ДЖИН ПЛЕЙДИ

ПРИНЦ И КВАКЕРША

Принцесса Августа была вполне довольна жизнью. Она носила титул принцессы Уэльской и вот уже одиннадцать лет состояла в браке с добродушным мужем — неверным, разумеется, но всех немецких невест воспитывали в убеждении, что это неизбежно, и она не придавала сему значения. Она была хороша собой, благонравна и плодовита, причем последнее качество считалось самым важным.

Принц был до крайности привязан к жене, точь-в-точь как его отец к королеве Каролине; всем было известно, что старый король едва ли не требовал от супруги участия в его амурных делах: она должна была выражать одобрение и всячески содействовать тому, что он называл «своими удовольствиями». Это было притчей во языцех при дворе. Фредерик, впрочем, не заходил так далеко — напротив, он во многом превзошел своего отца. Он никогда не выставлял любовниц ей напоказ и не обладал тем вспыльчивым нравом, который казался столь забавным, когда обрушивался на других, и столь пугающим, когда был направлен на тебя. В конце концов, этот человечек был королем, и сие напыщенное, вечно важничающее, щеголеватое и гневливое создание никому не давало об этом забыть.

— Пропади он пропадом! — благодушно пробормотала Августа.

И эта женщина, Вальмоден, которую он, не теряя времени, привез в Англию; пока он прилюдно сокрушался, что никто и никогда не заменит ему безвременно ушедшую супругу, в частных покоях он вовсю забавлялся с Вальмоден. Но сын от этого союза — месье Луи, которого мадам Вальмоден притащила с собой в Англию (несомненно, рассчитывая на высокие почести), — никогда не получит официального признания, если Августа сможет этому помешать. А она вполне могла оказаться в положении, позволяющем принимать решения, ибо король, несмотря на свой нездоровый румянец — а может, и благодаря ему, — не казался ей человеком крепкого здоровья. И когда он последует в могилу за своей дорогой Каролиной, настанет черед Фредерика и Августы.

Король и королева Англии! О нет, месье Луи, бастардам старого короля не найдется места, когда на трон взойдут его сын и невестка. Луи был примерно на два года старше ее собственного Георга.

При мысли о Георге ее охватила легкая грусть. Каким же хилым малюткой он был при рождении — семимесячный ребенок, так нежданно явившийся на свет в жаркий июньский день, вместо того чтобы дожидаться августа, положенного ему срока.

— Я и не думала, что мы его выходим, — прошептала она.

Но у одного из садовников оказалась на редкость услужливая жена. Что за женщина! Что за стать! А сколько было молока! Почему у этих людей всего всегда в таком избытке? Она оказалась доброй душой, приняла ребенка как родного, выкормила его и оберегала так преданно, что через несколько месяцев он с лихвой наверстал свое преждевременное появление.

Георг Фредерик Уильям! Он станет принцем Уэльским, когда старик отойдет в мир иной, а Фредерик станет королем. Возможно, было бы лучше, родись Эдуард первым. Георг такой кроткий. Именно это слово… кроткий. И учение дается ему с трудом. Не то чтобы он не старался — Георг очень старался, ведь он был хорошим мальчиком. Он делал всё, что ему велели; вот почему за ним нужно было следить в оба глаза, дабы приказы не стали отдавать не те люди. Принцесса Августа была полна решимости: указывать сыну будет только один человек — она сама.

Улыбнувшись своим мыслям, она решила заглянуть в детскую. Фредерик, вероятно, уже был там. Он любил проводить время с детьми и был прекрасным отцом — во всяком случае, он осыпал их лаской, и они платили ему обожанием. Над Фредериком могли посмеиваться, но родителем он был отменным. Королева Каролина, слывшая женщиной мудрой, говаривала о нем так: «Мой дражайший первенец — величайший осел, величайший лжец, совершеннейшая каналья и гнуснейшая скотина во всем мире; и я от всего сердца желаю, чтобы его не было на этом свете».

Немецкое прямодушие! Но англичане, хотя и посмеивались над ним — и, надо признать, над самим Фредом тоже, — вовсе не восхищались подобной резкостью. Возможно, они были бы разочарованы, не будь в королевской семье раздоров. Кто знает? Но в то же время они неистово ликовали, когда она появлялась с детьми, и — по крайней мере, внешне — одобряли эту картину приятной семейной жизни. Фред, по крайней мере, не враждовал со своим сыном так, как его отец враждовал с ним, а его дед — с его отцом. Ссоры в немецких семьях казались делом естественным. Но Фред был иным: он любил своих сыновей, и сыновья любили его.

Да, Фред, без сомнения, зашел в детскую, прежде чем отправиться на скачки.

Августа поднялась из-за туалетного столика, за которым камеристки завершали ее туалет, и объявила о намерении навестить детей.

***

Клайвден, загородное поместье семьи Уэльских, Фредерик арендовал у леди Оркни. Здесь принц и принцесса могли принимать гостей с истинным размахом и в то же время оставаться в стороне от королевского двора. Фактически они создали свой собственный маленький двор, и друзья лишь охотнее поощряли их в этом начинании. Дом стоял в очаровательном месте, на террасе, высоко возвышавшейся над рекой. Сады возделывались так, чтобы казаться частью дикой природы, что придавало им особое очарование. Маргаритки и лютики здесь соседствовали с лилиями и розами; а из любви к театру Фредерик приказал возвести у самой воды сцену. Это место, окруженное тисами, образовало естественный театр и вызывало неизменный восторг у посетителей Клайвдена. Поскольку Фредерик разделял общую страсть своей семьи к музыке, здесь часто давали концерты, для чего из Лондона выписывали целые оркестры. Детей поощряли участвовать в этих театральных забавах, и когда они выступали, принц и принцесса превращали это в настоящий праздник.

В округе Фредерика очень любили: он жил просто, вместе с семьей, охотно общался с соседями и даже играл на виолончели в местном музыкальном кружке.

Жизнь в Клайвдене не ограничивалась одними лишь увеселениями. Амбициозные мужи находили дорогу к тому, что называли «двором принца», существовавшим в оппозиции к отцовскому. Часто наезжал Уильям Питт, бывали здесь Честерфилд, Стэр и Болингброк — люди, чей взор был устремлен в будущее, ибо вспыльчивый Георг был уже далеко не молод, и считалось, что в один прекрасный день он просто не переживет очередного приступа ярости. Посему было мудро примкнуть к восходящему светилу — и, судя по всему, именно таково было решение этих честолюбцев.

Король, размышляя о делах сына, багровел от гнева. «Дерзкий щенок», — часто бросал он, но никакие слова не могли изменить того факта, что Фредерик был принцем Уэльским.

Августа не ошиблась. Фредерик действительно был с детьми. Ни на миг нельзя было усомниться в его происхождении. На нем лежала ганноверская печать: голубые глаза и свежий цвет лица. В юности он был недурен собой, но облик всех членов этой семьи портила тяжелая, угрюмая челюсть и почти отсутствующее выражение лица. От короля Фредерик отличался лишь своим легким нравом. Сейчас он выглядел на редкость благодушным, слушая, как двое старших сыновей рассказывают ему о новой пьесе, которую они собираются поставить.

— Елизавета тоже хочет играть, — говорил Эдуард.

Георг открыл было рот и явно собирался сказать то же самое — так, по крайней мере, показалось Августе. Почему он вечно позволяет Эдуарду опережать себя!

— И она будет играть, — ответил отец. — Мы спросим мнения матушки.

Августа подошла к ним и по очереди обняла каждого — своих дорогих, любимых детей.

— Да, Елизавета, душенька, ты получишь роль, — сказала она шестилетней девочке, подходя к ее креслу и склоняясь, чтобы поцеловать.

Бедное дитя, она была калекой и из-за слабости не могла даже стоять. Августа очень тревожилась за Елизавету.

Двое младших мальчиков, Уильям и Генри, неуклюже подковыляли к ней; она подхватила крошку Генри на колени. Ему было всего два года, и, прижимая его к себе, она протянула руку, чтобы погладить Уильяма по золотистым волосам, — дабы он не чувствовал себя обделенным из-за брата.

— Что ж, уверена, вы отлично повеселитесь. — Фредерик нежно улыбнулся жене.

В который раз он подумал о том, что лучшей супруги ему и желать не стоило. Она всегда оставалась добродушной и слова не говорила, когда леди Арчибальд Гамильтон бывала излишне заносчива — как все любовницы, стремящиеся утвердить свою власть, — или когда леди Мидлсекс пыталась выказать превосходство, сыпля латинскими цитатами и хвастаясь успехами в живописи и музыке.

— Это весьма искусно, милочка, — невозмутимо замечала Августа. — Мои обязанности принцессы Уэльской не оставляют мне времени на приобретение подобных талантов.

Это было тонкое напоминание о том, что, хотя у тех дам и может быть свое место в спальне принца, именно Августа — его жена и мать продолжателей королевского рода.

— А теперь поговорим о пьесе. — У нее был немецкий акцент, хотя детей, разумеется, растили так, чтобы они изъяснялись на безупречном английском. Фредерик, несмотря на раннюю юность, проведенную в Ганновере, говорил вполне сносно: его мать в ту пору, когда еще не успела сначала забыть его, а после — возненавидеть, проявила достаточно мудрости, чтобы нанять ему английского наставника. Фред говорил куда лучше своего отца, который никогда не утруждал себя совершенствованием речи страны, королем коей являлся, — хотя даже он был шагом вперед по сравнению с Георгом I, который не знал и принципиально не желал учить ни слова по-английски.

— Ну же, Георг, сын мой, — продолжала принцесса. — Расскажи мне, какую пьесу ты хочешь поставить и какую роль желаешь взять на себя.

Он молчал, слегка покраснев и напряженно раздумывая. О боже, он был немного тугодумом.

— Ну же, Георг.

— Я еще не решил, матушка.

— А я скажу, чего хочу я, матушка! — воскликнул Эдуард.

— Минутку, дорогой мой мальчик. Сначала Георг…

— Ой, да Георг вечно ни о чем не думает…

— Перестань, Эдуард. Давай, Георг…

Принц Фредерик пришел сыну на выручку, объявив, что не сомневается: Георг скоро решит, кого ему играть. А сейчас им пора на скачки. Дети же могут сами обсудить будущую постановку, и уж конечно, в ней должна найтись роль для Елизаветы.

***

По пути на скачки Августа заговорила о Георге с мужем. Она призналась, что сын вызывает у нее некоторую тревогу.

— Он добрый мальчик, но слишком уж кроток и совсем не преуспевает в науках. Благодарю Бога, что вы рядом и сможете направить его, дабы, когда придет его час… который, я молю, настанет не раньше, чем он станет глубоким старцем, исполненным мудрости… он был готов.

— Георг — славный малый, — ответил Фред и накрыл ее ладонь своей. — Вы слишком много волнуетесь.

— Но он едва может написать собственное имя!

— Всему свое время. Всему свое время.

— Я беспокоюсь за его будущее.

— Оставьте тревоги. С мальчиком всё будет хорошо. Эйскоу — человек достойный, к тому же я решил послать за Джеймсом Куином.

— За актером?!

— А кто лучше него обучит детей искусству дикции?

— Вы хотите сказать — научит их кривляться! — рассмеялась она. — Сдается мне, вы больше всего на свете мечтаете превратить их в лицедеев.

— Вовсе нет. Но Георг обязан научиться говорить по-английски, если желает снискать любовь англичан. Разве вы не согласны?

— Вы правы, разумеется, — ответила она.

И они рассмеялись вместе — как и всегда, пребывая в совершенном согласии.

«Какой пасмурный день», — подумала Августа. Дождь непременно пойдет еще до того, как всё закончится. Как же она ненавидела мокнуть. Ей хотелось бы вовсе не приезжать сюда — ведь она и помыслить не могла в ту минуту, какая важная встреча должна была состояться и какую роль в ней суждено было сыграть дождю. Впоследствии она часто будет вспоминать этот день и то, как мрачная погода повлияла на ее будущее. Жизнь, размышляла она годы спустя, полна случайностей и сюрпризов.

Тем временем к ним поспешил Бабб Додингтон; его грузное тело было облачено в изысканнейшую парчу, хотя на камзоле не хватало нескольких пуговиц, а сама одежда то и дело топорщилась в самых неподходящих местах. Всегда казалось, что он вот-вот лопнет в своих нарядах, и будто служили они не столько для того, чтобы прикрывать плоть, сколько для того, чтобы заявлять всему миру о его богатстве. То же самое касалось и его поместий, особенно Ла-Трапп в Хаммерсмите и дома на Пэлл-Мэлл, которые он до отказа забил самой дорогой мебелью, какую только можно было купить. Однако он был малым неглупым — весьма начитанным, способным пространно и — на вкус Августы — скучно цитировать классиков. К тому же он был настолько богат, что Фред говаривал, будто не может позволить себе лишиться его общества: всякий раз, когда принц оказывался в стесненных финансовых обстоятельствах, Бабб услужливо проигрывал ему пару-тройку тысяч за карточным столом. Додингтон жаждал славы — и у него было состояние, чтобы ее купить. Посему он, естественно, был готов платить втридорога за право называться другом принца Уэльского.

На скачках Августа откровенно скучала; она не была столь азартна, как Фред. Фредерика же игра поглощала целиком — карты были для него едва ли не важнее женщин. Пока муж следил за заездами, Августа думала о Георге, гадая, не стоит ли подыскать ему нового наставника: мальчик должен наконец осознать, что однажды он станет королем Англии. Он такой хороший ребенок, в нем нет ни капли беспутства, и всё же ему придется научиться быть монархом.

Хлынул дождь. О боже, теперь придется пережидать, пока он закончится.

Бабб суетливо препроводил их в шатер. Дождь скоро пройдет, уверял он, а пока не соблаговолят ли их высочества скоротать время за игрой в карты?

Фред заявил, что не прочь перекинуться в вист, но, разумеется, им нужен четвертый.

Бабб прижал палец к губам со свойственной ему вульгарностью и заверил, что его высочество может смело доверить поиски четвертого партнера ему.

Фред уселся в шатре, зевая.

— Будь проклят этот дождь, — бросил он.

Бедняга Фред, его речи были предсказуемы; неудивительно, что острословы и остряки считали его слегка туповатым. Августу он вполне устраивал и таким, ибо и сама она не блистала умом. Она никогда не повышала голоса, не перечила мужу и с самого приезда в Англию взяла за правило соглашаться со всем, что он говорил. Это вовсе не значило, что она не замечала происходящего вокруг или была слепа к слабостям Фреда. Тот факт, что ей удавалось столь успешно скрывать собственные амбиции все годы жизни в Англии, скорее говорил о том, что она была далеко не глупа. Она видела, как королева Каролина внешне покорялась воле супруга, видела, как кротко она сносила унижения от короля, но все, кроме самого монарха, знали: именно она правила страной. Августа послушно ненавидела свекровь, потому что так велел муж, но это не мешало ей восхищаться ею и подражать в меру собственных способностей. И пока она вторила словам Фреда, мысли ее были заняты тем, что муж ее слабохарактерен, скучен и, не будь он принцем Уэльским, остался бы полным ничтожеством.

И тут в шатер вошел Бабб вместе с лордом Бьютом.

В жизни бывают мгновения, когда весь привычный уклад меняется раз и навсегда. Августа поняла: это именно такой миг.

Едва он переступил порог, как она остро почувствовала ничтожность всех прочих мужчин. Фредерик показался ей нелепым как никогда, а Бабб — еще более вульгарным.

— Позвольте представить вашим высочествам лорда Бьюта.

Она была более чем готова к знакомству. «Несомненно, — подумала она, — это самый красивый мужчина при дворе. Почему я не видела его раньше? Будь он здесь, я бы непременно его заметила. Кто бы мог его не заметить?»

Он был высок, а его достоинство просто подавляло. Куда более величественен, чем Фредерик! Его манера была серьезной, но вежливой; почтительной, но полной восхищения; а ноги были самой совершенной пары, какую ей когда-либо доводилось видеть.

— Лорд Бьют, — произнесла она, — я удивлена, что мы не встречались раньше.

— Я лишь недавно прибыл в Лондон, ваше высочество.

Она поняла, откуда он — акцент выдавал его с головой. И какой же это был чарующий акцент! Раньше она никогда так не думала. Как и вся ее семья, она ненавидела всё, что приходило из-за шотландской границы, этого оплота якобитов, ведь шотландцы никогда не жаловали Ганноверов. Недавний мятеж сорок пятого года начался именно там, и именно они укрывали своего Красавчика принца Чарли. Но лорд Бьют был не из таких. Она была в этом уверена. Он будет предан короне. Бабб никогда не привел бы его в шатер, будь иначе.

— Добро пожаловать, — сказал Фред. — Ну же, Бабб, карты.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Пока суетливый Бабб доставал колоду и сдавал карты, Августа разглядывала сильные руки гостя. Его спокойное лицо не выражало ничего. Она не желала признаваться себе в том, как сильно взволнована. «Интересный человек», — думала она, понимая, что беседа с ним была бы куда увлекательнее карточной игры.

Они беседовали в перерывах между партиями.

Он приехал в Лондон, сказал он, вскоре после сорок пятого года. После тех событий он больше не желал оставаться в Шотландии.

— Возможно, вам стоило бы остаться там и охранять наши интересы, — весело предложила она.

— В этом нет нужды, мадам, — серьезно ответил он. — Битва при Каллодене ясно показала Претенденту, что ждет тех, кто осмелится угрожать трону.

— Вижу, вы верный сын Шотландии.

Он взял ее руку и поцеловал. Это было в высшей степени учтиво, галантно и очень смело, но они находились в шатре, и обстановка располагала к простоте. Никогда еще Августа не чувствовала себя столь непринужденно за столь краткий срок.

Фредерик жаждал продолжить игру и поднимал ставки. Бабб по обыкновению вел себя безрассудно, и Августа заметила: лорд Бьют, хоть и не выказывал ни тени волнения, играл осторожно, боясь проиграть. Как это было мудро!

Она ждала окончания партии, чтобы возобновить беседу. Вскоре лорд Бьют упомянул о театре; выяснилось, что он страстно любит сцену и с тех пор, как приехал в Лондон, нашел себе занятие по душе: он устраивал в собственном доме маскарады, в которых должны были участвовать все его родственники, составляя любительскую труппу.

Тут уж оживился Фред. Какие пьесы? Лорд Бьют принялся объяснять. Ни комедия не казалась им слишком забавной, ни трагедия — слишком мрачной. Он сам выступал и актером, и постановщиком, и режиссером. Даже Фредерик отложил карты; Августа подалась вперед, щеки ее порозовели. Увлекательная тема стала вдвойне интереснее благодаря столь блестящему рассказчику.

— Вы могли бы очень пригодиться в наших постановках, — заметила Августа. — Уверена, принц со мной согласится.

Принц подтвердил это.

— Принц желает, чтобы вы посетили нас и взглянули на наш театр в Клайвдене.

Принц нашел эту мысль превосходной.

Оказалось, что лорд Бьют девять лет прожил на острове Бьют, где развлекал себя изучением сельского хозяйства, ботаники и архитектуры — наук, которые, по словам Августы, звучали совершенно захватывающе. Принц полагал так же. Лишь Бабб немного скучал: он терпеть не мог, когда высокие особы проявляли слишком много интереса к кому-то другому, опасаясь, что его могут вытеснить из милости принца.

Августа откинулась на спинку кресла, прислушиваясь к певучему голосу лорда Бьюта и его акценту, который внезапно стал казаться ей необычайно притягательным, и к шуму дождя, барабанившего по крыше шатра. Этот звук навсегда останется для нее одним из самых приятных. Ей хотелось, чтобы дождь не кончался, ибо с ним наверняка завершится и этот чудесный тет-а-тет.

Но стихия была к ней благосклонна: хотя Бабб то и дело подходил к выходу и хмуро поглядывал на темнеющее небо, ливень и не думал униматься.

Так в этом шатре она узнала всё о прошлом этого удивительного человека. Ему было тридцать четыре года — на шесть лет меньше, чем Фреду, — а родился он в Эдинбурге. Он был старшим сыном своего отца, а мать его была дочерью герцога Аргайла. Его отправили на юг, в Итон, где он познакомился с этим сплетником Горацием Уолполом. За одиннадцать лет до этой встречи он женился на дочери Эдварда и леди Мэри Уортли Монтегю. Августа, всегда придававшая значение подобным вещам, тут же сообразила, что за женой он получил изрядное приданое. Супруга и дети сейчас были в Лондоне вместе с ним; а на скачки он приехал в экипаже, который нанял у своего аптекаря.

Какая счастливая случайность, заметил он, что он прибыл сюда и удостоился чести быть приглашенным в шатер.

Августа с восторгом отметила, что Фред увлечен лордом Бьютом не меньше ее самой — возможно, чуть меньше, но Фред по натуре своей был человеком поверхностным.

Ей казалось, что муж, как и она, был слегка огорчен, когда Бабб объявил, что дождь стих и можно отправляться в обратный путь.

Лорд Бьют начал откланиваться.

— Принц желает, чтобы вы навестили нас в Клайвдене, — напомнила Августа, и Фред подтвердил приглашение.

Никогда, заявил лорд Бьют, он не получал приказания, которое доставило бы ему больше радости.

— Мы будем ждать вас… в скором времени, — добавила Августа.

Он поклонился.

— А где же ваш аптекарь со своим экипажем?

— Мадам, он уехал час назад. Мы так условились, ибо у него были дела, требующие внимания.

— И что же вы будете делать теперь?

— Найду способ добраться до Лондона.

— Милорд! — Она посмотрела на Фреда, который никогда не забывал о гостеприимстве.

Тот рассмеялся.

— Мы пригласили вас в Клайвден, милорд, — сказал он. — Нет времени лучше, чем нынешнее.

Какая это была чудесная поездка! Дождь освежил окрестности, и пока они ехали, воздух был напоен сладкими ароматами земли, а лорд Бьют развлекал их рассказами об архитектуре, ботанике и сельском хозяйстве, которые вдруг сделались совершенно пленительными.

Но вскоре Фредерик вновь перевел разговор на театр, и эта тема оказалась самой захватывающей из всех.

Так они прибыли в Клайвден. «Какой славный день! — думала Августа, глядя на высокого красавца-шотландца. — И всё благодаря дождю!»

Георг сидел в классной комнате вместе с братом Эдуардом. Он праздно предавался мечтам, как часто случалось, когда следовало бы прилежно учиться. Он знал, что это дурно, знал, что должен усердно трудиться, но уроки были столь утомительны, и как бы он ни старался, он не мог взять в толк, о чем толкуют его наставники. Он поглядывал на дверь, надеясь, что вот-вот войдет отец — оживленный, ласковый, с новой идеей для пьесы, ведь Георг куда больше любил лицедействовать, чем корпеть над книгами. Математика была скукой смертной, но история стала занимательнее, потому что матушка постоянно напоминала ему: он тоже однажды станет королем. И от этого стремления Генриха VII, злодеяния Ричарда III (в которые Георг не вполне верил), убийства Генриха VIII и трагедия Карла I становились ему ближе и понятнее. Эти люди были его предками — он не мог об этом забыть.

Но по-настоящему ему по душе были уроки игры на флейте и клавесине. Эдуард тоже любил их. Отец очень хотел, чтобы они занимались музыкой; даже старый людоед, их дед-король, и тот обожал музыку. Эта страсть была у них в крови; поговаривали, будто они привезли ее с собой из Германии. Гендель был близким другом многих его родственников. Георг этому не удивлялся.

К несчастью, помимо музыки приходилось учить и другие предметы, куда менее приятные.

«Некие лица уговорились платить лодочнику по шесть пенсов с каждого за перевоз из Лондона в Грейвсенд, но с тем условием, что за каждого дополнительного пассажира, которого лодочник подберёт по дороге, из их общей платы будет вычитаться по 3 пенса. По пути лодочник взял ещё пассажиров в количестве, которое было на 3 больше четверти числа первоначальных пассажиров, вследствие чего получил с каждого из них лишь по пять пенсов. Сколько пассажиров было вначале?»

— О боже, — вздохнул Георг. — Как же это запутано.

Эдуард сердито уставился на задачу и потребовал объяснить, с какой стати будущий король должен забивать себе голову подобными материями. Разве придется ему когда-нибудь путешествовать таким образом, а если и придется, неужто он будет столь глуп, чтобы заключать подобные сделки с лодочником?

Георг старательно принялся объяснять, что это вовсе не значит, будто им когда-либо придется решать такую задачу в жизни. Это просто урок математики.

На что Эдуард лишь рассмеялся:

— Мой дорогой брат, неужели ты думал, что я этого не знаю?

Выпуклые голубые глаза Георга подернулись грустью, а обычно розовые щеки густо покраснели.

«Ну и простак же он», — подумал Эдуард. Но, по крайней мере, Георг решит задачу и скажет ответ, сколько бы времени это у него ни заняло. Георг верил: его долг — учиться; а свой долг он исполнял всегда.

Георг надеялся, что отец придет в детскую вместе с лордом Бьютом, высоким шотландским дворянином, который стал своим человеком в их доме.

Георг разделял общее восхищение лордом Бьютом: тот всегда был необычайно добр и внимателен к такому мальчику, как он. Он объяснял всё так, что Георг никогда не чувствовал себя дураком из-за того, что не понял с первого раза. Отец был добр, но порой нетерпелив, а иногда и вовсе посмеивался над его медлительностью, сравнивая с Эдуардом, который был куда сообразительнее. Делалось это не со зла, а в шутливой, ласковой манере, но Георга это смущало, и он начинал путаться еще больше. Лорд Бьют, казалось, понимал это. Он никогда не подшучивал; он был ласков, добр и… надежен. Вот оно. Всякий раз, когда лорд Бьют был рядом, Георг чувствовал себя в безопасности.

В семейном кругу его отец никогда не вел себя как принц Уэльский; он брал сыновей на рыбалку к берегам Темзы, а на лугах Клайвдена они вместе играли в крикет. Принц был искусен в теннисе и лапте и с удовольствием возился со своими детьми. Лорд Бьют тоже участвовал в этих играх; он играл так мастерски, что составлял принцу достойную конкуренцию, а принцесса Августа сидела неподалеку в окружении дам и аплодировала всякий раз, когда кто-то из детей добивался успеха. Не скупилась она на похвалу и для принца с лордом Бьютом. Георг замечал, что аплодисменты его матери в адрес лорда Бьюта звучали куда восторженнее, чем в адрес принца Уэльского.

Георг куда больше любил Клайвден, чем Лестер-хаус; а уж тех редких случаев, когда его призывали явиться к королю, он и вовсе страшился. Его дед был настоящим старым людоедом — крикливый, краснолицый коротышка, который осыпал всех бранью и требовал, чтобы вокруг говорили только по-французски или по-немецки, ибо он, казалось, ненавидел и Англию, и англичан. Старик был пройдохой и тираном. Папа и мама ненавидели его, а значит, и Георг — тоже.

Но даже в Клайвдене приходилось учиться, и теперь ему нужно было разобраться с этой глупой задачей про лодочника.

Эдуард глядел в окно; было ясно, что помощи от него не дождешься. Георг вздохнул и после долгих раздумий нашел ответ.

— Тридцать шесть, — сказал он брату.

— Уверен? — переспросил тот.

— Я всё проверил.

Эдуард кивнул и записал число.

Георг принялся за следующую задачу, но в этот миг дверь отворилась. Мальчики с надеждой оторвались от тетрадей, но вошел не кто-то из родителей и не «дядя» Бьют. Это был их настоящий дядя, герцог Камберлендский, младший брат их отца.

Эдуард обрадовался возможности отвлечься, Георг же был просто рад видеть дядю. Они встречались редко, и Георг рассудил, что причина тому — приверженность герцога стороне короля; впрочем, это казалось ему вполне естественным, ведь Камберленд был королевским сыном.

Герцог Камберлендский был в охотничьем костюме — рослый, склонный к тучности человек, чье лицо в данную минуту сияло радушием.

— Охотился тут поблизости и решил заглянуть к племянникам. — Он обнял сначала Георга, затем Эдуарда.

«Заглянул к племянникам!» — подумал Георг. Не к брату и не к невестке?

— Папа и мама здесь, — сообщил Георг.

— Но не в доме, — отозвался дядя. — Небось, опять в своем театре с милордом Бьютом.

Георг уловил в голосе дяди Камберленда явное презрение. Он понадеялся, что отец не войдет и не затеет с ним ссору. Ссоры Георг терпеть не мог.

— И вот вы, ребята, сидите над книгами в такой солнечный день.

— Обидно, — согласился Эдуард.

— Нам нужно учить уроки, — чопорно напомнил Георг.

Дядя Камберленд придвинул стул и тяжело опустился на него. Он хохотнул.

— И что же вы учите, а? Это что такое? — Он взял задачу про лодочника и нахмурился. — Много вам от этого будет толку.

— Мистер Скотт считает, что мы должны преуспевать в математике.

— Ну, я не такой великий математик, как мистер Скотт. Я всего лишь солдат.

Эдуард, опершись локтями о стол и подперев лицо руками, пристально разглядывал дядю.

— Математика — это скука, — заявил он. — Как и французский с немецким.

— Мистер Фанг делает всё возможное, чтобы научить нас, но мы для него — сущее наказание, — пояснил Георг.

— А мне нравится танцевать с мистером Руперти, — вставил Эдуард.

— Но музыка — лучше всего, — добавил Георг. — Это единственный предмет, в котором мы, кажется, делаем успехи. Мистер Денуайе нами доволен.

Герцог сидел, широко улыбаясь племянникам.

— Вам бы, ребята, учиться на солдат, а не скакать с мистером Руперти и не пиликать на скрипках.

— Мы играем на флейте и клавесине, — поправил его Георг.

— Вам следует учиться командовать армией, постигать тонкости стратегии. Разве ты не хотел бы стать генералом? — обратился он к Эдуарду.

Эдуард ответил, что хотел бы, но Георг промолчал. Он ненавидел вид крови и не желал думать об умирающих людях. Смерть не казалась ему чем-то благородным или величественным; люди не просто падали замертво — они страдали. Он не выносил мысли о чужих страданиях, а хуже всего было воображать, как страдает он сам или как он причиняет боль другим.

И всё же дядя Камберленд был фигурой захватывающей, а поскольку они редко видели родственников из королевского двора, подобный визит стал целым событием.

Рассказывал он мастерски и даже войну умудрялся представить делом увлекательным. Придвинув стул к столу, он объявил, что объяснит им ход одной битвы, исход которой окончательно утвердил их семью на престоле.

— Ибо, племянники, — сказал он, — мы были на волосок от потери трона. Ваш дед уже готов был бежать в Ганновер; он упаковал ценности и его экипажи стояли наготове. Мятежники дошли до самого Дерби.

— До Ганновера! — воскликнул Эдуард. — Вы хотите сказать, дядя, что народ прогнал бы нас?

— Да, выставили бы нас вон и вернули на трон Стюартов. Наш враг, король Франции, прислал Красавчика принца Чарли, чтобы тот нас выдворил, и они продвинулись аж до Дерби. Только вдумайтесь! Прошли весь путь от самой Шотландии. Так, где ваши карты? Сейчас я вам покажу. Вот здесь стояли мятежники. Был ноябрь. Я выдвинулся к Стоуну, надеясь встретить их. Вскоре они начали отступление.

Его огромные ладони легли на карты; голос звучал глухо и напряженно. Он превозносил войну, и эта фанатичная убежденность заворожила мальчиков.

— А теперь смотрите… — Его рука, большая, смуглая, властная, заскользила по карте. — Я гнал их назад, вот сюда… до самого Пенрита… за самую границу. Это заняло время, наступил декабрь. Я пытался отрезать им путь вот в этой точке, но их было слишком много для нас. Со мной были отличные люди… — Лицо его смягчилось. Глядя на него, Георг охотно верил, что за ним шли верные люди. Дядя умел заразить своим азартом, своей страстью к сражениям. Из его рассказа было ясно: перед ними человек, не знающий ни страха, ни… милосердия. Глаза его пылали; он заново переживал те дни, и у Георга сложилось впечатление, что герцог втайне надеется на возвращение Претендента или на то, что кто-то другой даст ему повод вновь спасать корону Ганноверского дома.

— Всю ту зиму мы провели в Шотландии, — продолжал он. — Зимой воевать нельзя, ребята. Там холодно. Весна — вот лучшее время для битвы. Но перед командующим стоят задачи поважнее самого боя. О да. Как прокормить людей? Как доставить их туда, куда нужно? Вот где сущий кошмар, мальчишки. А битва… битва — это слава.

— Но ведь многие гибнут… — начал Георг.

— А ты знаешь, сколько они потеряли при Каллодене, малый?

Георг покачал головой.

— Боже правый, и чему вас только учат! Две тысячи мятежников! А наши потери? Всегда нужно сравнивать одно с другим. Только так можно измерить величие победы. Триста сорок верных английских джентльменов сложили головы при Каллодене, ребята. Но мы уложили две тысячи этих тварей. Теперь эта сволочь еще не скоро поднимет знамя против нашего короля, уж я-то знаю.

Георг молчал.

— Ты чего притих, малый? — спросил дядя.

— Георг не любит, когда людям делают больно, — пояснил за брата Эдуард.

Услышав это, дядя Камберленд зашелся в приступе хохота.

— Так вот как вас, значит, воспитывают? Танцы с мистером Руперти! Музыка с мистером Денуайе! Французский и немецкий с мистером Фангом! Видит бог, вам, ребята, нужно учиться быть мужчинами. Я научу вас жизни.

— Но ведь это — про смерть, — перебил его Георг.

От этих слов дядя Камберленд расхохотался еще громче. Сбивающимся от смеха голосом он поведал историю Каллодена, расписав во всех красках то кровавое побоище. Даже Георг поддался общему возбуждению, и Камберленд, переводя взгляд с одного раскрасневшегося лица на другое, остался вполне доволен произведенным эффектом.

— Я попрошу сэра Пирси Бретта рассказать вам, как он встретил «Элизабет» в открытом море. Эту историю стоит послушать. Вы узнаете, что значит защищать свою страну — а именно это тебе и придется делать, малый, когда ты станешь королем, а этот день настанет. Так вот, «Элизабет»… это был французский корабль. Он конвоировал малый фрегат с их принцем Чарли на борту и вез боеприпасы. Его послал король Франции, ребята, надеясь сокрушить добрых англичан. Да только мало было у него шансов.

— Когда нас защищал Камберленд! — воскликнул Эдуард, удостоившись теплого, одобрительного взгляда дяди.

— И не только Камберленд, малый. В Англии есть еще такие люди, как Пирси Бретт. Он командовал «Лайоном»… шестьдесят пушек. А «Элизабет» была кораблем о двадцати четырех пушках. И вот «Лайон» завидел «Элизабет» и пошел в атаку.

— И потопил ее? — выпалил Эдуард.

— Э, погоди, парень. Ты хочешь, чтобы всё было слишком просто. То была кровавая схватка… — Георг заметил блеск в глазах дяди Камберленда. — Какая была бойня! Поистине кровавая битва. Когда всё закончилось, «Лайон» представлял собой жалкую развалину. Сорок пять убитых и сто семь раненых.

— Но это же был наш корабль.

— Да, на войне не бывает без потерь. Но и «Элизабет» уже ни на что не годилась. Она не могла продолжать путь. Ей пришлось ковылять назад, туда, откуда пришла… а ведь она везла припасы. И вот их Красавчик принц Чарли высадился в Шотландии нищим авантюристом… а вовсе не тем блестящим юным завоевателем, каким его отправил король Франции. Это и есть сражение, ребята. Это и есть война. Мы потеряли «Лайон», но цель была достигнута. Скажу вам так: потеря «Элизабет» была для нашей победы не менее важна, чем Каллоден.

Георг представил себе битву в море: крики умирающих, кровь… кровь на палубах… в холодной, жестокой воде. Нет, ему это совсем не нравилось, хотя рассказ и завораживал.

— На днях я попрошу Бретта рассказать вам всё по порядку, — продолжал дядя Камберленд. — Эту историю вам, мальчишки, знать надобно. Я возьму вас с собой в лагерь. Ты, Георг, должен знать, как защищать свою корону. А теперь… — Он придвинул к себе карту. То была карта Европы. Дядя явно собирался поведать новые истории о битвах и крови. Вот это — жизнь, думал он; образование мальчиков явно запущено; сражения куда важнее гипотетических задач о несуществующих лодочниках.

Карта уже была расстелена перед ним, когда в комнату вошли принц и принцесса Уэльские в сопровождении лорда Бьюта и леди Мидлсекс.

— Ха-ха, брат! — воскликнул дядя Камберленд, поднимаясь и отпихивая стул. — И вы, сестрица… — Он взял руку Августы и поцеловал ее. Георг, наблюдавший за ними, видел, что отец недоволен, а поскольку родители всегда были единодушны, мать разделяла это чувство.

Камберленд проигнорировал лорда Бьюта и быстро окинул взглядом леди Мидлсекс. Он любил женщин; по правде говоря, азартные игры и дамы были его единственной страстью после войны. Он никогда не был женат и не испытывал к тому ни малейшего желания, что, впрочем, никак не мешало его нежному отношению к противоположному полу. Он знал, что леди Мидлсекс — фаворитка Фреда: женщина умная, но слишком уж низкорослая, приземистая, а кожа у нее была коричневая, как грецкий орех. Кто-то однажды сказал, что она желтая, как ноябрьское утро, и, видит бог, он был прав. Нельзя было сказать, чтобы Фред, подобно своему отцу и деду, выбирал любовниц за красоту.

— Мы не знали, что вы здесь, — мягко произнес Фредерик. Он не любил брата, но был слишком добродушен, чтобы выказывать это открыто. — Нас должны были предупредить.

— Я не хотел лишних церемоний. Вот и заглянул в классную комнату, чтобы преподать племянникам урок.

— Похоже, им это было в удовольствие, — заметил лорд Бьют.

Герцог удивленно поднял брови; он не ожидал, что какой-то приближенный позволит себе высказывать мнение. Он и без того недолюбливал этого малого. До него доходили слухи, что тот имеет огромное влияние на принца Уэльского и сопровождает их повсюду. Принц велел ему опекать принцессу, пока сам он наслаждался обществом леди Арчибальд Гамильтон, леди Мидлсекс и леди Хантингдон. Выходил уютный кружок на четверых, эдакое мещанское сообщество. Фредерик любил жить в Клайвдене просто. Всё должно будет измениться, когда он взойдет на трон — а Камберленд надеялся, что это случится еще очень нескоро. Перспектива видеть Фреда королем его совсем не прельщала.

Августа была явно в тягости, так что Фредерик исполнял свой долг, несмотря на наличие дам. Она тоже казалась вполне довольной таким положением дел. «Глупая женщина, — подумал Камберленд, — но покорная». Она никогда не повышала голоса на Фреда. Совсем не то что их мать. Камберленд с грустью вспомнил о кончине королевы. Она души в нем не чаяла и делала всё возможное, чтобы трон перешел к нему в обход Фреда. Он был тем сыном, которого и отец, и мать хотели бы видеть на престоле. Но Фред был старшим, и хотя родители изо всех сил старались удержать его в Ганновере и не позволяли приехать в Англию до двадцати одного года, он оставался принцем Уэльским, и ничто не могло этого изменить.

Что ж, пусть Фред оставляет себе свою желтокожую любовницу и покорную жену, но воспитание мальчика, который однажды станет королем Англии, — это дело, в которое семья обязана вмешаться. Георг, несомненно, славный малый, но очевидно — простак. Его нужно учить жизни. Из него следует попытаться сделать солдата и мужчину. Камберленд решил поговорить об этом с отцом: если король Георг прикажет воспитывать внука определенным образом, так тому и быть.

Камберленд отвернулся от лорда Бьюта, словно тот и не открывал рта, и заявил, что хотел бы получить возможность обучить мальчиков военным хитростям.

Фредерик ответил, что у мальчиков лучшие наставники в стране и что он и принцесса весьма довольны их успехами.

Камберленд иронично кивнул и заметил, что нисколько в этом не сомневается — в смысле, в довольстве принца и принцессы Уэльских.

Затем Фредерик предложил: поскольку время уроков еще не вышло, он и принцесса покажут герцогу сады Клайвдена — он был уверен, что тот найдет там нечто интересное для себя.

***

Раздоры в семье. Это было прискорбно. Георг мечтал, чтобы все они жили в дружбе, чтобы дед не ненавидел отца, и чтобы приезд дяди был поводом для радости, а не для гнева — ведь он прекрасно чувствовал, какое негодование вызвал этот внезапный визит.

Мать заговорила о дяде. Он, мол, человек грубый и жестокий. Ему по душе кровопролитие. Имя дяди Камберленда она произносила с отвращением. Он любит войну, этот дядя. И вовсе не потому, что хочет спасти корону, а потому, что жаждет убивать… ради самого убийства. Ему нравится вид крови, ему нравится видеть страдания людей. Народ прозвал его Мясником.

— Мясник? — Георг вздрогнул, услышав это имя.

— Мясник, — повторила мать. — Так его прозвали, когда узнали о его жестокостях при Каллодене. О, когда он вернулся с поля боя, ему кричали здравицы на улицах. Все почитали Герцога Билли, как они его называли; но когда прослышали о том, что творилось на самом деле, о той жестокости, которой он предавался с таким упоением, его стали звать Мясником.

— Какое ужасное имя для человека, — произнес Георг.

— Поистине ужасное, — согласилась мать. — Подумать только, когда предложили избрать его олдменом Сити… это было после Каллодена, один из олдменов сказал: «Разве что в гильдию мясников». Вот видишь, что о нем думает народ. Однажды во время беспорядков в театре Хеймаркет он потерял свою шпагу, и люди запели: «Мясник Билли потерял свой нож». Вот что люди думают о твоем дяде Камберленде. Как же он не похож на твоего отца! Рассказал ли он тебе, что твой отец хотел сам возглавить войска, идущие против Претендента? Разумеется, твой дед и слушать об этом не желал. Он хотел, чтобы вся слава досталась Мяснику. Совсем иначе всё обернулось бы, получи твой отец командование. Победа была бы всё той же — но победа славная, а не постыдная. Рассказал ли тебе дядя, что твой отец добился освобождения Флоры Макдональд, что твой отец — человек добрый, человечный и терпимый в своих убеждениях?

— Нет, — ответил Георг. — Он не упоминал эту даму. Кто она?

— Она храбрая женщина. Она заблуждалась, конечно, ведь она поддерживала Стюартов. Но что с нее взять — она шотландка и не знала иного.

— Дядя Бьют тоже шотландец.

Лицо принцессы смягчилось.

— Не стоит произносить его имя рядом с именем этой особы. Его преданность нам тем более достойна восхищения, что он шотландец.

— О да, конечно, матушка.

Под его пристальным взглядом она немного смутилась и поспешила добавить:

— Я ведь рассказывала тебе о Флоре Макдональд. Она помогла Карлу Эдуарду Стюарту бежать, была схвачена и доставлена в Тауэр. Именно твой отец молил о снисхождении к этой женщине; он указывал на то, что она лишь простодушное создание, которое ввели в заблуждение. Он добился для нее свободы. Твой отец — человек добрый и милосердный.

— Я так рад, что папа это сделал.

— Тебе следует радоваться, что у тебя такой замечательный и добрый отец. И вот что я тебе скажу: твой дядя Камберленд ему не друг. Он спит и видит, как бы отобрать у него трон. Он ненавидит твоего дорогого, доброго папу лишь за то, что тот родился раньше него и потому носит титул принца Уэльского. Что ты думаешь о человеке, способном ненавидеть твоего отца? Разве не подлец он после этого?

Георг согласился. Только подлец мог ненавидеть его дорогого и доброго папу.

***

Августа разрешилась от бремени еще одним мальчиком — пятым по счету.

Его нарекли Фредериком Уильямом, и к великому смятению Георга было решено, что он станет одним из крестных отцов. Это было его первое публичное поручение, и он до смерти боялся опростоволоситься. Своими страхами он легко поделился с лордом Бьютом, который не стал над ним смеяться, а заверил, что бояться нечего, и подробно разъяснил весь ход церемонии. Это очень просто, говорил лорд Бьют, и если Георг когда-нибудь почувствует страх, он почтет за честь и радость, если принц придет и доверится ему.

— Я так и сделаю, — пообещал Георг.

Отец тоже был бы добр к нему, но лорд Бьют, казалось, всегда заранее чуял его неуверенность и спешил утешить, не дожидаясь просьб. Да и матушка была очень довольна, когда Бьют давал советы. «У тебя словно сразу два добрых отца, — говаривала она. — Ты — счастливый принц».

«И впрямь счастливый», — думал Георг, вспоминая рассказы о том, как дедушка с бабушкой, уехав в Лондон, бросили отца в Ганновере и как ему пришлось пригрозить побегом с кузиной, прежде чем его соизволили забрать в Англию. Какая беда бы случилась, произойди это! Тогда бы он не женился на маме. И что стало бы с ним самим, с Эдуардом, Уильямом и Генрихом, с Августой и Елизаветой, не говоря уже о новорожденном крошке, которому он должен стать крестным.

Дедушка дал необходимое разрешение, но, к счастью, сам он находился в Ганновере, где проводил чуть ли не большую часть времени.

— И пусть остается там подольше, — бросил папа, и мама, по своему обыкновению, вторила ему.

Так что, по счастью, старый король на церемонии не присутствовал; а с помощью доброго папы — и, конечно, дорогого дяди Бьюта — это испытание могло оказаться не таким уж страшным.

— Тебе придется привыкать к подобным испытаниям, — бесцеремонно заявила его сестра Августа, которая была на год старше, и Георг понимал, что она права.

Но всё прошло благополучно. Он сделал всё, что от него требовалось, и никто не заметил его робости и неловкости; голос его звучал вполне твердо, когда он произносил, что его младшего брата нарекают Фредериком Уильямом.

***

В тот год в театре Клайвдена ставили трагедию «Леди Джейн Грей». Николас Роу написал ее на редкость трогательно, и когда прекрасную Джейн повели на плаху, многие не смогли сдержать слез.

Царило радостное возбуждение репетиций и заучивания ролей; дядя Бьют во всём, что касалось театра, был просто незаменим.

Он постоянно находился рядом с семьей, и Эдуард с Августой шептались, что о нем говорят много дурного, но Георг не мог поверить, что кто-то способен найти хоть одно злое слово в адрес дяди Бьюта.

Папа любил его так же сильно, как и мама. Он то и дело спрашивал: «Где Бьют?» — и если желал прогуляться по саду с леди Мидлсекс, то велел лорду Бьюту сопровождать принцессу. Папа и леди Мидлсекс исчезали на довольно долгое время, «бродя по аллеям», как выражался отец. Мама в такие минуты казалась совершенно счастливой, ведь ей так нравилось гулять с дядей Бьютом. И пока папа с леди Мидлсекс где-то пропадали, маму и лорда Бьюта можно было видеть в саду: они всегда о чем-то беседовали и смеялись, причем голос матери звучал немного резче, с более выраженным немецким выговором, как бывало всегда, когда она была довольна или взволнована. А когда спустя долгое время папа возвращался вместе с леди Мидлсекс, все четверо выглядели вполне довольными жизнью.

Однажды к ним заглянул дядя Камберленд; он прошел в детскую, как и в прошлый раз, и Георг отпрянул от его объятий, не в силах перестать думать о нем как о Мяснике. Он косился на шпагу у дяди на боку, и в его воображении с нее капала кровь.

Дядя Камберленд заметил эту перемену в племяннике. Он в смятении отстранился.

— О боже, что же они тебе обо мне наговорили? — промолвил он.

Ему стало так грустно, что он даже не завел разговора о войне.

Георгу было жаль его, ведь он терпеть не мог раздоров в семье.

Когда отец узнал, что герцог уехал, он сказал:

— Скатертью дорога. Нам он здесь не нужен.

И всё же Георг не мог поверить, что дядя — такой уж злодей, когда видел его воочию, и еще долго продолжал размышлять о нем: то как о Мяснике с окровавленным клинком, то как о веселом дяде, одном из самых щедрых членов их семьи.

Папа, по его словам, начал проявлять беспокойство об их образовании и занялся составлением подробного распорядка занятий.

Им следовало вставать в семь часов утра и быть готовыми к чтению с мистером Скоттом с восьми до девяти. Затем, с девяти до одиннадцати, они учились у доктора Эйскоу; с одиннадцати до двенадцати бразды правления брал мистер Фанг, а с двенадцати до половины первого — мистер Руперти. После этого им дозволялось играть до трех часов дня, когда подавали обед. Трижды в неделю в половине пятого являлся мистер Денуайе, чтобы обучать их музыке; а в пять часов они возвращались к изучению языков с мистером Фангом до половины седьмого. С половины седьмого до восьми вечера они снова занимались с мистером Скоттом; в восемь часов ужинали, а ложиться спать должны были около десяти. По воскресеньям Георг и Эдуард вместе с двумя сестрами слушали наставления доктора Эйскоу об основах религии.

Это было суровое расписание, которого, впрочем, не слишком строго придерживались. В этом был весь Фредерик: составив список строгих правил, он чувствовал, что исполнил свой долг, но стоило ему решить, что мальчикам пойдет на пользу партия в теннис или крикет, или что пришло время для новой пьесы, как он с легким сердцем прерывал столь тщательно продуманный учебный план.

В это же время он пригласил в королевскую детскую Фрэнсиса, лорда Норта, дабы тот присматривал за его сыновьями.

Одним погожим мартовским днем Георг вместе с родными отправился смотреть, как отец играет в теннис. Игра была захватывающей, но внезапно оборвалась: мяч угодил Фредерику прямо в глаз. Мгновенно воцарилось смятение. Перепуганная Августа бросилась к мужу, а Георг стоял и смотрел, не зная, что предпринять. Но вскоре Фредерик объявил, что всё в порядке.

— Просто минутный шок, — сказал он.

Однако продолжать игру он не захотел и ушел к себе в покои, чтобы немного полежать.

Августа последовала за ним, а место Фредерика на корте занял лорд Бьют.

***

Тот удар теннисным мячом, казалось, дурно сказался на здоровье Фредерика. Сначала у него образовался нарыв, и он так ослаб, что слег с тяжелым приступом плеврита. Он поправился и окреп настолько, что смог поехать в Палату лордов. День выдался холодным, а в самом зале было жарко; вернувшись в Карлтон-хаус, принц переоделся в более легкое платье и прилег отдохнуть на кушетку в комнате, окна которой выходили в сад. В результате он снова простудился, и это еще сильнее подкосило его здоровье. Нарыв воспалился снова, и принц жаловался на жестокие боли.

Его перевезли в Лестер-хаус, и там Августа немедленно вызвала врачей. Те объявили, что принц страдает от нарыва и легкого приступа плеврита, однако выразили надежду на скорое выздоровление.

Фредерик, казалось, был доволен тем, что Августа не отходит от него, но всё же шепнул ей, что его тревожит судьба Георга.

— Георг! — воскликнула Августа. — Но с ним всё в порядке.

— Он слишком юн, — ответил Фредерик, — а мой отец уже старик.

Августа вскрикнула:

— Не говори так! Пройдет еще много лет, прежде чем Георг взойдет на трон.

Но Фредерика не покидало предчувствие, что времени осталось совсем немного.

— В моем бюро лежат бумаги для Георга, — проговорил он. — Я хочу, чтобы ты передала их ему, если я сам не смогу этого сделать.

— Но ты сам их передашь, непременно!

Фредерик лишь покачал головой.

— Ты была мне доброй женой, — сказал он. — Бьют даст тебе совет.

Он заметил, как нежная улыбка коснулась ее губ, и это его порадовало. Он не хранил ей верность — так пусть же и она найдет утешение, если сможет. В последнее время ему казалось, что в Августе скрыто многое, чего ни он, ни другие прежде не ценили. Возможно, Бьют это оценил. Она была вовсе не той легковерной дурочкой, какой ее многие считали.

— Бумаги для Георга в моем бюро… — повторил он, и по его лицу пробежала судорога боли. — Августа, пошли за Денуайе… Пусть он немного поиграет мне. Люблю, как он владеет скрипкой.

Августа послала за учителем музыки, и когда тот явился, Фредерик улыбнулся ему и велел играть.

В спальне принца догорали свечи; сам он полулежал на подушках, изможденный и желтолицый. Августа наблюдала за ним, убеждая себя, что он скоро поправится. «Раз он попросил музыки, это добрый знак», — думала она. В тени замерли доктора Уилмот, Тейлор и Ли вместе с хирургом Хокинсом — одни из лучших медиков в стране.

«Он скоро поправится, — размышляла Августа, — и снова будет совершать свои „прогулки по аллеям“ с леди Мидлсекс, пока я сама буду наслаждаться вдохновляющими и столь упоительными часами с лордом Бьютом».

Принц начал кашлять; скрипка смолкла; врачи поспешили к постели.

Фредерик прижал руки к сердцу и прошептал:

— Я чувствую дыхание смерти.

Августа вскочила и схватила свечу.

— Боже мой, — вскрикнул Уилмот, — принц уходит!

Августа высоко подняла свечу и, взглянув на мужа, увидела, как остекленели его глаза. Он бессильно откинулся на подушки.

Он лежал неподвижно. Она стояла и смотрела в оцепенении, и лишь спустя долгое время к ней пришло леденящее осознание: она — вдова.

***

Лестер-хаус погрузился в траур. Известие потрясло всех. Фредерику было всего сорок четыре года. Его отец был еще жив и, казалось, мог проскрипеть еще не один год. А Фредерик мертв. Его старший сын — всего лишь мальчишка тринадцати лет. Кто бы мог поверить в такое, видя Фредерика на теннисном корте, на театральных подмостках, на рыбалке с детьми или в забавах с любовницами? Это казалось невозможным.

Принцесса Августа пребывала в забытьи. Она наотрез отказывалась отходить от постели мужа. Она сидела в своем кресле, и никакие уговоры не могли заставить ее сдвинуться с места. Казалось, она верила, что если останется здесь, то самой силой своего желания сможет вдохнуть жизнь в его тело.

— Фредерик… — время от времени шептала она. — Этого не может быть… Ты должен быть здесь. Что станет с нами… с Георгом, с детьми… со мной?

Где-то на задворках сознания маячила мрачная тень — старый людоед, король. Кто теперь защитит ее от него? Что он решит предпринять? Вдруг он вздумает отобрать у нее детей? Всё это походило на кошмар.

Она закрыла лицо руками, надеясь, что, когда откроет глаза, увидит Фреда, лежащего в постели и с улыбкой говорящего ей, что это был лишь дурной сон.

Но он лежал там, неподвижный, неузнаваемый. О, какой ужас — вглядываться в мертвое лицо любимого человека! Ужасное осознание того, что он больше никогда не заговорит, что он навсегда покинул этот мир!

— Нет, Фред… нет!

Она почувствовала, как внутри нее шевельнулся ребенок… ребенок Фреда. Через четыре месяца этот дитя появится на свет. Всего пять месяцев назад этот человек зачал его, а теперь его нет!

А будущее? Оно виделось темным и угрожающим.

Чья-то рука легко коснулась ее плеча. Она резко обернулась. На нее нежно и преданно смотрел лорд Бьют.

— Ваше высочество, вы погубите себя столь глубоким горем, — негромко произнес он.

Она покачала годовой и быстро накрыла его ладонь своей, но тут же отдернула руку. Нужно быть осторожной. Сама мысль о необходимости осторожности начала понемногу выводить ее из оцепенения. Джон был здесь, дорогой Джон Стюарт, граф Бьют.

Она поднялась и вместе с ним покинула комнату смерти.

***

Георг мерил шагами комнату, тщетно пытаясь сдержать слезы. Он заметил, что в движении легче: если он бросится на кровать, то разразится рыданиями, а он должен помнить, что давать волю горю — это ребячество.

Дорогого, доброго папы больше нет! Он не мог в это поверить. Он знал, что папа болен; он сам видел, как теннисный мяч ударил его, и с этого началась вся эта трагическая история. Но умереть… никогда больше не увидеть его! Это было свыше его сил. Это было его первое настоящее горе. Отец умирал в муках, а Георг не выносил мысли о чужих страданиях. Когда двое рабочих сорвались с лесов в Кью, он был вне себя от ужаса и не мог прийти в себя несколько дней. Но сейчас это был его собственный дорогой папа.

Что будет с ним, что будет со всеми ними?

Горе захлестывало его, не оставляя места ни для чего иного.

Но вдруг к скорби примешалось другое чувство — холодный, пронзительный ужас.

Теперь, когда его отец умер, он, Георг Уильям Фредерик, стал принцем Уэльским.

***

Король прибыл в Лестер-хаус, оставив вражду ради такого случая.

Детей призвали к нему, и он долго разглядывал их, но пристальнее всего — Георга. Это был пугающий старик: низкорослый, правда, но с красным лицом и навыкате голубыми глазами, и говорил он на ломаном английском.

— Гтте эттот принц Уэльский?

И Георгу пришлось предстать перед ним для досмотра.

— Не будь как напуганный шен ок. Принц Уэльский теперь… Сколько тебе лет, а? Тринадцать… Помни теперь, ты — принц Уэльский.

Но в глазах короля блеснули слезы, ибо, несмотря на свой крутой нрав, старик был сентиментален; он видел, что Августа искренне опечалена, и попытался ее утешить. Женщина она была недалекая — так говорила Каролина. Его собственная дорогая жена Каролина (а ведь не было на свете женщины, достойной даже развязать тесемки на ее туфлях) так и считала. Но какой бы дурой она ни была, она любила Фреда, а любая женщина, способная любить этого негодяя (о мертвых не говорят дурно)… этого… щенка, должно быть, очень кроткая натура. Ей понадобится помощь с детьми, и он проследит, чтобы она ее получила. Видит бог, она будет делать то, что ей велят. Но сейчас она была женщиной, оплакивающей мужа, а он знал, что значит потерять супругу.

— Не плачь, милая, — сказал он. — Постарайся не натто гореффать. Я знаю, как ты страдаешь. Я терял своя жена. Твоя свекрофф… самый лутший женшина в мир. Когтта я её терял, я терял сертце…

Августа подумала: «Да уж, старый лицемер! И всё то время, пока ты по ней горевал, ты только и думал, как бы поскорее привезти в Англию мадам Вальмоден, и пока ты притворялся, что так любишь жену, ты вовсю обманывал ее с другими. Как и Фред… но Фред был добрее… и Фред мертв».

Король утешающе похлопал ее по колену и поманил внуков.

— Подойдите сюда, молодые люди. Будьте теперь храбрыми мальчиками. Слушайтесь мать и помните, что вы — внуки короля.

Августа поспешно произнесла:

— Ваше величество, я знаю, что по доброте своего сердца вы не станете отбирать у меня детей. Я потеряла мужа… потерять еще и детей было бы невыносимо.

Она была на грани слез, и глаза короля тоже затуманились. Но даже в горе Августа не теряла бдительности. Она прекрасно понимала: сейчас самое время решить этот важнейший вопрос, пока он пребывает в сентиментальном расположении духа. Когда он уедет и вспомнит, что Фред был ненавистным ему негодяем, а она — его преданной союзницей, он наверняка задумает отобрать у нее детей. Значит, момент настал именно сейчас, пока он растроган и не может по совести отказать в такой просьбе безутешной вдове.

— Ваше величество, вы, как мало кто другой, понимаете мою утрату, а потому не откажете мне в этом. Ваше величество, вы оставите меня опекуншей моих детей. Это единственное, что может утешить меня сейчас.

Король кивнул.

— Да будет так, — произнес он.

Августа вздохнула с облегчением, ощущая вкус триумфа. Фред был мертв и больше не мог затмевать её. Пришло время истинной Августе явить себя миру.

***

Августа послала за старшим сыном. Она сидела за столом, заваленным бумагами; завидев Георга, она поднялась и раскрыла объятия. Он бросился к ней, и она обняла его, причитая:

— Бедное моё дитя, оставшееся без отца.

Георг плакал вместе с ней; в мыслях его стоял покойный отец в гробу и те муки, что он претерпел перед кончиной. Он горько оплакивал потерю этого доброго человека и самый факт того, что эта смерть сделала его принцем Уэльским. Он сразу почувствовал: быть принцем Уэльским — совсем не то же самое, что быть сыном принца Уэльского. Каждую минуту он ожидал вызова к своему пугающему деду.

Августа осушила слезы. Она потеряла дорогого Фреда, но были и свои утешения. Оставалась власть, и оставался лорд Бьют.

— Твой дорогой, добрый папа оставил письмо, которое он вручил бы тебе в день твоего восемнадцатилетия, если бы остался жив. Но теперь, когда его… не стало… он пожелал бы, чтобы ты получил его немедленно, ибо, сын мой, тебе придется повзрослеть очень быстро. Тебе нужно учиться быть королем. Ты прекрасно понимаешь, что значит для тебя смерть отца и какие перемены она принесла в твою жизнь.

— Да, матушка, — печально ответил Георг.

— Тогда давай прочтем это письмо вместе. Посмотрим, какие наставления оставил тебе твой добрый папа.

— Хорошо, матушка.

Она развернула бумаги на столе, и они принялись за чтение:

«Наставления моему сыну Георгу, составленные мною ради его блага, блага моей семьи и его народа, согласно помыслам моего деда и лучшего друга, Георга I».

Августа многозначительно посмотрела на сына.

— Видишь, он не доверял своему отцу, нашему нынешнему королю, твоему деду. Ах, его дед всегда был ему верным другом. Насколько всё было бы иначе, будь он его отцом…

— Жаль, что им приходилось враждовать, — заметил Георг.

— С королем кто угодно рассорится, — яростно бросила Августа. — Теперь, когда с нами нет твоего дорогого папы, нам придется быть очень осторожными, чтобы избежать беды.

Георг читал написанное отцом:

«Я всегда питал к тебе нежнейшую отеческую привязанность и не могу дать тебе лучшего тому доказательства, чем вверив это письмо в руки твоей матери. Она будет перечитывать его тебе время от времени и отдаст его, когда ты достигнешь совершеннолетия или взойдешь на престол. Я знаю, ты всегда будешь питать величайшее почтение к своей матери…»

— Я тоже на это надеюсь, — вставила Августа.

Георг взял её руку и поцеловал.

— Вы ведь знаете это, матушка.

— Благослови тебя Бог, сын мой. — Она снова склонилась к бумаге. — Твой отец всегда был человеком мирным. Он брался за оружие лишь в случае крайней нужды. Он совсем не походил на своего младшего брата, Мясника Камберленда.

«Если можно избежать войны, не позволяй честолюбию втянуть тебя в неё. Значительную часть государственного долга надлежит выплатить прежде, чем Англия вступит в войну. В то же время никогда не поступайся ни своей честью, ни честью нации. Мудрый и храбрый государь часто может и без войска положить конец смуте, которую пытаются посеять тщеславные соседи».

Читая эти наставления, Георг ощутил глубокое бремя ответственности. Раньше он верил, что у него впереди уйма времени. Он никогда всерьез не задумывался о том, что станет королем Англии. Это было делом бесконечно далекого будущего. Отец был еще сравнительно молод, ему оставалось жить по меньшей мере лет двадцать, а двадцать лет в представлении тринадцатилетнего мальчика — целая вечность. И вот теперь между ним и троном остался лишь стареющий дед, подверженный приступам гнева, который мог скончаться в любую минуту. Перспектива была пугающей.

Нужно как можно скорее научиться всему. Нужно изучить эти бумаги. Он читал с лихорадочным усердием: он должен привести в порядок финансы страны; должен понимать законы дела; должен искать верных друзей, которые не станут льстить, а скажут правду. Он должен разделить престолы Ганновера и Англии и никогда не приносить последнюю в жертву первому, как делали его дед и прадед. Главным его стремлением должно быть желание убедить англичан в том, что он и сам — истинный англичанин, рожденный в Англии, воспитанный в Англии и преданный ей не только по долгу, но и по велению сердца. Народ ни на миг не должен заподозрить в нем немца, чьи помыслы прежде всего обращены к Германии.

Фредерик завершил свои предписания, вверяя мать и остальных членов семьи, братьев и сестер, его заботам.

«Я не пожалею о том, что мне не довелось носить корону, если ты будешь носить её с достоинством», — гласили последние строки.

Георг поднял полные слез глаза на мать.

— Но, матушка, кажется, будто он знал, что умрет.

— Иногда такие озарения приходят к нам, — ответила она. — Видишь, как он любил тебя, как любил всех нас. Я знаю, ты исполнишь всё, чего он желал.

— Да, матушка, — пылко отозвался Георг.

— Он хотел, чтобы я направляла тебя, сын мой, ибо мне он верил больше, чем кому-либо.

— Я знаю, матушка. Я чувствую себя таким молодым, таким… таким недостойным.

— Доверься мне, сын мой. Полагайся на меня, и всё будет хорошо.

— Именно этого я и хочу больше всего на свете.

Она горячо поцеловала его. Теперь он принадлежал ей, она могла лепить из него что угодно; и он был будущим королем.

***

В характере короля было не прекращать вражды с сыном даже после его смерти. Перед вдовой и внуками он позволил чувствам взять верх, но менять своего отношения не собирался.

Фредерик был наглым щенком, которому следовало оставаться в Ганновере. Король предпочел бы видеть на троне Уильяма, герцога Камберленда, и, будь его воля, он бы это устроил. Так пожелала бы и покойная Каролина. Возможно, еще не поздно. Этот мальчишка, Георг, — сущий простак. Тоже мне, принц Уэльский! Когда есть Уильям — статный мужчина, герой сорок пятого года. И что бы там ни болтали, именно Уильям спас трон и заставил этого щенка Стюарта, поджав хвост, бежать обратно к французским хозяевам. Уильям — вот кто должен занять трон, а не сопляк, едва вышедший из детской, сын того наглеца, которого и вовсе не стоило привозить в Англию.

В одном король был тверд: никаких пышных похорон для Фреда. Он приказал обойтись без торжественных церемоний. Пусть никто не забывает: хоть он и был сыном короля и принцем Уэльским, другом королю он не был. Скромное погребение, и никакой знати, мнившей себя друзьями короля, на нем быть не должно. Придется, конечно, подыскать нескольких лордов, чтобы несли балдахин и сопровождали принцессу, но на этом — всё. Он хотел, чтобы каждый знал: смерть старшего сына для него не великая беда.

Так что похороны Фредерика прошли куда скромнее, чем ожидалось. А когда процессия вышла из Палаты лордов, пошел дождь, и желающих мокнуть на улице, глядя на шествие в сторону аббатства, нашлось немного.

Бабб Додингтон негодовал. Он был сам не свой. Принцу следовало обеспечить лучший уход, заявлял он; принцу полагались великие почести. Бедный Бабб! Его терзали думы о собственном будущем. Он был ярым приверженцем и другом принца, так что вряд ли король станет смотреть на него с благосклонностью. И что же остается? Тринадцатилетний мальчик, принц Уэльский, и вдовствующая принцесса, которая в жизни рта не раскрывала, разве только чтобы поддакнуть мужу.

Единственной его надеждой было как можно скорее примкнуть к вдовствующей принцессе, стать ее советником и, если удастся, поддержать существование враждебного двора, который стал бы ядром для нового наследника и направлял бы его по верному пути.

Положение дел было прискорбным.

