключают мирный договор, и принцессу Блайт отправляют в соседние земли. Ей предстоит стать королевой и начать все с чистого листа, однако жизнь в Клерво приносит лишь разочарование.

Вокруг одни чужаки, и единственным утешением для нее становится шут. Король приказал ему развлекать себя, но шуту куда больше нравится смешить королеву. В последнюю ночь свадебных торжеств именно он исцеляет ее израненную душу.

Когда становится ясно, что король никогда не изменится, в ход идет кровавый план, который навсегда перекроит карту королевства. И цена уже не имеет значения.

Кто останется в живых и взойдет на престол, когда сталь столкнется с короной?

Предупреждение о содержании: откровенные сексуальные сцены, ксенофобия, мизогиния, а также жестокость и насилие.

Тропы:

Королева и шут

У него подведены глаза

Скандалы и тайны

Долг или чувства

Слишком тугой корсет

«К чёрту всё»

Канал: Inferno Books

Пролог

Танец между придворным шутом и Блайт Синнетт всегда начинался с долгих, затяжных взглядов и едва заметных усмешек, понятных только им двоим. Они кружили друг вокруг друга, не смея пересечь черту, прочерченную на песке. Он, затерянный в безумии своего низкого положения, развлекал короля. Она, восседая на чужом троне, страдала от одиночества, разрываясь между жгучим желанием обладать невозможным и отчаянной необходимостью защитить свое королевство.

Однако по ночам, когда затихал двор и пустели коридоры, шут сам искал встречи с ней. Смытый грим и шутовской колпак с бубенцами оставались в прошлом. Перед ней появлялся статный, крепкий мужчина, который жаждал услышать ее смех.

Но на самом деле он ждал от нее совсем других звуков. И Блайт это знала.

Она знала, какими долгими и тяжелыми могут быть стоны, затерянные в ночной тишине. И все же она не могла, просто не имела права отдать себя ему.

Не сейчас.

Не тогда, когда звон свадебных колоколов еще стоял в воздухе, а чернила на мирном договоре, над которым так старался ее отец, еще не успели просохнуть.

И все же он продолжал преследовать Блайт. Он был неумолим, хотя прекрасно знал цену. На кону стояла не просто его голова, но и жизни тех, кому он служил. Шут смотрел на нее глазами, напоминавшими бушующий синий океан, глубокий и опасный. Он видел не просто ее тело, а смотрел в самую душу. И это кружило голову.

В мимолетные часы затишья или в разгар шумных, утомительных празднеств шут осторожно выпытывал у нее тайны. Он словно снимал с нее слой за слоем одежды, обнажая душу и упиваясь этим. Его случайные, мимолетные прикосновения длились гораздо дольше дозволенного, а расстояние между ними стремительно сокращалось, пока приближался финальный бал в честь ее свадьбы. В эту ночь напряжение в воздухе накалилось до предела. Блайт чувствовала, как их неумолимо тянет друг к другу, и дело шло не просто к искре, а к настоящему взрыву.

Глава 1

Резкий треск раздался из швов корсета Блайт, когда Эдвина туго намотала шнуры на кулаки и рванула их на себя. Жесткие косточки и лен въелись в округлые бедра, утягивая талию до неправдоподобно малых размеров.

— Боги, Эдвина, — пробормотала Блайт, ловя ртом воздух и цепляясь руками за железное изножье кровати. — Мне вообще-то еще дышать нужно.

— Прошу прощения, — шумно выдохнула служанка, вытирая лоб, — но в Клерво все женщины утягиваются именно так.

— И почему они все так жаждут пыток? — спросила Блайт через плечо, выпрямляясь.

Пальцы потянули за кружевной край лифа, надеясь, что платье удержит готовую выпрыгнуть грудь.

— И почему мы не можем носить платья из хлопка и кружева?

— Сама знаешь почему.

Пройдя мимо бархатной кушетки, на которую было брошено нежно-голубое платье, Блайт уставилась на последнее из новых нарядов, которыми завалил ее муж. Это было молчаливое требование носить то, что подобает. Тяжелый шелк, искусная золотая вышивка ручной работы, но какое же оно было тесное, сковывающее движения.

«Подарок, — сказал он ей, когда в комнату занесли сундук. — Пока твой живот еще не округлился».

Но ни того, ни другого так и не случилось — ни самого процесса, ни ребенка. Не то чтобы она горела желанием повторить их первую брачную ночь или те несколько раз после нее.

— Это не местная…

Блайт резко повернулась на каблуках к недовольной служанке, перебивая ее на полуслове:

— Местная мода. Знаю. Но в Кирмире я хотя бы могла согнуться…

— А здесь ты больше не девчонка из того замка, Блайт. Ты жена…

— И королева. Разве я не могу просто сама выбирать, что мне носить?

Лицо служанки помрачнело еще сильнее.

— Вот ради этого твой отец и отправил меня с тобой. Чтобы выбить из твоей головы все эти глупости.

— Боже упаси, — простонала Блайт и рухнула на кушетку прямо рядом с платьем, уткнувшись лицом в сгиб локтя. — И зачем только учителя тратили на меня время, если мне теперь и подумать ни о чем нельзя.

— Ты же знаешь, что мирный договор между твоим отцом и королем держится на честном слове…

— И как этот договор спасает мой несчастный народ? — язвительно перебила она. — Уверена, сундуки с золотом, которые отец отправил в качестве приданого, изрядно смягчили удар…

В грудь ей прилетела подушка с оборками, заставив выбраться из своего кокона. Из него явилась вовсе не прекрасная бабочка, а какое-то недоразвитое существо, состоящее из туго затянутых шнурков и растрепанных кудрей. Эдвина стояла над ней, уперев руки в бока.

— Отец отправил тебя сюда укреплять мир, а не разрушать его. Теперь у тебя есть муж…

— Который заваливает меня безделушками и платьями, но упрямо отвергает любые просьбы поприсутствовать на советах с его министрами? Или, что еще хуже, не позволяет отправить отцу ни единого письма, не прочитав его лично? Он похлопал меня по голове и велел заняться более важными вещами, например, совершенствовать навыки в вышивании, Эдвина. В вышивании! — Блайт в сердцах всплеснула руками. — Какая же я была дура, раз надеялась, что все сложится иначе. Но я остаюсь здесь, в этой удушающей атмосфере и одиночестве только потому, что дала обещание.

Полная противоположность ему. Шут только и жаждал узнать, как устроен ее разум и о чем она думает.

Служанка тихо вздохнула и отвела взгляд.

— Блайт, это…

— Правда, Эдвина, — отрезала она с ноткой злости и грустной покорности. Палец Блайт подцепил шнуровку лифа, ковыряя торчащие нитки. Чуть тише она повторила: — Это правда.

Блайт догадалась, что недовольная гримаса на лице Эдвины смягчилась — так бывало всегда, стоило принцессе выказать хоть каплю искренней боли. Дело было не в том, что служанка не хотела слушать ее жалобы, просто в ней побеждало желание утешить свою подопечную. Эдвина была для нее больше чем прислугой. Она заменила Блайт мать, которую та потеряла в десять лет из-за шальной стрелы и загнившей раны. Но Блайт больше не была той потерянной маленькой девочкой. Теперь она взрослая женщина, ей уже двадцать четыре.

Эдвина присела рядом на кушетку и убрала ее руки от кружева, не давая дальше рвать нитки. Блайт опустила взгляд на державшие ее старые, покрытые морщинами ладони.

— Такова супружеская жизнь, девочка моя. Ты ведь знала, что это брак не по любви, а ради власти.

— Мечтать-то мне никто не запрещал.

— Мечтают девочки, Блайт. А женщины этой властью пользуются.

— Значит, мне суждена жизнь без единого удовольствия, — с долей драматизма провозгласила она.

— И что ты вообще знаешь об удовольствиях?

«Пока ничего, — хотела ответить Блайт. — Совершенно ничего».

Король не был жестоким, но не был и нежным. Обычно всё заканчивалось в один миг — вспышкой резкой боли и глухим урчанием, после чего она оставалась наедине со своим разочарованием и ноющей тоской по чему-то большему. В ее мыслях вдруг возник взгляд пристальных, неотрывно смотрящих глаз, и вдоль позвоночника пробежала дрожь, будто от прикосновения, которое даже не коснулось голой кожи.

«Думаешь обо мне?» — прошептал в голове призрак низкого, хриплого голоса.

Блайт резко выпрямилась и помотала головой — не для того, чтобы прогнать этот голос, а отвечая на повисший вопрос Эдвины. Та самая морщинистая ладонь легла ей на щеку, заставляя повернуться. Внимательный взгляд служанки скользнул по веснушкам на лице Блайт. На уме у Эдвины явно что-то было. Блайт видела это по ее плотно сжатым губам и нахмуренным бровям. Пожалуй, всё дело было в этом особенном взгляде. В нем таился секрет — тайна, которой служанка явно не собиралась делиться.

— Что такое?

— Ничего. Совершенно ничего, — быстро ответила Эдвина, отводя глаза. — Идем, девочка моя. Нужно что-то сделать с твоими волосами.

Блайт потянулась к растрепанным каштановым кудрям и съехавшей набок ленте.

— Это последняя ночь празднеств. Не нужно так усердствовать.

— Что ж, его величество считает иначе.

— И чего же потребовал его величество?

Служанка похлопала ее по щеке и поднялась, не глядя на нее.

— Что он сделал, Эдвина?

— Разве он тебе не сказал?

Блайт стиснула зубы так, что они скрипнули, и процедила с чистым сарказмом:

— Ну разумеется. Он ведь всё мне рассказывает.

— Вот и хорошо, — рассеянно отозвалась Эдвина. Она сняла платье с кушетки и повернулась. — Не хотелось бы, чтобы лебеди тебя напугали.

Блайт выпрямилась и прищурилась:

— Каких еще лебедей?

Глава 2

Тайный, узкий коридор, соединявший два королевских крыла, был пуст, но не беззвучен. Чем ближе Блайт подходила к украшенной позолотой двери, что вела в огромный тронный зал, тем громче становился шум. Лютни и выводящие рулады певцы затягивали нежные, волнующие мелодии. Впрочем, ненадолго — ближе к ночи песни станут куда более непристойными и оглушительными. Тихие голоса и смех переплетались со словами куплетов. До двери оставалось всего ничего, но она замерла у самой щелки, наблюдая, как легко люди там общаются, как строят глазки и смеются. Не то чтобы сама она этого не умела, просто они были неотъемлемой частью этого замка, его плотью и кровью.

А она была здесь чужачкой, белой вороной.

— Собираешься входить, жена? — раздался сзади голос короля.

Их отдельные покои находились буквально в нескольких метрах друг от друга, но он ни разу не постучал в ее дверь, чтобы поинтересоваться ее делами или спросить совета, как она того ожидала. Или, что еще лучше, пригласить ее к себе. Всё, что он делал — ворчал на нее во время трапез и покупал ей платья.

Блайт повернулась, сцепив пальцы за спиной. Опрятно подстриженный, бородатый король был вполне обычного роста, телосложения и внешности. Он не был уродом или рябым от оспы, как она когда-то боялась, — обычный мужчина с проницательным взглядом. Его лоб венчала корона из потертого золота с рубинами. У нее же короны не было. Не в этом королевстве. Королева по имени, по титулу, но только не по золоту.

— Думаю, да, — сухо ответила Блайт. — Набираюсь духу, как видишь.

Он окинул ее оценивающим взглядом, опустив глаза ниже.

— Ты…

— Да?

В груди вспыхнул огонек надежды. Комплимент, хоть одно доброе слово. Что угодно.

— Выглядишь как подобает, но ты так и не округлилась моим сыном, как я надеялся.

Надежда оборвалась, словно воробей, подстреленный стрелой — резко и оглушительно.

У Блайт не хватило духу сказать ему, что большинство купленных им платьев едва натягивались на ее мягкий живот — не из-за ребенка, а просто из-за особенностей ее фигуры. С самого приезда в Клерво у нее не было ни единой задержки. Она поджала губы, а рука сама опустилась на сковывающий ее корсет. Ей отчаянно хотелось сбежать от этого разговора.

— Не стоит беспокоиться, сир…

— И твой отец, и мой собственный лекарь заверили меня, что ты плодовита, — перебил король, резко выделив последнее слово голосом. — И наш брак скреплен в постели.

— Чтобы это принесло плоды, сир, нужно делать чуть больше, чем просто похлопывать меня по голове, — пробормотала она, помрачнев.

— Прошу прощения?

— Я сказала…

Звон бубенцов оборвал ее на полуслове, заставив вену на шее Блайт испуганно забиться.

Две большие ладони в шрамах медленно и как-то пугающе легли на плечи королевского колета. А затем, словно выпущенный из катапульты, из-за его спины выпрыгнул шут. Первым, что увидела Блайт, был трехрогий красно-золотой колпак, примявший копну темных кудрей у него на лбу. Полосатый колет сидел на его мускулистом теле так плотно, будто был сшит на человека поменьше. Подведенные сурьмой глаза казались двумя черными ромбами, а губы были испачканы багровым гримом. И все же этот макияж ничуть не портил его поразительные черты лица, а скорее подчеркивал мягкий изгиб губ и выделял серебристо-зеленые искорки в синих глазах.

— Сир, — пропел шут, утыкаясь подбородком ему в плечо. — Что мне сделать для вас сегодня вечером?

Король расплылся в улыбке — его появление обрадовало его куда больше, чем вид собственной жены.

— Развлекай, шут.

— А что же делать нашей королеве?

Король скользнул взглядом по Блайт и отвернулся.

— То, что от нее требуется.

— Как скучно, — протянул шут, театрально нахмурившись.

Блайт едва сдержала желание скорчить ему рожицу в ответ. Это была та самая черта, которую она не могла пересечь, как бы сильно ей ни хотелось. Король сейчас мог казаться относительно мягким и сдержанным, но он станет яростным и мстительным, если узнает, что кто-то другой пробрался в ее постель. В его королевстве чистота и верность шли рука об руку. И все же королева ловила себя на том, что представляет эти разводы сурьмы вокруг глаз и рельефные мышцы, напрягающиеся, когда он ложится на нее. Шут, словно прочитав ее мысли, приподнял бровь. Король наклонился, небрежно мазнул поцелуем по ее щеке и скользнул за дверь, исчезая в тронном зале, откуда тут же донеслись шумные приветствия и пьяные выкрики.

— Его любят, — пробормотала Блайт, глядя на закрывшуюся дверь и стирая поцелуй со щеки.

Палец подцепил её подбородок, отворачивая от двери.

— Не все, — отозвался шут. От его певучего голоса не осталось и следа, его сменил низкий, хриплый рокот. — Ты его не любишь.

— Люблю.

Шут наклонился ближе и прошептал:

— Лгунья.

Блайт сжала кулаки, сдерживая порыв потянуться к нему. Он был золотым миражом, стоило её пальцам — не говоря уже о губах — коснуться его кожи, как он исчез бы. Она сделала шаг назад, но он последовал за ней, загоняя в тёмный, окутанный тенями угол. Её спина упёрлась в каменную стену, но он не отступал, пока бубенцы на его колпаке не блеснули в полумраке, словно золотые сферы, скрытые тьмой. В его взгляде не было злобы — лишь нежность, которая раньше казалась ей плодом собственного воображения.

Его ладонь скользнула по стене и замерла у самого её лица.

— Ты грустишь.

— Вовсе нет, — сухо отрезала Блайт.

— Грустишь.

— Откуда тебе знать?

Его вторая рука оторвалась от стены и зависла над бешено бьющейся жилкой на её шее. Он едва ощутимо мазнул по чувствительной коже, а затем опустил руку. Большим пальцем он потирал подушечки остальных пальцев — как раз там, где коснулся её, словно всё ещё чувствовал тепло её кожи.

— Я знаю тебя.

— Ты не можешь знать меня, шут.

— Но я бы очень этого хотел, — прошептал он, едва шевеля губами.

— Мою постель или меня саму?

Этот вопрос, похоже, ошеломил его, и между его бровями залегла глубокая складка.

— А если я скажу, что тебя, что ты ответишь?

У неё вырвался смешок, тихий, как взмах крыльев. Подушечкой большого пальца она разгладила эту морщинку на его лбу, чувствуя, как расслабляются напряжённые мышцы, и не в силах оторвать взгляд от его лица. Глаза шута окружали лучики от смеха, на щеках темнела едва заметная щетина, а нижнюю губу пересекал странный шрам. Она впервые коснулась его сама, без всякого повода со стороны.

— Я скажу, что лжец здесь ты. Ведь мы — и моё королевство — обречены, если позволим чему-то вырасти между нами.

Он наклонился — не вваливаясь в её личное пространство, а словно деликатно стучась, умоляя впустить его. Его губы зависли у её лба, и тёплое дыхание коснулось лица, когда он произнёс:

— Или это могло бы сотворить нечто волшебное?

Громкий хохот и зычный призыв шута в зал вдребезги разбили этот миг, осколками повалив к их ногам. Он отстранился с исказившимся, недовольным лицом, явно не желая покидать этот созданный ими мир. Блайт бессильно привалилась к стене, а её рёбра отчаянно боролись с костяной клеткой корсета.

Он шагнул к двери и, перед тем как шмыгнуть внутрь, обернулся:

— Только не грусти, Блайт. Не думаю, что я смогу это вынести.

Там он её и оставил — со сбившимся дыханием и странным комом, подступившим к самому горлу.

Глава 3

Дверь захлопнулась за спиной Блайт ровно в тот миг, когда визг лютни оборвал песню на полуслове. К ней тут же повернулись лица — одни с любопытством, другие с отчетливым оттенком отвращения. По коже пробежал липкий страх, но вместо того, чтобы броситься назад, как умоляли ноги, она шагнула вперед, прямо в роскошь королевства Клерво. Тронный зал был огромным, и стекла, окружавшего вельмож, здесь было больше, чем во всем замке ее отца. Тяжелые, тошнотворные духи и пудреные пыльные парики забили ноздри, стоило ей протиснуться сквозь толпу.

Никто не расступился перед чужеземной невестой. Никто даже не объявил о ее прибытии. Всем было на нее плевать.

Драгоценности на ней блестели и сверкали недостаточно ярко, а заколотая Эдвиной копна кудрей не шла ни в какое сравнение с возвышавшимися башнями здешних париков. Даже ленты на ее туфлях были завязаны обычными бантами, а не волочились длинным шлейфом. И все же она стояла здесь, в платье, сшитом не для нее, и требовала своего места в этой тюрьме из золота и слоновой кости.

Сквозь скопище перьев, заколотых локонов и расшитого шелка Блайт встретилась взглядом с парой мерцающих синих глаз. Шут подбрасывал в воздух маленькие мячики, приводя в восторг придворных дам. Если чужие взгляды жгли кожу, словно нежелательные прикосновения, то его взгляд был мягким, обволакивающим и слишком соблазнительным. Веера взлетали, губы приоткрывались — вовсе не от изумления, — пока шут кружился под летящими шарами. Блайт была далеко не единственной, кто его заметил. Любая женщина, у которой были глаза, не могла отвести от него взгляд. Он отвлекал, сводил с ума. Но, несмотря на их пылкие взгляды и тянущиеся руки, он, казалось, даже не поддавался искушению, попросту игнорируя все томные шепотки и покусанные губы.

Блайт обошла забитый танцпол в ожидании хоть чьей-то протянутой руки, но никто так и не пригласил ее. Краем глаза она заметила, что к ней стремительно приближается королевский советник, лорд Невилл — похожий на ястреба мужчина с узкими плечами и вечно потными руками.

— Добрый вечер, сир, — сказала она, слегка склонив голову.

Он ответил коротким кивком и махнул лоснящейся ладонью в сторону пустующего трона.

— В который раз повторяю, лорд. А теперь пройдемте сюда.

— Разве никто не желает потанцевать со мной, сир?

На его лице проступила натянутая улыбка, а в прищуренных глазах вспыхнуло раздражение. Похоже, лорд Невилл не привык, чтобы женщины пререкались с ним или так открыто ставили под сомнение его положение.

— Полагаю, никто просто не уверен, знаете ли вы шаги. Видите ли, наши…

— Думаете, я не способна научиться?

— Что ж, у нас танцы куда более упорядоченные, чем те, к которым вы привыкли. Я позабочусь о том, чтобы вам наняли учителя.

Блайт медленно приподняла брови.

«Он что, считает меня какой-то дикаркой? Думает, в Кирмире я танцую под луной, голой и пьяной?»

Те танцы, над которыми она проливала пот и смеялась на родине, были ничуть не менее строгими, а движения в них — столь же выверенными, как и здешние.

Очередной взмах вспотевшей ладони заставил Блайт сжать челюсти, но именно следующие два слова заставили её зубы заскрежетать:

— Ваше Высочество…

— Да, к трону, — перебила она, даже не утруждая себя тем, чтобы исправить его.

Звон бубенцов заставил её замереть на месте. Она оглянулась через плечо и увидела, как шут прорывается сквозь сцепленные руки придворных, бесцеремонно расталкивая кружащиеся пары. Он подбежал к лорду Невиллу, который одарил его всё той же натянутой, раздражённой улыбкой.

— Убирайся, шут. Мне сейчас не до твоих выходок.

— Что ты делаешь с нашей маленькой королевой, слизняк?

Губы советника недовольно поджались при этом прозвище. Потный, склизкий, мерзкий тип. Настоящий слизняк. Но сделать с этим никто ничего не мог, ведь шуту дозволялось подкалывать и задирать любого вельможу при дворе — неприкосновенным оставался только король.

— Помогаю её величеству пройти к трону.

Блайт повернула голову к лорду Невиллу, едва сдерживая ярость.

— Она что, захромала? Может, мне отвести её за конюшни и прекратить мучения?

Лорд Невилл закатил глаза:

— Она в полном…

— И сама способна говорить за себя, — не выдержав, вмешалась Блайт. — Мои ноги в полном порядке…

— Вот и отлично, — перебил её шут.

В следующий миг его шершавые ладони обхватили тот единственный дюйм голой кожи, который не прикрывал рукав, и потащили её вперёд. Это внезапное прикосновение ошеломило её, но вовсе не было неприятным.

Туфли Блайт скользили по стёртому камню прямо по тому пути разрушения, который он только что прорубил к самому центру танцпола. Её смех потонул в общем шуме, когда шут закружил её, увлекая в неуклюжее подобие кирмирских танцев. Лица вокруг слились в сплошное пятно, пока перед глазами не осталось ничего, кроме его сияющей улыбки. Она зажигала его глаза, которые искрились и лучились такими живыми эмоциями, что Блайт физически ощутила, как это тепло окутывает её с ног до головы.

Шут притянул Блайт ближе, кружа в танце, пока его ладони не легли ей на бёдра, а сама она не упёрлась руками в его грудь — грубая ткань против мягкого шелка. Их взгляды столкнулись. Оба раскраснелись и слегка запыхались.

— Приятно снова видеть твою улыбку.

Уголки губ Блайт поползли вверх, а у глаз собрались лучики морщинок. Вдруг краем глаза она выхватила из толпы в углу тронного зала знакомое суровое лицо сира Джонатана. Но стоило ей моргнуть, как мир вернулся на свои места, и он исчез.

«Неужели я так тоскую по дому, что мне уже мерещатся советники отца с их вечно уставшими глазами?»

Прежде чем королева успела обдумать эту мимолётную мысль, её снова затянуло в манящий омут шутовского обаяния. Музыка замедлилась, переходя на более плавный, тягучий темп. Он взял её за руку и увлёк в мягкое, неспешное покачивание. Теперь, когда головокружительный вихрь утих, Блайт физически ощутила, как эти липкие чужие взгляды лопают пузырьки бурлящей в ней радости, а воздух вокруг наполняется перешёптываниями.

Шёпотом о ней.

— Ну же, переставляй ноги. Я знаю, что в тебе остался запал как минимум на ещё один танец.

— Стой, пожалуйста…

— Но ты ведь хочешь танцевать, верно?

— Не так, — прошептала она, высвобождаясь из его объятий.

Её пальцы впились в край лифа, отчаянно пытаясь урвать хоть немного места для вдоха.

— Только не под этими осуждающими взглядами его придворных.

Он огляделся по сторонам, словно выискивая тех, кто смел смотреть на неё свысока.

— Я бы хотел, чтобы мы танцевали…

— А я не хочу, чтобы из меня делали посмешище.

Взгляд шута стал жестче, но ухмылка никуда не делась, лишь её края заострились.

— Ты уже выглядишь как дурочка, когда крадёшься тут на цыпочках, словно мышь, готовая угодить в мышеловку.

— Не нужно быть жестоким, — прошипела она в ответ.

Шут склонил голову набок, и бубенцы негромко звякнули.

— Видишь ли, жестокость — это своего рода милость, Ваше Высочество. Это куда лучше, чем безразличие.

И он явно намекал не просто на отношение двора, а на её собственного мужа.

Блайт замахнулась для пощёчины, но он перехватил её руку в самый последний миг, не дав ладони коснуться лица. Его взгляд полыхал, а грудь вздымалась, прижимаясь к её груди. Сам того не желая, он притянул её так близко, как они ещё никогда не стояли при свете дня. И ей совсем не хотелось отступать. Ей хотелось утонуть в этом бушующем океане его глаз, но её выбросило на берег прежде, чем она успела пойти ко дну.

— Вот она. Королева, в которой так нуждается это королевство.

— Отпусти меня, шут, — процедила Блайт сквозь сжатые зубы. — Или лишишься руки.

Его губы приоткрылись, он выдохнул, внимательно всматриваясь в её прищуренные глаза.

— Клянусь богами, а ты непроста, верно?

— Ты меня услышал?

— Громко и чётко.

Шут почти нехотя разжал пальцы, отпуская Блайт, но его взгляд так и не оторвался от неё. Он словно прошивал насквозь слои шёлка и кружева, проникая к самому сердцу, бешено стучащему в её груди. К сердцу, которое разгоняло по телу опасное, обнажающее её душу чувство.

Он увидел её — настоящую.

Не ту женщину, что позволяла словам застревать в горле, а ту, которая знала собственную силу. Силу, потерянную ею в вихре белых свадебных лепестков и среди дымного, резкого запаха чернил. От этого осознания Блайт развернулась так резко, что едва не сбила с ног лорда Невилла. Придворные засуетились, расступаясь в стороны и освобождая ей дорогу прямиком к королю. Но позади неё уже пролегала совсем другая тропа. Тропа, заросшая чертополохом и терновником, утопающая в грязи. И Блайт помчалась бы по ней без оглядки, если бы знала, что этот путь приведёт её прямо к нему.

Глава 4

Покачивая юбками и одарив лорда Невилла натянутой улыбкой, Блайт замерла у подножия трех невысоких ступеней, ведущих к королю, который вальяжно развалился на своем троне.

— Не желаешь ли потанцевать со мной, муж мой? Сегодня ведь последняя ночь…

— Похоже, ты уже достаточно натанцевалась с моим шутом, жена.

Она плотно сжала губы, подавляя резкий ответ на этот неуклюжий выпад.

— У меня не было особого выбора, сир, он сам меня вовлек. Мы все лишь пешки в его глупых маленьких играх.

Король смотрел на нее точно так же, как в день их первой встречи у алтаря, когда она преклонила перед ним колено. Он оценивал ее, или, что еще хуже, осматривал — словно породистую боевую лошадь на торгах.

«Не таким я мечтала видеть взгляд своего новоиспеченного мужа», — мысленно съязвила она.

— Садись, Блайт, — наконец скомандовал король. — Танцевать мы не будем.

Она протянула руку, ожидая, что он сожмет ее ладонь — как когда-то, много лет назад, делала ее мать. Но вместо этого он нетерпеливо махнул своими мясистыми пальцами, будто она слишком долго возилась. Блайт опустила подбородок и подчинилась его требованию.

«Как и подобает любящей, покорной жене, — думала она, преодолевая последнюю ступень. — Но разве я когда-нибудь была такой? Или этот мужчина с глазами, похожими на бездонный океан, просто напомнил мне, кто я есть на самом деле?»

Она уставилась на маленькое деревянное кресло с высокой спинкой, которое казалось крошечным на фоне внушительного королевского трона, инкрустированного золотом и слоновой костью. Деревянные подлокотники словно обнимали короля, заявляя о его божественном праве восседать здесь, будто это место не досталось ему просто по везению в родословной.

— Я сказал тебе сесть, Блайт. Садись живей.

Она метнула в него многозначительный взгляд, после чего повернулась и сделала то, что ей велели. Король благосклонно кивал проплывающим мимо дамам и господам, перекидываясь с ними дежурными фразами. Никто не подходил к нему с прошениями, да и сам король не стремился никого выслушать, в отличие от ее отца, который всегда внимал подданным, восседая на престоле.

Чтобы отвлечься, Блайт принялась разглядывать музыкантов. Певец выводил рулады, распевая о безответной любви и пританцовывая перед лютнистом. Тот был высоким, с тонкими волосами и изящным телосложением. Блайт готова была поклясться, что видела его раньше, но никак не могла вспомнить где. Выступал ли он на каком-то другом празднике или бренчал на лютне в одной из приграничных таверн?

— О чем ты так напряженно думаешь?

— Ни о чем… Точнее, о лютнисте. Он из новеньких?

— Откуда мне знать?

— Ну, мой отец всегда знал обо всех, кто приходит и уходит…

— Меня интересуют только те, кто хоть что-то собой представляет при этом дворе, — резко оборвал её король и протянул руку, требуя, чтобы она взяла его за ладонь.

Эту обязанность ей приходилось сносить каждый вечер. Блайт никак не могла взять в толк, зачем ему эта иллюзия близости. Ни единой душе здесь не было до них дела, да им и не нужно было убеждать двор в своих чувствах друг к другу.

— Перестанешь ты наконец болтать и начнешь наслаждаться праздником?

— Конечно, сир, — сухо ответила она и вложила свою руку в его ладонь.

Ей пришлось проглотить подступившее разочарование — его прикосновение было расчетливым и холодным. Раздался его голос, но Блайт была так отвлечена унылым стуком собственного сердца, что едва его расслышала.

— Прошу прощения?

Король прочистил горло, явно непривыкший повторять дважды:

— Утром я уезжаю. На северной границе назревает какая-то стычка.

Блайт повернулась в кресле, высвобождая руку.

— На моей границе?

— На границе твоего отца, да. Я должен продемонстрировать силу. Напомнить ему о нашем мирном договоре.

— Поверьте мне, сир, вряд ли бы он стал рисковать своей любимой дочерью и нарушать его. Он тут точно ни при чем.

Король посмотрел на неё всё тем же оценивающим, тяжелым взглядом и прищурился:

— Он тебя продал, или ты уже забыла? Будь ты моей любимой дочерью, я бы не стал продавать тебя тому, кто больше заплатит.

— Моим долгом всегда было замужество, сир. Сомневаюсь, что вы, как мужчина, способны это понять.

— Я понимаю, что такое долг, получше любого мужчины, жена. — Его палец постучал по потертому золоту короны, и между ними повис глухой, давящий стук. — Мне нужно напоминать тебе, кто из нас здесь носит корону?

— Корона — это не долг, это привилегия, — твердо отчеканила Блайт, слова сами сорвались с её языка. — По крайней мере, так всегда говорил мой отец.

— Привилегия?

— Слишком многим моим предкам простой люд бесцеремонно сносил головы. Мы усвоили урок: если подданные сыты и довольны, то и головы остаются на плечах, — с полуулыбкой объяснила она.

Его глаза сузились еще сильнее, после чего он отвернулся, возвращаясь взглядом к толпе.

— Вот как. Понятно.

— Я вовсе не хотела сказать, что ваши подданные несчастны…

— И что вообще ты можешь знать о моих землях?

— Я знаю, что Клерво — горное королевство. Большинство простых людей живут в долинах, и лишь немногие — на заснеженных вершинах. Здешняя почва богата полезными веществами, так что голода быть не должно. И всё же вы позволяете лордам грести всё под себя и решать, что достанется беднякам, а им не достается почти ничего. Вы душите свой народ непомерными налогами только ради того, чтобы набить карманы этих самых лордов и гарантировать, что никто не пойдет против вас. Умно, но опасно. Вы не завоевываете любовь своего народа, как мой отец, а лишь угрожаете ввести свои огромные армии в их деревни и сжечь всё дотла. По крайней мере, именно это я видела из окна кареты, пока ехала через ваши владения, сир. Правление на страхе далеко вас не уведет.

— Ты закончила?

— Вовсе нет. — Блайт повернулась к нему, отвечая точно таким же холодным, испытующим взглядом. — Вы, муж мой, до этого ни разу не были женат и, прошу прощения, уже в преклонном возрасте. К тому же у вас нет наследников, ни законных, ни бастардов.

— Мне всего тридцать семь…

— А мне двадцать четыре, не то, чтобы вы хоть раз потрудились спросить. Вы не знаете обо мне ничего, кроме того, что у меня каштановые кудри, я родом из Кирмира и что я плодовита.

Его щеки вспыхнули.

— Я знаю тебя.

— Неужели?

— Что ж, твой любимый цвет — нежно-голубой, прямо как то платье, что сейчас на тебе. Ты постоянно его носишь.

Она опустила взгляд на пышные юбки, выдавив натянутую улыбку, больше похожую на усмешку. Он был абсолютно не прав. Её любимым цветом был полуночно-пурпурный — тот самый оттенок, в который окрашивается небо, когда луна достигает зенита. Но у Блайт не нашлось сил спорить. Это казалось пустой тратой воздуха.

— Всё верно, сир.

Он довольно хмыкнул.

— Должно быть, у тебя были очень хорошие учителя, раз ты всё это знаешь.

— Что ж, я хотела убедиться, что знаю достаточно, чтобы уметь поддержать с вами разговор. — Её ноготь подцепил кружевную отделку лифа, ковыряя нитку. — Я ведь должна быть королевой вашего королевства, не так ли? Я обязана знать этих людей, иначе они никогда меня не примут.

— И вот здесь тебя ждет провал, Блайт. Тебя никогда не примут, даже если ты наизусть перескажешь историю моих земель.

— И это касается вас самого?

Ответом ей был лишь глухой рык, и между ними снова натянулась удушающая тишина. Она поерзала на жестком деревянном сиденье, чувствуя, как затекло тело. Но куда проще было просто отодвинуться — подальше от человека, который только что высказал ей горькую правду: здесь она никто.

Не королева и даже не принцесса. Она обвела взглядом толпу и заметила шута, который приставал к хмурившейся Эдвине со стопкой карт. Губы Блайт дрогнули в улыбке, и тяжесть в груди немного отпустила.

— Ты останешься здесь, во дворце.

С её губ сорвался вздох, и тяжесть вернулась снова.

— Обязательно? Если вы отправляетесь к границе, я бы хотела…

— Что? Повидаться со своим ненаглядным папочкой? — Король повернул к ней голову, смерив тяжелым взглядом, а его пальцы впились в подлокотник роскошного трона. — Жене не подобает сопровождать мужа на войну.

— На войну? — выдохнула Блайт. — Неужели будет война, муж мой?

— Вполне возможно, раз уж мне подсунули гнилой плод.

Она провела языком по зубам, и слова сорвались с языка прежде, чем она успела себя остановить:

— Или это мне досталась вялая морковка?

Король резко встал. Трон жалобно скрипнул от этого стремительного движения. Он навис над ней, и между его ухоженной бородой и насупленными бровями заиграла неприкрытая ярость.

— Война идет всегда, и чем скорее ты это усвоишь, тем лучше для тебя.

— И после этого вы называете нас дикарями? Вы ищете войны, хотя сами подписали мирный договор…

— Смотрю, ты обрела голос, милая женушка. Так вот ради чего тебя сюда подослали? Чтобы ты склоняла меня к миру?

— Склоняла вас? — с усмешкой повторила Блайт. — Да я не могу затащить вас в постель, не говоря уже о том, чтобы просто побыть в одной комнате. И как же, по-вашему, я вас склоняю, дорогой муж?

— Ты… — Он прижал ладонь к губам, словно стирая готовые сорваться ругательства. — Я больше не желаю об этом говорить.

— Как угодно, сир.

— Именно, — рявкнул он и наклонился к Блайт, буквально зажимая её в тиски.

Его толстые пальцы вцепились в подлокотники её кресла. Он навис над ней мертвым грузом, заставляя вжаться в спинку, так что пальцы на ногах скрючились в туфлях. Оккупировав всё её личное пространство, он прошипел ей прямо в лицо:

— Я не позволю чужеземной девке нищего короля позорить меня перед моим собственным двором.

Её челюсть дернулась. Желание вскинуть ногу и прописать ему точнехонько между ног чуть не взяло верх. Не дождавшись немедленного ответа, он наклонился еще ближе, пока не уткнулся кончиком носа ей в висок.

— Ты останешься здесь и вырастишь чертова сына в своей бесполезной утробе, иначе я…

— Я поняла, — выдавила Блайт. В её голосе смешались подступающий страх и укол возмущения.

Косточки впились в тело, напоминая о сдавившем её удушающем корсете.

Он выпрямился и резко дернул за край колета.

— Отныне ты будешь куда осмотрительнее в выражениях. Попридержи язык.

Не дав Блайт возможности ответить, он развернулся и скрылся в толпе. Она откинулась на спинку кресла, тяжело дыша. Это был самый долгий разговор за всё время их знакомства. И эту битву она с треском проиграла. Именно в этот миг Блайт осознала, какую ужасную ошибку совершила.

Глава 5

Время тянулось невыносимо медленно. Ни король, ни Блайт так и не вернулись к паре одиноких тронов. Выждав всего минуту после тех жестоких, въевшихся в память слов, Блайт сбежала и укрылась в нише у окна в темной гостиной, примыкавшей к тронному залу. Окутанная серебряным лунным светом, она цедила почти пустой бокал теплого вина — слишком терпкого и сухого. Отсюда она наблюдала, как менялась атмосфера в зале: женщины танцевали с какой-то дикой, необузданной радостью, а мужчины хохотали чуть громче над шутками, слов которых она не могла разобрать. Прежнее гнетущее, натянутое напряжение исчезло, уступив место всеобщей расслабленности.

— Видимо, это последняя ночь свадебных торжеств, — пробормотала она и одним глотком допила терпкое вино. — Последняя пьянка за счет их короля.

Две хихикающие женщины привалились к двери, приоткрыв её. Их пьяные голоса звучали громко и невнятно. Блайт поглубже вжалась в подушки, желая полностью скрыться из виду.

— …и мой муж сказал, что это вовсе не какая-то там мелкая стычка на границе…

— А что же это, по его словам?

— Думаю, этот идиот-король стягивает туда целые батальоны, — ответила первая, растягивая слова и словно мучительно вспоминая детали. — Боги мои, у Руперта такие скучные разговоры в постели, а я всего лишь пыталась отсо…

— Герти! — вскрикнула вторая и хлопнула подругу веером. — Мы при дворе. А вдруг новая королева тебя услышит?

— И ты думаешь, она сама не встает на колени? — прошептала та, которую, видимо, звали Герти, и сделала непристойный жест рукой и ртом. — Как думаешь, может, потому у нее до сих пор и нет ребенка? Она слишком занята тем, что переводит его семя на другие нужды, как и любая порядочная женщина.

— Меньше, чем ты думаешь, — проронила Блайт, выбираясь из подушек и изо всех сил стараясь расслышать продолжение.

Ее шаги были бесшумными, а пальцы коснулись тяжелого дерева двери.

— Как думаешь, она вообще понимает, что наш король сочтет это за угрозу? Не то чтобы ему нужен был особый повод.

— Если не понимает, мне её жаль…

Чья-то рука обхватила локоть Блайт и резко оттащила её от двери. В панике она всем весом навалилась на твёрдую, тёплую грудь. Запутавшись в ногах, они попятились назад и с шумным выдохом и тихим проклятием рухнули прямо на сиденье, которое она только что покинула. Отчётливый мужской запах ворвался в её ноздри, заполняя лёгкие. Она вскинула подбородок и встретилась с этими бездонными синими глазами, вокруг которых размазалась чёрная сурьма. Багровый грим исчез с его манящих губ.

Шут.

Сейчас он выглядел точь-в-точь как тот мужчина, что приходил к ней в глухой ночной темени, требуя её по частям. И вот она здесь: растянулась у него на коленях, а её губы всего в дюйме от его губ.

— Шпионишь, маленькая королева? — протянул он. Говор его был грубым и глубоким. Его настоящий голос. — Планируешь выдать секреты этого двора?

— Вовсе нет, — пролепетала Блайт. — Мне просто стало любопытно, о чём они говорят.

Его ладонь скользнула по её предплечью, накрыла костяшки пальцев и переплелась с её пальцами. Он словно истосковался по нежности её кожи, но в этом жесте сквозила и тревога — мягкое, умоляющее требование соединить руки. Шут повёл их сцепленные пальцы вверх, по слишком тугому корсету, прокладывая путь, по которому ещё никогда не ступал.