Равнодушие народа ясно показывало, что взгляды Бабба никто не разделяет. Фредерик, принц Уэльский, умер. «Просто еще один немец», — говорили в толпе. Толку от всей этой братии было мало, и вообще зря их сюда привезли. Если бы Красавчик принц Чарли не был католиком… Но он им был, а немцы — по крайней мере, протестанты, да к тому же достаточно нелепы, чтобы время от времени служить мишенью для насмешек.

Люди хохотали над эпитафией Фредерику, которая так им полюбилась, что ее читали и распевали повсюду, где только собирался народ. По правде говоря, после смерти Фредерик стал куда популярнее, чем при жизни.

Здесь покоится Фред,

Был он — и вот его нет.

Кабы умер отец,

Был бы горю конец;

Кабы умер его брат —

Был бы каждый только рад;

Кабы умерла сестра —

Не тужили б никогда;

Кабы сгинул весь их род —

Ликовал бы весь народ.

Но раз это только Фред,

Был он — и вот его нет,

То и слов больше нет.

Король принял герцога Ньюкасла, своего первого министра, который сразу понял: Его Величество не в духе.

Он только что официально провозгласил внука принцем Уэльским и графом Честером и теперь, как уже не раз случалось, сокрушался, что старшим сыном у него родился Фредерик, а не Уильям. Тогда этот пустой мальчишка не был бы теперь наследником престола.

Уильям подошел бы куда лучше. Сильный король; человек, способный повести армию против врагов отечества. Правда, сейчас его не слишком жаловали. Но это лишь потому, что шотландцы распустили гнусные слухи о его жестокости при Каллодене; ничего, он еще вернет себе их расположение. Такова была воля дорогой Каролины… ведь это была и его воля, а они с Каролиной, как он считал, всегда во всем соглашались.

Он продолжал оплакивать ее. Он никогда ее не забудет. Теперь, когда она была мертва, он любил ее еще сильнее, чем при жизни. Или, по крайней мере, так ему казалось. Так было удобнее: теперь ему не приходилось вечно быть начеку, боясь, как бы она не показалась умнее его самого. Его Каролина была в некотором роде «синим чулком» — вернее, могла бы им стать, если бы он не держал ее в узде.

Его мысли витали далеко от этого щенка Георга, ради обсуждения которого он и вызвал Ньюкасла.

Король не слишком жаловал Ньюкасла. Его любимцем был сэр Роберт Уолпол — хотя, едва взойдя на трон, король позорно уволил его, чтобы тут же вернуть обратно; и он упорно не желал признавать, что именно хитрые интриги королевы Каролины привели к столь удачному исходу. Но времена сэра Роберта прошли, и теперь перед ним стоял Ньюкасл.

Томас Пелэм-Холлс, герцог Ньюкасл, был человеком честолюбивым и одним из богатейших в стране. Титул он унаследовал в двадцать два года, а брак принес ему огромное состояние. Свой министерский пост он получил во многом благодаря богатству, ибо блестящим умом отнюдь не отличался, а его привычки и вовсе делали его смешным. Он редко ходил шагом — всё больше семенил, точно в великой спешке; он казался беспокойным и неуверенным; редко доводил начатое до конца; вечно суетился, так и не достигая цели. Один из придворных остряков как-то заметил: «Герцог Ньюкасл по утрам вечно теряет полчаса, за которыми потом гонится весь оставшийся день, но так и не может их настичь».

Еще юношей он поддержал Ганноверский дом, даже до смерти королевы Анны; и Георг I выбрал его крестным отцом сына Георга II. Последний, считая его другом своего отца, возненавидел Ньюкасла и затеял ссору прямо на церемонии крещения. Это и положило начало знаменитой вражде между Георгом I и Георгом II, который в ту пору был принцем Уэльским. Король так и не полюбил его. И всё же, при всех своих недостатках, Ньюкасл был честнее многих, и если он раздражал монарха, то ведь короля раздражали почти все в его окружении.

— Ваше величество, — пропищал Ньюкасл своим нелепым тонким голоском, — необходимо направить образование принца в нужное русло.

Именно об этом думал и сам король, а потому Ньюкасл раздражал его чуть меньше обычного. Он буркнул что-то нечленораздельное.

— Было бы весьма… э-э… желательно… э-э… изъять Его Высочество из-под опеки матери, перевезти его сюда и оставить под надзором Вашего Величества.

— Да, да, да, — отозвался король. — Но я обещал его матери, что он останется с ней.

— Если бы мы могли передать его под надзор Вашего Величества…

Король с силой грохнул по столу, на висках его вздулись вены.

— Я уже сказал вам, Ньюкасл! Я обещал этой шенщине. Шен ок останется у нее… я ей обещал. Я не мог иначе, когтта она рыттала по мужу. Он останется с ней, и остальные дети тоше.

— И всё же, ваше величество…

— Замолчите, болван! Мальчик останется с матерью.

— В таком случае, не соблаговолит ли Ваше Величество рассмотреть назначение новых наставников… тех, кого выберет Ваше Величество…

— А, это совсем другое дело. Будь здесь его бабушка… — Лицо короля приняло приторно-сентиментальное выражение. — Вот это была шеншина. Ей я мог доверять. Больше я не доверяю никому.

«Она бы водила вас за нос, убеждая, что покорно следует за вами, — подумал Ньюкасл. — Разве не так она поступала всегда?»

— Она согттасилась бы со мной: мы не мошем отнять мальчика у матери.

— Норту следует уйти, ваше величество. Возможно, Ваше Величество сочтет нужным заменить его лордом Харкортом.

Король задумался, втайне сокрушаясь, что вообще дал принцессе это обещание.

— Да, — произнес он. — Мы выставим нынешнюю свору вон, Ньюкасл, и назначим новых. Мальчик показался мне нефештой, Ньюкасл. Полным нефештой!

— Этого и следовало ожидать, ваше величество, под присмотром женщины.

— Приготовьте предлошения, Ньюкасл. Обсудите это в совете. И когтта всё будет готово, я соопщу принцессе имена новых наставников принца.

Уходя от короля, герцог поздравил себя с успехом.

Очень скоро принца окружат люди, на чью поддержку Ньюкасл сможет положиться. Если король внезапно умрет, новый монарх должен быть напичкан правильными идеями — а значит, он должен быть воспитан в глубоком почтении к достоинствам герцога Ньюкасла.

***

Георга встревожили перемены в доме. Доктора Эйскоу уволили, а его место занял доктор Хейтер, епископ Норвичский. Хейтер не вызывал у него неприязни, принц считал его человеком разумным. Епископ был незаконнорожденным сыном архиепископа Йоркского, человеком весьма веселого нрава, который обожал женское общество и не позволял сану мешать своим удовольствиям. Георг об этом и не подозревал; узнай он правду — пришел бы в ужас. Не то чтобы он много знал о жизни; он был идеалистом и по наивности верил, будто двор его деда полон людей столь же высоких помыслов.

Лорд Харкорт занял место лорда Норта, которого Фредерик назначил незадолго до смерти; преуспел он мало в чем, за исключением охоты и выпивки — талантов, в которых юный принц не смыслил и к которым не питал ни малейшего интереса. Младшим гувернером стал Эндрю Стоун, брат архиепископа Арманского, а Георг Скотт остался субпрецептором.

Принцесса негодовала из-за этих перемен, и Георг чувствовал ее недовольство, пока мужественно, но не слишком успешно пытался грызть гранит науки.

Августа высказала свои опасения Баббу Додингтону, который теперь был ее постоянным спутником.

— Они его ничему не учат! — заявила она.

И Бабб ни единым словом не намекнул, что невежество принца может быть в какой-то мере вызвано его собственной неспособностью к учению.

— Ах, как трудно растить принца без мужской поддержки! — вздохнула она.

Но в то же время она чувствовала тайное удовлетворение. Она не была столь безутешна, как хотела казаться.

У нее были друзья. Был и тот, единственный…

Их близость возросла после кончины Фредерика, что было вполне естественно.

Он был скрытен, но настойчив; и она не желала видеть его иным. С той самой минуты, когда в некий дождливый день он вошел в ее шатер, она не хотела в нем ничего менять.

В первые дни траура по Фреду, когда она еще пребывала в оцепенении от страшного удара и не успела до конца осознать его последствия, она постоянно чувствовала его присутствие рядом.

Он ждал, когда она немного придет в себя, выдавая свои чувства лишь мимолетным прикосновением руки, едва уловимой лаской да многозначительным взглядом, говорящим о том, что он всегда на страже.

Шли дни, и он становился смелее, шаг за шагом приближаясь к той полной близости, о которой ни один из них и помыслить не смел, пока принц был жив. У Фреда могли быть любовницы, но принцесса — совсем иное дело. Она до самого конца оставалась верной женой Фреда и даже сейчас носила под сердцем его ребенка.

Когда дитя родится… вот тогда она сочтет себя свободной.

Бьют знал это так же хорошо, как и она. Воздух был напоен упоительным предвкушением будущего. Оставался лишь этот короткий мостик, за которым ждал… рай.

Поэтому она позволяла себе гневаться на новых наставников Георга, зная: очень скоро рядом появится человек, который станет для нее ближе покойного мужа, а для ее сына — верным наставником и отцом.

***

Спустя четыре месяца после смерти Фредерика Августа разрешилась от бремени; родилась дочь, которую назвали Каролиной Матильдой. Лежа в постели с младенцем подле себя, Августа размышляла о том, что прежняя глава ее жизни подошла к концу. В чем-то это напоминало освобождение из плена. За последние четыре месяца она впервые ощутила себя по-настоящему живой. Теперь она была важной персоной; она могла иметь собственное мнение и не должна была более ждать, пока ее господин и повелитель изволит высказаться, прежде чем подать голос самой. Теперь она вольна думать и говорить что пожелает.

Это был ее последний ребенок. Мысль об этом слегка печалила. Она любила детей и гордилась своим выводком. «Они должны принадлежать мне, только мне», — страстно думала она. И никто — ни один король на земле — не отнимет их у нее.

Пусть говорят, что детям в их положении нужно отцовское руководство. Они его получат; ибо она знает того, кто станет им лучшим отцом из всех возможных. Он, должно быть, уже ждет… Как только она окрепнет, как только сможет его принять… Миг, которого они оба ждали с таким нетерпением, был совсем близок.

Пожалуй, было не совсем пристойно предаваться подобным думам сейчас, когда она лежала в постели с ребенком принца. И она заставила себя переключиться на мысли, подобающие матери осиротевших детей.

Георг! Думать о нем всегда было неспокойно. Ей не нравились его наставники. И с какой стати она должна терпеть тех, кто ей не по нраву? Почему она позволяет деду мальчишки диктовать свои условия? Она — его мать; она заботится о нем так, как дед никогда не сможет заботиться ни о ком, кроме своего чванливого «я». Нет, она сама возьмется за воспитание Георга, и никто ей не помешает.

Она вспомнила отца Георга, его деда и прадеда. Женщины! Вот их главная утеха и занятие. В этой породе текла мощная жила чувственности, и Георга нужно было от нее оградить.

Сейчас Георг был невинным мальчиком, почти не знавшим жизни. Он только вступал в подростковый возраст и отличался исключительной чистотой помыслов. Такой она его и сохранит. Он не будет водиться со сверстниками из окружения его деда. Тот двор — вертеп порока. Долго ли Георг сохранит там свою невинность?

Нет, Георга нужно защитить, и защитницей будет она, его мать.

Какое блистательное будущее! Она вольна сама строить свою жизнь. С деторождением покончено, и после стольких трудных лет она может похвастаться прекрасной семьей. Она сбросила ярмо и теперь будет поступать по своему усмотрению. И прежде всего она желает полностью подчинить себе сына, принца Уэльского, чтобы, когда придет время и он станет королем Англии, мать стояла по правую руку от него — истинная правительница страны.

Возможно, рядом будет и еще кто-то. Вот он и идет к ней. Несколько вопреки приличиям. О, но ведь он был таким близким другом принца Уэльского!

Его присутствие заполнило спальню — такая выправка, такая властность, такая красота.

Он нежно улыбнулся.

— Надеюсь, Ваше Королевское Высочество вскоре совершенно поправится.

— Благодарю вас, милорд Бьют. Уверена, так и будет.

Долгие взгляды, полные планов на будущее.

«Вот это и есть жизнь, какой я еще не знала, — думала вдовствующая принцесса Уэльская. — Вот это и есть свобода».

***

«Наш дом был бы вполне приятным местом, если бы не распри между наставниками», — думал Георг. В классной комнате не прекращались интриги. Видимо, такова была цена титула принца Уэльского.

Он, его братья и сестры никогда не встречались со сверстниками, ибо мать боялась дурного влияния. Она желала, чтобы ее дети оставались чистыми и невинными, и не видела причин знакомить их с неприглядными сторонами жизни раньше времени.

Она хотела, чтобы Георг доверял ей — ей и дорогому лорду Бьюту, который находился при них неотлучно. По ее словам, никто не радел о благе детей больше, чем милорд Бьют, и она хотела, чтобы они это понимали. Георг понимал это прекрасно: его обожание лорда Бьюта почти не уступало тому чувству, что питала к знатному шотландцу его мать. С любым вопросом он шел к дорогому дяде, и никто не был к нему добрее; тот никогда не выказывал ни малейшего раздражения, если Георг чего-то не понимал, и терпеливо растолковывал суть на разные лады. Георг был вполне доволен, пока рядом были матушка и дядя Бьют. Однако он не мог не замечать разладов между этими дорогими людьми и наставниками. Лорд Харкорт и епископ Хейтер вечно о чем-то шептались, явно желая досадить маме и лорду Бьюту. Он видел, как эти двое игнорируют матушку — и лорда Бьюта, — когда приходят в классную комнату, и как вечно пытаются очернить или отбросить как негодное любое их предложение.

Георгу порой казалось, что он — кость, которую рвут друг у друга рычащие псы. Он-то отлично знал, чьим заботам желает себя вверить.

— Ума не приложу, что эти люди здесь делают, — снова и снова повторяла мама. — Хотела бы я знать, чему они тебя учат. Стоун — человек разумный, как и Скотт, но они занимают подчиненное положение и не смеют перечить тем двоим.

Георг кротко заметил, что лорд Харкорт всегда любезен с ним, на что мать ответила: это лишь потому, что тот знает, кто в будущем станет королем, и ищет выгоды. Она ему не доверяла и боялась, что Харкорт более всего стремится научить Георга не доверять собственной матери.

— Он никогда не смог бы этого сделать, дорогая матушка! — воскликнул Георг.

— Я знаю это, сын мой. Пусть ты не слишком силен в науках, но тебе хватает здравого смысла, чтобы отличить друзей. Есть двое, на кого ты всегда можешь положиться: твоя мать и дорогой лорд Бьют.

— Я был бы полным дураком, если бы этого не понимал.

— Ты — моя плоть и кровь. Твоя мать всегда будет твоим лучшим другом… и лорд Бьют тоже.

— Лорд Бьют мне как отец. Я его очень люблю.

— Мне отрадно это слышать. Какой он удивительный человек! Что бы мы без него делали? Счастливый был день, когда дождь привел его в наш шатер.

— Матушка, я часто думаю о леди Бьют.

— С чего бы это? — спросила принцесса.

— Она его жена, а мужья и жены обычно живут вместе… порой.

— О, она вполне счастлива. Живет в Лондоне. Не сомневаюсь, он навещает её время от времени. Счастливая женщина! Знаешь ли ты, что за тот срок, что потребен для деторождения, он наградил её четырнадцатью отпрысками?

— Я всегда считал, — пылко произнес Георг, — что он удивительный человек.

— Вот видишь, — твердо заключила принцесса, — леди Бьют не на что жаловаться.

***

Ньюкасл, с пристальным вниманием наблюдавший за тем, что творилось в классной комнате принца, прекрасно видел растущее влияние вдовствующей принцессы и лорда Бьюта. Это было опасно. С каждой неделей будущий король выказывал им всё большую преданность; едва покинув стены детской — а возможно, и взойдя на трон, — он окажется в полной их власти, превратившись в послушную марионетку. Ньюкасл же мечтал, чтобы мальчик плясал под его дудку, и долг наставников, Харкорта и Хейтера, заключался в том, чтобы добиться сего завидного положения дел.

Однако успеха они не достигли.

Вызванные для тайного совета, они объявили, что силы не равны. Принц постоянно находился в обществе матери и того, кого все ныне считали её полюбовником. Такое влияние нелегко было разрушить. К тому же Скотт и Стоун приняли сторону принцессы и Бьюта.

— Раз мы не можем изгнать принцессу из дома её сына, — подытожил Ньюкасл, — а пока она там, там будет и её любовник, мы должны хотя бы избавиться от Скотта и Стоуна.

Тут возникла заминка, ибо ни Харкорта, ни Хейтера занятия принца мало заботили. Уроки они оставляли профессорам. Учеными мужами были как раз Скотт и Стоун.

— Найдутся и другие ученые мужи, — заявил Ньюкасл. — Вышвырните этих двоих, и мы подыщем замену.

Хейтер заметил, что Стоун читает сомнительные книги и постоянно проповедует терпимость. А значит, не так уж трудно будет пришить ему обвинение в связях с якобитами.

— Вот оно! — воскликнул Ньюкасл. — Вот ваш шанс. Не упустите его.

***

Англичане — и в особенности лондонцы — всегда питали неуемное любопытство к делам королевской семьи. Они насмехались, умилялись, принимали чью-либо сторону. Юный и невинный принц вызывал у них и сочувствие, и интерес. Обаятельный юноша, оставшийся без отца, которому, по всей видимости, суждено было стать их королем в самом расцвете лет. Людям хотелось знать, как с ним обходятся; они желали Георгу справедливого отношения. Видя, что его окружает свора негодяев — его собственная родня, — они считали, что ситуация требует их неусыпного надзора.

Старый король был пройдохой. Чем скорее он умрет, тем лучше. Немец, краснолицый коротышка, лишенный всякого обаяния, он чувствовал себя счастливым лишь в Ганновере. Он даже притащил из Германии любовницу, словно английские женщины ему не чета! Конечно, и в Англии у него их хватало, но привезти бабу из Германии, сделать её графиней Ярмутской и возвести в чин главной фаворитки… это было просто-напросто непатриотично. К тому же он состарился — а кому охота иметь старого короля? О да, они с нетерпением ждали молодого Георга. Славный малый, судя по всему. И собой недурен. Высокий — не то что его дед-коротышка; светлая кожа, голубые глаза, выражение лица, правда, слегка отсутствующее, да челюсть тяжелоковата — но тут уж ничего не поделаешь, немецкая порода. В целом же — приятный мальчик, и люди считали, что старик умирает недостаточно быстро.

Но принц был молод, и вокруг него уже началась толкотня за власть. Слухи о принцессе ходили любопытные. Этот лорд Бьют, казалось, ни на шаг не отходил от дамы. С какой целью? Они догадывались, и, правда то была или нет, народ предпочитал верить в худшее — так было куда забавнее. Бьют и принцесса с одной стороны, Ньюкасл со своими прихвостнями — с другой. Схватка была неизбежна, и именно это больше всего развлекало толпу.

В кофейнях и шоколадных домах обсуждали последние сплетни. Авторы-виги состязались в остроумии с авторами-тори, и плоды их трудов доставляли немалое удовольствие читателям.

Так что о распрях вокруг принца знали все, и каждый ждал, кто же выйдет победителем — Ньюкасл или вдовствующая принцесса.

Гроза разразилась, когда Хейтер вошел в комнату и застал Георга за чтением.

Георг не был заправским читателем. Читал он медленно, но прилежно, и если уж брался за книгу, то прочитывал каждое слово, пусть это и занимало уйму времени.

Скотт и Стоун поощряли его тягу к знаниям. Ему следует изучать историю, уверяли они, — предмет, необходимый королям прежде всего. Он должен хорошо знать не только дела собственной страны, но и то, чем живут соседи.

— Ваше высочество погружены в чтение, — любезно заметил Хейтер.

Георг поднял взгляд, пытаясь переключиться с книги на епископа.

— Это интересная книга, — ответил Георг. — Мистер Стоун порекомендовал её мне, и я рад, что послушался его.

— Могу я взглянуть? — осведомился Хейтер.

— Разумеется.

Хейтер заглянул в книгу.

— Боже мой! — воскликнул он. — «Английские революции»! И автор — француз!

— Тем она ценнее… заодно и язык подтяну.

— Вместе с тем внушая Вашему Высочеству симпатии к якобитам?

— Симпатии к якобитам… — заикнулся Георг. — Но… я никак не мог бы сочувствовать тем, кто против моей семьи.

— Если только эти мысли не поданы Вашему Высочеству столь искусно и привлекательно, что вы принимаете их за истину.

— Но…

— Ваше высочество говорите, что эту книгу вам дал мистер Стоун?

— Да, но он считал…

— Я вынужден просить Ваше Высочество позволить мне забрать эту книгу.

— Я еще не дочитал…

— Тем не менее, долг велит мне изъять её.

— Я… я…

— С позволения Вашего Высочества…

Георг вечно терялся, попадая в незнакомые ситуации, и потому позволил епископу забрать книгу. Он сидел, уставившись в пространство, и гадал, какая новая беда грядет за этой.

***

По пути в покои матери он встретил одну из её фрейлин, Элизабет Чадли. Он покраснел, как краснел всегда при встрече с ней; она казалась ему удивительной женщиной. Она была лет на восемнадцать старше его, но в обществе дам старшего возраста он чувствовал себя куда уютнее, чем со сверстницами. Элизабет, казалось, обладала всеми качествами, которыми он восхищался. Она была едва ли не самой уверенной в себе особой в свите его матери; яркая, красивая, всегда находчивая, она ни в грош не ставила скандалы, которыми была окружена её особа, — а их хватало. Совсем недавно она явилась на бал в Сомерсет-хаус в образе Ифигении, приносимой в жертву, и её наряд — или, вернее, его отсутствие — вызвал настоящий переполох, ибо казалось, что она совершенно нагая. На самом же деле она была облачена в шелк телесного цвета, столь плотно облегавший тело, что он казался второй кожей, и лишь в нужных местах был украшен фиговыми листками. Она лишь посмеивалась над бурей, которую вызвал её выход.

С именем Элизабет было связано множество пересудов, и Георг часто задавался вопросом, почему она ему так нравится. Обычно он не жаловал людей, о которых судачили на каждом углу. Быть может, виной всему был дед, запятнавший репутацию Элизабет, — он увлекся ею, едва она появилась при дворе, и подарил часы стоимостью тридцать пять фунтов. Была ли она его любовницей, Георг не знал. Было немало женщин, отвергавших притязания короля, и хотя это его злило, к изгнанию со двора приводило не всегда. Давным-давно в неё был страстно влюблен герцог Гамильтон, и они даже обручились, прежде чем семья отправила его в заграничное турне. Тот роман закончился ничем — поговаривали, помешала тетка Элизабет, которая перехватывала их письма и прятала их, так что оба поверили, будто другой нарушил клятву верности. Вокруг Элизабет вечно роились захватывающие события. Наверняка и сейчас она была втянута в какую-нибудь тайную авантюру; и всё же у неё находилось время для неуверенного в себе мальчика.

— Вы кажетесь встревоженным, Ваше Высочество, — проговорила она с тем очаровательным участием, в котором кокетство мешалось с материнской заботой.

Он рассказал ей о книге, которую читал, и о том, как Хейтер ее отобрал.

Она небрежно щелкнула пальцами.

— Он просто ищет повода для ссоры. Не берите в голову.

— Но он обвиняет мистера Стоуна в том, что тот пытается сделать из меня якобита! Из меня, мисс Чадли! Да как я вообще могу быть якобитом?

— Вот что я скажу Вашему Высочеству: Хейтер и Харкорт просто мутят воду. Смейтесь им в лицо… и всё тут.

— Хотел бы я быть таким, как вы, мисс Чадли. Вам всё дается так легко.

Она рассмеялась.

— Если бы Ваше Высочество только знали… — прошептала она, но тут же вновь приняла материнский тон: — Не тревожьтесь. Если попадете в беду, просто дайте мне знать. Вы ведь понимаете, что я с радостью предоставлю весь свой житейский опыт в распоряжение Вашего Высочества?

— О, мисс Чадли, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Он говорил искренне. Мысль о том, что его поддерживают мать, дядя Бьют и мисс Чадли, приносила утешение.

***

Беда не заставила себя ждать. Хейтер и Харкорт, не теряя времени, изложили свои жалобы на мистера Скотта и мистера Стоуна герцогу Ньюкаслу, а тот немедленно отправился к королю.

— Шен ок, — проворчал король. — Нам натто ф эттом расопраться. Што он себе фоопрашает? Пытается сам сепя прогнать с престола, преште чем он на него фзошел!

Вдовствующая принцесса была вне себя от негодования. То, что принц прочел книгу, излагавшую доводы в пользу Якова II, вовсе не означало, что он с ними согласен.

— Если нас станут обвинять в поддержке каждого мнения, о котором мы читаем, мы далеко зайдем. Неужели лорд Харкорт и милорд епископ полагают, будто нам дозволено изучать лишь одну точку зрения? Мой сын — наследник этого престола. Я желаю, чтобы он изучал историю во всей ее полноте; только так он сможет составить о ней ясное представление.

Ньюкасл был в замешательстве. Вокруг этого дела поднялось слишком много шума. Многие читали «Английские революции». Неужели их всех теперь обвинят в якобитских наклонностях?

Харкорт и Хейтер, однако, считали свое положение непоколебимым и заявили: если Стоун и Скотт не будут немедленно уволены, они подадут в отставку.

— Уволить Скотта и Стоуна! — воскликнула принцесса. — Но кто же тогда будет учить моего сына? От лорда Харкорта и милорда епископа он узнает мало. Истинные наставники здесь — мистер Скотт и мистер Стоун.

Дело получило слишком широкую огласку; в кофейнях и шоколадных домах вовсю обсуждали распрю учителей. Увольнение наставника принца за то, что его застали за чтением книги, вызвало бы лишь насмешки и критику, так что вопрос отложили. Но Харкорт и Хейтер поклялись уйти, если Скотт и Стоун останутся. Однако тех не уволили — просто не нашлось никого, кто обладал бы достаточными знаниями, чтобы занять их место.

Оказавшись в тупике, но не желая ронять достоинство, Харкорт и Хейтер сделали единственное, что им оставалось: подали в отставку.

Их уход, к их великому огорчению, был принят; их места заняли лорд Уолдгрейв и доктор Джон Томас, епископ Питерборо.

Пока эти страсти кипели и утихали, внимание Георга уже переключилось на иное. Он не питал неприязни к Харкорту и Хейтеру, и ему было почти всё равно, покинут они его или нет. Уолдгрейв не вызвал у него особой симпатии, а вот доктор Джон Томас показался человеком очаровательным.

Впрочем, мысли принца витали далеко от классной комнаты. Георг взрослел; он больше не был ребенком.

В последние несколько месяцев он начал засматриваться на молодых дам при дворе — не на сверстниц, а на тех, кто был постарше, вроде Элизабет Чадли. Они казались ему совершенно восхитительными. Ему хотелось беседовать с ними, быть может, целовать им руки и говорить, как они хороши. Это было бы так приятно — и в этой дружбе не должно было быть ничего грязного. Георг мечтал об идеальных отношениях. Как было бы чудесно — создать счастливую семью.

Да, именно так. Быть счастливо женатым, как папа и мама, как лорд Бьют и его супруга…

Эта мысль заставила Георга помедлить и слегка нахмуриться. Но ведь папа и мама были счастливы; они твердили об этом столько раз. У папы были «подруги». Просто друзья, полагал Георг. И хотя у дяди Бьюта была жена — он весьма исправно снабжал ее детьми, — придворные обязанности по естественным причинам удерживали его подле принцессы Уэльской.

Да, это были безупречные союзы, и только такие могли удовлетворить Георга. Он никогда не смог бы примириться с мыслью о грехе.

Он хотел жену, дом и детей. Ему еще не исполнилось шестнадцати, но он был высок и физически развит; он был уже достаточно мужчиной, чтобы желать женщину, и единственным способом удовлетворить это желание для него был брак.

Брак! Он думал об этом постоянно. Пока мать и дядя Бьют со всей серьезностью обсуждали интриги Харкорта и Хейтера, он грезил о женитьбе. Он ясно видел свою невесту: красавица, непременно старше него, ведь в зрелых женщинах было нечто столь умиротворяющее.

И постепенно образ женщины, которую он хотел бы видеть своей женой, обрел плоть. Он видел ее, когда проезжал в карете от Лестер-хауса к Сент-Джеймсу. Она была скромно одета в серое платье квакерши; она была кротка и благочестива; и она была самой прекрасной женщиной из всех, что он когда-либо встречал.

Она сидела у верхнего окна над лавкой торговца бельем на Сент-Джеймсском рынке, и потому он всегда приказывал носильщикам паланкина следовать именно этим путем. Когда его портшез ровнялся с окном лавки, он поднимал глаза и вспыхивал; она смотрела на него с чистотой и невинностью широко распахнутых глаз, а после нескольких таких встреч тоже начала краснеть. Было ясно: она сознает его присутствие так же остро, как он — ее; и это открытие приводило его в восторг.

Мать могла сколько угодно негодовать на негодяев, желающих отнять у нее сына; он отвечал ей машинально. Даже когда лорд Бьют обращался к нему, он едва слышал. Все его мысли были заняты прекрасной молодой женщиной из бельевой лавки.

Ханне Лайтфут было около пяти лет, когда она вместе с матерью переехала к дяде Генри Уилеру на Сент-Джеймсский рынок. Воспоминания о прежней жизни были смутными — нечто похожее на страшный сон, от которого она просыпалась в ознобе в уютной постели, которую делила с матерью. Ведь отцовская сапожная мастерская в Уоппинге разительно отличалась от процветающего заведения дяди Генри на Сент-Джеймсском рынке.

Отца она не помнила; возможно, при его жизни всё было проще; ей было всего два года, когда его не стало. Мать рассказывала, что ее семья — Уилеры, о которых всегда говорили с благоговением, — была не в восторге от этого брака. Мэттью Лайтфут был не слишком ревностным квакером, и мать вышла за него вопреки советам родных; те ничуть не удивились, узнав, что в Уоппинге она живет в нищете.

Но Мэттью умер, а дядя Генри, человек глубоко набожный и истинный квакер, дал своей сестре Мэри три года помучиться в искупление ее безрассудства, после чего пришел на помощь и предложил кров в своей лавке белья.

Так что с малых лет Ханна лежала в большой кровати рядом с матерью и прислушивалась к шуму за окном, который неизменно приводил ее в восторг: голоса, спорящие из-за цены; мычание скота, пригнанного на продажу; хрюканье свиней; дребезжащий голосок бродячего певца; выкрики пирожника; напевы уличных торговцев.

«Лаванду, лаванду купите, друзья!

Шестнадцать веточек за пенни дам я…»

Или:

«Булавки! За пенни — три ряда,

Белые, мелкие — всё для труда!»

Она напевала эти песенки про себя — тихонько, ибо пение считалось легкомыслием, — когда одевалась в лучах теплого летнего солнца или в зимней стуже, а зимы бывали лютыми. Не то чтобы дядя Генри не мог позволить себе разжечь камин; просто он верил в аскетизм. Несмотря на достаток, они должны были жить просто.

В дурных снах — которые с годами случались всё реже — она по-прежнему слышала скрежет лодки о ступени причала, чувствовала склизкий, отдающий смолой дух реки, слышала, как мужчины насвистывают мотивы или распевают речные песни, слышала брань и яростные крики ссорящихся бедняков. К ней возвращалось то смутное, пустое чувство, имя которому — голод, и то оцепенение, имя которому — стужа. То была не та бодрящая прохлада, что царила в доме дяди Генри, а холод, рожденный отсутствием теплой одежды и скудостью трапезы. Ханне казалось, будто они перешли по мосту, оставив позади голод, нужду и нищету, и обрели благоденствие, которое приносят лишь праведная жизнь, бережливость и благочестие. Дядя Генри виделся ей благостным богом или древним рыцарем, что вызволил их из лап драконов и перенес из темниц отчаяния в чертоги благополучия.

Мать, Ханна знала это наверняка, разделяла ее радость. Мэри Лайтфут была готова на всё ради брата.

Когда Мэри с дочерью поселились у него, Генри Уилеру был тридцать один год, и он оставался холостяком. Мэри оказалась ему весьма полезной: она была отменной хозяйкой и принялась превращать его жилище в настоящий дом, на что не была способна ни одна служанка. Генри привязался к племяннице — девочка была очаровательна и с каждым днем хорошела. Впрочем, как истинный квакер, он не считал нужным подчеркивать эту красоту. Темные кудри следовало гладко зачесывать назад, открывая овальное лицо, и заплетать в тугие косы. Ребенку полагалось носить простое платье из серого сукна.

— Одежда дана человеку, дабы хранить его в тепле, сестра, — говаривал дядя Генри, — а не для украшательства.

— О да, брат, — пылко соглашалась Мэри.

Но Ханна, подрастая, всё больше тянулась к прекрасному, и когда одна из рыночных цветочниц подарила ей розу, она отнесла ее в свою комнату и приколола к платью. Ее огромные темные очи, казалось, засияли еще ярче; розовый цвет лепестков безупречно сочетался с серым сукном и подчеркивал нежный румянец чистой кожи.

Когда Ханна спустилась к обеду, дядя Генри вскрикнул от негодования.

— Что это на тебе, Ханна? — спросил он, и ей на миг почудилось, будто дьявол превратил прекрасный цветок в жабу или иное мерзкое существо — иначе она не могла объяснить тот ужас, что отразился на лице дяди.

Она опустила взгляд.

— Это… это роза, дядя.

— Роза. И что она там делает?

— Она просто там… дядя.

— Откуда у тебя такая вещь?

Она была в замешательстве. Ей было так приятно получить этот подарок; она наслаждалась ароматом цветка и тем, как ярко он смотрится на фоне платья; ей было радостно носить его. А теперь выходило, будто она совершила нечто ужасное.

— Старая Салли, цветочница, дала ее мне.

— Тебе не следовало ее брать.

— Она сама этого хотела, дядя.

— Место цветам в саду. Бог поместил их туда. Он не желал, дабы их носили ради суетного тщеславия.

Ханна вспыхнула, и, хотя сама она того не ведала, красота ее в этот миг была ослепительна. Это встревожило дядю Генри не меньше, чем ее мать. Они предпочли бы видеть ее невзрачной.

— Ты повинна в тщеславии, племянница, — произнес дядя Генри. — Думаю, мать твоя со мной согласится.

— Истинная правда, Генри, — прошептала Мэри Лайтфут.

— Сие есть грех в глазах Господа. Ступай в свою комнату. Сними этот цветок. И отдай его мне… немедленно.

На глаза ее навернулись слезы. Секунду она медлила, почти готовая пойти наперекор. Но тут она заметила ужас в глазах матери и представила, как их выставляют из этого уютного дома… обратно в Уоппинг… в ту холодную, ледяную каморку, где пахнет сапогами, речной тиной и веет смутной легкостью голода. Дрожащими пальцами она протянула ему розу.

Он взял цветок и заговорил голосом, гремящим от негодования, напомнив ей Моисея, который, спустившись с горы, застал свой народ за поклонением золотому тельцу:

— Ступай к себе. Молись… молись долго и искренне о божественной помощи. Она тебе потребна.

Она медленно поднялась по лестнице, ощущая на плечах тяжкое бремя греха.

В холодной комнате она опустилась на колени и молилась до тех пор, пока ноги не заныли от боли. Потом вошла мать, и они стали молиться вместе.

Когда они поднялись и мать Ханны, казалось, обрела уверенность в том, что Бог простил дочери ее нечестие, девочка осмелилась произнести, словно в оправдание:

— Но она была такой красивой, эта роза.

Для Мэри это послужило поводом к одной из тех нравоучительных бесед, из которых и состояло воспитание Ханны.

— Грех часто является под личиной красоты. Оттого-то в искушение впасть столь легко.

***

Оставаясь одна, Ханна подолгу стояла у окна и наблюдала за дамами и господами, которые следовали через рынок в театр. Они были так прекрасны и так грешны, ибо на них было куда больше украшений, чем одна-единственная роза. Ханна боялась, что само созерцание таких людей может быть греховным. В мире было столько зла, что, казалось, нужно вечно быть начеку. Вон они, знатные дамы в своих портшезах; уж конечно, цвет их лиц не мог быть столь ярким от природы; в волосах сверкают украшения, перья, бриллианты… Какую же гору греха они, должно быть, несут на себе, если даже простая роза полна нечестия.

Но как же Ханна любила на них смотреть! Джентльмены в парчовых кафтанах и изысканных париках; слуги, бегущие перед паланкинами, чтобы расчистить путь… И пока одни в толпе глазели на это великолепие, другие, привыкшие к подобным зрелищам, не обращали на них внимания, если только в паланкине не сидела какая-нибудь знаменитость. Тогда толпа принималась приветствовать их криками или освистывать, смотря по настроению, но почти всегда — смеяться. Там, внизу, жизнь казалась такой яркой, занятной и веселой. Веселье? Нет, это был грех. Но в душе Ханны зрело тихое бунтарство. Если человек грешит по неведению, можно ли его винить? Ей думалось, что нет — по крайней мере, такой грех не может быть столь уж тяжким. А значит, куда лучше оставаться в неведении.

Она ни за что бы не призналась, какое удовольствие доставляет ей шумная суета Сент-Джеймсского рынка.

***

Ханне было десять лет, когда дядя Генри решил жениться. Какое смятение воцарилось в их общей с матерью комнате! Мэри Лайтфут боялась, что их уютному жилью пришел конец. Генри был к ним добр, но какой окажется его жена?

Пять лет сытой жизни — по крайней мере, настолько сытой, насколько это возможно в такой близости от греха, — размягчили их. Мэри тревожилась; не то чтобы она верила, будто брат оставит ее голодать — он был для этого слишком хорошим человеком, — но посторонняя женщина в доме неизбежно всё изменит. Мэри с трепетом ждала будущего.

Страхи оказались напрасными. Тетя Лидия оказалась кроткой и послушной женой — истинной квакершей, добродетельной женщиной, которой и в голову не пришло бы выставить вон золовку с ребенком-сиротой, равно как и завести любовника.

Пережив первые трудности привыкания, Мэри и Ханна приспособились к новому порядку. Дядя Генри оставался главой дома — добрым, но строгим, радеющим о тех, кто жил под его крышей: о сестре и ее дочери не меньше, чем о собственной жене и детях. В положенный срок пошли дети: Джордж родился через три года после свадьбы, Ребекка — еще через два, Генри — спустя еще два года, и маленькая Ханна — через два года после Генри. Мэри и ее дочь быстро нашли себе применение в доме, и Мэри поняла, что их положение с каждым годом становится всё прочнее. Ханна нянчила детей, Мэри помогала невестке по хозяйству. Такой уклад всех устраивал.

Несмотря на наличие в доме трех взрослых женщин, Генри Уилер мог позволить себе нанять прислугу, и он взял в дом девушку-сверстницу Ханны.

Ее звали Джейн, и ее появление многое изменило в жизни Ханны. Джейн не принадлежала к Обществу Друзей; она любила посмеяться и повеселиться, заявляя Ханне, что не видит в этом никакого вреда. Она и впрямь в толк не могла взять, почему смеяться — это больший грех, чем ходить с унылым видом. Ханна слушала ее с тайным страхом. Отношение Джейн к жизни было воплощением всего того, чего ее учили бояться. И всё же ей нравилось смеяться вместе с Джейн, когда они вместе застилали постели или выводили детей на прогулку. Будучи намного старше своих кузенов — она была на тринадцать лет старше первенца Джорджа, — Ханна не имела иного выбора, кроме как дружить с Джейн. И было вполне естественно, что они часто проводили время вдвоем.

Именно Джейн застала Ханну у окна. Она ничуть не возмутилась — напротив, подсела к Ханне и указала на великолепный портшез, который несли через рынок. Знает ли Ханна этого джентльмена? Ханна не знала. О, Ханна совсем не знает жизни, ведь всякому должно быть известно, кто сидит в этом кресле. Это сам лорд Бьют. Говорят, принцесса Уэльская к нему весьма благосклонна. Слышала ли об этом Ханна? Нет, не слышала; она лишь заметила, что это, должно быть, делает джентльмена очень счастливым, отчего Джейн так и зашлась от смеха.

— Это делает счастливыми их обоих, так говорят, мисс Ханна. А вот рад ли этому принц… это уж другой вопрос. Впрочем, вряд ли он станет жаловаться, учитывая обстоятельства…

Ханна была в замешательстве и в то же время заворожена. Было любопытно узнать от Джейн, что не во всяком доме порядки такие же, как у Генри Уилера, и что скандалы случаются даже в королевском семействе.

Джейн же удивлялась неосведомленности Ханны и с удовольствием просвещала её.

Так Ханна начала понемногу узнавать о мире за пределами квакерского дома; она ничего не могла с собой поделать — этот мир манил её, и втайне она жаждала стать его частью. Будь у дяди Генри поместье в глуши, где они не видели бы иной жизни, кроме своей собственной, всё сложилось бы иначе. Но здесь они находились в самом сердце шумного, суетного, бьющего через край мира, и всё же оставались чужими ему. Сент-Джеймсский рынок с его вечными спорами из-за цены был странным местом для жилья квакера; однако квакеры умели вести дела, и дядя Генри, несомненно, был из их числа. Если в чем-то это место было неподобающим, то в остальном оно приносило выгоду: для торговли оно было идеальным. В центре рынка высилось здание крытого рынка, внутри которого располагались мясные ряды, а снаружи — лавки мясников. Рыночными днями были понедельник, среда и суббота; в эти дни гомон покупателей и торговцев заполнял всё здание. Рядом находилась таверна «Митра», куда даже в нерыночные дни стекался народ из Сент-Мартин-ин-зе-Филдс.

Нелегко отвести глаза от кипучей жизни, когда она бурлит у самого твоего порога.

— Не жизнь это для девушки, мисс Ханна, — сокрушалась Джейн.

Ханна могла сколько угодно рассказывать, как дядя Генри спас её и мать от беспросветной нужды Уоппинга, но Джейн стояла на своем: это не жизнь для молодой особы. По мнению Джейн, лучше быть служанкой, чем племянницей хозяина. Она бы ни за что не поменялась с мисс Ханной местами. У Джейн был некий таинственный знакомый, которого она называла мистер Х. и который проявлял к ней самый живой интерес. Поначалу Ханна не верила в его существование; он казался ей плодом воображения, темой для разговоров наедине. Но выяснилось, что он вовсе не призрак. Однажды, когда они гуляли с детьми, Джейн повела Ханну на Кокспур-стрит, мимо мастерской резчиков по стеклу Беттсов, и стоило им поравняться с дверью, как оттуда выскочил молодой человек и, заметно волнуясь, заговорил с ними.

Это и был мистер Х., и он был по-настоящему «потерян» от любви к Джейн.

На обратном пути Джейн заметила, что это просто позор — то, что у Ханны нет ухажера. Да, с такой внешностью это просто вопиющий позор.

Вернувшись на Сент-Джеймсский рынок, Ханна украдкой заглянула в зеркало и не смогла сдержать удовлетворения от увиденного. Она была красавицей. Ей достаточно было взглянуть на бойкую и миловидную мордашку Джейн, чтобы понять: она обладает чем-то таким, чего нет у служанки. И ей стало немного грустно при мысли о том, что она проведет все свои дни в доме дяди, застилая постели и присматривая за детьми, и состарится, как её мать, так и не вкусив той яркой и шумной жизни, что течет под её окном каждый день, а особенно по понедельникам, средам и субботам.

В доме воцарилось необычайное оживление, когда стало известно, что король, принц и принцесса Уэльские и другие члены королевской семьи собираются в театр, задний вход в который выходил на Маркет-лейн. Чтобы добраться туда, процессии нужно было пересечь рынок; несомненно, соберется толпа, ведь из-за натянутых отношений между королем и его старшим сыном их редко видели всех вместе.

Дядя Генри был встревожен. Никогда нельзя знать заранее, как поведет себя толпа. Вдруг люди разбушуются?

— Пожалуй, — сказал он, — нам стоит убрать белье с витрины. Так будет лучше.

— Если убрать белье, дети могли бы сесть у окна на стулья и посмотреть, как пойдет процессия, — предложила Лидия.

Дядя Генри обдумал это предложение и не нашел в нем ничего предосудительного.

Видя, как радуются дети, дядя Генри прочел им небольшую проповедь о суетности внешнего блеска и о разнице между тенью и сутью вещей. Но он считал, что им следует там быть, ибо детей нужно учить преданности престолу; к тому же всегда найдутся нетерпимые люди, готовые ополчиться на тех, чье мнение отличается от их собственного.

Итак, было решено: все сядут у окна и будут смотреть на королевский выезд в театр.

Ханна была в восторге от возможности порадоваться чему-то в открытую, без всякой тайны.

Лидия расставила у окна стулья вместо тюков с полотном. Маленькие Джордж и Ребекка так и прыгали от возбуждения, и Ханна прижала палец к губам, предостерегая их, как бы отец не решил, что избыток веселья — это грех. Юный Генри цеплялся за юбки матери, а мать Ханны держала на руках самую младшую — Ханну, названную в честь кузины. Мэри Лайтфут поставила стул для главы дома и скромно заняла место позади всех.

Рынок в тот день гудел от шума: люди с Джермин-стрит, Чарльз-стрит и Пэлл-Мэлл спешили сюда, чтобы увидеть членов королевской семьи.

И вот они появились: сам король, невысокий и раздражительный, он не смотрел по сторонам, лицо его было багровым с синюшным оттенком; он не обращал внимания ни на верноподданнические приветствия, ни на брань. Казалось, ему нет дела до всех этих людей, пришедших на него поглазеть; он приехал смотреть пьесу, и если ради этого ему приходится пробираться сквозь толпу подданных — тем хуже для них.

А вот и принц Уэльский. Фредерик был похож на отца, но куда приятнее лицом; проезжая в портшезе, он улыбался и отвечал на приветствия. У него был тот же яркий цвет лица, те же глаза навыкате, та же тяжелая челюсть, но это было менее заметно, когда он улыбался, а улыбался Фредерик часто. Следом в своем кресле ехала принцесса, не красавица, но женщина приветливая, — все говорили, что она добрая жена и мать, пусть и ходили толки о её дружбе с лордом Бьютом.

И тут… принц Георг, миловидный и скромный с виду мальчик; те же выразительные голубые глаза, чистая кожа, еще не успевшая налиться багрянцем; та же тяжелая челюсть, но он был молод, и в выражении его лица не было ни тени высокомерия. Люди приветствовали принца Георга, который после смерти старого короля — а ждать оставалось, верно, недолго — станет принцем Уэльским.

Портшез принца Георга пронесли совсем близко к окну бельевой лавки, и в этот миг он выглянул наружу и встретился глазами с Ханной.

«Принц смотрит прямо на меня!» — подумала она.

«Это самая прекрасная женщина в мире», — серьезно подумал Георг.

Он радостно улыбнулся; Ханна поймала себя на том, что улыбается в ответ. Некое понимание — в чем именно оно заключалось, ни один из них не знал наверняка, — промелькнуло между ними.

***

Ханна много думала о принце. Та улыбка предназначалась ей одной, она была в этом уверена, хотя никто больше ничего не заметил. Или она ошиблась? Может, он одаривал такими улыбками всех на своем пути? Быть может, это часть королевских обязанностей — улыбаться направо и налево?

Возможно, Джейн права и она просто дурочка. Но Ханна так и светилась от счастья и решила, что и дальше будет верить: он улыбнулся именно ей.

Спустя несколько дней она утвердилась в своей вере. Портшез принца снова проезжал через рынок мимо бельевой лавки, и Ханна выглянула из окна в тот самый миг, когда принц выглянул из своего кресла. И снова их глаза встретились, и снова между ними проскочила искра понимания.

Ханна пребывала в смятении. Неужели она и впрямь начала подпадать под обаяние мира, лежащего за стенами квакерского дома её дяди?

***

Вряд ли стоило ожидать, что интерес мальчика, едва вступившего в подростковую пору, сможет изменить её жизнь; и всё же при любой возможности она оказывалась у окна в надежде увидеть, как он проезжает мимо. Бывал он здесь нечасто. Да и как он мог появляться здесь чаще, не привлекая лишнего внимания? Его всегда окружали важные особы, но всякий раз, оказываясь на рынке, он неизменно поднимал глаза к её окну, и при виде Ханны лицо его светлело, и он радостно улыбался.

«Как странно! — думала Ханна. — Что бы это могло значить?» Он казался ей очаровательным, прекрасным в своей невинности. Он был словно дитя — не запятнанное миром, быть может, такое же, как она сама. Она была на много лет старше него — на шесть, семь, а то и на восемь — но между ними возникла связь, родство душ, не ведающих суетного мира. Они были словно двое детей, взирающих на жизнь через стеклянную дверь: они видели её, но ничего о ней не знали. Ханну предостерегали против похотливых мужчин; по правде говоря, она не раз ловила на себе их взгляды. Дядя не мог защитить её от этого; она была слишком привлекательна, а он не мог запереть её в одинокой башне до тех пор, пока не подыщет ей мужа-квакера.

Но здесь было иное. То было чистое обожание невинного мальчика, который был младше неё на годы — и к тому же был принцем. Более того, однажды ему предстояло стать королем.

Немудрено, что она чувствовала себя совершенно растерянной.

***

Когда Джейн вышла замуж и уехала к мужу на Кокспур-стрит, Ханна почувствовала себя покинутой. Поскольку мистер Х. был всего лишь подмастерьем, Джейн могла поселиться вместе с ним в доме его хозяина только в качестве прислуги. Так она оставила службу у Уилеров и перешла в дом мистера Беттса, резчика по стеклу на Кокспур-стрит.

Мистер Уилер решил, что новая служанка им не нужна. Ребекка уже достаточно подросла, чтобы выполнять мелкие поручения по дому, и ей было полезно приучаться к труду; Джордж мог бегать по мелким делам лавки; к тому же в доме было три здоровые, работящие женщины: его жена Лидия, сестра Мэри и племянница Ханна. Так зачем ему тратиться на прислугу?

Теперь Ханне не с кем было поболтать о пустяках — легкомысленно, но так приятно. До неё, конечно, дошло известие о смерти принца Уэльского; и это заставило её осознать поразительный факт: юный мальчик, с которым, как ей верилось, у неё возникло тайное понимание, теперь сам стал принцем Уэльским. Всё это казалось настолько фантастическим, что она начала сомневаться, не вообразила ли она себе всё это. Принц, похоже, перестал бывать на рынке, и жизнь стала совсем унылой. Её дни скрашивали лишь походы за покупками на Ладгейт, где она порой задерживалась в бакалейной лавке, беседуя с сыном лавочника, Исааком Аксфордом. Аксфорды были такими же квакерами, как и они сами, так что деловые связи между семьями были естественны. Ханна догадывалась, что Исаак почти влюблен в неё; он был на три года младше и пока не имел возможности жениться, но она и не желала идти за него. Было время, когда она полагала, что дядя сам устроит её брак, и Исаак казался подходящей партией; в конце концов, будучи лишь племянницей процветающего торговца бельем, она не могла рассчитывать на такое же завидное приданое, какое дядя даст собственным дочерям.

Ханна пыталась представить себе замужнюю жизнь в бакалейной лавке на Ладгейт-хилл, и эта картина её не привлекала. Исаак ей нравился, но лишь самую малую толику. И всё же, если бы не те пронзительные взгляды юного мальчика, она, возможно, вполне охотно приняла бы его предложение.

Джейн навещала её, приходя с Кокспур-стрит, и молодые женщины подолгу сидели в комнате Ханны, глядя на рыночную площадь.

Замужняя жизнь принесла одно разочарование, признавалась Джейн. Жилось ей ничуть не лучше, чем до свадьбы. Миссис Беттс была хозяйкой добродушной, нестрогой и вполне приветливой, но денег вечно не хватало.

А когда живешь в самом сердце Лондона, видишь знатных дам и господ в их каретах и портшезах, спешащих на балы, банкеты и в театры, невольно начинаешь тяготиться своей участью — особенно если ты красивее многих из этих размалеванных, разодетых в шелка, парчу и сверкающие камни созданий.

Джейн тряхнула своей хорошенькой задорной головкой и заявила, что была дурой, когда так поспешно выскочила замуж. Ей казалось, что у неё могли быть и другие возможности, и теперь она боялась, что мистер Х. так и останется вечным подмастерьем, ибо у него нет денег, чтобы открыть собственное дело.

А что же Ханна — Ханна, которая была настоящей красавицей? Неужели она так и проведет все свои дни в квакерском чепце и сером платье, не имея и шанса явить миру свою прелесть?

Ханна лишь улыбалась на ворчание Джейн. Ей было отрадно снова иметь возможность поболтать с подругой.

Вдовствующая принцесса Уэльская находилась там, где ей более всего нравилось быть: в обществе своего дорогого лорда Бьюта.

Такой красавец! Такой умница! Что бы она делала без него? Теперь — больше, чем когда-либо, ведь она была еще далеко не стара, а с тех пор как бедняга Фред скончался, ничто не мешало им быть вместе.

Её любовник и её дети — в этом была вся её жизнь.

— Дорогой Джон, — говорила она, — я как раз спрашивала себя, что бы я делала без тебя.

— Какая чудовищная мысль. С чего бы тебе об этом спрашивать?

— Потому что мы всегда боимся потерять то, что ценим превыше всего.

— Если ты и потеряешь меня, то лишь по собственной воле, ибо я по своей воле тебя не покину.

— Ах, дорогой Джон. Какое счастье ты мне даришь! Как ты думаешь, о нас много сплетничают?

— Что бы мы ни делали, сплетен не избежать, так что…

— Так что мы можем с тем же успехом их заслужить?

Они рассмеялись и обнялись.

— Старик вряд ли вправе нас упрекать, — заметила она.

— Его величество упрекает всех и каждого, так какая разница, если он доберется и до нас?

— В его-то годы! Подумать только, ему пора бы уже оставить подобные приключения.

— Возможно, он и оставил бы, да признаться в этом не желает.

— Помню, когда еще была жива моя свекровь, он писал ей из Ганновера о Вальмоден. Спрашивал совета, как ему лучше её соблазнить! А его отец с теми двумя своими нелепыми женщинами — одна высокая и тощая, другая коротышка и толстуха. Над ними весь свет потешался. Джон… я боюсь за Георга. Боюсь, что он пойдет в них, и если он пристрастится к женщинам…

— Это было бы вполне естественно. Клянусь, скоро он и сам задумается о том, чтобы завести любовницу.

— Но Георг — другой. Он не похож на своего отца, на деда или прадеда. Фредерик… что ж, ты знал Фредерика не хуже меня. У Георга I всегда были женщины, и в избытке. Наш нынешний король вечно за ними охотился: даже когда он на самом деле предпочитал жену, он считал, что иметь любовниц необходимо для его королевского достоинства. Георг I был человеком суровым, и его боялись — даже его женщины. Георг II вспыльчив, это глупый маленький человек, которого легко обмануть, но женщины боятся его прогневить. Георг III будет иным.

— В нем есть некая чистота, — признал Бьют.

— Да, и я боюсь, что с ним станет, попади он в руки какой-нибудь интриганки.

— Он еще мальчик.

— Пятнадцать лет! Его отец, дед и прадед в этом возрасте уже вовсю познавали плотские радости.

— Только не наш Георг.

— Нет, не наш Георг. Он — невинный мальчик. И я хочу, чтобы он таким и оставался. Я хочу быть уверенной, что он не водится со сверстниками при дворе. Молодежь нынче пошла на редкость распутная. Я хочу сохранить Георга, его братьев и сестер в невинности.

— На какое-то время — пожалуй, но им всё же придется хоть что-то узнать о мире. Хотя ты права, они еще юны.

— Мне претит поведение ваших молодых людей.

— Мы будем присматривать за ним, — сказал Бьют, — вместе…

— Вместе, — прошептала она, улыбаясь ему.

***

Бьют ушел. Августа удовлетворенно зевнула. Не было в мире человека, подобного ему, никого, кому она могла бы так доверять в воспитании детей — и особенно Георга.

Дорогой Георг. Бедный Георг. Она думала о нем почти так же часто, как о дорогом лорде Бьюте. Никто не отнимет у неё сына. Она сама будет направлять его и проследит, чтобы он был надежно защищен от этого мира.

В покое вошла одна из её дам. Это была Элизабет Чадли, статная красавица, которая, если верить слухам, вела жизнь куда более безрассудную, нежели подобало незамужней особе. Элизабет была уже не так юна — ей перевалило за тридцать. Она была весела, остроумна, и одно время все прочили ей блестящий брак с герцогом Гамильтоном. Однако из этой затеи ничего не вышло. Почему именно — Августа точно не знала, но в одном была уверена: Элизабет Чадли — женщина в высшей степени искушенная.

— Элизабет, — позвала она.

Элизабет подошла и остановилась перед ней.

— Ваше Высочество желает чего-то?

— Элизабет, я нахожу нужным предостеречь вас. При дворе о вас ходят весьма нелестные слухи.

— О, мадам, я слышала, женщине стоит беспокоиться лишь тогда, когда о ней перестают судачить. Это означает, что мир потерял к ней интерес.

— Слухи не к лицу молодой незамужней женщине.

— Неужели говорят, будто у меня появился новый любовник?

— Надеюсь, Элизабет, это неправда.

Элизабет опустила глаза с самым кротким видом.

— Ах, Ваше Королевское Высочество, знаете, как говорят: "Амура стрелы без разбору... Бьют".

Принцесса опешила. У неё не нашлось слов. Элизабет как ни в чем не бывало спросила:

— Ваше Высочество желает дать мне какое-то поручение?

— Нет, нет, — отрывисто бросила Августа, — вы свободны.

***

«Ну всё, — подумала Элизабет, — теперь мне конец. И всё ради красного словца. Но как же удачно вышло! Я бы никогда не осмелилась, не будь острота столь хороша. Поняла ли она намек на Бьюта? Или решила, что я просто цитирую пословицу? Как бы то ни было, она так остолбенела, что не смогла ответить… по крайней мере, сразу. Но это не значит, что выпада не последует. А когда он случится… Прощай, двор, Элизабет!»

Да к черту этот двор! Что будет, если её уволят? Об этом следовало подумать прежде, чем давать волю языку. Порой она бывала сущей дурой. Разве она не позволяла чувствам брать над собой верх и раньше? Если бы она не была столь безрассудна и не поверила, что Гамильтон её бросил; если бы она попыталась разузнать, почему он не пишет, она бы раскрыла коварство тетки Ханмер и дождалась его. Вместо этого она поддалась досаде и вступила в мезальянс с Джоном Харви. Слава богу, ей удалось сохранить это в тайне — даже рождение их ребенка, который, увы, умер вскоре после того, как она отдала его кормилице. Узнай мадам Августа мрачные секреты своей фрейлины, ту бы выставили вон давным-давно. Эту тайну она оберегала надежно, а король был ею вполне доволен: он даже пристроил её мать экономкой в Виндзор — а это приносило немалый доход — и помог им обзавестись фермой в сто двадцать акров. Так что при дворе она устроилась недурно, и если Августа решит от неё избавиться, в свите короля для неё наверняка найдется местечко.

Впрочем, мадам Августа не может вести себя слишком заносчиво — ведь она и сама погрязла в скандале. Её страсть к милорду Бьюту была слишком очевидной, чтобы оставаться тайной. Это чувство вибрировало в её голосе, когда она говорила с ним или даже просто упоминала его имя; лицо выдавало её всякий раз, стоило ему появиться.

Так что, возможно, принцесса, которая оказалась куда мудрее, чем о ней думали при жизни мужа, не станет действовать опрометчиво даже в отношении дерзкой фрейлины — особенно когда та в некотором роде пользуется расположением короля.

«Как бы то ни было, — размышляла Элизабет, — они с Бьютом пытаются держать принца Уэльского в узде. Оба обращаются с ним как с младенцем. Ясно как день: они хотят верховодить, когда он станет королем — а это может случиться хоть завтра. Бедный старый Георг долго не протянет, а бедный юный Георг — сущий ребенок. Пора бы кому-нибудь открыть ему глаза, помочь стать мужчиной, дать понять, что он давно вышел из детской, и стоит ему проявить твердость, как не придется слепо подчиняться всему, что велят любезная матушка Августа и папенька Бьют».

Вскоре ей представился случай поговорить с Георгом. Он зашел навестить матушку, и Элизабет столкнулась с ним в одной из приемных.

Она чинно присела в реверансе и проговорила:

— Ваше Высочество сегодня в прекрасном расположении духа. Вы как будто изменились.

Георг покраснел и пробормотал, что надеется, эти перемены к лучшему.

Она доверительно рассмеялась. Если уж она позволяла себе подшучивать над вдовствующей принцессой, то с принцем Уэльским это было куда проще.

— Сдается мне, вы влюблены, — сказала она.

Элизабет была поражена тем, какое действие возымели её слова. Легкий румянец на его щеках сменился густой краской.

— Это правда! — воскликнула она.

— О, прошу вас, умоляю… никто не должен знать.

— Ваше Высочество может мне доверять. Ни слова за пределами этих стен. Кто же эта счастливая дама?

— О… я не могу сказать. Она не знает… но уверяю вас, она…

— Самая прекрасная при дворе?

— Не… не при дворе.

— Вот как?

— Я не должен обременять вас своими заботами.

— Ваше Высочество. — Её прекрасные глаза светились искренностью. — Если я могу чем-то помочь…

— Сделать ничего нельзя… Это невозможно.

— Нет ничего невозможного, Ваше Высочество, и выход всегда можно найти.

— Я не могу говорить об этом.

— О, Ваше Высочество… только не мне!

— Вы добры ко мне, но всё напрасно. И кто-то идет…

— Ваше Высочество, я хочу помочь вам. Я на всё готова ради вас. Не согласитесь ли вы выслушать меня… в саду… позже?

Он посмотрел на неё с мольбой — она была такой искушенной, такой знающей, такой мудрой.

— Да, — выдохнул он, — прошу вас.

***

Элизабет шла рядом с принцем.

— Я никогда с ней не заговаривал, — признался он.

— Но почему же?

— Я видел её только в окне.

— В каком окне?

— В лавке… торговца бельем.

— Где же именно?

— На Сент-Джеймсском рынке. Когда я проезжаю мимо в портшезе по пути в театр. Я бываю там часто… при любой возможности… так, чтобы не привлекать внимания. После смерти отца это стало непросто.

— Слишком много свиты у принца Уэльского! Но это вовсе не причина, по которой вам не следует встретиться с этой юной особой.

— О, причин предостаточно.

— Ваше Высочество заблуждается. Для неё это будет великая честь, а для вас — великая радость. Так устроен мир. Ваше Высочество — принц Уэльский, наследник престола. Вы не ребенок, как некоторым угодно думать.

— Она квакерша, я это выяснил. Она сидит у окна в лавке мистера Уилера. Думаю, она его дочь. Она необычайно красива, право, я никогда не видел никого, кто мог бы с ней сравниться. На ней такое простое платье, и всё же все эти знатные дамы в шелках и парче, в сверкающих камнях, не стоят её мизинца.

— Вижу, Ваше Высочество глубоко увлечены. Но неужели вы не хотите поговорить с ней, признаться в своем восхищении?

— Я не смею. Она квакерша. Боюсь, она сочтет это за оскорбление.

— И вам довольно лишь смотреть?

— Да, я был бы счастлив всю жизнь просто смотреть на неё.

— А может быть, она ждет от Вашего Высочества чего-то большего, чем просто взгляды?

Он вздрогнул.

— Вы думаете?

— Я в этом уверена. Подозреваю, юная леди обижена и разочарована тем, что вы даже не попытались заговорить с ней.

— Обижена! Разочарована! О, я бы ни за что на свете не причинил ей боли.

— Тогда вам следует доказать свою преданность и устроить встречу.

— Как я могу это сделать? Я не могу просто явиться в бельевую лавку.

— Разумеется, не можете. Но она знает, что вы принц Уэльский, и решит, будто вы не ищете встречи лишь потому, что считаете её слишком ничтожной для себя.

— Она не может так думать!

— А как же ей еще думать? Вы и впрямь желаете поговорить с этой девой?

— Я только об этом и мечтаю.

— Что ж, быть может, это удастся устроить.

— Но кто же поможет мне?

— У меня есть друзья…

— Вы… О, мисс Чадли!

Она присела в реверансе и подняла на него свои лукавые глаза.

— Разве я не говорила Вашему Высочеству, что желаю служить вам? Теперь расскажите мне всё, что знаете, а я посмотрю, что можно сделать. Только это должно остаться тайной. Если узнает ваша матушка… Бог знает, что тогда станется с этой юной особой.

— Боюсь, матушка не захочет, чтобы я с ней встречался.

— Ах, эти матери! С моей всё точно так же. Поверите ли, она и сейчас смотрит на меня как на грудного младенца. Но нам не стоит забывать, что мы уже взрослые, хотя и нет никакого вреда в том, чтобы позволять матерям и дальше тешить себя мыслью, будто мы несмышленыши, раз им так угодно. Почему бы не сделать всем приятное?

— Именно этого я и хочу… чтобы все были довольны.

— Позвольте мне разузнать, что можно предпринять. Думаю, я могу пообещать вам: очень скоро вы сумеете лично сказать своей прекрасной квакерше, как сильно ею восхищаетесь.

— И вы никому не скажете?

— Доверьтесь мне. Как только появятся новости, я тотчас сообщу Вашему Высочеству.

— Не знаю, как и благодарить вас, мисс Чадли.

— Это я должна благодарить вас за возможность оказать услугу.

***

Элизабет вовсю наслаждалась своей ролью в первой любовной затее принца. Интриги всегда её манили; к тому же она убеждала себя, что бедному мальчику давно пора освободиться от маменькиной юбки, а кто справится с этим лучше, чем любовница?

Он был юн, но уже не ребенок. Мужские желания сами решают, когда пора начинать любовную жизнь, и желания Георга, судя по всему, уже сделали свой выбор. Стоит ему завести одну-другую интрижку, и вдовствующая принцесса вместе со своим полюбовником лордом Бьютом обнаружат, что управлять маленьким принцем уже не так легко, как они надеялись. Будет забавно понаблюдать за его бунтом.

Тем временем нужно было устроить свидание с прекрасной девой. Это оказалось не так просто, как виделось поначалу. Девушка была квакершей, а значит, нельзя было просто явиться в бельевую лавку и заявить о чувствах принца к одной из её обитательниц. Для начала следовало разведать намерения самой юной леди. Если она ответит согласием, дело пойдет куда быстрее; впрочем, Элизабет не исключала и возможности похищения. В конце концов, речь шла о принце Уэльском, а строптивые дамы при определенных обстоятельствах имеют обыкновение становиться весьма покладистыми.

Затея была ей по душе. Она посетила лавку торговца бельем, где её приняли с величайшим почтением. Эти квакеры были отменными дельцами, и мистер Уилер воздавал должное знатным дамам в своей лавке, как бы ни порицал их образ жизни в тишине своей задней комнаты.