— О том, как ты встаёшь на колени?

Блайт поперхнулась его вопросом, а затем выдавила:

— Ты слишком самонадеян, шут.

Его лоб уткнулся в округлый изгиб её плеча, и его прерывистый смех коснулся голой кожи между лопатками, заставив её покрыться мурашками.

— Пожалуй, даже недостаточно самонадеян, — пробормотал он, прижимаясь к ней.

И тогда Блайт совершила нечто безумное, безрассудное. Она запрокинула голову, подставляя ему бешено бьющуюся жилку на шее и приглашая губы шута скользнуть по натянутой мышце к самой челюсти, пока их руки всё ещё ползли вверх.

И он принял приглашение, осыпав её шею градом крепких поцелуев, поднимаясь к самой мочке уха.

— Я бы хотел увидеть тебя с распущенными кудрями, Блайт, — хрипло прошептал он, и слова его были пропитаны диким желанием. — В отсветах камина, раскрасневшаяся и растрёпанная, ты была бы невероятным зрелищем.

Его слова ранили её, пробивая бреши в и без того слабой решимости.

— Я…

— Скажи мне, Блайт, скажи, что я тебя не выдумал, — умолял он. — Скажи, что ты хочешь этого так же сильно, как и я.

— Сильнее, — выдохнула она, глубже устраиваясь у него на коленях. — Я хочу тебя сильнее.

Шут протяжно, не торопясь, пропел её имя, отчего её кожа покрылась мурашками. Блайт выдохнула — не столько от его слов, сколько от того, как он держал её, прижимая к себе, словно она была величайшей ценностью, редким сокровищем.

— А я-то думала, ты хочешь узнать меня саму…

— Я могу хотеть и то, и другое, Блайт, — перебил он и нежно запечатлел ещё один поцелуй на её шее, но на этот раз слегка прикусил чувствительную кожу. — Я готов желать тебя любую, каждую твою грань. От самой порочной до самой чистой.

Блайт невольно поерзала на его бедрах, её дыхание стало частым и прерывистым, а их сцепленные руки поднялись ещё чуть выше.

— Ты смотришь на меня так, как никто никогда не смотрел… А ведь я даже не знаю твоего настоящего имени.

— Айвер. Меня зовут Айвер.

Блайт беззвучно повторила это имя, покатала его на языке и выпустила вместе со вздохом, заставив его вздрогнуть. Знать настоящее имя шута — великая тайна, и он выдал её без тени сомнения. Теперь пришёл её черёд открыть ему часть себя.

— Я думала, что по приезде в Клерво мне придётся похоронить своё сердце в холодной золе супружеской спальни. Но теперь я понимаю, что оно просто спало, дожидаясь кого-то, — призналась она, едва шевеля губами. — Быть может, оно ждало тебя.

Блайт не видела его лица, но его крепкие, мускулистые руки сильнее обняли её. Она была готова поклясться, что почувствовала, как к её позвоночнику прижалась его широкая улыбка. Подушечки его пальцев едва коснулись напрягшегося сквозь ткань соска, но это не было обычной похотью. Больше нет. Их тела молили о неразрывной, роковой связи. Блайт чувствовала себя такой свободной, такой необузданной и в то же время совершенно отчаявшейся.

— Пожалуйста… — простонала она, свободной рукой вцепляясь в него и нащупывая его напряжённое бедро.

— Что? Скажи это.

— Коснись меня.

У шута вырвался хриплый, рваный выдох — звук, которого она от него никогда не слышала.

— Боги, Блайт. Ты мне нужна.

Но реальность быстро настигла их: сквозь щель в двери гостиной донеслись громкие крики и требования короля, разом потушившие пожар, полыхавший в жилах Блайт.

Она отстранилась:

— Мы не можем…

— Не здесь.

Они выговорили это в унисон, столкнувшись грудью.

Блайт высвободилась из объятий шута и сползла с его колен, но смогла сделать лишь один-единственный шаг. Внизу живота отозвалось тягучей, тупой болью. Пьянящий жар испарился. Теперь её накрыла изнуряющая, лишающая покоя нужда.

— Мне пора идти…

— Постой. Блайт, просто подожди…

Она обернулась на мольбу в его голосе, до боли вцепившись пальцами в юбки. Её неодолимо, безумно тянуло к нему, и сопротивляться этой силе она больше не могла. Шут протянул руки и обхватил её горячие, раскрасневшиеся щёки.

— Я больше не могу ждать.

— Да к чёрту всё, — выдохнул он и потянул её в свои объятия.

Его губы врезались в её губы, буквально поглощая её. Это был поцелуй, пропитанный исступлённым голодом и едва уловимой, мучительной тоской. Её ладони взлетели к его рукам, намертво цепляясь за него. Блайт вложила в этот поцелуй все свои одинокие ночи, выплеснула всё до последней капли, пока не опустошила душу. Но в этом не было печали, ведь шут жадно пил её слёзы и боль, будто самое изысканное вино, пьянея от неё. И это было всё, о чём Блайт когда-либо мечтала.

Раздался очередной крик, и на этот раз отстранился сам шут. Он уткнулся лбом в её лоб, пристально всматриваясь в лицо. На его щеках проступил румянец, а во взгляде читалась дикая, необузданная страсть.

— Иди к своему королю, но я-то знаю, кому на самом деле принадлежит твоё сердце, моя Блайт.

Глава 6

Требования, доносившиеся со стороны трона, звучали громко и грубо. Окрыленная Блайт подходила к возвышению, рассеянно касаясь пальцами губ. Этот поцелуй навсегда изменил её. Король резко вскочил с трона, так что деревянные ножки скрежетнули по камню. Он ринулся вниз по ступеням прямо на неё с такой силой, что она невольно отступила. Грубо схватив её за плечи, он торопливо забормотал, проглатывая слова:

— Где тебя черти носили?

— Я просто…

— Ты должна являться немедленно, едва я позову. Ты заставила меня ждать, а короля Клерво никто не смеет заставлять ждать.

Пьянящая радость испарилась без следа. Её сковал холодный, тяжелый страх. Взгляд короля был затуманен, щеки раскраснелись. Полы рубахи выбились из штанов, а тщательно уложенные волосы были растрепаны и стояли торчком.

Он был мертвецки пьян.

А пьяный мужчина опасен. Блайт уяснила этот урок на собственной шкуре — её плечо с тех пор так толком и не восстановилось.

У неё вырвался короткий вскрик, когда король обхватил её за талию и рванул вверх, буквально оторвав от пола. Она беспомощно взмахнула руками, вцепляясь в бархат его колета, а её ноги заболтались в воздухе, так что одна туфелька чуть не слетела.

— Немедленно опусти меня!

— Нет.

Пошатываясь, он усадил её на декоративный подлокотник своего трона. Округлые края деревянной резьбы больно врезались ей в ягодицы. С пьяным, невнятным возгласом он сам рухнул на мягкую плюшевую подушку — ту самую, которой её собственное кресло было обделено. Блайт зашарила руками по воздуху, пытаясь ухватиться за пустое сиденье рядом. Носки её туфель едва вскользь касались каменного пола, лишая её всякой опоры. Любые попытки вернуть равновесие были тщетны.

— Сир, позвольте мне…

— Ничего я тебе не позволю, — пробормотал он, тыча в неё дрожащим пальцем. — Сиди здесь и помалкивай, как и подобает хорошей жене.

Его бесцеремонные пальцы зарылись в складки её юбок, нащупывая округлость бедра. Он больно сжал его — небрежное движение, в котором сквозила скрытая жестокость. Она ещё никогда не видела его настолько пьяным. Обычно у него просто краснели щёки, но он не вел себя так агрессивно и требовательно. С ним нужно было говорить предельно осторожно, взвешивать каждое слово, иначе на кону могло оказаться гораздо больше, чем её положение при дворе.

— Теперь ты от меня никуда не денешься, Блайт, — пробормотал король, не отрывая взгляда от своей руки, вцепившейся в неё. — И я тебя не отпущу…

«А я хочу бежать из этих одиноких залов. Подальше от тебя», — мысленно ответила она, стиснув зубы.

— Где он? Где мой шут? — громогласно взревел король, заставив стоявших рядом мужчин и женщин испуганно шарахнуться в стороны.

Блайт вздрогнула от неожиданного оглушительного крика. Её ладонь легла на его предплечье — жест, одновременно успокаивающий и предостерегающий. Но он проигнорировал её, сжав её кожу до жгучей боли. Он повернулся, и вся тяжесть его затуманенного взгляда обрушилась на её плечи.

— А тебя не было там, где я тебя оставил.

— Мне захотелось пить, сир.

Он кивнул, словно понял её истинную жажду, хотя ему это было не дано. Его свободная рука поднялась и погладила бороду.

— А вот я, похоже, свою жажду утолил.

— Чем же, сир?

— О чём ты меня спрашиваешь, жена?

Прежде чем Блайт успела ответить, воздух наполнился звоном бубенцов и громким, безрадостным хохотом. Внимание короля тут же переключилось с неё на человека, которого он требовал. На шута.

— А, вот и ты, мальчик мой.

Мышцы вокруг глаз шута дрогнули, но он тут же согнулся в низком, театральном поклоне. При этом его взгляд ни на миг не отрывался от Блайт, которая сидела на подлокотнике, словно птица в золочёной клетке.

«Он смотрит не на меня, — осознала она, — а на руку, которая меня держит».

— Вы звали, сир?

Король щелкнул пальцами перед самым носом шута и потребовал:

— Развлекай меня. Живо.

— Как пожелаете, — только и ответил шут, кивнув музыкантам.

В зале зазвучала мелодия — песня не этого королевства, а её родного. Нежная и хрупкая, но в то же время мощная и трогательная. Блайт прижала ладонь к губам, заглушая сорвавшийся тихий вскрик. Это была песня для неё, посвящение местам, по которым она так отчаянно тосковала. И она прекрасно знала, кто велел её сыграть.

— Кто приказал играть этот кошмарный грохот? — проворчал король.

— Это баллада. Если вы просто послушаете…

— Мне плевать на неё. Как плевать и на твои попытки переострить меня в каждом разговоре.

— У нас их было всего два, сир. И, полагаю, я не просто пыталась, — пробормотала Блайт, пытаясь отстраниться.

Шут рванул своим поджарым, сильным телом вперёд, прямо к ним. Он крутил сальто и перекатывался, заставляя вельмож восторженно охать, но Блайт могла думать лишь о том, как эти мышцы будут напрягаться и перекатываться над ней, пока он станет шептать слова страсти и нежности, покрывая её поцелуями. И всё это время её муж, её король, держал её с такой жестокой небрежностью. Сделав в воздухе последний кульбит, закружившись в бешеном пируэте, шут и его бездонные глаза исчезли в клубах дыма и треске вспыхнувших искр.

Зал наполнился вздохами и возгласами восхищения, а музыканты в последний раз ударили по струнам. Повеселевший король захлопал в ладоши и громко захохотал, требуя продолжения. Но Блайт уже готовилась бежать, раствориться в тишине своих покоев. Однако стоило носкам её туфель коснуться камня, как его рука змеёй обвилась вокруг её локтя, дёрнув её прямо к своим влажным, пахнущим хмелем губам. Он прижался к её щеке слюнявым поцелуем, а его пальцы бесцеремонно скользнули по локтевому сгибу.

— Сегодня, жена, мы сделаем сына, — произнёс он, прежде чем выплюнуть ей в лицо последний яд: — Ведь это единственное, на что ты, похоже, годна.

Глава 7

Рябь вина плеснула о серебряные кувшины, когда закипающая от ярости Блайт решительно зашагала прочь от короля, прямиком к уставленному выпивкой столу. Его слова мерзким эхом отдавались в ушах, стуча в черепной коробке:

«Ведь это единственное, на что ты, похоже, годна».

Блайт схватила первый попавшийся наполненный кубок и, не задумываясь, осушила его до дна. В груди разлилось тепло, но этого было мало. Ей нужно было залиться вином так, чтобы оно вытравило из её тела и эти слова, и его мерзкие прикосновения. Слишком сильно окосеть, чтобы вообще быть в состоянии доползти до его постели. Схватившись за ручку кувшина, она небрежно плеснула себе ещё, оставляя жирные багровые капли на безупречно белой льняной скатерти. Но стоило ей поднести кубок к губам, как стайка обмахивающихся веерами, сплетничающих дам подобралась совсем близко. Их взгляды скрестились на ней, а затем прошлись по коже, оставляя за собой невидимые, но болезненные следы от когтей. Её челюсть дернулась, пальцы в кулаке сжались до побеления костяшек.

— Боги, пьяная и агрессивная. Неудивительно, что король не ложится с ней в постель…

— А я слышала, он вообще отказывается к ней прикасаться, — вклинилась другая, со скрипучим, режущим слух голоском.

Взмахи вееров и ехидные смешки заставили Блайт заскрежетать зубами.

— Что ж, а мне донесли, будто она сама умоляет его, но он просто не желает плодить детей от этой чужеземной грязи.

— Вполне понятно, — со вздохом отозвалась одна из них. — Вы знали, что её отец обедает с простолюдинами?

— Какая мерзость, — хором подхватили остальные.

— Я слышала, он пускает за свой стол кого угодно, хоть крестьян. Да и сама его королева была рыцарем в его армии…

— Наверное, потому ей и отрубили её уродливую голову.

Очередной взрыв гадкого, издевательского хохота.

Блайт резко выдохнула через нос, с трудом сдерживая злые слёзы. Достаточно ли она услышала или с неё просто было довольно?

Она и сама не знала.

Одним плавным движением она взмахнула рукой, выплеснув всё содержимое кубка на ближайшую сплетницу. Густое багровое вино потекло с её острого носа прямо по поджатым губам, впитываясь в мерзкое нежно-голубое платье — оттенок до ужаса напоминал тот, что был на самой Блайт.

— Вы дикарка, недостойная сидеть подле столь великого правителя! — вскрикнула женщина, стоявшая теперь во всём мокром, и принялась размазывать вино по лицу, пытаясь протереть глаза. — Неудивительно, что он избавится от вас, едва вы родите ему сына.

Блайт одарила каждую из них яростным взглядом. Острые оскорбления и страшные проклятия уже созрели в её горле, но вместо того, чтобы выплюнуть их, она подалась вперёд, заставив женщин отшатнуться.

— Если вы продолжите чесать своими языками, разнося мерзкие слухи, я прикажу их отр…

— Блайт, — донёсся сзади разгневанный голос Эдвины. — С меня довольно.

Женщины бросились врассыпную, словно Эдвина была коршуном, а они — кудахчущими курицами.

Сжав челюсти, Блайт медленно повернулась к своей служанке. Та стояла, скрестив руки на груди, вне себя от ярости.

— На улицу. Живо.

Эдвина повела Блайт к распахнутым дверям, прямо в ледяной ночной воздух. Здесь не было ни единой души — слишком холодно, слишком темно и слишком далеко от места, где рождались сплетни. Прохладный ветерок подхватил выбившуюся прядь у лица Блайт, немного остудив её пыл.

— Что, ради всех богов, ты творишь?! Женщина, на которую ты только что вылила вино — дочь знатного лорда! Ты должна быть с ней любе…

— Они смеялись над смертью мамы.

Эдвина захлопала глазами и приоткрыла рот, словно лишившись дара речи от такой черствости здешнего двора.

— И, кроме того, я дочь короля, принцесса по праву рождения! Но все они обращаются со мной хуже, чем с теми, кто, чёрт возьми, взбивает им подушки. Я устала от этого, Эдвина, — призналась Блайт, проведя ладонью по лбу. — Я хочу домой…

Звонкая пощёчина оборвала её зарождавшуюся истерику. Щёку обожгло огнём, но слёзы, вскипевшие в глазах, ранили куда больнее.

— Возьми себя в руки, Блайт! Ты из рода Синнетт. Ты постоянно проглатываешь обиды, ходишь на цыпочках перед этим королём, и, что ещё хуже, позволяешь им относиться к тебе как к пустому месту…

— Но разве не ты сама твердила мне так поступать, дорогая моя Эдвина? — перебила её Блайт, и голос её звучал резко, язвительно. — «Будь терпеливой, доброй и улыбайся, Блайт». «Носи те платья, которые он хочет на тебе видеть, Блайт». «Просто раздвинь перед ним ноги пошире, Блайт»…

Ещё одна пощёчина. На этот раз она заныла внутри, пробираясь к самому сердцу, бешено стучащему в груди.

— Твой отец был бы разочарован тем, как ты себя ведешь, — произнесла Эдвина с такой резкостью, какой Блайт от неё еще никогда не слышала. — Мы растили тебя не для этого…

— Вы вырастили меня как товар для человека, который не способен и никогда не сможет меня полюбить! — выплюнула Блайт в ответ.

Грудная клетка трещала по швам, отчаянно требуя глотка воздуха, а голова шла кругом. Она уже не понимала, от чего это — от корсета или от слепой, обжигающей ярости, бурлившей в жилах.

— Я была терпеливой и помалкивала, когда мне хотелось кричать во все горло! Как отец мог швырнуть меня в лапы такому человеку?

— Блайт…

— Он относится ко мне как к последней грязи. Ребенок, которого я из себя выжму, родится не в любви, а в ненависти и безразличии. Ты прокляла меня, Эдвина, обрекла на одинокую, беспросветную жизнь!

Слёзы хлынули из её глаз, покатившись по лицу двумя одинокими реками.

Горькая правда наконец-то была высказана вслух.

Эдвина тяжело выдохнула. Её покрытые морщинами руки поднялись, чтобы обхватить лицо Блайт, но та резко отвернулась, сопротивляясь прикосновению. За этот вечер её слишком много хватали и дергали.

— Послушай, моя милая девочка…

— Нет. Не хочу, — перебила Блайт, всё еще пытаясь увернуться от удерживающих её рук. — Больше не хочу.

— Послушай. Послушай меня, — скомандовала служанка, перехватывая её лицо еще крепче.

Блайт перестала вырываться и уставилась на Эдвину остекленевшим взглядом.

— Что?

— Тебе не нужно обо всем этом беспокоиться. Просто ублажи его, сделай так, чтобы он остался доволен сегодня вечером. Только сегодня.

— Значит, это всё, на что я годна? — спросила Блайт дрожащим голосом, бессильно царапая ногтями лиф платья. — Ублажать мужчину?

Эдвина отшатнулась, словно её саму ударили наотмашь.

— Конечно нет!

— Тогда почему я здесь?

Служанка облизала губы и тихо выругалась сквозь зубы. Она никогда не ругалась. Её глаза лихорадочно забегали по раскрасневшемуся, мокрому от слёз лицу Блайт в поисках хоть какого-то ответа. Но всё, что видела королева, — это тот самый таинственный блеск, который уже замечала в её глазах ранее этим вечером.

— Ты — отвлекающий маневр.

— Для чего?

— Думаю, ты сама прекрасно знаешь.

Блайт издала натужный, сиплый выдох и отступила на шаг от женщины, которую знала всю свою жизнь.

От той, которая заменила ей мать, когда её не стало.

От доверенного лица, хранившего все её секреты.

Внезапно на её месте оказался совершенно чужой человек.

Словно от какого-то жуткого проклятия, корсет Блайт затягивался с каждой панической мыслью, пока не стал душить её окончательно. Она покачала головой, приоткрыв губы, но не смогла издать ни звука. Слова, которые отец прошептал ей перед тем, как передать королю Клерво, хлынули назад в её сознание, затапливая всё вокруг:

«Не бойся, моя милая девочка, ибо он умрёт, и ты будешь свободна».

Добрые слова отца, призванные утешить испуганную дочь… Но неужели за ними скрывалось нечто большее?

За ними всегда скрывалось большее.

Интрига. Заговор, который вот-вот должен был воплотиться в жизнь.

Её отец не был жестоким человеком, в отличие от короля, восседавшего на троне этого королевства. Война приближалась, и её отец отчаянно пытался её остановить, но её жертвы ради мира между ними оказалось мало. Этого изначально не могло хватить.

Кровь всё равно придётся пролить.

Вместо того чтобы требовать ответов, Блайт сделала ещё один шаг назад, пока не врезалась в дверь на террасе. Её ладони лихорадочно заскользили по дереву, оставляя на стекле следы пота и её собственного смятения. Эдвина успела лишь раз выкрикнуть её имя, прежде чем Блайт развернулась на каблуках и бросилась прочь — прямо в хаос бального зала, на ходу разрывая пальцами шнуровку своего лифа.