Его жена тоже была там, и Элизабет легко завела с ней разговор о детях. Все они казались совсем маленькими. Вскоре она выяснила, что интересующая её особа вовсе не мисс Уилер, а Ханна Лайтфут, племянница торговца, которую тот приютил под своим кровом еще ребенком. По счастью, прежде чем Элизабет ушла, в лавку заглянула и сама Ханна. Она была настоящей красавицей, тут сомневаться не приходилось. Георг сделал удачный выбор. Вкус у него оказался куда лучше, чем у отца или деда — что же до его прадеда, то вкусом лучше него обладал любой мужчина в Англии! Ханна и впрямь была чудо как хороша. Какие лучистые темные глаза, какая стать! Даже суровое квакерское платье не могло скрыть её прелести. Достойна… воистину достойна стать фавориткой принца Уэльского.

Элизабет заговорила с ней. Голос девушки был тихим и мягким, однако, как показалось Элизабет, в ней чувствовалась искра; она вполне могла оказаться готовой к приключениям. Да и почему бы нет? Эта унылая лавка — не место для такой красавицы.

«Мой долг — вызволить её отсюда, — твердила себе Элизабет. — Если бы мне нужно было успокоить совесть, которой у меня нет, я бы нашла веское оправдание тому, чтобы продолжать эту презабавную интригу».

Она милостиво откланялась.

Что дальше? Она слышала об одном человеке, который держал дом на Пэлл-Мэлл. Он выполнял поручения для многих при дворе, и поговаривали, что он мастер в делах определенного рода. Он умел устраивать встречи в самых тайных и неожиданных местах; он был благоразумен и готов помочь любому, кто нуждался в содействии. Брал он дорого, но ведь речь шла о принце Уэльском.

Скрыв лицо маской и укутавшись в плащ, она явилась к мистеру Джеку Эмсу на Пэлл-Мэлл — имя наверняка было вымышленным, что лишь добавляло остроты. Сама она тоже не назвалась. Он принял её в изысканно обставленных покоях, и она сообщила, что желает устроить встречу двух людей.

Нет ничего проще. Должно ли свидание состояться в Лондоне?

Безусловно. Джентльмен весьма юн и занимает очень высокое положение. Мистер Эмс был бы поражен, узнай он, насколько высокое.

Весьма юн и весьма знатен. Её милость может полностью положиться на благоразумие мистера Эмса.

— Я вынуждена полагаться на него, — ответила Элизабет. — Иначе это вызвало бы переполох в высших кругах, в королев… — Она притворно осеклась, и мистер Эмс должным образом впечатлился. Человек его проницательности сразу понял, что речь идет о принце Уэльском, и был готов приложить всю свою изобретательность и мастерство, дабы исполнить поручение.

— Трудность в даме. Нужно разведать её чувства. Даже этот высокородный молодой джентльмен не представляет, как она примет его предложение.

— Я должен… э-э… разузнать?

— Вы должны найти способ это сделать.

— Я справлюсь.

— Не будьте слишком самонадеянны. Она квакерша, воспитана в великой строгости. Вам придется действовать крайне осторожно.

— Вот как. — Это известие его несколько смутило. Он умел справляться с любыми препятствиями, но это было серьезным. — Если ваша милость сообщит мне все подробности, я сделаю всё возможное. И скажу вам одно: если уж Джек Эмс не добьется желаемого результата, миледи, значит, не добьется никто.

— Я в этом уверена. Её зовут Ханна Лайтфут, она племянница квакера-торговца бельем с Сент-Джеймсского рынка.

Он мрачно кивнул.

— Не пытайтесь связаться со мной. Я сама навещу вас через три дня и надеюсь, что к тому времени вам будет что мне сказать.

***

Джек Эмс оказался в затруднении. Он посетил бельевую лавку и сделал кое-какие покупки — якобы для жены, которая не может выходить из дома. Его обслуживал сам торговец. Джек Эмс сразу узнал этот тип людей. Суровый, прямодушный, высоконравственный; предложи он такому человеку то, ради чего пришел, его бы вмиг выставили за дверь. Никакие взятки тут не помогут. Даже если бы сам король приказал мистеру Уилеру отдать племянницу, тот бы наотрез отказался. Задача была непростой, и мистер Эмс ломал голову, ища выход.

Он пожаловался на усталость, сказав, что проделал долгий путь из Хаммерсмита. Дороги, мол, ужасные, а уж грязь на Пикадилли и вовсе невообразимая. Нельзя ли присесть на минутку? Ему представился случай оценить квакерское гостеприимство: миссис Уилер вынесла ему стакан эля.

Он сидел, прихлебывая напиток и прислушиваясь к разговору мистера Уилера с покупательницами — дамами из Найтсбриджа и Бейсуотера, которые закупались здесь годами. Они расспрашивали о домашних. Как там зубная боль мисс Ребекки? Маленькая Ханна так быстро растет…

Маленькая Ханна! Джек Эмс навострил уши, надеясь услышать о той, другой Ханне. Но тщетно.

Если бы только она появилась в лавке, если бы ему удалось её увидеть… Он продолжал тянуть эль, отчаянно пытаясь составить план.

Удача улыбнулась ему. В лавку вошла молодая женщина, и он тут же насторожился. Она была миловидна и молода, а будучи знатоком человеческой натуры — как того требовало его ремесло, — он уловил в ней некую неудовлетворенность.

— Добрый день, Джейн. Ханна шьет у себя в комнате. Ты можешь подняться.

Миссис Уилер подошла к нему спросить, не желает ли он еще эля.

— Вы очень добры, но нет, благодарю. Достаточно. Я невольно подслушал, как расспрашивают о ваших детях. Счастливые вы люди — такая семья. А у нас с женой… увы, детей нет.

Миссис Уилер преисполнилась сочувствия. Это грустно, очень грустно. Да, у них полон дом народу, и она почитает это за благословение Божье. Два мальчика и три девочки.

— Уж верно, не та молодая особа, что только что вошла? Вы никак не можете быть матерью девушки такого возраста!

— О нет, это Джейн. Она работала у нас, а потом ушла, чтобы выйти замуж. Славная девушка, хоть и немного ветреная, так что хорошо, что пристроена.

— И удачно вышла?

Миссис Уилер склонила голову набок.

— Вышла за подмастерье резчика по стеклу с Кокспур-стрит. Моя племянница по ней скучает. Они ведь сверстницы.

— Так значит, у вас тут живет еще и племянница?

— О да, муж привез ее вместе с матерью еще до нашей свадьбы. Ханна нам как родная дочь.

Джек кивнул, заметив, что они воистину благословенны. Про себя же он добавил, что и сам не обделен удачей, раз сумел выведать столько полезного. Теперь все свои надежды он возлагал на ветреную служанку.

***

Завязать разговор с Джейн оказалось делом нехитрым. Джейн обожала гулять по лондонским улицам, а миссис Беттс давала ей достаточно свободного времени. Девушка делала покупки для хозяйки и с удовольствием кокетничала через прилавок с молодыми и бойкими приказчиками. Иногда она встречала Ханну на Ладгейт-хилл, и они вместе заходили к Аксфордам — Ханна за покупками для Уилеров, Джейн — для четы Беттс.

Именно в лавке Джек Эмс и свел знакомство с Джейн. Проще простого было налететь на нее, рассыпать покупки, рассыпаться в извинениях, помочь всё собрать — вот и повод для беседы.

Зачем такой прелестной девушке изнурять себя, таская такие тяжести? Не позволит ли она ему донести свертки?

— До самой Кокспур-стрит?

— Хоть на край света.

Джейн была в восторге. Ее муж-подмастерье был человеком добрым, но скучным. Ему никогда не под силу будет купить те кружева и ленты, что красовались в витринах. А жаль — они бы ей так пошли. Джек Эмс быстро раскусил ее тщеславную натуру и понял: ради небольшого вознаграждения и щепотки приключений она пойдет на многое. Он не стал тянуть и сразу перешел к делу.

Он упомянул ее подругу, мисс Ханну Лайтфут, племянницу ее прежнего хозяина.

Джейн поначалу даже немного расстроилась: тот, кого она приняла за своего поклонника, на поверку интересовался Ханной. Однако она была достаточно практична, чтобы признать неизбежное, да и в душе ее жила простая доброта. Если уж сама она была не слишком довольна своей участью, то участь Ханны казалась ей и вовсе беспросветной. Подавив разочарование, Джейн приготовилась выложить всё, что знала о подруге.

Ханна красавица… это и слепому видно. Позор, что ее держат взаперти в этой квакерской лавке. Ханне уже двадцать три года… возраст для невесты почтенный. А у нее и шанса-то в жизни не было.

Но скоро Ханне представится чудесная возможность. Если только Джейн ей поможет.

Джейн и рада бы помочь, но нужно быть осторожной.

К тому же, как заметил Джек, несправедливо и то, что у самой Джейн нет тех красивых вещиц, о которых она так мечтает. Если она поможет, награда будет столь щедрой, что она сможет купить себе что угодно. Что же от нее требуется? Для начала — узнать у мисс Лайтфут, готова ли та на свидание с одним весьма важным молодым джентльменом, который в нее влюблен.

— Да она ни за что не согласится! — воскликнула Джейн. — Это же идет вразрез со всем, чему ее учили.

— Вы могли бы ей объяснить…

— Она и слушать не станет. А если узнают — беды не миновать. Что если Ханна во всём признается дяде? Тот ведь может счесть своим долгом донести на меня моему мужу…

— Ваш муж ведь подмастерье, не так ли?

— Да.

— А представьте, если бы у вашего мужа появился шанс открыть собственное дело.

— Что вы такое говорите?

— Вижу, вы девушка умная. Молодой джентльмен, о котором идет речь, принадлежит к высшей знати. Если вы поможете мне и если мы вместе добьемся желаемого, я не вижу причин, по которым вы не получили бы достойного вознаграждения. И речь не о паре нарядных платьев… которых ваша красота заслуживает и которые вы получите в любом случае. Нет, если наше дело выгорит, я не исключаю, что ваш муж станет хозяином собственного заведения.

Глаза Джейн заблестели. Больше не быть прислугой! Стать хозяйкой в собственном доме, самой отдавать приказы слугам… и всего-то ради того, чтобы помочь дорогой подруге Ханне вырваться из этой унылой бельевой лавки.

— Я согласна, — твердо сказала она.

— Тогда по рукам. Но вы ведь понимаете, что нужна полная тайна? Ни слова никому. И будьте благоразумны. Сперва разведайте, что Ханна думает об этом юноше. Она поймет, о ком речь, ведь хоть они и не разговаривали, он ясно давал понять, что она ему небезразлична.

— Она мне ничего не рассказывала.

— Значит, действуйте осторожно. Помните, что поставлено на карту.

Джейн кивнула и, условившись о скорой встрече с мистером Эмсом, в полном смятении чувств вошла в дом резчика по стеклу.

***

Ханна была поражена. Принц Уэльский желает говорить с ней! Никто не называл имен, но она и так знала. Это тот юноша… тот мальчик, что с таким волнением смотрел на нее из окна своего портшеза. Вид Ханны так его тронул, что он захотел с ней объясниться.

— Ты всё это выдумываешь, — упрекнула она Джейн.

Та божилась, что говорит правду.

— В этом нет ничего дурного. Почему бы тебе не встретиться с ним? Тебе нужно только поговорить.

— Но где… как?..

— Тебе не о чем беспокоиться. Нужно только выйти со мной… скажем, за покупками. На Джермин-стрит нас будет ждать закрытая карета. Мы сядем в нее и вместе поедем по адресу. Там ты поговоришь с этим молодым лордом, и мы вместе вернемся на Джермин-стрит. Ну какой в этом вред?

— Вред может быть огромным.

— Право, Ханна, ты просто трусиха. Так и собираешься всю жизнь просидеть в дядиной лавке или, чего доброго, выйти за бакалейщика Аксфорда и до конца дней не знать никакого веселья?

— Исаак Аксфорд стал бы добрым мужем.

— В этом я не сомневаюсь, но ты просто обязана увидеть этого молодого джентльмена.

— Откуда мне знать, что случится в том доме?

— Ты же видела этого господина. Ему можно доверять.

«Да, — подумала Ханна. — Я видела его — невинного юношу». Конечно, ему можно доверять. Он не похож на распутного повесу, ищущего новых забав с набожной квакершей. Она знала, что он не причинит ей зла. А раз он так жаждет встречи, она должна пойти.

— Я приду, — сказала она.

Джейн ликовала. Ей нетерпелось поскорее навестить мистера Джека Эмса и сообщить, что первый шаг сделан.

***

Георг покинул дворец и направился к Хеймаркету, где мисс Чадли сняла для него анфиладу комнат. Никто не обратил внимания на его портшез, ведь он путешествовал инкогнито — просто знатный господин в собственном кресле, при своих носильщиках и лакее.

Он был страшно взволнован. Какая смелость! Он впервые действовал без одобрения матери или лорда Бьюта и то и дело гадал, что бы они сказали, узнай о его затее. Мисс Чадли предостерегла его: ни в коем случае нельзя выдавать себя, иначе матушка и милорд Бьют непременно попытаются всё сорвать.

— Мне право не стоит идти наперекор их воле, — рассуждал Георг. — Ведь они всё делают для моего блага.

— И для своего собственного тоже, — парировала мисс Чадли.

— Но ведь наши интересы совпадают, — возражал Георг.

«Как же они выдрессировали своего ручного любимца», — подумала мисс Чадли. Что ж, придворные круги ждет немало сюрпризов, когда выяснится, что крошка Георг внезапно стал мужчиной.

— Всё, — поспешно добавила мисс Чадли, — теперь зависит от мисс Лайтфут.

— О да, теперь всё зависит только от нее.

Сердце Георга неистово колотилось, когда он открывал дверь в комнаты. Слуга, поклонившись, проводил его в покой, обставленный со вкусом, хотя и без лишней роскоши. Там уже ждала молодая женщина — судя по всему, служанка Ханны.

— Милорд, молодая леди останется лишь на полчаса, после чего ей должно уйти.

— Будет… будет так, как она пожелает, — пробормотал Георг.

— Прошу прощения у вашей милости… леди сейчас войдет.

На несколько секунд Георг остался в комнате один. Горло сдавило, в глазах помутилось. С ним никогда прежде не случалось ничего подобного; всё это походило на прекрасный сон. И всё это — благодаря мудрой мисс Чадли.

Дверь отворилась, и на пороге возникла она — чудесное видение из окна бельевой лавки. У Георга перехватило дыхание. Она пошла ему навстречу — безмятежная, она всегда останется такой, — и лишь легкий румянец на щеках выдавал ее волнение.

— Я… я наде-еюсь, вы на меня не сердитесь, — запинаясь, выговорил он.

Она присела в реверансе.

— Ваше Высочество должны меня простить. Меня никогда не учили, как вести себя с королевскими особами.

Какие пленительные слова! Как милостиво они были сказаны.

Повинуясь порыву, Георг преклонил перед ней колени.

— О нет, — промолвила она. — Тебе не должно этого делать.

«Тебе не должно». Какая прелестная манера изъясняться. Она ей очень шла. Он хотел поцеловать ей руку, но почувствовал, что пока не смеет касаться её. Она могла возмутиться, а он не желал, чтобы она ушла, не дав ему возможности поговорить с ней.

Он довольно неуклюже поднялся на ноги.

— Вблизи вы еще прекраснее, чем в окне.

— Ваше Высочество очень добры ко мне.

— Я хочу быть добрым. Если бы я только знал, как.

— Не присесть ли нам, чтобы побеседовать?

Всё, что она говорила, казалось ему удивительным и преисполненным мудрости.

Они сели рядом на софу; он старался не придвигаться слишком близко, боясь её обидеть.

— Я никогда прежде не беседовал подолгу с дамами, — признался он.

Её тронули его искренность и честность. Ничто не могло очаровать её сильнее. Он был неспособен на притворство; в нем сквозила пленительная невинность. И это был принц Уэльский!

Она сказала:

— Я знаю, что ты — принц Уэльский.

— Надеюсь, это не гневит вас.

— Нет, но это мешает нам быть друзьями.

Он встревожился.

— Я так и опасался. Но мисс… э-э… одна моя знакомая сказала, что наши встречи возможны.

— Как та, что происходит сейчас.

— Я надеюсь, что это лишь первое из многих свиданий.

— Таково ли твое желание?

— Я желаю этого больше всего на свете. Я никогда не видел никого столь же прекрасного, как вы. Я был бы счастлив всю жизнь просто смотреть на вас.

Она кротко улыбнулась. Она была почти так же неопытна, как и он; и ей было приятно сидеть рядом с ним и разговаривать.

Говорила больше она, так как он всё время боялся её оскорбить. Ханна рассказала ему, как попала в бельевую лавку и как жила там все эти годы. Он слушал жадно, словно то была повесть о великих приключениях. Они не могли поверить, что полчаса уже истекли, когда мистер Эмс деликатно поскребся в дверь.

Георг схватил её руки; он не мог отпустить её, не получив обещания, что они встретятся здесь снова… в ближайшие же дни.

Если это удастся устроить, ответила Ханна, она придет.

Джейн с любопытством поглядывала на неё, пока их закрытая карета подпрыгивала на ухабах по пути к Джермин-стрит. Служанка казалась более взволнованной, чем Ханна; но Ханна изменилась: в ней появилось тихое сияние. Она знала, что любима — преданно и бескорыстно, и никем иным, как самим принцем Уэльским.

Встречи стали регулярными. Закрытая карета, поездка с Джейн, упоительное свидание на Хеймаркете… всё это вошло в привычку. Георг любил её. Он сам сказал ей об этом. Он признавал, что мало знает о жизни, но любви не нужно учиться; она приходит сама и вмиг наполняет существование смыслом.

Они говорили о любви, о своем обожании друг друга; им было достаточно уверенности в новых встречах, случайного прикосновения рук и редких поцелуев. Оба осознавали, какая пропасть разделяет племянницу торговца бельем и принца Уэльского, но они не обсуждали этого.

Всё, о чем они просили — это быть вместе.

***

Ханна изменилась. Сама она не замечала, насколько сильно. Когда дети заговаривали с ней, она отвечала невпопад; она забывала о домашних делах, которые прежде выполняла машинально; более того, её красота стала столь ослепительной, что это заметил даже торговец бельем.

— Что происходит с Ханной? — спросил он жену.

Лидия и Мэри заметили перемену раньше него, и Лидия предположила, не влюблена ли Ханна.

— Она часто ходит на Ладгейт-хилл, — продолжала Лидия. — Подозреваю, она видится с Исааком. Возможно, пришло время устроить их брак.

— Исаак моложе неё и едва ли в том положении, чтобы заводить семью.

— Возможно, если дать ей приличное приданое…

— Нам нужно думать о собственных дочерях. Ханна наделена красотой. Пожалуй, этого приданого с неё хватит.

— Что ж, ей уже двадцать три года, возраст для замужества вполне почтенный. Наш долг — пристроить её, как и наших собственных дочерей.

Генри согласился. И хотя Исаак был молод и пройдут годы, прежде чем он унаследует дело отца, Аксфорды были доброй квакерской семьей, а Ханне, разумеется, следовало выйти замуж за члена Общества Друзей.

Генри решил прогуляться до Ладгейт-хилл, чтобы переговорить с мистером Аксфордом о его сыне и Ханне. Мистер Аксфорд заметил, что Исаак несколько юн для брака, но, несомненно, увлечен Ханной, и раз она добрая квакерша, он не станет возражать против этого союза. Приданое было бы весьма кстати. Торговля бакалеей не так прибыльна, как бельем, и Исааку не помешало бы вложить в дело немного денег.

Мистер Уилер объяснил, что не может выделить большое приданое девушке, которая приходится ему всего лишь племянницей, когда у него подрастают свои дочери. Но молодые люди явно тянутся друг к другу. Ханна вечно ищет предлог, чтобы зайти в лавку к бакалейщику.

— Она заходит к нам редко, — возразил мистер Аксфорд. — Только чтобы заказать припасы, и управляется в мгновение ока.

Мистер Уилер ответил, что, должно быть, ошибся, и Ханна, вероятно, проводит время в мастерской резчика по стеклу со своей подругой Джейн.

Но он был встревожен.

***

Спустя несколько дней тревога сменилась испугом. Он проследил за Ханной и Джейн и видел, как они сели в закрытую карету; он зашел в кофейню и оттуда наблюдал за домом на Хеймаркете. Он видел, как Джейн и Ханна вышли оттуда и снова сели в карету; он переждал в кофейне и увидел молодого человека, почти мальчика, который покинул тот же дом. Он знал это лицо. Он видел его много раз.

Этого не могло быть. Это было невозможно. Но подобные вещи случались и прежде. Закрытая карета, тайна… Только человек очень высокого положения мог всё это устроить. И какого положения!

Это был крах. Позор. Его племянница Ханна тайно встречается с принцем Уэльским. С какой целью принцы назначают свидания простым девушкам?

Такого бесчестья семья Уилеров еще не знала. Смерть была предпочтительнее позора, а Ханна несла позор в их дом. Девушка-квакерша — любовница принца. Нужно было немедленно что-то предпринять.

Но что? Мистер Уилер был человеком проницательным и осторожным. Не было смысла кричать о своем позоре на всех перекрестках. Сделай он так, поведение Ханны бросило бы тень на всё Общество Друзей. Членам религиозного меньшинства всегда жилось нелегко. Нападки и преследования грозили им постоянно. Суть веры квакеров заключалась в простоте, целомудрии и верности долгу; и когда кто-то из них сбивался с пути добродетели, когда девушка-квакерша становилась блудницей, это было куда более тяжким преступлением, чем если бы так повела себя иноверка.

Нет, огласка преступления Ханны была ни к чему.

Никто не должен знать о его открытии, кроме него самого, Лидии и Мэри.

***

Мистер Уилер послал за женой и сестрой. Когда они пришли, он запер дверь гостиной и велел им сесть.

— Я сделал ужасное открытие, — произнес он. — Под нашим кровом живет грешница.

Сердце Мэри пустилось вскачь. «Ханна! — подумала она. — Что же она натворила? Она тяжела. Вот откуда эта перемена в ней в последнее время. Это конец. Нас вышвырнут вон».

Лидия была напугана не меньше.

— Прошу тебя, Генри, скажи нам всё, — взмолилась она.

— Это Ханна. У неё есть любовник.

Мэри тихо застонала, а Лидия прижала руку к губам и вскрикнула:

— Нет! Нет!

— Это правда, — отрезал мистер Уилер. — Она уезжает отсюда в закрытой карете с этой потаскухой Джейн, которая, несомненно, и сбила её с пути. Она ездит в дом на Хеймаркете, чтобы встречаться со своим полюбовником.

— Это ужасно, — простонала Мэри. — Я готова умереть от стыда.

Лидия сказала:

— Им нужно пожениться. Это единственный способ исправить содеянное.

Губы мистера Уилера искривились в мрачной усмешке.

— Брак невозможен.

— Женатый человек?.. — прошептала Мэри.

— Холост.

— Тогда…

— Его положение не позволяет ему жениться на Ханне.

— Ханна обучена грамоте, она умеет писать, — почти с негодованием возразила Мэри. — Она так прекрасна. Какой мужчина может счесть себя слишком хорошим для нее?

— Принц Уэльский, Мэри.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Наконец Мэри прошептала:

— Принц Уэльский! — и в ее голосе прозвучал невольный трепет.

— Грех не становится меньше оттого, что один из грешников занимает высокое положение, — сурово произнес мистер Уилер. — Перед Богом все люди равны.

— Аминь, — выдохнула Лидия.

— Аминь, — эхом отозвалась Мэри.

— Произошедшее внушает мне глубочайшую тревогу, — продолжал мистер Уилер, — и я вижу лишь один выход. Ханну нужно выдать замуж без промедления… за Исаака Аксфорда.

— Приданое… — начала было Лидия.

— Это заботит меня не меньше прочего, но я найду средства. Я должен удовлетворить требования мистера Аксфорда. В одном я уверен твердо: медлить нельзя.

В комнате снова стало тихо; затем Мэри беззвучно заплакала.

— И за что я принесла тебе такой позор, брат? Тебе, кто давал нам кусок хлеба и кров над головой…

Мистер Уилер мягко ответил:

— Всё в руках Божьих, Мэри. Помолимся же о Его наставлении.

Они опустились на колени в гостиной, а над ними Ханна, не ведая о том, что ее участь предрешена, сидела у окна, вполголоса напевая и глядя на суету Сент-Джеймсского рынка.

***

Вряд ли Георг мог долго хранить свою тайну. Он ни словом не обмолвился о том чудесном событии, что с ним произошло, но его выдавал сам вид. Такому проницательному человеку, как лорд Бьют, стало совершенно ясно: что-то изменило Георга, и он догадывался, что всему виной женщина.

Бьюта задело то, что Георг не доверился ему. Его охватила тревога: очевидно, власть над юным принцем была не столь прочной, как он полагал. Бьюту было жизненно важно сохранить свое влияние. От этого зависело всё его будущее. Августа принадлежала ему, и он был уверен, что ее благосклонность не иссякнет. Но Августа была всего лишь матерью мальчика; ее могущество держалось на способности управлять сыном. Был лишь один способ утратить этот контроль — и этим способом была женщина. Если Георг отдаст сердце любовнице, и если та окажется особой волевой, Бьют и Августа станут бессильны. А Георг был именно из тех, кто может попасть в полное рабство к умной женщине.

Потому Бьют задался целью выяснить, кто же вызвал в Георге эти перемены.

Вскоре до него дошли слухи о закрытой карете, подъезжающей к дому на Хеймаркете; ему даже удалось мельком увидеть ее пассажирок. Две женщины — одна явно служанка, другая — поразительной красоты, и притом не девочка, а взрослая особа. Это и было самым тревожным. В ее облике чувствовалась безмятежность, говорящая об уме. Такая женщина могла полностью подчинить себе Георга.

Нельзя было терять ни минуты. Когда он рассказал Августе о своем открытии, она поначалу не поверила. Георг, ее крошка Георг — и так обмануть ее!

— Он мужчина, дорогая моя. Мы об этом забываем.

— Но мой Георг… он же совсем ребенок! Он никогда и не смотрел на женщин.

— Возможно, он делал это, когда тебя не было рядом, любовь моя. Как бы то ни было, на эту он посмотрел, и клянусь, одним взглядом дело не ограничилось. Вряд ли стоило нанимать комнаты на Хеймаркете только для того, чтобы смотреть. Я выяснил, что он приказал Элизабет Чадли заняться этим жильем.

— Элизабет Чадли! Эта девчонка… она слишком дерзка.

— Зато она женщина искушенная. Наверняка ей известно кое-что об этой интрижке.

— Более чем вероятно. Прислать за ней, Джон? Допросить ее?

— Мы допросим ее вместе.

Когда Элизабет вызвали к принцессе и она поняла, о чем пойдет речь, ей почудилось, что отставка не за горами. Она пыталась сохранять философское спокойствие, но на душе было неспокойно. Оказаться в изгнании — перспектива скучная; к тому же вряд ли старик Георг сможет ей что-то предложить. Впрочем, она явится к нему с рассказом о Бьюте и принцессе, что наверняка его позабавит, хотя старый лицемер и сделает вид, будто шокирован. Король терпеть не мог Бьюта, так что Элизабет решила положиться на удачу — авось выпутается.

— Вы сняли комнаты для принца Уэльского на Хеймаркете, — начала принцесса. — Интересно, зачем?

— Потому что, Ваше Высочество, принц мне так приказал.

— И вам было известно о его… хм… дружбе с молодой квакершей.

— Известно, Ваше Высочество.

— И вы сочли своим долгом подыскать принцу жилье для этих целей.

— Я сочла своим долгом, мадам, повиноваться приказам принца Уэльского.

— Гм, — хмыкнула принцесса. — Хорошенькое же положение дел!

— Ваше Высочество — чадолюбивая мать и, возможно, придаете слишком большое значение вполне естественной интрижке.

— Позвольте мне самой судить об этом, мисс Чадли. Принц слишком юн для подобных приключений. Я крайне недовольна тем, что вы пособничали ему в этом деле. Расскажите, что вам известно о той девице.

— Только то, что она весьма добродетельна, мадам. Она квакерша. — Элизабет заискивающе улыбнулась принцессе, а затем Бьюту. — Уверена, Ваше Высочество и вы, милорд, поймете…

— Мисс Чадли, — вмешался лорд Бьют, — видите ли вы способ выпутать принца из этой деликатной ситуации? Если да, я бы советовал вам изложить его принцессе.

«Ага, — подумала Элизабет. — Вот они, условия! Помогай нам или… проваливай». Стоит ли ей рассчитывать на старого Георга?

— Мисс Лайтфут из весьма почтенной семьи. Квакеры, Ваше Высочество. А квакеры вступают в брак только со своими. Для мисс Лайтфут уже подобрали молодого человека. Бакалейщик… Куда более подходящая партия, нежели принц Уэльский… но…

— Мисс Чадли, — строго прервала ее принцесса.

Но лорд Бьют вставил:

— Вы хотите сказать, что семья девушки устраивает ее брак с этим бакалейщиком?

— Полагаю, ему потребовалось бы солидное приданое… солидное для бакалейщика, милорд, но сущий пустяк для Её Высочества и для вас… если мы хотим, чтобы он поспешил со свадьбой.

— Поспешил со свадьбой! — воскликнула принцесса.

— Новоиспеченный муж вряд ли позволит супруге навещать молодого джентльмена… даже если этот джентльмен — принц Уэльский, мадам.

— Мисс Чадли, — быстро проговорил лорд Бьют, — возможно, вы и впрямь могли бы сослужить нам службу в этом деле. Если так, я уверен, Её Высочество закроет глаза на ваш проступок с наймом жилья на Хеймаркете.

— Для меня будет честью оказать Её Высочеству малейшую услугу, — промурлыкала Элизабет.

***

Мистер Уилер не слишком удивился, когда его навестил незнакомый джентльмен и сообщил, что должен обсудить с ним дело чрезвычайной важности.

Стоило мистеру Уилеру проводить гостя в свой кабинет, как тот прошептал, что прибыл от милорда Бьюта, о чьем положении при дворе мистеру Уилеру, несомненно, известно. Быть может, хозяин дома и сам догадывается, с каким поручением он явился.

Мистер Уилер торжественно подтвердил, что ему ведомо о неких прискорбных обстоятельствах, связавших его дом с королевским двором.

— Ваша племянница, мистер Уилер, — красавица, а такие вещи случаются. Наше общее желание — загладить причиненный вред как можно скорее и без лишнего шума. Уверен, вы стремитесь к тому же.

— Это мое искреннее желание.

— Я полагаю, вы в состоянии устроить немедленный брак вашей племянницы с достойным молодым бакалейщиком.

— Возможно, не столь немедленный, — возразил Уилер. — Разговор между нашими семьями уже был начат, и мистер Аксфорд, что вполне естественно, просит за невесту сына приданое. Ханна — моя племянница, я вырастил ее, но у меня есть собственные дочери, о которых я должен буду позаботиться в свое время.

— Мой дорогой сэр, именно по этой причине я здесь. Все, кто желает вашей племяннице счастья в жизни, хотят видеть ее замужем за этим почтенным юношей. Я прибыл сюда, чтобы предложить ему от имени вашей дочери приданое в пятьсот фунтов. Как вы считаете, убедит ли это его согласиться на немедленный брак? Я должен настоять: это обязательное условие нашей сделки.

— Пятьсот фунтов! — воскликнул мистер Уилер. — Уверен, никаких трудностей не возникнет.

***

Ханна пребывала в отчаянии. Семья Аксфордов обедала у Уилеров: повод для торжества был весомый. Ханна стала невестой Исаака Аксфорда, и свадьбу назначили уже через два дня. Из-за такой спешки венчаться в Доме собраний Друзей было неразумно: пошли бы пересуды о причинах такой торопливости и о внезапном богатстве Исаака Аксфорда. Семье пришлось обратиться в часовню Кита на Керзон-стрит, где браки заключались быстро и без лишних вопросов.

Дело это было сомнительное, как полагал мистер Уилер. Доктор Кит был обыкновенным дельцом, торговавшим таинством брака; за умеренную плату он венчал кого угодно. Его методы напоминали печально известные «флитские браки», когда людей сочетали союзом прямо в тюрьме, без лицензий и оглашений. То был пагубный промысел: он позволял негодяям разыгрывать обряд с невинными девушками, которые искренне считали себя законными женами, в то время как мужчины могли при желании бросить их с величайшей легкостью и без всяких последствий перед законом. Доктор Кит начинал именно так, но, будучи человеком предприимчивым, преуспел настолько, что купил землю в Мейфэре, на Керзон-стрит, и воздвиг там собственную часовню.

Он приобрел широкую известность. Доктор по-прежнему венчал должников во Флитской тюрьме, одновременно служа в своей часовне, и даже давал объявления в газетах: всякий желающий вступить в брак мог сделать это в его мейфэрской обители всего за одну гинею при наличии простой лицензии с гербовой маркой.

За подобные бесчинства церковь отлучила доктора Кита, но это лишь прибавило ему популярности. Те, кто не желал относиться к браку серьезно, заявляли: раз доктор отлучен, то и венчание не имеет законной силы. Те же, кому союз был важен, утверждали обратное: обряд ведь совершил священник, а значит, он действителен. Прежде доктор Кит уже сидел в тюрьме, а в июне этого года был принят Закон о браке. Согласно ему, оглашение имен должно было производиться три воскресенья подряд в той церкви или часовне, где проживают жених и невеста; за неделю до первого оглашения священнику следовало подать письменное уведомление с именами и адресами сторон. Если же вступающим в брак не исполнилось двадцати одного года, священник не считался виновным в нарушении закона, только если родители или опекуны не заявляли о своем несогласии. В случае же протеста оглашение признавалось недействительным.

Когда мистер Аксфорд напомнил Уилеру об этом новом законе, сулившем отсрочку свадьбы по меньшей мере на три недели, тот — уже осведомленный своим высокопоставленным посетителем — поспешил его успокоить. Хотя билль и был принят и получил королевское одобрение, он еще не был внесен в книгу законов и фактически вступал в силу лишь в следующем году. А значит, ничто не мешало свадьбе. Венчание должно было состояться в часовне Кита через два дня; без лишней суеты, со скромным празднованием в доме невесты, после чего Исаак отвезет молодую жену в ее новый дом на Ладгейт-хилл.

***

Джейн пришла повидаться с Ханной и проскользнула к ней в комнату, не замеченная Уилерами — в этом доме ее теперь не жаловали. Ханна сидела у окна, сама кротость и печаль.

— Джейн! — вскрикнула она.

— Да, это я, — отозвалась Джейн. — Никто и глазом моргнуть не успел, как я пробралась.

— Они разгневаются, если узнают, что ты здесь.

— О да, я ведь во всём виновата, я знаю.

— Что же мне делать, Джейн? Меня выдают замуж… за Исаака Аксфорда!

— Знаю, — кивнула Джейн. — Но не смей отчаиваться. Ко мне заходил мистер Эмс.

— Что?!

— А теперь слушай внимательно. Принц не желает тебя терять.

— Он всего лишь мальчик… самый добрый и милый мальчик на свете, но всё же ребенок.

— Вздор! Он мужчина. Он должен им быть… раз он твердо намерен тебя удержать.

— Но как это возможно? Он мечтатель. Меня никуда не выпускают, разве что в часовню доктора Кита. О, Джейн, всё кончено.

— Всё только начинается, — возразила Джейн.

— Но ты понимаешь, что через два дня я стану женой Исаака Аксфорда?

— Станешь.

Ханна содрогнулась.

— Бояться нечего. Тебе даже лучше быть замужней дамой, ведь принц не может на тебе жениться, верно?

Ханна горько усмехнулась.

— Он будет королем Англии.

— Вот именно. Потому и не может, хотя и желал бы всем сердцем. Так что ты выйдешь за Исаака… но на Ладгейт-хилл не поедешь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты отправишься в место, которое он для тебя приготовил.

— Джейн, о чем ты говоришь?

— Всё уже устроено. Мистер Эмс, мисс Чадли… сам принц… они проследят, чтобы ты не попала на Ладгейт-хилл. Вместо этого ты уедешь в другое место… к принцу. О, это чудесно! Ты самая счастливая женщина на свете. Тебя любит сам принц! А теперь слушай. Вот что я должна тебе передать. Ты отправишься в часовню Кита. Выйдешь за Исаака, а потом вы все вернетесь сюда на свадебный обед.

— Да, — прошептала Ханна.

— На рынок придет человек… ты должна его услышать. Он будет играть на дудке и тамбурине.

— Да… да…

— Дети бросятся к окну, чтобы поглазеть на него. Наверняка с ним будет жонглер. Дети захотят зрелищ. Старшие тоже не удержатся. И пока они будут смотреть, ты выскользнешь через черный ход на Джермин-стрит. Там тебя будет ждать карета.

— Джейн… Неужели это правда?

— Неужто ты думала, принц оставит тебя этому Исааку?

— Нет, не думала.

Ханна бросилась Джейн на шею.

— Мне казалось, я скорее умру, — всхлипнула она.

— Не поминай смерть. Твоя жизнь только начинается.

— Джейн, как мне отблагодарить тебя за всё, что ты сделала?

— Обо мне не беспокойся. Я теперь пристроена. Мы открываем собственную мастерскую… резчиками по стеклу будем сами на себя работать, подумать только! Это моя награда. Половину уже выплатили, а остальное — когда ты будешь в безопасности подле принца.

— Джейн… я так рада за тебя.

— А уж как я за тебя рада! Счастливый был день, когда ты решила присесть у окна и посмотреть, как проезжает принц.

***

Церемония была недолгой. Ханна стала миссис Исаак Аксфорд. Уилерам было немного стыдно, что всё пришлось обстряпать так келейно и впопыхах, но Аксфорды светились от счастья. Пятьсот фунтов приданого! Ну и везунчик этот Исаак — такие деньги, да еще и красавица-жена в придачу!

Невеста заметно нервничала, но того и следовало ожидать.

Короткий обряд завершился, гинея была уплачена; свидетельство, гласившее, что Исаак Аксфорд из прихода Сент-Мартин на Ладгейте сочетался браком с Ханной Лайтфут из Сент-Джеймса в Вестминстере, было подписано представителями доктора Кита. Запись внесли в книги Мейфэрской часовни. Маленькая процессия вернулась в бельевую лавку на Сент-Джеймсском рынке, и Мэри с Лидией тут же засуетились на кухне.

Ханна ушла в свою комнату снять плащ. Она огляделась по сторонам: вполне возможно, она видит эти стены в последний раз, если всё случится так, как обещала Джейн. Если на рынке появится бродячий музыкант.

А если нет? О такой возможности она боялась даже помыслить. Он должен прийти. Принц должен ждать ее, чтобы увести за собой.

«Он придет», — твердила она себе. Она вспоминала их беседы на Хеймаркете, то обожание, с которым он на нее смотрел, то бесконечное почтение. Как сможет она терпеть Исаака Аксфорда, когда все ее думы — о принце!

Но ведь он всего лишь мальчик, и им помыкают великие люди. Они никогда не позволят ему забрать ее… она была дурой, раз поверила, что это возможно… дурой, раз надеялась!

И всё же — как вынести жизнь с Исааком в бакалейной лавке на Ладгейт-хилл? «Я никогда, никогда больше не узнаю счастья, — думала Ханна, — если только не случится чудо».

— Ханна, где ты? — Это был голос матери, напряженный, взволнованный, но в нем слышалась и гордость. Гордость за то, что она дала Исааку такое приданое и что самой ее дочерью восхищался принц Уэльский.

Ей придется оставить мать, но иного пути не было. Ради принца она готова была покинуть не только ее, но и кузенов, и тот добрый дом, что долгие годы служил ей приютом.

Все семейство собралось в большой гостиной, выходящей окнами на рынок. Ханна была с ними, но взгляд ее то и дело устремлялся к стеклу — она ждала звуков дудки или тамбурина.

«Он не придет, — думала она. — Всё это лишь сон. Тщетная надежда на чудо. Он всего лишь мальчик, у него нет власти. До конца дней мне не останется ничего, кроме памяти о том, что он меня любил».

— Слушайте! — воскликнула маленькая четырехлетняя Ханна. — О, папа, послушай! Дудка!

Малышка уже стояла у окна. Генри подбежал к ней, Ребекка радостно закричала.

На рынке появился человек с дудкой и тамбурином; с ним был жонглер.

— Папа, папа, смотри!

Сон становился явью. Все они столпились у окна.

Ханна выскользнула за дверь и бросилась вниз по черной лестнице. Она не чувствовала морозного декабрьского воздуха, хотя выбежала без плаща. Она мчалась изо всех сил, и там, на Джермин-стрит, как и обещала Джейн, ждала карета.

Дверца была открыта, и Ханна шагнула внутрь.

Он был там. Сам принц. Впервые он заключил ее в свои объятия.

Дверь захлопнулась, карета тронулась; и сладостнее любой музыки для Ханны был звук лошадиных копыт, цокающих по булыжной мостовой.

— Я чувствую, — произнесла принцесса Августа, — что отныне всё изменится. Чтобы Георг… мой Георг… посмел вести себя подобным образом!

— Это естественно, — отозвался лорд Бьют. — У принца Уэльского появилась любовница. Такое случалось и прежде.

— Но в его-то годы!

— Полно тебе. Ему скоро шестнадцать.

— Меня тревожит не столько само наличие любовницы, сколько то, как он это провернул. Похищение, не иначе!

— Судя по всему, дама ушла по доброй воле.

— Но устроить ее… спланировать всё это предприятие…

— Несомненно, ему кто-то помогал.

— Это-то меня и пугает — что он принял помощь от кого-то другого, а не от нас.

Лорд Бьют принялся утешать ее:

— Возможно, мы проявили неосмотрительность. Нам казалось, мы знаем его как облупленного. Мы верили, что он невинный мальчик. Но природа взяла свое. Он влюбился и вмиг повзрослел.

— Дорогой мой, что же нам делать?

— Отныне мы просто будем более наблюдательны. Мы установим за Георгом и его прекрасной квакершей неусыпный надзор. А пока нам, пожалуй, стоит поздравить себя. Куда лучше, что он подпал под чары этой женщины, а не какой-нибудь придворной особы. Представь, если бы это была одна из здешних интриганок!

Принцесса содрогнулась.

— А так мы имеем дело с этой безобидной женщиной, — продолжал лорд Бьют. — Нет, нам стоит радоваться, что выбор пал именно на нее. И пусть это послужит нам уроком. Всё к лучшему. Мы сделаем выводы. Нас предупредили: Георг — вовсе не тот ребенок, каким мы его считали. Он способен на решительные действия. Хорошо, что мы узнали об этом… вовремя.

— Ты — такое утешение для меня, дорогой.

— В этом и цель моей жизни… радовать и утешать тебя.

***

Высокий дом в Тоттенеме был идеальным убежищем. Окруженный садами, он стоял в полном уединении. Его обставили с роскошью; за порядком следили многочисленные слуги, ступавшие бесшумно и знавшие, что их высокое жалованье — плата за благоразумие.

Там была швея, чтобы шить хозяйке прекрасные платья; был учитель музыки; были книги. У нее была своя карета — закрытая, в которой она могла выезжать по своему желанию. Всё было продумано до мелочей.

Поначалу Ханна была совершенно ошеломлена. Двадцать три года она жила тише и скромнее большинства сверстниц, а потом, с той самой минуты, когда юный мальчик улыбнулся ей, сидевшей у окна дядиной лавки, она оказалась вовлечена в приключение столь романтичное и невероятное, что, просыпаясь по ночам, ей приходилось убеждать себя: это не сон.

Когда она ступила в карету и увидела ждущего ее принца, радость захлестнула ее, вытеснив все прочие чувства. Они с принцем прижимались друг к другу, пока экипаж подпрыгивал на ухабах, уверяя друг друга в вечной любви. Она не просила большего; он — тоже. Оба отказывались заглядывать в будущее дальше завтрашнего дня. Они любили; они были одни; Ханне удалось сбежать к нему — им этого было довольно.

Он привел ее в дом.

— Всё это для тебя.

— Это настоящий дворец… это заколдованное место.

— Твое присутствие делает его таким, — ответил он.

Они вместе обошли весь дом.

— Он такой огромный для меня одной.

— Но я буду здесь часто, так часто, как только смогу. — Он вдруг повернулся к ней: — Я намеревался жениться на тебе. Только если бы я женился на тебе, я мог бы стать по-настоящему счастливым.

— Ты — жениться на мне! Принц Уэльский — на мне, племяннице торговца!

— Я хотел этого. Так я и планировал.

Она нежно обняла его. Он всё-таки был еще ребенком, раз искренне верил, будто принц Уэльский может взять в жены простолюдинку.

— Раз мы обвенчаемся, — настаивал он, — им придется это принять.

Она покачала головой. Никогда они этого не примут. При всей своей неопытности, она это знала. Неужели он и впрямь думал, что сможет сделать ее королевой Англии?

— Но они выдали тебя за этого Аксфорда.

«Может, оно и к лучшему, — подумала она, — иначе на какие еще безрассудства он был бы готов пойти?»

— Я должен был спасти тебя от этого… — продолжал он.

Она поцеловала его руки.

— Как мне отблагодарить тебя…

— Нет… нет, — воскликнул он. — Это я должен благодарить тебя. О, Ханна, они нас опередили. Мне не следовало позволять им выдать тебя за Аксфорда. Теперь, видишь, мы не можем обвенчаться.

Ханна чувствовала себя старой и умудренной опытом; она подвела его к софе и усадила рядом. Она прижала его голову к своей груди, словно он и впрямь был дитя.

Она нежно проговорила:

— Любовь моя, брак невозможен, а значит, нам придется обойтись без него. В том нет нашей вины. Наше намерение было искренним. Я не любила Исаака Аксфорда, а потому не считаю это браком… это лишь пустые слова, сказанные перед священником, который вскоре и вовсе потеряет право венчать людей подобным образом. Мы не признаем этот союз. Ты стоял подле меня душой… именно тебя я считаю своим мужем отныне.

Он поднял голову и посмотрел на нее с изумлением.

— О, Ханна, — прошептал он, — как же ты удивительна!

***

Она хлопотала по дому, как молодая хозяйка в своем первом семейном гнезде. Она пела так, как никогда прежде. Она была счастлива. Она отбросила свои прежние убеждения. Дядя Уилер учил, что мы рождены не для радости, и если чувствуешь избыток счастья, нужно быть настороже и спросить себя, не заглядывает ли дьявол тебе через плечо. Что ж, Ханна была счастлива. И она больше не верила в доктрины дяди Уилера. К ней пришло новое, славное понимание: люди приходят в этот мир, чтобы обрести счастье, и те, кому это удалось, должны помнить об этом и делать всё, что в их силах, чтобы его сберечь.

Принц приходил регулярно. Теперь он был любовником, а не просто мальчишкой. Ему пошел семнадцатый год, но он казался на несколько лет старше того подростка, что привез ее сюда. Он был мужем — именно так он себя и воспринимал. Иное было для него немыслимо. Он рассказывал ей, что при дворе его деда царит распутство, и это наполняет его стыдом. Став королем, он установит новые нравственные порядки. Он добьется того, чтобы святость брака почиталась всеми.

Ханна не заглядывала так далеко. Она гадала, что будет, когда он станет королем и министры потребуют, чтобы он женился; у Англии должна быть королева, и этой королевой не станет Ханна Лайтфут. Но до того было еще далеко. А пока она была счастлива; она должна оставаться счастливой; и счастье ее было здесь, в настоящем, а не в туманном и далеком будущем.

Он мечтал, что мог бы жить здесь постоянно. Как было бы весело! Мистер и миссис… Гвельф. Или, быть может, полковник и миссис Джордж. Именно на это имя он снял дом: полковник Джордж. Фамилия Гвельф была слишком опасна.

Он был счастлив. Сожаление вызывало лишь одно: он не мог обвенчаться с Ханной по закону и объявить об этом всему миру.

Впрочем, как говорила Ханна, у них и так было много. Они были друг у друга, могли часто видеться; у них была любовь, а намерения их были благородны. Они верили в верность друг друга и перед лицом Господа считали себя мужем и женой.

Большего просить не следовало. Иначе Судьба сочтет их алчными и лишит тех милостей, что уже даровала.

Им полагалось быть счастливыми. И пока они могли быть вместе, в безопасности и тайне, Ханна была счастлива; она не желала ничего иного.

***

К дверям дома подкатила карета.

Ханна пришла в ужас. Это был не ее возлюбленный. Кто же тогда? К ним никогда не заглядывали гости. Ей нужно спрятаться, не принимать никого. Вдруг это дядя пришел, чтобы забрать ее… или муж!

Сквозь занавешенное окно она увидела выходящую из кареты женщину; та была под вуалью, но Ханна с облегчением узнала Джейн.

Она позвонила, вызывая слугу.

— Там внизу леди, — распорядилась она. — Немедленно проводи ее ко мне.

Джейн вошла в комнату, откинула вуаль, и подруги нежно обнялись.

— Какое великолепие! — воскликнула Джейн. — О… просто великолепно. Ну и счастливица же ты!

— Джейн… что привело тебя сюда?

— Желание повидаться, конечно. И… предостеречь.

— Предостеречь? О чем?

— Дай мне присесть. И нельзя ли чашку чая? У меня в горле пересохло.

Ханна распорядилась насчет чая, а Джейн тем временем с восхищением озиралась по сторонам.

— Не чета рынку, а?

— Джейн, скажи, о чем ты хочешь меня предостеречь?

— Тебя ищут. Среди Общества Друзей поднялся великий переполох.

Ханна побледнела.

— Вдруг за тобой следили…

— Ни за что! Я была осторожна. Не бойся, Ханна, я бы никогда не привела их к тебе. Меня допрашивали: «Где она?», «Что тебе известно?». Мистер Х. пришел мне на выручку. Он поклялся, что я ничего не знаю… а против мужа они пойти не посмели, верно? Он-то знает, с какой стороны хлеб маслом намазан. Скоро у нас будет собственная лавка, подумать только! И всё благодаря смекалке жены мистера Х. Так что на него можешь положиться… и на меня — и по старой дружбе, Ханна, и за деньги. Вот я и пришла сказать: будь осторожна. Я буду твоей связной… и мне тоже велено держать ухо востро. Если узнаю что-то важное, сразу принесу весть. А пока скажу так: ищут тебя все. Исаак тот и вовсе чуть умом не тронулся. «Где моя жена Ханна?» — так и твердит. Бегает по улицам, в каждую карету заглядывает.

— О Боже, — прошептала Ханна, охваченная ужасом.

— Ты теперь важная особа, — усмехнулась Джейн. — Настоящая героиня громкого скандала. «Где прекрасная квакерша с Сент-Джеймсского рынка?» — только об этом все и судачат.

— Они не должны найти меня, Джейн. Не должны.

— Конечно, не найдут. Никогда.

Джейн с довольным видом потягивала чай.

— Надо же, как я поднялась, — промурлыкала она. — Пью чай с самой знаменитостью, сама себе хозяйка — и всё благодаря тебе, Ханна.

Ханна не разделяла радости Джейн. Ей было очень неспокойно.

***

Хотя поиски продолжались и на Сент-Джеймсском рынке без конца строили догадки об исчезновении Ханны Аксфорд, в девичестве Лайтфут, сама она продолжала мирно жить в своем высоком тихом доме. Возлюбленный навещал ее часто и с каждым месяцем становился всё преданнее.

Георг был счастлив: он постоянно напоминал себе, что считает Ханну своей законной женой — только так он мог оправдать в собственных глазах их связь. Он искренне желал на ней жениться; он будет ей верен, а она — ему.

В тайну были посвящены немногие, но им он мог доверять. Одной из них была Элизабет Чадли; она оказала ему неоценимую услугу, устроив этот союз. Эта связь превратила его из беспечного мальчишки в человека, облеченного ответственностью. И пусть ему всё еще приходилось сидеть в учебной комнате, изучая историю и математику, в одной из сторон своей жизни он уже стал мужчиной, и это придавало ему уверенности. Были еще двое, кому он доверял и кто в семейном кругу был ему ближе всех: его брат Эдуард и сестра Елизавета. Эдуард заявил, что на месте Георга поступил бы точно так же; он всячески одобрял брата и клялся всегда его поддерживать.

Так что, сидя в учебной комнате и описывая события английской истории, Георг на самом деле думал о Ханне.

«Карл I не считал нужным чтить законы страны, — писал он, — и попирал их всякий раз, когда они шли наперекор его интересам или склонностям». Так править нельзя; и Карл I осознал это слишком поздно. Об этом следовало помнить.

Георг понимал, что должен готовить себя к бремени власти. Старый король слабел с каждым днем и становился всё более раздражительным. Поговаривали, что в один прекрасный день старик испустит дух в одном из своих приступов ярости. «И когда это случится, — думал Георг, — я стану королем».

Мать тревожилась за него. Он нежно любил ее; лордом Бьютом он восхищался больше, чем кем-либо из мужчин. И оба они без конца твердили ему: «Ты должен учиться быть королем».

Каким утешением было уезжать к Ханне, рассказывать ей о придворных нравах, о неурядицах в доме, о том, как мать и лорд Бьют противостоят наставникам, которых назначил ему король.

— У меня два заветных желания, — говорил он Ханне, — быть добрым королем и быть тебе добрым мужем.

***

Георг был в восторге, обнаружив, что его дорогой друг лорд Бьют ничуть не осуждает его связь с Ханной.

— Вполне естественно, что у Вашего Высочества есть любовница, — объяснял тот. — Вам не стоит терзаться чувством вины.

— Но Ханна мне не любовница. Я хочу, чтобы это было ясно.

— Разумеется, — успокаивал лорд Бьют. — Неужели вы думаете, что я не понимаю ваших чувств… не понимаю их в совершенстве?

— Я знал, что вы поймете, стоит мне только всё объяснить.

— Ваше Высочество всегда может во всём мне довериться. Разве я не уверял вас, что все мои скромные познания — к вашим услугам?

— Уверяли… и никто не сделал для меня больше.

— В таком случае, если у вас возникнут затруднения, я надеюсь, вы придете ко мне. Теперь, когда вы более не ребенок, я могу говорить с вами откровенно. Есть лишь два человека, которым вы можете доверять: ваша мать и я.

Георг кивнул:

— Как же мне повезло, что вы у меня есть.

— Я думаю о благе нации и не вижу никого, кто мог бы заботиться о вас так, как мать. У вас есть эта прелестная леди, ваша прекрасная квакерша. Она любит вас как жена, но она ничего не смыслит в злобе и интригах, которыми всегда окружен престол. Ваша мать — другое дело; она здесь, чтобы защитить вас. Она желает вам добра ради вас самих. У других же свои интересы: они жаждут богатства или почестей; ими движет честолюбие, и пекутся они не о вашем благе или благе страны, а лишь о себе. Советы их будут отравлены корыстью. А потому лишь ее советам вам следует внимать, ибо вы знаете — они даются только с думой о вашем благе и ни по какой иной причине.

— Я знаю это и благодарю Бога за ее заботу.

— Я тоже пекусь лишь о вашем благе. Вы встретите многих, кто станет чернить меня. Они попытаются выставить меня в ваших глазах злодеем.

— Я им не поверю.

— Вы говорите так сейчас; но иные в этом деле весьма искусны. Я уверен, что в будущем, когда вы станете королем этого королевства, меня попытаются оклеветать. Они пустят в ход всё свое мастерство, чтобы перетянуть вас на свою сторону. Если им это удастся — вы погибли.

— Я это понимаю. Прекрасно понимаю. Я молод. У меня нет опыта, и мне нужны советы сейчас, и они понадобятся в будущем. Я доверяю вам как никому другому.

— Если бы вы перестали мне доверять, я бы почел за лучшее покинуть страну.

— Умоляю, не говорите так. Мне нужна ваша дружба. Я так молод и так мало знаю.

— Если бы вы женились, вы бы не чувствовали нужды в моей дружбе столь остро.

— Я женат… и всё равно чувствую ее.

— Настанет время, когда вам придется заключить династический брак… — осторожно начал Бьют.

— Но как же это возможно, если я уже женат?

— Когда вы станете королем, возникнет необходимость взять в жены принцессу, чтобы дать стране наследников…

Георг покачал головой с упрямым видом. «Будут хлопоты», — подумал Бьют. Впрочем, мальчику всего шестнадцать. Нужно дать ему время пресытиться этим приключением с квакершей.

Он примирительно развел руками.

— Решать вам, — утешительно произнес он. — И знайте: я всегда готов помочь советом в любом деле. Надеюсь, вы и впредь будете приходить в первую очередь ко мне, сэр, или к вашей матушке.

— Обязательно. Я настою на том, чтобы все считали вас Другом Семьи. Мой дорогой друг всегда будет значить для меня больше, чем сама корона. Вы нужны мне сейчас, но еще больше вы понадобитесь мне, когда корона станет моей. И не думайте покидать меня.

Бьют взял руку принца, поцеловал ее и поклялся, что не оставит его.

Вскоре он пересказал этот разговор принцессе.

— Полагаю, из-за этой истории с квакершей мы ничего не потеряли, — заметил Бьют.

— Но я никогда не забуду, что он действовал, не посоветовавшись со мной, — отозвалась принцесса.

— Вполне естественно, что он не стал обсуждать любовницу с матерью. Будь спокойна. Он предан нам как никогда; и пока мы не пытаемся разлучить его с его пассией, он в нашей власти. Поверь мне, дорогая, эта его интрижка даже к лучшему.

Принцесса кивнула. На дорогого лорда Бьюта всегда можно было положиться.

***

Король Георг пребывал в дурном расположении духа. В стране всё шло наперекосяк: раздоры дома, поражения за границей. Он начинал подозревать, что Ньюкасл — не лучший человек для своего поста, и что Питт справился бы лучше. Питт был человеком войны, но, возможно, именно такой человек и был сейчас нужен стране. Питт… выскочка и непревзойденный оратор! Его блеск на этом поприще в свое время внушал опасения самому Роберту Уолполу. О, времена сэра Роберта, когда Каролина была жива и они втроем держали совет! Тогда всё было куда проще. Сэр Роберт был гением, а он, король, знал, как направить этот гений в нужное русло; и Каролина всегда была рядом, чтобы поддержать его. Ни одна женщина не достойна и пряжки на ее туфлях, сентиментально подумал король, позабыв, что любит ее после смерти куда сильнее, чем при жизни. Он всегда был предан ей, находясь вдали от дома: регулярно писал ей письма на двадцать-тридцать страниц, частенько делясь подробностями своих интрижек с другими женщинами, спрашивая совета и расписывая их особые таланты в опочивальне. И она никогда не выказывала недовольства. Удивительная женщина. Никто не достоин и подметки ее башмаков.

Но теперь ее нет, а есть Ньюкасл, чья несостоятельность с каждым днем становится всё очевиднее, и Питт, рвущийся к власти, и Генри Фокс, поджидающий своего часа — хитрый, как и подобает человеку с его фамилией. Питт и Фокс… оба хороши. Питт честен, король это знал; а честные люди столь же редки, сколь и ценны. Что до Фокса, то после женитьбы на дочери Ричмонда он разбогател и мог не держаться за место в политике ради куска хлеба. Обеспеченность порой делает человека порядочным. Пожалуй, Питт и Фокс — вот решение.

Был и еще один человек, при упоминании чьего имени у короля вздувались жилы на висках: Бьют. Но его нельзя было сбрасывать со счетов из-за того влияния, которым он пользовался в Лестер-хаусе. Правда ли, что он любовник принцессы? Разумеется, правда. Стоило увидеть эту парочку вместе, чтобы понять: воркуют, как пара горлиц. Принцесса души не чает в Бьюте — Фреда она так никогда не любила. Тут король ее не винил. Быть замужем за Фредом… бедная женщина; любой, кто связал бы жизнь с Фредом, заслуживал сочувствия. Фреда не стало, она свободна — так пусть же немного потешится, бедняжка. Но пока король жив, он не допустит Бьюта в правительство. А вот когда он уйдет… О, тогда Бьют окажется тут как тут; она об этом позаботится. Он обосновался в ее доме так, словно он отец юного Георга, и, по всем слухам, ведет себя соответственно. А юный Георг ему подчиняется!

И что это за толки о квакерше? Юному щенку полагается иметь любовницу, это понятно. Но почему он не мог выбрать кого-то из своего окружения, или из свиты матери, или даже, черт возьми, из придворных короля? Почему этот юный дурак должен вынюхивать что-то на рынках?

Именно из-за беспокойства за внука король и послал за ним. Мальчик прибыл в Хэмптон и ждал за дверью. Что ж, пусть входит.

Когда принц вошел, король стоял спиной к двери, глядя в окно на речные суда.

Король медленно обернулся. Так вот он какой, его внук, сын Фреда. Король нахмурился. Мальчишка был высок, а Георг II всегда недолюбливал рослых мужчин, ибо они напоминали ему о его собственном малом росте, что всю жизнь его раздражало. Принц Уэльский стоял перед ним — высокий, нескладный, к тому же сутулился, не умея держаться при своем росте, и это бесило короля не меньше, чем само долговязие внука.

— Ну? — рявкнул король.

— Вы… Ваше Величество посылали за мной.

— Не заикайся. Терпеть этого не могу. Итак… что это за слухи? Похищение квакерских девчонок с рынков. Клянусь Богом, кем ты себя возомнил? Героем-любовником? Послушай, щенок, ты принц Уэльский, и от тебя не ждут повадок фигляра с театральных подмостков.

Всё это было сказано по-французски и так быстро, что принц едва улавливал смысл. К своему ужасу он понял, что и отвечать должен на том же языке.

— Ну, — продолжал король, — что скажешь в свое оправдание? Квакерские девчонки! Почему ты не мог найти себе девицу при дворе? Зачем тебе понадобилось скакать по рынкам? Тебе известно, что начались неприятности? Идут расспросы. Почтенные торговцы ищут свою девчонку. Государственному секретарю доставили депешу. Ты об этом знал? Конечно, не знал, щенок. «Не мое дело знать», — скажешь ты. Твое дело — вынюхивать по рынкам.

— Сир… — пробормотал Георг и замолчал.

— Так ты еще и онемел? Пора мне самому заняться твоим воспитанием. Твоя мать… Женщины в таких делах ничего не смыслят… кроме твоей бабки. Она могла всё. Никто не достоин и пряжки на ее туфлях. Я поговорю с Уолдгрейвом. Так не пойдет, щенок. Слышишь? Скажи хоть что-нибудь. Не стой как истукан!

— Если бы Ваше Величество говорили по-английски…

Новое оскорбление. Принц говорил на безупречном английском. Король же не собирался выставлять напоказ свой весьма несовершенный выговор.

— Не смей указывать мне, как говорить.

— Сир, я… я не указывал… я… я…

— Заикающийся болван! Итак, что там с этой квакершей? Отошли ее обратно к семье и найди себе женщину в свите матери… уж лучше там, чем у себя.

— Я… я должен просить Ваше Величество не говорить о… об этой леди в подобном тоне.

— Так ты еще будешь поучать меня, как мне отзываться о моих подданных?

— Ваше Величество не понимает…

— Не понимаю? Послушай, идиот, у меня были любовницы в твоем возрасте. Не думай, что ты первый. Но вокруг тебя полно шлюх. Нечего искать их среди квакеров.

Принц побледнел.

— Я должен просить Ваше Величество не говорить об этой леди в таком ключе.

— Я говорю о своих подданных так, как мне заблагорассудится, мальчик.

— Н-не об этой.

Если бы Георг не выпрямился во весь рост, король, возможно, высмеял бы его; но он выпрямился и так возвышался над своим маленьким дедом, что тому пришлось задрать голову.

— Чертов щенок! — взвизгнул король и, вскинув руку, влепил принцу такую затрещину, что тот отшатнулся. — Прочь с моих глаз, выродок, идиот, паршивец! Проваливай, пока я не натравил на тебя стражу!

Принц смотрел на деда, но король, чей лик стал багровым, трясся от ярости и уже готов был позвать гвардейцев.

Георг вышел из комнаты, спотыкаясь, снедаемый унижением и гневом. Он не желал больше никогда видеть этого старика; он не желал больше никогда возвращаться в Хэмптон.

Гвардейцы переглянулись с усмешкой, глядя, как принц чеканным шагом покидает дворец, спускается к речной пристани и садится в лодку до Лондона.

Всего лишь король, бранящийся с принцем Уэльским… старинный ганноверский обычай.

***

Король послал за лордом Уолдгрейвом: он желал обсудить с ним этого «щенка», принца Уэльского.

Уолдгрейв выглядел печальным, и король мрачно кивнул.

— Вижу, вы невысокого мнения о своем ученике.

— Боюсь, Сир, мне никогда не сделать из него ученого мужа.

— Ученого! Кому нужен ученый? Мне вовсе не улыбается, чтобы этот щенок повсюду блеял стишки. Но у парня, кажется, совсем нет мозгов. Вот на что я сетую.

— Он очень тугодумен, Ваше Величество. Полагаю, он старается учиться, но знания даются ему с трудом.

— Не хватает соображения, я так и думал.

— Ум у него не самый острый, Ваше Величество.

— Знаю… знаю. Весь в отца. Фред был тем еще ослом. И этот, похоже, такой же. А вот мать Фреда… — Глаза короля затуманились нежными воспоминаниями. — Какой она была! Я говаривал ей: «Ты больше похожа на школьную училку, чем на королеву». Эх, была бы она сейчас здесь. Нет ни одной женщины, Уолдгрейв, которая была бы достойна и пряжки на ее туфлях.

Уолдгрейву удалось подавить зевок. Панегирик покойной королеве — которую король при жизни с величайшим упоением унижал — должен был продлиться ровно пять минут, и лорд знал его почти наизусть. У короля была одна добродетель — его точность. Он всегда был предсказуем. В своих привычках он был выверен, как хронометр. При дворе еще помнили, как он прохаживался перед дверью своей любовницы с часами в руках, дабы войти к ней ровно в ту минуту, которую сам себе назначил. Уходил он тоже строго по расписанию. При дворе шутили, что он предается любви по часам.

Так что Уолдгрейв смиренно ждал, пока закончится речь о достоинствах королевы. В конце король, как обычно, утер глаза. Уолдгрейву стало любопытно: приходится ли мадам Вальмоден выслушивать перечень добродетелей покойной королевы, прежде чем лечь в постель с венценосным любовником? Он надеялся, что так оно и есть. Каролина заслужила эту малую толику почтения после всех тех историй о его похождениях, которые ей приходилось выслушивать.

Покончив с королевой, монарх перешел к делу, ради которого вызвал Уолдгрейва.

— Так вы говорите, щенок совсем не преуспел в науках?

— Он не ленив, Сир, дело скорее в неспособности усваивать уроки. Иногда мне кажется, что он в самом деле старается.

— Гм, — хмыкнул король. — Безмозглый выродок. И матушка, конечно, держит его под каблуком — да и этот ее племенной жеребец тоже, не сомневаюсь. Эта парочка надеется вылепить из него послушную деревянную куклу, которая будет кивать, когда велят, и дрожать, когда прикажут. Так ведь, Уолдгрейв?

С подобными вещами не пристало соглашаться даже в разговоре с королем, поэтому Уолдгрейв ограничился почтительной улыбкой.

— О, я знаю, знаю. А теперь я слышу, что мальчишка завел любовницу. Квакершу, как мне говорят.

— Ходят такие слухи, Сир.

— Квакерши… — задумчиво протянул король. — У них женщины костлявые. Никогда не любил тощих баб, Уолдгрейв.

«Могли бы и не упоминать об этом, — подумал Уолдгрейв. — Ваше Величество сделали это более чем очевидным».

— И ведь не нашел себе какую-нибудь справную, пышную бабу при дворе. Нет, ему подавай эту тощую квакершу, которую он умыкнул у мужа чуть ли не из-под венца. Что вы об этом думаете, Уолдгрейв? Никогда бы не поверил, что щенок на такое способен, право слово.

— Говорят, Его Высочеству в этом деле пособили.

— Уверен, не обошлось без каких-нибудь пронырливых негодяев. Ха! Матушка его, небось, не в восторге — как и этот шотландский жеребец, а? Слыхал, они ни сном ни духом не ведали, пока всё не свершилось. Как по-вашему, Уолдгрейв, это правда?

— Полагаю, что так, Ваше Величество.

От этой мысли король вдруг пришел в доброе расположение духа.

— Ну-ну, — продолжал он, — значит, пора подыскать щенку пару. Это ясно.

— У Вашего Величества уже есть кто-то на примете?

— Когда я последний раз был в Ганновере, я присмотрелся. Герцогиня Брауншвейг-Вольфенбюттельская привозила ко мне двух своих девчонок.

— И Вашему Величеству понравилось увиденное?

Король многозначительно облизнулся.

— Настолько, Уолдгрейв, что будь я лет на двадцать моложе, сам бы женился на старшей, а младшую оставил бы внуку.

Он руками очертил в воздухе контуры весьма дородной женской фигуры.

— Прелестные девушки, Уолдгрейв. Просто прелестные.

— Что ж, Ваше Величество, раз вы считаете, что время пришло…

— Сколько ему? Шестнадцать, семнадцать? Думаю, через годик, Уолдгрейв.

— Ваше Величество желает, чтобы вдовствующую принцессу поставили в известность?

— Гм. Погоди пока. Но обмозговать это дело стоит. Пора щенку обзавестись парой. Квакерши! Ишь чего выдумал!

***

Узнав об этих слухах, принцесса Августа пришла в ярость. Она мерила шагами покой, а ее любовнику стоило немалых трудов ее успокоить.

— Ты думаешь, этот старый негодяй посмеет притащить сюда одну из этих вольфенбюттельских девок, не посоветовавшись со мной?

— Конечно, нет, — умиротворяюще произнес Бьют, хотя сам верил, что старый греховодник способен на что угодно.

— Я не потерплю ни одну из этих девиц в невестках! Я терпеть не могу их мамашу. Это самая отвратительная женщина из всех, кого я знала, и дочки наверняка пошли в нее. Георг слишком юн для женитьбы. И этих девок здесь не будет.

— Возможно, когда ты познакомишься с девушкой, она тебе и понравится. Она вовсе не обязательно копия своей матери. Но, разумеется, я согласен: Георгу еще рано жениться.

— Ему исполнится восемнадцать, и он станет совершеннолетним — это уже не за горами. Тогда ему придется жениться, но только не на вольфенбюттельских! Их мать — самая назойливая интриганка, какую только можно вообразить. Отец был еще ничего… но девчонки, как пить дать, в мамочку. Когда Георг соберется под венец, я бы хотела, чтобы он выбрал кого-то из Саксен-Готского дома — из моей семьи.

— Это было бы идеально, разумеется.

— Что ж, раз у старого прохвоста виды на Вольфенбюттель, возможно, нам стоит присмотреться к Саксен-Готе.

— Наш лучший план — внушить Георгу, что он ни в коем случае не должен принимать невесту, чья мать тебе так неприятна. Хочешь, я его прощупаю? А ты потом закрепишь успех.

Она сжала его руку.

— Как и всегда, Джон, ты находишь верное решение.

***

Бьют застал Георга в учебной комнате: тот, наморщив лоб, пытался разобраться в тонкостях налогообложения прошлых лет и понять, насколько успешными были те или иные меры. Принц был несказанно рад, что его прервали.

— Я счел, что вам будет важно это знать: король подумывает о том, чтобы вас женить.

Георг побледнел.

— Не может быть!

— Уж точно не на той, кого выбрал король.

— Значит, он уже сделал выбор?

Бьют медленно кивнул.

— Он остановился на Софии Каролине или Анне Амалии Брауншвейг-Вольфенбюттельских. Вам предлагается выбрать ту, что больше по нраву.

— Я не могу жениться.

— Ваша матушка того же мнения. Она категорически против обеих этих молодых особ.

— Неважно, кто они. Я считаю себя уже женатым.

Бьют сочувственно кивнул. Значит, мальчишка всё еще в квакерских сетях. Что ж, дайте ему время.

— Не тревожьтесь чрезмерно. Уверен: если вы твердо решите не позволять деду навязать вам брак, вы сохраните свободу.

— Вы поможете мне?

— Разве я не клялся всегда быть вам опорой?

— О, спасибо… спасибо вам. Не знаю, что бы я без вас делал.

— А зачем вам об этом знать? — весело рассмеялся Бьют. — Когда вы станете королем, вам нужно будет лишь назначить меня своим первым министром, и я всегда буду рядом.

— Разумеется, именно это я и намерен сделать.

«Победа!» — подумал Бьют. Если бы только Ньюкасл… Питт… Фокс могли слышать эти слова — они бы задрожали от страха. Старик долго не протянет, в этом нет сомнений. И тогда этот мальчик станет королем, а значит, я и принцесса фактически будем править этой страной. Какая ослепительная перспектива для честолюбца!

— Ловлю Ваше Величество на слове, — проговорил он игриво, скрывая под шутливым тоном серьезность данного обещания.

— О, тише! Помните — король еще жив.

— Боже, храни короля! — воскликнул Бьют и добавил шепотом: — И в особенности Его Величество короля Георга III.

Георг слабо улыбнулся, и его тотчас охватила тревога.

— Значит, вы понимаете, что я не могу и помышлять о браке… ни о каком браке. Я связан словом перед Ханной. Мне никто больше не нужен.

— Понимаю. Но не бойтесь. Король может попытаться навязать вам этот союз, но мы будем стоять на своем. Ему нужно согласие парламента, а члены палаты побоятся дать его, если вы проявите твердость. Они помнят, что его звезда закатывается, а ваша только восходит. И вы не забывайте об этом. Не уступайте ни в чем. Крепитесь. Помните: в любой день вы можете стать королем.

— Я не люблю деда. Он человек тяжелый, и после того как он меня ударил, боюсь, я никогда не смогу питать к нему должных чувств. Но я не хочу говорить о нем как о покойнике, пока он еще жив. Он имеет такое же право на жизнь, как и я… так я это вижу.

— Достойное и благородное чувство, достойное Вашего Вели… Вашего Высочества. Но я вас предупреждаю: стойте на своем. Объявите, что отказываетесь брать в жены любую из этих девиц, и ваш дед окажется бессилен.

— Как мне благодарить вас!

— О, — рассмеялся Бьют. — Не забудьте те обещания, что вы мне дали.

— Клянусь, я никогда о них не забуду.

Бьют поспешил сообщить принцессе, что убедил принца воспротивиться предложению Брауншвейг-Вольфенбюттельских.

— Нам нечего опасаться Сент-Джеймсского дворца. Король увидит, что не сможет оттуда помыкать принцем. Мы его опекуны — и должны сделать всё, чтобы так оно и оставалось.

***

Лицо короля стало багровым от ярости.

— Значит, щенок не желает быть «овольфенбюттелен»? Я его научу, как мне перечить. Сказал — будет «овольфенбюттелен», и еще спасибо скажет. Клянусь тебе, Уолдгрейв, он еще приползет ко мне с мольбами поскорее справить свадьбу. Не хочет жениться? Ха! Его долг — жениться, и уж я прослежу, чтобы он этот долг исполнил.

— Ваше Величество, у принца найдется поддержка в парламенте.

— Поддержка! Какая еще поддержка?

— Он принц, и у него есть свои приверженцы. Друзья его матери будут готовы горой стоять за него.

— Кто она такая? Вдова Фреда. Король в этой стране я, и меня будут слушаться.

Уолдгрейв понимал: задача перед ним стоит нелегкая. Втайне он мечтал лишь об одном — поскорее освободиться от обязанностей наставника принца Уэльского и главного королевского соглядатая в доме принцессы.

— Если дело о браке принца дойдет до голосования, результат вполне может оказаться в его пользу.

— Но я говорю — он женится на этой девчонке. Он больше не мальчик. Он это доказал, не так ли? Шныряет по рынкам! Будь жива его бабка… Ах, какая это была женщина…

Уолдгрейв позволил своим мыслям блуждать минут пять. Нужно было втолковать королю, что сейчас он не может силой навязать этот вольфенбюттельский брак. Принцу всего семнадцать. До официального совершеннолетия еще год. Старому королю перевалило за семьдесят; все ждали его смерти еще лет десять назад. Долго он не протянет; право слово, когда он впадал в свой привычный гнев, окружающие ждали, что его тут же хватит апоплексический удар. С этим багровым лицом, с выкаченными навыкате глазами и вздувшимися жилами на висках, он и впрямь выглядел так, будто вот-вот умрет от удара. А рядом — юный Георг, семнадцатилетний, со свежей розовой кожей и голубыми глазами, почти такими же выпуклыми, как у деда, но спокойными. И та же тяжелая челюсть, хотя у него она порой казалась угрюмой, тогда как у короля — воинственной.

Как объяснить королю, что честолюбивые министры скорее поддержат юношу, которому неминуемо суждено взойти на трон через несколько лет, нежели старика, которому столь же неминуемо суждено его покинуть?

Но король, похоже, и сам это понимал, ибо, закончив пятиминутный плач по покойной королеве, произнес:

— Слыхал я слухи, будто эта женщина метит в Саксен-Готу. Так вот что я тебе скажу, Уолдгрейв: никакой саксен-готской бабы для моего внука не будет. Не позволю этой породе осквернить нашу семью. И вот еще что, Уолдгрейв: у них там в роду безумие. Я костью в горле встану всем ее козням. Никакой Саксен-Готы здесь не будет. Ты меня понял?

Уолдгрейв ответил, что понял Его Величество совершенно отчетливо.

Никакой Саксен-Готы! И никакой Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

Вопрос о браке принца Уэльского был на время благополучно отложен.

***

Король был встревожен. Дела за границей шли из рук вон плохо. Влияние Англии в мире стало ничтожным. И нашелся человек, который поносил такое положение дел с неистовой страстью — столь сильной, что она впечатлила монарха. Он много думал об Уильяме Питте. Этот человек внушал ему глубокое уважение. Питт был мастером слова — величайшим оратором своего времени. Он умел так повернуть фразу, что на глаза наворачивались слезы; он умел выстроить довод так, что в нем невозможно было усомниться.

В былые годы, полный сил, король предпочитал Ганновер Англии. Впрочем, когда он был еще моложе, он заявлял о великой любви к английской земле, но лишь потому, что отец его ее ненавидел, а Георг по привычке обожал всё, что было ненавистно отцу. В те дни, когда он только прибыл в Англию с Каролиной, он говаривал: «Если желаете снискать мою милость, зовите меня англичанином». Тогда он всегда изъяснялся по-английски — разумеется, с сильным немецким акцентом, — но делал это лишь потому, что его отец, Георг I, наотрез отказался выучить хоть слово на этом языке. Став королем, Георг счел ниже своего достоинства говорить на языке, которым его подданные владели куда лучше него, и велел всем приближенным обращаться к нему на французском или немецком. Тогда же он не раз пытался принести интересы Англии в жертву Ганноверу, чему препятствовал сэр Роберт Уолпол.

Но всё это осталось в прошлом. Теперь он был стариком — тщеславным стариком, — а ни один монарх, особенно тот, кто всегда рядился в одежды добродетели, не желал оставлять страну в худшем состоянии, чем принял.

— Был бы здесь Уолпол, — размышлял он, невольно переходя на английский. — Была бы здесь моя дорогая Каролина…

Те времена миновали, а Ньюкасл был не чета Уолполу. Но оставался Питт.

Король думал о Питте. Оратор, поборник войны, он сокрушался о плачевном состоянии британской армии. У Питта были грандиозные замыслы. Он говорил об Империи — и, видит Бог, как он говорил! Никто не владел словом так, как мистер Питт. Он заставлял людей воочию увидеть страну, что правит миром, ведет его за собой, превосходя всех богатством и торговлей. Такова была мечта мистера Питта об Англии, и он жаждал шанса воплотить её в жизнь.

Его называли поджигателем войны. Таких людей всегда так зовут. Но найдется ли безумец, верящий, что великие дары даются без усилий? Если найдется — он глупец.

Король решил послать за мистером Питтом.

В присутствии такого человека даже монарх мог почувствовать себя ничтожным. Обычно Георг ненавидел это чувство — вот почему он никогда не любил высоких людей. Но на сей раз всё было иначе. Георг думал не столько о себе как о короле Англии, сколько о самой Англии. Какое-то чутье подсказывало ему: мистер Питт — именно тот, кто нужен. И если он высок ростом и величественен — что ж, тем лучше.

Питт держался почтительно, почти подобострастно — еще одно качество, пришедшееся королю по душе. В присутствии королевской особы в этом человеке не было и следа высокомерия, хотя с теми, кого он считал ниже себя, он мог быть весьма заносчив. Он был тщеславен до крайности; держался прямо; маленькая голова, худое лицо с длинным орлиным носом, тяжелые веки… глаза ястреба. Он походил на актера, думал король; словно сошел со страниц пьесы. И когда он начинал говорить, казалось, будто звучит голос Гаррика или Куина; дивные переливы его великолепного голоса заполняли покой и требовали к себе почтения.

В этом человеке было величие, король не сомневался. «Я мог бы работать с ним так же, как когда-то с Робертом Уолполом. Эх, была бы здесь королева. Она бы согласилась со мной — или я бы быстро ее убедил».

Она всегда верила, что Англия должна быть великой; она, Уолпол и он сам. Какой это был триумвират! Теперь же править будут двое: Питт и Король.

Король просил мистера Питта сесть и несколько мгновений обменивался с министром любезностями. Всего два или три года назад Питт женился — довольно поздно, ведь ему было уже под пятьдесят. Женился он, разумеется, удачно — всё, за что брался мистер Питт, преисполнялось достоинства. Его избранницей стала Эстер Гренвилл, чья мать была в родстве с графами Темплами. Питт казался счастливым в браке, и к тому времени у него уже подрастала дочь, тоже Эстер.

Король перешел к делу, и они принялись обсуждать государственные нужды. Питт весь преобразился, охваченный вдохновением.

Он верил в расширение границ — он верил в Империю. Англия была маленькой страной. Вашему Величеству должно быть известно, что население Великобритании в нынешнем 1757 году составляет около семи миллионов человек; и это число следует сравнить с населением нашего извечного врага, Франции, где проживает двадцать семь миллионов. Разрыв ужасал мистера Питта. Но Великобритания — это два малых острова, перед которыми открыт весь мир, и мы должны выйти в этот мир и сделать его своим.

Эти слова, произнесенные звучным, глубоким голосом и подкрепленные величественными жестами, эхом разлетались по приемному покою, приводя короля в трепет. Он верил мистеру Питту; он черпал в нем вдохновение. Георг желал, чтобы мистер Питт принес этой стране, которой он столько лет правил не по своей воле, такую славу, чтобы в час его ухода она стала самой богатой, могущественной и грозной державой в мире.

— Мы терпели поражения и на суше, и на море, — гремел мистер Питт. — Поражения, заставляющие любого англичанина содрогнуться. Мы совершили ошибку. Нам не хватало предводителя.

Ястребиные глаза впились в лицо короля. Тема была опасной. Камберленд, сын короля — тот единственный из его отпрысков, которого он любил почти так же сильно, как самого себя, — был назначен главнокомандующим армией не за воинский гений, а лишь по праву рождения. Каллоден, где он одержал бесспорную победу, стал позорным пятном на истории британского оружия; с тех пор успехи герцога на полях сражений были, мягко говоря, сомнительны. Если Питт хотел достичь своей цели, ему требовались нужные люди на нужных местах, невзирая на титулы; простой солдат, рожденный быть вождем, должен иметь те же шансы, что и королевский сын, вздумавший поиграть в солдатики.

Мистер Питт не собирался говорить об этом королю прямо сейчас, но это было одним из тех правил, которых он намерен был придерживаться неукоснительно — и он добьется своего. Он посвящал свои таланты не служению венценосной семье, а величию Англии.

— Подобное положение дел требует тщательного пересмотра… и без промедления, — отрезал мистер Питт.

— Вы знаете, зачем я призвал вас, мистер Питт, — промолвил король. — Я предлагаю вам пост государственного секретаря.

— Ваше Величество милостивы ко мне, и я принимаю этот пост.

— Ньюкасл остается первым лордом Казначейства. Вас это устраивает, мистер Питт?

Устраивало. Питт не слишком уважал Ньюкасла, но рассудил, что пока тот подчиняется приказам — а приказы он будет получать от Питта, — герцог вполне сгодится для административной рутины. Нет, он не возражал против того, чтобы формально числиться под началом Ньюкасла, ибо на деле править будет он сам.

— Ваше Величество, — продолжал он, — редко когда наша страна пребывала в столь плачевном состоянии. Наш единственный союзник, король Пруссии, повержен. Мы должны оказать помощь Пруссии. Поддерживать иные государства — не в моих правилах, но сейчас это жизненно необходимо. Французы приберут к рукам Америку, если мы не проявим бдительность. Сир, нам следует обратить взор на Америку. Наше величие лежит за пределами этих островов.

Король ответил:

— Я согласен с вашими словами, мистер Питт.

— Канада должна быть нашей… у нас есть подданные в Северной Америке. Мы не можем позволить французам вытеснить нас. Наступил один из переломных моментов в нашей истории. Сейчас в наших руках — создать или потерять Империю. Решение за нами.

— Тогда мы решим создать Империю, мистер Питт.

— И я того же мнения, Ваше Величество. Но её нужно завоевать, сир. Завоевать! Имею ли я позволение Вашего Величества искать и выдвигать тех людей, что смогут сослужить родине лучшую службу?

— Да, мистер Питт.

— Я уже советовался с сэром Джоном Лигонье, и он назвал мне имена тех, кто, по его убеждению, достоин повышения. Я считаю, что именно им следует доверить командование важнейшими силами. Это полковник Джеффри Амхерст, генерал-майор Генри Сеймур Конвей и полковник Джеймс Вулф.

— Я никогда прежде не слышал этих имен, — проворчал король.

— Да, сир. До сих пор вы слышали имена тех, кто привел нашу страну к катастрофе.

Мистер Питт был собеседником крайне неудобным, но король по-прежнему верил в него. Он пообещал обдумать предложения министра; а когда мистер Питт ушел, Георг невольно вспомнил о Каролине. Он был уверен: она бы выбор одобрила.

В тоттенемском доме годы текли мирно и приятно. Визиты Георга, пожалуй, стали реже, но тому было оправдание: на плечах принца Уэльского лежало множество обязанностей. За ним следили, ему было нелегко ускользнуть, к тому же и он, и Ханна жили в вечном страхе, что их убежище будет раскрыто.

Джейн навещала Ханну время от времени. Она рассказывала, что на Сент-Джеймсском рынке о беглянке помнят, а Исаак всё еще клянется, что найдет ее. Тревоги не утихали. Кто-то зашел к Уилерам и сообщил, будто встретил Ханну где-то в провинции; другой божился, что видел ее в Уоппинге. Каждая девушка-квакерша, обладавшая хоть тенью красоты, попадала под подозрение — в ней видели ту самую Ханну Лайтфут, исчезнувшую в день своей свадьбы.

Ханна томилась в ожидании встреч с Георгом и, дабы занять себя, хлопотала по хозяйству — воспитание приучило ее к тому, что праздность греховна. В ее распоряжении были дистилляционная комната, сад, обнесенный высокой стеной, и рукоделие. Но этого было мало.

Она мечтала о простом загородном доме и муже, который всегда был бы рядом. И всё же она знала, что никогда не полюбит никого, кроме Георга. Ханна твердила себе: пусть ее жизнь и не во всём идеальна, она здесь, вдали от мира, счастливее, чем могла бы быть с кем-то другим.

Георг тоже порой грустил. Их положение тяготило его. В самой сути своей он был человеком почтенным и добропорядочным, и более всего на свете желал бы, чтобы их брак был законным. «Мы живем в грехе», — сказал он как-то раз, и эти слова легли тенью между ними. Не родись он принцем Уэльским, будь они обвенчаны по всем правилам, он не просил бы у судьбы ничего иного.

Он так много рассказывал ей о придворной жизни, что Ханне казалось, будто она и сама там побывала. Бедный Георг! Он не был рожден стать королем — а ведь корона вскоре неминуемо ляжет на его чело. Будучи юношей простосердечным, он не жаждал ни власти, ни славы; ему хотелось лишь простого счастья, благопристойного и законного.

Но жизнь редко оправдывает ожидания.

Визиты Джейн стали для нее отрадой. Джейн богатела день ото дня — мастерская резчиков по стеклу процветала. Мистер Джек Эмс направлял к ним заказчиков, к тому же у Джейн появились связи при дворе через мисс Элизабет Чадли. Это обеспечивало приток знатных клиентов, и дело их шло в гору так, как мистеру Беттсу и не снилось.

Джейн сидела в кресле, расправив шелковые юбки, в самом расположении которых сквозило довольство и упоение свободой.

Ханна же, если и покидала дом, то лишь в закрытой карете; гуляла она в основном в саду, и единственными светлыми днями в ее жизни были те, когда приезжал ее возлюбленный.

И всё же она не желала себе иной доли.

Она была в саду, ухаживая за первыми весенними цветами, когда слуга доложил о приезде Джейн. Подруга последовала за горничной в сад и обняла Ханну.

— У тебя есть вести? — спросила Ханна, которая так и не смогла окончательно оставить квакерскую манеру речи и нет-нет да и переходила на «ты».

Джейн кивнула.

— Добрые? Дурные? Ты молчишь.

— Даже не знаю, как ты это примешь, Ханна. Будь я на твоем месте, мне было бы плевать. Тебя исключили из Общества Друзей. Вынесли то, что они называют Свидетельством об отказе.

— Я знаю, — отозвалась Ханна.

— Уж не вздумай теперь из-за этого сокрушаться!

— О нет, я не стану.

— Ты уже давно с ними не видишься. Только не говори мне, что хочешь к ним вернуться.

— Никогда.

— Об этом вывесили целое объявление. Там сказано, что ты исчезла и они больше не считают тебя своей.

— Значит, они перестанут меня искать, Джейн.

— Сомневаюсь. Искать всё равно будут, и толки не утихнут. Но они объявили, что ты исключена… что ты им больше не ровня. Но тебя ведь это не сильно заботит?

— Ни капли.

— Там еще что-то было о том, будто они боятся, как бы твой грех не пал на них. Потому-то они от тебя и отреклись… пока ты «с покаянным разумом и истинным сокрушением сердца не выразишь скорбь о своих прегрешениях».

— Этого я не сделаю никогда.

— Да уж, я так и думала. Ну да ладно, вот она ты, и сад твой прелестен, и платье новое — загляденье просто. Ты красавица, Ханна, и я ничуть не удивлена, что из-за тебя поднялся такой шум. Ну, как тебе мой новый шелк?

Ханне шелк очень понравился, и пока она улыбалась и болтала с Джейн, в голове ее набатом звучало: «Изгнана. Отреклись». Когда Джейн ушла, Ханна села и невольно вспомнила комнатку над бельевой лавкой и всю ту доброту, которую проявлял дядя Уилер к ней и ее матери, когда им некуда было идти.

Георг застал ее в меланхолии.

— Вы кажетесь печальной, — произнес он, — но вы так прекрасны. Я бы хотел заказать ваш портрет именно в эту минуту.

Она попыталась прогнать грусть, но не смогла и в конце концов призналась, что Общество Друзей отлучило ее.

Георг обнял ее, поклялся в вечной преданности и попытался приободрить.

Но и он приуныл, столь же страстно, как и она, желая, чтобы они могли обвенчаться и покончить с этим чувством греховности, которое вечно стояло тенью между ними и их счастьем.

***

Возможность обсуждать свои дела с братом и сестрой, которых он нежно любил, была для него истинным утешением. Эдуард был всего на год младше него, а Елизавета, хоть и была младше на три года, обладала мудростью, какой не было ни у одного из братьев. Она читала куда больше них и, хотя жила в таком же затворничестве, благодаря книгам познала мир.

Георг любил Елизавету преданно; она вызывала в нем глубочайшее сострадание. Бедняжка была сильно изувечена: одно плечо выше другого, к тому же она мучительно хромала, так что не могла ни танцевать, ни бегать, ни даже просто долго ходить. Она была добродушна и, казалось, принимала свои недуги философски, никогда не жалуясь. Мать и лорд Бьют будто и вовсе не замечали ее существования. Бедная девочка, ей суждено было провести при дворе всю оставшуюся жизнь; брак ей не грозил, а значит, как разменная монета в политических играх она была бесполезна. Она просто была рядом — живое свидетельство одной из менее удачных попыток принцессы Августы произвести на свет потомство.

В душе Георга она пробуждала всё самое благородное. Он говорил ей:

— Мы с тобой будем вместе всю жизнь. Наверное, с моей стороны эгоистично этому радоваться, но я ничего не могу с собой поделать.

На что Елизавета лишь кротко улыбалась и отвечала:

— Ты хочешь сказать, брат, что раз я калека и то, что люди милостиво называют «дурнушкой», мне никогда не прикажут выйти замуж и покинуть дом. Я тоже радуюсь тому, что никогда тебя не оставлю. Видишь, и в худе есть добро.

Ему было приятно поведать этим двоим о своих трудностях.

— Я муж и в то же время не муж. Как бы я хотел быть обвенчанным с Ханной по-настоящему!

— Клянусь, Ханна счастлива уже тому, что ты у нее есть, какую бы цену ей ни пришлось заплатить, — заметила Елизавета.

— Заперта в том доме! В вечном страхе, что нагрянут квакеры и заберут ее. Какое приключение! — воскликнул Эдуард.

Елизавета улыбнулась.

— Ты говоришь так, Эдуард, будто квакеры — это французская армия. Это мирные люди. Они против любого насилия. Я читала о них. Признаться, с тех пор как Георг и Ханна вместе, я перечитала всё, что смогла о них найти. Общество Друзей! Не правда ли, прелестное название?

Георг откинулся в кресле, прикрыв глаза. Для него лучшим временем после часов, проведенных с Ханной, были минуты подле Елизаветы. Знать, что она сопереживает каждому мгновению его жизни, что она всегда рядом — дорогая сестра и друг, который пребудет с ним до конца дней.

— Я читала о Георге Фоксе, основателе этого Общества. О, это был великий человек — сын ткача из Лестершира. «Истинно верующие лишь те, кто перешел от смерти к жизни, будучи рожденным от Бога», — говорил он. — «Бог живет не в храмах, рукотворных сущих, но в сердцах людских». По-моему, это чудесная мысль. И она верна.

— О да, это правда! — вскричал Георг. — Я бы и сам хотел стать квакером.

— Это, — отрезал Эдуард, — совершенно невозможно, ибо когда тебя коронуют, ты должен будешь присягнуть на верность Церкви Англии — реформированной вере.

— В них нет такой уж большой разницы, — возразил Георг.

— О, Георг, даже не думай об этом, — сказала Елизавета. — Если ты скажешь лорду Бьюту или маме, что хочешь стать квакером, они не на шутку встревожатся. Ты и представить не можешь, на что они пойдут.

— И что же они могут сделать? — хмыкнул Эдуард.

Елизавета промолчала. Она посмотрела на Георга — любимого брата, добрейшего друга — и ей стало страшно. Он был так хорош, а в доброте своей столь простодушен, что склонен был верить, будто и все вокруг столь же добродетельны. Что они думают сейчас о его связи с Ханной? Разумеется, они ее осуждают. Заведи он любовницу… одну или даже нескольких… при дворе, веди он себя как пылкий юнец в развращенном обществе, где его положение дает ему особые права, они бы лишь пожали плечами и усмехнулись. Но Георг не был распутником; он был порядочным молодым человеком, который влюбился и верил, что это навек. Он хотел, чтобы их союз был освящен браком, и именно этого все эти светские люди понять не могли.

Георг нуждался в защите. Но кто она такая… бедная, увечная «дурнушка», чье мнение никого не заботит… кто она такая, чтобы защищать самого важного человека в их семье — Георга, их будущего короля?

— Они не смогут отнять у меня Ханну, — воскликнул Георг. — Я этого не позволю. Если они попытаются, я… я женюсь на ней и… примкну к квакерам.

— Она уже замужем за мистером Аксфордом, — напомнила Елизавета.

— А я слышал, — вставил Эдуард, — что браки, заключенные в этих венчальных лавочках, не считаются законными.

— Теперь это так, — согласилась Елизавета. — Но когда Ханна выходила за мистера Аксфорда, такие браки были в законе.

— До чего нелепо, — промолвил Георг, и в глазах его вспыхнул опасный огонек, встревоживший Елизавету. — То, что незаконно сейчас, когда-то было законным. Суть ведь та же, но теперь это грех, а тогда было правдой. Мне кажется, если это дурно сейчас, то было дурно и тогда.

— Ханна замужем за мистером Аксфордом, — повторила Елизавета, теребя плед, укрывавший ее колени. — И, Георг, прошу тебя, не упоминай при милорде Бьюте, что хотел бы стать квакером.

Георг кротко улыбнулся ей:

— Он бы выслушал меня с сочувствием. Он мне замечательный друг… самый лучший. О, я не имею в виду, что он лучше вас двоих… но вы — моя семья. Впрочем, и он в каком-то смысле тоже. Я так его воспринимаю. Но он еще и государственный муж, политик. Я бы до смерти боялся стать королем, если бы не лорд Бьют. Но пока он рядом, я знаю, что всё будет хорошо.

— Скоро ты научишься править, не полагаясь так сильно на одного министра, — заверила его Елизавета.

— У всех королей должны быть министры, — вставил Эдуард. — У деда был сэр Роберт Уолпол… хотя говорят, что на самом деле правила бабка… она и Уолпол на пару. Дед, правда, об этом не догадывался.

— Дед — пренеприятный старик, — отрезал Георг, вспомнив пощечину в Хэмптон-корте. — Я не удивлен, что мама и лорд Бьют его так не любят.

— Ссоры… вечные ссоры, — вздохнула Елизавета. — Удивляюсь, почему в нашей семье всё всегда заканчивается раздорами!

— Может, мы просто по натуре такие склочные? — предположил Эдуард.

— Георг, когда у тебя будет свой принц Уэльский, ты не должен с ним ссориться. Впрочем, ты и не будешь. Ты станешь добрым королем и положишь конец этой нелепой череде семейных распрей.

— Ну, — напомнил Георг, — я ведь не ссорился с нашим папой.

— Вот видишь, — подхватила Елизавета. — Разве я не говорила, что ты слишком добродушен, чтобы с кем-то враждовать?

— Конечно, я был очень мал… пожалуй, слишком мал для ссор.

Все рассмеялись, но тут же посерьезнели, вспомнив о бедном папе, который скончался так внезапно, и о тех жестоких стишках, что пели о нем на улицах, будто он был человеком совершенно никчемным.

Елизавета подумала, что, возможно, он и впрямь ничего не значил. На троне всё тот же король; Георгу почти восемнадцать, и в восемнадцать он станет совершеннолетним. Этого возраста вполне достаточно, чтобы взойти на престол. Да и мама не выглядела убитой горем после смерти папы — по крайней мере, когда первое потрясение улеглось и она начала осознавать свою новую власть. К тому же рядом всегда был лорд Бьют, готовый ее утешить.

«Любовник нашей матери, — подумала Елизавета, — которого Георг так почитает лишь потому, что тот относится к нему как к сыну. Георг слишком доверчив, он и не догадывается об истинных замыслах честолюбивых людей».

— Ну, о чем ты теперь задумалась? — спросил Георг.

— О том, как я рада, что всегда буду с тобой… замуж меня никто не позовет. И я этому только рада. Останусь дома, подле короля. Буду твоей самой преданной подданной…

Глаза Георга наполнились слезами.

— Как бы я хотел, — произнес он, — чтобы вы двое познакомились с Ханной. Вы бы ее полюбили, а она — вас.

— Почему бы тебе не заказать ее портрет?

Лицо Георга осветилось радостью.

— Замечательная мысль! Так я и сделаю. Найму лучшего живописца в Англии. Это непременно нужно сделать. Как же так получается, Елизавета, что ты всегда знаешь, чего я хочу, раньше меня самого?

— А я возьму на себя хлопоты и узнаю, как это лучше устроить, — предложил Эдуард.

— И, Георг, — прошептала Елизавета, — помни: никому не говори, что хотел бы стать квакером. Это совершенно невозможно… и невесть к чему может привести.

— Даже милорду Бьюту? Он просил меня рассказывать ему абсолютно всё…

Она подалась вперед и, положив руку ему на лоб, серьезно посмотрела брату в глаза.

— Не говори никому… кроме Эдуарда и меня, Георг. Это может быть опасно. Сделай это ради меня.

Георг нежно поцеловал ее в лоб.

— Ты же знаешь, сестренка, ради тебя я готов на что угодно.

— Значит, это обещание?

— Обещание.

Елизавета облегченно вздохнула. На слово Георга всегда можно было положиться.

***

Элизабет Чадли имела дерзость предложить устроить бал в честь дня рождения принца Уэльского. «Это великое событие», — заявила она, и его следует отпраздновать подобающим образом. А потому она, питая к Его Высочеству весьма особенное расположение, просит оказать ей честь и почтить бал своим присутствием.

— Какая наглость, — бросила принцесса Августа лорду Бьюту. — Никогда не встречала женщины столь… столь беспардонной.

— Георгу стоит пойти, — заметил Бьют. — Она много знает об этой истории с Лайтфут. Возможно, даже больше нашего. С мисс Чадли нужно быть осторожнее.

— Какой вред она может причинить? Принц держит любовницу в Тоттенеме. Народу это скорее понравится, чем возмутит.

— Георг не похож на других молодых людей. Не забывай об этом. Он слишком серьезен… слишком сентиментален. Мы должны приглядывать за этой интрижкой с Лайтфут. Я не думал, что она затянется так надолго. Нам нужно быть крайне осмотрительными, и я не считаю разумным наносить обиду мисс Чадли.

— Нелепость какая-то — мы вынуждены считаться с какой-то… фрейлиной.

— Она не простая фрейлина, любовь моя. Уверен, об Элизабет Чадли нам известно далеко не всё. И пока это так, я полагаю, с этой девицей стоит вести себя осторожнее. Что плохого в том, что Георг посетит ее бал? Напротив, там он сможет встретить прекрасных молодых леди. Я был бы только рад, если бы его удалось отманить от этой прекрасной квакерши.

— Что ж, не будем возражать, пусть Георг примет приглашение.

***

Жизнь — штука забавная, говаривала Элизабет Чадли своей матери, а уж после истории с Лайтфут она стала еще забавнее.

— Знаешь, — откровенничала она, навещая мать в Виндзоре, — я уверена, что мадам Августа просто боится меня обидеть.

— Ты будь осторожнее, — предостерегла мать. — Старый король может преставиться в любую минуту. И где ты тогда окажешься?

— Не старый король тут заправляет, дорогая матушка. А я сама. Это я помогла Георгу сойтись с его квакершей, и принцесса-мать об этом знает. Самое пикантное в том, что она не догадывается, сколько именно мне известно, и это заставляет ее и дражайшего Бьюта изрядно понервничать.

— Повторяю: будь осторожнее.

— О, я буду осторожна, не сомневайся… я позабочусь о том, чтобы это приятное положение дел оставалось неизменным.

Итак, бал. Должны явиться все знатные дамы; это будет торжество, достойное повода. Совершеннолетие принца — да еще какого, принца Уэльского!

Элизабет попросила аудиенции у принца, чтобы поблагодарить за честь, которую он оказал ей, приняв приглашение.

Он принял ее в своей простодушной манере, которую она находила очаровательной. Принц был совершенно не испорчен. Оставалось только гадать, долго ли он пробудет таким, когда станет королем и милорд Бьют примется учить его искусству правления — а в том, что у Бьюта именно такие намерения, Элизабет не сомневалась. Бьют вознамерился сделать из Георга того, кого он называл «истинным королем». Того и гляди, скоро мы опять услышим о «Божественном праве королей», если милорд Бьют и мадам Августа добьются своего.

Что ж, для мисс Чадли жизнь была полна веселья, и чем глубже она вязла в интригах, тем больше ей это нравилось.

— Ваше Высочество, я потрясена той честью, которую вы мне оказываете, — промолвила она.

Он покраснел и замялся.

— Я… это я должен быть потрясен. Такая прекрасная леди взяла на себя столько хлопот, чтобы отпраздновать мой день рождения.

— День рождения Вашего Высочества — день, который должны праздновать все, и многие придут, чтобы пожелать вам блага. На балу вы встретите самых очаровательных леди Англии, Ваше Высочество.

На лице его появилось чопорное выражение. «О Боже, — подумала Элизабет, — он всё еще без ума от своей квакерши».

— Как бы я хотела, — быстро добавила она, — иметь возможность пригласить на бал самую прекрасную из них. Я часто думаю о счастье Вашего Высочества и радуюсь ему. Я хочу, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь понадобится моя помощь… — она сделала паузу и добавила: — …снова, — ведь не грех напомнить ему, какую услугу она уже оказала, — не колеблясь, обращайтесь ко мне.

Выражение его лица тут же изменилось. Читать по нему было легче легкого!

— Я никогда не забуду вашей доброты в то время… когда я нуждался в ней больше всего.

— Я почитаю за удачу быть полезной Вашему Высочеству.

— И иметь таких добрых друзей.

Беседа текла весьма приятно. Теперь она была уверена: случись какое новое затруднение, он непременно даст ей знать.

— Могу я просить об особенном одолжении?

— Прошу вас.

— Засвидетельствуйте ей мое почтение, когда увидитесь в следующий раз. Скажите, что я часто думаю о ней и радуюсь ее счастью.

— Обязательно. Непременно передам. — Его лицо раскраснелось от волнения, а в глазах зажегся огонек сентиментальности.

«Значит, в Тоттенеме для нашего принца ничего не изменилось», — заключила Элизабет.

***

На балу это стало очевидным. Многие юные леди прибыли туда, исполненные самых радужных надежд. Принцу исполнилось восемнадцать — пора бы и поразвлечься, — к тому же со дня на день он мог стать королем. Долго ли еще протянет старик? Королевская любовница… О, какое завидное положение! А при таком короле, как Георг — простодушном мальчике, слабом и податливом, — в руках фаворитки сосредоточится огромная власть.

Все взгляды были прикованы к нему. Он и впрямь был весьма недурен собой. Ганноверец, конечно. Немец до кончиков ногтей, но не столь неприятный, как его предки. Начать с того, что он был очень высок. Какое отличие от щеголеватого коротышки Георга II! К тому же он был обаятелен и скромен — и в этом тоже был непохож на деда. Глаза его, голубые и ясные, не знали разврата; он казался мягким и искренне желал со всеми быть в ладу.

Он танцевал — не то чтобы изящно, но и не совсем неуклюже. Его мать и лорд Бьют внимательно наблюдали за ним, и нетрудно было догадаться, о чем они думали. Равнодушие принца к присутствующим здесь юным леди, казалось, всерьез их тревожило. Неужели они хотели, чтобы он завел любовницу? Или в тех слухах о женщине, которую он прячет в Тоттенеме, всё же была доля правды?

Как бы то ни было, на балу мисс Чадли стало очевидным одно: принц Уэльский не питал особого интереса к прекрасным дамам, и вряд ли стоило ожидать, что он обзаведется фавориткой при дворе.

***

Король не мог проигнорировать совершеннолетие внука и послал за ним.

Георг повиновался неохотно. С тех самых пор, как дед ударил его, он не желал даже приближаться к нему. Король же об инциденте давно забыл. Гнев его улетучивался так же быстро, как и вспыхивал, и, выбрасывая обиду из головы, он ожидал того же от окружающих.

Король считал внука порядочным болваном, но как ни крути — он был его внуком. Мальчику предстояло однажды надеть корону, и пришло время обучать его искусству правления. Им следовало проводить больше времени вместе. Возможно, принц Уэльский и не пошел в отца; король подозревал, что эта его матушка и ее полюбовник, этот невыносимый шотландец, пытаются настроить мальчика против деда. Пора было положить этому конец, а лучший способ — поселить юношу под своей крышей. Они могли бы вместе гулять, обсуждать государственные дела; словом, он бы подготовил внука так, чтобы тот смог занять его место, когда пробьет час.

— Ну, — король посмотрел на юного Георга почти благосклонно, — значит, ты теперь совершеннолетний.

— Мне исполнилось восемнадцать четвертого июня, Сир.

— Да, да, именно так. И теперь ты мужчина, а? Пора тебе выпутаться из материнских юбок.

— Я не совсем понимаю, Сир…

— Ты вообще мало что понимаешь, Георг, верно? Пора вставать на собственные ноги. Ты больше не младенец. Вот когда я был в твоем возрасте… Слушай меня. Я намерен проявить щедрость. Тебе будет назначено содержание в сорок тысяч фунтов в год, и ты получишь собственные покои в Сент-Джеймсском дворце. Что скажешь?

— Благодарю Ваше Величество. Эти средства будут весьма кстати. Матушка говорила, что по достижении совершеннолетия мне нужно расширить штат прислуги. Но я вполне счастлив там, где живу сейчас…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне… мне нравится быть подле матушки, братьев и сестер…

— Нравится! Можешь переехать в Сент-Джеймс и радоваться жизни здесь, мальчик. У тебя будут собственные покои, и я смогу видеться с тобой время от времени.

— Сир… у меня нет…

— Всё в порядке. Не нужно рассыпаться в благодарностях. Свободен.

— Сир, я хотел бы…

— Ладно, ладно. Я знаю. Ты благодарен, но ты принц, а для принца такие милости — в порядке вещей.

Король отвернулся, оставив внука беспомощно смотреть ему в спину.

***

— Сорок тысяч в год! — в гневе вскричала Августа. — Как он смеет! Принцу Уэльскому полагается сто тысяч из королевских доходов. Таков обычай. Правительство выделило королю восемьсот тысяч, и сто из них предназначались принцу Уэльскому.

— Хуже того, — заметил Бьют, — он хочет забрать Георга под свою крышу. Можете представить, что это значит. Он намерен отлучить его от нас.

— Мы этого не допустим. Нужно немедленно позвать Георга.

— Как вы полагаете, не лучше ли мне поговорить с ним наедине?

Августа задумалась.

— Давайте поговорим с ним по отдельности, — предложил Бьют. — Тогда наши доводы подействуют вдвойне. Сорок тысяч ему, возможно, придется принять, но я убежден: он ни в коем случае не должен соглашаться жить во дворце короля, ибо это разлучит его с нами.

— Так и поступим, — согласилась Августа.

Георг внимательно слушал Бьюта, описывающего козни тех, кто стремился их разлучить. Те люди знали: единственные верные друзья принца — это его мать и лорд Бьют, и именно поэтому они не могли допустить, чтобы те оставались вместе.

Если принц и впрямь любит мать, если он хоть немного дорожит лордом Бьютом, он отклонит предложение короля о покоях в Сент-Джеймсе. Он должен настоять на том, чтобы жить под одной крышей с матерью.

— Я вижу, что вы правы, — согласился Георг. — Нам ни в коем случае нельзя расставаться.

— Вам, разумеется, следует расширить штат прислуги и жить с подобающим принцу Уэльскому блеском. Вам понадобится Хранитель королевской мантии. Скажу вам по секрету: я мечтаю об этой должности. Занимая её, я всегда смогу быть подле вас. У нас появятся возможности, которых мы доселе были лишены. Мне любопытно, как Ваше Высочество отнесетесь к моей просьбе об этой милости.

— Я желаю этого даже сильнее, чем вы. Эта должность будет вашей.

— К сожалению, потребуется согласие короля.

— Я попрошу его.

— Заодно и откажетесь от его предложения поселиться в Сент-Джеймсе. Боюсь, он будет несколько недоволен. Но прежде чем принимать окончательное решение, посоветуйтесь с матерью. Мы подчинимся ее слову. Умоляю вас, выслушайте ее. Следуйте ее совету. Помните, что она — и я — единственные люди здесь, которые искренне пекутся о ваших интересах. Прошу вас, спросите ее, считает ли она, что мне стоит занять пост Хранителя королевской мантии. Если она сочтет это неразумным — забудьте о моей просьбе.

— Мой дорогой друг, я уверен, что она пожелает этого так же, как и я.

— Поговорите с ней, а когда закончите, напишите королю. Это будет лучше, чем просить аудиенции. Напишите, что принимаете содержание — оно должно быть больше, но сейчас не время об этом просить, — однако не можете помыслить о том, чтобы оставить мать. А затем предложите назначить Хранителя королевской мантии…

***

Король в ярости метался по своим покоям.

«Того и гляди, удар хватит, если не побережется», — подумал Уолдгрейв.

— Это письмо от наглого щенка! Я знаю, кто его надоумил. Матушка его, хитрая корова. И этот шотландский жеребец. Чума на них обоих! Деньги он возьмет. Клянусь Богом, возьмет! Но жить предпочитает с мамочкой. Младенец! Шагу без мамочки ступить не может! Знаете почему? Сидит у нее под каблуком, вот почему. А Бьют еще и подстегивает. Никогда не доверяйте шотландцам, Уолдгрейв. От них одни беды. Все смуты начинаются за границей, а эта дура, невестка моя, еще и постель для одного из них греет. Каково, а? Меня ни во что не ставят в собственном дворце! Деньги возьмет, а жить останется с мамочкой. Клянусь Богом, не бывать этому! Коль останется с ней — не видать ему от меня ни гроша, слово короля! Будь жива его бабка… — В пылающих голубых глазах блеснули сентиментальные слезы, столь неуместные на багровом от гнева лице с угрожающе вздувшимися жилами на висках. — Нет, я рад, что ее нет в живых. Вот что я вам скажу, Уолдгрейв. Я рад, что она не дожила до этого дня и не видит, какой неблагодарный щенок достался ей в внуки. Принц Уэльский! Болван, который не может расстаться с мамочкой. И этот выродок еще просит у меня сорок тысяч в год и милостиво соглашается их принять, пока мы не развяжем помочи, которыми мамочка со своим сожителем опутали его глупую шею. Слушайте меня, Уолдгрейв: если он не переедет сюда, никаких денег не получит, и это мое последнее слово!

Уолдгрейв выждал несколько секунд, пока первая вспышка ярости утихнет.

Затем он мягко промолвил:

— Вполне возможно, Сир, министры Вашего Величества сочтут, что содержание полагается принцу по праву.

— Значит, мои министры на его стороне, а? Мои министры пойдут против меня ради этого щенка?

— Я лишь предполагаю, что такое возможно, Ваше Величество.

— Посмотрим. Если мои министры не могут служить мне, Уолдгрейв, пусть убираются вон.

Уолдгрейв промолчал. Королю, несомненно, придется уступить. Ему стоило бы помнить, как непопулярен стал его собственный отец, когда рассорился с ним самим — тогда еще принцем Уэльским. Знал ли старый король, как его не любят и как народ ждет не дождется, когда этот голубоглазый юноша взойдет на престол?

Возможно, знал. А может, эти приступы ярости были лишь делом привычки. Он всегда был рабом своих привычек.

— И есть кое-что еще, Уолдгрейв, кое-что такое, из-за чего я жалею, что этого щенка нет сейчас здесь — я бы гонял его пинками по всей комнате, пока не завопит о пощаде. Есть кое-что еще.

— Ваше Величество?

— Он просит милости для Бьюта. «Хранителя королевской мантии», — пишет он. «Я не знаю никого, кто лучше справился бы с этой ролью, и никого, кого мне было бы приятнее видеть подле себя». Еще бы, не сомневаюсь! И кто его на это надоумил, как вы думаете? Мамочка! Пусть он будет Хранителем мантии у принца и заодно главным племенным жеребцом у принцессы. Вот он, мой пустоголовый остолоп-внук, Уолдгрейв.

— Сир, не сомневаюсь, ваши министры решат, что принц волен сам выбирать людей в свой штат.

— Но за ключом-то он должен прийти ко мне, верно? Ему, видите ли, нужно мое согласие. Скажу вам вот что, Уолдгрейв: я прочил это место вам. Вы служили верой и правдой, и это должно было стать вашей наградой.

— Сир, я буду только рад оставить службу в доме принца.

— Что ж, к тому всё и идет, Уолдгрейв, именно к тому. Он теперь совершеннолетний. Наставнику там больше делать нечего. Стал мужчиной, наконец… так мне говорят. Хотя я этого в упор не вижу.

— Ваше Величество, умоляю вас, не сокрушайтесь обо мне, ибо я оставлю службу у Его Высочества без тени сожаления.

— Знаю я, какого вы мнения о мальчишке.

— Он не злой мальчик, Ваше Величество, но отнюдь не блещет умом. В нем нет дурных наклонностей, он просто совершенно не умеет ни на чем сосредоточиться.

— Иными словами — дурак. Не миндальничайте, Уолдгрейв. Он мой внук, но весь в отца. Фред был величайшим дураком во всем христианском мире, да в придачу еще и плутом. Этот щенок пока не таков… пока что. Но, поверьте мне, матушка со своим шотландцем его таким сделают. Уж в этом не сомневайтесь. Помяните мое слово. — Король взглянул на часы, висевшие у него на камзоле. — Через пять минут я должен быть у графини Ярмут. Но не бойтесь. Мне еще будет что сказать молодому Георгу.

Уолдгрейв откланялся. «Всё так же предается любви по часам. А эти его вспышки гнева пугают. В один прекрасный день… — подумал Уолдгрейв, — и, верно, день этот не за горами… настанет черед молодого Георга!»

Перспектива не самая обнадеживающая, рассудил Уолдгрейв, но стоило радоваться хотя бы тому, что он наконец-то свободен от обязанностей при принце. Он никогда к ним не стремился и был в восторге от того, что им пришел конец.

Хранитель мантии, надо же! Пусть Бьют забирает эту должность. Сам Уолдгрейв мечтал лишь об одном — оказаться как можно дальше от этого неинтересного молодого человека.

***

Король был вне себя. Ньюкасл и Генри Фокс только что ушли от него. Они заявили, что он должен уважать желания принца Уэльского, и если юноша решил, что ему лучше жить с матерью, — так тому и быть. Народ, мол, не одобрит, если король станет вмешиваться в домашние дела внука.

— А я не одобряю, что он идет наперекор моей воле!

— Ваше Величество, вспомните собственный пример и чувства народа. Люди были на вашей стороне против вашего отца. Сейчас они будут на стороне принца Уэльского.

— Если у него не хватает благородства принять предложенные мной покои, пусть забудет о своем содержании.

— Это вопрос правительства, Ваше Величество.

— Чума на это правительство!

Наступила тишина — министры ждали, пока утихнет буря.

— Значит, этот щенок будет диктовать мне условия?

— Такова воля народа и правительства Вашего Величества. По обычаю, когда принц Уэльский достигает совершеннолетия, его содержание увеличивается. Сумма уже отложена…

— Так он всё-таки будет нами помыкать?

— Таков обычай, Ваше Величество.

— Да будет так. Дайте ему деньги. Пусть идет своим путем. Слышал я, он невежественный юный дурень и ничего не смыслит. Я давал ему шанс научиться… шанс хоть что-то понять в делах государства…

Министры молчали. Король стоял перед ними; гнев его внезапно угас, голос задрожал от волнения.

— Слава Богу, его бабка не дожила до этого дня.

***

Король вызвал герцога Графтона.

— Вы ведь состоите в штате принца?

— Да, Ваше Величество.

— У меня здесь есть кое-что, что вы должны передать человеку, которого я не желаю видеть в этом дворце.

Графтон удивленно пробормотал:

— К услугам Вашего Величества.

Король подошел к секретеру и вынул золотой ключ — знак должности Хранителя королевской мантии.

— Принц желает пожаловать это некоему дворян… некоему лицу. Я категорически против того, чтобы это лицо получало должность. Но мои министры уверяют, что принц волен сам выбирать служащих в свой дом, а значит, моим желанием в этом деле пренебрегли. Пренебрегли, говорю я вам! — Его голос сорвался на крик, и Графтон потупил взор. — Вот, — продолжал король, — берите, Графтон, и отдайте тому, кому принц это предназначал.

— То есть, Ваше Величество?..

— Лорду Бьюту. Я не желаю видеть этого шотландца перед собой. Министры твердят, что ключ должен быть у него. Прекрасно, пусть забирает, но, клянусь Богом, я сам ему его не вручу. Нате, берите. Отдайте ему. Скажите, что он получает его вместе с моим крайним недовольством. И вот что я вам скажу, Графтон: окажись этот шотландец на расстоянии пинка, я бы так приложился, что он улетел бы обратно за границу, где ему и место.

— Я позабочусь о том, чтобы ключ был доставлен, Ваше Величество.

***

Выходя из покоев принца, где он поздравлял того с победой над королем, лорд Бьют встретил герцога Графтона. Графтон выглядел довольно неловко; он остановился, обменялся парой слов и вскользь упомянул, что только что от короля.

— И он, судя по вашему виду, пребывал в своем обычном расположении духа.

Графтон пожал плечами и что-то сунул Бьюту в карман.

— Не обижайтесь, — промолвил он. — Дар сделан без малейшего изящества, но, по крайней мере, вещь ваша, и отнять ее он не смог.

— Что это?.. — воскликнул Бьют, запуская руку в карман и извлекая золотой ключ.

— Это ваше, раз уж вам суждено стать Хранителем мантии принца.

— Но король…

— Не пожелал вручить его вам лично. Он попросил меня подсунуть его вам потихоньку.

— Но… это же оскорбление.

— Дорогой мой, Георг оскорбляет кого-нибудь каждую минуту своей жизни. Он всегда так делал. Это привычка. А вы знаете его привычки. Не принимайте близко к сердцу.

— Вы хотите сказать, он даже не соблаговолил принять меня, чтобы вручить ключ?

— Именно так. Впрочем, ключ у вас, а это главное.

— Да, — медленно произнес Бьют. — Ключ у меня.

Но оскорбление от того не стало менее горьким.

Впереди его ждало еще одно потрясение. Его поджидала мисс Элизабет Чадли. Он был удивлен. Бьют гадал, зачем он ей понадобился, и на мгновение подумал, не принесла ли она новостей о квакерше Георга.

Мисс Чадли была необычайно красива — красива, дерзка и беспардонна. Он был уверен, что за плечами у нее немало приключений, и всё удивлялся, почему она не вышла замуж. Неужто до сих пор оплакивает Гамильтона? Ведь прошли годы с тех пор, как он женился на прославленной красавице Элизабет Ганнинг.

— Любезно с вашей стороны навестить меня, — произнес Бьют. Она улыбнулась своей вызывающей улыбкой, и он невольно подумал, не кроется ли за ней приглашение. Ему придется дать ей понять, что в его сердце нет места даже для столь пленительной женщины. Он не признавал никакой другой любовницы, кроме принцессы Августы. — Я рад вашему приходу. Хотел поздравить вас с великолепным празднеством в честь дня рождения принца. Его Высочество был в восторге и очень оценил те труды, что вы приложили, дабы порадовать его.

— Это было блестящее торжество, не так ли? Я чрезвычайно польщена тем, что принцу и вам, лорд Бьют, оно пришлось по душе. Надеюсь, принцесса тоже осталась довольна.

— Мы все были в восхищении. Могу вас в этом заверить.

— Такое дорогое удовольствие! Ах, милорд, вы-то, верно, и не заметили трат. Но я далеко не так богата, как вы.

— Вы весьма удачливая молодая леди, раз можете позволить себе подобные приемы.

— В том-то и беда, милорд. Не могу.

— Глядя на роскошь того вечера, этого не скажешь.

Она беззаботно рассмеялась, но в ее сверкающих глазах промелькнул стальной блеск.

— Что ж, милорд, я знала, что у меня есть добрые друзья.

— Вы хотите сказать, что влезли в долги?

Она всплеснула руками и с притворным отчаянием возвела глаза к потолку.

— Уверена, принцесса будет весьма недовольна. Вы же знаете, как она не одобряет, когда ее приближенные вязнут в долгах.

— Но ради блага принца Уэльского…

— Я не совсем понимаю вас, мисс Чадли.

— Мы все печемся о его счастье, я знаю. Мне кажется, порой он пребывает в некотором беспокойстве. Он слишком много думает о своей малютке-квакерше, укрытой от чужих глаз в Тоттенеме.

— Полагаю, вам не следует обсуждать подобные материи, мисс Чадли.

Она лукаво улыбнулась ему. Эта женщина умела сказать очень многое одним лишь взглядом, жестом или особым ударением на слове.

— Учитывая ваше положение при дворе, милорд, я была уверена, что вы согласитесь со мной: мы должны помочь принцу обрести счастье. Если бы эта его интрижка стала достоянием общественности… О, сейчас ходят слухи о какой-то леди из Ислингтона, но люди в них не уверены, да и слухи ходят всегда. Думаю, ради принца нам стоит сделать так, чтобы это и впредь оставалось… всего лишь слухами.

«Боже правый, — подумал Бьют. — Она меня шантажирует. Эта женщина — сущая угроза». Она ведь начнет распускать сплетни о нем и принцессе. Не то чтобы их и так не было, но слова женщины, входившей в ближний круг принцессы, обрастут деталями… любыми деталями, какие ей вздумается измыслить, и ей поверят. Если она нашепчет что-то принцу, этот чопорный юноша придет в ужас. Казалось невероятным, что он и понятия не имеет об истинной природе отношений матери и Бьюта, но так оно и было. И если он узнает… А что еще хуже — если эта женщина заговорит о его связи с квакершей, если представит всё в своих сочных красках… о, это будет катастрофа!

Она наблюдала за ним искоса.

— Полагаю, ваша милость не откажет мне в помощи в этом пустяковом деле с празднеством для принца. Я ведь знаю, как вы дорожите принцем… и принцессой. А Его Величество столь тяжел в общении. О, не со мной… по правде говоря, старый джентльмен ко мне весьма благосклонен… Но если бы до Его Величества дошли некие факты… из надежного источника… О, какие безрадостные времена настали бы для принца, а раз вы и принцесса так ему преданы, то и для вас тоже. Учитывая всё это, я сочла, что маленькое празднество, дабы приободрить его, будет весьма кстати… и была уверена, что вы со мной согласитесь.

— Сколько вы задолжали?

— Ваша милость и впрямь желает знать? О, как это щедро с вашей стороны.

— Должен предостеречь вас, мисс Чадли: впредь, прежде чем пускаться в подобные траты, сперва решите, сумеете ли вы их покрыть.

— О, лорд Бьют. Вы просто ангел! Это послужит мне уроком, уверяю вас.

Лорд Бьют пребывал в крайнем смятении. Он никак не мог выбросить из головы это прекрасное и лукавое лицо.

Принца Уэльского было не узнать, когда он украдкой покидал Лестер-хаус. Для иного юноши подобное приключение стало бы солью жизни. Георг же его ненавидел. Интриги, уловки, роман без благословения церкви были ему отвратительны. Он страстно верил в любовь и брак. Став королем, он надеялся — и не раз говорил об этом Эдуарду, Елизавете и лорду Бьюту, — что вернет двору былую нравственность. Его дед и прадед были позором семьи. Король, он знал это твердо, сам задает тон морали своим подданным. Именно так он и намеревался поступить. И всё же — вот он, живет в грехе со своей прекрасной квакершей. «Конечно, перед лицом Бога мы женаты», — твердил он ей. Но то были пустые слова. Бог потребует свидетельство, подпись, письменное доказательство того, что двое решили соединить жизни в святом союзе.

Ханна была женой Исаака Аксфорда; об этом всему миру возвещала гербовая бумага. «О, если бы я был простым торговцем тканями! — вздыхал принц. — Или бакалейщиком, как Исаак Аксфорд, как счастливы мы могли бы быть!»

И всё же будущее начинало его волновать. Пока карета подпрыгивала на ухабах по пути в Тоттенем, он думал о разговорах с лордом Бьютом и матерью. Они заставили его осознать, сколь великое предназначение его ждет. Ему предстояло совершить великие дела, о которых ни торговец, ни бакалейщик не смели и мечтать.

О нет, насколько было бы лучше, будь Ханна принцессой — желательно немецкой, ведь это так порадовало бы его матушку, а он так нежно ее любил, что готов был на всё ради ее улыбки. Тогда они с Ханной могли бы обвенчаться и жить долго и счастливо.

Карета свернула на частную аллею. Ханна наверняка ждала его, как и всегда, притаившись за занавесками и следя за приближающимся экипажем. Бедная Ханна, она никогда не знала, кто может свернуть к дому — а вдруг не карета… вдруг какая-то зловещая фигура прокрадется в сад… Исаак Аксфорд, ее муж, который наконец-то ее выследил.

Вся жизнь бедной Ханны состояла из притворства; запертая в четырех стенах, она ни в чем не могла быть уверена и не знала, что принесет следующий час.

Он размашистым шагом вошел в дом. Она стояла на лестнице, ожидая его. В эти первые мгновения встречи он всегда чувствовал, что всё — все страхи и тревоги, все уловки и даже сам их грех — того стоило.

Она бросилась в его объятия.

— Ханна, моя маленькая квакерша…

Она улыбнулась. «Квакерша» стало для них ласковым прозвищем. Теперь она совсем не походила на одну из них. Мрачные серые одежды остались в прошлом. Швея без устали трудилась над ее новыми нарядами. Сегодня на Ханне было платье из тяжелого бархата цвета кларета, и выглядела она величественно, ибо обладала природной грацией.

«Она достойна быть королевой», — гневно подумал Георг. Почему они не могут ее принять? Зачем люди так усложняют жизнь, когда всё могло быть просто. Обвенчайся они сейчас, и были бы совершенно счастливы, обрели бы полный покой. Они могли бы покаяться в грехе, что предвосхитили брачные обеты, и прожить остаток дней в благопристойном блаженстве.

А как же мистер Аксфорд? Георг на время позабыл о нем. Но, возможно, он умрет. Люди ведь умирают. Заражаются оспой. Оспой болеют почти все. Одной из главных прелестей Ханны была ее чистая, безупречная кожа — такая редкость, когда лица почти всех женщин изрыты оспинами. Если Господь сочтет нужным убрать мистера Аксфорда со сцены… если бы Ханна была принцессой… как счастливы они могли бы быть.

— Кажется, мы целую вечность не виделись, — сказал Георг.

— Я долго ждала тебя.

Георга всегда трогало ее квакерское обращение на «ты». В этом было часть ее очарования; это выделяло ее среди придворных красавиц вроде Элизабет Чадли.

— И я ждал. Я думал о тебе постоянно. Дед вызывал меня к себе из-за моего дня рождения.

— Да, твой день рождения… — Она таинственно улыбнулась. У нее был для него подарок. Что-то, сделанное ее собственными руками, что-то, что он будет хранить вечно. Быть может, вышитый жилет; она была так искусна в шитье, хоть и всегда старалась не уколоть пальцы. «Ты ведь не хочешь, чтобы я стала швеей в палатах твоей матери», — как-то пошутила она. Он тогда рассмеялся и ответил, что ему неважно, сколько раз она уколется. Когда она говорила о дворце его матери, он всегда испытывал нежное умиление, ибо она не имела ни малейшего представления о жизни двора, а Георгу не хватало красноречия, чтобы описать ее достаточно живо. Она, должно быть, воображала себе султанский дворец неописуемой роскоши и короля, расхаживающего в золотой короне.

Иногда ему хотелось показать ей деда в одном из его приступов ярости: парик набекрень, лицо алое, брызжет слюной, распекая того «болвана» или этого «щенка». Совсем не похоже на короля из грез Ханны, он был уверен.

Он взял ее под руку, и они прошли в ее комнаты на первом этаже. Тяжелые портьеры скрывали окна… «Роскошная тюрьма», — подумал Георг.

Когда он целовал ее, когда они предавались любви, ему показалось, что в ней что-то изменилось. Он не был уверен, так как не отличался особой чуткостью или наблюдательностью. Но она казалась какой-то отстраненной, более бесплотной, чем обычно.

И лишь позже она сказала ему:

— Георг, у нас будет ребенок.

Чувства, охватившие его, были велики, но противоречивы. Он станет отцом. Любой мужчина возрадовался бы такому известию. Дитя… его ребенок. Как странно! Как чудесно! Ему хотелось объявить об этом всем — матери, лорду Бьюту, братьям и сестрам… даже деду. О да, даже старому деду он хотел бы сказать: «Вы называете меня остолопом, младенцем, что держится за материнскую юбку, щенком — но я достаточно мужчина, чтобы стать отцом». Но как он мог кому-то сказать? Это была очередная тайна. Никто не должен знать. Рождение ребенка придется скрывать вечно… И тут его охватил ужас. Что же они наделали? Одно дело — грешить самому и быть готовым нести ответственность. Но это втягивало других… Это втягивало ребенка.

— Я вижу, ты в смятении, — сказала Ханна.

— Это… это чудесно… У нас будет ребенок! Но… я думаю…

— Знаю. И я тоже об этом думаю. У этого дитя не будет имени. Он будет бастардом.

— О, не называй так нашего ребенка, Ханна.

— Но ведь так оно и будет. Мы должны смотреть правде в глаза, Георг. От истины не скрыться.

— Мы будем любить это дитя, будем оберегать его… мы всё устроим для его блага. Он будет счастливее любого ребенка на свете.

— Но придет время, и он узнает правду, Георг: он узнает, что мы произвели его на свет, не имея на то права. Я грешная женщина и боюсь за него. — Она повернулась к нему, и лицо ее так и сияло. — И всё же я ликую. Я восклицаю: «Радуется дух мой о Боге, Спасителе моем». Я не знаю, что со мной сталось, Георг. Я погрязла в грехе, и всё же я так счастлива.

— Мы найдем выход, — пообещал он. — Ханна, мы найдем способ угодить… Богу.

Она нежно посмотрела на него и покачала головой:

— Быть может, мне стоит уйти. Быть может, мне следует вернуться к моему народу… с покаянием и сокрушением.

— Вернуться к Исааку Аксфорду?

— О… нет… ни за что, никогда…

— Но именно это они назовут покаянием. Жить с ним, рожать ему детей…

— Встать в «доме со шпилем» и признаться в прегрешении — на это я бы пошла… но вернуться к нему… никогда.

Георг твердо произнес:

— Я стану королем этой страны. И когда это случится, я буду знать, как поступить. А ты должна думать только о ребенке. Ему будет худо, если ты станешь изводить себя. Помни об этом. И предоставь всё мне. Я всё обдумаю.

По пути назад в Лестер-хаус он не мог сдержать волнения.

«Я скоро стану отцом. Я, Георг, принц Уэльский!»

Это было бы самым прекрасным событием в его жизни, если бы только…

В последнее время он обрел уверенность. Все выказывали ему почтение. Мать слушала его с большим вниманием, чем когда-либо. Лорд Бьют был преисполнен уважения. И даже король не мог заставить его делать то, чего он не желал.

Он не должен забывать, что он — принц Уэльский и в один прекрасный день станет королем. Короли рождены, чтобы править — так говорил лорд Бьют, а он человек очень мудрый и проницательный.