Глава 8

Блайт смутно подумала, что огромная дворцовая библиотека — место ничуть не хуже любого другого для того, чтобы раздеться до нижнего белья. Или умереть в попытках. Она налетала бедрами на столы, сшибала локтями книги. Страницы разлетались по полу, и она тут же безжалостно топтала их ногами. Опрокинутые чернильницы заливали недописанные рукописи. Она наполовину выдвигала ящики столов в отчаянных поисках хоть чего-то, что помогло бы ей избавиться от этого проклятого платья. Она даже скинула туфли, словно в их шелковых носах могло прятаться спасение.

Блайт знала одно: ей жизненно необходим глубокий вдох, иначе в её голове не родится ни единой здравой мысли.

Дверь библиотеки со скрипом отворилась и закрылась. Блайт замерла. Из её приоткрытых губ вырывалось частое, прерывистое дыхание, потные ладони так и застыли на одежде.

— Это я. Айвер.

Она резко обернулась и увидела стоящего в дверях шута. Исчез его пестрый шутовской наряд, пропал венец из бубенцов. Теперь он был весь в чёрном, в плаще и при оружии. На бедре его висел кинжал.

— Помоги…

Прежде чем Блайт успела закончить фразу, он уже оказался рядом. Его руки лихорадочно задвигались, дергая за шнуровку, но узел затянулся так туго, что даже он не смог его распутать.

— Просто срежь это проклятое платье, — взмолилась она, и из её груди вырвался рыдание.

Шут развернул её так резко, что мир перед глазами закружился слишком быстро, и острый край заваленного вещами стола больно врезался Блайт в живот. Она судорожно уцепилась руками за первое, что попалось под пальцы, пока в глазах темнело от слепящих черных пятен. Блеснуло лезвие ножа, заставив её и без того бешено колотящееся сердце пуститься вскачь.

Один точный, резкий взмах — и она свободна.

Испорченное нежно-голубое платье бесформенной грудой опало к её босым ногам.

Блайт бессильно повалилась вперед, уткнувшись щекой в прохладное дерево стола, и жадно задышала теплым, пахнущим бумагой воздухом. Кожа там, где её сдавливал жесткий каркас из китового уса, была содрана и горела огнем, но никогда еще она не была так благодарна за возможность просто вздохнуть полной грудью. Айвер устроился позади неё, и его покрытые шрамами ладони легли на её вздымающиеся плечи.

— Мой рыцарь в сияющих доспехах, — рассмеялась Блайт, широко улыбаясь ему.

Шут прижался поцелуем к острому изгибу её челюсти, а затем слегка прикусил мочку уха.

— Я бы предпочёл быть демоном на твоём плече, Блайт.

С тихим смешком она приподнялась. Её позвоночник упёрся в его грудь, когда он заключил её в объятия. Его подбородок идеально лёг в ложбинку между её челюстью и плечом, а ладонь скользнула ниже, обхватывая бедро. Подушечки пальцев прошлись по обнажённой коже, добравшись до застёжки чулок. Он обвёл её один, два, три раза. Каждое движение отзывалось пульсирующей дрожью во всём теле, заставляя её тихо вздыхать.

— Нас могут поймать, — прошептала Блайт, боясь, что если заговорит громче, то спугнёт его. «И тогда план, который выносил отец, будет разрушен», — мысленно добавила она.

— Ужасно, если они увидят, как выглядит истинное наслаждение, — ответил он. Его рука поднялась выше, пока не наткнулась на кружевной край нижнего белья. — Но это ведь не было отказом, Блайт?

— Это не отказ, Айвер.

Этот пьянящий, полный вожделения вопрос завис в тесном пространстве между ними — вопрос, который не нуждался в словах.

Ей хотелось его при ярком дневном свете, когда солнце ласкает скулы.

Ей хотелось танцевать в поросших мхом садах под серебряной луной.

Ей хотелось засыпать, когда эти океанские глаза упиваются ею, и просыпаться, пока они ещё затуманены сном.

Она хотела его целиком. Каждую частичку.

С её губ сорвался стон, когда пальцы шута наконец коснулись порочной влаги между её бёдер. Её ногти впились в дерево, царапая его, словно она отчаянно пыталась сбежать — но она была именно там, где желала быть больше всего на свете. Его ладонь прижалась к её пояснице, удерживая, пока она выгибалась в его руках. Повернув голову, она встретила его взгляд — потемневший, пристальный. Без предупреждения его пальцы покинули её, и от этого резкого толчка у неё вырвался дрожащий, судорожный вздох.

— Что ты…

— Сними это, Блайт. Живо, — перебил он властным тоном, в котором, однако, сквозила отчаянная нужда. — Пока я сам всё не разорвал, и тебе не пришлось идти по этим коридорам со всем моим семенем на твоих бёдрах.

У неё перехватило дыхание от этой грязной похоти, срывавшейся с его губ. Пьянящее возбуждение пульсировало в теле, заставляя её чувствовать себя живой, желанной и, самое главное, порочной.

Она потянулась к белью и с мучительной медлительностью стянула его через округлые изгибы бёдер.

— Поторопись…

Он даже не дослушал её — рванул шёлк белья вниз и пал перед ней на колени, словно заблудшая душа, молящаяся забытой богине, готовый трудиться и преклоняться у её ног. Дрожащие пальцы проскользили по задней стороне её бедра, после чего он перехватил её колено и поднял его на стол, бесстыдно раскрывая её перед собой.

«Не трудиться, а пировать», — осознала Блайт, тяжело дыша в прохладное дерево стола.

— Блять, — только и пробормотал он, когда его язык нашёл её, лаская и очерчивая набухший бутон.

Обычное удовольствие вскоре растворилось в памяти, уступив место чему-то иному. Это было самозабвение, падение в бездну. Внутри неё назревал бурный взрыв, заставлявший её выгибаться, теснее прижиматься к его носу, лицу, его исследующим пальцам. Она была готова на всё, лишь бы избавиться от этой изнуряющей тянущей нужды. Его ладонь переместилась на её бедро, удерживая на месте. В этом жесте не было жестокости — лишь бережная нежность, о наличии которой у него она и не подозревала.

— Кончи для меня, Блайт, — потребовал он и последним, резким росчерком языка столкнул её с этого обрыва. Она сорвалась вниз, содрогаясь на столе, пока с её губ срывался прерывистый, плачущий стон.

Но Блайт не осталась лежать без сил, пока волны наслаждения накатывали и отступали по её трепещущему, дрожащему телу. Шут потянул её на себя, рывком поднимая со стола. Её ноги сами обвили его торс, когда он попятился и прижал её к книжному шкафу. Освободив одну руку, он смахнул книги на пол, освобождая пространство, и осторожно, бережно усадил её на полку. Затем он припал губами к её щекам, челюсти и, наконец, к губам. Их поцелуй был томным, тягучим, но постепенно набирающим силу. Языки переплетались, делясь вкусом друг друга. Всё, что она чувствовала сейчас, — это его отчаянное желание. И она молилась всем богам, чтобы он почувствовал то, что прорастало в её собственном сердце.

Любовь.

Блайт отстранилась, откинув голову на деревянную стенку шкафа. Её сорочка была мучительно прозрачной. Каждая линия, каждый изгиб её тела представали перед ним как на ладони. Соски тёмными пиками проступали сквозь тонкую ткань. Его взгляд блуждал по её вздымающейся, округлой груди, и из его горла вырвался тихий, мучительный стон.

— Чего ты ждёшь? Письменного приглашения?

— Я не могу остаться…

— Ты не можешь бросить меня в таком состоянии, — перебила Блайт, и в её голосе просквозили жалкие, умоляющие нотки. — Это жестоко.

Он вгляделся в её лицо, нахмурив брови. Он выглядел растерзанным, глубоко несчастным.

— Нет, жестоко то, что теперь я знаю, какие звуки ты издаёшь, когда кончаешь. И это будет преследовать меня до конца моих дней.

— Так позволь мне преследовать тебя. Испорти себя для любой другой, — её рука скользнула между ними, сжимая его налившееся мужское достоинство поверх штанов. — И, если всё пойдёт по-моему, другой у тебя никогда не будет.

Он зашипел, словно от боли — от того наслаждения, что она ему дарила. Он запрокинул голову, глухо матерясь сквозь зубы.

— Что, шут, решил проявить сдержанность? — спросила Блайт, сжимая его крепче.

Его голова качнулась вперёд, и он встретился с ней взглядом. В его глазах вспыхнул вызов, и она упивалась этим моментом.

— Никогда.

Лихорадочно расстегнув ремень, он освободил свой горячий, тяжёлый член. Блайт нетерпеливо заёрзала, отчаянно жаждая этого заполняющего, тянущего ощущения. Резким толчком он притянул её прямо к себе. Их взгляды не опускались ни на миг, они смотрели глаза в глаза, когда он толкнулся внутрь, находя её лоно горячим, влажным и абсолютно податливым.

— Боги, ты чувствуешься… — вскрикнула она, всё ещё не в силах отвести взор.

— Как, Блайт? Как я чувствуюсь внутри тебя?

— Великолепно.

Переступив с ноги на ногу, он глубоко вошёл в неё. Книжный шкаф зашатался, вокруг них посыпались страницы. Её руки судорожно искали опору, цепляясь за всё подряд, пока этот мужчина вёл её к грани безумия.

— Блайт, назови моё имя. Скажи его.

— Айвер, — выдохнула она, раскрываясь перед ним ещё сильнее, словно он мог войти ещё глубже. — Айвер.

Его ладонь резко накрыла её рот, заглушая крики, бившиеся о его пальцы.

— Никто больше не должен тебя слышать, понимаешь?

Она кивнула, уже едва соображая от нахлынувших чувств.

— Будь я проклят, — выругался он. Его рука опустилась на бешено бьющуюся жилку на её шее, пока он продолжал яростно вколачиваться в неё. — Я не должен был привязываться к тебе. Не должен был узнавать тебя ближе.

— Что? Почему?

Он уткнулся головой в её ключицу, из его груди вырывались утробные стоны, а бёдра дрожали от напряжения. Блайт запустила пальцы в его волосы и лёгким рывком заставила встретиться с её затуманенным, полным страсти взглядом.

— Почему?

— Потому что сегодня ночью я должен убить короля. По приказу твоего отца.

В тот самый миг, когда это признание перевернуло мир Блайт, сокрушительный оргазм разорвал её изнутри, и её громкие крики затопили тесное пространство между ними. Бёдра Айвера двигались яростно, пока она увлекала его за собой в эту бездну. Он выкрикнул её имя с такой силой, что оно отозвалось эхом в её груди и завибрировало в окружавшем их дереве. Горячая волна выплеснулась глубоко внутрь неё, заполняя до краёв. Тяжело дыша, со вздрагивающими мышцами, они оба смотрели на тот хаос, что сотворили их тела, и на то, как этот хаос только что изменил абсолютно всё.

— Я могу объяс…

— Опусти меня, — потребовала Блайт, слегка отталкивая его.

Айвер подчинился. Он бережно опустил её на подкашивающиеся ноги, но колени Блайт не удержали. Она выставила руки, хватаясь за полки, но всё равно рухнула на холодный каменный пол. В голове мысли ворочались медленно и вязко, пока она пыталась связать всё воедино.

Он находился при этом дворе дольше неё — на целые годы дольше. И Блайт ни разу не видела его за отцовским столом. Такого человека она бы точно запомнила. Но эти бездонные, бушующие океанские глаза преследовали её, царапая память, которая упрямо отказывалась выдать ответ. Руки Айвера зависли в воздухе: он словно не решался прикоснуться к ней теперь, когда вся правда выплыла наружу. Его взгляд блуждал по её застывшему лицу, губы беззвучно открывались и закрывались.

— Скажи мне… всё, что между нами было… это ведь не часть плана?..

— Нет, никогда, — перебил он с предельной серьезностью. — Ты вообще не должна была ничего знать.

— И мы ведь никогда раньше не встречались, верно?

— Вообще-то, один раз виделись. Много лет назад, — торопливо заговорил Айвер. — Я был мальчишкой, сиротой, подыхал от голода в одной из деревень твоего отца. Вы с семьей как раз объезжали владения, как всегда делали во время Праздника урожая. Твой отец увидел меня, умирающего прямо на улице, и, думаю, сжалился. Дал мне монет и зерна. А потом сказал, что я теперь его должник…

— Он никогда не говорит это всерьез, неужели ты не понял? Он считает это шуткой, — перебила Блайт, и голос её дрогнул.

— Жаль, я не знал этого, когда сам пришел к нему годы спустя, — пробормотал Айвер со вздохом. Он тряхнул головой, словно пытаясь прогнать нахлынувшие воспоминания, и устремил на неё свой глубокий взгляд. — Но ты была там, Блайт. На тебе было это кошмарное зеленое платье, в волосы вплетены цветы, и ты махала из окна кареты с таким видом, будто от этого зависела твоя жизнь. И пока твой отец отсыпал мне монет и протягивал мешок с зерном, ты улыбнулась мне. Так ярко, так чудесно. Тебе тогда было от силы лет двенадцать, мне — не больше четырнадцати, но я был совершенно заворожен тобой. А потом ты появилась здесь, в этом проклятом месте… и мне показалось, будто сама судьба вела нас друг к другу.

Она отчаянно пыталась отыскать это воспоминание, но перед глазами стоял лишь смутный туман из бесконечных фестивалей и деревень. На глаза навернулись слезы, удушливая вина подступила к горлу, и она прижала ладонь к губам.

— Я не помню…

— Зато я помню, Блайт, и мне этого достаточно, — прервал её Айвер, мягко отнимая её руку от лица. Он очертил линии на её ладони, прежде чем запечатлеть на ней еще один поцелуй. — И мне невыносимо жаль, что приходится так поступать.

— Как «так»?

В один миг его портупея была сорвана с пояса и наполовину обмотана вокруг её запястий.

— И за это тоже прости.

Блайт едва успела сообразить, что происходит, как её руки оказались крепко стянуты за спиной. Она осталась связанной и абсолютно беззащитной.

— Какого чёрта, Айвер!..

Слова королевы застряли у неё в горле, когда шут рывком поднял её в воздух и бесцеремонно опустил в мягкое кресло. Подол сорочки задрался, обнажая плотные бёдра, а лямки сползли с плеч. Вжимаясь в спинку кресла, Блайт лихорадочно соображала, что делать дальше. Взгляд Айвера скользнул по её телу, он облизал губы, словно всё ещё чувствовал её вкус, и на его лице пробудился голодный блеск.

— Боги, мне стоит невероятных усилий не взять тебя прямо сейчас.

— Только прикоснись ко мне, чёрт тебя дери, или я выпущу тебе кишки.

— Боги, Блайт, не стоит соблазнять меня подобными обещаниями, — с явным восхищением выдохнул он, и его губы расплылись в улыбке. — Жестокая и свирепая. Ты так непохожа на своего отца. Это просто поразительно…

— Большинство говорят, что я пошла в мать, — огрызнулась она, выкручивая запястья, но путы от этого лишь сильнее впились в кожу.

— О да, противоположности притягиваются. Твой отец — пацифист, и твоя мать… Что ж, самая опасная женщина в бойцовских ямах Блэксона, — произнёс Айвер. Он наклонился и запечатлел поцелуй на её лбу — с такой непринуждённостью, будто просто выскальзывал из её постели на рассвете.

Блайт подавила дикое желание клацнуть зубами и укусить его. Внутри неё полыхал чистый гнев. Она дернулась, пытаясь вырваться, но лишь неуклюже соскользнула с кресла и плюхнулась прямо на ягодицы.

Айвер присел перед ней на корточки, опустив руки между колен.

— Тебе нужно оставаться здесь. Где, я точно знаю, ты будешь в безопасности, пока я не…

— Мне нужно, чтобы ты развязал меня. Прямо сейчас.

Он долго смотрел на неё, после чего тяжело вздохнул:

— Ты должна мне довериться.

— Довериться тебе?! Ты связал меня, как подстреленного фазана, сразу после того, как признался, что шпионил на моего отца, пока тра…

Он резко произнес её имя, но на этот раз в его голосе не осталось и капли нежности. Теперь он звучал серьёзно и даже зловеще. Блайт перестала вырываться и встретилась с ним взглядом. На его лицо легла мрачная тень, которой она у него ещё никогда не видела.

— Тебе не нужно этого видеть, и ты не должна, — тихо сказал Айвер. — Смерть идёт за мной по пятам. Не хватало ещё, чтобы она обратила свой взор на тебя. А теперь пообещай мне, что не выйдешь из этой комнаты. Пока я за тобой не вернусь.

Блайт с трудом сглотнула подступивший к горлу ком липкого страха и просто кивнула. Айвер поднялся на ноги. Он ещё на мгновение задержал взгляд на её распластанной фигуре и широко распахнутых глазах, после чего бросился к выходу. У самой двери он оглянулся, и на его лице снова отразилась мучительная нерешительность.

— Я быстро, — прошептал он.

Провожая взглядом захлопнувшуюся дверь, Блайт с замиранием сердца осознала, что она ведь так и не дала Айверу обещание.

Глава 9

Латунная ручка ящика никак не давалась Блайт, сколько бы она ни тянулась к ней. Она точно знала, что там внутри что-то есть — нож для писем, перо, да что угодно, — чем можно перерезать путы, ведь она сама обыскивала этот стол всего за несколько мгновений до того, как Айвер навсегда изменил её жизнь. Вдруг в дверь библиотеки с глухим стуком врезалось чье-то тело, заставив её вздрогнуть, а из груди вырвался испуганный выдох. Она отступила от стола, сжав пальцы в кулаки. Её взгляд намертво приковало к дереву двери, которая с треском распахнулась настежь.

Но в дверях стоял вовсе не Айвер. Это был лорд Невилл.

Его осунувшееся лицо было забрызгано кровью, а в руке опасно поблескивал занесенный клинок. С каждым шагом он подходил всё ближе.

— Ты знала.

Блайт бесшумно пятилась назад:

— Знала о чём, сир?

— Ах ты грёбаная шлюха. Ты всё знала!

Она отчаянно начала выкручивать руки, теперь уже сильнее чем когда-либо желая освободиться.

— Я понятия не име…

— Мерзкая, лживая тварь! — взревел он, срывая голос.

Его крик заметался под сводами комнаты, заставив Блайт испуганно вжать голову в плечи. В мыслях она была полна спеси и угроз, но на деле давно забросила тренировки с оружием. Даже сейчас, перед лицом смертельной опасности, она боялась, что просто не вспомнит, куда и чем нужно бить. Но когда он бросился на неё, и в его глазах читалась уже не просто злоба, а жажда убийства, она пошла на импровизацию. Её босая нога резко взметнулась вверх, с размаху впечатавшись ему прямо в живот. Он согнулся пополам, натужно сипя.

Лорд Невилл не был бойцом, а вот Блайт — была.

Не теряя ни секунды, она с ходу ударила коленом точно между его мелких яиц, буквально раздавив их. Клинок со звоном отлетел на каменные плиты. Лорд Невилл скорчился, схватившись за пах и шипя проклятия. Блайт всем телом протаранила его плечом, заставив покачнуться и отлететь в сторону. Каким-то чудом ей удалось метнуться по полу и перехватить выроненный кинжал.

Сжимая оружие в кулаке, со все еще связанными за спиной руками и колотящимся у самого горла сердцем, Блайт выскочила из библиотеки. Крики и вопли доносились со всех сторон, заставляя её то и дело спотыкаться. Задев локтем стену, она на полной скорости влетела в небольшой столик, и стоявшая на нем ваза с грохотом разлетелась у её босых ног. Осколки рассыпались с оглушительным, привлекающим лишнее внимание звоном.

— Спокойно, Блайт, — прошептала она себе под нос. — Успокойся.

Перехватив кинжал поудобнее и стараясь не порезаться, она принялась пилить стягивавшую запястья кожу. Секунды складывались в минуты; пот катился градом, а сердце бешено стучало, отдавая в череп. Когда лезвие почти дошло до края, потерявшая терпение Блайт просто рванула руки в стороны с такой силой, что покачнулась, едва не влетев в груду осколков.

Она была свободна — во всех смыслах этого слова.

Блайт бросилась вперёд, толком не зная, куда бежать в этом дворцовом лабиринте. Роскошь сочилась из стен золотой лепниной и фресками, которыми, казалось, был расписан каждый потолок. Оглушительная, бьющая в глаза демонстрация богатства, но при этом пустая и увядшая. Вдоль коридоров и галерей ютилась разрозненная мебель — унылая и одинокая. На ней никто не сидел, ею не пользовались. Мебель была здесь лишь для того, чтобы заполнять пространство. Блайт толкала двери, ведущие в заброшенные залы, где не обитали даже призраки этого дворца.