Уж конечно, в силах короля найти выход из положения, в котором он оказался.

***

Ему хотелось поговорить об этом с кем-то, а кому он мог доверять больше, чем любимым брату и сестре?

Он позвал Эдуарда, и вместе они отправились в покои Елизаветы. Бедная Елизавета — сегодня был один из тех дней, когда недуг не давал ей подняться с постели. Она выглядела очень бледной, полулежа на подушках, но, по крайней мере, в такой позе не было видно ее увечья.

— У меня есть новости для вас, — сказал Георг. — Не знаю, что вы о них подумаете.

— Ну, ты выкладывай, а мы скажем, — отозвался Эдуард.

— Я скоро стану отцом.

Он перевел взгляд с одного на другого. Эдуард в изумлении раскрыл рот; на щеках Елизаветы проступил слабый румянец, отчего она сразу показалась почти здоровой.

Елизавета заговорила первой:

— Значит, Ханна тяжела.

Георг кивнул.

— И что ты намерен делать? — спросил Эдуард.

— Делать? А что я могу?

— Счастлива ли Ханна? — тихо спросила Елизавета.

— И счастлива, и печальна. Счастлива, потому что жаждет этого ребенка, и несчастна из-за всех обстоятельств.

— Бедная Ханна! А ты, Георг?

— Видит Бог, я хотел бы обвенчаться с ней.

— Тебе никогда не позволят.

— Знаю. К тому же есть еще мистер Аксфорд.

— То венчание было в «лавке», — заметила Елизавета. — Возможно, если постараться, удастся доказать, что брак незаконен и Ханна свободна.

— О, вы и впрямь думаете, что это возможно?

— Такие браки теперь вне закона, — вставил Эдуард. — Если ты женишься на Ханне и если родится мальчик, он может стать королем Англии, только подумай об этом!

— Я читала, что детей можно признать законными, даже если родители не состояли в браке на момент их рождения, — добавила Елизавета.

Голубые глаза Георга светились решимостью.

— Я не успокоюсь, — заявил он, — пока не исправлю это.

— Георг, — воскликнула Елизавета, внезапно испугавшись, — обещай мне, что никогда не совершишь ничего… что сочтут безрассудством… не рассказав сперва мне.

Георг подошел к постели сестры, взял ее тонкую руку и поцеловал.

— Клянусь, я первым делом посоветуюсь с тобой.

Она, казалось, успокоилась.

— Это потрясающе! — воскликнул Эдуард. — Георг, никогда бы не подумал, что ты на такое способен. Когда мы просиживали в учебной комнате над всякими нелепыми задачами, а я списывал у тебя ответы, я всегда думал: «Старина Георг вечно будет образцом добродетели и приличия в нашей семье».

— Я всегда и хотел быть добродетельным и приличным, — признался Георг. — Странно, как судьба порой решает за нас и делает нас теми, кем мы быть не собирались.

— У нас всегда есть выбор — идти своим путем, — напомнила Елизавета.

— Это верно, — подхватил Эдуард. — Если бы ты тогда только глянул в витрину того торговца тканями, а потом отвел глаза и забыл о девчонке, ничего бы этого не случилось. Был бы ты сейчас благополучно женат на какой-нибудь Вольфенбюттельской по выбору деда или на Саксен-Готской по выбору матери. Может, тоже готовился бы стать отцом. Видишь, всё в наших руках.

Елизавета с тревогой наблюдала за старшим братом. Но он обещал дать ей знать, прежде чем решится на безрассудный шаг.

***

Георг был слишком простодушен, чтобы скрывать свои чувства, и Элизабет Чадли сразу заметила перемену в нем и догадалась о причине.

«Вполне естественный и ожидаемый исход, — усмехнулась она про себя. — Что же дальше?»

Что бы ни случилось, она твердо решила быть в самом центре событий.

Как только представился случай поговорить с ним наедине, она заявила, что уверена: есть повод поздравить Его Высочество.

Он вздрогнул:

— Откуда… откуда вы знаете?

— О… — она понимающе и с безграничной нежностью улыбнулась. — Должно быть, я просто слишком хорошо знаю Ваше Высочество и всем сердцем пекусь о вашем благополучии. Я почуяла, что произошло нечто важное.

Принц невольно поджал губы.

— Ваше Высочество, не подумайте, что я хочу выведать ваши тайны. Я лишь хочу сказать: если вам когда-нибудь понадобится моя помощь…

— Вы очень добры, мисс Чадли. Я никогда не забуду вашей доброты.

— Значит, если я могу быть чем-то полезна…

— О да, да, конечно. Я знаю, что могу обратиться к вам, потому что знаю — вам можно доверять.

Как она и предполагала, вскоре он открыл ей свою тайну.

Ханна ждала ребенка, и он, разумеется, хотел обеспечить ей лучший уход. Он рассудил, что в таком деликатном деле дама поможет ему лучше всего.

Элизабет заверила его, что он совершенно прав. Признаться, она кое-что смыслила в таких делах. Некоторые из фрейлин… О, принц не должен быть слишком суров в суждениях об этих ветреных девчонках. Они неосторожны, легкомысленны и порой попадают в подобные неприятности. Она помогла не одной.

— Но как?

— Увозила их со двора… скажем, в дом к какому-нибудь слуге… и привозила к ним врача.

— Я хочу, чтобы всё осталось в строжайшей тайне.

— Можно устроить так, что даже врач не будет знать, к кому его привезли.

— Но это должен быть очень сведущий врач.

— Разумеется. У Вашего Высочества есть кто-то на примете?

— Д… да. Доктор Фотергилл.

— Квакер!

Георг кивнул.

— Что ж, вполне естественно, что она хочет врача своей веры.

— Будучи квакером, он может не согласиться на…

— Вовсе нет, Ваше Высочество. Я хорошо знаю доктора Фотергилла. Он не из суровых квакеров. Он сочтет за честь услужить Вашему Высочеству.

— Но он не должен ничего знать.

— Конечно. Я скажу ему, что в его помощи нуждается особа из очень высокого круга. Я сопровожу его в карете, и когда мы доедем до определенного места, он должен будет согласиться на повязку.

— На повязку?

— Это старый проверенный способ, Ваше Высочество. Врачам и раньше случалось навещать дам при весьма необычных обстоятельствах. Вы можете смело положиться на меня. Я поговорю с доктором Фотергиллом. Скажу, что требуются его услуги, а когда придет срок, отвезу его в Тоттенем. Но прежде чем мы подъедем к дому, я завяжу ему глаза, и повязку не снимут до тех пор, пока он не окажется в комнате пациентки. После того как он сделает свое дело, мы снова завяжем ему глаза и… когда вернемся в Лондон, снимем повязку. Он получит щедрое вознаграждение… с небольшой прибавкой за беспокойство, разумеется, Ваше Высочество…

— Разумеется.

— И на этом дело с концом. Вы получили врача, которого желали; он благополучно принял роды и теперь не может знать наверняка, где побывал и у кого принимал дитя.

— Звучит весьма хитроумно.

— Смею заверить Ваше Высочество, подобное проворачивали уже не раз.

— Я передам это. Уверен, она почувствует огромное облегчение. И когда придет срок…

— Когда срок настанет, Ваше Высочество, вы можете на меня рассчитывать.

***

Итак, когда срок подошел, Элизабет была рядом вместе с доктором Фотергиллом — тем самым не слишком суровым квакером, который с радостью исполнил всё в точности. Подобные поручения всегда приносили немалую выгоду; он уже брался за них прежде и постепенно приобрел при дворе славу человека исключительной скрытности — качества, едва ли не самого важного для репутации подобного лекаря.

Он выехал в Тоттенем в компании этой обворожительной, таинственной и довольно беспутной молодой особы, мисс Чадли. В нужный момент он позволил завязать себе глаза и, войдя в дом (о местонахождении которого не мог знать наверняка, хотя и смутно догадывался), помог весьма миловидной молодой женщине, в которой быстро узнал свою единоверку, разрешиться от бремени здоровой девочкой.

Камберленд возвращался домой в Англию… покрытый позором. Король в ярости метался по своим покоям: парик набок, щеки багровы.

— Ганновер! — стонал он. — Ганновер в руках французов! И он еще называет себя моим сыном. Был ли когда-нибудь отец столь проклят своими детьми? Благодарю Бога, что королева не дожила до этого дня.

К королю явился мистер Питт. Тот самый мистер Питт, который верил, что слава Англии куется за морями. Прелестное положение дел, нечего сказать — прекрасное начало для грандиозных замыслов мистера Питта! Ганновер, колыбель английских королей, священное место, любимое этой династией так, как никогда не были любимы Сент-Джеймс, Виндзор, Хэмптон или Кенсингтон… и теперь он в руках французов!

— Мистер Питт, сэр, вы застали меня в унынии… глубочайшем унынии.

— Знаю, Ваше Величество скорбит о потере Ганновера.

— Это родина моих отцов, мистер Питт. Я вырос в Ганновере. Как вы знаете, я никогда не позволял себе надолго оставлять его без посещения.

— Мне это хорошо известно, Сир.

— В Ганновере, сэр, я был счастливее, чем где бы то ни было на этом свете.

— Подданным Вашего Величества сей факт преотлично известен.

— А теперь он потерян… потерян из-за этого болвана, моего сына. И зачем только я поставил его во главе моих армий?..

— Старинный обычай, Сир: придерживать лакомые должности для членов семьи.

— А?.. Что такое?

— Обычай не всегда мудрый, как Ваше Величество теперь изволите видеть. Но вполне ли Ваше Величество справедливы к Его Королевскому Высочеству?

Беда этих гениев, думал король, в том, что они считают своим священным правом резать правду-матку в глаза. Они упиваются этим. Хвастают этим. Честные люди, чтоб их! Горькая истина заключалась в том, что королю без них не обойтись. Мистер Питт был как раз из таких.

— Я слышал, щенка застали врасплох под Хастенбеком… Французы окружили его, и не видать бы ему свободы, если бы не решительные действия полковника Амхерста.

— Одного из офицеров, которых я рекомендовал Вашему Величеству, если помните. Да, он поработал на славу. Положение герцога под Хастенбеком было незавидным, Сир, и, смею сказать, вы знали, что придется идти на компромисс. Нужно было спасать Бремен и Ферден, выводить войска из-под удара. Выбор стоял так: либо потерять герцогства и всех этих людей… либо Ганновер.

— Ганновер, — простонал король. — Он занимает в моем сердце особое место, мистер Питт. Помните, там прошли первые годы моей семейной жизни.

«А еще вы там ухлестывали за мадам Вальмоден, — подумал Питт, — и слали королеве подробные отчеты о своих утехах в этом дивном местечке».

— Стало быть, вы понимаете мои чувства.

— О да, Сир, несомненно.

— Вот почему я жду не дождусь, когда этот… щенок попадет мне в руки.

— Сир, Ганновер потерян временно. Это всего лишь небольшое курфюрство. Насколько я помню, Ваше Величество собственноручно подписали приказ, отправленный герцогу, чтобы тот скрепил конвенцию своей подписью.

— Я думал, герцог даст отпор.

— Вопреки приказам из дома, Сир?

— Герцог величает себя солдатом, мистер Питт. Я не думал, что он отдаст Ганновер. Я верил, что он будет драться до последнего человека, лишь бы спасти Ганновер!

— Но, Сир…

Король свирепо воззрился на своего министра.

— Такова была моя вера, сэр.

Питт впал в отчаяние. Что поделаешь с человеком, который верит лишь в то, во что хочет верить, и извращает факты в угоду собственным прихотям? Бремен и Ферден пришлось спасать ценой Ганновера… почему бы просто не признать это? Да потому, что он не мог смириться с потерей Ганновера — и с тем, что сам дал на это согласие. А почему? Потому что в нем заговорила сентиментальность. Потому что там прошли его первые супружеские дни, потому что там он волочился за мадам Вальмоден.

Питт презирал этого человечка, но лишь пожал плечами, не желая копаться в его двуличии. Впереди ждали дела поважнее, чем разбор характера короля, который, вне всякого сомнения, не стоил затраченных усилий.

— Это всего лишь небольшое курфюрство, Сир, — повторил он. — А в это время Канада и Америка… требуют нашего пристального внимания.

***

Ганновер потерян! Это было ужасно. Уму непостижимо. Король плакал от волнения, вспоминая Альте Пале, где прошло его детство; старый Лайнешлосс, где наемные убийцы прикончили любовника его матери, графа Кенигсмарка; Херренхаузен, где так долго жила его бабка, мечтая стать королевой Англии. И всё это — в руках французов!

— Невыносимо даже думать об этом, — сокрушался он.

Он сам дал согласие на подписание приговора. Это было всё равно что предать собственную семью. Он словно видел печальный взгляд Каролины. Что бы она сказала, будь она здесь? Он почти слышал, как голос отца осыпает его проклятиями на немецком.

Георг II Английский, который сдал Ганновер французам! Он не желал признавать этого… даже здесь, в тиши своих покоев. Не он его потерял. А этот олух… Вилли… любимчик Каролины. Её герцог Камберлендский, о котором она столько раз говорила, что лучше бы он был старшим в семье вместо Фреда. Они оба сходились на том, что из Вилли вышел бы лучший король. Вилли вырос в Англии; он говорил по-английски как истый англичанин. Он всегда хотел быть солдатом. Вилли был их баловнем в детстве. Такой смышленый… такой любящий. Совсем не то что этот скотина Фред — так заявляла Каролина. И вот теперь Уильям — тот самый человек, что продал Ганновер французам. Вина лежит на Уильяме, и никто не посмеет обвинить его самого, короля.

Он уже и думать забыл, что сам согласился со своим немецким советом: спасти Бремен, Ферден и армии. Англичане об этом и не ведали. «Не их ума дело», — фыркал Георг. Но мистер Питт знал. Мистер Питт был из тех людей, что ведают обо всем на свете.

Это был неверный шаг. Теперь он это видел. Вилли должен был сражаться. Он должен был проигнорировать указания немецкого совета, поддержанные собственным отцом.

Правда заключалась в том, что после соглашения с советом короля всё же терзали сомнения, и он даже набросал черновик письма к Вилли, веля тому удерживать Ганновер любой ценой.

Он порылся в ящике и нашел этот черновик. Письмо так и не было отправлено, но сам факт его существования будто оправдывал монарха, ведь в нем черным по белому был приказ герцогу Камберлендскому: сражаться и удерживать Ганновер.

— Я ведь написал это! — торжествующе вскричал король. — Я велел ему биться!

***

Принцесса Августа втайне ликовала.

— Ганновер потерян! — воскликнула она. — Это всё художества Камберленда.

— Будет любопытно взглянуть, как Его Величество теперь отнесется к «Билли Мяснику», — отозвался Бабб Додингтон, который часто бывал в ее компании и в обществе лорда Бьюта.

— А ведь именно этого сына он хотел бы видеть королем, — добавил Бьют.

— И вечно сравнивал его с Фредом, — поддакнул Бабб. — Помню, Фред и видеть его не мог.

— И я его не виню. Мясник! Он бы с радостью прибрал нашего Георга к рукам.

— И научил бы его, как быть солдатом, не сомневаюсь, — с усмешкой бросил Бьют.

— И отдать свое королевство на растерзание французам, — вставила Августа.

— Сдается мне, — заметил Бабб, — что мы только выиграли, избавившись от этого места. Оно вечно истощало казну и не приносило нам особой пользы. — Он пожал плечами и сменил тему: — Принц в последнее время словно повзрослел.

— Повзрослел? — тут же насторожилась принцесса. — Что вы имеете в виду, сэр?

— Мне почудилось, что в Его Высочестве произошла некая перемена. Появилось достоинство… которого прежде не наблюдалось. Он словно стал выше держать голову. Выглядит довольным жизнью, и всё же…

— И всё же что, сэр?

— Ну, — протянул Бабб, — он кажется немного погруженным в свои мысли.

— У Георга никогда не бывает никаких мыслей, — резко отрезала принцесса. — По крайней мере, возникни у него хоть малейшее сомнение, он бы тотчас пришел с ним к кому-то из нас.

— В таком случае, смею предположить, он уже поведал вам о своих… заботах.

— Он доверяет нам абсолютно всё, — лаконично ответила принцесса.

— Во всём без исключения! — добавил Бьют.

***

Когда герцог Камберленд прибыл ко двору, он был ошеломлен холодным приемом. Разумеется, он не ждал почестей, подобающих герою-победителю, но ведь он действовал согласно приказам и подчинялся воле короля, хотя это и шло вразрез с его собственными устремлениями. Он не был трусом; он никогда не бежал с поля боя, даже когда дело казалось безнадежным. И в этот раз он верил, что шанс на успех всё же был.

Барон Мюнхгаузен, ганноверский министр в Англии, был настолько взбешен потерей Ганновера, что требовал созвать совет и расследовать действия герцога. Он заявлял, что у него есть копии писем, отправленных Камберленду. Они якобы доказывали, что при сдаче Ганновера герцог проявил личную инициативу, а никаких распоряжений из Сент-Джеймса на сей счет не поступало. Но на защиту герцога встал мистер Питт — человек, отнюдь не питавший к нему дружеских чувств. Ганновер потерян лишь временно, рассуждал мистер Питт; герцог сдал его по приказу из Лондона; нет смысла отрицать очевидное лишь ради того, чтобы спасти чье-то доброе имя. Дело сделано; Ганновер потерян; и лучший способ справиться с этим — признать правду. А правда заключалась в том, что герцог исполнял приказ. Англия на время лишилась небольшого, малозначимого курфюрства, зато её перспективы на американском континенте весьма многообещающи.

— Похороните прошлое и на его могиле воздвигните будущее; так само захоронение скорее предастся забвению.

Но барон Мюнхгаузен лишь вопил в ответ:

— Но это же Ганновер!

Мистер Фокс, узнав о прибытии герцога Камберленда, заранее приготовился встретить его. В этом вопросе Фокс и Питт были единодушны. Из герцога делали козла отпущения, и они, как люди чести, предлагали ему свою поддержку. Питт был противником непотизма, в котором видел причину упадка армии, а значит, и всей страны, и решительно возражал против назначения командующим лишь по праву королевского происхождения. Но Камберленд был храбрым солдатом, и в данном случае с ним обходились несправедливо, пусть даже обидчиком выступал его собственный отец. Мистер Фокс был с ним согласен — и потому явился поддержать герцога.

Фокс был блестящим политиком, хотя и не обладал красноречием Питта; по правде говоря, оратором он был посредственным — говорил запинаясь, не умея изъясняться изящно. Однако он обладал острым умом и в спокойной логике не уступал любому златоусту, даже Питту. Он никогда не полагался на риторику; разум был его единственным оружием. Они с Питтом восхищались друг другом; два честолюбца, снедаемые завистью к успехам соперника. Фокс был популярнее Питта, чья манерность многих раздражала. Тем не менее оба признавали таланты друг друга, и в этом деле они стояли плечом к плечу.

Герцог поблагодарил мистера Фокса за то, что тот приехал в Кенсингтон встретить его, когда узнал о причине визита министра.

— Я пребываю в добром здравии и твердой памяти, — сказал ему герцог, — и в моем кармане лежат письменные приказы на каждое мое действие. А теперь, мистер Фокс, вам лучше уйти, ибо я не желаю, чтобы пошли слухи, будто я принял чье-то наставление относительно моих дальнейших планов.

Фокс понял его и удалился, но герцога, должно быть, чрезвычайно утешала мысль о том, что на его стороне стоят столь влиятельные люди.

***

Король, услышав, что сын находится в Кенсингтонском дворце, стал еще раздражительнее обычного. Ему предстояло увидеться с этим типом, с этим болваном, который сдал Ганновер. Но в глубине души он знал: Уильям не стал сражаться за Ганновер лишь потому, что ему приказали отступить. Георг не желал этого признавать. Он не мог смириться с тем фактом, что именно он — тот король, при котором был потерян Ганновер. Виноват должен быть кто-то другой. Каролина всегда его защищала. Она позволяла ему верить, будто идеи, принадлежавшие ей или Уолполу, исходили от него самого. Это была такая удобная жизнь. И вот он — старик… без Каролины… и Ганновер потерян.

— Чума на них всех, — пробормотал он. Ему хотелось снова стать молодым… в Ганновере, со своей юной женой Каролиной. Счастливые дни — он думал о них, позволяя памяти искусно расцвечивать картины прошлого. Каролина… Каролина… ни одна женщина не достойна… Амалия Вальмоден — чудесная женщина… его графиня Ярмут… она утешит его в тоске по Каролине.

И вот теперь этот малый… этот Камберленд… этот Вилли вернулся домой… с позором. «Да, сэр, я говорю — с позором. Ты потерял Ганновер… родину наших отцов… ты его сдал».

Только так он мог это выносить. Хотя на тот момент спасение Бремена и Фердена казалось единственным выходом. Нужно было спасать армию. Выбор стоял: либо она, либо Ганновер.

— Да, да… но я не мог потерять Ганновер, Каролина, верно? Ты бы это поняла. Ты ведь всегда всё понимала.

Он взглянул на часы. Ему пора было идти играть в карты с принцессой Амелией, своей дочерью, как он делал всегда. Если он не поторопится — опоздает. Немыслимо. Он никогда не опаздывал.

Амелия… Эмили, как её звали в семье… она уже старела и становилась желчной. Ей хотелось Графтона. В свое время то, как Эмили бегала за Графтоном, доставило её матери немало хлопот. Пожалуй, стоило подыскать ей мужа. С принцессами всегда непросто… за границей осталось не так много королевской крови, да еще непременно протестантской, что сужало выбор донельзя. Либо искать кого-то дома. Стоило выдать девчонок за англичан. Почему нет? Это было бы лучше, чем оставить их в старых девах и дать им прокиснуть, как Эмили.

Когда он вошел в её покои, она встретила его с напускной нежностью. Карты были уже на столе.

— Ну, — сказал он, — давай играть.

— Мы готовы, отец, — ответила Эмили.

Он негромко произнес:

— Твой брат здесь, во дворце.

— Я знаю, отец.

— Он придет сегодня к игре. Не оставляй меня с ним наедине.

— Хорошо, отец.

— Это приказ.

— Да, Ваше Величество.

Игра началась, и когда герцог Камберленд вошел в комнату, король даже не поднял головы, но присутствие сына почувствовал, ибо проворчал:

— А вот и мой сын, который разорил меня и опозорил себя.

Герцог Камберленд густо покраснел от унижения, но он не смел подойти к отцу без позволения, а после этого замечания король более не подавал виду, что замечает его, и стоически продолжал игру. Герцог также не мог покинуть собрание до тех пор, пока король не встанет и не распустит общество своим уходом.

Пробило одиннадцать часов. Едва король покинул игорную залу, герцог немедленно отправился в покои королевской любовницы, графини Ярмут.

Графиня была женщиной безобидной; вся её жизнь была посвящена тому, чтобы угождать королю и сохранять свое положение. Она почти ничего от него не требовала, и именно поэтому оставалась при нем. Она была немного корыстолюбива, но, если не считать попыток заработать на продаже титулов, пороков за ней почти не водилось. Поэтому она приняла герцога ласково, искренне желая помочь ему, ибо знала, что обвинения против него несправедливы.

— Сударыня, — произнес герцог, — я пришел просить вас о милости.

— Мой дорогой герцог, — ответила она, — вы же знаете, я сделаю всё, что в моих силах, дабы помочь вам.

— Отец прислушается к вам. Я хочу, чтобы вы как можно деликатнее сообщили ему новость: я слагаю с себя полномочия генерал-капитана и командира своего полка.

— О нет, это невозможно. Вы не должны так поступать.

— В нынешних обстоятельствах, сударыня, иного пути у меня нет.

— Умоляю вас, не принимайте столь поспешного решения. Дайте себе время подумать.

— Прошу прощения, сударыня, — ответил он, — но я пришел сюда не за советом, хотя и благодарен вам за участие. Я лишь желаю, чтобы вы передали это известие королю — как можно деликатнее, дабы не слишком его расстроить.

— Я хочу помочь… и раз уж вы просите об этом… я исполню вашу волю. Но всё же, мне кажется, вы излишне горячитесь.

— На меня возвели ложное обвинение, сударыня. У меня нет иного выбора, кроме как уйти в отставку.

— В таком случае мне остается лишь подчиниться вашему желанию.

***

Король прибыл в покои своей любовницы в назначенный час.

Он сразу заметил, что она чем-то расстроена, и это ему не понравилось. Он шел к ней за утешением, а не за новыми заботами. Георг нахмурился, но она поспешила сказать:

— Я должна немедленно сообщить Вашему Величеству, что у меня только что был герцог Камберленд.

— Этот щенок!

— Сир, он твердо намерен подать в отставку. Он просил меня передать это вам.

Лицо короля побагровело.

— Красивый получится скандал. Его нужно остановить.

— Он выглядел непреклонным, — произнесла графиня, и лицо её исказилось от тревоги. — Но у Вашего Величества был тяжелый день. Не стоит ли отложить это дело, пока вы не… отдохнете?

Король взглянул на часы. Он не собирался портить свидание с любовницей.

— Щенка придется приструнить, — буркнул он.

— Уверена, Ваше Величество вскоре добьетесь от него того, чего пожелаете.

В этом и заключалось её главное очарование: она всегда давала ему почувствовать себя великим и мудрым мужем. По правде говоря, с ней он чувствовал себя уютнее, чем с Каролиной, хотя ни за что бы в этом не признался.

— Я разберусь с ним, — сказал он и, как она и надеялась, отложил неприятный разговор.

Какое успокоительное, нежное создание! Ему истинно повезло, что он нашел её.

***

Король не хотел лишних хлопот. Он велел принести ему «секретные бумаги» и сделал вид, что углублен в их изучение. Затем он объявил, что теперь думает о герцоге Камберленде лучше, чем прежде, и полагает, что нет нужды продолжать этот фарс с отставкой.

Но герцог был тверд. Он по-прежнему выказывал отцу почтение, подобающее монарху, ибо по натуре был роялистом; зная, как пагубно сказываются семейные раздоры на престиже династии, он не желал усугублять положение.

Тем не менее он твердо решил, что больше не может командовать армией, где обязан подчиняться приказам Совета и отца, а затем принимать на себя вину за их неудачи.

Обида была слишком глубока; он видел лишь один достойный выход — отставку, и ничто не могло его удержать.

***

Герцог Камберленд ушел со службы. Герой и злодей Каллодена больше не возглавлял армию.

Военное дело было его единственной страстью, и теперь он был от него отлучен. Поступок отца сделал невозможным сохранение должности. Но это не стало очередной семейной склокой. Герцог, лишенный призвания и карьеры по воле родителя, продолжал публично выказывать ему величайшее почтение.

В поисках душевного тепла он обратился к племяннику. Он надеялся, что принц Уэльский позволит ему проявить ту привязанность, к которой так стремилось его сердце.

Принцесса и лорд Бьют решили, что за герцогом Камберлендом нужен глаз да глаз.

Принц Уэльский чрезвычайно гордился тем, что у него родилась дочь, и не мог удержаться от разговоров о ней с теми, кто был посвящен в тайну.

— Как бы я хотела её увидеть! — вздыхала его сестра Елизавета.

— И как бы я этого хотел. Быть может, когда-нибудь я возьму тебя с собой.

— Моё бедное тело узнает любой, стоит мне только показаться на пороге.

— Если бы она встретила тебя, то полюбила бы так же, как я.

— Надеюсь, когда-нибудь это случится.

— Не вижу причин, почему бы и мне её не навестить, — вставил Эдуард.

Принц Уэльский задумался.

— Хм… Пожалуй, причин нет. Но Ханна может смутиться. Она ведет очень уединенную жизнь.

— Скажи ей, что я не причиню ей зла. Я буду лишь любить её… раз уж её любишь ты.

Георг с безграничной нежностью посмотрел на брата и сестру.

— Ты не думал о том, чтобы заказать её портрет? — спросила Елизавета.

— Но кто его напишет?

— Любой… стоит тебе только попросить.

— Но не будет ли это опасным?

Эдуард усмехнулся:

— Если вечно бояться опасностей, никуда не придешь. Это и вполовину не так рискованно, как похищать квакершу прямо из-под венца.

— Я… я вовсе этого не делал.

— О брось, брат, ты слишком скромен.

— Я видела работы Джошуа Рейнольдса, — сказала Елизавета. — Это просто чудо какое-то.

— Я мало что смыслю в живописи… — начал Георг.

— Елизавета права, — подхватил Эдуард. — Говорят, он величайший из ныне живущих художников. А для принца Уэльского годится только самое лучшее.

— Я бы хотел иметь её портрет, — задумчиво произнес Георг.

— Тсс, — прошептал Эдуард. — Сюда идет наша сестра Августа.

Елизавета торопливо заговорила о вышивке, над которой трудилась. Августа окинула их подозрительным взглядом. «Странная тема для беседы с братьями», — подумала она. Эти трое вечно шептались, вечно делили какие-то секреты, а мать велела Августе разузнать, о чем Георг говорит со своей любимой сестрой и братом.

Разумеется, едва она вошла, они замолчали. Так бывало всегда.

Но Георг явно был чем-то поглощен. Было очевидно, что у него есть какая-то тайна. Августа гадала — какая? Вот был бы триумф, если бы ей удалось её выведать и донести матери и лорду Бьюту! Они были бы ею очень довольны.

Георг рассеянно улыбнулся сестре. Он никогда не питал особой привязанности к Августе, которая была на год старше него и вечно таила обиду на то, что не родилась мальчиком — тогда бы все его почести принадлежали ей.

А Георг думал: «Джошуа Рейнольдс… почему бы и нет?»

***

«Портрет, — думала Ханна, одеваясь с помощью горничной. — Ты стала суетной и пустой женщиной, Ханна Лайтфут».

Она не желала называть себя Ханной Аксфорд и предпочитала считать себя незамужней, нежели носить это имя. Порой ей снилось, будто Исаак Аксфорд пришел за ней, будто он прокрался в спальню, пока она спала, и она проснулась от того, что он стоит над ней.

С годами её спальня становилась всё роскошнее. В первое время она старалась сохранять простоту, ибо воспитание нет-нет да и брало верх; тогда её мучило жуткое чувство вины, и она видела врата ада, разверзшиеся перед ней.

Был ли её брак с Исааком настоящим? Порой ей хотелось верить, что нет. С другой стороны, иногда она убеждала себя в обратном: казалось, не столь греховно иметь любовника и быть матерью для женщины, прошедшей через обряд венчания, чем для той, кто вовсе никогда не была замужем. Но тогда мысль об Исааке как о муже приводила её в ужас.

Одно было ясно: она никогда не будет по-настоящему счастлива. Она любила своего принца; он был очарователен, неизменно учтив и выказывал ей то уважение, которое причиталось бы его королеве. И всё же бремя греха давило на неё, и сбросить его было невозможно.

И вот теперь — портрет.

Она представляла, каким суровым стало бы лицо дяди, узнай он об этом. Облачиться в атлас и праздно сидеть, пока твое лицо переносят на холст. Какое тщеславие. Какой грех.

«Но грехов моих и так без счета, — думала она. — Что изменит малая капля тщеславия?»

В детской лежала её дочь — её обожаемое дитя. «Рожденная во грехе», — пронеслось в голове. Что ждет её впереди? Впрочем, с ней всё должно быть хорошо, ведь она — дочь принца Уэльского.

У Ханны закралось подозрение, что она снова беременна. Она еще не призналась в этом принцу. Она слишком хорошо его знала: он был так добр, что их грех тревожил его не меньше, чем её саму, хоть он и не был квакером и вырос при дворе, который в квакерских кругах считался вертепом разврата.

До чего же прекрасно было это платье! Она вспомнила тот день, когда швея принесла ткань и та водопадом укрыла стол в пошивочной… ярды и ярды тяжелого белого атласа.

— О, сударыня, оно будет вам к лицу больше всех остальных нарядов. — И женщина приложила ткань к ней, задрапировала складки, и Ханна закружилась перед зеркалом, прижимая к себе атлас, словно кавалера в танце. А затем она мельком увидела в высоком зеркале свое раскрасневшееся лицо. В доме её дяди даже такое зеркало сочли бы греховным. И она подумала: «До чего же я дошла?»

Но даже тогда она не могла сдержать восторга, глядя на белый атлас, а когда швея приладила к нему прелестные синие банты, Ханна не скрывала своей радости.

И вот теперь в этом платье её запечатлеет великий живописец.

Горничная набросила белоснежное атласное платье ей через голову и отступила на шаг, любуясь.

— О, сударыня, это истинно прекрасно. Красивее всех ваших нарядов.

Ханна снова посмотрела в зеркало. «Я только и делаю, что гляжусь в зеркала», — укорила она себя. И всё же не могла отвести глаз.

С появлением ребенка она изменилась; в её чудесных темных глазах уже не так часто проскальзывал взгляд затравленного зверя. Она стала спокойнее. «Странно, — размышляла она, — ведь теперь мой грех стал еще тяжелее. Я передала его невинному существу, собственному дитя».

— Тебе нравится это платье? — спросила она горничную. Нужно было не забывать избегать квакерских «ты» и «тебе», которые то и дело слетали у неё с языка.

— О, сударыня, это не платье, а само чудо. Но чтобы оно заиграло, нужна красавица… и вы именно такая.

— Благодарю. — Она кротко улыбнулась. «Да, — подумала она. — Я рада, что красива. Если бы мне было суждено всю жизнь смиренно прожить в лавке торговца тканями, зачем же меня создали такой прекрасной?»

Это звучало точь-в-точь как один из доводов Джейн.

— Скажи, чтобы мне доложили немедленно, как только прибудет мистер Рейнольдс, — велела она.

***

Карета художника свернула на частную дорогу, которая вела к задней части дома и была совершенно скрыта от посторонних глаз. Этой дорогой обычно пользовался Георг.

«Очередная тайная зазноба», — мельком подумал мистер Рейнольдс. Его не слишком заботило, чья именно это любовница; важно было лишь, станет ли она хорошей натурой. Он полагал, что она будет по-своему миловидна, но Рейнольдс не искал шаблонной красоты. И он вовсе не желал превращать заурядную в жизни женщину в писаную красавицу на холсте, хотя заказчики зачастую ждали именно этого. Он надеялся на объект, в котором есть глубина, за которую мог бы зацепиться его гений, чтобы создать портрет в духе Рейнольдса — нечто самобытное, непохожее ни на одно другое её изображение.

Он оказался здесь благодаря пресловутой Элизабет Чадли. Насколько он знал, она была замешана едва ли не в каждом придворном скандале, при этом ухитряясь тщательно скрывать собственное прошлое, которое, как он подозревал, было весьма неприглядным.

Не то чтобы его интересовали придворные интриги, но сама мисс Чадли была ему интересна. И на то имелась особая причина. Едва завидев её, он понял: это идеальный объект для его искусства. В мисс Чадли было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, и в нем как в художнике зудело желание перенести хоть часть этого на холст.

Впервые они встретились лет восемнадцать или девятнадцать назад. Он тогда навещал родной Девоншир, а мисс Чадли было шестнадцать или семнадцать. Всем остальным она наверняка казалась просто ослепительной красавицей; для Джошуа Рейнольдса она была девушкой, которую он обязан написать.

Он быстро свел знакомство с мисс Чадли и попросил позволения написать её портрет. Согласие было получено незамедлительно, и во время сеансов он кое-что узнал о её жизни. Она рассказывала, что она дочь полковника Чадли.

— Папа был аристократом… но беден как церковная мышь. Мама не могла похвастаться знатным происхождением, но зато обладала твердым характером. Отец служил заместителем губернатора Челсийского госпиталя, там я и родилась.

Он любил, когда натурщики говорили — это раскрывало их характер. Ему нравилось наблюдать за тенями чувств, пролетавшими по их лицам, когда они обсуждали тот или иной случай из прошлого. Это давало ему ту самую искру, которую он хотел запечатлеть на портрете.

— Папа женился по любви… поступок в высшей степени глупый и опрометчивый — в глазах его родни.

— Они отреклись от него? — спросил Рейнольдс.

— Не совсем. Полагаю, если бы мы смогли вернуться в Лондон, то нашли бы там… друзей.

«Если бы мы смогли вернуться в Лондон!» Девушка была одержима этой идеей. Она напоминала тигрицу в клетке, метавшуюся из угла в угол… заточенная среди зеленых лугов и петляющих тропинок, она жаждала свободы лондонских джунглей.

— Почему же вы уехали в Девоншир?

— Иного выхода не было. Папа умер. Он слишком жаловал… горячительные напитки… чересчур сильно. Это пагубно сказалось на сердце… или на печени… не припомню уже. В любом случае, ни к чему хорошему не привело. Я была слишком мала, чтобы его помнить… но я помню Лондон. Помню, как мы с родителями ехали в карете по улицам. Сити… паланкины, экипажи, знатные дамы в каретах и масках… Больше всего мне запомнились маски… и джентльмены с их изысканными табакерками и лорнетами. Я была совсем ребенком, когда мы перебрались сюда, и я плакала навзрыд по тем дамам и джентльменам, по табакеркам и лорнетам, по шуму и уличной грязи. И рано или поздно я должна туда вернуться, ибо уверяю вас, мистер Рейнольдс, деревня — место не для меня.

Он ободряюще кивнул. Какая великолепная натурщица! Он никогда её не забудет. Да и как он мог, если та картина значила так много для них обоих.

— Никто не пожелал нам помочь… У матери не было средств, чтобы оставаться в Лондоне. В провинции жить дешевле… и поделом, ведь кто же станет жить в глуши по доброй воле?

Он улыбнулся, вспомнив, что его друг доктор Джонсон не раз высказывал ту же мысль: «Сударь, тот, кто устал от Лондона, устал от жизни». Между мисс Чадли и почтенным доктором лежала целая пропасть, но по крайней мере в этом они были единодушны.

— Наш доход — два фунта в неделю. Деревенские считают это целым состоянием, мистер Рейнольдс. Здесь мы почитаемся благородными дамами. Но разве можно жить в Лондоне подобающим образом на два фунта в неделю?

Многие живут и на гораздо меньшее, мог бы напомнить он ей, но прекрасно понимал точку зрения мисс Чадли. Приехав в Лондон, она непременно попадет в придворные круги; она заставит всех говорить о себе. Иного и быть не могло. Мисс Чадли была из тех девиц, что производят фурор, где бы ни находились.

Он продолжал работать над её портретом и каждый день с нетерпением ждал сеансов; пока он писал, он слушал её красочные речи — её насмешки и ненависть, её желания и амбиции. Всё это было на портрете, доступное взору любого, кто обладал достаточной проницательностью.

Когда работа была завершена, художник остался почти доволен, а она — в полном восторге.

— Кто-то из нас двоих, мистер Рейнольдс, чрезвычайно умен, — заметила она. — А может, и оба разом: вы — за то, что написали эту картину, а я — за то, что дала вам такую блестящую возможность проявить талант.

Его это позабавило. То была одна из лучших его работ на тот момент.

— Я хочу выставить её в Лондоне.

Её улыбка была ослепительной.

— Мой дорогой мистер Рейнольдс, это именно то, на что я надеялась.

Так он и поступил; картина имела оглушительный успех. Имя художника было сделано. Все наперебой желали иметь портрет кисти Джошуа Рейнольдса. Более того, всех мучил вопрос: кто же эта необычайно прекрасная особа на холсте?

— Мисс Элизабет Чадли из Девоншира, — отвечал он им, после чего написал ей:

«Ваш портрет вызвал в Лондоне невероятный интерес. Полагаю, многие были бы счастливы увидеть оригинал».

Элизабет больше ничего не требовалось. Она с матерью тут же собрала вещи, и в кратчайший срок Элизабет Чадли была в Лондоне. Это стало отправной точкой её невероятной карьеры, ибо успех пришел к ней мгновенно. Несколько человек жаждали на ней жениться; она выбрала герцога Гамильтона как наиболее завидного жениха. Тот роман закончился неудачей, но Элизабет уже вышла в свет и вскоре получила место фрейлины в доме принца Уэльского.

Что произошло с тех пор и почему она так и не вышла замуж, оставалось ее личной тайной.

Однако Джошуа Рейнольдс догадывался: если эта история когда-нибудь всплывет на свет, она окажется весьма поразительной.

И именно Элизабет поспособствовала тому, чтобы он оказался в этом странном доме.

— Мистер Рейнольдс, сэр. Прошу вас, проходите сюда.

Приятный дом — уютный, даже роскошный; как раз из тех, что богатые вельможи обустраивают для своих обожаемых фавориток.

Его провели в залу с высоким сводчатым потолком и большими окнами, которые, как он приметил, были плотно занавешены. «Придется впустить побольше света», — была его первая мысль.

Она поднялась ему навстречу. Высокая, прекрасная, в белом атласном платье, украшенном синими бантами.

«Прелестно! — подумал он. — Красива… и красота ее совсем не будничная».

Он подошел и поклонился; наметанный глаз художника вмиг отметил овальное лицо, большие темные глаза — в их глубине таилась какая-то мрачная тайна. Темные волосы были гладко зачесаны назад, открывая довольно высокий лоб, на голове — чепец; платье с глубоким вырезом, однако вставка из тонкого кружева прикрывала шею и заканчивалась оборкой под самым подбородком.

«Миссис Аксфорд, — размышлял он. — Кто же она такая?»

Он не припоминал, чтобы когда-либо слышал это имя, но это было неважно. Теперь он знал одно: он хочет ее написать.

***

Ханна с нетерпением ждала визитов мистера Рейнольдса. В дни его приезда она просыпалась с приятным чувством предвкушения. Облачаться в белое атласное платье всегда было в радость; она не могла удержаться, чтобы не изучить свое отражение в зеркале и не сравнить его с портретом, который стремительно оживал на холсте.

Неужели она и впрямь выглядит так, как видит ее мистер Рейнольдс? Ей хотелось в это верить, ибо картина выходила чарующей. Она не желала показывать портрет Георгу до тех пор, пока он не будет закончен, и всей душой жаждала явить ему готовый труд — и в то же время ей было жаль, ведь тогда визиты художника прекратятся.

Во время сеансов она чувствовала воодушевление и, пожалуй, легкую тревогу, хотя он того и не желал. Художник вечно просил ее расслабиться, представить, будто она болтает со старым другом… о самой себе.

Со старым другом. Она представила, как беседует с тетей Лидией или с матерью. Мама! Она не могла думать о матери без мучительного чувства вины. Какой же порочной дочерью она стала! Ханна ясно видела их сейчас — как они молятся о ней в столовой, где молитвы не смолкали никогда: перед каждой трапезой, с первыми лучами солнца и перед самым отходом ко сну.

«Спаси Ханну от ее нечестия. Приведи ее к покаянию, о Господи».

Малышка Ханна сейчас, должно быть, лепечет слова молитвы, и малютка Анна тоже; а от Джейн она узнала, что родился еще один мальчик, которого назвали Джоном.

Мистер Рейнольдс промолвил:

— Сейчас вы выглядите слишком печальной. Нам ведь не нужна грусть на портрете, верно? По крайней мере, не в таком избытке. Лишь едва заметная тень… но этого нам не избежать. Однако вы ведь не всегда печальны, миссис Аксфорд?

— О нет. Я очень счастлива… порой.

— Когда воспоминания не тревожат вас?

Она промолчала, и он пристально посмотрел на нее, оторвавшись от холста.

— Теперь, миссис Аксфорд, руки на колени. Вы давно живете в этом доме?

— Н-нет… Около пяти лет…

Значит, ей было чуть за двадцать, когда она здесь поселилась. Кто же ее любовник? Какой-нибудь знатный лорд. К двору она не принадлежит, это он понимал точно.

— Место здесь приятное, и от Лондона недалеко.

— Да… совсем недалеко.

— Смею предположить, вы часто бываете в столице, миссис Аксфорд?

— Нет… крайне редко.

— Это странно. Большинство дам не могут устоять перед ее соблазнами. Там столько всего интересного. Театры, к примеру. Вы любите театр?

— Не знаю. Я никогда не была в театре.

Он замолчал. Он никак не мог понять, кто она. В ней чувствовалась безмятежность и изысканное благородство. Кто же она? Кто ее возлюбленный? Ему необходимо было это знать, если он хотел написать ее так, как задумал. Впрочем, так ли уж необходимо? Почему бы не запечатлеть ее в этом ореоле таинственности, раз именно такой он ее видит?

— Давайте немного отдохнем, миссис Аксфорд. Подойдите и посмотрите, что у нас получается.

Она подошла и встала рядом с ним.

— Истинный дар дан тебе, художник, — произнесла она.

Он тут же подметил эту архаичную фразу. «Квакерша! — мелькнуло у него в голове. — Ну конечно! Почему я не понял этого раньше?» С этой минуты он начал думать о ней как о прекрасной и таинственной квакерше.

***

Ему не удалось разговорить ее; она явно не желала касаться своего прошлого. И тогда он сам принялся рассказывать о своей жизни.

Она слушала с живым интересом, и по мере его рассказа лицо ее оживлялось. Она словно видела перед собой сцены, которые он описывал, будто сама присутствовала при тех событиях; это придало ее облику новую, живую выразительность.

Он поведал ей о своем доме в Плимптон Эрл, что в Девоншире. Говорил о красотах тех краев: о побережье, лесистых холмах и густо-красной земле… всё это так волнует взор художника.

— Но меня всегда пленяли портреты… люди. Пейзаж воодушевляет, но люди — они живые… Миру они являют одно лицо, но есть и другое, которое, быть может, и есть их истинное «я». Одно? Да их тысячи! Тысячи разных людей в одном теле. Подумайте об этом, миссис Аксфорд.

— Неужели все мы столь сложны?

— Каждый из нас. Вот вы, к примеру: вы ведь не просто очаровательная хозяйка дома, принимающая живописца. В вас скрыто много чего еще.

— Да, я понимаю. Я и добра, и порочна. Я правдива — и я лгу. Моя жизнь и прекрасна, и отвратительна…

— И вы живете здесь, в этом уютном доме, как светская дама…

— Никогда ею не была. Да и как бы я могла, если не…

Он выжидающе замер, надеясь на продолжение, но она лишь добавила:

— Нет, я никогда не была светской дамой.

— И всё же вы больше не квакерша?

— Почему вы так решили?

— Вы ведь когда-то ею были, не так ли?

— Да. Я предала свою веру.

— Не забывайте, я художник. Я стараюсь узнать о своей натурщице как можно больше, чтобы видеть ее не только такой, какой ее видит мир, но и такой, какая она есть на самом деле. Вы выглядите встревоженной. Напрасно. Уверен, миссис Аксфорд, я никогда не увидел бы в вас ничего, кроме того, что достойно восхищения.

— Вы мне льстите.

— Я никогда не льщу. Это не тот путь, что ведет к великому искусству.

Она умолкла, и, чтобы вернуть ей душевное равновесие, он снова заговорил о себе.

— Я всегда знал, что хочу быть художником. Мой отец был священником. А еще он возглавлял грамматическую школу. Меня воспитывали в строгости и благочестии.

В ее глазах вспыхнуло понимание. Он живо представил себе суровый квакерский быт. Бедная девушка, должно быть, ей нелегко дался побег от такого воспитания. Какое мужество, какую глубокую любовь должна она была чувствовать, чтобы рискнуть вечным проклятием — а ведь именно этого ее заставляли ожидать, — решившись сойтись с любовником.

— Но я жаждал писать, — продолжал он, — и в конце концов отец понял, что меня не остановить. Он отправил меня в Лондон и отдал в ученики к Томасу Хадсону. Тот был родом из Девоншира, но обосновался в столице.

— И вы выучились мастерству?

— Я учился и был счастлив. А когда срок ученичества вышел и я почел себя вполне сложившимся портретистом, я вернулся в Девоншир, осел в Плимут-Доке и начал писать портреты. Но всё было впустую. Мне нужно было вернуться в Лондон. Это единственное место для человека с амбициями.

— Ты был честолюбив.

Она с таким интересом следила за его рассказом о прошлых успехах, что не заметила, как снова перешла на квакерское обращение. Ему казалось, что с ее уст это «ты» слетает необычайно чарующе. «Как бы я хотел написать ее в квакерском платье и чепце. С такой красотой ей не нужны ни белый атлас, ни синие банты».

— Да, я был честолюбив, а потому вернулся в Лондон, где Томас Хадсон представил меня многим художникам. Я вступил в их клуб… клуб художников. Мы собираемся в кофейне Старого Слотера на Сент-Мартинс-лейн. Знаете это место?

— Я часто видела его, когда хаживала…

Он выждал мгновение.

— Значит, вы жили неподалеку?

— Да, я жила рядом. — Она снова замкнулась в себе. Ему стало любопытно, где же этот вельможа отыскал свою маленькую квакершу.

— Именно мой портрет капитана Кеппела принес мне множество заказов. Потом я уехал в Италию. Каждый художник обязан побывать в Италии. Вы когда-нибудь бывали там, миссис Аксфорд?

Она ответила, что никогда не покидала пределов Англии.

— Ах, вы бы полюбили Италию. Быть может, мистер… мистер Аксфорд когда-нибудь отвезет вас туда?

По ней пробежала легкая дрожь, и он это заметил. Пытаться разговорить ее было бесполезно; оставалось лишь пробудить в ней ту живость, которую он так хотел запечатлеть, рассказами о собственной жизни. И он заговорил о Менорке, Риме, Флоренции, Венеции… Она слушала как зачарованная. Он описывал эти края взором художника — в красках и оттенках, и она, казалось, понимала его с полуслова. Затем он рассказал ей о своих друзьях: докторе Джонсоне, Оливере Голдсмите, актере Гаррике.

— Королевская семья не слишком жалует искусство. Остается надеяться, что у юного Георга будет больше художественного чутья и ответственности, чем у его деда, когда придет его час.

— Я… я думаю, так и будет.

— Говорят, он не слишком далек умом, и, разумеется, Бьют и принцесса водят его на помочах.

— Неужели так говорят?

— И это чистая правда. У меня есть друзья при дворе. Что ж, мне твердят, что эти помочи ему просто необходимы. Он всего лишь мальчишка… воспитанный в простоте… по сути, простак. Хотел бы я, чтобы его хоть немного обучили искусству. Должно быть, они считают это излишним. Но они ошибаются, миссис Аксфорд. Искусство и литература — это сила нации. Нам нужен монарх, который это понимает. Мне бы очень хотелось побеседовать с молодым принцем. Король уже слишком стар, но я слышал, что он всегда питал величайшее презрение к поэзии. Бедняга. Мне жаль его. Будем надеяться, новый король будет иным. Ради его же блага — надеюсь. Быть королем — это нечто большее, чем просто жениться и производить на свет детей. Смею предположить, скоро молодого Георга женят. Он в возрасте. Пора бы ему обзавестись супругой.

Она сидела не шелохнувшись, и казалось, жизнь по капле покидает ее.

«Женщина настроения», — решил художник. И он гадал, удалось ли ему добиться того, чего он хотел.

Завершив портрет, он назвал его «Миссис Аксфорд, прекрасная квакерша».

Гонорар он получил через вездесущую мисс Чадли и спустя время перестал размышлять о странностях таинственной квакерши.

Ханна подарила Георгу сына. Он разделял ее радость и ее страхи.

— Если бы мы только были венчаны, — говорил он, — я был бы счастливейшим из смертных.

А она — счастливейшей из женщин, отвечала Ханна. Но, быть может, она не заслужила счастья. Она часто думала о матери и о том горе, которое ей причинила; о дяде тоже, но больше всего о матери. Ей было интересно, ищут ли они ее до сих пор, оплакивают ли, молятся ли о ней.

Доктор Фотергилл, с завязанными, как и прежде, глазами, принял ребенка. Но после вторых родов Ханна восстанавливалась не так быстро, как после первых; и когда силы покидали ее, она всё чаще предавалась мрачным думам о своих грехах.

Георг был в восторге от портрета. Он рассказал ей, что Джошуа Рейнольдс стал самым модным живописцем Лондона и придворные в очередь выстраиваются, желая заказать ему свои портреты.

— Сомневаюсь, что он когда-нибудь напишет нечто столь же чарующее, как портрет прекрасной квакерши, — галантно заметил Георг.

У нее было двое детей и визиты возлюбленного, чья привязанность никогда не ослабевала; она могла бы быть совершенно счастлива, если бы их союз получил благословение церкви.

«Это всё, о чем я прошу», — твердила она себе.

***

Георгу пришлось сократить свои визиты — дела требовали его постоянного присутствия. Лорд Бьют почти не выпускал его из виду.

— Король долго не протянет, — говорил он Георгу. — О, мой принц, я хочу, чтобы вы были готовы, когда пробьет час.

— Я буду готов, если вы будете рядом. Без вас я пропаду. Я часто думаю о том, в каком ужасном положении оказался бы, если бы мне пришлось править без вашей помощи.

Бьют ликовал, слыша эти заверения в безграничном доверии. Они стоили тех колоссальных усилий, которые он затратил, чтобы взрастить в принце это чувство.

Человеком дня был Питт. Бьют постоянно указывал на это Георгу. Питт был гигантом. Об этом нельзя было забывать, и хотя они со временем отведут ему второстепенную роль — Бьют твердо вознамерился сам возглавить правительство, что и было его конечной целью, — пока что они будут использовать Питта.

— О да, мы будем его использовать, — соглашался Георг.

Он начинал с нетерпением ждать власти. Было бы приятно навсегда забыть о тех унижениях, которые он терпел во время визитов вроде того, в Хэмптон, что до сих пор оставил горький осадок в его душе. Он станет королем, и тогда никто не посмеет вести себя с ним так, как дед.

Гряли великие свершения. Мистер Питт был блестящим военным лидером, и под его началом Англия должна была стать величайшей державой мира. Питт верил в это, а он был из тех людей, кто всегда достигает цели.

Но Питт был еще и человеком справедливым; сейчас он громогласно вещал в парламенте о казни адмирала Бинга. Еще недавно народ требовал расправы, но теперь, когда дело было сделано, люди оплакивали адмирала, называя его казнь убийством.

— Вы видите, как ненадежна чернь, — заметил Бьют.

— «Осанна, осанна»… а вскоре — «распни его», — отозвался Георг.

Бьют одобрительно улыбнулся. Георг начинал мыслить самостоятельно.

— Всегда трудно делать то, чего хочет народ, — продолжал Бьют, — ибо желания его непостоянны. Мистер Питт негодует из-за этой несправедливости.

— Мистер Питт — достойный человек. Я помню, как он защищал моего дядю Камберленда, когда того несправедливо обвинили из-за Ганновера. Он не был другом моему дяде — и сомневаюсь, что был другом мистеру Бингу.

Георг помрачнел, думая о мистере Бинге. Смерть и страдания всегда угнетали его. Он признался в этом Бьюту.

— Мне не нравится думать об этом, — сказал он. — Мне становится не по себе и даже… почти дурно. Я представляю мистера Бинга перед казнью. Мне рассказывали, как это было. Он не выказал страха и сказал, что не позволит завязать себе глаза. Он хотел смотреть прямо в лицо тем людям, которым приказали его убить. Но ему ответили, что солдаты — которым эта задача была не по нутру — не смогут исполнить свой долг под его взглядом. Тогда он промолвил: «Если это их пугает — завязывайте. Меня им не испугать». И тогда ему повязали платок, дали залп и убили его. Мне снилось, как он падает на землю… в собственной крови.

— Вам не следует предаваться столь мрачным мыслям.

— Он был подданным моего деда. Мог бы стать моим, проживи он дольше или умри мой дед раньше. Не думаю, что я бы согласился на его казнь. Я ненавижу смерть.

— Это делает честь Вашему Высочеству. Но адмиралов нельзя обвинять в трусости.

— А был ли он трусом? Не исполнял ли он на самом деле приказы из дома… как и мой дядя Камберленд? Не стал ли он козлом отпущения, как и мой дядя?

— Я вижу, — произнес лорд Бьют, — что вы изучали эти дела с величайшим интересом. Вы следуете совету матери — быть королем. Взгляните на это письмо, которое я написал мистеру Питту, и скажите, что вы о нем думаете. Отныне у нас с вами не должно быть секретов друг от друга.

Георг почувствовал, как румянец залил его щеки. Он подумал о доме в Тоттенеме, о двоих детях, которых подарила ему Ханна. Что сказал бы его дорогой друг, узнай он, что его принц уже стал отцом?

Бьют заметил смущение принца и догадался, что оно как-то связано с той квакершей. Пора было заканчивать эту интрижку. Когда его женят — а это случится скоро — ему придется оставить свою квакершу, ибо трудно было вообразить Георга одновременно с женой и любовницей. По крайней мере, к моменту свадьбы он должен прекратить встречи с этой женщиной. Быть может, сейчас самое время предупредить его? Пожалуй, нет. Бьют был несколько недоволен этой историей, ведь Георг не доверился ему, предпочтя эту девицу Чадли. О, какой дурак! Выдать себя такой женщине и хранить всё в тайне от лорда Бьюта и матери.

Нет, сейчас не время. Это лишь заставит его еще больше замкнуться в себе. Но нужно завалить его делами, чтобы у него не оставалось времени на свою квакершу.

Он вложил написанное письмо в руки Георга.

«О, мой дорогой друг, мистер Питт, под какими прискорбными знамениями мы начинаем наш путь. И всё же, слава Богу, я вижу вас на посту. Если обломки этой короны и можно сохранить для нашего достолюбезного юного принца, то лишь благодаря вашим усилиям, мой дорогой Питт, он будет обязан этим вам. Я питаю величайшую уверенность, что вы возвыситесь над всеми невзгодами, мой дражайший друг».

«Искренне ваш, Бьют».

— «Обломки короны»... — повторил принц.

— Эти неудачи не идут нам на пользу, Ваше Высочество. Катастрофа Камберленда... дело Бинга... Мы пали низко, очень низко. Но мне кажется, что вскоре мы станем свидетелями перемен.

— И всё благодаря мистеру Питту.

— Мистер Питт — человек умный. Но он простолюдин. Пусть его называют «Великим простолюдином», он им и остается. Ему нужно руководство... наше руководство. Но при всём том он великий человек, и не будет вреда, если мы дадим ему понять, что ценим его.

— Ваше письмо скажет ему об этом.

— Через несколько дней я намерен сделать ему одно предложение... разумеется, с вашего согласия, Ваше Высочество.

— Какое же?

— Я попрошу его отдать мне место Ньюкасла, когда короля не станет.

— Место первого лорда Казначейства!

— Ваше Высочество сомневается, что я способен занимать столь высокий пост?

— Напротив, я считаю, что никто не справится с этим лучше.

— Уж точно никто не справится хуже Ньюкасла.

— Вы должны получить это место, мой дорогой друг. Ничто иное меня не удовлетворит.

Бьют сжал руку Георга и горячо ее потряс:

— Я знал, что могу рассчитывать на поддержку Вашего Высочества. Сначала он получит это письмо. Мы дадим ему время всё обдумать... а затем я воспользуюсь случаем, чтобы встретиться с ним и получить обещание.

— Мне будет так спокойно, если вы это сделаете. Ведь тогда я буду знать, что, когда я взойду на трон, вы будете рядом со мной.

«Пусть этот день наступит скорее, — молил Бога лорд Бьют, — ибо тогда правителем этой земли стану я».

***

Мистер Питт не взирал на лица. Хотя в присутствии короля и принца он вел себя почти подобострастно, он не прилагал никаких усилий, чтобы понравиться кому-либо еще.

Бьют! Кто такой Бьют? Человек, который обязан своим положением лишь благосклонности, найденной в опочивальне вдовствующей принцессы. К несчастью, это открывало ему легкий доступ к принцу Уэльскому — мальчишке, который ничего не смыслил в делах государства. Если принц воображал, что будет помыкать мистером Питтом, он глубоко заблуждался.

Бьют вел себя вкрадчиво.

— Сэр, я с растущим восхищением наблюдал за вашей работой в правительстве. Англия сейчас нуждается в людях вашего склада.

Ястребиные очи мистера Питта оглядели собеседника поверх длинного орлиного носа; рука его слегка коснулась короткого парика. Вид у него был в высшей степени надменный.

— Вы знаете, сэр, как высоко принц ценит меня, — продолжал Бьют. — У меня есть его слово: когда он взойдет на престол, он желает, чтобы место Ньюкасла занял я.

Брови Питта взметнулись вверх.

— Это, милорд, невозможно.

— Невозможно?! Как же так... если такова воля короля?

— Вам недостает опыта.

— Опыт приобретается на посту. Я внимательно следил за ходом дел...

— Одного лишь наблюдения недостаточно, милорд. Более того, вы шотландский пэр. Долгое пребывание здесь, на юге, заставило вас позабыть об этом факте.

Лорд Бьют рассердился:

— Полагаю, вы считаете, что королевское повеление должно исполняться беспрекословно.

— Возможно.

— Так если я скажу вам, что принц дал свое согласие, что тогда?

— Милорд, я никогда не потерплю диктата. Если мне станут навязывать волю, я подам в отставку. Итак, милорд, я не мог бы отдать вам пост, о котором вы просите, а если бы вы его и получили, то не из моих рук. Ибо сам факт вашего назначения означал бы, что со мной более не считаются.

Лорд Бьют был в ярости, мистер Питт — непреклонен. Будучи великолепным актером — а он оставался им почти всегда, и особенно в подобных обстоятельствах, — Питт покинул сцену. Он ушел, сохраняя величие и преимущество, ибо, при всём своем тщеславии, любви к помпе и блеску, он был человеком чести и никогда не позволил бы личным интересам возобладать над принципами.

Но с того самого дня Бьют стал его злейшим врагом.

Он разыскал принца и заявил ему, что в день своего воцарения тот должен будет найти способ избавить правительство от этого заносчивого Питта.

***

Питт торжествовал. Он убедил короля, что в интересах страны предоставить Фридриху Великому субсидию, дабы тот сражался за Англию в Европе.

— У нас маленький остров, Сир, и небольшое население; нам нужна Империя. Пусть Фридрих берет на себя наши обязательства в Европе, а мы вышвырнем французов из Канады и Индии. Эти территории принесут нам больше пользы, чем любая европейская земля, которую слишком дорого удерживать и которая никогда не окупит затраченных средств и усилий.

Королю не хотелось отправлять деньги Фридриху, но он оценил логику мистера Питта и встал на его сторону.

Вскоре его поддержала и вся страна.

Ветер переменился. В воздухе пахло победой. Клайв успешно наступал в Индии. Амхерст и Вулф теснили врага в Канаде.

Это был план мистера Питта, и он работал. Англичане гордились своей страной. На улицах распевали «Правь, Британия!» доктора Арна. В тавернах собирались люди, чтобы обсудить великие победы и растущее могущество Британии за морями.

Всего за несколько лет всё преобразилось. Англия больше не вела безнадежных войн на европейском континенте; она строила Империю. Этот крошечный остров превращался в величайшую мировую державу.

То был великий год. Боже, храни короля... и мистера Питта. Британия готовилась править морями.

В той самой гостиной, где мистер Рейнольдс писал ее портрет, Ханна сидела за шитьем. Она больше не вышивала — это занятие, которому она научилась у швеи, в доме мистера Уилера считалось предосудительным, и на столь легкомысленные дела время не тратилось. Но как же ей полюбилось это искусство! Раньше она часами сидела, чутко прислушиваясь, не донесется ли стук колес, возвещающий о приезде возлюбленного, пока ее игла порхала по батисту, и под руками расцветали алые и синие, пурпурные и белые узоры. Теперь же она шила одежду для своих детей. У нее уже было двое, и на подходе был третий. Она оказалась плодовитой женщиной; она любила своих детей, но больше всех на свете она любила принца.

Возможно, это чувство стало столь сильным из-за того, что она отчаянно в нем нуждалась. Ей требовалось нечто большее, чем близость, большее, чем постоянные заверения в преданности и нежной привязанности; ей нужно было доказать самой себе, что такая любовь, как ее, не может быть отвергнута. Это было ее единственным оправданием.

Она проводила долгие часы на коленях. «О Боже, укажи мне, как искупить мой тяжкий грех. Ты знаешь, я сделаю что угодно... кроме одного. Я никогда не покину его, пока он сам не оставит меня. И если он это сделает, я уйду в мир без единой жалобы. Я любила глубоко; я была любима, и любовь моя принесла плоды. Если дети мои будут пристроены, если он, мой возлюбленный, будет счастлив, я охотно пожертвую своими надеждами на земную радость».

Было ли это правдой? Она яростно уверяла себя, что да, но столь же яростно надеялась, что ей никогда не придется доказывать это делом. И всё же она не могла избавиться от плодов своего воспитания. Она не верила, что сможет и дальше жить в таком довольстве, как последние пять лет. Час расплаты близок.

«За грехи, что свершаются вдвоем, платят поодиночке». Она словно слышала монотонный голос дяди Уилера, раздававшийся в комнате за лавкой, где они ели и молились. Она кожей чувствовала жесткость тростниковой циновки под коленями; видела лица домашних — ладони сложены, глаза закрыты, а пламя свечи дрожит, отбрасывая тени.

«Мне отмщение, и Аз воздам», — говорит Господь. Дядя Уилер всегда произносил подобные слова с особым упоением.

Любовь и прощение в доме Уилеров были словами почти неведомыми. Теперь она это вспомнила.

Почему сегодня на нее нахлынула такая тоска? Потому что она снова тяжела? Потому что визиты Георга стали реже, чем прежде? Нужно быть рассудительной. Он принц... принц Уэльский, и теперь он совершеннолетний. В любой момент он может стать королем. Разумеется, он занят. Ему столькому нужно научиться, говорил он ей.

Она помнила, что раньше он упоминал о делах с сожалением; теперь же в его голосе слышалось воодушевление. Георг менялся. Не это ли пугало ее? Георг больше не был робким мальчиком; он быстро учился быть правителем и осознал, что в этом его предназначение. Он больше не желал иной судьбы, кроме участи наследника престола. Он ждал... почти с нетерпением ждал короны.

В один миг она отчетливо осознала: Георг изменился, а она — нет.

В дверь негромко поскреблись.

— Войдите.

— К вам посетительница, госпожа. Ваша приятельница.

То, как Джейн представила гостью, лишь подчеркивало, сколь редко у Ханны бывали визиты. «Приятельница, — подумала Ханна. — Она могла бы сказать: твоя единственная подруга».

Джейн заметно раздобрела. Теперь она сама была матерью и, несомненно, верховодила в собственном доме. Ханна гадала, часто ли та напоминает мужу, что он обязан своим благополучием ее пронырливости — ведь это она помогла пристроить Ханну Лайтфут к весьма важному молодому джентльмену.

Ханна любила визиты Джейн — ту единственную нить, что связывала ее с прошлым. Когда Джейн по-хозяйски располагалась в кресле, то и дело запуская пальцы в вазу со сластями, которую Ханна всегда велела ставить подле нее, можно было почти поверить, будто они снова в спальне над лавкой и болтают, поглядывая на рынок под окном.

— Я принесла тебе новости… такие новости! — объявила Джейн. — Ума не приложу, что они значат. Всё гадаю с тех пор, как услышала.

— Молю, расскажи мне. — С Джейн Ханна естественным образом перешла на старый лад речи.

— Это про Исаака Аксфорда.

Ханна выпрямилась, вцепившись в подлокотники кресла; она почувствовала, как дитя внутри нее шевельнулось, словно в тревоге.

— Что… что с ним?

— Да не пугайся ты так. Вообще-то это добрые вести. Значит, он бросил тебя искать.

— Джейн, прошу, говори же. Не томи меня. Мне кажется, тебе это нравится.

Джейн усмехнулась:

— Он снова женился.

— Исаак… женился? Но как же так? Ведь он женат на мне!

— Пять… почти шесть лет прошло с того венчания, Ханна. Ясно же, что он более не считает его законным.

— Ты в этом уверена?

— Ты думаешь, я бы пришла к тебе с такими байками, если бы не знала наверняка? Я даже с ней поговорила… ну, с женой его. Зашла в лавку, когда Исаака там не было, и мы славно поболтали. Собой она весьма довольна. Бартлетт ее фамилия была… пока не сменила на Аксфорд. Потом я еще порасспрашивала кругом… сама знаешь, как легко мне это дается. А, впрочем, откуда тебе знать? Но уж поверь, язык у меня подвешен. Одна почтенная хозяйка — другой. Жены мастеров, как-никак. О да, слыхала я, что Исаак Аксфорд не прогадал. Женился на наследнице… мисс Бартлетт, и она приносит ему целых сто пятьдесят фунтов в год. При деньгах девица, и притом вовсе не заносчивая.

— Но ведь он не может быть женат по-настоящему…

— Да брось ты! Нельзя же ждать от мужчины, чтобы он пять-шесть лет куковал без жены только потому, что первая сбежала от него прямо из-под венца.

— И всё же… мы были венчаны. Знает ли эта дама?

— Вот этого я не выведала. А если и знает… бьюсь об заклад, Исаак сочинил какую-нибудь складную историю. Брак с исчезнувшей девицей? Ха! Да и был ли то настоящий брак? Всё случилось в той «мельнице» доктора Кита, а такие венчания и так вне закона. К тому же невеста, так сказать, женой ему и не была ни дня, верно? И сама его бросила. О, я полагаю, у мистера Исаака правда на его стороне.

— Я вовсе не виню его. Вся вина лежит только на мне. С ним поступили дурно. Я желаю ему всяческого счастья.

— Он долго тебя искал… или делал вид.

— Делал вид?!

— Ой, и не спрашивай! Темное это дело, всё это ваше венчание. Сдается мне, мистер Исаак Аксфорд не дурак и своего не упустит. Может, нашлись люди, которые сделали так, чтобы искать тебя слишком усердно ему было не с руки. Исаак — человек практичный. Вот видишь, теперь он нашел себе очень уютную жену. Сто пятьдесят фунтов в год… прелестно. Не сомневаюсь, ему сполна заплатили за все его треволнения.

— А… мама…

— О, я ее совсем не вижу, — неловко пробормотала Джейн. — В тот дом мне теперь ходу нет, сама понимаешь.

— Я часто о ней думаю. Надеюсь, она не слишком печалится.

— Она уже давно со всем смирилась, Ханна. К тому же ее утешает знание…

— Знание чего?

— Что ее дочь в руках особы королевской крови.

— О, Джейн, Джейн, иногда я гадаю, что станет со всеми нами.

— С тобой всё будет в порядке. Не о чем тебе сокрушаться. Чтобы ни случилось, ты не пропадешь.

— Чтобы ни случилось…

— Ну, он ведь принц, верно? На улицах болтают, что скоро он станет королем. В день его рождения такой перезвон стоит — шум на весь город. И когда я слышу колокола, то думаю: «Это друг Ханны… моей подруги Ханны друг». И я горжусь, Ханна, правда, горжусь!

— Тут нечем гордиться.

— Совсем ты голову потеряла, Ханна.

— Я опозорена.

— Глупости. Только не когда речь о принце. Это в корне меняет дело. Вот если бы это был бакалейщик… или торговец тканями, или резчик по стеклу — тогда да. Но это принц, Ханна! И не просто какой-то там заурядный принц. Этот может стать королем.

— Перед лицом Бога нет разницы, Джейн.

— Ой, я никогда не была такой набожной, как ты, но сдается мне, короли — они для всех люди особенные.

Ханна улыбнулась:

— О, Джейн, ты кощунствуешь.

— Ну, что бы это ни значило, раз ты смеешься — значит, не так уж это и плохо. Нет, Ханна, ты слишком серьезна. Ты не для того на свет родилась, чтобы горевать… а чтобы смеяться и радоваться жизни. Иначе зачем нам даны все эти удовольствия?

— Быть может, для искушения.

— Искушения — чепуха собачья! Нет, я считаю, что моим детям лучше иметь теплую одежду, чтобы не зябнуть на ветру, и добрую еду в брюхе, и камин, у которого можно посидеть, посмеяться и поиграть вместе… Уж лучше им быть счастливыми, чем мерзнуть, горевать и вечно стоять на коленях, моля Бога не давать им слишком много радости, потому как это грех. Если сытость и счастье — это грех… что ж, тогда я обеими руками за грех.

— Ты намеренно искажаешь мои слова, Джейн.

— Ладно тебе, давай о чем-нибудь интересном. Ты что, опять? — Ханна кивнула. — Так я и знала. Ну, тебе ведь это нравится, верно? Ты только береги себя. Выглядишь ты бледновато. Впрочем, оно часто так бывает. Как по мне, так всё устроилось просто чудесно. Ханна, дай-ка я еще разок взгляну на картину.

Джейн встала перед портретом и воззрилась на него с благоговением.

— Красота-то какая, Ханна. О, истинная красота! И этот мистер Рейнольдс… он и впрямь важный человек. Одна дама в лавке о нем поминала. Сказала, никто не пишет так, как мистер Рейнольдс, и что она всё подбивает мужа заказать ее портрет. — Джейн напустила на себя высокомерный вид и продолжала: — «Любой… решительно каждый, кто хоть что-то из себя представляет, обязан заказать портрет мистеру Рейнольдсу». А я про себя посмеялась и подумала: «Что ж, я знаю кое-кого, кого он уже написал». То был приказ… королевская воля. «Ступай и напиши ту даму…» И ему, ясное дело, пришлось идти.

— Джейн, ты слишком много болтаешь.

— Всегда такой была, разве нет? Я болтала, ты слушала. Ну, не кручинься ты об Исааке Аксфорде. Я бы сказала, это добрые вести. Не станет он вынюхивать след первой жены, когда у него уже есть вторая, верно?

После ухода Джейн Ханна долго сидела, глядя на картину. «Миссис Аксфорд, прекрасная квакерша», кисти Джошуа Рейнольдса.

Больше не миссис Аксфорд.

В воздухе веяло переменами. Исаак более не считал ее своей женой. Визиты принца стали реже. В любой день она могла услышать, что он стал королем Англии.

Было ли это предчувствие — или же гнетущее ощущение беды объяснялось тем, что она снова была тяжела и чувствовала себя хуже, чем обычно в такую пору?

***

Когда Георг в следующий раз навестил ее, он был встревожен ее видом.

— Ты больна, Ханна? — боязливо спросил он.

— Пустяки… право, пустяки, — поспешила она заверить его, ибо не могла видеть его в беспокойстве. — Быть может, в этот раз мне просто чуть тяжелее, чем прежде.

— Я должен послать за Фотергиллом.

— Не нужно. Всё хорошо. Тебе не стоит волноваться.

— Но я буду волноваться, если ты нездорова. И я вижу, что не всё ладно. Не думай, что сможешь обмануть меня, Ханна.

— У меня была Джейн. Принесла новости об Исааке Аксфорде. Он недавно женился на некой мисс Бартлетт.

— Женился?!

— Да, Джейн уверена. Она видела эту даму. Та принесла ему небольшое состояние, так что… быть может, в этом всё и дело… Но он больше не ищет меня, и вот что меня поражает: он либо стал двоеженцем, либо… более не считает себя моим мужем.

Георг молчал. Его снедала тревога. В первые годы их связи всё шло гладко. Но с тех пор как ему исполнилось восемнадцать и он начал осознавать, чего потребует от него корона, принц понял, в какое затруднительное положение поставил и себя, и Ханну.

Одно дело — любовница молодого принца, тайно живущая в доме в Тоттенеме. Это не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Но для короля всё менялось. Конечно, у королей бывали фаворитки — уж его-то предкам в этом не было равных, — но их признавали официально, они жили при дворе; это считалось делом столь же естественным, как и брак. Но разве может король совершать тайные поездки из Сент-Джеймса, Кенсингтона или Кью в Тоттенем и надеяться, что его не разоблачат? Разумеется, нет.

Как и Ханна, он чувствовал: в воздухе пахнет переменами.

И всё же он не мог вообразить Ханну при дворе — живущей так, как графиня Ярмут или мисс Чадли…

К тому же от него потребуют женитьбы. Первейший долг монарха — обеспечить страну наследниками. Ему удалось избежать союза с принцессами Брауншвейг-Вольфенбюттельскими и Саксен-Готскими… но долго ли он сможет противиться? Брак неизбежен, и тогда ему придется смириться и решить, что делать с Ханной.

Но что он мог? Посоветоваться с Бьютом или матерью? Он заранее знал ответ. Ханну перевезут ко двору, ей наверняка подыщут место в штате принцессы-матери, о детях позаботятся надежные люди; а сам он женится на той, кого они выберут, и будет исполнять долг перед королевой и отечеством. Оставался лишь один выход — расстаться с Ханной. Но на это, как он яростно твердил себе, он не пойдет никогда.

Однако что-то должно было произойти, и с каждым днем это становилось всё очевиднее.

— Хорошо, что Аксфорд женился на этой женщине, — медленно проговорил он. — Теперь он не станет тебя искать.

Она кивнула. Они прошли в детскую и поиграли с детьми, но Георг остро чувствовал её меланхолию и беспокоился о её здоровье.

— Ты не должна ничего от меня скрывать, — мягко сказал он. — Тебя что-то гложет. Скажи что.

— Пустяки. Тебе и без того есть о чем заботиться. Расскажи лучше, как печется о тебе твой милый лорд Бьют. Мне радостно слышать, что у тебя есть такой верный друг. И о твоей дорогой матери, что так нежно тебя любит.

Он заговорил о мистере Питте, о его амбициях и о том, как успешно идут дела за морем, но добавил, что Питт — человек заносчивый и за ним нужен глаз да глаз. Лорд Бьют пророчил, что, когда Георг взойдет на трон, он станет правителем великой, растущей империи.

— Я намерен стать великим королем, Ханна. Я хочу быть добрым королем.

— Ты им станешь, Георг, ибо ты человек добрый.

— Но сейчас мне неспокойно за тебя. Тебя что-то тяготит. Прошу, скажи. Тебе снова снятся сны?

— О, я вижу сны, Георг. Я просыпаюсь по ночам и дрожу от страха. Прошлой ночью мне снилось, что я стою перед Божьим судом с грузом своих прегрешений. Они были тяжелы. Они тянули меня вниз, и я знала, что мне нет места в раю.

— Для меня не будет счастья, если ты его не разделишь, — серьезно ответил он.

Она схватила его руки и поцеловала их; после этого она из последних сил старалась казаться веселой. На время они забыли о той мрачной тени, которую мысли о будущем отбрасывали на них обоих; но когда он уехал в Кью, память вернулась к нему — и к ней, оставшейся в одиночестве в тоттенемском доме.

***

Утешение он искал у сестры Елизаветы и брата Эдуарда. Елизавета выглядела совсем изможденной; время шло, но здоровье её не поправлялось, и она с особым сочувствием слушала рассказ о том, что и Ханне нездоровится.

— Что мне делать? — вопрошал Георг. — Я боюсь за Ханну. Скоро она должна разрешиться от бремени, но её снедает меланхолия… какая-то глубокая печаль. Как вы думаете, можно ли умереть от тоски?

Елизавета считала, что можно. Она верила: если человек отчаянно хочет жить, он способен превозмочь недуг и даже саму смерть; но если он желает конца, если он… или она… раскрывает смерти объятия, то та не заставит себя ждать.

— Я знаю, что у неё на уме. Она верит, что наша связь не принесет мне добра. Она думает только обо мне.

— И она права, — прагматично заметил Эдуард. — Очевидно, брат, что скоро тебе придется как-то действовать.

Георг беспомощно перевел взгляд с брата на сестру. Затем произнес почти с вызовом:

— Уехав от Ханны, я принял решение.

— Какое? — в один голос спросили они.

— Я… я собираюсь жениться на Ханне.

— Жениться? — выдохнула Елизавета. — Но это невозможно.

— Возможно. Уверяю вас. Всё, что нам нужно, — это найти священника, который нас обвенчает.

— Тайно? — воскликнул Эдуард.

— А как же иначе?

— Но, Георг, подумай! — взмолилась Елизавета. — Как ты можешь взять её в жены?

— Просто принеся клятвы перед священником.

— Это я понимаю. Но… этого никогда не позволят.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь объявить о своих намерениях на весь свет.

— О… Георг… будь осторожен.

— Я думал об этом снова и снова и вижу лишь один выход. Сердце Ханны разбито. У меня есть страшное предчувствие, что она не задержится на этом свете. Она верит, что совершила грех… и обречена на вечное проклятие. Лишь одно может спасти её в очах Господних. Брак. Это единственный путь к её спасению.

— Помни, Георг, скоро ты станешь королем.

— Я помню. Но это не причина лишать её спасения. Я люблю Ханну… так, как никогда не полюблю другую женщину, и боюсь, что смерть её близка. Она и сама это чувствует. Не спрашивайте, откуда у меня эта уверенность. Я просто знаю, и всё. Она в муках… её душа мечется, ибо она не может предстать перед Творцом с таким бременем греха.

— И ты полагаешь, что только брак с тобой может её спасти?

— Я знаю это.

— Но, Георг, что это будет значить для тебя?

— Сейчас не время думать о себе. Я должен думать о ней.

— Ты говоришь, она близка к смерти?

— Она так чувствует. Потеряв её, я больше никогда не познаю счастья, но, думаю, мне станет хоть немного легче, если я смогу очистить её совесть. Если я буду знать, что в грядущие годы она пребывает в райской обители, это принесет мне крупицу покоя. И тогда я целиком посвящу себя долгу.

— Георг, — проникновенно спросила Елизавета, — почему это чувство пришло к тебе именно сейчас?

Он странно посмотрел на неё.

— Не знаю. У меня предчувствие, что Ханна недолго пробудет со мной. Ей снова рожать, и я чую: что-то не так. Это словно тяжкая ноша на моих плечах. Я думаю, что если Ханна умрет… во грехе… я не найду покоя до конца своих дней.

— Доктор Фотергилл видел её? — спросил Эдуард.

— Нет. Она не хочет его видеть. Он, как обычно, примет роды, когда придет срок.

— И срок уже близок? — уточнила Елизавета.

Георг кивнул.

— Я всё решил. Эдуард, мне нужна твоя помощь.

— Ты же знаешь, я сделаю всё, что в моих силах.

— Ты должен стать свидетелем нашего брака.

— Но, — воскликнула Елизавета, — достаточно ли ты всё обдумал? Представляешь ли ты последствия?

— Я всё взвесил.

— Если ты женишься на Ханне, она станет… королевой.

— И никто не подошел бы на эту роль лучше неё.

— О, я в этом не сомневаюсь, но… что скажут твои министры? Что скажет народ? Георг, дорогой брат, у тебя есть долг перед короной.

— Мой первейший долг — перед Ханной.

Елизавета переглянулась с Эдуардом, а затем посмотрела на Георга, который воскликнул:

— Неужели вы хотите, чтобы Ханна предстала пред Божьим судом с этим грехом на душе?

— Я не верю, — прервала его Елизавета, — что грех искупается так просто в глазах Бога.

— О, Елизавета, ты не понимаешь. Мы согрешили — оба. Мне не следовало увозить её от родных; ей не следовало уходить со мной. Мы должны платить за свои грехи. Её платой может стать уход к Творцу во грехе; моей — женитьба, к каким бы последствиям она ни привела. Это единственный способ исправить то зло, что мы совершили, когда я увез её, а она согласилась. Эдуард, ты пойдешь со мной? Станешь свидетелем нашего венчания?

— Разумеется, я пойду с тобой, Георг, раз уж ты решил пойти на этот брак.

— Я решил.

Эдуард посмотрел на Елизавету и беспомощно пожал плечами.

— Постой! — вскричала Елизавета. — Давай пошлем к Ханне лучших врачей, пусть они вылечат её… тогда и спешить со свадьбой не придется. Всё могло бы идти своим чередом еще какое-то время, пока мы не придумаем, как поступить лучше.

— А если ты женишься на Ханне на её смертном одре… тогда… это уже не будет иметь значения, ведь после её кончины ты снова станешь холост и сможешь заключить другой союз… тот, что выберут для тебя.

— Прошу, не говори о Ханне так, будто она уже мертва. Ханна не умрет. Она будет жить, и я на ней женюсь.

***

— Неужели он это всерьез? — прошептала Елизавета.

— Уверен, что да, — ответил Эдуард.

— О, Эдуард, что же будет?

— Беда, большая беда. Если только она не обвенчается с ним на смертном одре. Тогда он останется свободен. Вот на что нам стоит уповать.

— Уповать на смерть Ханны?

— Дорогая сестра, а как иначе наш брат может жениться на этой женщине, если не перед её кончиной? В противном случае это обернется катастрофой.

— Ты должен отговорить его, Эдуард. И я сделаю то же самое.

— Милая сестра, Георг долго принимает решение, но уж если принял — упрям как мул. Сегодня я кое-что прочел в его лице.

— И что же?

— Решимость любой ценой жениться на Ханне Лайтфут.

***

Закрытая карета с грохотом выехала с частной аллеи. В ней сидела дама, плотно закутанная в скрывающий фигуру плащ с капюшоном; она была на сносях. Рядом сидела её горничная, то и дело тревожно поглядывая на хозяйку — было очевидно, что та больна.

Карета остановилась на Керзон-стрит; пассажирки вышли и поспешили в часовню.

Там их встретили принц Уэльский и его брат Эдуард, герцог Йоркский.

Юный герцог поклонился и с изумлением заглянул в прекрасное лицо женщины, которая так глубоко пленила его брата.

— Тебе не худо? — с тревогой спросил принц.

— На душе у меня покой, — ответила Ханна, — но я боюсь за тебя.

— Всё будет хорошо. Не бойся.

Никогда еще он не был так хорош собой, как в этот миг, стоя перед доктором Уилмотом, которому приказал провести обряд. Твердый, решительный, он верил, что поступает единственно возможным для человека чести образом. Какими бы ни были последствия, его больше не будет терзать совесть. Он согрешил, и это был единственный путь, на котором он мог надеяться на прощение пред ликом Господа.

Так, в присутствии брата-свидетеля, в тот день 1759 года принц Уэльский обвенчался с Ханной Лайтфут.

Элизабет Чадли ездила в Винчестер с весьма деликатным поручением, поэтому лишь позже узнала о том, что творится при дворе.

Разумная женщина, твердила себе Элизабет, должна в оба глаза следить за выгодой и, завидев её, хватать мертвой хваткой; она и была такой женщиной, а безрассудство минувших дней по странному капризу судьбы могло обернуться мудрым поступком в будущем.

Она жила опасно; она этого ждала и это любила; в одном она была уверена твердо: Элизабет Чадли выжмет из жизни всё до последней капли. Элизабет Чадли! Теперь она была Элизабет Харви, и в этом больше не должно было быть никакой тайны.

Минуло много лет с тех пор, как она вышла за достопочтенного Огастеса Джона Харви; в то время она была уязвлена, веря, что герцог Гамильтон, за которого она надеялась выйти, бросил её. Она встретила Огастеса на скачках в Винчестере, куда отправилась, гостя у своих дяди и тети, мистера и миссис Меррилл, в Ларнстоне, что в Гэмпшире. Зная, что Огастес происходит из доброго рода — он был внуком графа Бристольского, — Мерриллы всячески поощряли этот союз, и она согласилась.

Вскоре ею овладело чувство, что она поступила опрометчиво; решив сохранить брак в тайне, она ни словом не обмолвилась о нем, когда вернулась ко двору. Огастес, моряк по профессии, подолгу отсутствовал в Англии, но когда возвращался, требовал жизни с женой. План Элизабет заключался в том, чтобы делить свое время между двором и домом своей матери на Кондуит-стрит; и когда она была там, Огастес должен был находиться с ней как законный супруг. Элизабет была не против; единственным её условием оставалась тайна венчания.

В глубине души она всегда верила, что однажды ей подвернется великая возможность. Она намеревалась стать как минимум герцогиней, и когда этот шанс явится, ей вовсе не хотелось быть связанной узами брака с безвестным офицером — а Огастес в ту пору был именно таким. Огастеса, казалось, секретность не заботила, пока ему не отказывали в праве на её ложе. С этим приходилось мириться, и то не было тяжкой ношей, так как юноша он был видный; однако последовал неизбежный итог, доставивший ей немало хлопот. Несмотря на пышные юбки, подобные затруднения имеют обыкновение выходить наружу, и вскоре Элизабет поняла, что придется разыграть небольшой спектакль. Она объявила, что должна покинуть двор, чтобы «подышать воздухом»; за веерами прятали улыбки, в коридорах шушукались; Элизабет было плевать. Она уехала и родила мальчика, нареченного Генри Огастесом, которого отдала на воспитание в подходящую семью. Бедное дитя прожило недолго, и она вскоре забыла о нем. Вернувшись ко двору, она столкнулась с тем, что знакомые повадились слишком уж нежно осведомляться о её здоровье.

Одна дерзкая особа в присутствии лорда Честерфилда пробормотала, дескать, ходят слухи, иные даже смеют предполагать, что у неё родилась двойня. Элизабет повернулась к Честерфилду и потребовала ответа: неужели он может верить подобному?

Честерфилд, кичившийся своим остроумием, ответил:

— Я никогда не верю и половине того, что слышу, мисс Чадли.

Это замечание было записано, разнесено и повторено по всему двору как образец остроумия графа Честерфилда и скандального поведения мисс Чадли.

Но сплетни и пересуды её не волновали. Пусть болтают сколько душе угодно. Она была в безопасности. Никто не знал, что она замужем за Харви, — и никто не мог быть в этом уверен, ибо, даже если бы он заявил о правах, она могла всё отрицать. Она предусмотрительно заставила пастора дать ей доступ к книгам, уничтожила свидетельство о браке и вырвала страницу из реестра, на которой мистер Эннис, венчавший их, зафиксировал это событие.

Теперь всё переменилось. Граф Бристольский был при смерти, и Огастес стал первым в очереди на титул. Графиня Бристольская — это было звучное имя, и теперь она жалела, что уничтожила доказательства брака.

Оставалось одно: ехать в Ларнстоне к дяде и тете, а там припугнуть старого Энниса, чтобы тот выдал ей новое свидетельство и заново вписал страницу в реестр. Проще простого.

Так мисс Чадли покинула двор, чтобы «насладиться деревенским воздухом», и в положенный срок прибыла в Винчестер, а оттуда — в дом Мерриллов в Ларнстоне.

Те были в восторге от своей блистательной родственницы, прибывшей от самого двора; она была так прекрасна и ослепительна, что вся округа наверняка лопнет от зависти.

Мисс Чадли приняла их знаки почтения и, проявив милостивую любезность, объяснила, что желает без промедления видеть мистера Энниса, так как ей нужно обсудить с ним важное дело.

Ах, горе-то какое. Мистер Эннис был опасно болен.

— Тем более я должна увидеть его немедленно.

— Но бедняга на смертном одре!

— Тогда я уж точно обязана повидать его, пока он не испустил дух.

— По правде говоря, врач велел никого к нему не пускать.

Мисс Чадли улыбнулась. Она — не «кто-нибудь». Тете и дяде Меррилл, хоть они и деревенские жители, следовало бы это понимать.

И Элизабет решительно вошла в опочивальню умирающего — полная сил и непоколебимая, являя собой разительный контраст с немощным стариком на постели. Она должна поговорить с ним наедине; все обязаны выйти; дело это было первостепенной важности для спасения его души.

— Мистер Эннис, вы слышите меня, мистер Эннис? — Его глаза уже остекленели, но он должен был жить, пока не исполнит то, что она велела. — Мистер Эннис, это был дурной поступок — вырвать страницу из церковного реестра. Как вы предстанете перед Творцом, мистер Эннис, с таким грехом на душе? Я пришла спасти вас. Вы должны восстановить ту страницу прежде, чем умрете.

Мистер Эннис узнал её. Да и кто бы смог её позабыть?

Он часто вспоминал о том, что позволил ей сделать. Это ведь было преступлением, тяжким уголовным преступлением — уничтожить часть церковного реестра.

— Я прослышала, как вы больны, и не могла допустить, чтобы вы ушли к Господу, не исправив содеянное. Вы слышите меня, мистер Эннис?

Он слышал. И он помнил о своем грехе.

— Теперь вы должны отдать мне ключи от шкафа, где хранятся книги и свидетельства. Вы ведь обвенчали меня с достопочтенным Огастесом Джоном Харви, не так ли? Значит, вы должны выписать мне новое свидетельство и вернуть ту страницу в реестр… любым способом. Это единственный путь к вашему спасению, мистер Эннис.

Бедный мистер Эннис! Лишь истовое желание спасти свою душу еще удерживало в нем жизнь. В этой предсмертной тишине он слушал Элизабет; он отдал ей ключи, и именно она направляла его слабеющую руку.

И когда он исполнил всё, о чем она просила, он откинулся на подушки и умер.

«Вот пример того, — подумала она, — чего можно добиться, имея лишь твердую волю».

Бедняга старый Эннис! Пусть покоится с миром. Он исполнил свой долг; и теперь, если старый граф Бристольский завтра умрет, никто не посмеет отрицать, что Элизабет Чадли — графиня.

***

Граф упрямо и в высшей степени неучтиво цеплялся за жизнь, так что Элизабет вернулась ко двору, дабы быть под рукой и первой узнать о его кончине, когда та наконец случится. Тем временем ей следовало предать огласке факт своего замужества, и первым человеком, которому она решила довериться, была вдовствующая принцесса.

Новость нужно было подавать осторожно: Августа вряд ли обрадуется фрейлине, которая вышла замуж без дозволения, да еще и скрывала брак несколько лет. Подобное поведение шло вразрез со всеми приличиями, а Элизабет и без того уже не раз досаждала принцессе своими манерами.

Впрочем, Августа не спешила её отчитывать. Элизабет знала о вещах, которые принцесса предпочла бы не афишировать. Конечно, Элизабет нельзя было забывать: пусть принцесса и не желала ссориться, она оставалась самой влиятельной особой при дворе и могла доставить Элизабет немало хлопот. Она могла даже принять вызов и позволить Элизабет делать всё, что той заблагорассудится, — а это было бы некстати. Сейчас их связывал своего рода шантаж, но то был изысканный, придворный шантаж; и Элизабет хотела, чтобы так всё и оставалось.

Поэтому действовать нужно было осмотрительно.

По счастливой — для неё — случайности она встретила принца Уэльского, когда тот был один, и её сразу поразила перемена, происшедшая в нем.

«Наш принц превратился в очень серьезного молодого человека, — подумала она. — Что-то случилось».

Элизабет, разумеется, должна была выяснить, что именно, и как можно скорее. Она присела в прелестном реверансе.

— Какая радость видеть Ваше Высочество в столь добром здравии. Давно мне не выпадало такой чести.

— Вы, кажется, отсутствовали при дворе, мисс Чадли?

— Да, я должна была навестить дядю и тетю в провинции и воспользовалась случаем, чтобы немного подышать свежим воздухом.

— Перемена пошла вам на пользу, вы прекрасно выглядите.

— Как милостиво Ваше Высочество. — Она сделала шаг ближе. — О, это великая дерзость с моей стороны… но мною движет лишь глубокое почтение к Вашему Высочеству. Я… я надеюсь, у вас всё хорошо?

— Всё хорошо, мисс Чадли.

— Я думала о… той, кто дорога нам обоим.

Принц густо покраснел.

— Ей… ей лучше, благодарю вас.

— Значит, она была больна?

Он несколько мгновений пристально смотрел на неё; её прекрасное лицо светилось нежной привязанностью. Как бы сильно он ни любил Ханну, Георг всегда был беззащитен перед женской красотой, а в облике Элизабет в ту минуту проглядывало нечто материнское.

Он жаждал довериться хоть кому-нибудь; тревога снедала его. Он совершил поступок, который его мать сочла бы катастрофой. Буквально сегодня она и лорд Бьют рассуждали о его будущей женитьбе; они говорили об этом так спокойно, будто ждали этого дня с нетерпением. Он пытался было вставить слово, но так и не решился. Лорд Бьют твердил, что народу было бы угодно видеть подле короля английскую невесту, но мать возражала: королева должна быть королевской крови, а его предки всегда брали жен из Германии.

Больно было слушать эти разговоры, и всё же он не нашел в себе сил прервать их и всё объяснить. Он хотел, но с каждым днем понимал отчетливее, каким ударом для них станет известие о его браке с Ханной.

Потому было бы облегчением открыться человеку сочувствующему — а он знал, что Элизабет поймет, ведь она всегда понимала.

— Мисс Чадли, — тихо произнес он, — я желаю довериться вам.

— Слушаю вас, Ваше Высочество. — Она старалась, чтобы голос не звучал слишком нетерпеливо.

— Вы были так добры ко мне… и к Ханне.

— Ваше Высочество, мой долг — служить вам всеми силами, какими я располагаю. Что же касается Ханны… я почитаю её своей дорогой подругой. Если я могу сделать хоть что-то… хоть самую малость, чтобы вы оба стали счастливее, умоляю вас, заклинаю: скажите мне, что я должна исполнить.

— Мисс Чадли, я обвенчался с Ханной.

У неё перехватило дыхание. Это было невероятно. Даже для неё, только что вернувшейся из собственной авантюры с реестром Ларнстона, это казалось фантастикой. Будущий король Англии женат на безвестной квакерше, племяннице торговца тканями! О нет. Это не могло быть правдой. Просто не могло.

Он выжидающе смотрел на неё, и она поспешила придать лицу выражение глубочайшего сочувствия.

— Мне казалось, это единственный достойный поступок, мисс Чадли.

— Я понимаю вас.

— Я знал, что вы поймете. О… я так и знал. Значит, вы не осуждаете меня?

— Я считаю, что вы совершили смелый и благородный поступок. — Она заставила слезы выступить на глазах; это было непросто, но она давно обучилась этой уловке, да и потрясение было столь велико, что в этот раз притворство далось ей легче обычного.

— О, мисс Чадли, мне стало гораздо легче, когда я доверился вам.

— Я польщена тем, что Ваше Высочество оказали мне такую честь. Вы… говорили кому-нибудь еще?

— Только моей сестре Елизавете и Эдуарду… моему брату. Эдуард был нашим свидетелем.

— А кто венчал вас?

— Доктор Уилмот. Это было моим повелением. Его нельзя винить.

— Ваше Высочество сами себе хозяин и вскоре, не сомневаюсь, станете хозяином всем нам. Значит… больше никто не знает?

Он покачал головой.

— Это огромное облегчение, мисс Чадли, — разделить эту ношу. Я должен объяснить. Ханна больна… она боится, что не доживет до утра. Это было необходимо, понимаете? Она не могла умереть с этим грехом… на душе. Я обязан был это сделать, мисс Чадли. Иного пути не было.

— Я понимаю. Уверена, вы поступили правильно. Это был добрый и благородный жест. Я в этом не сомневаюсь. А как же мистер Аксфорд?..

— Брак с мистером Аксфордом не был настоящим браком. Всё случилось в той мельнице браков, а это незаконно. Мистер Аксфорд и сам так считает, ведь он недавно женился на мисс Бартлетт. Доктор Уилмот помог мне докопаться до истины, и в этом нет никаких сомнений.

— Значит… у нас есть принцесса Уэльская, — пробормотала Элизабет.

— Не знаю, пожелала бы сама Ханна зваться так… и уж точно мой дед…

Элизабет кивнула. Вот это поворот! На фоне такого известия её собственное приключение казалось детской шалостью. Принц женат — а король ни сном ни духом! И принцесса, и старик Бьют тоже!.. Ей хотелось расхохотаться, но она лишь кротко, сочувственно и нежно улыбнулась.

— Ваше Высочество, смею ли я дать вам совет?..

— О, мисс Чадли, прошу вас.

— Не говорите об этом никому… кто еще не посвящен в тайну.

— Разумеется, не скажу. И благодарю вас за доброту.

— Ваше Высочество, не стоит благодарности. Я ничего не сделала… хотя хочу, чтобы вы знали: я готова на всё, чтобы служить вам — сейчас и в любое время.

Принц ушел к себе, заметно утешенный этой встречей; Элизабет же отправилась в свои покои в состоянии крайнего возбуждения.

***

Элизабет предстала перед вдовствующей принцессой. Августа заставила себя улыбнуться, хотя втайне желала, чтобы эта женщина так и оставалась в деревне. В мисс Чадли было нечто нестерпимо дерзкое; а уж когда вспоминалось, как много ей известно о той прискорбной интрижке Георга с квакершей, становилось и вовсе не по себе.

— Значит, вы вернулись, — произнесла Августа.

Элизабет склонилась в смиренном реверансе.

— И пришла просить у Вашего Высочества прощения.

Принцесса вскинула брови.

— Позволит ли Ваше Высочество мне продолжать?

— Прошу вас.

— Я должна признаться Вашему Высочеству, что я замужем.

— И когда же это случилось?

— Несколько лет назад, Ваше Высочество.

— Вот как. Значит, всё это время вы выдавали себя при моем дворе за девицу.

— Именно так, Ваше Высочество.

— Это мне глубоко неприятно.

— Ваше Высочество, боюсь, сейчас происходит немало вещей, которые могут быть неприятны. — Прекрасные, широко распахнутые глаза встретились со взором вдовствующей принцессы, и Августа почувствовала, как краска заливает ей лицо. Намек на неё саму и лорда Бьюта! Какая неслыханная наглость. Она не потерпит эту особу при дворе. Можно ли использовать этот тайный брак как повод избавиться от неё?

— Имя вашего мужа?

— Достопочтенный Огастес Джон Харви.

«Внук Бристоля… и его наследник». В голове принцессы начало проясняться. Она слышала, что граф Бристольский тяжело болен и близок к смерти. Теперь понятно, почему Элизабет Чадли так спешила объявить о своем замужестве. Она спит и видит себя графиней Бристольской. Женщина без стыда и совести, интриганка, способная на всё.

Да, вопреки всем предостережениям лорда Бьюта, она от неё избавится.

— Надеюсь, Ваше Высочество не гневаетесь.

— Я крайне недовольна. Мне не по нраву подобные тайны. Я нахожу это… неучтивым. Надеюсь, вы насладились пребыванием в деревне. Где вы были?

— В Ларнстоне, Ваше Высочество, это неподалеку от Винчестера.

— Полагаю, места там приятные. Вам стоит там и остаться.

Элизабет вздрогнула. Был ли это приказ?

— А теперь можете идти.

Элизабет встревожилась. Она знала, что последует дальше; видела это уже не раз. Она вернется в свои покои, и не пройдет и часа, как явится гонец с известием, что ей более нет места в штате принцессы и она должна покинуть дворец в течение нескольких часов. А стоит ей выйти за порог, вернуться будет почти невозможно. Король? Он стар и утомлен. Он мог и позабыть, что когда-то находил её очаровательной.

Нужно действовать быстро. Импульсивность всегда была её главным пороком, но сейчас был именно тот случай, когда промедление смерти подобно.

— Ваше Высочество… мне стали известны некие сведения, которые мой долг преданности велит передать вам… незамедлительно.

— Что еще?

— Сударыня, я едва нахожу слова. Боюсь, это станет для вас тяжелым ударом. Дело величайшей важности…

— Что вы пытаетесь мне сказать?

— Это касается принца.

Настроение вдовствующей принцессы мгновенно переменилось. Она вдруг осознала, что речь идет не о мелком проступке фрейлины. Теперь перед Элизабет сидела испуганная женщина.

«Смею ли я?» — спросила себя Элизабет. Но иного пути не было. «Нужно сделать так, чтобы принц не узнал, что это я выдала тайну… А если и узнает? Что ж, когда буря утихнет, я явлюсь к нему и скажу, что сделала это ради короны, трона и отечества».

Ей нужно было во что бы то ни стало отвлечь внимание… показать, что она может быть полезна принцессе. Иначе случится нечто похуже женитьбы принца: Элизабет Чадли вышвырнут со двора.

Она решилась.

— Ваше Высочество, принц женат.

Вдовствующая принцесса поднялась; она лишилась дара речи и слепо потянулась к подлокотнику кресла, чтобы не упасть.

— Мне горько, что именно я принесла Вашему Высочеству столь печальное известие.

— Это невозможно… — пробормотала принцесса. Для неё подобное положение дел было совершенно невыносимым.

— Увы, Ваше Высочество.

— Как? Когда? На ком?

— Совсем недавно, сударыня. Он не назвал мне точной даты. Его обвенчал доктор Уилмот на Керзон-стрит с Ханной Лайтфут.

— С этой… с этой квакершей?

— Да, Ваше Высочество.

— Я не верю. Это вымысел. Наглая ложь. Этого просто не могло быть.

— Не желает ли Ваше Высочество, чтобы я позвала кого-нибудь из горничных? Вам нужно… какое-нибудь подкрепляющее средство. Кажется, вам нехорошо…

— Никого не зовите. Дверь заперта? Проверьте, чтобы никого не было поблизости.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— Теперь отвечайте… кто нашептал вам эту нелепую небылицу?

— Его Высочество принц.

— Он сам вам это сказал?

— Он доверяет мне, сударыня. Он находит во мне сочувствие. Вы ведь помните, как я была полезна Вашему Высочеству, когда эта связь только началась… именно потому, что он сам поверял мне свои тайны.

Принцесса рассеянно взяла веер и принялась обмахиваться. Ей стало дурно. «Это неправда, — твердила она себе. — Этого не может быть. Наверное, я сплю. Это кошмар. Мне нужно проснуться, потому что сама мысль об этом невыносима… даже во сне».

— Он бы никогда на это не пошел, — отрезала она.

Элизабет промолчала. Если принцесса так думает, значит, она совсем не знает сына. Подобный безрассудный, бессмысленный, рыцарский и идеалистический поступок был как раз в духе Георга.

— Ваше Высочество, он счел, что обязан жениться на этой даме, учитывая их отношения. Дама больна… и боится, что смерть её близка. Она пребывала в великих душевных муках из-за этой… связи, и принц верил, что единственный способ даровать ей покой — это вступить с ней в брак.

— Он так вам и сказал?..

— Да, Ваше Высочество.

«О Георг, дурак ты этакий… безумец!» — думала его мать. «Мало того что ты совершил такую глупость, так еще и доверился этой женщине… этой бессовестной особе, прирожденной интриганке, которая не погнушается и шантажом. Георг, ты сумасшедший… форменный сумасшедший. Что же нам теперь делать?»

— Вам лучше рассказать мне всё, что знаете.

— Ваше Высочество, мне более нечего добавить. Его Высочество сообщил мне лишь одно: венчание состоялось.

— Говорил ли он об этом браке кому-то еще?

— Полагаю, знают лишь немногие, Ваше Высочество. Его брат Эдуард…

— Эдуард!

— Который выступил свидетелем, Ваше Высочество.

— О Боже мой!

— Ну и, разумеется, доктор Уилмот. Других имен принц не называл.

— Разумеется, я не могу верить в подобную историю.

— Но Ваше Высочество наверняка пожелаете выяснить, есть ли в ней хоть доля истины.

— Подобные вздорные слухи всегда следует опровергать.

Элизабет почти стало жаль эту женщину. Принцесса была по-настоящему потрясена; и чем громче она твердила о своем неверии, тем правдоподобнее казался ей этот рассказ.

— Ваше Высочество по крайней мере не сомневаетесь в моей искренности?

— В вашей искренности?

— В том, что я не стала бы так лгать и не совершила бы такой глупости, утверждая, будто Его Высочество сам признался мне в этом, если бы того не было на самом деле.

Принцесса промолчала.

— И могу ли я просить Ваше Высочество не упоминать Его Высочеству, что это я открыла вам правду?

Наглость этой женщины переходила всякие границы. Но следовало быть осторожной. С шантажистами всегда нужно держать ухо востро, а Элизабет Чадли была мастером в этом деле; к тому же сведения, которыми она располагала, могли заставить содрогнуться всё королевство.

— Если Его Высочество узнает, что я выдала тайну, он больше не будет мне доверять. Я хотела остаться верной Его Высочеству и долго размышляла над этим; я пришла к выводу, что лучше всего послужу принцу, если открою правду Вашему Высочеству. Ибо я знаю, что вы проявите ту осмотрительность в улаживании этого дела, которая необходима и Его Высочеству, и всей нации.

Принцесса не ответила.

— Ваше Высочество знаете, что я всецело к вашим услугам, — продолжала Элизабет. — Если в ходе ваших действий вам понадобится моя помощь в чем бы то ни было… если появится что-то еще, что я смогу разузнать…

— Да, да, — прервала её принцесса. — Оставьте меня сейчас же и пришлите ко мне…

— Моего лорда Бьюта? — спросила Элизабет с тенью лукавства в глазах.

Но вдовствующая принцесса была слишком потрясена, чтобы это заметить.

***

Она бросилась в его объятия.

— Что нам делать? Я не могу в это поверить… и всё же должна. Как это могло случиться? Не сказав нам ни слова! Он доверился этой… этой твари, но не нам! Ты можешь в это поверить?

Лорд Бьют выглядел ошеломленным. Известие и впрямь обескураживало. Принц, с которым он, как ему казалось, был так близок, решился на подобный шаг и ничего ему не сказал!

Впрочем, это была сущая безделица в сравнении с теми колоссальными последствиями, которые сулило это событие.

— О, Джон, как ты думаешь, мой сын сошел с ума? — спросила Августа.

— Он дурак, — свирепо отозвался Бьют.

— Что же нам делать?

— Мы должны всё обдумать… ясно и хладнокровно.

— О, дорогой мой, какое утешение, что ты рядом! Я знаю, ты поймешь, как уладить это дело. Нам стоит послать за ним?

— Ни в коем случае. Та женщина права: мы ничего ему не скажем.

— Я бы накричала на него… высекла бы его собственными руками!

— Он уже перерос это, Августа… и к тому же он принц Уэльский. Боюсь, в последнее время я слишком усердно внушал ему значимость его положения. Должно быть, я совершил ошибку. Я пытался взрастить в нем короля — а королем он может стать в любой миг, — и в итоге он возомнил, что волен поступать как вздумается, не советуясь со мной… с нами. Кто бы мог поверить, что он способен на такое? Но прежде всего мы должны убедиться, что всё это правда.

— Он сам сказал ей… Элизабет Чадли, Джон.

— И довериться именно этой женщине! Что дальше? Одно безрассудство за другим!

— Может, он пошутил, Джон? — с жалкой надеждой спросила принцесса.

— Ты хоть раз видела, чтобы он шутил? Он и слова-то такого не знает. Мы теряем время. Нужно решить, как действовать.

— Но как тут действовать? Подумай только, Джон! Та особа… дочь торговца или кто она там — теперь принцесса Уэльская. Завтра она может стать королевой Англии. О, что же нам делать?

— Мы должны положить этому конец. В этом я уверен твердо.

— Но как?

— Это нам и предстоит выяснить.

— Ты видишь выход?

— Сию минуту — нет. Но он, разумеется, есть. Выход есть всегда.

— Джон, ты не считаешь, что нам стоит посоветоваться с мистером Питтом или Ньюкаслом?

— Никогда. Нет, нет… никто не должен об этом знать. Это останется нашей тайной… и этой женщины, будь она проклята, этой Чадли.

— Значит, мы молчим… даже с Георгом ни слова?

— С ним — в первую очередь.

— Не представляю, как я смогу держать себя в руках в его присутствии. Пожалуй, я скажусь слегка нездоровой, чтобы не видеться с ним.

— Пожалуй, это будет разумно. Тяжкое испытание, любовь моя. Но позволишь ли ты мне взять это на себя?

— О, мой дорогой, с превеликой радостью.

— Будь уверена, у меня созреет план действий.

— Я в этом не сомневаюсь.

— А пока мне нужно увидеться с этим доктором Уилмотом. Я должен вытянуть из него правду и пригрозить самыми суровыми карами, если это выплывет наружу по его милости. А затем я найду способ разорвать эту невозможную связь.

— Единственный мой, ты думаешь, тебе это под силу?

— Разве я хоть раз тебя подводил?

— Никогда! — пылко вскричала она.

***

Лорд Бьют предложил принцу Уэльскому отправиться вместе с ним в Кью, чтобы провести там некоторое время.

— Там мы найдем больше уединения, — объяснил он, — а мне нужно многое сказать Вашему Высочеству.

Георг всегда питал особую слабость к Кью; дворец там был непритязательным, ему нравилась река, а к Хэмптону он проникся глубокой неприязнью с тех пор, как дед влепил ему там пощечину.

— Я хочу, чтобы вы по-настоящему вникли в государственные дела, — говорил ему Бьют. — Страна движется вперед стремительными шагами. За последние несколько лет перемены произошли разительные. Вы должны изучить во всех деталях ту страну, королем которой вам суждено стать.

Георг жаждал учиться. Время от времени его снедала тревога, стоило ему вспомнить о своем браке. Поначалу этот поступок казался ему единственно верным и благородным, но теперь, когда свершившееся немного отдалилось, он начал осознавать всю тяжесть принятого решения. Он убеждал себя, что поступил бы так же снова; и всё же он понимал: когда правда откроется, это станет сокрушительным ударом для людей, которые ему дороги — для матери и лорда Бьюта.

Ханна могла сколько угодно твердить, что готова жить в безвестности, но королева не может этого сделать, как бы того ни желала. И разве могла Ханна когда-нибудь стать королевой Англии? А если нет, если его заставят взять другую в королевы… тогда дети будут незаконнорожденными. Разве может бастард стать следующим королем Англии?

В какой же узел он всё это завязал!

Порой он порывался во всём признаться лорду Бьюту, но так и не находил в себе сил. Ему недоставало мужества, да и лорд Бьют, как ему казалось, всякий раз ловко переводил разговор на другую тему, стоило Георгу подойти к опасной черте.

Так что отдых в Кью был как нельзя кстати. Принц называл это «передышкой». Быть может, через пару недель он сможет яснее увидеть свое положение и принять верное решение.

Одно он твердил себе неустанно: «Я не жалею об этом. Я бы сделал это снова».

Каждое утро в Кью они выезжали на прогулку. Было так приятно ехать вдоль реки; люди выходили из своих хижин и кланялись ему вслед. Кое-кто кричал: «Да здравствует принц Уэльский!» И Георгу было лестно, что народ, кажется, любит его.

— Король становится всё менее популярен, — внушал ему Бьют. — Люди жаждут вашего вступления на престол.

— Кажется, это неправильно — так постоянно говорить о смерти деда.

— О королях всегда так говорят. Люди считают своих монархов своей собственностью.

Георг слегка вздрогнул, хотя солнце грело ласково.

— Есть кое-что…

Но лорд Бьют уже улыбался группке людей у дороги.

— Подарите им приветливую улыбку. Они этого ждут.

И Георг улыбался, склоняя голову в ответ на приветствия, и обещал себе, что, став королем, будет трудиться на благо народа; он станет Добрым королем Георгом — вот чего он хотел превыше всего.

Но еще до своего правления он заключил тайный брак… у него были дети, рожденные до венчания. Маленький Джон — вот истинный наследник престола. Нет, не истинный… ведь тогда Ханна была замужем за Аксфордом, а не за ним. Но была ли она замужем за Аксфордом на самом деле? Был ли тот брак законным? И сыновья, рожденные до брака, считаются бастардами… если только последующий брак с их матерью не узаконит их. Истинно запутанный клубок, и он был слишком несведущ, чтобы распутать его. Лорд Бьют сумеет. Его дорогой друг способен понять и разрешить что угодно.

Между тем лорд Бьют заговорил об успешных военных кампаниях. Победы следовали одна за другой. На улицах Лондона то и дело гремели парады, когда герои возвращались с полей триумфа.

— Вы должны разделить эти триумфы. Королю следует дать вам назначение в действующую армию.

Военное командование! Побег от домашних тягот! Это казалось чудесным выходом. Он сможет отложить проблему своего брака до возвращения с войны; а пока его не будет, возможно, ситуация прояснится сама собой.

— Вижу, эта мысль пришлась Вашему Высочеству по душе.

— Это именно то, чего я желаю.

Бьют был немного удивлен, зная, как принц ненавидит любое кровопролитие. Неужели он вообразил, что сможет избежать его, отправившись на войну? Бьют полагал, что юношу придется долго уговаривать. Должно быть, Георг и впрямь доведен до отчаяния тем ужасным положением, в которое сам себя загнал. Что ж, это к лучшему. Чем острее он будет осознавать масштаб своего безрассудства, тем охотнее примет предложенный выход.

Бьют чувствовал, что принц вот-вот решится на откровенность; нужно было во что бы то ни стало увести его от этого. Бьют намеревался — по крайней мере, для вида — не знать ничего об этом деле, пока со всем не будет покончено. А потому ему вовсе не нужны были признания принца о предмете, о котором он и так был осведомлен в полной мере.

— Пожалуй, вам стоит написать королю и сообщить, что вы были бы рады военному назначению. В конце концов, вполне естественно, что наследник престола желает приложить руку к победам своей страны.

— Я сделаю это незамедлительно.

— Не пожелает ли Ваше Высочество, чтобы я помог составить черновик письма?

— Разумеется, я буду этому только рад.

Они вернулись во дворец и занялись письмом, а когда оно было готово, гонец с посланием отправился в Кенсингтонский дворец, где в то время пребывал король.

Принц и Бьют склонились над картами, обсуждая грядущую войну. Бьют с удовлетворением отметил, что этот новый интерес несколько унял тревогу принца; он истолковал это как добрый знак — мысли о женитьбе и квакерше более не владели Георгом безраздельно.

***

Прочтя письмо внука, король швырнул его через всю комнату.

— Щенок! — выплюнул он.

Он бы с радостью разорвал бумагу в клочья, но вовремя вспомнил, что это всё же прошение от принца Уэльского, а поскольку внук был совершеннолетним и занимал столь высокое положение, игнорировать его не мог даже монарх.

Когда Питт и Ньюкасл явились с докладом, король показал им письмо.

— Его подбили на это, — проворчал он. — Мамаша и этот шотландский жеребец. Славную бы он фигуру явил на поле брани! Я слышал, парень вида крови не выносит, но в солдаты метит — только потому, что маменька так велела.

— Вашему Величеству, разумеется, надлежит ответить Его Высочеству в дипломатичных выражениях.

— Я отвечу этому щенку коротко: «Нет».

— Просьба вполне разумна, — вставил Ньюкасл. — Понятно, что принц желает послужить отечеству в столь грозный час.

— Это сделано лишь для того, чтобы нас смутить, — отрезал король. — Она не хочет терять свою деточку. Она желает держать его подле себя… следить, чтобы никто, кроме неё, не смел шептать ему на ухо. Говорю вам: она знает, что ответ будет «нет». Потому-то ему и присоветовали подать это прошение.

Питт склонялся к тому же мнению. Это были козни кружка из Лестер-хауса: они пытались создать «Пртию Принца Уэльского», ища любой повод противопоставить наследника королю и, уповая на любовь народа к Георгу, раздуть из этого дело.

Питт отмахнулся от этой проблемы, но по его совету и по настоянию Ньюкасла король написал достаточно вежливый отказ, гласивший, что принц Уэльский не может покинуть страну в столь ответственный момент.

— Дерзкий щенок! — прорычал король, передавая письмо для запечатывания.

— Он твердо решил меня оскорбить, — пробормотал принц, прочтя ответ деда.

«Это отвлекает его от квакерши», — отметил про себя Бьют; в конце концов, именно это сейчас было важнее всего.

***

Принц и Бьют вернулись в Лестер-хаус к дню рождения Георга. Популярность принца росла на глазах: люди по собственной воле украшали улицы, готовясь превратить праздник в великое торжество.

У ворот Лестер-хауса собрались толпы, приветствовавшие принца громкими криками, стоило ему показаться; весь день и всю ночь лондонцы праздновали это событие.

Георг был тронут. Всенародная любовь стала бальзамом для его самолюбия после того, как король так грубо его осадил. Что значило для него одобрение этого раздражительного старика, когда его любил народ?

Мать оправилась от легкого недомогания и почти вернулась к привычному образу жизни, хотя принц с тревогой замечал, что она всё еще выглядит бледной.

У него совсем не оставалось времени для поездок в Тоттенем, но он решил, что скоро непременно там побывает. Быть может, он обсудит свое затруднительное положение с Ханной; они вместе помолятся, и она скажет, что думает. Возможно, тогда он поймет, как ему поступить.

На душе у него стало спокойнее. Быть может, всё не так страшно, как он боялся. Народ любит его; он был уверен, что люди примут его невесту как свою королеву — лишь потому, что он любит её и просит их об этом.

***

У дома остановился экипаж. Ханна стояла у окна, наблюдая. Сперва она подумала, что это принц — он не заезжал к ней уже очень давно, — но карета прибыла не по частной аллее, которой он всегда пользовался.

Из экипажа вышел мужчина — высокий, элегантный. Сердце Ханны тревожно забилось; инстинкт подсказывал ей, что беда на пороге.

Он подошел к двери; стук, эхом отозвавшийся в доме, прозвучал для неё как комья земли, падающие на крышку гроба. Она отошла от окна и опустилась в свое высокое кресло, прижав ладонь к горлу, где под лиловым шелком платья бешено колотился пульс.

В дверь поскреблись.

— Сударыня, некий джентльмен просит принять его.

— Кто он?

— Он не назвал своего имени, госпожа.

— Проси.

Он вошел. По одной осанке и манерам она сразу поняла — человек от двора.

— Надеюсь, вы простите мне это вторжение, сударыня.

— Прошу вас, сэр, садитесь.

— Благодарю.

Он сел и посмотрел на неё с добротой. Это был очень красивый мужчина.

— Я прибыл по поручению Его Высочества, принца Уэльского.

— Да.

— Вижу, это вас не удивляет.

— Нет. — Она никогда не умела притворствовать.

Посетитель, казалось, испытал облегчение — должно быть, он заранее решил, что имеет дело с женщиной разумной.

— Вы ожидали чьего-то визита?

— Да. Могу ли я узнать ваше имя?

— Этого я сказать не могу. Достаточно ли того, что я — друг принца Уэльского?

— Достаточно, если он сам послал вас ко мне.

— Нет, — произнес он. — Он не знает о моем приезде.

Она кивнула и слабо улыбнулась.

— Вижу, вы женщина рассудительная. Я знаю, что вы принадлежите — или принадлежали — к Обществу Друзей. Это служит большим утешением для тех, кто желает принцу блага, ибо мы верим: вы — женщина добродетельная и набожная, а значит, готовы исполнить свой долг.

— Я постараюсь, — ответила она.

— Давайте будем откровенны друг с другом. Принц заключил с вами брак. Вы ведь понимаете, что этот брак никогда не будет признан?

— Я не понимаю, почему. Но признан он или нет, это — брак.

— Вы сами прежде сочетались браком с Исааком Аксфордом. Следовательно, ваш нынешний союз можно назвать двоеженством, а такой брак не имеет силы.

— Я не считала себя женой Исаака Аксфорда, — возразила она.

— А женой принца Уэльского — считаете?

Она кивнула.

— Вы ведь преданы Его Высочеству?

— Я сделаю всё ради его счастья.

Теперь облегчение гостя стало явным.

— Тогда я уверен: выслушав меня, вы согласитесь с тем, что я должен вам сказать.

Ханна слушала, и с каждым словом чувствовала, как жизнь её рушится, превращаясь в прах. Всё, что он говорил, было правдой. Она всегда это знала. Георг принес эту жертву ради неё, зная все последствия; она не должна его подвести. Настал и её черед принести жертву ради него.

***

В закрытой карете принц отправился в Тоттенем. Минуло несколько недель с тех пор, как он видел Ханну, но он верил: она поймет. Государственные дела отнимали всё больше времени, и она сама признавала, что в будущем это станет неизбежным.

Он приближался к дому. Георг хотел сказать ей, как он рад, что их союз наконец освящен перед Богом. Он собирался обсудить с ней, не пора ли открыть правду… сперва, пожалуй, лорду Бьюту, который всегда был ему верным другом и никогда не выказывал нетерпения. Принц помнил, что даже при жизни отца — как бы сильно он его ни любил — именно лорду Бьюту он поверял свои печали.

Карета свернула на частную дорогу. Он вышел и с нежностью взглянул на окно, где она неизменно его поджидала. Он верил, что она прислушивается к каждому шороху, ловя стук колес его экипажа, — ведь она всегда встречала его взгляд. Она взмахивала рукой в знак приветствия, едва он ступал на землю, и тут же выбегала навстречу.

В тот день он стоял, глядя на окно. Занавески не шелохнулись. «Сегодня я застал её врасплох! Она меня не услышала».

Он достал ключ и отпер дверь, которой всегда пользовался. Она не ждала его в дверях, и вдруг его поразила тишина, царившая в доме. Это было странно. Прежде он никогда этого не замечал — да и как мог, если она всегда бежала ему навстречу?

Он вошел в холл и позвал её. Посмотрел на лестницу.

— Ханна? Где ты, Ханна?

Теперь тишина стала пугающей: она не отозвалась. Она больна. Что-то случилось. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, выкликая её имя. Где слуги? Почему никто не вышел его встретить?

Внезапная паника охватила его. Он был один… совсем один в этом доме.

— Ханна! Ханна! — Он едва узнавал собственный голос. Где же она? Здесь негде спрятаться. Он вошел в комнату с высокими окнами, где Рейнольдс писал её портрет. Её там не было. Он взглянул на стену и замер: там, где висела картина, зияла пустота.

— Боже, — прошептал он. — Что же это значит?

Он бросился в детскую. Кроватки стояли на своих местах — застеленные и пустые. Детей не было.

— Ханна! Ханна! — звал он.

На лбу его выступил холодный пот; мысли ворочались медленно, не в силах дать ответ на немой вопрос, терзавший его.

— Ханна, где ты? Выходи… если ты прячешься. Если это шутка… Довольно… Хватит… — Он то шептал её имя, то выкрикивал его, но ответом ему была тишина. Лишь собственное эхо гуляло по пустому дому.

Он обежал все комнаты: ни следа её, ни следа детей, ни признака жизни. Он не хотел в это верить. Они не могли просто уйти.

— Куда? — спросил он у пустоты.

Дети? Неужели она могла вернуться на Сент-Джеймсский рынок и забрать их с собой… его детей? Но как это возможно?

Однако она исчезла. Словно чья-то незримая рука унесла её прочь.

Он не желал покидать дом; он обследовал его сверху донизу, заглядывая в каждый угол и выкликая её имя, вновь и вновь проходя по комнатам, которые, как он уже знал, были мертвы.

Он стоял в холле, озираясь по сторонам.

Она ушла.

Он потерял её и не мог понять, как это случилось.

Ошеломленный, в полном смятении, принц вернулся в карету и велел везти его назад в Кью.

***

Лорд Бьют ждал его во дворце.

— Мне нужно обсудить с Вашим Высочеством кое-какие дела… Боже милостивый! Что произошло? Ваше Высочество… на вас лица нет… Ваше Высочество перенесли потрясение?

— Мне нужно поговорить с вами. Немедленно.

— Пройдемте в мои личные покои. Там нам никто не помешает.

Лорд Бьют закрыл дверь и пристально посмотрел на принца. Тот был совсем плох. Что ж, этого и следовало ожидать.

— Расскажите мне, что вас так расстроило.

— Я сам не знаю, что произошло. Это тайна… ужасная тайна. Я не понимаю, что всё это значит.

— Прошу вас, расскажите всё по порядку.

И принц рассказал — о своей жизни с Ханной, о детях.

Лорд Бьют слушал, понимающе и важно кивая; но когда принц упомянул о венчании, он широко раскрыл глаза и вскричал от ужаса.

— Я обязан был это сделать. Для неё это было так важно. Она боялась смерти… и греха…

— Ах, я понимаю, — произнес лорд Бьют. — И вы решили, что во что бы то ни стало должны избавить её от этого бремени.

— Я знал, что вы поймете.

— Разумеется… разумеется. Будут трудности. Ваша матушка уже присмотрела для вас немецкую принцессу.

— Но то, что я узнал сегодня, лишило меня сил. Она исчезла.

— Исчезла? Куда же?

— Этого я не знаю. Я поехал к ней и нашел дом пустым… её там нет. Всё пропало… И дети, и она сама… Никого. Дом пуст. Но… как они могли уйти, не сказав мне ни слова?

— Вы уверены?

— Я обошел весь дом… каждую комнату… детскую, кухню… везде заглянул. Там нет ни души. И картина пропала.

— Картина?

— Рейнольдс написал её. Я хотел иметь её портрет.

— Значит, вы посылали Рейнольдса в… гм… этот… гм… дом, чтобы написать её?

Принц кивнул. «Значит, в тайну посвящен еще один», — с тревогой подумал Бьют.

— Вы… открыли ему, кто она такая?

— Нет, нет. Я лишь распорядился, чтобы ему заказали портрет миссис Аксфорд.

— Понимаю.

— Но что мне делать? Где она? Вы можете это объяснить?

— Объяснение, очевидно, есть.

— Но какое? Я не нахожу никакого.

— И я пока тоже. Но если Ваше Высочество поведаете мне каждую деталь этого дела, я сделаю всё возможное, чтобы во всём разобраться.

— О, прошу вас. Я не найду покоя, пока Ханна не будет в безопасности.

— Вы говорили, она была больна, не так ли? В этом и крылась причина венчания?

— Да, она изменилась. После рождения нашего первенца ей стало хуже, а перед тем как родился второй мальчик, она совсем ослабела. Тогда-то…

— Ах да, Ваше Высочество говорили мне. Позволите ли вы мне заняться этим делом так, как я сочту нужным?

— О да, умоляю вас.

— Для начала Ваше Высочество должны рассказать мне всё… помните: абсолютно всё. И тогда я посмотрю, что можно предпринять.

***

Спустя несколько дней лорд Бьют с торжественным видом предстал перед принцем Уэльским.

— Вашему Высочеству следует приготовиться к удару.

Принц побледнел, губы его задрожали, а в голубых глазах застыл ужас.

— Это очень печально. Ваша прекрасная квакерша мертва.

— Быть не может.

— Увы, это так. Вы знали, что она была больна… именно поэтому вы и обвенчались.

— Да, у неё было предчувствие… но мне казалось, что после родов она немного поправилась.

— Вероятно, зная, как вы за неё тревожитесь, она скрывала правду. Она позволила вам обвенчаться с ней лишь потому, что знала о своем скором уходе. Будь иначе, она бы на это не пошла.

— Почему? Почему?! — Георг ударил кулаком по столу, в глазах его блеснули слезы.

— Потому что она любила вас и понимала, как трудно вам будет жить, будучи связанным с ней узами брака. Она знала, что вскоре вы станете королем Англии, и понимала, что ей нет места в вашей публичной жизни. Она знала, что ей всегда придется оставаться в тени, как она и жила все эти годы. Неужели вы думаете, что, не знай она о своей скорой смерти, она позволила бы вам этот брак?

— Она была так счастлива, когда мы венчались. Говорила, что теперь понимает, что чувствовал Христиан, когда бремя греха скатилось с его плеч. Она казалась такой счастливой.

— Это потому, что вы поступили с ней по совести… а она — с вами.

Георг закрыл лицо руками, и Бьют на несколько минут оставил его в тишине.

Наконец Георг спросил:

— А дети?..

— Я разузнал, где они. О них хорошо заботятся.

— Но кто… кто всё это устроил?

— У неё был дядя. Разве она никогда не говорила вам о нем?

— Кого-то по фамилии Пирн?

— Да, кажется, именно так.

— Я слышал, как она упоминала дядю. Он оставил ей небольшое наследство несколько лет назад. Сорок фунтов в год…

— Должно быть, это кто-то из его семьи.

— Вы его видели?

— Нет, но я виделся с человеком, которому могу доверять. Это священник — когда-то он был капелланом короля. Закари Брук.

— Закари Брук. Я его не знаю.

— У него приход в Ислингтоне. По всей видимости, его призвали на помощь, и он присутствовал при кончине Ханны. Он похоронил её на своем церковном кладбище.

— Но почему…

— Он не может сообщить подробностей. Говорит, что связан клятвой хранить тайну. Вероятно, таково было распоряжение родственников покойной.

— А дети? Что с детьми?

— Они в безопасности, в семье одного достойного джентльмена в Суррее. Джон и Сара Маккелкан позаботятся о них и воспитают как своих собственных. Ваше Высочество сможете навещать их, когда пожелаете. Вы сможете присматривать за ними в будущем. Единственное условие: они будут носить фамилию Маккелкан, и будет благоразумно, если так оно и останется.

— Всё устроено на редкость слаженно, — пробормотал Георг.

— Не сомневаюсь, что это заслуга того родственника. Этот дядя, должно быть, очень пёкся о её благе, раз оставил ей те деньги.

— Всё это так странно… Я не могу в это поверить. Чтобы Ханна вот так умерла… и меня не было рядом.

Лорд Бьют положил руку на плечо принца.

— Вся эта история с самого начала была необычной. Вы должны постараться забыть о ней.

— Я никогда её не забуду. Я не могу этого осознать. Не могу поверить. Никогда не поверю. Это так странно. Почему она не послала за мной? Одно слово — и я был бы у её постели. Я бы сам обо всём позаботился… а не этот родственник.

— У неё были на то свои причины.

— Я не понимаю.

— А я понимаю, — мягко проговорил лорд Бьют.

— Я совершенно растерян. Мне еще столько нужно знать.

— В одном Ваше Высочество можете не сомневаться. В моей преданности вам и в моем желании оградить вас от бед.

— О да… да, я знаю.

— Тогда вот мой совет. Скажитесь нездоровым. Я велю доктору приготовить для вас успокоительное… нечто такое, что подарит вам сон. Вы перенесли ужасное потрясение. Завтра, когда вы проснетесь, силы вернутся к вам, и вы сможете увидеть всё в ином свете.

— Я никогда не увижу утрату Ханны иначе, как самую горькую беду в моей жизни.

— Ваше Высочество, дорогой мой, поверьте: время лечит. Пройдет несколько месяцев, и боль утихнет. Уверяю вас, так и будет. Прошу, сделайте, как я говорю. Сейчас вам нужен отдых… и положитесь на меня. Я буду рядом. И если вы окажетесь перед трудным выбором или вам просто понадобится помощь — молю, доверьтесь мне.

Георг слепо кивнул и позволил лорду Бьюту послать за врачом. Его светлость пояснил, что принцу необходимо лишь легкое успокоительное; когда лекарство дали, Бьют помог Георгу лечь в постель и сидел в его комнате, пока тот не уснул.

***

— Как он это принял? — спросила вдовствующая принцесса.

— Как я и ожидал. Он просто не в силах это осознать.

— Порой мне кажется, что он сущий дурак.

— Бедный мальчик! Он слишком простодушен для этого мира.

— Как подумаю, к чему всё это могло привести, меня в дрожь бросает от страха и тошнота подступает от стыда.

— Будем же благодарны, что узнали обо всём вовремя.