Всё, что она находила, — это давящая, абсолютная пустота.

Когда её шаги наконец замедлились у самого входа в тронный зал, она увидела лежащие на полу тела. Но они не были окровавлены и изранены, как она ожидала. Блайт присела на корточки и прижала пальцы к шее одной из женщин. Пульс бился ровно. Она метнулась к другому телу, потом к третьему. То же самое.

Они все просто спали.

Она подняла взгляд на двери тронного зала. Из-за тяжелого дерева доносился скрежет металла, звавший её за собой, точно песнь сирены. Блайт поднялась и выдохнула. Упершись обеими ладонями в массивную дубовую створку, она толкнула её от себя. Глаза быстро привыкли к воцарившемуся в зале полумраку. Но там происходила не масштабная резня: посреди зала стоял Айвер с сияющим клинком в руке. На его красивом лице блуждала дерзкая ухмылка. Он замер прямо перед перепуганным королём, издеваясь над ним так, словно всё ещё оставался тем самым жестоким шутом.

Блайт перешагнула порог и тут же оказалась в самом водовороте событий. Музыкальные инструменты были отброшены в сторону, а тот самый лютнист, что только что перебирал струны, теперь вовсю махал мечом, сдерживая королевских гвардейцев спина к спине с сиром Джонатаном. Блайт сразу узнала шрамы и отметины на его коже, вплоть до того самого волевого, заострённого подбородка, который встречался у большинства её соотечественников. Зрение не обманывало её — человек её отца действительно был здесь.

Кто-то громко и властно выкрикнул имя Блайт, заставив её обернуться. Перед ней стояла её служанка Эдвина: запыхавшаяся, яростная, со свистом заносящая боевой топор. Она пронеслась прямо мимо неё, описывая оружием широкую дугу и обрушивая его на гвардейца, которого Блайт даже не заметила за своей спиной. Кровь брызнула на лицо и платье Эдвины. С натужным кряхтением она рывком высвободила топор из плотской ловушки. Блайт никогда в жизни не видела, чтобы её горничная на кого-то поднимала руку — если не считать тех двух вполне заслуженных пощёчин. Всё это время Эдвина сдерживала её собственный буйный нрав, усмиряя его речами о терпении и кротости.

— Да кто ты такая? — пролепетала Блайт, глядя, как гвардеец рушится на колени, а из глубокой раны, рассекшей сухожилия и мышцы, хлещет кровь. — И откуда ты вообще умеешь так махать топором?

Эдвина размазала пот и багровую жижу по лицу и презрительно фыркнула: — Ты и правда думала, будто я всё это время была всего лишь твоей служанкой?

— Ну, я…

— Тебе велели сидеть на месте, Блайт! — крикнул Айвер, перекрывая гул сражения. — Ты поплатишься за то, что нарушила обещание, уж я об этом позабочусь.

Она медленно повернулась на голос и увидела Айвера. Он стоял, наполовину скрывшись за троном, прижав кинжал к горлу короля.

— Я не очень-то лажу с приказами, шут, — отозвалась она, делая шаг к нему — к королевскому возвышению.

— Мне казалось, это не всегда так, моя королева, — заметил Айвер, и лезвие глубже вдавилось в шею правителя, сминая кожу. На его губах заиграла порочная ухмылка: — Минут десять назад ты, кажется, ловила каждое моё слово.

Жар опалил её лицо, но смущение мгновенно испарилось, стоило ей встретиться взглядом с королем. В его прищуре мешались отчаянная мольба и властное требование.

— Разве не этого ты хотел, муж мой?

Король сжал губы и попытался приподняться, но тяжелая ладонь Айвера легла ему на плечо, грубо вдавливая обратно в сиденье.

— Ты жаждал войны, и ты её получишь. Но боюсь, тебе не суждено дожить до её начала.

— Девчонка, я требую, чтобы ты прекратила это безумие!

— Я королева Блайт Синнетт, дочь короля Уильяма Синнетта. Я законная наследница престола Кирмера, и я тебе не девчонка.

Король издал презрительный смешок. Он плюнул в неё, и сгусток слюны приземлился прямо у её босых ног.

— Ты всего лишь…

Ему так и не удалось озвучить последнее оскорбление. Рука Айвера резко дернулась в сторону, перерезая королю горло. Никакого сопротивления. Сталь словно сама требовала податливой плоти, рассекая кожу, артерии и жилы, и преграда пала. Кровь хлынула потоком, накатывая тошнотворными бордовыми волнами прямо на бархат его колета, капая на каменный помост под троном, чтобы в итоге заструиться вниз по ступеням. Обмякшее, безжизненное тело короля Клерво повалилось вперед. В тот же миг золотая корона, усыпанная рубинами, слетела с его головы и со звоном покатилась по ступеням, замерев в расплывающейся луже крови. Прямо у самых её пальцев.

Блайт неотрывно смотрела на неё, её ладони по бокам беспомощно дрожали, а в мыслях царила полная растерянность.

Айвер вышел из-за трона — запыхавшийся, покрытый копотью и грязью битвы, но при этом сияющий, прекрасный и принадлежащий только ей. Он сбежал по ступеням и ловко подхватил корону.

Оценив на мгновение блеск рубинов, он протянул корону ей. Её сердце бешено заколотилось от упоительного восторга.

Блайт перевела взгляд с золотого обруча на эту пару пристальных синих глаз. Без лишних раздумий она подняла руку и приняла корону. Пальцы сомкнулись вокруг холодного, тяжёлого металла, и она уже кожей ощутила весь груз власти, опустившийся на её хрупкие плечи. Но Айвер лишь ухватился за корону, чтобы притянуть её вплотную к себе. Он запечатлел мимолётный поцелуй на её виске, а затем выдохнул ей на ухо:

— Да здравствует королева.

Поцелуй Перед Убийством

Джолин Пирс

О книге

Много лет назад безымянная девочка проявила к Коннору мимолётную доброту, которую он так и не смог забыть. Тогда наёмный убийца поклялся, что есть одна жизнь, которую он не отнимет никогда, какой бы богатой ни была награда. Но когда в его следующем контракте целью оказывается принцесса Эйрлия, Коннору приходится выбирать, останется ли он верен своей клятве.

Эйрлия не знает, чему верить, когда накануне свадьбы Коннор пробирается в её башню. Кому могла помешать её жизнь, и кто желает ей смерти?

Принцессе и убийце придётся довериться друг другу, чтобы выжить в этой короткой истории, полной придворных интриг и предательства, бьющего в самое сердце.

Предупреждение о содержании: Фэнтезийное насилие и жестокость, откровенные сексуальные сцены, нецензурная лексика, смерть брата или сестры, пренебрежение родительскими обязанностями.

Тропы:

Принцесса и убийца

Должен убить, но (упс!) влюбился

Классовое неравенство

Легкое преследование

Сбежавшая принцесса

Предательство в первую брачную ночь

Канал: Inferno Books

Глава 1

Коннор

Я разглядываю уродливые отметины, покрывающие мою левую руку от запястья до самого локтя и уходящие дальше под чёрный рукав, который я закатал. Затем я перевожу взгляд на океан, бурлящий далеко внизу под утёсом, на котором я устроился.

Ещё одна, последняя смерть. И тогда со всем этим наконец будет покончено. Я смогу покинуть Ошианский полуостров и начать всё с чистого листа где-нибудь на Континенте.

Десять лет этого дерьма. Меня тошнит от убийств. Я устал от вида пролитой крови. Насилие больше не вызывает у меня ничего, кроме разочарования — не то, чтобы я когда-то им особо восхищался. В Гильдию убийц я пошёл исключительно от безысходности.

Я одёргиваю рукав, скрывая от глаз линии рунических знаков. Имя каждого, чью жизнь я оборвал, тянется по моей руке от запястья до самого плеча, переходит на спину и спускается по другой руке. Свести их будет стоить целого состояния.

Я проскальзываю в неприметную штаб-квартиру Гильдии убийц, низко опустив голову и натянув капюшон. Мне платят за то, чтобы я был невидимкой. В последние годы платят весьма щедро, но так было не всегда — мне пришлось пробивать себе дорогу с самых низов. Нас, наёмников, терпят, да и то с трудом, и лишь при условии, что мы промышляем исключительно в других государствах Континента. Единственная причина, по которой король Ошии до сих пор не прикрыл нашу лавочку, заключается в том, что мы бываем полезны ему лично.

У женщины за стойкой не хватает половины одного заострённого уха. Чёрные метки полностью покрывают её кисти и запястья, выползают из-за ворота и поднимаются по шее к самой линии роста волос. Гризельда — опытная убийца, но годы берут своё, и теперь она предпочла заняться важной бумажной работой, распределяя заказы.

— Есть кое-что для тебя, мальчик. Думаю, этот куш тебе понравится, — говорит она, шлёпая квадратный кусок пергамента на потёртую стойку.

Я лишь глухо бурчу в ответ вместо слов о том, что мне не нравится ни одно из этих проклятых заданий. Я хочу завязать. Единственные, кто идёт в эту гильдию по доброй воле, — охотники за головами. Конченые ублюдки, которые ради забавы охотятся как на людей, так и на фейри. Остальные же оказываются здесь из-за злого рока, которого на мои двадцать шесть лет жизни выпало более чем достаточно.

Но, судя по сумме, выведенной на оборотной стороне запечатанного послания, моя удача наконец-то пошла на взлёт. Я издал долгий, тихий свист.

— Спасибо, что придержала его для меня, Гриз.

— Мои десять процентов, — напомнила она. — Гильдия не увидит денег, пока ты не доведёшь дело до конца. И заказ этот с подвохом. Замешана королевская кровь.

— Пока речь не идёт о правящем доме Ошии, мне плевать, чьё горло вскрывать.

Это было наше негласное соглашение с королём: мы не трогаем его семью, а он позволяет нам работать в относительном покое.

Но я приврал самому себе. На долю секунды в груди разлилось щемящее тепло. Я вспомнил мягкий взгляд серых глаз и ещё более мягкие губы, произносящие:

«Отдай это своей сестре. Поможет от кашля».

Моя сестра всё равно умерла, но та неожиданная доброта заставила меня поверить, что в этом мире ещё осталось хоть что-то хорошее.

Я резко оборвал эти мысли и прогнал воспоминание. Я больше никогда не увижу ту сероглазую девочку. И всё же я продолжал думать о ней. Принцесса Эйрлия. Единственная дочь короля Ошии. Скоро её выдадут замуж за чужеземного правителя.

Кожу на затылке обдало неприятным холодом. Это замужество автоматически превращало её в потенциальную цель для нашей Гильдии.

Впрочем, как только я закончу этот контракт, меня уже и след простынет. Она — не моя забота. И защищать её я не обязан.

— Я выбрала тебя, Коннор, потому что это убийство должно остаться незаметным. Никто лучше тебя не умеет выполнять работу без лишнего шума и свидетелей, — Гризельда заговорила вновь, вырывая меня из раздумий. — Заказ нельзя связывать с Ошией. На этом настаивал сам клиент. Он даже расплатился пернанским золотом, чтобы отвести любые подозрения. Уяснил?

— Думаю, за десять тысяч золотых монет я как-нибудь справлюсь.

Это в три раза больше, чем я когда-либо получал за одну голову. В уме я уже подсчитывал чистую прибыль. Все сопутствующие расходы наёмник берёт на себя. Если клиенты скупятся, на их заказ не польстится даже зелёный новичок. За десять лет в Гильдии я научился быть беспощадно эффективным. Я прихожу. Убираю цель как можно тише. Я ухожу.

Ученикам же достаются самые грязные, кровавые заказы, за которые платят сущие гроши. Людей лишают жизни по самым разным причинам: брошенные любовники, жаждущие мести, или грызущиеся за наследство родственники — пожалуй, два самых ходовых случая. Тот, кто ближе всего к тебе, с наибольшей вероятностью пожелает твоей смерти.

Я уже давно научился держать всех на расстоянии вытянутой руки.

Как только я наскребу достаточно золота, чтобы заплатить чародею из Ваймаура за сведение моих татуировок — дело это незаконное, опасное, но стоящее каждой медной монеты ради шанса на новую жизнь, — я смогу стать кем угодно. Мне нужны деньги не только на саму процедуру, но и на то, чтобы продержаться первое время, пока я не пойму, как вообще проживу следующие двадцать шесть лет. Если, конечно, дотяну.

Наказание за сведение меток убийцы — смерть. Я больше никогда не смогу вернуться в Оширу — единственный дом, который я когда-либо знал. Если его вообще можно так назвать. Полуостров с трёх сторон окружён морем. Каким бы поразительным ни был этот пейзаж, куда бы ты ни пошёл, повсюду палит нещадное солнце, а воздух насквозь пропитан вонью тухлой рыбы. И только в глубине земель, во дворце, выстроенном высоко на холме, этим смрадом и не пахнет.

Нет, я ни капли не буду скучать по своей родине. Ошира никогда не приносила мне ничего, кроме боли.

— Ты уверен, что хочешь за это взяться? Задание обещает быть тяжёлым. Если ты не готов, я могу отправить Сарек. Она у меня на втором месте, — говорит Гризельда, разглядывая меня с чем-то похожим на тревогу в тёмных глазах. Короткая серебристая чёлка падает на один из них.

— Нет ничего, с чем бы я не справился.

Чёрта с два я позволю лучшей бабе в Гильдии перехватить мою добычу. Эти деньги мои. Чего бы мне это ни стоило.

— Не открывай здесь. Ступай вглубь. — Она кивает головой в сторону двух охотников за головами, которые бездельничают в углу и режутся в карты. Случаи, когда члены гильдии пытаются отобрать твою цель, — далеко не редкость. Их за это штрафуют, но они всё равно получают часть награды, лишь бы объект был мёртв.

Я захожу за стойку и проскальзываю в нишу, пропахшую старым табачным дымом — уединённую кабинку для получения секретных инструкций. Там я ломаю красную восковую печать. Строчки, написанные от руки, вспыхивают из коричневых в золотые, обугливая бумагу по мере того, как я читаю. Моё сердце мгновенно прыгает куда-то к горлу.

Блять.

Имя, выведенное на пергаменте, принадлежит единственному человеку, которому я никогда не желал зла.

«Принцесса Эйрлия. Убить в её собственной постели в ночь перед свадьбой с королём Пернана. То есть через три дня».

Письмо датировано позавчерашним числом.

— Твою же мать, — бормочу я сквозь зубы.

Через пару секунд послание полностью испепеляется, уничтожая все улики, кроме капли расплавленного воска на носке моего сапога. Магия въедается в мою кожу. Новое имя. Новая чёрная метка на моей душе.

Теперь пути назад нет. Ни для кого из нас.

Глава 2

Эйрлия

Хотя стрелки часов давно миновали полночь, мне не спится. Я просто не могу уснуть, когда завтра утром меня ждёт венчание.

Мне следовало бы радоваться тому, что я стану королевой Пернана. В отличие от моей родины, Оширы, Пернан — просвещённое государство, полное учёных мужей, богатых купцов и зажиточных фермеров. Этот брак чрезвычайно выгоден моему отцу, который обретёт сильный военный союз и крайне необходимых торговых партнёров.

Одно мне непонятно: что в этом союзе находит король Диоген? Меня — это да, но я едва ли тяну на завидный трофей. Ошира — край рыбаков и разбойников, которые немногим лучше обычных пиратов. Мой отец позволяет Гильдии убийц процветать на наших землях, в то время как её изгнали почти изо всех остальных стран Континента.

«Диогену нужна плодовитая невеста», — уверяла меня мать с абсолютно серьёзным лицом. Что ж, если ему нужно было именно это, ему стоило поискать в другом месте, среди сотен других принцесс, готовых к замужеству. Моя мать родила лишь одного ребёнка. Меня. Плодовитость — явно не то, чем славится моя семья.

Я уважаю Диогена, но не люблю его. Он втрое старше меня, ему под шестьдесят, и от одной мысли о том, что мне придётся делить с ним ложе, у меня кожа покрывается мурашками. И хотя я всегда знала, что мне суждён политический брак, теперь, когда это происходит наяву, я никак не могу с этим смириться.

Я неотрывно смотрю в окно на полную луну, мечтая лишь о том, чтобы улететь отсюда как можно дальше. Вдруг краем глаза я улавливаю какое-то движение. Я резко сажусь в постели.

Неужели это он?

Глупо с моей стороны до сих пор думать о Конноре после стольких лет.

Это просто показалось. Наверное, пролетела птица. Я снова ложусь и натягиваю покрывало до самого подбородка. Закрываю глаза и мысленно возвращаюсь к тому мальчику и его сестре. Интересно, как она поживает? Помогло ли лекарство, которое я ему дала?

Интересно, как он выглядит сейчас?

Мне было всего четырнадцать, когда я встретила его. Коннор был резким, гибким и будоражащим — совсем не таким, как изнеженные придворные мальчишки. В нём не было благородства, присущего непоколебимым рыцарям. Коннор говорил, что ему шестнадцать, но он вполне мог соврать. В конце концов, он был вором. Глупо ожидать правды из уст воришки. Но о боги, какие это были губы. Полные и угрюмые, пока он не улыбался. Эта мимолётная улыбка преображала всё его лицо.

Мне следовало сдать его страже. Но я этого не сделала.

Вместо этого я отдала ему те немногие монеты, что завалялись у меня в кармане, и лекарство, которое лекарь оставил на моей тумбочке, — для его больной сестры.

Насколько я знаю, её могло вообще не существовать. Может, он продал этот флакон за пару медных монет. Честно говоря, мне всё равно, даже если так.

После этого я видела его дважды, годы спустя. Один раз он не знал, что я заметила, как он промелькнул в рыночной толпе. Но вот во второй раз…

Я до сих пор помню, как он увлёк меня за колонну, наклонился близко-близко и прошептал:

«Я наблюдал за вами весь вечер, принцесса».

В мои семнадцать это казалось верхом романтики — когда во время скучного дворцового бала за тобой издалека следит обычный карманник. Теперь-то я понимаю, как было жутко вот так выслеживать меня, пусть даже он и не замышлял ничего дурного.

«Вы так и не пригласили меня на танец», — смело заявила я ему в ту ночь. Рядом с ним я чувствовала себя отчаянной, а не невидимкой, как обычно на этих приёмах. «Собираетесь?»

Он одарил меня порочной улыбкой, от которой внутри всё потеплело и затрепетало.

«Не сегодня, — ответил он тогда. — Но когда-нибудь. Оставьте танец для меня, принцесса».

Я набралась смелости и спросила его имя — Коннор. Каждой клеточкой своего тела я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне. Я была уверена, что тоже нравлюсь ему, но тут при звуке приближающихся шагов он бросился наутёк, и больше я его не видела.

В ту самую ночь одну из знатных дам нашли убитой в собственной постели. Кошмарное потрясение. Преступника так и не поймали. Но я отказываюсь верить, что Коннор имел к этому хоть какое-то отношение. Я до сих пор считаю его своим тайным другом.

Я буду думать о нём, когда завтра ночью мне придётся лежать под королём.

Я нахожусь в полузабытьи, между сном и явью, когда до меня доносится звук. Едва уловимый шелест ткани. Тихий шорох кожи по камню. Холодный ветерок касается моей щеки.

Ладонь резко зажимает мне рот.

Мои глаза распахиваются. Я смотрю прямо в знакомые синие глаза цвета моря в яркий, солнечный день. Сталь целует моё горло. Я судорожно вздыхаю, и мой пульс пускается в безумный пляс.

— Не двигайся. Мне придётся убить тебя, если ты издашь хоть звук. Не заставляй меня делать этого.

Я едва заметно качаю голoвой.

Он медленно убирает ладонь в перчатке. Её запах всё ещё щекочет мне ноздри — едкие нотки дыма, пробивающиеся сквозь прохладный аромат лесного воздуха после грозы. От него пахнет дикостью и опасностью. Замечательно.

— Нам нужно уходить. Сейчас же. Король Диоген желает твоей смерти, — говорит он.

— Что он?.. — Я сажусь в постели, внезапно осознавая, что на мне лишь белая ночная сорочка, отделанная кружевом. Рядом с этим… мужчиной я чувствую себя неловкой девчонкой.

Коннор изменился с нашей последней встречи. Стал резче. Жестче. Поджарый и мускулистый, он двигается с убийственной грацией. Его светлые волосы убраны в узел на затылке, но несколько прядей выбились на волю. У меня возникает странное, непреодолимое желание протянуть руку и развязать кожаный шнурок, скрывающий его лицо.

Судя по его мрачному виду, попытайся я это сделать — осталась бы без руки.

— Диоген хочет тебя убить, — повторяет он, и его взгляд становится непроницаемым. — Он послал меня выполнить эту работу.

— Я тебе не верю. У моего будущего мужа нет ни единой причины желать мне смерти.

— Он заплатил за это десять тысяч золотых монет. Пернанским золотом, не оширанским. Нам нельзя здесь оставаться.

Нам.

— Я едва тебя знаю. Почему я должна верить тебе, а не собственному мужу? — Я запинаюсь. — Без пяти минут мужу, — поправляю я себя.

Его губы сжимаются в прямую линию. Не в первый раз я замечаю, какими чувственными линиями они очерчены. Резкий изгиб верхней губы контрастирует с почти капризной полнотой нижней. Не отрывая от меня взгляда, он расстёгивает наруч на левой руке, рывком задирает рукав до локтя и вытягивает руку вперёд. Даже в блёклом лунном свете вид этих чёрных меток, тянущихся по его бледной коже, повергает в шок. Рунические знаки. Клейма Гильдии убийц. Каждый, кто вступает в неё, обязан принять древнюю магию, которая навсегда нарекает их преступниками.

— Потому что именно мне он заплатил за твою голову.

Я качаю головой:

— Это не может быть правдой.

Он выгибает бровь и швыряет второй наруч на покрывало. Грубая кожаная броня — ничего общего с серебряными латами, что украшают замковых рыцарей. Он закатывает второй рукав до локтя и разворачивает руку. Около самого сгиба древней вязью выведено моё имя.

— Все эти имена… — Я касаюсь кончиком пальца его покрытой знаками кожи. Он вздрагивает и отстраняется. Я смотрю на него с обвинением в глазах. — В тот вечер на балу… это ты убил ту знатную даму.

— Она была заказом, — он безразлично качает головой. — Таким же, каким должна была стать ты.

— Ну так давай. Перережь мне горло. — Я вызывающе вскидываю подбородок. В мгновение ока его кинжал снова оказывается у моей шеи. Тяжело сглотнув, я ощущаю всем телом безупречную остроту этого смертоносного лезвия.

— Мог бы, — ровно отзывается он, но его рука не шевелится. Он не наносит удар.

— Так почему не делаешь этого?

— Ты однажды дала моей сестре лекарство. — Он убирает оружие в ножны. — Ты могла приказать вышвырнуть нас из замка. Нас вообще не должно было там быть. Это было моё первое воровское дело, а сестра служила лишь предлогом, чтобы пробраться внутрь. Но ты не сдала нас страже. — В его голосе звучит искреннее непонимание. — Я всегда гадал, почему.

— Ты казался… — я умолкаю, понимая, насколько нелепо сейчас прозвучат мои слова, когда я знаю, кто он на самом деле. Наёмный убийца. — Безвредным. Заблудившимся.

Он издаёт горький смешок.

— Только лишь заблудившимся, — мрачно роняет он. — Ты собираешься одеваться и идти со мной, или мне придётся заставить тебя силой?

Я не собираюсь бежать посреди ночи с мужчиной, которого едва знаю. Но, прежде чем я успеваю возразить, дверь тихонько приоткрывается, и служанка негромко зовёт:

— Миледи?

Я бросаю умоляющий взгляд на Коннора, но он уже в движении: его окутанное чёрным тело взмывает в прыжке, цепляясь за стропила. Одним сильным рывком он запрыгивает наверх и скрывается из виду. Я запрыгиваю обратно в постель и резко натягиваю одеяло, случайно смахнув один из его наручей. Второй я успеваю пихнуть поглубже под покрывало.

— Да? — откликаюсь я горничной, которая пришла меня проверить.

— Мне показалось, я слышала голоса. Всё в порядке?

— Всё хорошо, — говорю я, отчаянно пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Просто думаю о завтрашнем дне. Повторяла слова клятвы.

Я лежу, и моё сердце колотится у самого горла. Как мне поступить? Если я сдам его, Коннора ждёт жуткая смерть. Я не могу так с ним обойтись. Не тогда, когда он пытается сохранить мне жизнь.

Но, с другой стороны, никто не поверит мне, если я попытаюсь заявить, будто мой собственный будущий муж желает мне смерти. Особенно здесь, в Пернане, где все слуги верны королю Диогену, а не мне.

Даже мой собственный отец не поверит в эту историю.

Но и сбежать посреди ночи с преступником я тоже не могу. За нами устроят охоту. К тому же, откуда мне знать, что всё это — не хитрый улов, чтобы выманить меня наружу, туда, где я не смогу позвать на помощь?

Кому мне доверить свою жизнь — королю, которого я толком не знаю, или убийце, с которым едва знакома?

Как бы мне ни хотелось этого признавать, но, если слова Коннора о его сегодняшнем задании — правда, это объясняет, чего Диоген хотел от этого брака. Конфликта. Повода пойти войной на Оширу. Но в этой схеме есть одно белое пятно: зачем королю Пернана брать силой то, что уже принадлежит ему по условиям брачного союза?

— Доброй ночи, Ваше Высочество. Если я вам понадоблюсь, я буду в соседней комнате. К вашим услугам. Завтра великий день.

Добрая женщина разворачивается, собираясь уйти. На мгновение я застываю в нерешительности, разрываемая сомнениями. Щелчок закрывшейся двери резко обрывает вихрь моих мыслей.

— Погоди… — Я срываюсь с места, чтобы догнать её, но за спиной раздаётся едва слышный звук. Коннор. Я успеваю сделать лишь пару шагов, ощущая холод шерстяного ковра босыми ногами, когда он сбивает меня с ног. Вспыхивает серебристый блеск стали. Стук собственного сердца оглушительным эхом отдаётся в ушах.

— Издашь хоть звук — и я убью тебя, — звучит его тихий, свирепый шёпот.

И в этот раз я ему верю.

Глава 3

Эйрлия

Коннор оседлал мои бёдра и больно выкрутил одну руку мне за спину. Оглушённая, я тщетно пыталась вырваться из его мёртвой хватки. Я была намертво прижата лицом к полу собственной спальни.

— Если ты закричишь, принцесса, мне придётся заставить тебя замолчать.

— Не убивай меня, — хрипло взмолилась я.

— Я как раз пытаюсь этого избежать, — мрачно бросил он. — Но ты всё усложняешь.

— И что ты сделаешь, если я откажусь подчиниться?

— Свяжу тебя и спущу по стене башни, — прорычал он тихо и угрожающе. — Пойдёшь сама или мне применить силу?

Вопреки здравому смыслу, от самого тембра его голоса по моему позвоночнику пробежала дрожь. Я перестала вырываться, внезапно ощутив тяжелое, плотное давление в районе поясницы. Неужели это его… Жар опалил мои щёки, стоило мне осознать, что это, должно быть, его мужское достоинство.

В ответ на его вопрос я покачала головой. Грубый ковёр при этом движении слегка ожёг мне щеку. Несмотря на чистоту, от него пахло старой шерстью.

— Пусти меня.

— Закричишь, если отпущу? — спросил он со жгучим недоверием человека, у которого в жизни не было ни единого повода кому-то доверять.

— Нет. Я хочу поговорить.

Он выпустил мою руку и приподнялся на колени, всё ещё готовый наброситься на меня при малейшем намеке на сопротивление. Он напоминал мне собаку, которую всю жизнь били. Готовую в любую секунду укусить или сбежать, но при этом виляющую хвостом в тайной надежде на ласковое поглаживание.

Оставаясь зажатой между его бёдер, я перевернулась на спину. Тонкая льняная сорочка плотно облепила мои бёдра, задравшись вверх. Прохладный воздух коснулся ног, и соски под тканью затвердели от холода. Коннор источал жар всем телом там, где оно почти соприкасалось с моим. Одно это положение было верхом неприличия. А представь, если бы мы были без одежды…

И внезапно я представила это. Во всех красках.

Я не отрываю взгляда от его горла, не скрытого плотно облегающей чёрной тканью, если не считать лица и кистей рук. Единственного безопасного места. Но даже от одного взгляда туда — на его подбородок и мускулистую шею — по моей коже пробегает электрический разряд.

— Будешь и дальше так на меня пялиться, принцесса, и мы займёмся кое-чем поинтереснее разговоров, — хрипло предупреждает он.

Возможно, именно этого я и хочу.

Диоген никогда не был моим выбором.

Я перевожу взгляд выше, мимо тех самых губ, которые все эти годы представляла на своих. Но я не настолько глупа, чтобы признаться, будто хочу поцеловать убийцу.

Уж не знаю, что именно он читает на моём лице, но он резко отпрянул и поднялся. Коннор протягивает мне руку, безмолвно предлагая помощь. Я секунду смотрю на его ладонь, прежде чем вложить в неё свою. Длинные, мозолистые пальцы смыкаются вокруг моих. Он силён. Под тканью перекатываются мышцы, когда он легко рывком поднимает меня на ноги.

Я не должна даже думать об этом. Не должна. Я принцесса. Меня воспитывали послушной и покорной. Я должна была быть милой декорацией и молчать, пока другие говорят обо мне, но почти никогда — со мной. Стать безупречной светской красавицей у меня так и не вышло, зато искусством молчания я овладела в совершенстве.

Но сейчас слова срываются с моих губ, словно прорвало плотину. Я выпускаю руку Коннора и принимаюсь в ярости мерить комнату шагами.

— Я ничего не понимаю. Зачем Диогену моя смерть? Неужели я настолько ему отвратительна? Если так, то зачем он вообще обратился к моему отцу? В этом нет никакого смысла!

— Ваше Высочество…

— Эйрлия! — отрезаю я. — К чёрту этот королевский бред! — Его удивлённый выдох придаёт мне ещё больше смелости. — Меня должны ограждать от суровых придворных реалий. Разве не такую клятву дают мужчины? Защищать женщин и детей, которых мы рожаем, а не убивать нас по первой прихоти! И ради чего? Чтобы развязать войну?

— Эйрлия.

Моё имя, сорвавшееся с губ Коннора, заставляет меня застыть на месте. Я резко разворачиваюсь к нему, широко распахнув глаза.

— На какой бы ступени социальной лестницы ты ни стояла, люди, которых ты любишь сильнее всего, с наибольшей вероятностью пожелают твоей смерти, — произносит он это обыденным тоном, словно неоспоримую истину. — Насколько нам известно, этот контракт мог оплатить и твой собственный отец. В приказе не было имён, кроме твоего. Только мешок пернанского золота.

— Сколько? — требую я ответа, будто это имеет значение.

— Десять тысяч.

Я пытаюсь перевести эту сумму на оширанские деньги. Это много. Астрономически много.

— Ты знал, что это я? — просипела я; в горле застряли слёзы. Я не собиралась плакать, но мне было до ужаса страшно. Любой, кто готов выложить такую сумму, настроен предельно серьёзно. — Когда ты брался за заказ, ты знал, кто твоя цель?

Если знал… я закричу. И тогда он убьёт меня в любом случае.

— Нет, Эйрлия. Я бы ни за что не взялся за него, если бы знал.

Я выдохнула. Тиски напряжения вокруг моих рёбер слегка ослабли, но страх сковал меня с новой силой, когда Коннор добавил:

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже была мертва, принцесса. Тебе не состязаться с наёмником.

Он возвышался надо мной — намного выше и сильнее. То, как он с разбегу взмыл под самые стропила… он невероятно быстр. Его тело было отточено ремеслом, в то время как моё разнежено бесполезной роскошью. Там, где я была мягкой, у него были лишь сухожилия и кости.

Коннор наклонился ближе. Краем глаза я заметила, как он поднял руку, и вздрогнула, ожидая боли. Но он лишь мягко коснулся моего лица. Его пальцы были мозолистыми и тёплыми. Я затрепетала, и вовсе не от холода.

— Почему же ты этого не сделал?

Его большой палец скользнул по скуле.

— Потому что мысль о том, что ты есть в этом мире, — единственное, ради чего в нём вообще стоило жить. После того как умерла моя сестра… — Он осёкся.

— Она умерла? — ахнула я. Его челюсть упрямо сжалась.

— Вскоре после того, как ты дала нам то лекарство. Воспаление лёгких зашло слишком далеко. Было уже поздно, даже если бы у нас нашлись деньги на лекаря. — Его кадык дернулся. — Именно поэтому я пошёл в Гильдию. Там платили лучше, чем за обычное воровство, и это единственное место, куда брали учеников без гроша в кармане. Я пытался заработать ей на лечение. До того, как мы поняли, что всё напрасно. А когда ты уже там, уйти оттуда невозможно.

— Мне так жаль, Коннор. Я не знала.

— Я и не говорил тебе. В следующий раз я увидел тебя лишь годы спустя. Я и не думал, что ты помнишь нас. Меня. — На мгновение он прикрыл глаза. — Но потом я увидел тебя на том балу, в белом платье с розовыми цветами. Ты выглядела как чертова сказка. Всё то, чего у меня никогда не будет. И от этого я захотел тебя сильнее всего на свете.

Его губы находились в каких-то дюймах от моих, его тёплое дыхание обжигало щеку.

— Я не хочу жить в мире, где нет тебя, Эйрлия.

Я приподнялась на цыпочки, а он подался вперёд, преодолевая последнее разделявшее нас расстояние. Неловкое, порывистое столкновение губ. Коннор обхватил ладонью затылок и обнял меня за талию, крепко прижимая к своей груди. Я уткнулась ладонями в его торс, затем скользнула ими вверх, обвивая его шею, и с тихим стоном прильнула к нему ещё ближе, когда он наклонил мою голову, чтобы поцеловать по-настоящему, глубоко.

Это было лучше моих самых смелых грёз. Губы, которые я столько лет представляла на своих, оказались податливыми и одновременно требовательными. Всё его тело натянулось, словно тетива лука. Его широкая ладонь плотно прижалась к моей спине. Я запустила пальцы в его шелковистые волосы, срывая кожаный шнурок, удерживавший эти сияющие пряди у лица — то, чего мне хотелось с самой минуты, как он пробудил меня ото сна.

Но стоило мне приоткрыть губы навстречу, жаждая большего, как он оборвал поцелуй и резко отпрянул. Его грудь тяжело вздымалась от частого дыхания. Коннор смотрел на меня так, словно перед ним был опасный хищник. В его глазах горел тот самый голодный, дикий блеск — взгляд изголодавшегося пса, который не знает, стоит ли брать лакомство из протянутой руки. Гадает, не ловушка ли это. Не сделают ли ему больно за то, что он доверился слишком легко.

И всё же отчаянно этого желающий.

— Куда мы пойдём, Коннор? — спросила я, задыхаясь. — Если мы сбежим сегодня ночью, что мы будем делать?

— Бежать, — ответил он.

— Куда?

Он пожал плечами и отвёл взгляд на свои сапоги.

— Начнём всё с чистого листа на Континенте. У меня есть кое-какие сбережения. Я собирался потратить их, чтобы свести это. — Он указал на свои предплечья, имея в виду татуировки. — Без этого выполненного заказа денег мне не хватит, но это не важно, пока ты жива. Ты не обязана… Мы не обязаны… — Он шумно выдохнул. На секунду зажмурился, а затем снова открыл глаза. — Я не жду, что ты разделишь со мной ложе. Просто позволь мне защитить тебя. Это всё, о чём я прошу.

Моё сердце разрывалось от жалости к нему. В его голосе звучали отчаянные, умоляющие нотки. Он боялся. За меня. Я и вспомнить не могла, когда в последний раз кого-то волновала моя физическая безопасность — если не считать заботы о том, чтобы я не совершила какую-нибудь глупость против этикета. Я ведь никогда прежде не подвергалась настоящей опасности.

Или, возможно, я всегда была в шаге от неё, просто не подозревала об этом.

Я была до ужаса наивна.

Но это не повод сбегать посреди ночи с мужчиной, которого я едва знаю, накануне собственной свадьбы.

— Мы должны обдумать всё логически.

— Но ты ведь пойдёшь со мной? Верно?

Я не должна даже допускать этой мысли. Я никогда не рискую. До сегодняшнего дня самым безрассудным моим поступком было отдать незнакомому мальчишке лекарство для его больной сестры, а потом, годы спустя, несколько минут пофлиртовать с ним на балу. И всё же я должна была что-то ему ответить.

— Что случится, если ты меня не убьёшь? — Я хотела знать, ждёт ли его наказание.

Но то, что он произнёс, потрясло меня до глубины души.

Глава 4

Эйрлия

— Гильдия пришлёт другого убийцу, — безэмоционально произнёс Коннор. — Они пришлют хоть десятерых, если потребуется для выполнения контракта. Нам нужно поддерживать репутацию. Они не откажутся от такой награды. Гильдия забирает половину от каждого гонорара. Ещё десять процентов уходят женщине, которая распределяет заказы. И я могу тебе гарантировать, что следующий наёмник, будь то мужчина или женщина, не окажется столь же милосердным, как я.

— Милосердным… — я горько усмехнулась.

— Гриз выбрала меня, чтобы всё прошло шито-крыто. Тот, кто заказал это убийство, хотел, чтобы всё было тихо. Никаких свидетелей. — Его синие глаза буквально пригвоздили меня к месту. — Никаких хвостов.

— Значит, нам придётся бежать всю жизнь. Для нас больше нигде и никогда не будет безопасного места. Стоит им узнать, что я жива, как за мной снова придут. — Я резко отвела взгляд. Пульс бешено колотился. Руки и ноги заледенели. Мне нужно одеться. Мне нужно уходить с Коннором прямо сейчас. Мне нужно позвать на помощь.

Я совершенно не понимала, что мне делать.

— При всём уважении, Эйрлия, для нас и сейчас нет безопасного места. Если ты считала этот дворец своим убежищем, то лишь потому, что тебя не посвящали в интриги твоего отца.

— Ты работал на него прежде? — спросила я дрожащим голосом.

— Множество раз.

Я зажмурилась. К горлу подступила тошнотворная липкая волна.

— Я тебе не верю.

Верю. Просто отчаянно не хочу верить.

— Мне жаль, Эйрлия. Я знаю, что правда уродлива.

— Он мой отец!

Не успела я и глазом моргнуть, как Коннор пересёк комнату и крепко схватил меня за плечи.

— Тише. — Он слегка встряхнул меня. — Я рискую жизнью, чтобы спасти тебя. А ты ни капли мне не помогаешь.

— Знаю. Но во что мне, по-твоему, верить? Всё это просто не укладывается в голове. Почему я должна верить тебе?

Все мои прежние фантазии о притягательности опасности и о том, как этот человек будет оберегать меня, пока я исследую мир за пределами замковых стен, сейчас гибли мучительной смертью. Хуже того, Коннор вдребезги разбивал образ моих любящих родителей.

Но что, если он прав? Абсолютно во всём? Моё имя на его руке настоящее. Как и все остальные.

— Ты помнишь бал в честь твоего шестнадцатилетия? — спросил он, вглядываясь в моё лицо своими невероятными синими глазами.

— Да, но к чему вспоминать об этом сейчас? — растерянно спросила я.

— Там присутствовал один иностранный вельможа. Он тебе не слишком-то понравился.

— Да, но потом он оставил меня в покое, по большей части.

После того как он полвечера донимал меня, требуя танца за танцем, хотя это было верхом неприличия. Но я не хотела грубить другу моих родителей.

— Ты никогда не задумывалась, почему посреди вечера он вдруг перестал к тебе приставать?

— Честно говоря, нет. Я просто обрадовалась, что он отвязался. Больше я об этом не думала.

— Он перестал, потому что вмешался я. Я заставил его оставить тебя в покое.

Я судорожно вздохнула:

— Ты был там?

— Ты видела меня всего дважды. Но я наблюдал за тобой годами, Эйрлия. Каждый танец, который тебе приходилось терпеть, каждую твою фальшивую улыбку — я всё это видел. И я знаю, когда ты улыбаешься искренне. Когда ты улыбаешься мне.

О боги, он прав.

— Я видела тебя трижды, — прошептала я. — На улицах городского рынка. У тебя слишком приметные волосы.

Глаза Коннора широко распахнулись. На его губах промелькнула и тут же растаяла слабая улыбка.

— Серьёзная помеха в моём ремесле.

— А мне они нравятся. — Я протянула руку и коснулась светлой пряди. — Я всегда тебя искала. Я чувствовала, что ты где-то там. Охраняешь меня.

— Если будешь и дальше так меня трогать, мы упустим шанс сбежать, — проворчал он, но перехватил мою ладонь и прижал её к своей щеке.

— Я не хочу бежать. Но я хочу быть с тобой сегодня ночью.

Он прикрыл глаза. На его челюсти заиграл желвак.