— Ты думаешь, на этом дело кончено?

Лорд Бьют меланхолично пожал плечами.

— По крайней мере, — произнес он, — теперь мы не блуждаем в потемках. Теперь мы можем о нем позаботиться.

— Ему явно пора жениться.

— Несомненно. Но это значит, что неизбежна некоторая задержка. Ему нужно оправиться от сердечной раны.

Принцесса нетерпеливо хмыкнула.

— Бедный Георг! — вздохнул Бьют. — Но чем скорее мы подберем ему подходящую жену, тем спокойнее нам будет.

Августа поморщилась. Как на Георга повлияет жена? Если простая квакерша довела его до таких высот безрассудства, то на что способна принцесса, которую наверняка с колыбели учили быть королевой?

Что бы ни случилось, они должны крепко держать своего молодого принца в узде; обоих потрясла сама мысль о том, что такая беда могла произойти втайне от них.

Впредь за Георгом нужен глаз да глаз.

С таким честным и наивным юношей это было совершенно необходимо.

***

Георг не мог поверить, что Ханна мертва. Чем больше он размышлял о необычайной истории, которую разузнал лорд Бьют, тем более невероятной она ему казалась.

— Но почему? — в который раз восклицал он. — Я уверен, она бы послала за мной. Она бы захотела попрощаться. Захотела бы передать мне детей, получить обещание, что я о них позабочусь.

— Она знала, что вы о них позаботитесь, — мягко заметил Бьют.

С этим Георг не мог не согласиться.

— Я должен увидеть этого человека… как его имя? Этого священника…

— Этого… гм… Закари Брука.

— Да. Вы с ним виделись. Я должен сделать то же самое. Должен услышать всё из его уст.

— Ваше Высочество сомневается в моих словах?

— О… нет… нет! Но я обязан его увидеть. Хочу услышать, как это случилось. Хочу увидеть её могилу. Хочу помолиться там. Неужели вы не понимаете?

— Разумеется, понимаю.

— Ну так я поеду к нему.

— Ваше Высочество желает, чтобы я вас сопровождал?

— О да, прошу вас. И прямо сегодня…

— Боюсь, сегодня это невозможно. Нужно выяснить, когда преподобный Брук сможет нас принять.

— Когда он сможет нас принять?!

— Помните, вы поедете туда не как принц Уэльский. Не думаю, что он знает… по крайней мере, я в этом не уверен. Ваше Высочество, теперь, когда этой дорогой леди нет в живых, нет смысла поднимать скандал. Уверен, вы это понимаете. Огласка никому не пойдет на пользу. У вас есть долг перед короной…

— Да, я понимаю. Я должен исполнить свой долг. Это всё, что мне осталось.

— Высокое и благородное предназначение. Вы увидите — оно станет вашим утешением и опорой. Позвольте мне всё уладить, и через день-другой мы отправимся в Ислингтон к преподобному Закари Бруку.

***

Преподобный Закари Брук принял высокопоставленных гостей с величайшим почтением; было очевидно, что, вопреки словам лорда Бьюта, он прекрасно понимал, кто перед ним.

— Нет смысла скрывать, кто мы такие, — сказал лорд Бьют, улыбнувшись принцу. — Ваше лицо слишком хорошо известно.

Преподобный Закари Брук заявил, что для него счастье и долг — служить будущему королю в любом деле, какое ему поручат.

— Дама, которую вы здесь похоронили…

— Ах да. Такая юная, такая прекрасная.

— Вы были с ней до самого конца?

— Меня призвали к ней.

— Кто вас призвал?

— Полагаю, она сама просила обо мне. Джентльмен, который занимался её делами, послал за мной.

— Кто был этот джентльмен? Как его имя?

Преподобный Закари Брук наморщил лоб:

— Вылетело из головы…

— Это был Пирн?

— Весьма возможно. Раз Ваше Высочество упоминаете это имя, мне кажется, так оно и было.

— Ясно, — произнес принц. — Отведите меня к её могиле.

Он и лорд Бьют последовали за священником на церковное кладбище к могиле, над которой уже высился камень. Плита была совсем новая, и когда принц вгляделся в надпись, у него вырвался крик отчаяния — на камне было высечено не имя Ханны, а «Ребекка Пауэлл».

— Это не та могила.

Священник кивнул:

— Та самая, Ваше Высочество.

— Но это имя…

— Его светлость всё объяснит? — спросил Брук.

Лорд Бьют заверил его, что непременно объяснит.

— Это та самая могила, — твердо сказал он принцу. — Есть причины, по которым имя на камне не совпадает с именем леди, что здесь покоится. Мы поговорим об этом на обратном пути. Но сейчас не сомневайтесь: вы стоите именно у той могилы, к которой стремились.

Всё это было слишком запутанно, думал принц; всё походило на кошмар, состоящий из череды фантастических сцен. С того самого мига, как он вошел в пустой безмолвный дом, началась эта фантасмагория, и она тянулась бесконечно, становясь всё более дикой и жуткой с каждым новым образом.

«О Ханна, Ханна, — думал он, — неужели ты и впрямь под этим камнем? Неужели я никогда больше тебя не увижу?»

Лорд Бьют коснулся руки священника, и они оставили Георга одного.

***

По дороге в Кью лорд Бьют говорил о будущем. Жизнь короля принадлежит его народу. Он знал, что принц — человек, который отнесется к своим обязанностям со всей серьезностью. Прошлое нужно оставить позади. Этот эпизод следует забыть. Это бесконечно печально, прискорбно. Но думал ли принц о том, что было бы, останься Ханна жива?

Он — принц Уэльский, без пяти минут король Англии. Его брак — дело государственной важности. Неужели он этого не понимает?

Разве мог бы он представить народу женщину из простонародья — сколь бы добродетельна и очаровательна она ни была — и сказать: «Вот ваша королева. У нас уже есть несколько детей, рожденных вне брака, и хотя мы жили вместе пять… шесть… или семь лет? — мы лишь недавно сподобились получить церковное благословение на наш союз».

О нет. Король не может так поступать со своими подданными.

Он должен в первую очередь думать о благе народа. Он не вправе действовать, не считаясь с ним ни на миг. Такова одна из тягот королевской доли. У неё есть свои милости, но долг короля перед народом превыше всего.

Лорд Бьют верил: когда эта трагедия останется в прошлом, когда принц увидит её в истинном свете, он узрит во всём руку Божью и перестанет горевать так горько, как горюет сейчас.

— Ханна стала бы великой королевой, — сказал Георг.

— В этом нет сомнений, — успокаивающе произнес лорд Бьют. — Но на то не было воли Господней.

И с этим Георгу пришлось смириться.

Все летние месяцы Георг оплакивал свою утрату. Порой он просыпался от сна, в котором слышал голос Ханны, звавшей его. Порой ему снилась могила на ислингтонском кладбище… новая плита, на которой имя Ребекки Пауэлл вдруг сменялось именем Ханны. Был и один повторяющийся кошмар: во сне он раскапывал могилу, обнажал гроб, срывал крышку — и там ему улыбалась женщина, но это была не Ханна.

Этот сон тревожил его больше всего.

Он никогда не рассказывал о своих снах лорду Бьюту. Дело было не в том, что его дорогой друг не проявил бы сочувствия или стал бы его упрекать; просто сам Георг чувствовал вину за то, что прежде не поверял своих тайн человеку, который заменил ему отца.

Единственной, с кем он мог говорить открыто, была его сестра Елизавета, и он старался проводить в её комнате как можно больше времени. Она почти не вставала с постели, утомляясь теперь быстрее прежнего. Когда он выражал по этому поводу беспокойство, она лишь улыбалась:

— Тело моё совсем тщедушно, Георг. Но не бери в голову. Таким, как я, суждено жить духом.

И какой силой духа она обладала! Она никогда не жаловалась; лицо её озарялось радостью всякий раз, когда он навещал её, словно он оказывал ей великую честь. В её присутствии Георг чувствовал смирение и в то же время — полнейшее душевное спокойствие.

Он мог поведать ей о своих снах. Она слушала с глубоким вниманием.

— Пройдет время, и они перестанут тебя преследовать, — уверяла она.

Однажды — это было спустя порядочный срок после той поездки в Ислингтон, когда он уже перестал думать о Ханне каждую минуту, — Елизавета сказала:

— Георг, быть может, всё это к лучшему.

— К лучшему?! — Он был потрясен.

— О, брат мой, — взмолилась она, — только представь. Ты, принц Уэльский… и такой брак. Народ бы никогда её не принял.

— Если бы ты знала Ханну… Она была такой доброй… такой нежной…

— Я знаю, Георг, но от принца… от короля… ждут, что он женится на принцессе. И как ты думаешь, была бы Ханна счастлива в роли королевы? Представь все эти скандалы, интриги. Такая жизнь не для неё. Нет, Георг, я верю: она была бы несчастна, а ты страдал бы, видя её мучения. Я знаю, сейчас в это трудно поверить, но я убеждена, что всё сложилось к лучшему. О детях хорошо заботятся. Ты ведь видел их?

— Да, — ответил Георг. — Кажется, они без лишних вопросов приняли новых родителей.

— Дети всегда так. Слава Богу, что они еще малы. И, быть может, со временем ты еще возблагодаришь Его за то, как всё обернулось.

— Никогда! — вскричал Георг.

Но Елизавета была уверена в своей правоте. Она видела то, чего не замечал он сам: трагедия постепенно отступала. Она знала: если бы Георг смог проститься с Ханной, если бы запечатлел последний поцелуй на её губах у смертного ложа, если бы на этой истории можно было поставить четкую метку «Окончено», забыть было бы легче.

«У тайн долгая жизнь», — думала Елизавета.

***

Элизабет Чадли пребывала в затруднении. Ей виртуозно удавалось скользить по тонкому льду отношений с вдовствующей принцессой. Та избегала её как могла, но при случайных встречах оставалась холодно-приветливой. «Здесь я в безопасности», — мрачно констатировала Элизабет.

Однако удача отвернулась от неё — а может, и нет? Она еще не решила. Умные люди не ждут милостей от фортуны; они заставляют её служить себе. Так она действовала всегда.

Свидетельство о браке было у неё на руках, запись в реестре — в полной сохранности, но этот несносный старик, граф Бристольский, решительно отказывался умирать. Более того, он пошел на поправку и, судя по всему, намеревался прожить еще несколько лет.

— А я не молодею! — вздохнула Элизабет. Приходилось признать: первая молодость осталась позади. Пока тебе чуть за тридцать, при должном умении еще можно сойти за юную особу, но когда время неумолимо близится к сорока… бр-р! А желанного титула у неё всё еще не было.

Осложнения возникли и с другой стороны. Некий джентльмен начал заглядываться на неё, и Элизабет не сомневалась, что он совершенно ослеплен её чарами. Это было поразительно, ведь он был уже немолод, отличался ученостью и не принадлежал к любителям разгульной жизни. И всё же он явно ею заинтересовался — как и она им. Он — потому что видел в ней самую необычную и, как многие признавали, одну из красивейших и дерзких женщин при дворе. Она же — из-за его ослепительного титула. То был Ивлин Пирпонт, герцог Кингстон.

Но ведь она уже призналась вдовствующей принцессе в браке с Харви. Она ездила в Ларнстон, подделала свидетельство и заставила старика Энниса восстановить страницу в реестре. Какое невезение! Если бы только герцог Кингстон встретился ей до того, как она всё это затеяла.

Что теперь? Старый Бристоль цепляется за жизнь и, кажется, протянет еще долго; а на горизонте маячит куда более заманчивый трофей — титул герцогини Кингстон.

Элизабет восхищалась своей смелостью и авантюрным духом, но всегда признавала за собой один изъян, не раз суливший ей беды, — импульсивность.

На сей раз порывы нужно обуздать. О своем замужестве она больше — ни слова ни единой душе. Вдовствующей принцессе она даст понять, что желает сохранить всё в тайне; и та будет вынуждена подчиниться, ибо она, хитроумная Элизабет Чадли, знает слишком много такого, чего принцесса не захотела бы выставлять на свет божий. А затем она постепенно поработит герцога Кингстона — поначалу будет выказывать скромность, но не чрезмерную, станет завлекать его, не подпуская слишком близко. Она уже раскусила его. Он не привык к женщинам — во всяком случае, к таким, как она. Со временем она, пожалуй, станет его любовницей. И уж тогда она сделается для него настолько необходимой, что он сам возжелает брака.

Герцогиня Кингстон! Звучит превосходно. Куда лучше, чем графиня Бристольская. За это придется побороться, но борьба всегда была ей в радость. К тому же этот милый и глупый юный принц сам сдал ей все козыри. Ей нужно лишь умерить безрассудство, и победа будет за ней.

***

Наступил сентябрь. Георг проводил в Кью много времени в обществе лорда Бьюта; они вместе выезжали на прогулки и бесконечно толковали о будущем. Размышляя о своем великом предназначении, Георг всё реже вспоминал о Ханне. Он начал осознавать — хотя не признался бы в этом даже себе, — что Елизавета была права: Ханна не была бы счастлива при дворе. С каждым днем он понимал это всё отчетливее. Видя, сколь многому ему самому приходится учиться — человеку, выросшему во дворце, — он понимал, что Ханна никогда бы здесь не прижилась.

Но он не мог заставить себя признать, что всё сложилось наилучшим образом. Бьют намекал на это пару раз.

— Якобиты никуда не делись, — заметил он как-то раз. — Один из самых опасных ударов по короне — это наличие нескольких претендентов на трон. И если в семье случается раскол, подобный тому, что произошел, когда Яков II был свергнут своим племянником Вильгельмом Оранским и дочерью Марией, беды не миновать. Вспомните сорок пятый год. Это было совсем недавно. Тогда вашему деду едва не пришлось бежать в Ганновер, оставив Англию в руках Стюартов.

— Полагаю, Яков II заслужил свою участь. Он не желал считаться с волей народа.

— Ах, вижу, Ваше Высочество усвоили уроки. Нужно всеми силами удерживать расположение народа. Нельзя давать повода для неодобрения. Это случается так легко. Один неверный шаг…

Георг покраснел и погладил коня по гриве. Он прекрасно понимал, на что намекает лорд Бьют. Брак с Ханной мог стать для короны столь же роковым, как вера Якова II. Нужно быть осторожным.

Он хотел быть добрым королем. Странно, как быстро он свыкся с мыслью о власти. Когда-то перспектива занять трон приводила его в ужас. Он даже жалел, что не родился младшим братом… или отпрыском другой ветви семьи… или вовсе не королевской крови. Сыном лорда Бьюта — вот это было бы славно. Впрочем, лорд Бьют проводил с ним больше времени, чем со своими родными детьми.

Теперь же с каждым днем он всё больше привыкал к мысли о восшествии на престол. В то лето и раннюю осень он почувствовал, что посвящает себя идеалу; это придало жизни новый смысл. То было лучшее средство, чтобы забыть о Ханне.

***

Георгу принесли весть: сестра Елизавета просит его немедленно прийти к ней.

Он поспешил в её покои и нашел её в постели — бледную, изможденную, страдающую от боли.

— Сестра, дорогая, что с тобой?

— О, Георг, как я рада, что ты пришел. Мне очень больно… и сдается мне, я умираю.

— Глупости! Где врачи?

— Они в приемной. Я велела всем выйти — хотела остаться с тобой наедине.

— Мы будем вместе, но не смей говорить о смерти, я этого не вынесу.

— Мы ведь всегда были добрыми друзьями, верно, Георг?

— Лучшими друзьями. Ты поправишься, я об этом позабочусь. Обещаю. Я буду с тобой… и днем, и ночью. Ничто не заставит меня покинуть тебя.

— Дорогой мой брат, больше всего мне жаль расставаться с тобой.

— Полно! Ты никуда от меня не уходишь.

— Мне очень больно, Георг. Говорят, это воспаление кишечника… но я не знаю.

— Неужели они ничего не могут сделать?

Она покачала головой:

— Думаю, они меня уже похоронили.

— Этого не может быть. Только не ты… не теперь… Елизавета.

— Ты всё еще оплакиваешь её, Георг?

Он кивнул.

— Прошу тебя, брат, не грусти так сильно. Жизнь слишком коротка для печали. Моя — уж точно. Мне восемнадцать, ты на три года старше. Рано умирать в такие лета… но я не жалею, что ухожу. Тщедушное у меня было тело. Мне не приносило радости смотреть на себя. Душа моя счастлива покинуть этот плен. Бедная горбатая плоть, жалкие кости.

— Не говори так, Елизавета.

— Я хочу приободрить тебя, брат. Хочу, чтобы ты знал: нет худа без добра. Я покидаю этот мир, и пусть те, кого я люблю — и особенно ты, Георг, — меня лишатся, я сброшу это увечное тело. Я стану свободной. Буду как птица, что только-только обрела крылья. Подумай об этом, Георг, и не горюй слишком сильно. Тебя ждет великая судьба. Ты станешь королем Англии. И ты будешь добрым королем, потому что ты добрый человек. Быть может, я буду взирать на тебя с небес. О, Георг, будь в моей власти направлять тебя, помогать тебе… я бы сделала это. Ну вот, ты плачешь. Тебе больно видеть мой уход. Но не горюй обо мне, Георг, и не горюй о Ханне. Всё к лучшему, уверяю тебя, всё, что случилось, — к лучшему.

— Не говори больше. Ты утомляешь себя.

— Я должна выговориться, Георг. Времени почти не осталось. Обещай мне, что моего тела не коснется нож анатома. Когда меня не станет, дай мне покоиться с миром.

— Обещаю, — сказал Георг.

— Наша мать может настоять на своем… но у меня есть твое слово, и ты этого не допустишь.

— Клянусь тебе, дорогая Елизавета.

— А теперь дай мне руку, Георг. Знай: я умираю счастливой. Об одном лишь жалею, брат, — что не доживу до того дня, когда ты станешь королем. Дай мне еще одно обещание. Обещай быть счастливым. Обещай оставить прошлое позади. Женись, Георг. Заведи семью. Пусть у тебя не будет тайн от твоего народа. О, Георг, если бы я только могла быть рядом с тобой…

Он сидел у её постели. Почему это происходит? Почему именно ей, восемнадцатилетней, суждено умереть? Почему он потерял Ханну?

Почему… за что? В жизни, казалось, нет никакой справедливости. Юные гибнут так рано… а старики живут и живут, тщетно моля о смерти, которая ускользает от них, точно озорной ребенок, убегающий от нянек.

Слезы беззвучно катились по его щекам, и когда лорд Бьют вошел в комнату, он застал принца именно таким — сидящим подле тела почившей сестры.

***

— Вскрытие? — переспросила вдовствующая принцесса. — Разумеется, нужно провести вскрытие. Елизавета умерла так внезапно. Три дня назад она была здорова… ну, насколько это было возможно для неё. Вскрытие необходимо.

— Она сама просила этого не делать, — твердо сказал Георг.

— Глупости, — отрезала мать. — Она была слишком больна, чтобы рассуждать здраво. Этого требуют приличия.

Принц взглянул на лорда Бьюта.

— Я обещал сестре, — произнес он. — И я сдержу слово. Она этого не хотела.

— А король? — спросила мать. — Неужели он допустит подобное… подобное упущение?

Лорд Бьют мягко вмешался:

— Король уже слишком стар, чтобы заниматься такими делами. — Он улыбнулся Георгу. — Принц желает сдержать слово, данное сестре, и я уверен, сударыня, что, когда ваше горе немного утихнет, вы согласитесь с Его Высочеством: последнюю волю принцессы Елизаветы следует уважить.

«До чего же он великолепен!» — подумал Георг. Такой добрый, такой чуткий. Был ли когда-нибудь у человека столь верный друг! Мать лишь пожала плечами:

— Полагаю, ты прав…

Как легко она принимала решения лорда Бьюта, хотя с ним, принцем Уэльским, всё еще обращалась как с ребенком.

«Когда я стану королем, всё будет иначе, — думал Георг. — И всё будет хорошо, если лорд Бьют останется подле меня, когда я взойду на трон».

Позже он поблагодарил друга за помощь.

— Я обещал ей. Я был твердо намерен исполнить её волю, невзирая на любые возражения.

— Я это видел. И я решил сделать всё от меня зависящее, чтобы ваши желания — и желания принцессы — были соблюдены.

«А в нашем Георге проснулось упрямство, — отметил про себя Бьют. — Надо предупредить Августу».

— Наша матушка удивительно стойко переносит нашу общую утрату, — заметил Георг.

В его словах прозвучал упрек. Августе следовало быть осмотрительнее. Георгу уже исполнился двадцать один год, и он наглядно показал, что способен действовать по собственному почину в той злосчастной истории с квакершей. «Дай Бог, чтобы об этом больше не вспоминали», — подумал Бьют. Но полной уверенности у него не было.

Теперь они понимали: за принцем Уэльским нужно следить еще пристальнее — и притом так, чтобы он ничего не заметил. Да, нужно внушить Августе, чтобы она ни на миг не забывала: перед ними больше не ребенок. А когда им придется иметь дело с королем, опасность возрастет стократно.

— Благодарю вас… еще раз благодарю, — говорил Георг. — Я знаю, вы понимаете меня. Я не могу перестать думать о ней. Утром пытался читать, но не смог. Она так много для меня значила, мы всегда мечтали, что проживем всю жизнь вместе. Видите ли, она всегда говорила, что никто не захочет на ней жениться, и считала это благословением, ведь так она могла навсегда остаться со мной. А теперь её нет.

Бьют кивнул.

— Я разделяю твою скорбь, но повторю то же, что говорил недавно по другому, столь же печальному поводу: твое предназначение и мысли о великой судьбе должны вознести тебя над земными горестями.

— Вы всегда будете рядом со мной… чтобы помочь?

— Пока я буду вам нужен… и да поможет мне Бог.

Георг улыбнулся. Он потерял Ханну, потерял Елизавету, но у него всё еще оставался его дорогой друг — лорд Бьют.

Нельзя было горевать вечно, особенно если ты принц и постоянно находишься на виду. При дворе Елизавету знали мало — из-за своего недуга она почти не покидала покоев, так что её уход прошел почти незамеченным. Принцесса Августа согласилась обойтись без вскрытия, а поскольку король едва ли осознал, что в семье случилась потеря, Георгу не составило труда добиться исполнения воли сестры.

Принцу приходилось посещать приемы и банкеты, которые, как первым заметил лорд Бьют, давались в его честь; отсутствие Георга оскорбило бы тех, кто вложил столько труда в подготовку торжеств. И Георг, вздыхая, облачался в роскошные наряды и являлся на празднества, где каждый спешил засвидетельствовать ему свое почтение. Он был не просто принцем Уэльским — он был молод, народ обожал его и верил, что с его воцарением для Англии настанут великие дни. Он не был вспыльчив, как его дед; он говорил по-английски как на родном языке; он был милостив и даже скромен. Его светлая кожа и голубые глаза делали его почти красавцем: когда он улыбался, тяжелая, угрюмая ганноверская челюсть становилась почти незаметна, а выражение лица всегда оставалось столь приятным, что его единодушно признали истинным Прекрасным принцем.

Жизнь становилась сносной. Изредка он навещал детей, но эти поездки случались всё реже. Бьют внушал ему, что не стоит слишком часто наведываться в Суррей, ведь за принцем неустанно следят. Его маршрут могли выследить, а Георгу следовало понять: история с квакершей окончена. То был настоящий брак, и он никогда не полюбит другую так, как любил Ханну — это не обсуждалось, — но как человек здравомыслящий он должен понимать: лучше вести себя так, будто ничего и не было.

Георг, впрочем, твердил, что никогда не забудет.

«Со временем забудешь!» — обещал Бьют. А Бьют — этот оракул мудрости — всегда оказывался прав.

Георг знал, что мать и лорд Бьют вовсю ищут ему невесту. Пожалуй, так будет даже лучше. Он женится, у него будут дети… было бы славно иметь семью, которую не нужно ни от кого прятать.

Его подруга Элизабет Чадли закатывала пышные приемы и неизменно заявляла, что праздник для неё не в радость, если на нем нет принца. Она бросала на него томные взгляды, и Георг находил её приглашения неотразимыми. Степенный старый герцог Кингстон был её ближайшим другом, они всюду появлялись вместе. Поговаривали, что она его любовница, но про Элизабет вечно шептались бог весть что. Георг же знал её как добрую и чуткую подругу. И она была так прекрасна. Он начал замечать, как сильно ему нравятся красивые женщины.

Когда теперь он думал о женщинах, перед его взором уже не вставал прелестный, но печальный лик Ханны. Теперь он видел блистательную Элизабет Чадли или другую Элизабет — графиню Пемброк. Её муж, десятый граф, уже несколько лет служил у него джентльменом опочивальни, а значит, Георг мог часто видеть графиню. К этой женщине он мог бы привязаться всей душой. Она была старше него, но ведь и Ханна была старше, а ему нравились женщины зрелые. Недавно графиня родила сына, и он горячо поздравлял супругов. Но порой графиня бывала грустна. Георг надеялся, что граф добр к ней, хотя уверенности в этом не было. Поговаривали, что он ей неверен. Бедная Элизабет Пемброк! Он был готов утешить её, если бы она в том нуждалась. В самом деле, он часто предавался грезам о том, как утешает прекрасную Элизабет. То были приятные мечтания.

И тут произошло нечто поразительное — то, во что он еще несколько месяцев назад ни за что бы не поверил.

На одном из приемов перед ним предстала девушка такой красоты, какой он еще не видывал в жизни. У него перехватило дыхание. Она была само очарование: тончайшая кожа, пышные темные волосы, глаза идеальной формы, а когда она улыбалась, открывался ровный ряд ослепительно белых зубов. Трудно было понять, в чем именно крылся секрет её прелести — не столько в правильности черт, сколько в выражении лица, в живости, в красках… он и сам не знал; он понимал лишь одно: перед ним прекраснейшее создание в мире, и сама мысль об этом приводила его в трепет.

— Кто эта чудесная особа? — спросил он у человека, стоявшего подле него.

— Леди Сара Леннокс, Ваше Высочество, — последовал ответ.

— Кто… кто она такая?

— Сестра герцога Ричмонда, сэр. Только что вернулась в Лондон из Ирландии, где жила долгое время.

— А почему она жила в Ирландии?

— Она сирота, насколько мне известно.

— И она больше там не живет? Где же она поселилась теперь?

— В Холланд-хаусе, сэр. Её старшая сестра вышла за Генри Фокса, и леди Сара живет у них.

— Понятно. Весьма любопытно.

— Ваше Высочество желает, чтобы её представили вам?

— Нет… нет, — ответил принц в неком смущении.

Ему было довольно и того, что он может просто на неё смотреть.

***

И он продолжал искать её глазами при каждом удобном случае. Всякий раз она казалась ему еще прекраснее, чем прежде. Глядя на неё, думая о ней, он забыл всю свою скорбь по Ханне. Ханна не выдержала бы сравнения с этой жизнерадостной, полной сил девушкой, которая танцевала, болтала и время от времени бросала на принца Уэльского манящие взгляды, капельку уязвленная тем, что он не делает попыток заговорить с ней.

«Она прекрасна, — думал Георг. — Настанет день, и я заговорю с ней».

Он стал одержим ею. Он забыл и Ханну, и траур по Елизавете, ибо не мог быть несчастен в мире, где существовала леди Сара Леннокс.

Его взор был неотступно прикован к ней. И вот однажды он подошел к ней.

— Я знаю, кто вы, — сказал он. — Вы леди Сара Леннокс.

— Как проницательно со стороны Вашего Высочества! Я тоже знаю, кто вы, но с моей стороны это не слишком большое достижение, верно? Ведь Ваше Высочество знают абсолютно все.

— Уверен, что вы весьма умны.

— О, неужели Ваше Высочество так думает? Мои родные придерживаются иного мнения.

— Кто именно?

— О… семья.

Георг стал очень серьезен:

— Надеюсь, ваша семья ценит вас по достоинству.

— Полагаю, примерно так же, как ваша — вас. Сами знаете, что это такое — семья.

Она рассмеялась, и беседа показалась ему блистательной. Сара была чуть кокетлива; она давно заметила, какое впечатление произвела на него, и её забавляло, что принц Уэльский так робеет перед девушкой, которая, будь она хоть трижды сестрой герцога Ричмонда и — что куда важнее — свояченицей Генри Фокса, в сравнении с его титулом значила совсем немного.

— О да, — сказал он, смеясь вместе с ней. — Знаю. Я часто наблюдал за тем, как вы танцуете.

— Да, я в курсе. Я видела ваши взгляды. — Она снова рассмеялась, и он подхватил её смех. — Ваше Высочество не жалует танцы?

— О, я бы так не сказал.

— Но я не видела, чтобы вы танцевали.

— А какой танец вы исполняли несколько минут назад?

— «Бетти Блю» — неужели Ваше Высочество его не знает?

— Признаюсь, нет.

— Ох, помилуйте! Это же последний писк моды.

— Я никогда его не танцевал.

— Вашему Высочеству непременно стоит попробовать. Это чрезвычайно забавно.

— Тут нужна сноровка.

— Глупости! О… — Она прижала тончайший пальчик к прелестным губам. — Теперь вы разгневаетесь. Это ведь оскорбление величества или что-то в этом роде. Я сказала принцу Уэльскому, что он говорит глупости.

— Не берите в голову. Я… я уверен, что вы правы.

— Ваше Высочество уверены? — Её прекрасные глаза широко распахнулись. Он никак не мог понять, шутит она или нет. — И Ваше Высочество не отправите меня в Тауэр?

— Только если вы позволите мне отправиться туда вместе с вами.

Она снова рассмеялась. Он был убежден, что никто в мире не умеет смеяться так, как она: так задорно, непринужденно и радостно. Ему и самому захотелось смеяться.

— И там, — продолжала она, — я обучу вас «Бетти Блю».

— Вовсе не обязательно ехать в Тауэр, чтобы меня научить.

— Ваше Высочество хотите сказать, что я должна учить вас здесь?

— Вы… вы не будете против?

— Помилуйте, раз Ваше Высочество приказывает, я не смею возражать.

— Я бы не хотел вам приказывать.

— В таком случае, сэр, я скажу, что для меня будет величайшим удовольствием обучить вас па «Бетти Блю».

И она принялась его учить: они соприкасались руками, сближались, расходились и снова оказывались рядом. «Это истинное блаженство», — думал принц Уэльский.

Никогда в жизни он не был так счастлив… «разве что с Ханной», — поспешно поправил он себя. Но нужно быть честным. С Ханной его всегда преследовало чувство вины. С Сарой ничего подобного не было. С ней он мог танцевать, болтать, смеяться — а окружающие смотрели на них с одобрительными улыбками.

Да, это было чистое, ничем не омраченное счастье.

***

Поначалу утро 25 октября 1760 года в покоях короля в Кенсингтоне казалось самым обычным. Король спал крепко и ровно в шесть часов поднялся с постели; как всегда, он первым делом спросил камердинера, в какую сторону дует ветер. У камердинера ответ всегда был наготове, иначе король начинал ворчать. И ответ должен был быть точным. Затем монарх взглянул на свои часы и сверил их со всеми хронометрами в комнате. Часов здесь было немало, ибо время для короля было одной из важнейших вещей в жизни.

Он уселся в кресло и стал ждать свой шоколад. Напиток должен был появиться минута в минуту; не слишком горячим и не слишком холодным. Слуги знали, как ему угодить, и поводов для жалоб почти не давали, хотя в дурном расположении духа король мог придраться к чему угодно. Шредер, его немецкий камердинер, понимал хозяина с полуслова. «Из немцев выходят лучшие слуги», — говаривал король, так же как утверждал: «Немцы — лучшие повара, лучшие солдаты, лучшие друзья…»

— Стало быть, погода сегодня хороша, Шредер? — произнес он, принимая чашку шоколада и выслушав отчет о ветре.

— Да, сир. Немного солнца, для прогулок в самый раз.

— Я прогуляюсь в садах. Больше движений, Шредер, и никогда не обжираться за столом.

— Слушаюсь, сир.

— Только так и можно не разжиреть. Я вечно поддразнивал королеву из-за её веса. О, она обожала шоколад, Шредер. Не могла перед ним устоять. А ведь в остальном была мудрейшей женщиной. Я всегда ей говорил, что надо меньше есть. В нашей породе есть склонность к полноте, Шредер.

— О да, сир.

— Эти часы отстают почти на минуту.

— Неужели, сир? Я немедленно велю часовщику всё исправить.

Король кивнул.

Он был в благодушном настроении, и даже отстающие часы не вызывали гнева. Он думал о Каролине, о том, как они всей семьей завтракали, а лорд Харви вертелся неподалеку. Забавный малый был этот Харви, Каролина его очень любила. И все дети были рядом. Теперь-то их почти не осталось. Фред помер… невелика потеря. А Уильям, второй сын, стал для него сплошным разочарованием. Эмили — та превратилась в желчную старую деву. Надо было позволить ей выйти замуж. Вот только они двое и остались — Уильям да Эмили… оба неженатые. Мэри, что вышла за ландграфа Гессен-Кассельского, он в расчет не брал. Она слишком далеко. Выходит, и семьи-то нет. И этот мальчишка… Георг! С него бы вышел толк, если б он сумел вырваться из-под материнской юбки да избавиться от этого шотландца.

Всё сложилось бы иначе, останься Каролина в живых. По утрам он всегда думал о ней; вечера же посвящал графине Ярмут. Она была славной женщиной, и он ничуть не жалел, что привез её из Ганновера. Каролина была бы довольна, убеждал он себя. Она всегда благоволила тем, кто любил меня.

Он взглянул на часы, допил шоколад до последней капли и поднялся, чтобы пройти в кабинет. Было ровно пятнадцать минут восьмого.

Он закрыл за собой дверь, и вдруг голова его пошла кругом. Он протянул руку к бюро, чтобы удержаться на ногах, но не успел — и рухнул на пол.

***

Шредер, услышав шум падения, вбежал в кабинет. Он увидел короля, лежащего на полу; падая, тот ударился головой об угол бюро.

— Ваше Величество, вы слышите меня?

Ответа не последовало. Шредер опустился на колени и вскричал:

— Mein Gott!

Затем он позвал остальных слуг.

— Его Величество… — запинаясь, выговорил он. Короля подняли и перенесли на кровать.

— Зовите врачей! — крикнул Шредер, и в ту же минуту в комнату вбежала леди Ярмут.

— Шредер! Что случилось? Где король? О Боже!

— Его Величеству стало дурно в кабинете, — ответил Шредер. — Я уже послал за докторами.

Леди Ярмут опустилась на колени у кровати, причитая:

— Mein Gott! Mein Gott!

Явившиеся врачи объявили, что королю нужно немедленно пустить кровь — не было сомнений, что его разбил удар. Но когда они попытались это сделать, кровь не пошла.

Шредер знал, что это значит. Король был мертв.

Знал Шредер и свой долг — лорд Бьют заранее наставил его на этот счет. И хотя Шредер преданно служил королю, он не был столь глуп, чтобы ради нынешнего властелина пренебречь хозяевами завтрашнего дня.

Лорд Бьют говорил ему: «Если с королем что-нибудь случится — а ему уже семьдесят седьмой год, так что это вполне вероятно, — принц Уэльский должен узнать об этом первым. Исполнить это — ваша обязанность, Шредер. В случае столь печального события немедленно пошлите весть Его Высочеству, но не пишите: „Король умер“. Напишите, что с ним произошло несчастье… „Несчастье“ будет означать, что он при смерти; „тяжелое несчастье“ — что он скончался».

Приказ был предельно ясен. Столь же ясно человеку проницательному, коим был Шредер, было и то, от кого впредь будут исходить все приказы.

Поэтому, пока доктора суетились у постели, а леди Ярмут стояла на коленях в оцепенении и тревоге, Шредер на первом же подвернувшемся клочке бумаги нацарапал, что с королем произошло тяжелое несчастье, и отправил гонца в Кью с наказом: вручить письмо лично в руки принцу Уэльскому и никому иному.

***

Георг совершал утреннюю конную прогулку в садах Кью, когда заметил скачущего навстречу гонца в королевской ливрее.

Он придержал коня и стал ждать. Сердце его забилось чаще. Он, конечно же, догадывался, в чем дело. Они ждали этого так долго; рано или поздно это должно было случиться. И когда он прочел каракули Шредера — «Ваше Высочество, с королем произошло тяжелое несчастье», — сомнений не осталось.

В те первые секунды Георг ощутил пугающее чувство одиночества. Это бодрое октябрьское утро стало иным, непохожим ни на одно другое в его жизни. Он изменился. Стал иным человеком, не тем, что был вчера. Теперь он был королем.

Он слегка вздрогнул. Он столько раз представлял себе этот миг, но воображение никогда не сравнится с реальностью. Душу его захлестнул вихрь чувств: страх и торжество, гордость и опасение, осознание власти и собственной неготовности к ней.

Но был один человек, в котором он нуждался, и о ком подумал в первую очередь.

Георг велел гонцу возвращаться и, обернувшись к своему груму, произнес:

— Веди лошадей в конюшню. Скажешь, что одна из них захромала. Ты видел гонца от короля. Если тебе дорога твоя служба, не смей говорить об этом ни единой душе.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Принц спешился и направился к покоям лорда Бьюта. Его светлость как раз завтракал, и, едва увидев Георга, он сразу всё понял.

Бьют поспешно выслал слуг и, опустившись на колено, поцеловал руку Георга.

— Да здравствует король! — вскричал он. — Божье благословение Вашему Величеству!

— И моим первым приказом, милорд, будет требование сдержать слово, данное мне.

— Жизнь моя — к услугам Вашего Величества.

— Теперь, — произнес Георг, — я чувствую себя в силах взойти на престол.

***

Пока новый король и лорд Бьют готовились к отъезду в Лондон, Георгу доставили письмо, написанное рукой его тетки Амелии.

Георг вскрыл его. Письмо официально извещало о кончине её отца; принцесса заклинала Георга как можно скорее прибыть в столицу.

Бьют наблюдал, как его подопечный уверенно и без тени колебания расписался в получении: «Г. Р.». «Король двадцати двух лет от роду, — подумал лорд Бьют. — Такое положение дел могло бы внушать опасения, но только не с Георгом — наивным, податливым Георгом».

— Ваше Величество готовы? — спросил он, когда гонец удалился.

— Едем, — ответил Георг.

В нем определенно чувствовалась новая твердость. Уроки не прошли даром. «Насколько же всё было бы иначе, — промелькнуло в голове у Бьюта, — если бы та невероятная история с квакершей не разрешилась столь удачно». Бьюту стало холодно при одной мысли об этом. Они были на волосок от катастрофы и спаслись в самый последний миг.

По дороге из Кью они обсуждали новое положение дел. Георгу предстояло проявить твердость; его неизбежно окружат люди алчные и честолюбивые, и самым опасным среди них был, разумеется, мистер Питт.

Услышав топот копыт, Бьют выглянул в окно кареты. Он откинулся на сиденье, скорчив гримасу.

— Как я и думал. Времени даром они не теряют. Мистер Питт на пути в Кью.

Великолепный выезд мистера Питта — форейторы в сине-серебряных ливреях, шестерка статных коней — поравнялся с королевской каретой. Мистер Питт вышел из экипажа — безупречно одетый, с аккуратным париком на маленькой голове, с ястребиным взором, прикрытым веками, но всё же мечущим искры.

— К услугам Вашего Величества.

— Вы очень добры, мистер Питт, — отозвался Георг.

— Едва получив известие, я поспешил в Кью, дабы выразить соболезнования в связи с кончиной вашего деда и поздравить Ваше Величество с восшествием на престол. Есть некоторые неотложные формальности, и я готов сопровождать и наставлять Ваше Величество на пути в Лондон.

Питт игнорировал Бьюта, словно тот был безвестным лакеем. В присутствии короля Бьют не мог проронить ни слова, но ярость в нем закипала. Впрочем, Георг был хорошо обучен.

— Благодарю вас, мистер Питт, — произнес он. — Однако я сам намерен отдавать распоряжения и именно за этим еду в Лондон. Предлагаю вам сесть в свой экипаж и следовать за нами.

Питт был поражен. Он ожидал, что поедет в Лондон в одной карете с королем. Он полагал, что юноша по привычке обратится к нему за советом. Более того, по обычаю именно министры давали королю наставления; и вот этот мальчишка — двадцати двух лет, выглядящий еще моложе своих лет, — заявляет самому Великому Коммонеру, что не нуждается в его услугах.

Впервые в жизни Питт не нашелся что сказать. Он поклонился, сел в свой экипаж и, пока король со своим верным другом лордом Бьютом катили к Лондону, мистеру Питту ничего не оставалось, кроме как покорно следовать за ними.

Всю дорогу Бьют ликовал.

— Полагаю, мистер Питт весьма удивлен. Он-то думал, что Ваше Величество едва ли не на колени перед ним падете. Ему нужно указать на его место.

— Мы укажем, — подтвердил Георг.

— Его положение не назовешь завидным, — с улыбкой продолжал Бьют. — Пусть он и прибрал власть к рукам, номинальным главой правительства остается этот остолоп Ньюкасл. Это нам на руку. Вашему Величеству следует призвать к себе Ньюкасла… а не Питта. Тогда наш надменный джентльмен поймет, что Ваше Величество не намерены плясать под его дудку.

«Уж точно не под его!» — подумал Георг. Он ни под чью дудку плясать не станет. Он — король. Для этого он был рожден… для этого его растили… и вот он достиг этой вершины.

Он смотрел на расстилавшиеся вокруг земли со слезами на глазах. Его страна! Эти люди, которых он видел то тут, то там, еще не знали, что обрели короля, чей единственный помысел — их благополучие. Он сделает это королевство великим и счастливым. Он и его будущая королева явят пример высокой нравственности, которая придет на смену распутству, столь долго омрачавшему жизнь страны.

Его королева. Он отчетливо видел её подле себя. Прекраснейшая девушка в королевстве — кто, как не леди Сара Леннокс?

***

Питт счел странное поведение нового короля на дороге лишь проявлением юношеской заносчивости и неуверенности. Он распорядился провести первое заседание Тайного совета в Сэвил-хаусе. Тем временем Георг по указанию лорда Бьюта вызвал герцога Ньюкасла в Лестер-хаус.

Там молодой монарх сообщил Ньюкаслу, что всегда был о нем высокого мнения, ценил его преданность покойному деду и верит, что эта преданность теперь будет принадлежать и ему.

Ньюкасл рассыпался в благодарностях. Он уже предвкушал, как скажет Питту, что их опасения насчет нового короля были беспочвенны, когда Георг произнес:

— Лорд Бьют — ваш добрый друг. Он изложит вам мои мысли.

Ньюкасл был сбит с толку. Он всегда знал о привязанности молодого короля к Бьюту, но не мог вообразить, что дело зайдет так далеко. Король мог почитать шотландца как отца, но неужели он не осознает, на какую высоту Питт вознес страну?

Покинув короля, герцог поспешил к Питту, чтобы поделиться своими дурными предчувствиями. Питт согласился, что поведение монарха выглядит из рук вон выходящим.

— Но не будем забывать, — напомнил он Ньюкаслу, — что его плохо подготовили к будущей роли. Когда он поймет истинное положение дел, с ним будет легко сладить. Я уже подготовил речь, которую он должен произнести в Совете, и как раз собираюсь к нему.

— Буду ждать вашего возвращения не без тревоги, — отозвался герцог.

***

Питт склонился перед королем в поклоне.

Улыбнувшись, он выразил уверенность, что королю известен порядок действий в подобных случаях — «коих, Ваше Величество, в нашей истории было немало».

— Я знаком с порядком, — холодно ответил Георг. Бьют внушил ему, что единственный способ справиться с мистером Питтом — это отказаться видеть в нем того великого человека, коим тот сам себя воображает. Питт был лишь министром, и ему следовало дать понять, что он не король. «Заблуждение, — добавил лорд Бьют, — в котором он, судя по его манерам, пребывает в полной уверенности».

— Я так и полагал, Ваше Величество, и потому подготовил для вас речь. Быть может, вы соблаговолите ознакомиться с ней и одобрить?

Георг ответил так, как советовал Бьют, — тот предвидел, что Питт явится со своей речью при первой же возможности. На самом деле Бьют уже сам составил текст, так что Георг не нуждался в литературных изысках мистера Питта.

— Я уже внимательно изучил этот вопрос, — произнес король, — и подготовил то, что скажу за столом Совета.

Питт был изумлен. Министры привыкли к равнодушию ганноверских королей к традициям английской монархии. И вот мальчишка двадцати двух лет идет наперекор обычаю.

— Ваше Величество, без сомнения, позволит мне хотя бы взглянуть на то, что вы намерены произнести?

Георг заколебался. Бьют не дал ему наставлений на этот счет.

— Гм… да, мистер Питт. Можете взглянуть. — Подойдя к столу, он достал из ящика текст речи.

Мистер Питт пробежал его глазами, но когда дошел до фразы: «…и поскольку я восхожу на престол в разгар кровавой и разорительной войны, я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному миру…», он запнулся. Глаза его расширились, лицо исказилось от ужаса.

— Ваше Величество, это нельзя произносить!

Георг встревожился, но постарался следовать указаниям Бьюта и сохранять надменную холодность.

— Сир, эта война необходима для благополучия нашей страны! Наши завоевания превратили нас из незначительного государства в мировую державу. Я помню, как лорд Бьют писал мне несколько лет назад, сокрушаясь о состоянии дел, в котором он видел крах короны. Тогда лорд Бьют был прав, сир. Позже он поздравлял меня с нашими успехами и благодарил Бога, что я стою у руля. Смею думать, его светлость не мог переменить своего мнения, ибо его надежды на мои старания не оказались напрасными. Да, сир, эта война кровавая. Все войны кровавы. Но она не является «неоправданно разорительной», ибо, несмотря на все траты в людях и деньгах, она приносит такие плоды, сир, какими Англия не владела никогда прежде. Вы не будете просто королем — вы станете императором… когда Индия и Америка будут вашими. И поверьте мне, сир, впереди вас ждут неисчислимые богатства и небывалая слава. Поэтому я молю вас: не выступайте в своей первой речи против «кровавой и разорительной войны».

Георг хотел было возразить, но Питт властным жестом поднял руку, и без лорда Бьюта за спиной Георгу оставалось лишь слушать.

— И еще одно, что Ваше Величество, я уверен, упустили из виду. У вас есть союзники. Неужели вы собираетесь заключать мир, не посоветовавшись с ними? Поверьте мне, сир: если вы произнесете эти слова в своей первой речи перед Советом, вы нанесете непоправимый вред и себе, и своей стране.

— Вы очень яры в своих убеждениях, мистер Питт.

— Не более, сир, чем того требует случай. А теперь позвольте мне дать вам совет касательно этого единственного предложения. В остальном ваша речь остается без изменений. Она вполне хороша. Но эту фразу нужно исправить. Позвольте же… Вместо слов «кровавая и разорительная война, которую я приложу все силы вести таким образом, который скорее всего приведет к почетному миру», мы скажем: «разорительная, но справедливая и необходимая война. Я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному и прочному миру, в согласии с моими союзниками». Согласны ли вы на это, Ваше Величество?

Георг замялся. Он видел рациональное зерно в этих словах. Было правдой, что мистер Питт ведет страну к такому величию, которого она еще не знала. Но лорд Бьют говорил, что они должны обойтись без мистера Питта, ибо тот не пожелает работать под их началом. Мистер Питт сам захочет править ими и вести за собой. И всё же в этом человеке было нечто такое, что мешало дать ему решительный отпор.

— Я обдумаю это, — высокомерно произнес Георг.

Мистер Питт поклонился и вышел.

«Королем пытается вертеть этот шотландец, — думал Питт. — Нужно будет подыскать ему какую-нибудь должность с пышным названием, за которым скрывалось бы полное ничтожество. Без этого злого гения из Георга еще можно вылепить приличного короля».

***

В одном из залов Карлтон-хауса архиепископ Кентерберийский принимал членов Тайного совета, дабы торжественно известить их о событии, о котором те и так уже знали: Георг II скончался, и они собрались здесь, чтобы приветствовать нового монарха, Георга III.

Георг, ожидавший вызова в приемной, вошел в зал. В руке он держал свою первую королевскую речь. Проходя к столу Совета, он встретился взглядом с мистером Питтом. Взор министра был стальным; он гадал, последует ли Георг его совету или оставит текст, написанный Бьютом. Там, в кабинете, он был в этом уверен; но после разговора с Ньюкаслом об огромном влиянии Бьюта на нового короля — и на его мать, которая тоже имела на юношу власть, — Питт засомневался.

Он чувствовал: то, что произойдет в ближайшие мгновения, станет верным знаком, и он сможет строить свои планы соответственно. Питт был уверен лишь в одном: Бьюта нужно задвинуть на задний план, и чем скорее, тем лучше.

Георг обратился к Совету. «По крайней мере, — подумал Питт, — говорить его научили». Новый король выговаривал слова безупречно — сказалась выучка у актеров. Какое разительное отличие от деда с его комичным английским или от прадеда, который вовсе не знал языка!

«В Георге заложены большие возможности, — решил Питт. — Молодой король может стать ценным приобретением, если он податлив и имеет при себе достойных министров». Ситуация складывалась именно так, как желал мистер Питт, если бы не лорд Бьют… который, словно черная тень, словно злой гений, грозил перечеркнуть все добрые предзнаменования.

Король начал свою речь:

— Утрата, которую понесли я и нация со смертью моего деда, была бы глубоко прискорбна в любое время; но наступив столь внезапно и в столь критический час, она усугубляется многими обстоятельствами, и бремя, павшее на мои плечи, стократно возросло. Я сознаю собственную недостаточность, дабы нести его так, как мне бы того хотелось; но вдохновляемый нежнейшей любовью к моему отечеству и полагаясь на советы, опыт и способности ваших лордств, а также на поддержку каждого честного человека, я с бодростью принимаю это трудное положение. Делом всей моей жизни я сделаю содействие славе и счастью сих королевств, сохранение и укрепление конституции как в делах церковных, так и в государственных; и поскольку я восхожу на престол в разгар разорительной, но справедливой и необходимой войны, я приложу все силы, дабы вести её таким образом, который скорее всего приведет к почетному и прочному миру, в согласии с моими союзниками.

Внимательно слушая, мистер Питт позволил себе едва заметную торжествующую улыбку.

***

На улицах всё еще ликовал народ. Старый король умер, и на его место пришел юноша, прекрасный собой, рожденный и воспитанный в Англии — «на сей раз истинный англичанин», как говорили люди. С засильем немцев было покончено.

В харчевнях пировали, в тавернах пили за здоровье монарха, а на площадях плясали вокруг праздничных костров. Люди знали, что сулят эти перемены. Коронация — а значит, народные гулянья и повод для настоящего веселья. А следом и свадьба, ведь король молод и ему не обойтись без супруги.

Это было в новинку: так долго единственным развлечением оставались лишь победные парады. Петь «Правь, Британия!» было весьма почетно, но войны приносили не только триумфы. Они означали налоги и похоронки. А вот коронация, королевская свадьба… это совсем иное дело. Танцы, песни, выпивка — не иначе как выставят даровое вино — и, конечно, соленые шутки о новобрачных.

Теперь, когда у народа был король, все жаждали увидеть подле него невесту.

Питт поздравлял себя с удачным исправлением речи. Бьют, конечно, останется обузой; с ним придется обходиться тактично, но они справятся.

Настоящим потрясением стало известие, пришедшее на следующий день после того, как Георга провозгласили королем в Сэвил-хаусе, Чаринг-Кроссе, Темпл-Баре, Чипсайде и на Королевской бирже. Первым же своим указом новый монарх назначил своего брата Эдуарда и лорда Бьюта тайными советниками.

— Быть беде, — изрек Питт. — Бьют явно вознамерился прибрать власть к рукам. Впрочем, я сумею его обуздать. Единственное, чего я опасаюсь, так это того, что король через этого дурака Бьюта попытается вмешаться в мое ведение войны.

Война! Вот что заботило Питта превыше всего. Пока на фронтах всё идет успешно, пока его планы по созданию империи претворяются в жизнь, дела домашние могут подождать.

***

В семь часов вечера угрюмого ноябрьского дня Георг II был погребен в капелле Генриха VII в Вестминстере.

Зал был задрапирован пурпуром, а серебряные светильники, расставленные повсюду, пытались разогнать густой мрак. Под балдахином из пурпурного бархата покоился гроб. Вокруг него сияли шесть серебряных паникадил, создавая величественное и грозное впечатление.

Процессию к капелле сопровождали глухая дробь барабанов и заунывные звуки флейт; колокола звонили не умолкая. Конная гвардия надела траурные перевязи из крепа, и когда лошади медленно двинулись сквозь толпу, всадники обнажили сабли, и на собравшихся снизошла благоговейная тишина.

Пожалуй, самым искренним среди плакальщиков был Уильям, герцог Камберленд. Он и сам пребывал в плачевном состоянии: вскоре после того, как его лишили командования армией, его разбил паралич, исказивший черты лица. Рядом с ним шел Ньюкасл — разительный контраст: тучный, краснолицый и пышущий здоровьем. Герцог старательно изображал глубокое горе, хотя на деле лишь гадал, как явная привязанность нового короля к лорду Бьюту отразится на его собственной карьере.

Он театрально рыдал — или делал вид, — а едва войдя в капеллу, на ощупь пробрался к одной из скамей, всем видом показывая, что сражен печалью. Однако вскоре он уже вовсю разглядывал присутствующих через лорнет, высматривая знакомые лица, пока кладбищенский холод капеллы не заставил его затрепетать от страха простудиться.

— Холод пробирает до самых костей, — прошептал он Питту, стоявшему рядом.

Питт не ответил. Он размышлял о том, как некстати скончался старый король: проживи он еще год-другой, положение Питта было бы куда прочнее. Впрочем, бояться нечего: никто не посмеет сместить его с поста. Что бы ни нашептывал Бьют, король поймет, что это невозможно. Хотя бы потому, что народ этого не допустит. Нет, ему нечего опасаться.

А вот и молодой король — в мерцании свечей он выглядел почти красавцем. Высокий, статный, с открытым и располагающим лицом. Король был честен — в этом ему не откажешь. Вопрос лишь в том, насколько крепко мать и её полюбовник держат его в руках?

Георг тем временем думал: «Бедный дедушка! Вот и конец всему вашему притворству, позе и всему вашему гневу. Вы больше никогда не будете на меня гневаться, никогда не ударите меня, как тогда, в Хэмптоне.

Я исполню всё, что вы желали. Говорят, вы сожгли завещание своего отца, а он сжег завещание своей жены, но я исполню вашу волю до последней буквы. Леди Ярмут получит всё, что вы ей предназначали. Я хочу быть добрым королем, дедушка. Быть может, вы тоже этого хотели. Но вы слишком любили Германию, а первой заботой короля Англии должна быть Англия».

Бедный дядя Уильям! До чего же болезненно он выглядит. Грустно вспоминать, как в былые времена он приходил в детскую и рассказывал о сорок пятом годе. То был звездный час его жизни, бедного дяди Уильяма; та страшная битва при Каллодене стала его триумфом. А потом он лишился власти, затем пришла болезнь, и теперь — хотя он был вовсе не стар в сравнении с покойным отцом — он выглядел глубоко больным человеком. И всё же он стоял прямо, не обращая внимания на недуг, и если не видеть его искаженного лица, что в тусклом свете свечей было вполне возможно, он казался величественной фигурой в своем длинном черном плаще, шлейф которого тянулся добрых пять ярдов.

Герцог Ньюкасл суетился вокруг. Дорогой лорд Бьют прав: этот человек — дурак и совершенно им не нужен. Если бы только можно было с такой же уверенностью избавиться от мистера Питта! Вот стоит Ньюкасл: в одну минуту плачет, в другую — озирается, чтобы кому-то поклониться, дрожит от холода и шепчет, что он будет следующим, кого здесь похоронят, ибо нет места вернее, чтобы простудиться до смерти, чем похороны, а капелла Генриха VII — верно, самое холодное место на Земле.

Георг заметил, как Ньюкасл украдкой наступил на длинный шлейф дяди Уильяма — король догадался, что герцог просто пытается уберечь ноги от могильного холода.

Дядя Уильям, не понимая, что его держит, обернулся и обнаружил грузного герцога, преспокойно стоящего на его одеянии.

Наконец гроб покойного короля опустили туда, где он сам пожелал покоиться — рядом с гробом его королевы. Он хотел, чтобы они лежали плечом к плечу целую вечность.

Георг надеялся, что дедушка обрел покой, где бы он ни был. Его воля была исполнена: он упокоился подле жены, над которой помыкал при жизни, которой постоянно изменял, но которую любил больше всех на свете — после самого себя.

«Я буду стараться, — молился Георг, — стать лучшим королем, чем мой дед, и когда женюсь, буду хранить истинную верность своей жене до конца дней».

Мысли о женитьбе были приятны, ибо даже в этой мрачной капелле он не мог думать о браке, не вспоминая ослепительную красоту леди Сары Леннокс.

***

Георг скрупулезно исполнил последнюю волю деда. Удивительно, но Георг II, всегда отличавшийся бережливостью, оставил после себя всего тридцать тысяч фунтов. Эту сумму он завещал разделить между тремя оставшимися в живых детьми — Камберлендом и двумя его сестрами. Камберленд, будучи человеком щедрым и, по его собственным словам, достаточно богатым, отказался от своей доли в пользу сестер. Для леди Ярмут в бюро короля нашли конверт, в котором лежало шесть тысяч фунтов банкнотами.

Георг лично проследил, чтобы деньги попали к ней, и добавил еще две тысячи от себя.

Честность короля была замечена и вызвала двойное восхищение на фоне былых поступков его деда — все помнили, как Георг II уничтожил завещание собственного отца. Поступок молодого монарха одобряли все, и более прочих — мистер Питт.

Если король доверит себя в руки своего министра, опасаться будет нечего. Мистер Питт не имел ничего против того, чтобы король блистал на приемах; он был рад слышать, как народ приветствует юного монарха. Но он хотел быть уверенным, что юный суверен не станет вмешиваться в государственные дела.

Насколько сильно Бьют влияет на него? И что насчет другой грозной тени — матери короля? Принцесса Августа наверняка возомнит себя особой чрезвычайной важности теперь, когда её сын взошел на престол.

Чем скорее прояснится положение дел, тем лучше, решил Питт.

Свет на ситуацию пролился, когда Парламент собрался, дабы заслушать тронную речь. В прошлом подобные церемонии проходили по заведенному порядку: речь готовилась заранее, и король её зачитывал.

Однако вскоре стало очевидно, что слова, слетавшие с уст монарха — произносимые его необычайно мелодичным, хорошо поставленным голосом, — вовсе не те, что были для него написаны.

— Рожденный и воспитанный в этой стране, я горжусь именем Британии…

Британии! Почему не Англии? Это могло означать лишь одно: король отождествляет себя с землями по ту сторону границы — с этим рассадником якобитов, краем мятежников, приютившим когда-то Красавчика принца Чарли… и родиной лорда Бьюта!

Вот оно что. Всем было ясно, кто заменил «Англию» на это слово. Лорд Бьют! Он самовольно правит речи, составленные королевскими министрами. Он внушает королю, что Шотландия не менее важна, чем Англия. И почему? Да потому что сам Бьют — шотландский пэр. В этом и крылась причина. И разве Питт не указывал ему еще до смерти покойного короля, что одной из причин, по которой Бьют не может занимать высокий пост, является именно его шотландское пэрство?

Что ж, это был ответ Бьюта.

Питт раздумывал, стоит ли оспаривать происхождение этих слов во время дебатов. Пожалуй, это было бы неразумно. Он не хотел восстанавливать против себя ни короля, ни народ. Король был новичком на троне, а новые монархи часто бывают популярны, особенно если они молоды и недурны собой. Нет, он оставит всё как есть, но за лордом Бьютом впредь придется присматривать очень пристально.

Пожалуй, королю пора жениться. Если подобрать ему правильную партию, жена поможет избавить его от этой прискорбной дружбы.

***

Принцесса Августа придерживалась того же мнения.

— Королю нужно жениться, — сказала она Бьюту.

Бьют согласился, но с некоторой нерешительностью. Как и Питт, он понимал, какую власть может обрести жена.

— Ему пора обзаводиться наследниками, и чем скорее, тем лучше.

С этим Бьют спорить не стал.

— Ты колеблешься, милый мой.

— Всё потому, что я опасаюсь: если он женится на женщине властной, она может приревновать его к твоему влиянию и попытается его ослабить.

— Мы должны выбрать правильную женщину.

— О да, и быть при этом крайне осторожными.

— Она должна быть немкой, — отрезала принцесса. — Немецкие женщины получают должное воспитание. Их учат уважать мужей, повиноваться им и знать свое место. Взять, к примеру, мою свекровь.

— И всё же поговаривали, что это она правила королем.

— Она была исключительно умной женщиной. Для нашего Георга нам умная не нужна. Но даже Каролина, которая была куда мудрее своего мужа, никогда не давала ему этого почувствовать. А таких, как Каролина, немного.

— Есть еще и Августа, — игриво заметил лорд Бьют.

— Пока Фред был жив, я никогда не вмешивалась в дела. Я считала это крайне… непристойным. Лишь после его смерти я увидела, что должна сама заботиться о своих детях, и осознанно взялась защищать их.

— Ты, как всегда, права. Для Георга нужно найти немецкую принцессу, причем ту, которую выберешь ты.

Она нежно улыбнулась ему. Как и всегда, они понимали друг друга с полуслова.

***

Король тоже помышлял о браке. Теперь, когда похороны остались позади и он воистину стал королем, его ждала коронация. И он хотел, чтобы в тот день короновали и её.

Он грезил о ней подле себя. Как прекрасна она будет в короне! Ей придется хоть раз в жизни стать серьезной, ласково скажет он ей, а она рассмеется и ответит: «Ну разумеется. На самом деле я всегда серьезна, когда дело касается тебя». И это будет правдой. Она любит поддразнивать и шутить, но в глубине души она серьезна.

Он — король, а значит, волен сам выбирать себе жену. Почему бы и нет? Ведь он не просит позволения жениться на племяннице торговца… Он густо покраснел и постарался прогнать мысли о Сент-Джеймсском рынке и Ханне, сидящей у окна. То было невозможно. Теперь он видел это отчетливо. Хотя тогда всё казалось таким правильным.

Но всё в прошлом. Слава Богу, что всё разрешилось именно так.

Он всегда будет помнить её. Он нежно её любил. «И всё еще люблю», — упрямо твердил он себе. «Я всегда буду любить Ханну». Но человек не может вечно предаваться скорби, особенно если он — король. Она бы это поняла. Она всегда всё понимала.

Конечно, поняла бы. Оттого-то она вечно тревожилась, оттого сознавала всю тяжесть их поступка. Она понимала это куда острее, чем он. Потому-то ему и приходилось вечно её утешать.

Но всё кончено… и он должен забыть об этом… внешне, разумеется. «На самом деле — никогда, Ханна, — прошептал он. — Я буду помнить всегда. Но делу венец, а королю должно жениться».

Он примирился с памятью о Ханне, и теперь его мысли занимала Сара. Сара, которая смеется, дразнит его и танцует этот нелепый танец «Бетти Блю».

Медлить более нельзя. Первым, кому он должен открыться, будет его дорогой друг лорд Бьют; он подскажет, как лучше всего устроить этот брак.

Георг взял перо и написал своему самому близкому другу:

«То, что я излагаю сейчас перед тобой, я прежде не намеревался поверять никому. Истина такова: сестра герцога Ричмонда прибыла из Ирландии около середины минувшего ноября. Я был поражен её обликом в Сент-Джеймсе, и с тех пор моя страсть росла всякий раз, когда мне доводилось её видеть. Голос её сладок. Она кажется благоразумной… Словом, она — само воплощение прелести, какой я её себе представляю».

Написав это, он еще долго сидел, погруженный в грезы, затем запечатал письмо и велел отправить его лорду Бьюту.

Леди Сару Леннокс всё это забавляло. Она была девушкой весьма живого нрава, ей еще не исполнилось и семнадцати, и мысль о том, что в неё влюблен сам король, была донельзя упоительной. Сара жила тогда в Холланд-хаусе, доме своего зятя Генри Фокса; там же гостила и её ближайшая подруга, леди Сьюзен Фокс-Стрэнгуэйс, племянница Генри Фокса. В спальне Сары девушки могли вволю хихикать и болтать о всяких пустяках.

Сьюзен была рассудительнее подруги. Дочь графа Илчестерского, она происходила из семьи, быть может, не столь именитой, как у Сары, чей брат теперь был третьим герцогом Ричмондом, а прадедом — сам Карл II, прабабушкой же — Луиза де Керуаль. В Саре, как часто думала Сьюзен, жило то самое обаяние Стюартов. Она была бесспорно притягательна, хотя, если вглядеться в её лицо, возникал вопрос — почему? Глаза слишком малы, рот слишком велик; но это не имело значения, ибо, когда Сара смеялась, болтала или просто входила в комнату, для большинства она становилась самой пленительной особой из всех присутствующих.

«Обаяние! — с тоской думала Сьюзен. — Оно, несомненно, приведет её к трону».

— Но он так застенчив, — говорила Сара. — Представь, Сьюзен, он заикается. Он боится меня обидеть! Подумать только: король трепещет перед Сарой Леннокс!

— О, это и называется ухаживанием. Если ты выйдешь за него, всё станет совсем иначе.

— И с какой же стати, позволь спросить?

— Таков уж мировой порядок.

— Не строй из себя мудреца, Сьюзен. Ты ничего в этом не смыслишь. Всё в руках женщины, и в моих — тем более. Если я выйду за него, я заставлю его остаться таким, какой он сегодня.

— Сара… только представь! Королева! Коронация! Мистер Питт кланяется тебе и ждет твоих решений. И мистер Фокс тоже.

— Мистер Фокс никогда не забудет, что я его свояченица. Он меня любит, я знаю, но никогда не склонится перед моей великой мудростью, уж поверь. Он считает меня сущим воплощением легкомыслия. Я сама слышала, как на днях он говорил об этом сестре Каролине.

— Свояченицы могут быть легкомысленными, королевы — нет.

— О, ты плохо знаешь Генри. Он о себе такого же высокого мнения, как мистер Питт… или лорд Бьют, о котором, признаюсь тебе, дорогая Сьюзен, они твердят без умолку. Сдается мне, лорда Бьюта они боятся больше всех в королевстве. Я видела, как Генри на меня посматривает. Думаю, он прикидывает, смогу ли я перевесить лорда Бьюта. Он чувствует: если я выйду за короля, то помогу излечить его от ослепления этим человеком — а это именно ослепление. Он ведь ему предан всей душой. — Сара надула губки. — Кажется, он любит его ничуть не меньше, чем меня.

— Сара, побудь серьезной хоть минуту. Ты влюблена в Георга?

Сара склонила голову набок, делая вид, что размышляет.

— Ну, мне кажется, корона будет мне очень к лицу.

— Не глупи. А как же Ньюбаттл? Я думала, ты влюблена в него.

Лицо Сары немного смягчилось.

— Так и было, Сьюзен, — призналась она.

— Сдается мне, Сара, ты слишком легко влюбляешься и так же легко остываешь.

— Это куда мудрее, чем влюбляться до беспамятства, тебе не кажется?

— Едва ли стоило отбивать его у Каролины Рассел, если ты собираешься бросить его ради короля.