— Если ты думаешь, что я смогу спокойно стоять в стороне и смотреть, как завтра ты выходишь за другого…

— Я не выйду за Диогена. Если он действительно пытается меня убить, свадьбы не будет. Но я хочу получить шанс во всём разобраться.

Мне необходимо было узнать, строит ли мой собственный отец заговор против меня. Лицо Коннора помрачнело, и он отвернулся. Я крепче вцепилась в его рукав.

— Подожди. Останься со мной.

— Остаться здесь — значит умереть. Обоим. — Он подошёл к окну и уставился вдаль, словно тоже мечтал улететь отсюда как можно дальше. Моё сердце болезненно сжалось от жалости к нему.

— А что, если нет? Коннор, мы могли бы очистить твоё имя. Спасение жизни принцессы наверняка стоит того, чтобы простить тебе прошлые преступления.

Его судорожный вздох подсказал мне, что я застала его врасплох. Но он не ушёл. Я бы всё равно не смогла удержать его, пожелай он скрыться.

— Это не сработает, — отрезал он. — Посмотри на это, Эйрлия. Посмотри, сколько жизней я отнял. — Он снова задрал чёрные рукава, демонстрируя мне татуировки.

— Я тебя не боюсь, — тихо сказала я и поцеловала его в плечо.

Ткань рукава опустилась, снова скрывая знаки того, кем он стал.

— К этому моменту ты мог убить меня уже десяток раз. Но не убил. И не убьёшь. — Я переплела свои пальцы с его.

Он позволил увлечь себя к постели. Я присела на край и попросила:

— Пожалуйста. Всего на полчаса. Мне холодно. Мы можем обсудить всё там, где теплее?

— Это худшая идея в мире, — проворчал он.

— У нас есть несколько часов до рассвета, чтобы придумать план.

— У меня уже есть план. Ты одеваешься. Мы бежим.

— И когда мы остановимся, Коннор?

Ответом мне было лишь молчание. Я отодвинулась глубже в постель, откинула одеяло и забралась под него, после чего похлопала по покрывалу рядом с собой. Он стоял неподвижно, явно разрываясь между желанием лечь рядом и желанием перекинуть меня через плечо и унести силой.

Я нащупала под одеялом наруч, который спрятала ранее, и запустила в него. Кожаный доспех ударил его в грудь и со шлепком упал на пол.

— Ложись. Я уже дрожу от холода.

Он фыркнул. В тишине раздался едва различимый намек на смешок.

Затем он опустился на постель — точно настороженная птица, готовая в любой миг взлететь, — и потянулся руками к ногам. Глухой стук, затем второй. Он снял сапоги.

Тугая полоса тревоги, сжимавшая мои рёбра, слегка ослабла. Всё моё тело мгновенно пронзило острое предвкушение, стоило ему скользнуть под одеяло, сохраняя между нами дистанцию. Я чувствовала его присутствие каждой клеточкой — от кончиков пальцев до тянущей пустоты внизу живота и покалывания в отяжелевшей груди. Пусть она и была небольшой, но сейчас казалось, будто вся моя чувствительность сосредоточилась именно там. Я отчаянно хотела, чтобы он ко мне прикоснулся.

Я придвинулась ближе. Коннор глухо вздохнул и нехотя, крайне осторожно обнял меня, когда я буквально прижалась к его боку, не принимая никаких отказов.

Он хотел меня. Возможно, он думал, что я ему не принадлежу, но раз уж мне суждено выйти замуж за мужчину, которого я едва знаю, я выберу того, к кому лежит сердце, а не того, кто мне безразличен.

Мы лежали неподвижно, затаив дыхание в натянувшемся до предела безмолвии.

Я приподнялась на одном локте и наклонилась над ним. На его суровом лице читалась крайняя степень изнурения. Серые тени залегли под этими блестящими синими глазами, которые в густом полумраке казались почти чёрными. Едва заметные складки прорезали кожу у его чувственных губ.

— Ты истощён.

— Я не спал с тех самых пор, как получил этот проклятый приказ.

— Почему?

Он едва заметно повёл плечом:

— Боялся, что не успею добраться сюда вовремя.

— Ты проделал весь этот путь из Ошии?

Он кивнул. Лицо его свело зевотой.

— Я оплатил проход через портал до города, а там нанял лошадь. И скакал оттуда без передышки. Впрочем, я и так никогда особо не отличался крепким сном. — Его ладонь легла на мою поясницу. — Перехватываю пару часов то тут, то там.

Должно быть, он действительно не находил себе места от тревоги, раз раскошелился на портальную магию, лишь бы успеть в срок.

Мне был известен один способ, как заставить мужчину расслабиться. Мать дала мне наставления, которые должны были помочь мне угодить мужу в первую брачную ночь. К тому же я годами заворожённо слушала шёпот и сплетни придворных дам о плотских утехах. Мне не полагалось греть уши, но я всё равно это делала. И всегда представляла, как занимаюсь всеми теми вещами, что они описывали, именно с Коннором. Теперь, когда он оказался в моей постели, я ни за что не позволю ему просто уснуть, не попытавшись. Худшее, что он может сделать, — это отказать. Если так случится, я просто умру от стыда, но, по крайней мере, я встречу эту смерть с радостью.

Я медленно провела ногой вверх по его ноге. Один его глаз тут же приоткрылся.

— Что ты делаешь, принцесса?

— Согреваюсь. — Я скользнула ногой ещё выше, пока моё бедро не легло поперёк обоих его бёдер. Чуть ниже того самого интригующего бугорка, который я ощутила ранее. Я опустила голову ему на плечо и уткнулась лицом в изгиб шеи. Запечатлела поцелуй на его коже, впитывая его вкус. Внизу живота пульсировал жар. Я едва заметно подалась бёдрами к нему.

— Продолжай и дальше так меня испытывать, Эйрлия, и завтра на своё свадебное ложе ты взойдёшь далеко не невинной, — предостерёг он.

— Я не выхожу замуж завтра. — Я легонько прикусила его челюсть. Кожу губ поцарапала короткая щетина. — Однако если бы я всё же вышла… представь твоего сына или дочь на пернанском престоле.

Он резко перевернулся и прижал мои руки к постели по обе стороны от головы. Опешив, я уставилась на него снизу вверх.

— Чёрта с два. Моего ребёнка не будет воспитывать другой мужчина, — прорычал он.

Моя ночная сорочка задралась высоко на бёдрах. Я провела ступнёй по задней поверхности его ноги, приподнимая таз, чтобы почувствовать его твердую плоть у себя на животе. Не совсем та реакция, которую я ожидала, но он далеко не равнодушен ко мне. С этим уже можно работать.

— Вот и хорошо. — Я покачала бёдрами. — Если мне суждено скоро умереть, я не хочу умирать нецелованной. Я хотела тебя вот так долгие годы, Коннор. Я хочу, чтобы ты забрал мою невинность. Пожалуйста. Будь моим первым?

О том, чтобы стать последним и единственным, мы поговорим позже. Прямо сейчас мы здесь в такой же безопасности, как и в любом другом месте. У нас есть время, чтобы составить план. Чтобы отдохнуть. Чтобы сделать это.

Низкий стон ознаменовал его капитуляцию.

— Это ужасная идея, — пожаловался он в перерыве между всепоглощающими поцелуями.

Он выпустил мои руки, и я тут же переместила их на его талию, запуская ладони под подол его плотно сидящей рубахи. Он вздрогнул от моих прохладных пальцев. Я повела руками выше, наслаждаясь игрой мускулов под бархатистой кожей. Его губы с силой обрушились на мои. Тот поцелуй, что случился между нами раньше, был лишь бледной тенью этого. Он набросился на меня, точно изголодавшийся человек, дорвавшийся до первой еды за много дней.

Прохладный воздух окутал моё тело, когда он отстранился ровно на столько, чтобы скинуть рубаху и расстегнуть ремень. Внутри меня закружился вихрь предвкушения.

— Ты уверена, что хочешь этого? — прерывисто спросил он.

— Сильнее всего на свете, — ответила я.

Глава 5

Эйрлия

Порочный блеск вспыхнул в глазах Коннора. Он ухватился за край моей сорочки и одним плавным, сильным рывком стянул её через голову. Я послушно вскинула руки. Белая ткань промелькнула перед глазами, на мгновение скрыв всё из виду, а когда я снова смогла смотреть, у меня пересохло во рту от вида его обнажённой груди. Широкие плечи, поджарые, литые мускулы — и чёрные татуировки, покрывающие обе руки и переходящие на спину. Наглядное свидетельство того, что он не просто рядовой наёмник. Он промышляет убийствами уже очень давно, и промышляет чертовски успешно.

Я на секунду замялась.

— Эйрлия, если ты хочешь пойти на попятную, скажи об этом прямо сейчас.

— Коннор. Если ты сейчас остановишься, я сама тебя прикончу.

С этими словами я потянула его на себя. Его губы с силой обрушились на мои. Сметающий всё на своём пути, ненасытный поцелуй голодного человека, которому наконец-то позволили пировать, и он набросился на еду с неистовством хищника. Горячая ладонь накрыла мою грудь. Неужели мне когда-то было холодно? Сейчас я уже и не помнила этого ощущения. Я сгорала. Полыхала от каждого прикосновения его гладкой кожи к моей. Короткие, жесткие волоски на его груди приятно покалывали мою чувствительную кожу. Я выгибалась под ним, отчаянно требуя большего.

Его твёрдая плоть прижалась к самому моему центру, заставив меня издать томный, требовательный стон.

— Принцесса… Тебе придётся поумерить пыл, — процедил он сквозь зубы.

— Я не хочу ничего умерять. Я хочу быстрее.

Я не услышала его смешка, а лишь почувствовала его — как низкую, рокочущую вибрацию в его груди.

— Просто доверься мне. — Он намеренно замедлил движения.

Я попыталась запустить руку между нашими телами, чтобы самой коснуться этой манящей твёрдости, но Коннор перехватил мою блуждающую ладонь и прижал её к постели над моей головой.

— Нетерпеливая. Капризная принцесса.

— Мучитель, — пожаловалась я.

— Такие вещи не терпят спешки.

— Замковые дамы болтали совсем об обратном. Пять минут — и всё кончено. Даже когда они соблазняли рыцарей в надежде, что те окажутся искуснее их благородных мужей, они всё равно редко вспоминали об этом с восторгом. По крайней мере, в большинстве случаев.

Я готова была подначивать его как угодно, лишь бы добиться своего.

— Мне их искренне жаль. — Косая усмешка смягчила суровость его черт, и у меня перехватило дыхание. — У тебя таких жалоб точно не будет. Обещаю.

Он опустился на локти и принялся покрывать шею поцелуями, плавно спускаясь ниже. На мгновение он задерживался губами на каждом скромном изгибе моего тела, а затем втянул затвердевший сосок в горячий плен своего рта. Я выгнулась навстречу его прикосновению, крепко прижимая его голову к себе, пьяная от нахлынувших чувств.

Насладившись вдоволь, он продолжил спускаться ниже.

— Ты куда? — растерянно спросила я.

Он не ответил, медленно продвигаясь вниз и оставляя влажные поцелуи на груди и животе, утягивая за собой одеяло. Я осталась совершенно обнажённой перед прохладным ночным воздухом, но одеяло мне больше не требовалось, чтобы согреться. Всё моё тело полыхало. Двумя мозолистыми пальцами он коснулся лона. Я вздрогнула от этого неожиданного, интимного вторжения.

— Боже, ты такая влажная, — глухо застонал Коннор.

— Это хорошо?

Его плечи затряслись от беззвучного смеха.

— Невероятно. Ты вся для меня? — В его голосе звучал благоговейный трепет. — Я точно умер и попал в загробный мир. Не знаю, чем я заслужил такое блаженство. Уж точно ничем хорошим.

— Может, мы оба провалились в преисподнюю, — поддразнила я его, но тут же лишилась дара речи.

Он наклонился и поцеловал меня туда. Великолепный жар его губ в самом сокровенном месте заставил меня онеметь от шока. Его язык ласкал чувствительный узелок у самого основания, а затем скользнул ниже. Это было упоительно, но мне требовалось нечто большее. Я не находила себе места под его ласками.

— Давай закончим с этим побыстрее, — выдохнул он.

Я попыталась приподнять голову, но тут же откинулась назад, когда он прижался языком к моему клитору. Моя спина выгнулась дугой, бёдра напряглись, и удовольствие накрыло моё тело мощными, неостановимыми волнами. Где-то на грани сознания я ощутила резкий укол боли.

— Теперь пути назад нет, — произнёс он, поднимаясь выше по моему дрожащему телу и осыпая меня поцелуями на обратном пути к губам. Он целовал меня под грудью, касался ключиц, нежной кожи за ухом. Когда он наконец добрался до моих губ, вкус моего собственного тела едва улавливался, но всё же был там. Я ответила ему глубоким поцелуем.

— Что мне делать? — Я толкнула его на спину и оседлала его бёдра так, как, по рассказам замковых дам, им нравилось делать больше всего, когда они не знали, что я сижу неподалёку.

— Похоже, ты и сама прекрасно справляешься. — Коннор перевёл ладони на мои бёдра. — Так даже лучше. Всё будет под твоим контролем.

— Контролем над чем?

— Над тем, насколько глубоко. Насколько быстро. — Он обхватил пальцами свой член и провёл им по моему истекающему соками лону. — И насколько сильно.

— Сильно и быстро, — прошептала я и резко опустилась на него.

Его низкий стон и сопротивление нетронутой плоти, которую внезапно растянуло изнутри, подсказали мне, что я проявила излишнюю поспешность. Я судорожно вскрикнула. Это было больно, но резкая вспышка уже сменялась чем-то, удивительно похожим на наслаждение. Я ещё никогда не чувствовала себя такой наполненной.

— Не передумала, принцесса?

— Ни капли. — Я приподнялась и снова опустилась на него, в этот раз принимая его ещё глубже. Настолько, что перед глазами взорвались мириады звёзд. Но и этого было мало. Впервые в жизни я чувствовала себя порочной. Безрассудной. Распутной. И это было великолепно.

— Так ты хочешь, чтобы всё поскорее закончилось? — хрипло выдохнул он, тяжело дыша.

— Нет.

— Тогда помедленнее.

— Заставь меня.

Он перевернулся, без малейших усилий подмяв меня под себя и не прерывая нашей близости. Я приземлилась на мягкую постель, издав короткий писк восторга. Коннор перехватил моё бедро и навис надо мной, продолжая двигаться с методичной, выверенной точностью.

— Капризная принцесса.

— Мне нравится быть капризной. А вот быть принцессой — не очень.

Это заставило его усмехнуться. Каждый его толчок становился всё глубже, пока он не заполнил меня так изнутри, что я почувствовала себя единым целым с ним. Он не торопился. Сладкое напряжение скручивалось внутри всё туже. Я вспомнила, как он ласкал меня губами, и коснулась себя там пальцами. Его взгляд тут же опустился вниз.

— Очень хорошо, — хрипло произнёс он, неотрывно наблюдая за мной. Больше, чем эти размеренные, глубокие толчки его плоти, меня заводило то, как он смотрел на меня — этот взгляд возносил меня всё выше, натягивая нервы до предела. — Я хочу услышать своё имя, когда ты разделишь со мной этот пик. Понимаешь?

Всё, что я смогла, — это кивнуть.

Он изменил положение, подался вперёд и лёг на меня, опираясь на предплечья. Я скрестила лодыжки у него на пояснице. Его движения стали короткими и резкими, подталкивая меня к самому краю, увлекая за собой всё дальше и быстрее…

— Коннор! — ахнула я, вонзая ногти в его покрытое метками плечо, когда меня накрыла неостановимая лавина наслаждения.

— Проклятая преисподняя, Эйрлия… — Его ритм сбился, но он не остановился. Он провёл меня через этот пик до самого конца, оставаясь рядом каждую секунду. А когда всё утихло, в мире остались только мы двое. Наконец-то вместе. Близкие незнакомцы.

— Умница, принцесса. — Он нежно поцеловал меня в лоб и шумно выдохнул. — Если мне суждено умереть, я хотя бы встречу смерть со знанием, что у нас было это.

— Мы не умрём. Ни сегодня. Ни завтра, — пообещала я ему, выводя невесомые узоры на его спине.

Постепенно он расслабился. Я наслаждалась его тяжестью — он оказался массивнее, чем я ожидала, но в этом ощущении крылась какая-то странная, трепетная нежность. Я мягко прижалась губами к его виску. Его руки крепче обхватили меня.

Он уснул.

Я знала, что он измотан. Ему понадобятся силы, чтобы выдержать то, что ждёт нас впереди. Нам обоим понадобятся. Я долго лежала в его объятиях, погружённая в свои мысли. Спать я не собиралась.

Если этой ночи суждено стать нашей единственной, я хотела смаковать каждую секунду до самого рассвета.

Глава 6

Эйрлия

Я даю Коннору поспать так долго, на сколько это возможно. Когда небо начинает светлеть от приближающегося рассвета, я с огромной неохотой выпутываюсь из его крепких объятий и достаю небольшой аптекарский набор, который моя служанка всегда держит под рукой. Внутри обнаруживается флакон с густой буро-пурпурной жидкостью.

Хватит ли этого? Или будет слишком много? Я со все возрастающей тревогой разглядываю неприметный пузырёк на своей ладони.

— Что это? — раздаётся сзади мужской голос.

— Полуночник. Настойка на основе сумеречника. Мать дала её мне, чтобы отбиваться от притязаний мужа, когда я буду не в настроении. В малых дозах она замедляет пульс, снимает тревогу и помогает уснуть. В больших — вызывает симптомы, в точности имитирующие смерть. Но если переборщить, притворяться не придётся. Ты просто умрёшь. — Я приподнимаю флакон. — Излишне говорить, что мне не положено его иметь. Но раз уж он у меня, я предлагаю использовать его, чтобы выбраться из нашей общей передряги.

— Мне уже не нравится этот план, который ты замышляешь. — Коннор натягивает штаны. Босой и без рубашки, он бесшумно подходит ко мне, убирает выбившуюся прядь мне за плечо и целует. Мне нравится его вкус, когда он только-только проснулся.

— Следующая часть тебе не понравится ещё сильнее. — Я кашляю, прочищая горло. — Нам нужна кровь. Много крови. Достаточно для того, чтобы убедить всех, будто я действительно мертва.

Он затихает. Забирает флакон из моих рук и внимательно осматривает его. — Ты знаешь, сколько нужно принять?

— Могу предположить.

— Точно? — Синие глаза впиваются в моё лицо. Его светлые волосы взлохмачены и похожи на стог сена. Я никогда в жизни не видела никого прекраснее, чем мой убийца.

— Вот и выясним. — Я указываю на своё горло. — Тебе придётся меня порезать. Осторожно. Ровно настолько, чтобы вытекло достаточно крови, чтобы пропитать подушку и оставить убедительную рану.

Коннор перехватывает мой подбородок и разворачивает моё лицо к себе. — Исключено. Абсолютно точно нет.

— Твоя кровь? — Я удивлённо качаю головой. — Коннор, это глупо. Если они обнаружат, что кровь на постели не принадлежит женщине, весь наш обман рассыплется в прах. Любой мало-мальски обученный лекарь или дворцовый маг раскусит это за секунду.

— Ошибаешься, принцесса, — хмуро отрезает он, и в его глазах снова вспыхивает тот самый холодный, профессиональный блеск, от которого по коже пробегают мурашки. — Магия Гильдии связывает меня с моим заказом. Моя кровь, пролитая на твоё ложе, впитает в себя след твоей ауры из-за рунической метки на моей руке. Для любого, кто станет проверять, это будет выглядеть как бойня. К тому же, я лучше сам вскрою себе вены, чем поднесу лезвие к твоему горлу. Даже не проси меня об этом.

Я открываю рот, чтобы поспорить, но суровое выражение его лица заставляет меня замолчать. Он непреклонен. Человек, который секунду назад ласкал меня с такой нежностью, сейчас говорит как расчётливый и безжалостный мастер своего дела.

— Ладно, — тихо соглашаюсь я. — Твоя кровь. Но нам всё равно нужно торопиться. До рассвета остались считанные минуты, и скоро моя служанка постучит в дверь, чтобы начать сборы к этой проклятой свадьбе.

Коннор кивает и берёт со стола свой кинжал. Острая сталь беззвучно покидает ножны. Не колеблясь ни секунды, он прижимает лезвие к ладони и делает глубокий надрез. Тёмно-красная, густая кровь тут же начинает капать на белоснежные простыни и кружевную подушку, расплываясь уродливыми, зловещими пятнами.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как к горлу подступает ком, и беру в руки флакон с полуночником. Настало время моей части плана.

— Когда я выпью это, — шепчу я, глядя на зловещую буро-пурпурную жидкость, — у тебя будет совсем мало времени, чтобы уйти. Мой пульс замедлится, дыхание станет почти невидимым. Убедись, что все подумают, будто меня зарезали в постели, и забирай пергамент с контрактом. Тебе нужно показать Гильдии, что дело сделано.

— Я найду тебя, Эйрлия. На Континенте, у старого причала в порту Ваймаура, через две недели, — его голос звучит глухо, пока он размазывает кровь по постели, создавая видимость жестокой борьбы. — Главное — проснись. Пожалуйста, проснись.

Я смотрю на него в последний раз, запоминая каждую черту его лица, взлохмаченные светлые волосы и синие, как штормовое море, глаза. Затем я подношу флакон к губам и делаю три больших глотка.

Вкус оказывается отвратительным — горьким, с металлическим привкусом. Почти сразу же по венам разливается леденящий холод. Ноги подкашиваются, и Коннор подхватывает меня, осторожно укладывая посреди залитой его кровью постели. Окружающий мир начинает стремительно портиться и темнеть, звуки удаляются, превращаясь в невнятный гул.

Последнее, что я чувствую до того, как провалиться в ледяную пустоту, похожую на смерть, — это горячие, сухие губы Коннора, прижавшиеся к моему лбу, и его тихий, отчаянный шёпот:

— До встречи на Континенте, моя принцесса.

Глава 7

Коннор

Кровь всё никак не останавливалась. Я сидел в тени балок, задыхаясь от нарастающей слабости, и чувствовал, как с каждым ударом сердца из меня уходит жизнь. Видимо, в своей спешке полоснул глубже, чем рассчитывал. Рана, нанесённая прямо под её руническим именем, горела огнём. Магия Гильдии словно взбунтовалась, не желая принимать эту фальшивку, и гнала кровь наружу сквозь промокшие бинты.

Внизу бушевал самый настоящий ад.

— Перекройте входы! Обыскать каждый закоулок в радиусе мили! — гремели приказы начальника стражи.

Дворцовый лекарь, тяжело дыша, склонился над неподвижным телом принцессы. Я замер, перестав дышать, хотя в груди пекло так, словно туда залили расплавленный свинец.

— Пульса почти нет… Кожа ледяная, — растерянно пробормотал старик, прикасаясь к её шее, испачканной моей кровью. — О боги, они перерезали ей артерию. Слишком много потери крови. Она мертва. Принцесса Эйрлия мертва!

Служанка снова зашлась в истерическом плаче. В комнату ворвался тяжёлый шаг — судя по шпорам и властному, леденящему ропоту, это был сам король Диоген. Или её отец. Мне было трудно различать звуки: в ушах стоял сплошной, навязчивый гул.

— Как это произошло под носом у моей стражи?! — взревел мужской голос. — Найти убийцу! Живым или мёртвым!

Я привалился спиной к холодному каменному выступу под крышей, чувствуя, как сознание начинает ускользать. Сумка с вещами Эйрлии казалась неподъёмным валуном, тянущим меня вниз, в эту окровавленную спальню.

«Не смей отключаться, Коннор, — приказал я себе, до боли прикусив губу. — Только не сейчас. Если ты свалишься отсюда, вы оба трупы».

Нужно было уходить. Прямо сейчас, пока во дворе суматоха, а все посты стягиваются к покоям принцессы. С трудом координируя движения, я пополз по стропилам в сторону узкого вентиляционного лаза, ведущего на крышу замка. Каждый сантиметр давался с боем, перед глазами плыли серые круги, а пальцы в кожаных перчатках скользили по дереву от липкой влаги.

Выбравшись наружу, я подставил лицо ледяному предрассветному ветру. Это немного привело меня в чувство. Ошира встречала утро запахом соли и гнилой рыбы, но сейчас этот отвратительный дух родины казался мне лучшим лекарством.

Кое-как перетянув руку запасным ремнем из экипировки, пережав артерию чуть ли не до хруста костей, я заставил себя спуститься по заготовленному канату с обратной стороны башни. Земля качнулась навстречу.

Дойти до убежища. Забрать золото. Подтвердить контракт у Гризельды. У меня было две недели, чтобы выжить и добраться до порта Ваймаура на Континенте. Две недели, за которые Эйрлию должны похоронить в закрытом гробу, а шумиха — утихнуть.

— Живи, принцесса, — прохрипел я в пустоту, седлая спрятанную в переулке лошадь. — Только, ради всего святого, проснись.

— Наверное, крысы, — доносится до меня пренебрежительный ответ короля Оширы. — Замок старый, в этих стенах вечно кто-то снуёт. Забудь. Нам нужно уходить, пока сюда не вернулись слуги. Омовение тела назначено на вечер. К этому моменту наши полки уже должны выдвинуться к границам Лахеа Альзар.

— Да… Да, ты прав, — бормочет Диоген, но я всё равно чувствую его настороженный, сканирующий взгляд, блуждающий по теням под потолком.

Я замираю, молясь всем богам, чтобы очередная капля моей крови не сорвалась с балки прямо им под ноги. Сердце колотится в ушах так тяжело и медленно, будто внутри меня ворочается огромный мельничный жернов. Каждый вдох даётся с адской болью, ремень от сумки Эйрлии врезается в рёбра, удерживая моё слабеющее тело на весу.

Они уходят. Тяжёлые дубовые двери захлопываются, и в спальне воцаряется гробовая, зловещая тишина.

Я перевожу взгляд вниз, на постель. В блёклых лучах заходящего солнца Эйрлия кажется высеченной из мрамора. Ни единого движения. Ни намёка на дыхание. Кошмарная мысль о том, что она могла ошибиться с дозировкой полуночника, ядовитой змеёй впивается в мой разум.

«Проснись. Пожалуйста, проснись», — бьётся в моей голове единственная отчаянная мысль.

Время теряет всякий смысл. Я снова впадаю в забытьи, балансируя на грани между жизнью и обмороком. Мне чудятся крики, плач, шёпот жрецов, готовящих погребальный саван, но я не могу открыть глаза. Магия рун на моих руках пульсирует тупой, изнуряющей болью, напоминая, что контракт официально ещё не закрыт. Пока я не предъявлю печать Гризельде, я остаюсь мишенью для всей Гильдии.

Когда я наконец прихожу в себя, в комнате уже темно. Лунный свет серебрит пустую постель.

Тело Эйрлии унесли. Время вышло.

Судорожно, едва справляясь с онемевшими пальцами, я распутываю узлы ремня. Ноги не держат, и я буквально обрушиваюсь с балок на пол, едва успев сгруппироваться, чтобы не издать слишком много шума. Рана на руке подёрнулась липкой коркой, но при падении бинт снова мокреет от свежей крови. Плевать.

Я должен убираться из этого проклятого города. У меня есть две недели, чтобы выжить, добраться до Континента и встретить её у старого причала. Если она не придёт… значит, этот мир действительно не стоит того, чтобы в нём оставаться.

Держась за стену и оставляя за собой невидимый в темноте кровавый след, я проскальзываю к окну и растворяюсь в ночной прохладе Оширы.

Я падаю. Секунды полета растягиваются в вечность, пока свист ветра в ушах заглушает яростные крики внизу. На мгновение ко мне возвращается абсолютная, звенящая ясность ума: я подвёл её. Я не доберусь до Континента.

Удар о жесткий деревянный пол вышибает из легких остатки воздуха. Боль вспыхивает и тут же гаснет, сменяясь глухим онемением. Сумка Эйрлии с глухим стуком отлетает в сторону.

— Схватить его! Живым! — надрывается Диоген, вытирая рукавом кровь с лица.

Над мной вырастают темные силуэты гвардейцев. Обнаженная сталь клинков зловеще поблескивает в полумраке. Я пытаюсь нащупать кинжал, но пальцы не слушаются, превратившись в бесполезные плети. Силы окончательно покидают меня, и рунические метки на руках, обычно горевшие темной магией, едва заметно пульсируют, угасая вместе с моим дыханием.

Чьи-то грубые руки рывком переворачивают меня на спину. Капюшон слетает, открывая мое лицо.

— Это же… оширанский наемник! Посмотрите на его руки! — восклицает один из стражников, перехватывая мое раненое предплечье.

Король Оширы подходит ближе, его глаза расширяются от удивления и мгновенно вспыхнувшей ярости, когда он узнает меня.

— Коннор… — цедит он сквозь зубы. — Так это ты исполнил заказ? Но почему ты прятался здесь, ублюдок? Что ты устроил в этой комнате?

Я хочу рассмеяться ему в лицо, выплюнуть всю правду о его ничтожности и предательстве, но из горла вырывается лишь хриплый, окровавленный шепот. Тьма подступает со всех сторон, сужая кругозор до крошечной точки.

Последнее, что я вижу перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство — это испуганный взгляд предателя-отца, который начинает понимать, что его идеальный план войны только что дал трещину.

Прости, Эйрлия. Я не приду к причалу.

Глава 8

Эйрлия

— И они согласились? — Я в шоке уставилась на него. Моя голова всё ещё раскалывалась, а к горлу подкатывал липкий шлейф тошноты от остатков полуночника.

— У них не было выбора. Я выложил им всё, что услышал, пока сидел на стропилах, — Коннор глухо застонал, когда его ноги наконец коснулись твёрдой земли у подножия скалы. Он пошатнулся, но удержал равновесие, бережно опуская меня на траву. — Я сказал, что, если со мной что-то случится, мои люди в городе передадут свиток с подробным описанием их заговора прямиком в Континентальный совет. Это пустило бы прахом всю их маленькую победоносную войну ещё до её начала.

Он бессильно опустился рядом со мной на колени, тяжело и прерывисто дыша. Его бледное лицо в предрассветных сумерках казалось почти прозрачным, а повязка на руке, наспех сделанная из ремня моей сумки, полностью пропиталась кровью.

— На самом деле… у меня нет никаких людей в городе, — Коннор слабо, криво усмехнулся, его синие глаза лихорадочно блестели. — Обычный блеф воришки. Но эти двое так дрожат за свои короны, что поверили. Твой отец лично приказал страже выдать мне твоё «тело» для тайного захоронения, чтобы я покинул Пернан без лишнего шума. Они думают, что ты мертва, Эйрлия. Думают, что купили моё молчание.

Я смотрела на его сочащуюся кровью руку, на глубокие тени под глазами и понимала, какую непомерную цену он заплатил за этот побег. Мой собственный отец предал меня ради куска чужой земли, а этот наёмный убийца, чьё имя выжжено на его коже как клеймо преступника, едва не расстался с жизнью, чтобы вытащить меня из петли.

— Нам нужно перевязать твою рану, — мой голос сорвался, когда я потянулась к его плечу. — Коннор, ты потерял слишком много крови.

— Пустяки, — выдохнул он, хотя его голова бессильно опустилась мне на плечо, точь-в-точь как моя несколько часов назад. — Главное, что ты дышишь. Лошади ждут в лесу у дороги. До Ваймаура путь неблизкий, принцесса… но теперь мы бежим вместе. Насовсем.

Дорога перед нами расстилалась бесконечной тёмной лентой, уводящей прочь от острых шпилей замка, которые ещё недавно казались мне целым миром. Лошадь мерно шла галопом, унося нас всё дальше вглубь ночного леса.

Коннор держался в седле исключительно на остатках своего упрямства. Я чувствовала спиной его прерывистое, тяжёлое дыхание; его руки, по-прежнему крепко сжимавшие поводья вокруг моей талии, были ледяными. Сила оживляющего зелья, которое он принял, стремительно иссякала, оставляя его один на один с изнуряющей потерей крови.

— Нам нужно сделать остановку, — тихо, но твёрдо сказала я, накрывая его ладони своими. — Коннор. Ты отключаешься. Мы должны обработать твою руку, иначе ты просто рухнешь с лошади.

— Ещё немного… — прохрипел он мне в самое ухо, и его подбородок тяжело опустился мне на плечо. — Нужно пересечь границу оширанских земель… Там нас не достанут.

— Мы уже оторвались достаточно, чтобы ты позволил себе не умереть у меня на руках, — отрезала я, перехватывая поводья и направляя коня к густой роще у обочины.

Когда мы наконец спешились, Коннор буквально соскользнул на землю, привалившись спиной к широкому стволу старого дуба. В бледном свете пробивающейся сквозь крону луны его лицо казалось призрачным, а чёрные рунические клейма на предплечьях выглядели чужеродными, зловещими полосами на мертвенно-бледной коже.

Я опустилась перед ним на колени, без колебаний разрывая подол своей ночной сорочки — той самой, что чудом уцелела в этой безумной круговерти. Осторожно сняв окровавленный ремень, я осмотрела рану. Глубокий, неровный порез всё ещё сочился тёмной влагой.

— Будет больно, — предупредила я, доставая из сумки остатки чистой воды и флакон с дезинфицирующим настоем, который прихватила из своего аптекарского набора.

— После того, как я выдержал клеймение в Гильдии… меня трудно чем-то удивить, принцесса, — Коннор попытался слабо усмехнуться, но его челюсть судорожно сжалась, когда я прижала влажную ткань к порезу.

Я аккуратно и туго перевязала его руку, стараясь не смотреть на руны, в которые складывалось моё собственное имя чуть выше раны. Теперь это имя принадлежало покойнице. Той, о ком завтра будут скорбеть подданные двух королевств.

Когда я закончила, Коннор перехватил мою руку здоровой ладонью и притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхая его неизменный запах — лесной воздух после грозы, теперь едва заметно смешанный с горьким ароматом дорожной пыли и железистым привкусом крови. От него больше не пахло той пугающей, дикой опасностью наёмника. Сейчас он казался до хрупкости настоящим.

— Мы сделали это, — прошептал он, утыкаясь носом в мои растрёпанные бронзовые волосы. — Ты свободна, Эйрлия.

— Мы оба свободны, — исправила я его, поднимая голову и встречаясь с его пронзительными синими глазами. — И у нас впереди целый Континент, чтобы решить, кем мы станем дальше.

Эпилог

Эйрлия

Три месяца спустя…

Коннор вздрагивает, когда маг в Ваймауре выжигает последнюю метку наёмника с его кожи. Процесс их сведения был болезненным, но Коннор вытерпел каждую процедуру с поразительной стойкостью. Единственное, что он оставил нетронутым, — это моё имя, Эйрлия, выведенное рядом со шрамом на месте, где он пролил за меня кровь. Все остальные следы моего титула и фамилии исчезают под лучом жёлтого света.

— Нам нужно будет скоро определиться с новой фамилией. — Я рассеянно поглаживаю свой живот, где весьма некстати подрастает ребёнок. Мы бездомные и безымянные. И я никогда в жизни не была счастливее.

Проведя неделю в прибрежной таверне ради восстановления сил, Коннор вернулся в Гильдию, чтобы забрать свой последний расчёт. После этого мы отправились в Лахеа Альзар, чтобы выбить аудиенцию у королевы Джоры. Она — единственный человек, помимо Коннора, кто знает, что я жива. Мы предупредили её о заговоре против неё и передали те крохи доказательств, какими располагали. В знак благодарности она выправила нам новые документы, делающие нас гражданами её страны, — но без указания фамилии. Мы до сих пор так и не смогли сойтись на какой-то одной. Официально мы теперь Киран и Ариелла.

Затем мы прибыли в Ваймаур в поисках мага, который взялся бы за сведение меток Гильдии Убийц. Мы провели здесь уже два месяца, пока он работал. Жили вместе, не связав себя узами брака.

— Всё готово, — произносит старый маг. — Как новенький, если не считать той, что ты решил оставить.

— Ну, что думаешь? — Коннор, полуобнажённый и босой, вытягивает руки и поворачивается кругом, подставляясь под мой осмотр.

Я бы ни за что не призналась ему, что мне будет не хватать этих уродливых чёрных татуировок. Он стыдится того, как именно их заслужил. А я нет.

Если бы не его отчаянная попытка помочь сестре, он бы никогда не вступил в Гильдию. И я была бы сейчас мертва, вместо того чтобы наслаждаться счастливой беременностью и быть столь неприлично незамужней. Это эгоистично с моей стороны, так что я никогда не озвучу это вслух.

Уж лучше быть крестьянкой, чем принцессой, если спросите меня.

— Ты выглядишь потрясающе. — Я обвиваю руками его талию. И это чистая правда. С его лица исчезла та напряжённая настороженность. Он выглядит моложе. Более открытым.

Коннор подхватывает меня за талию и целует до умопомрачения. Когда он снова ставит меня на ноги, его ладонь ложится на мой живот.

— Как там поживает этот малыш?

— С ней всё хорошо, — смеюсь я.

— Или с ним.

— А может, там двойня. — Я лукаво подмигиваю. — Вот это был бы сюрприз? Мальчик и девочка.

— Или две девочки, — парирует он.

— Два мальчика. — Мы препираемся так каждый день. Каким бы ни родился наш ребёнок, я знаю, что у него, у неё или у них будет самый любящий отец.

Я оплакиваю потерю своего собственного. Предательство ранит глубоко. Но осознание того, что моя мать считает меня мёртвой, ранит сильнее всего. Особенно теперь, когда я сама жду ребёнка.

Я предпочитаю думать, что она понятия не имеет, на что способен её муж. Тот факт, что она дала мне флакон полуночника, впрочем, заставляет задуматься. Если она частенько подливала его моему отцу, это вполне могло бы объяснить, почему у меня нет братьев и сестёр.

— Что думаешь насчёт Уайлд? — задумчиво спрашивает он, перехватывая мою ладонь, пока мы спускаемся по холму к нашей съёмной комнате. Через день или два мы двинемся дальше. Куда именно — мы ещё толком не решили.

— Для ребёнка?

— Для нас. — Коннор останавливается и берёт меня за плечи. — Мы теперь свободны. Дикие, как птицы или звери. Мы можем построить любую жизнь, какую только пожелаем. — Его синий взгляд опускается к моему животу, а когда он снова поднимает глаза, я вижу в них гордый, благоговейный блеск. — Я имею в виду, вместе.

— Буквально, — усмехаюсь я. — Мне нравится. «Киран и Ариелла Уайлд» — звучит отлично.

— Значит, договорились?

— С чего это ты вдруг так отчаянно заспешил с выбором фамилии? Мы отлично справлялись и без неё.

— Я тут подумал, мы могли бы… ну, ты понимаешь. Прежде чем уехать из Ваймаура, мы могли бы… — Он замолкает и переводит дух. — Если тебя не отталкивает сама мысль о замужестве после твоего последнего опыта, мы могли бы… ты бы не хотела…

— Коннор, ты что, зовёшь меня замуж?

— Да. — На его лице проскальзывает облегчение.

— И ты искренне думал, что я скажу «нет»?

— Ну, я не знал.

Боги, какой же он милый.

— Я собираюсь сказать «да». Спроси меня нормально.

— Просто ты ведь… сама понимаешь.

— Что?

— Принцесса.

— Больше нет. Теперь я просто обычная Ариелла. — Я сжимаю его руку, и мы продолжаем идти, не торопясь.

— Для меня ты всё равно принцесса.

Жар опаляет мои щёки.

— Я никогда не думал, что буду просить кого-то выйти за меня, — извиняющимся тоном произносит Коннор. — Не думал, что для меня это вообще возможно.

— Ты всё ещё не спросил.

— Ты выйдешь за меня? — К моему полнейшему шоку, он достаёт из кармана маленький бархатный мешочек и извлекает из него золотое кольцо с сапфиром по центру. Роскошь, которую мы не совсем можем себе позволить, если хотим поберечь средства, пока не решим, где обосноваться и чем зарабатывать на жизнь. Я совершенно потрясена. Он планировал это. Он ждал, пока почувствует себя свободным от прошлого, чтобы предложить мне разделить его будущее. Я могла бы сказать ему, что это вовсе не обязательно. Для меня это не имело значения, но это было необходимо ему самому.

— Хм… — Я постукиваю пальцем по подбородку, поддразнивая его. — Да.

Он усмехается и крепче прижимает меня к своему боку. Целует в макушку. Затем подхватывает меня на руки и несёт оставшуюся часть пути до нашего временного жилища. Единственное место, которое я отныне назову домом, находится в кольце рук Коннора — а этот дом всегда со мной.

Конец

Notes

[

←1

]

Французское слово corbeau (мужской род) в строгом смысле обозначает ворона (Corvus corax), но в разговорной речи может относиться и к другим врановым птицам, таким как вороны, грачи и галки.