Сара рассмеялась.

— Ты можешь представить Ньюбаттла… покинутым? Он мигом найдет ту, что готова будет его утешить.

— Каролина его не примет.

— Каролине в любом случае не позволили бы выйти за него, я уверена. Её родные прочат ей в мужья герцога Мальборо.

— Но она-то хотела Ньюбаттла, Сара… а ты намеренно принялась его обольщать.

— Ой, прекрати читать нотации, Сьюзен. Я тоже его хотела, а он не тюк с товаром, чтобы передавать его из рук в руки. Он, знаешь ли, сам принимает решения.

— И что же он говорит теперь, когда узнал о намерениях короля?

— Если он знает о намерениях короля, значит, он знает больше нашего, Сьюзен. Потому что мы-то как раз ни в чем не уверены.

— Но он же видит, что король тобой увлечен.

Сара хихикнула.

— Бедный Георг выставляет это напоказ уж слишком явно, верно?

— Он довольно мил, — с тоской заметил Сьюзен. — Такой простодушный и неопытный.

— Это мне в нем и нравится, — согласилась Сара. — Когда он говорит со мной, то несет сущую околесицу… и повторяет одно и то же по сто раз.

— Это потому, что он совершенно обескуражен. Это лишь доказывает, как глубоки его чувства к тебе. Я слышала, на заседании Совета и в Парламенте он держался с величайшей твердостью.

— А! — восторженно рассмеялась Сара. — Значит, он робеет только в моем присутствии. Что ж, в этом он совсем не похож на лорда Ньюбаттла.

— Я верю, что этот человек тебе всё еще очень дорог.

— Не стану отрицать.

— Ты любишь его?

— Ну, может, самую малость.

— Самого его или то, что он так легко бросил леди Каролину Рассел по твоему мановению? Что именно, Сара?

— Наверное, и то, и другое понемногу.

— Этого недостаточно.

— Вот как, госпожа наставница?

— Ты уже в том возрасте, когда пора выходить замуж, Сара, и твоя семья сделает всё возможное, чтобы ты стала королевой Англии.

— Королева Англии… Мне нравится, как это звучит.

— Больше, чем тебе нравится Георг?

— Ну, одно от другого неотделимо.

— Стало быть, вопрос лишь в выборе между двумя титулами: королева Англии или маркиза Лотианская, ведь Ньюбаттл когда-нибудь станет маркизом.

— Королева звучит лучше, Сьюзен. Ты должна это признать.

Сара вскочила, порылась в своей шкатулке и, достав золотой браслет, водрузила его себе на голову. Она уселась в кресло, сложив руки на груди и величественно наклонив голову, пока браслет не соскользнул и не покатился по полу.

— Ты неисправима, Сара! — воскликнула Сьюзен. — Мне кажется, ты не понимаешь, насколько всё это серьезно.

— Понимаю. Это замужество, дорогая Сьюзен — участь, на которой настаивают наши семьи… если, конечно, они смогут подыскать нам достойную партию.

— Твои родные ни за что не позволят тебе выбрать Ньюбаттла, пока есть хоть малейший шанс заполучить Георга.

— Моя сестра Каролина сбежала и вышла за Генри Фокса. Семья ничего не знала, пока их не поставили перед свершившимся фактом.

— И ты бы сбежала с Джоном Ньюбаттлом?

— Если бы захотела. Но не думаю, что в этом возникнет нужда. Его семья будет в восторге от такого союза. Не забывай, в моих жилах течет королевская кровь.

— Побочная кровь, — напомнила ей Сьюзен.

— Не будь грубой, Сьюзен.

— Вовсе нет. Я лишь констатирую факт. Кровь-то королевская, но нужно смотреть правде в глаза.

— Ну а если я выберу Георга?

— Тогда найдутся те, кто сочтет тебя недостойной.

— Какая чепуха!

— Его матушка, например. Я слышала, она хочет королеву-немку.

— Решать будет Георг, это уж точно, а Генри говорит, что народ будет на его стороне.

— А как же все эти честолюбивые господа при короле? Им вовсе не улыбается усиление власти Ричмондов и Фоксов за счет того, что в семье появится королева. Им куда милее немка, которую король не будет любить и которая годами будет учить язык.

— Ах, дорогая Сьюзен, решать будут не они, а Георг… и я.

— Ты слишком в себе уверена.

Сара подняла браслет с пола и снова надела его на голову.

— Поосторожнее, миледи, в том, как вы изволите обращаться к королеве.

— Да уж, вижу, титул тебе по душе, но не могу отделаться от чувства, что по Ньюбаттлу ты всё же тоскуешь.

— Скажем так, — высокомерно произнесла Сара, — я еще не приняла окончательного решения.

***

Тем временем лорд Бьют представил письмо короля принцессе Августе. Та, читая, багровела от ярости.

— Леди Сара Леннокс! Эта глупая девчонка, на которую он заглядывался. Я-то думала, он хочет сделать её своей любовницей.

— Это было бы еще полбеды, — согласился Бьют. — Любовница пошла бы ему на пользу. Хотя её семья вряд ли была бы в восторге.

— Это еще почему? Для их семейства это почти традиция, не так ли? Они только и делают, что хвастают своим происхождением от королевской милости через постель монарха. Почему бы леди Саре не продолжить славный обычай?

— Её зять Фокс хитер под стать своей фамилии.

— В этом я не сомневаюсь. Но эту затею нужно пресечь.

— Я согласен с тобой, любовь моя. Но действовать нужно осторожно.

— Ты думаешь, нам стоит вызвать Георга и всё объяснить? Право слово, его невинность хуже любого порока. Сначала он связывается с безродной девицей… племянницей торговца бельем — и венчается с ней. Теперь влюбляется… и снова столь неподобающий выбор.

— Полно, дорогая, это совсем другое дело, не то, что прежнее, которое — слава Богу — мы так удачно уладили. Сара — сестра герцога Ричмонда, и, что ни говори, в ней есть королевская кровь. Разумеется, я полностью согласен: этому нужно положить конец, но не думаю, что сейчас мы вправе приказывать Георгу. Не забывай, последние недели научили его тому, что он — король. Отношение людей к нему изменилось. Он осознал свое положение. Если у него серьезные чувства к этой девушке, он не потерпит приказов.

— Но он должен понять…

— Убедить будет легче, чем заставить. Я боюсь давить на него. Никогда не знаешь, в какой момент он может сорваться с поводка.

— Сорваться с нашего поводка, Джон? От тебя, своего ближайшего друга, и от меня, своей матери?

— Не забывай об истории с квакершей — всё провернули втайне от нас.

— Я никогда этого не забуду… тот страх… то отчаяние…

— Всё в прошлом, любовь моя.

Она вдруг схватила его за руку и вскричала:

— О, Джон, точно? Всё действительно кончено?

— Да, любовь моя, — твердо ответил он. — Теперь нам нужно думать о будущем Георга. Я бы хотел видеть его женатым на достойной женщине… и как можно скорее.

— Хотя брак может встать между нами и им.

— Только если мы не выберем невесту с умом.

— Немецкая принцесса… покорная, без связей… приедет в чужую страну. Вот кто нам нужен. А не английская невеста под крылом у интриганов-родственников.

— Именно, именно. И мы должны найти её во что бы то ни стало. Георгу необходимо жениться, и уж в чем я уверен, так это в том, что, став мужем, он будет хранить верность супруге. Если мы женим его быстро, то, полагаю, нам нечего будет опасаться влияния коварных женщин. Он по природе своей чист и склонен к идеализму. Клятвы, данные у алтаря, будут для него не пустым звуком. Наш Георг в глубине души — человек в высшей степени добропорядочный. Так что давай женим его как можно скорее на подходящей женщине. Тогда и этой интрижке с девчонкой Леннокс придет конец.

— Ты и вправду думаешь, что всё так просто, дорогой Джон?

— Любимая моя, это просто, потому что мы имеем дело с очень простым человеком.

— Может, вызвать его и объявить, что мы намерены искать ему жену?

— Думаю, не стоит. Это лишь подтолкнет его к признанию в любви Саре Леннокс и заявлению о намерении жениться на ней. Нет. Я должен ответить на его письмо. И сделать это с величайшей осторожностью. Я напишу ответ прямо сейчас… мы составим его вместе. И когда решим, что слова подобраны верно, отправим его королю. Но медлить нельзя: в таких делах промедление может стоить слишком дорого.

Лорд Бьют устроился за секретером принцессы и под её диктовку составил ответ на письмо короля:

«Любезное и исполненное доверия письмо моего дорогого принца имеет столь великое значение, что я не в силах ответить на него немедля. Видит Бог, сир, и я с глубочайшим прискорбием вынужден сказать вам об этом: данный случай не допускает ни малейших сомнений. Тем не менее я возьму ваше письмо с собой в поместье, взвешу каждое обстоятельство и тогда, как честный человек, ваш преданнейший слуга и верный друг, представлю вам свои соображения сполна. Тем временем, сир, поразмыслите о том, кто вы есть, в чем состоит ваше право по рождению и кем вы желаете стать; приготовьтесь духом и решите в сердце своем внять голосу истины, ибо от меня вы услышите лишь её — как бы ни была болезненна эта обязанность. Долг, дружба и тысячи иных уз велят мне поступить так, и я повинуюсь, даже если бы сама смерть смотрела мне в лицо…»

Бьют оторвался от письма и взглянул в тревожное лицо принцессы.

— Написано прекрасно, дорогой мой, — промолвила она. — И так… осмотрительно.

— Это подготовит его к моему ответу, который наверняка его огорчит.

— И ты действительно считаешь, что тебе нужно уехать в поместье?

— Всего на несколько дней. Боюсь, если я останусь здесь, он, раз уж лед тронулся, заведет со мной разговор об этом деле, и я выкажу свое неодобрение. А это вернейший способ лишиться его доверия. Нет, я отправлю письмо и уеду. К моему возвращению я уже решу, как лучше со всем этим покончить. А пока меня не будет, любовь моя, начни наводить справки. Нам нужно во что бы то ни стало найти ему подходящую принцессу. Дело не терпит отлагательств.

— А что, если он женится на этой девчонке… тайно, как тогда?

Бьют покачал головой:

— Её родные на это не пойдут. Им подавай пышную свадьбу и общую коронацию, уж поверь. Тайные браки всегда сомнительны.

— Я часто об этом думаю…

— Нет-нет, любовь моя. Даже не произноси её имени. О ней лучше забыть навсегда.

Августа медленно кивнула.

— Не задерживайся, Джон. Без тебя я как без рук.

Он нежно поцеловал её.

До чего же удачно всё складывалось: и король, и вдовствующая принцесса не могли без него и шагу ступить. И он, конечно же, приложит всё свое немалое влияние, чтобы сохранить такое положение дел.

***

Георг прочел письмо лорда Бьюта и с улыбкой спрятал его в ящик стола. Разумеется, его дорогой друг еще не понимает, насколько глубоки его чувства. Когда поймет, то увидит, что брак с Сарой — единственный выход.

Он сумеет убедить лорда Бьюта… и мать. А если они не согласятся?

«Что ж, — сказал он себе, — в конце концов, ты — король».

Сегодня он отправится на прием, и она будет там. Она почти всегда там бывает. Должно быть, её родные смекнули, как он рад её видеть, и потому повсюду берут её с собой. Иногда он заговаривал с ней, иногда лишь любовался издали. Лицом к лицу он немного тушевался и вечно не знал, что сказать. В её глазах плясали озорные огоньки, которые и восхищали, и сбивали его с толку. Георг был уверен: в глубине души она серьезна и станет идеальной королевой, просто ей нравится смеяться и поддразнивать его. Наедине, должно быть, это очаровательно и будоражит кровь, но на людях — немного пугает.

Она была совсем не похожа на Ханну. Разительнее контраста и не придумаешь. Быть может, именно поэтому она так его пленяла? Быть может, он просто хотел забыть, что Ханна когда-то существовала? Воспоминания причиняли боль; теперь, когда он думал о ней, в голову сразу лезли мысли о том, что сталось бы, будь она жива: как бы он открыл тайну своего брака министрам? От одной этой мысли его пробирала дрожь. Он легко мог вообразить реакцию мистера Питта; да и Ньюкасл, при всей своей глупости, был прежде всего политиком. Представить только, что началось бы на улицах… сплетни, пересуды, скандал. Это было бы невыносимо. Лорд Бьют как-то сказал, когда они коснулись этой темы, что такой поворот пошатнул бы трон. Король должен взвешивать каждый шаг. Он в ответе перед престолом и народом.

Что ж, о Ханне думать нельзя. Всё кончено. Она покоится под могильной плитой с именем Ребекки Пауэлл. А её дети? При воспоминании о них сердце болезненно сжалось. Но о них заботятся, он в этом удостоверился. Ему регулярно доставляли отчеты об их благополучии. Он даже видел их разок-другой. Но лорд Бьют указал на безрассудство таких визитов: дети растут и скоро начнут узнавать его. Его лицо слишком хорошо известно, особенно теперь, когда он стал королем.

— Довольствуйтесь знанием, что они ни в чем не нуждаются, — советовал ему дорогой друг и наставник. — А когда они подрастут, вы позаботитесь об их месте в мире. Их мать не просила бы от вас большего, ибо так лучше для всех. А теперь осталось лишь одно: забыть, что всё это было. Забыть… забыть…

Именно этого он и желал, и всякий раз, когда память возвращала его в прошлое, он поспешно гнал эти мысли прочь.

И лучше всех помочь ему забыться могла Сара… женщина, которая была прямой противоположностью Ханны.

Сара — чарующая, ветреная, жизнерадостная, дразнящая, искушающая, и притом — с королевской кровью в жилах.

Она пришла на прием. Пока Георг принимал гостей, он видел её на другом конце залы вместе с сестрой, леди Каролиной Фокс, и то и дело украдкой бросал на неё взгляды. О, как она была хороша! С каждой встречей она казалась ему всё прекраснее. Пожалуй, стоит подойти. Но что сказать? Как бы ему хотелось уметь изъясняться остроумно и блестяще. Впрочем, он на ней женится. Он решил это в ту же секунду. Ничто не принесет ему покоя, кроме брака с леди Сарой.

Леди Сьюзен Фокс-Стрэнгуэйс была представлена ему своей сестрой Анной, супругой графа Албемарла. Приятная девушка. Она нравилась Георгу; он нашел бы её прехорошенькой, если бы его мысли не были заняты ослепительным совершенством леди Сары.

Он жестом предложил леди Сьюзен присесть и устроился рядом. Она была ему по-своему дорога, ведь он знал, что Сьюзен — ближайшая подруга Сары, а говорить о Саре ему было куда легче с подругой, чем с ней самой. К тому же Сара стояла на другом конце комнаты, и он мог беспрестанно на неё поглядывать.

Запинаясь, он промолвил, что рад видеть леди Сьюзен на своем приеме. Он выразил сожаление, что она редко балует двор своим присутствием, но, насколько ему известно, её дом находится в Сомерсете.

— Всё так, сир.

— Сомерсет… Должно быть, это прелестное графство.

— Весьма прелестное, Ваше Величество.

— И поместье лорда Илчестера тоже весьма… весьма… прелестно.

— О да, сир, дом моего отца очень хорош.

— Вы ведь скоро уедете туда, полагаю?

— Да, сир, на всё лето.

— И ничто не заставит вас вернуться… до самой зимы?

— Мне о том неведомо.

Король замолчал, и Сьюзен становилось всё более неловко. Правила не позволяли самой заводить разговор с монархом, приходилось лишь отвечать, но как же это было скучно! К тому же она чувствовала на себе взгляд Сары. Подруга смотрела с хитрым прищуром; она наверняка обвинит её в попытке увести короля — так же, как сама когда-то увела Ньюбаттла у Каролины Рассел.

— А приехали бы вы… приехали бы вы ради коронации? — спросил король.

— О да, сир, я бы очень надеялась на это посмотреть.

— Я отложил коронацию на время. У меня есть на то причина.

— Не сомневаюсь, сир.

— Я рассудил, что коронация вместе с королевой будет куда более величественным зрелищем, чем без неё.

— Несомненно, сир.

Король посмотрел на неё так пристально, что леди Сьюзен не на шутку испугалась. «Боже правый, — подумала она, — неужели он делает мне предложение? Неужели я всё не так поняла? Неужели ему нужна я… а не Сара…»

Она не смела поднять глаз на короля, а когда всё же решилась, увидела, что Сара буквально испепеляет её взглядом. Подруга потребует подробнейшего отчета об этой беседе.

— Я получил множество предложений из-за границы, — доверительно продолжал король. — Иностранные принцессы. Но эта затея мне не по душе.

— Нет, Ваше Величество.

Он посмотрел на неё с тоской.

— А из дома я не получил ни одного предложения. — Он склонился к ней. — Мне бы это куда больше пришлось по душе.

Леди Сьюзен затрепетала. «Неужели? Предложение руки и сердца от самого короля! О нет! Этого не может быть, не так же просто. Всё должно быть официально, через родителей. Верно, я сплю… Или король лишился рассудка».

Георг тоже смотрел через всю залу на Сару, и это было облегчением: он не видел замешательства Сьюзен.

— Что вы думаете о своей подруге? Вы понимаете, о ком я.

Он улыбался Саре.

— О… о да, сир.

— Не находите ли вы её более прочих достойной?

— Достойной, сир?

Он, казалось, не слышал её вопроса и твердо произнес:

— Я нахожу, что нет никого достойнее. — Затем он снова обратился к Сьюзен: — Идемте со мной. Я желаю поговорить с вашей подругой.

Сьюзен поднялась, и вместе они пересекли залу. Сара склонилась в очаровательном реверансе.

— Я тут беседовал с вашей подругой, — сообщил ей король.

— Я наблюдала за Вашим Величеством, — дерзко ответила она.

— Стало быть, вы… замечали меня?

— Сир, короля замечают все.

Он усмехнулся.

— Спросите же вашу подругу леди Сьюзен, что я ей говорил.

— Если таково ваше желание, сир.

— Да, таково моё желание. Пусть она расскажет вам всё без утайки. Обещаете мне это?

— Обещаю, сир.

Георга, казалось, переполняли веселье и чувства. Он оставил девушек и подошел к леди Пемброк, своей старой знакомой.

Сара вопросительно взглянула на Сьюзен.

— Я всё расскажу тебе наедине. Это просто уму непостижимо.

***

Сьюзен пересказала каждое слово короля не только Саре, но и всей её семье. Ей пришлось повторить это снова, когда они вернулись в Холланд-хаус. Леди Каролина и мистер Фокс буквально засыпали её вопросами.

— Послушайте, Сьюзен, вы уверены? Он сказал, что считает её «более прочих достойной»? Вы в этом точно уверены?

— Совершенно уверена. Я помню каждое слово.

— А потом он подвел вас к Саре и велел рассказать ей о вашем разговоре?

— Да… всё было именно так, как я объяснила.

— Вы могли превратно его истолковать.

— Нет, я уверена, что нет. Всё было так просто… так прямолинейно… и так невероятно. Разумеется, я ничего не выдумала.

В Холланд-хаус заехал герцог Ричмонд, и Сьюзен пришлось повторить историю и ему. Состоялся долгий семейный совет.

— Это равносильно предложению, — гласил вердикт.

— Но, — заметил проницательный мистер Фокс, — мы должны добиться, чтобы оно было сделано подобающим образом — и как можно скорее.

***

Леди Сара была в слезах. Сьюзен, зайдя к ней в комнату, нашла её на кровати, уткнувшуюся лицом в подушки.

— Что, ради всего святого, случилось? — воскликнула Сьюзен. — Я думала, ты — героиня дня.

Сара села, утирая глаза.

— В том-то и дело. Вся эта суета помогла мне понять мои истинные чувства. Я люблю Джона Ньюбаттла. Он единственный, кто мне нужен, но теперь, когда король сделал мне предложение через тебя, мне ни за что не позволят выйти за Джона.

— Ты могла бы сбежать из дома и обвенчаться с ним… как твоя сестра с мистером Фоксом.

— Я уже подумываю об этом.

— Сара! И это после того, как король выразил желание на тебе жениться!

— Нашел способ! Рассказать тебе, потому что у самого не хватило духу сказать мне в лицо.

— А я нахожу это весьма милым, — возразила Сьюзен.

— Потому что он говорил с тобой? Клянусь, ты сама решила, будто он сватается к тебе, когда он начал все эти разглагольствования. О, ты покраснела! Значит, я права.

— Вовсе нет. Короли в любом случае так предложений не делают.

— Этот — сделал.

— Это вряд ли можно назвать предложением. Он лишь сказал, чего бы ему хотелось, вот и всё. Быть может, он и не собирается просить твоей руки по всем правилам.

— Глупости! Он столько твердил о коронации. Мои родные уверены, что он хочет на мне жениться. Им нужно только заставить его перейти к делу. — Она вздохнула. — Но как же мой дорогой Джон…

— Не думаю, что он любит тебя так же преданно, как король, Сара.

— Какая чепуха! Он меня обожает. Он сам мне это говорил.

— Его нежность подозрительно возросла с тех пор, как он узнал об интересе короля.

— Ну и что с того?

— Это кажется мне не слишком достойной причиной.

— Это не единственная причина, идиотка. Я тебе кое-что открою. Он мне написал.

— Кто… король?

— Нет, Джон. Он хочет встретиться со мной сегодня вечером в парке. Ему нужно сказать мне что-то важное.

— Тебе не стоит ходить, Сара.

— Не будь смешной, Сьюзен! Конечно, я пойду. Мне нужно выбирать между ними, верно? А как я это сделаю, если буду отказываться от встреч?

— Король подумывает о браке с тобой, а ты идешь на ночное свидание с другим мужчиной! Ты с ума сошла.

— А ты слишком чопорна, Сьюзен. В любом случае, я иду.

— Ты подозрительно быстро высушила слезы.

— Да, потому что я испугалась, что меня заставят выйти за Георга. Но я решила, что решать буду сама. Так что я встречусь сегодня с Джоном в парке и послушаю, что он скажет. Он прислал такое письмо… Я должна тебе его показать. Минутку. Оно в этом ящике. Нет, нет его здесь. Ой, куда же я его положила? Должно же оно где-то быть.

— Тебе следовало бы осторожнее обращаться с такими письмами… особенно когда…

— «Король подумывает на тебе жениться», — пропела Сара. — Послушай меня, Сьюзен. Это я еще только «подумываю», и я вовсе не уверена, что быть королевой — такое уж великое счастье. Это утомительные обязанности и приемы, это министры, которых нужно принимать, и несносные визиты венценосных особ. Я тут размышляла: быть может, куда веселее находиться подле трона, чем сидеть на нем. И еще вопрос: кого я предпочту — жизнерадостного, забавного Джона Ньюбаттла или застенчивого Георга? Думаю, я уже знаю ответ, Сьюзен, и сегодня вечером я в этом окончательно удостоверюсь.

***

Лорд Бьют, вернувшись из поместья, немедленно отправился в Кенсингтон к королю. За время его отсутствия всплыло одно крайне любопытное обстоятельство. Бьют всегда заботился о том, чтобы в нужных местах были люди, снабжающие его сведениями; и дом мистера Фокса не был исключением. Новости, которые ему доставили на сей раз, касались не прославленного политика, а особы, которая — временно, как он надеялся, — вызывала куда больший интерес: леди Сары Леннокс.

Весьма занимательные новости. Леди Сара была настроена высокомерно и отнюдь не горела желанием принимать предложение короля. У неё был и другой кандидат — тот дерзкий и кокетливый молодой человек, сын графа Анкрума и внук маркиза Лотианского, Джон Уильям Ньюбаттл. Похоже, госпожа Сара склонялась скорее в пользу этого юноши, несмотря на его славу ветреника, нежели к верному королю Георгу.

Любопытно. Но куда любопытнее был тот факт, что молодая особа согласилась на тайную встречу с Джоном Ньюбаттлом в парке Холланд-хауса под покровом темноты — поступок, безусловно предосудительный для любой девицы, а уж тем более для той, у которой есть шанс стать королевой.

Письмо от Джона Ньюбаттла на самом деле попало прямо в руки к Бьюту. Оно и сейчас лежало у него в кармане, пока он скакал в Кенсингтон на встречу с королем. Георг был в восторге от приезда своего дорогого друга.

— Кажется, вас не было целую вечность. Я знаю, прошло всего несколько дней, но в ваше отсутствие время всегда тянется невыносимо долго.

— Ваше Величество столь милостивы ко мне. Я не в силах выразить, какую радость мне доставляет ваша доброта. Могу лишь сказать, сир, что ваша радость от нашей встречи не идет ни в какое сравнение с моей.

Покончив с излияниями чувств, Бьют сразу перешел к делу, которое занимало его больше всего.

— Сир, я много размышлял над вашим затруднением.

— Ах, я знал, что вы не оставите меня! Я только о ней и думаю с тех пор, как поговорил с леди Сьюзен… в сущности, ни о чем больше.

С тех пор как он поговорил с леди Сьюзен! Бьют прекрасно понимал, о чем речь. О том, что король наговорил девице Фокс-Стрэнгуэйс, знал уже каждый встречный. Слухи со скоростью лесного пожара разлетались по двору и всему Лондону.

— Рассудили ли Ваше Величество, что повлечет за собой подобный союз?

— Я взвесил всё.

— Безусловно, леди Сара — прелестное создание.

— Я знал, что вы так скажете.

— Молода… очень молода. Ей ведь нет еще и семнадцати.

— В молодости нет ничего дурного, верно?

— Ничего дурного. Однако же искони повелось, что короли берут в жены особ королевской крови.

— У Сары королевская кровь. Её прадедом был Карл II!

— Да, но через союз, скажем так, не вполне достойный. Я хочу сказать, народ ждет, что их короли будут жениться на принцессах, обычно иностранных.

— Немках! — сказал Георг. — Не думаю, что народ на самом деле так уж любит немцев.

— И всё же… принцесса.

— Я вижу, мой дорогой друг, что у вас нет никаких серьезных возражений. Тогда я не вижу причин, почему бы мне официально не обручиться с леди Сарой. Если я того желаю и она желает…

— Отнюдь нет, — быстро промолвил Бьют, заметив твердость короля. Он сунул руку в карман и коснулся записки Ньюбаттла. Он всё раздумывал, стоит ли показывать её королю, и предпочел бы этого не делать. Куда лучше было бы убедить его в безрассудстве этой страсти. Но он видел, что король твердо вознамерился жениться на девчонке, а король мог быть весьма упрямым молодым человеком.

Ничего не поделаешь.

— Сир, я должен передать вам нечто такое, что может вызвать ваше неудовольствие. Я колебался, стоит ли открывать это вам, но понял, что не был бы вашим истинным другом, если бы промолчал.

— Что это? — спросил Георг, и, как всегда в такие моменты, мысли его обратились к Ханне. Неужели что-то всплыло? Эта мысль всегда таилась в закоулках его сознания, готовая вырваться наружу при малейшей тревоге.

— Я считаю, сир, вы должны быть абсолютно уверены в том, что эта леди достойна вас.

Георг испытал облегчение.

— Я абсолютно уверен. На самом деле вопрос скорее в том, достоин ли я её.

— Король Англии достоин какой-то малолетней… — Бьют вовремя осекся. — Если вы сможете доказать, что она достойна, то я не вижу причин, почему бы нам не дать отпор всякому противодействию — а оно будет немалым — вашему союзу с ней.

— Я знал, что вы будете на моей стороне.

— Разве я когда-нибудь был иначе?

— Никогда, — горячо подтвердил Георг. — Но что же заставило вас тревожиться?

— Леди Сара влюблена в другого.

Георг побледнел.

— Я… я не могу в это поверить.

— Эту записку принес мне человек, желающий служить вам.

— Записка… записка? Какая записка?

— Вот. Прочтите. Это любовное письмо, и вы увидите, что оно от лорда Ньюбаттла леди Саре.

Лицо Георга побагровело, голубые глаза выкатились больше обычного, челюсть отвисла, пока он читал.

— Значит… он просит её о встрече в Холланд-парке… сегодня вечером! Какой подлец! А как же её репутация?

— Должно быть, его поощряли, раз он решился написать такую записку.

— Она… она не пойдет.

— Ваше Величество в этом уверены?

— Да. Я знаю, она не пойдет.

— Позвольте мне сделать предложение, Ваше Величество. Возможно, оно будет вам неприятно, и если так, вы должны меня простить. Вы прекрасно знаете, что в прошлом каждый мой поступок был совершен с думой о вашем благе. Так будет всегда. Вот почему я пришел к вам сейчас с этим письмом, рискуя вашим гневом.

— Я никогда, никогда не разгневаюсь на такого верного друга. Но вы ошибаетесь насчет леди Сары.

— Уверен, что я ошибаюсь.

— Тогда я снова счастлив.

— Но я пекусь о благополучии Вашего Величества. Была та прискорбная история с…

— Да, — произнес Георг, посерьезнев и даже на время забыв о совершенствах Сары.

— Я бы не хотел, чтобы Ваше Величество снова оказались в подобном положении.

— В подобном? Это совсем другое дело.

— Совсем другое, Ваше Величество, это правда. Но если эта молодая особа не такова, какой вы её себе представляете, брак может обернуться катастрофой.

— Но я знаю, что она…

— Тогда соблаговолите терпеливо отнестись к моим подозрениям и знайте, что это лишь страхи того, кто любит вас больше собственной жизни. Ваше Величество, если бы я был убежден, что эта девушка искренне любит вас и достойна быть вашей королевой, я бы поддерживал вас. И вы ведь не сомневаетесь, что вместе мы одолеем любое сопротивление?

— Разумеется, одолеем.

— Но я должен убедиться сам. Я намерен просить у Вашего Величества позволения на поступок, который вы можете не одобрить.

— На какой же?

— Я собираюсь стать свидетелем этой встречи. Я хочу своими глазами увидеть, что там произойдет. И если я убежусь…

— Да?

— Что она всего лишь порывистая девчонка. Что если она придет на это свидание с кем-то из близких и скажет молодому человеку, что не желает иметь с ним ничего общего — тогда я буду на стороне Вашего Величества. Я скажу, что, хотя леди Сара и проявила некоторое легкомыслие, назначив подобную встречу, она всё же невинная девушка, и раз Ваше Величество так её цените, я готов буду признать, что вам следует следовать вашим планам.

— Я уверен, всё так и будет, как вы говорите.

— Но я должен быть там, чтобы засвидетельствовать это. Я должен сам успокоиться. Я подумал, быть может, Ваше Величество…

Георг молчал, глядя на Бьюта.

— …быть может, Ваше Величество пожелаете сопровождать меня?

***

Лорд Бьют был в восторге. Он немедленно отправился к вдовствующей принцессе, чтобы сообщить ей добрые вести.

— Думаю, всё будет хорошо, — известил он её и принялся рассказывать о своей великой удаче: ему удалось раздобыть записку, которую Ньюбаттл написал леди Саре, назначая свидание в Холланд-парке.

— Да ты… гений!

— Я бы так не сказал, дорогая. Но вся моя жизнь посвящена тебе и королю, как ты знаешь. Совершенно естественно, что такая преданность приносит плоды. И всё вышло даже лучше, чем я надеялся. Я не стал прямо просить короля пойти со мной, но догадался, что он не сможет устоять. И я оказался прав.

— И ты видел эту встречу?

— Да. Впрочем, леди сопровождал лорд Джордж Леннокс — он, как ты, возможно, помнишь, женат на сестре Ньюбаттла. Это меня поначалу немного смутило, ведь я считаю эту ветреную особу способной на истинное безрассудство. Но… не было сомнений, что она в весьма нежных отношениях с Ньюбаттлом и уж точно не отвергала его ухаживаний. Полагаю, насколько я мог судить, они о чем-то договаривались, а о чем ином они могли договариваться в присутствии лорда Джорджа? Только об одном: Ньюбаттл собирается просить у отца согласия на брак с Сарой Леннокс. Что ж, чем скорее мы увидим эту озорную девчонку благополучно замужем за молодым Ньюбаттлом, тем спокойнее мне будет.

— А Георг — как на него всё это подействовало?

— Весьма сильно. Он пребывает в глубоком унынии, и хотя я рад, что он увидел девчонку в истинном свете, меня тревожит то, насколько сильна его привязанность к ней.

— Он очень чувствительный молодой человек, боюсь. Его ведь так подкосило тогда из-за…

Лорд Бьют игриво приложил ладони к губам принцессы.

— Давай даже не будем произносить её имени.

— Я часто думаю…

Лорд Бьют поцеловал губы, которых только что коснулись его пальцы.

— Тогда не надо, любовь моя. Сейчас наша забота — леди Сара Леннокс. Скажи-ка мне вот что: какие новости из-за границы?

— Полковник Грэм уехал, как ты и советовал, и сейчас он в Мекленбург-Стрелице. У меня еще нет его отчета о принцессе Шарлотте, но я уверена, когда он придет, мы будем довольны.

— Вот и славно. Положись на шотландца — он сделает дело. Будем надеяться, что отчет окажется хорошим, ибо нам нужно действовать без промедления.

— Но то, что он увидел в парке…

— Наш король влюблен. Я уверен, если леди Сара сумеет оправдаться перед ним за ту встречу, он готов будет поверить каждому её слову. Мы должны быть наготове.

Августа кивнула.

— Полковник Грэм прекрасно понимает, насколько положение дел не терпит отлагательств.

***

Сара не верила собственным глазам. Она перечитывала письмо снова и снова. Это было невозможно. Граф и графиня Анкрум не дают согласия на брак своего сына с леди Сарой Леннокс!

Это было оскорбление. И что еще хуже — поведение её возлюбленного во всей этой истории было презренным.

«Учитывая мнение моих родителей, мы вынуждены положить этому конец. С глубочайшим сожалением…»

— Сожалением! — вскричала Сара. — Каков трус! И почему я только вообразила, что люблю такого человека?

Она бросилась на кровать и горько разрыдалась. Она проплакала всё утро, то и дело заходясь в рыданиях, пока её сестра, леди Каролина, не зашла к ней, чтобы узнать, что стряслось.

— Боже правый! — вскричала Каролина. — На кого ты похожа! А тебе ведь сегодня днем идти на прием к королю.

— Я не пойду.

— Не глупи, — отрезала Каролина. — Конечно, пойдешь. Король тебя ждет.

— Я не желаю видеть короля. Я вообще никого не желаю видеть.

Леди Каролина вызвала горничных и объявила им, что леди Сара приболела. Ей необходимо быть на приеме, а потому Каролина велела умыть сестру и приложить к её глазам примочки с гамамелисом. Саре велели час лежать неподвижно на спине, после чего она должна была прийти в надлежащий вид. Платье леди Каролина выберет сама.

— И немедленно прекрати эти капризы, — прошипела она.

Леди Сара лежала на кровати, думая о письме Ньюбаттла и его так называемой любви, о которой он забыл при первом же намеке на трудности. Георг был иным, убеждала она себя. Но Георг ей был не нужен.

«Мне никто из них не нужен!» — шептала она. — «А раз не нужны, то и не бывать этому».

Она была мрачнее тучи, когда пришло время одеваться к выходу, но леди Каролина нашла её вид сносным. По правде говоря, Сара была так хороша собой, что никакое настроение не могло затмить её прелести. И вот они отправились во дворец.

Георг с нетерпением ждал её появления. Он всё гадал, стоит ли к ней подойти. Он убедил себя, что леди Сьюзен, должно быть, просто позабыла передать Саре его слова, и именно поэтому Сара пошла на встречу с Ньюбаттлом. Уж конечно, она бы так не поступила, знай она о его чувствах.

«Да, — твердил он себе, — именно так. Она ждала признания и, отчаявшись его получить, отправилась в парк к Ньюбаттлу. В конце концов, с ней был брат. Ничего дурного в этом нет… разве что толика нескромности, но Сара так молода, что могла этого и не осознать».

Как только он убедится, что она не ведала о его словах Сьюзен, он скажет всё сам — и какой же радостью будет видеть её восторг!

Он подошел к ней.

— Виделись ли вы в последнее время с вашей подругой, леди Сьюзен? — спросил он.

— Да.

Это его озадачило. Значит, она виделась с девушкой, но та ничего не сказала. Вот оно что.

— Она передала вам мои слова?

— Да.

Король был поражен. Но почему же тогда у неё такой несчастный вид? Этого он никак не ожидал.

— Она рассказала всё без утайки?

— Да, всё.

— И… вы это одобряете?

Сара отвернулась. Как могла она сказать королю: «Вы мне не нужны. Я люблю лорда Ньюбаттла, который решил забыть обо мне по первому слову родителей»?

Георг был глубоко уязвлен и подавлен. Ему не оставалось ничего другого, как отойти прочь.

***

Родные Сары были в ярости. Что она натворила! Она собственноручно погубила свое будущее.

— Мне всё равно. Мне плевать. Я устала от них обоих.

— О, так это обида на Ньюбаттла заговорила, верно?

— А если и так?

— Ох, Сара, ну и дура же ты! Ты упустила величайший шанс, какой только выпадает женщине.

— И слава Богу.

— Всем было видно, как больно ты задела короля. Сомневаюсь, что он когда-нибудь еще захочет с тобой заговорить.

— Что ж, я только рада.

— Глупая девчонка!

— Я не хочу оставаться здесь и видеть… лорда Ньюбаттла. Я хочу уехать отсюда на время.

— Жаль, что ты не уехала вместе со Сьюзен в Илчестер.

— Да, очень жаль. Хотела бы я так и сделать.

— Думаю, тебе и впрямь стоит на время покинуть город. Поезжай в Гудвуд и посиди там, пока не придешь в доброе расположение духа. Только не задерживайся, не то король тебя совсем позабудет.

На следующий день леди Сара отбыла в Гудвуд.

***

По дороге в Гудвуд карету Сары обогнал другой экипаж. Увидев, кто в нем сидит, она вскрикнула от радости — то был лорд Ньюбаттл. Он покинул свою карету и пересел к ней.

— Значит, ты едешь в Гудвуд, — промолвил он.

— Откуда ты узнал? И вообще, это тебя не касается.

— Я знаю о тебе всё, и это еще как меня касается. Я всегда слежу за тем, где ты находишься.

— И на то есть позволение папеньки?

— Неужели ты приняла то письмо всерьез?

— А как еще я должна была его принять?

— Я написал его только потому, что они стояли у меня над душой и требовали этого. Я вовсе не это имел в виду, само собой.

— Ты не это имел в виду!

— Ну конечно. Какая же ты простушка, Сара. Разумеется, нет. Мы поженимся, а когда дело будет сделано, мы их уведомим, и им придется смириться. Так всё и делается. Спроси хоть свою сестру или мистера Фокса.

Сара рассмеялась.

— И всё же, — она надула губки, — тебе не следовало писать такие вещи. Я из-за него плакала, а потом была очень холодна с королем.

— Так ему и надо, — отозвался Ньюбаттл. — Вот это мне нравится. Я буду частым гостем в Гудвуде.

Он оставил её, и кареты, одна за другой, покатили в Гудвуд — до которого из Лондона было всего два дня пути.

Сара предвкушала чудесное время. Она приняла решение. Лорд Ньюбаттл — вот кого она любит по-настоящему. Это должно быть правдой, ведь одно его появление делает её счастливой; к тому же, именно из-за гнева на Ньюбаттла она так дерзко осадила короля.

***

Когда Фоксы и Ричмонды узнали, что Ньюбаттл навещает Сару в Гудвуде, они пришли в негодование и решили, что ей нельзя там оставаться. Лорд Илчестер предложил ей переехать в его поместье Брутон в Сомерсете, и поскольку его дочь Сьюзен уже была там, Сара согласилась.

Когда она сообщила Ньюбаттлу об отъезде, тот разозлился.

— Это слишком далеко, я не смогу туда к тебе приезжать. Ты должна отказаться.

— Слишком далеко? Значит, я не стою такой поездки?

Ньюбаттл зевнул. Леди Сара была определенно капризна, и ему вполне хватало поездок в Гудвуд. Он уж точно не собирался тащиться в такую даль, в Сомерсет, ради встречи с ней. Было немало других молодых леди, находивших его неотразимым; и хотя Сара была прехорошенькой — и ею восхищался сам король, — он начал ловить себя на мысли, что она принимает его чувства как должное. На самом деле, при всей привлекательности Сары, он хотел, чтобы она осознала: он ничуть не менее привлекателен, и в Сомерсет он не поедет.

Сара отпарировала: «Что ж, и оставайся». Но в глубине души она не верила, что он так и поступит — ведь написал же он то письмо о разрыве помолвки, а потом признался, что лгал. Нет, с таким завидным молодым человеком, как Ньюбаттл, который прекрасно знал себе цену, нужно было держать ухо востро и показать ему: он не удержит её любви, если не приложит к тому усилий.

Она твердо решила ехать в Сомерсет.

***

Леди Сьюзен была там, и это было здорово. День за днем Сара ждала приезда лорда Ньюбаттла, но он так и не явился; и она начала подозревать, что он и впрямь не шутил.

И вот однажды, когда они со Сьюзен отправились на прогулку верхом, Сара упала с лошади и сломала ногу. Её принесли в Брутон, где врач наложил шину, а в Лондон полетела весть о случившемся.

Когда король узнал об этом, он был убит горем.

— Я должен немедленно её навестить! — объявил он, но лорд Бьют возразил, что такая поездка невозможна. Король должен помнить о своем сане, а короли не путешествуют без свиты. Подготовка займет уйму времени, и каждый узнает, куда и зачем он едет. Это было просто немыслимо. Георг должен это понять.

Георг, всё более осознававший тяготы своего положения, признал правоту этих слов.

— Но, — произнес он, — я напишу ей. Она должна знать, что в такой час я думаю о ней.

Бьют был встревожен.

— Похоже, он и не думает излечиваться от этого ослепления, — сказал он принцессе Августе. — Она так грубо его осадила, а он всё равно убивается из-за того, что эта несносная девчонка сломала ногу.

— Быть может, скоро мы получим добрые вести от полковника Грэма.

— Искренне на это надеюсь.

Мистер Фокс и леди Каролина отправились в Сомерсет в сопровождении сына, Чарльза Джеймса, а также герцога и герцогини Ричмонд. Сара была очень рада их видеть. Надо признать, она оказалась на редкость послушной больной и, пока Сьюзен была рядом и развлекала её беседами, почти не тяготилась своей недвижностью.

— Видишь, — сказала она Сьюзен, — какой важной персоной я стала.

День за днем она тщетно ждала визита Ньюбаттла, пока леди Каролина не сообщила ей с изрядной долей злорадства, что лорду Ньюбаттлу доложили о несчастном случае.

— И что же он сказал? Что предпринял?

— Принял известие с полнейшим хладнокровием, — ответила леди Каролина. — Его замечание, признаться, уже пересказывают шепотом при дворе.

— О? — На щеках Сары показались ямочки. — И что же это за слова?

— Всего лишь то, что беды в том нет никакой, ибо ноги твои и прежде были не бог весть какой красы.

— Я не верю!

— Полно, не волнуйся так. Пора бы тебе уже понять, что он за человек. Ему до тебя нет дела, он просто забавляется. Его чрезвычайно веселит, что ты оказалась такой дурочкой и едва не выбросила на ветер главный шанс в своей жизни… ради ничего.

Губы Сары задрожали. Как мог он быть столь жесток? Сначала даже не удосужился навестить её, потом не выказал ни капли сочувствия, когда она сломала ногу. Но бесчувственнее всего были эти злые слова о ней!

— Не будь глупой, — отрезала леди Каролина. — Ты вернешься в Лондон, как только нога позволит тебе путешествовать. И тогда, я надеюсь, ты покажешь королю, как польщена его вниманием.

Обсуждая это со Сьюзен, Сара признала правду в словах сестры. Георг был человеком куда более достойным — и к тому же королем. В характере Сары было то, что, едва решение за неё приняли обстоятельства, она с прежним пылом ухватилась за новую возможность. Теперь она вела себя так, будто выйти за Георга — предел её мечтаний.

Пока длилось выздоровление, они со Сьюзен долгими часами обсуждали, как упоительно быть королевой. И едва окрепнув, Сара вернулась в Лондон.

***

Был май. Как только Георг узнал о её возвращении, он пришел в крайнее возбуждение, и Бьют печально сообщил принцессе, что король ослеплен страстью сильнее прежнего.

Прослышав, что леди Сара собирается в театр — это был её первый выход после возвращения в дом зятя, — Георг объявил, что тоже намерен там быть. Все заметили, что он весь вечер смотрел на леди Сару, а не на сцену. Всеобщее внимание было приковано к ним. Становилось очевидным: Георг твердо решил на ней жениться.

В следующее воскресенье, когда она явилась на прием, король, едва завидев её, тотчас оказался рядом и не отходил ни на шаг до конца церемонии. Она разительно отличалась от той кокетки, что дерзко осадила его перед отъездом; теперь она улыбалась и всем видом показывала, как ей дорого его внимание. В таком расположении духа Сара была пленительнее, чем когда-либо, и придворные шептались, что они — на редкость красивая пара. «Скоро, — с тревогой думала принцесса Августа, — об этом узнают и на улицах. Народ будет приветствовать их ликованием, ведь ничто не обрадует толпу больше, чем женитьба короля на соотечественнице, да еще и англичанке. Такому союзу они будут рады куда больше, чем браку с немкой».

Вдовствующая принцесса была вне себя от беспокойства. Она вызвала свою старшую дочь Августу и велела ей сделать всё возможное, чтобы на любом приеме преграждать королю путь к Саре Леннокс. Августа младшая, девушка невысокая и вовсе не красавица, хотя и наделенная фамильной свежестью лица, светлыми волосами и голубыми глазами, втайне завидовала неоспоримой красоте Сары. Она не слишком любила мать, которая никогда не проявляла к дочери особого интереса — как, впрочем, и к остальным детям, сосредоточив всё внимание на Георге, — но Августа младшая обожала вмешиваться в придворные интриги. Это был отличный случай, и она решила приложить все силы, дабы расстроить планы брата.

Леди Бьют, которая в последнее время стала часто бывать при дворе — и её муж, и принцесса Августа согласились, что вечно прятать её в тени невозможно, — казалось, принимала связь супруга с принцессой без тени ревности. Она была достаточно мудра, чтобы понимать, какие выгоды сулит ей и её детям эта близость к королевской семье: ведь Бьюта обожала не только принцесса, но и сам король. В марте по воле монарха Бьют стал государственным секретарем, и его жена окончательно осознала, что глупо протестовать против чего бы то ни было, способствующего его возвышению. Посему она была верной союзницей принцессы и своего мужа и была готова исполнить свою роль, чтобы растоптать надежды девчонки Леннокс.

К делу привлекли и леди Сьюзен Стюарт, камеристку принцессы. Всем втроем им полагалось окружать леди Сару плотным кольцом, заслоняя её от короля: Георг был слишком хорошо воспитан, чтобы просто оттолкнуть их, если они встанут на его пути.

Слабое утешение, соглашалась принцесса, но всё же это было хоть что-то, а положение было столь отчаянным, что пренебрегать помощью не приходилось. Скоро должны были прийти вести из Германии, и тогда, надеялась Августа, короля удастся убедить исполнить свой долг.

***

Четвертого июня состоялся бал в честь дня рождения короля, на котором присутствовала и Сара. Поскольку её нога еще не совсем зажила, танцевать она не могла и была вынуждена весь вечер сидеть. Это дало королю возможность поговорить с ней, и «почетному караулу» дам было непросто ему помешать.

Сара явно наслаждалась ситуацией: она сидела в окружении гостей, затмевая своей красотой всех присутствующих, и постоянно ловила на себе обожающие взгляды короля. Она отвечала ему тем же — отчасти потому, что твердо решила стать королевой Англии, отчасти же назло своей «страже», чьи намерения видела насквозь.

При мысли о том, как пренебрежительно обошелся с ней лорд Ньюбаттл, она вскипала от ярости. «Одного этого довольно, — твердила она себе, — чтобы полюбить Георга, ведь он совсем другой». Она сидела, грезя о том, как станет королевой и как будет управлять им — в чем ни капли не сомневалась. Он будет добрым и верным мужем, всегда готовым угодить жене. Совсем не то что лорд Ньюбаттл!

Сестра короля, Августа младшая, подошла к ней в сопровождении леди Бьют и леди Сьюзен Стюарт. Как же это несносно! Они обступили её, закрывая от неё короля. Как её здоровье? Ах, как печально, что она не может танцевать! Понравилось ли ей в деревне… если не считать того времени, когда она была прикована к постели? Должно быть, это было крайне утомительно и к тому же больно. О, она проявила истинное мужество, явившись на бал! Не стоило ли ей остаться в поместье до полного… совершенного выздоровления? Но, вероятно, она чувствовала, что просто обязана приехать. Жизнь в деревне, пожалуй, скучновата.

«Замолчите вы наконец!» — думала леди Сара, в то время как вслух улыбалась и отвечала на их глупые вопросы. «Неужели вы думаете, я не понимаю, что вы затеяли? Вы пытаетесь удержать короля вдали от меня, но у вас ничего не выйдет».

И она оказалась права, ибо Георг, не в силах более терпеть разлуку, подошел к ним сам.

— Августа, — обратился он к сестре, — я бы хотел посмотреть, как вы танцуете «Бетти Блю».

Августа вздрогнула от неожиданности, но король, казалось, этого не заметил — он весь сиял, глядя на Сару.

— Этот танец вам знаком. Я очень его люблю, потому что одна леди меня ему научила.

— Неужели, Ваше Величество? — Она лучезарно улыбнулась ему, больше ради стоявших рядом дам, которые, она была уверена, скрежетали зубами от ярости, чем ради него самого.

— И вы не догадываетесь, что это за леди? — спросил он.

— Нет, сир.

— Что ж, я вам скажу. Меня научила ему одна прелестная леди, приехавшая из Ирландии в ноябре позапрошлого года.

Сара склонила голову набок, притворяясь, будто раздумывает, что привело короля в восторг.

— Я говорю с ней в эту самую минуту, — подсказал Георг. — Она учила меня ему на балу в Двенадцатую ночь.

Сара рассмеялась, глядя на вытянувшиеся лица трех женщин.

— Право слово, Ваше Величество, я и позабыла об этом, пока вы не напомнили.

— Возможно. Но у меня отличная память на всё, что касается этой леди. Я и сам сочинил прелестный новый контрданс, который должны были танцевать в день рождения покойного короля… если бы он был жив. Как вы думаете, какое имя я ему дал?

— Понятия не имею, сир.

— Двадцать пятое февраля. Для меня это очень важная дата. Знаете ли вы, почему?

Она притворилась растерянной и, запинаясь, пролепетала:

— Я… я не могу припомнить, сир. Знаю лишь, что это мой день рождения.

Он торжествующе рассмеялся.

— Именно поэтому.

Принцесса Августа внутренне содрогнулась от этого диалога. Королю он казался верхом остроумия, но для принцессы это было лишь еще одним доказательством того, насколько глубоко он ослеплен страстью, раз принимает такой младенческий лепет за настоящую беседу.

Она твердо решила доложить матери о каждом услышанном слове — впрочем, об этом наверняка разнесут вести и другие, ибо многие в зале чутко прислушивались к их разговору.

Весь вечер король почти не отходил от леди Сары, лишь изредка и с явной неохотой отлучаясь, чтобы исполнить долг и потанцевать. Но он всякий раз спешил вернуться к её креслу. Георг был так поглощен спутницей, что проговорил с ней до часу ночи, совершенно позабыв о танцующих, которые ждали его знака к окончанию бала.

После этого празднества ни у кого не осталось сомнений в чувствах короля к Саре Леннокс. В Холланд-хаусе царило ликование.

— Король, — уверенно произнесла леди Каролина, — без сомнения, стоит на пороге признания.

***

Принцесса Августа вздохнула с облегчением и немедленно послала за лордом Бьютом. Полковник Грэм доложил, что брак короля Англии с Шарлоттой Софией будет благосклонно встречен герцогом Мекленбург-Стрелицким и её матерью, вдовствующей великой герцогиней. Полковник описал внешность принцессы как «приятную» (что на языке дипломатии означало отсутствие красоты) и добавил, что, по его мнению, она во всех отношениях является достойной невестой для Его Величества.

— Медлить нельзя, — отрезала принцесса. — Мы должны поговорить с Георгом.

Бьют согласился, и Августа просила сына зайти к ней, сказав, что должна сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Георг явился, не имея ни малейшего представления о теме разговора, но Августа не стала долго томить его неизвестностью.

— Сын мой, — начала она, — тебе пора жениться.

Георг счастливо улыбнулся.

— Я и сам об этом думал.

— Коронации еще не было, — продолжала принцесса.

— Да. Я хотел, чтобы моя королева разделила её со мной.

— Это было бы превосходно, и мы нашли для тебя весьма достойную невесту.

Георг промолчал. Принцесса бросила взгляд на Бьюта, и тот мягко произнес:

— Ваше Величество, полковник Грэм сообщает из Мекленбург-Стрелица, что принцесса Шарлотта София станет для вас идеальной супругой. И она, и её семья всем сердцем желают этого союза.

— Это… это невозможно.

— Это в высшей степени разумно, — резко оборвала его мать.

— Вы не понимаете, — твердо сказал король. — Я уже всё решил.

— В таком случае, я верю, что ты передумаешь, ибо дело это первостепенной важности.

— Я много размышлял над этим. Я люблю леди Сару Леннокс, и она любит меня.

— Вы в этом уверены, сир? — вкрадчиво осведомился Бьют.

— Уверен! Я ни в чем в жизни не был так уверен.

Принцесса хотела было что-то возразить, но Бьют остановил её взглядом. Она кивнула, давая ему право самому вести этот тягостный разговор.

— Сир, — заговорил Бьют своим самым доверительным и нежным голосом, — еще совсем недавно эта молодая особа весьма недвусмысленно давала понять, что предпочитает вам другого джентльмена.

— Это не так. Она лишь… забавлялась.

— Забавлялась? В то время как король выказал ей свое расположение?

— Я не хотел, чтобы она видела во мне короля. Я хотел, чтобы она видела во мне мужчину.

— Она явно не видела ни того, ни другого, — язвительно вставила принцесса. — Она обошлась с тобой как с глупым мальчишкой, и должна сказать, ты и вел себя соответствующе: позволил ей помыкать собой, использовать тебя, чтобы привлечь этого юного… этого повесу… а потом поманить тебя пальцем, когда она обнаружила, что тому она больше не нужна!

— Это… это неправда.

— Очевидно, что Его Величество глубоко привязан к леди Саре, — мягко вставил Бьют.

Георг повернулся к нему. Лучший из друзей! Всегда надежный! Он поймет и поможет объясниться.

— И в таком случае, — произнес Георг, — раз мы любим друг друга, не будет ли наш брак самым желанным исходом?

— Боюсь, — напомнил ему Бьют всё тем же добрым тоном, — что это не будет желанным исходом с точки зрения нации. Видите ли, сир, вы — король. Вы молоды и до сего дня не сталкивались лицом к лицу со своими обязательствами. Ваш брак — это не ваше личное дело. Это дело нации. Каждому королю или королеве приходится решать эту задачу. Редко случается так, чтобы их личные желания совпадали с нуждами государства. Такова печальная сторона жизни правителя. Самопожертвование. Снова и снова он должен переступать через свои чувства, дабы дать стране то, в чем она нуждается.

Георг начал терять уверенность.

— Но почему нация может не захотеть Сару?

— Дети короля должны быть королевской крови, — отрезала принцесса. — Благородство должно быть с обеих сторон.

— В Саре течет королевская кровь! — горячо воскликнул Георг.

Принцесса усмехнулась.

— Да, кровь, происходящая от шлюхи!

Георг вспыхнул, будто от пощечины.

— Молю вас, мадам, не говорите таких вещей.

— Я пекусь об истине, — парировала мать. — Мы все знаем, откуда у Ричмондов титул. От Луизы де Керуаль, подосланной из Франции тамошним королем, дабы быть его шпионкой и любовницей короля Англии. Это, по крайней мере, общеизвестно.

— Вы… едва ли можете винить в этом Сару.

— Я и не виню её. Я лишь говорю, что она не ровня королеве Англии. Георг, будь благоразумен. Народ ждет известия о твоей женитьбе. Они истомлены ожиданием. И они ждут от тебя достойного выбора.

— Я полагаю, что я сам лучший судья…

Принцесса вспылила:

— Уж не такой ли ты «лучший судья», каким был в том злосчастном деле с этой квакершей?

Георг в ужасе затаил дыхание. Он не мог выносить мыслей о Ханне. Всякий раз, когда он вспоминал о ней, его захлестывали раскаяние и чувство собственной ничтожности. Лорд Бьют оказался рядом и мягко положил руку ему на плечо.

— Ваше Величество, — вкрадчиво произнес он, — то дело кончено. Позвольте мне говорить откровенно?

Георг кивнул.

— Вашему Величеству не стоит терзаться угрызениями совести. Да, были трудности… но их могло и не быть. Если бы вы с самого начала доверились мне, я бы устроил всё к вашему полному удовлетворению, и не было бы никаких хлопот. Ваше Величество добры и честны, и сердце мое радуется, видя это, — но мир полон коварных мужчин и женщин…

— Сара не коварна.

— Разумеется, нет. Она очаровательная юная особа, сама не знающая своего сердца, — это правда; она порхает от одного к другому, не в силах принять решение… прелестное создание. Но она окружена честолюбцами, которые попытаются через неё управлять вами и разлучить вас с истинными друзьями.

— Вы имеете в виду себя…

— Себя и Её Высочество, вашу мать.

— Никто и никогда не сможет этого сделать.

— Я уверен, Ваше Величество этого не допустит, но они будут пытаться. В интересах страны Ваше Величество должны принять принцессу Шарлотту Софию… и…

— А как же Сара? — прошептал Георг.

— Если бы она искренне любила вас, она бы согласилась стать вашей любовницей. Другим женщинам приходилось принимать подобное решение. Это стало бы испытанием её любви.

— Я бы никогда не просил её об этом. Мне не по душе подобная связь. Когда я женюсь, я намереваюсь быть верным мужем. Я намерен стать примером для своего народа.

— Благородные чувства, и они делают честь Вашему Величеству. Вы вольны установить порядок в своем доме, и я знаю, вы это сделаете. Распутство, столь пышно процветавшее в прошлое правление, исчезнет, и в том будет заслуга нашего короля. Это величественно. Но подле вас должна быть женщина, которая поможет вам в этом. После свадьбы не должно быть места сомнениям. Никаких ночных прогулок ради встреч с другими мужчинами… ничего подобного.

— То была лишь шалость.

— Шалостям не должно быть места. Ваше Величество, молю вас, выслушайте Её Высочество, вашу мать. У вас никогда не было и не будет в этом мире друга преданнее.

— Да, послушай меня и послушай лорда Бьюта. Разве мы когда-нибудь подводили тебя?

— Никогда, но…

— Тогда внимите нашим словам сейчас, — взмолился Бьют. — Стране необходим этот брак с принцессой Шарлоттой, и вы должны дать стране то, в чем она нуждается.

— Нет, — отрезал король. — Я слышал достаточно. Я женюсь на Саре.

Он резко поклонился и вышел.

Принцесса была в отчаянии, но Бьют не терял присутствия духа.

— Наши слова всё же возымели действие, — произнес он.

— А если он отправится в Холланд-хаус и в самом деле попросит её руки?

— Не думаю, что он решится на такой опрометчивый шаг. В ближайшие дни я не отступлю от него ни на шаг. Я заставлю его осознать, в чем состоит его долг.

Августа почувствовала легкое облегчение. Её вера в лорда Бьюта была непоколебима.

***

Выезжая из Кенсингтонского дворца, король проезжал мимо Холланд-хауса. В его угодьях Сара, выглядевшая прелестно в образе деревенской простушки в чепце от солнца, ворошила сено.

Он остановился и заговорил с ней. Как она была обворожительна! Как чудесно было бы, будь он простым сельским сквайром, а она — дочерью соседа! Таким утром он легко мог себе это вообразить.

Она смотрела на него с ожиданием. Неужели надеялась, что он попросит её руки прямо сейчас?

«Так я и сделаю», — пообещал он себе, пожалуй, слишком уж дерзко.

Он поехал дальше. У короля есть долг перед народом. Так говорила Ханна. Никто не понимал этого лучше неё. Она сама хотела оставаться в тени, лишь бы не ставить его в неловкое положение.

Ханна была совсем другой — квакерша, племянница торговца бельем. В жилах Сары течет королевская кровь, и что бы там ни говорили, она остается королевской, как бы она ей ни досталась.

«Я не стану их слушать, — упрямо твердил Георг. — Я женюсь на Саре».

Не слушать лорда Бьюта, своего лучшего друга, к чьим советам он неизменно прибегал? Лорд Бьют так уверен, что брак с Сарой станет ошибкой.

Значит, это тот единственный случай, когда лорд Бьют неправ.

Но лорд Бьют никогда прежде не ошибался… до сего момента.

Прохожие замечали, что король, проезжая мимо, выглядел необычайно печальным.

***

Бьют вошел в покои короля с мрачным видом.

— Ваше Величество, я только что получил новости, которые меня крайне тревожат.

— Что такое? Это касается Сары?

Бьют покачал головой.

— В Вестминстере арестовали человека по фамилии Грин за непочтительные толки о Вашем Величестве.

— Готов поклясться, он не единственный. О моем деде говорили и не такое. С чего бы мне быть исключением?

— Эти толки, Ваше Величество, касаются вашей связи с… квакершей.

— Что? — вскричал король, бледнея.

— Мне донесли, что этот человек болтал, будто вы выманили квакершу из дома и поселили её в особняке, где тайно её навещали.

— Вот как… значит?

— Ваше Величество сами видите, как опасно позволять таким слухам разрастаться.

— Но… неужели они будут расти?

— Будут, сир, если только вы не женитесь и не покажете народу, что живете добропорядочно со своей королевой.

— Именно это я и намерен сделать.

— Если вы не возьмете в жены невесту, которая была для вас выбрана, вспыхнет скандал. Полковник Грэм уже ведет переговоры. Если вы женитесь на леди Саре, весь этот скандал вокруг квакерши вспыхнет с новой силой.

— Не вижу связи.

— Этого человека, — продолжал Бьют, — оштрафовали и отпустили, сделав внушение. Но найдутся и другие охотники до сплетен. Мы обязаны пресечь эти пересуды. И единственный способ — жениться на принцессе, которая для вас выбрана.

— Нет, — отрезал Георг. — Я женюсь на леди Саре.

Но лорд Бьют чувствовал: решимость короля пошатнулась.

***

Георг не мог уснуть. Всю ночь его преследовали мысли. Ханна! Сара! В его сознании они были неразлучны. В своем воображении он отчетливо слышал их голоса. «Если ты и вправду меня любишь, — шептала Сара, — ты женишься на мне. Ты — король. Тебе стоит лишь сказать слово, и никто не посмеет тебе помешать». Голос Ханны вторил ей: «Подумай, Георг. Ты думал когда-то, что любишь меня. Вспомни свои клятвы. Ты хотел сделать меня принцессой Уэльской, будущей королевой. А теперь… ты позабыл. Ты готов был рискнуть короной ради любви, что оказалась столь мимолетной. Видишь, как ты заблуждался».

Это было правдой. Он верил, что будет любить Ханну вечно, а теперь едва помнил её — лишь содрогался от ужаса, помышляя о том безрассудстве, которое мог совершить. И всё же Ханна родила ему детей… он был венчан с Ханной. От этой мысли его обдало ледяным страхом.

«Ханна, — думал он, — ты мертва и похоронена, но ты пребудешь со мной вечно».

И голос её, казалось, донесся из темноты: «А уверен ли ты, что я мертва и похоронена, Георг?»

Он взглянул в глаза истине — той ужасающей неопределенности. Нет. Он не был уверен. Перед глазами ясно встало новое надгробие, каким он видел его в тот день. Ребекка Пауэлл. Кем была эта Ребекка Пауэлл? Он так и не выяснил. Почему? Да потому, что уже тогда предпочел не знать того, о чем знать не следовало.

Лорд Бьют и тогда давал ему советы. Его дорогой друг был прав. Разве он когда-нибудь ошибался? Он всегда был рядом, чтобы направить его через все грядущие трудности. Он должен доверять другу, а друг говорит: «Вы не можете жениться на Саре».

Разумеется, они правы. Короли берут в жены тех, кого им выбирают. Они не женятся на племянницах торговцев; они не женятся даже на дочерях знатных вельмож. Впрочем, бывало и такое. Генрих VIII так и поступил. Анна Болейн, Екатерина Говард. Две обезглавленные тени смеялись над ним во тьме: «Да, и погляди, что с нами стало». Эдуард IV женился на Елизавете Вудвилл по любви. Он почти слышал плач её маленьких сыновей, взывавших из Тауэра перед смертью.

Было безумием примерять эти события на себя. Он — человек мягкого нрава, он лишь хотел прожить жизнь честно, в согласии с любимой женщиной и детьми, которых они вырастят; он хотел подавать добрый пример подданным, быть счастливым и дарить счастье им.

В этом и кроется суть, как сказал бы лорд Бьют. Король не должен думать о собственных желаниях, он должен думать о нации, которой правит.

«Я принесла ради тебя великую жертву, — казалось, шептал голос. — Георг, ты должен принести эту жертву ради своей страны».

— Какую жертву? — прошептал он. — Какую жертву ты принесла?

Но он знал. Он догадывался и прежде, просто не хотел знать. В глубине сердца он всё понимал.

Она преследовала его. Быть может, она не хотела видеть его счастливым с Сарой? О нет, такого нельзя было сказать о той, что пошла на такую жертву, как Ханна. Но он всё это воображал. О чем он только думает? Он и теперь не знал правды и не станет её искать, потому что не желает смотреть ей в лицо.

Всю ночь он боролся с собой, и Ханна не покидала его мыслей.

К утру она убедила его. Он должен пожертвовать своими желаниями ради страны.

Когда он отправился на прогулку верхом и проезжал мимо Холланд-хауса, Сара в чепце от солнца снова ворошила сено. Он остановился, переговорил с ней; она была само веселье и очарование, но, побеседовав немного, он поехал дальше.

Он верил, что его сердце разбито.

***

Вдовствующая принцесса была, как всегда, в восторге от проницательности и преданности лорда Бьюта.

— Ты обратил поражение в триумф! — воскликнула она. — Признаюсь, я была в сильном страхе. И ты добился этого мягкостью и доводами разума.

— Это единственный способ управлять Георгом. Однако мы должны как можно скорее сделать официальное объявление. Признаться, я не успокоюсь, пока это не свершится.

— Нужно немедленно созвать Тайный совет, и Георг сам должен объявить о своем решении. Я согласна с тобой и буду трепетать до тех пор, пока это не останется позади.

— Он сделает это, — заверил её Бьют. — Добродетель Георга — наше спасение. Он из тех молодых людей, что твердо намерены исполнять свой долг. Побольше бы таких в мире. Тогда бы и мир стал иным.

— Ах да, добрый мальчик, — вздохнула мать. — Как жаль, что при всей своей доброте он еще и так глуп.

***

Георг созвал Тайный совет для заслушивания дела чрезвычайной важности. Уведомления были помечены грифом «строжайшая тайна», и советники явились, ожидая, что король решил заключить мир или принял иное столь же судьбоносное решение.

Когда они собрались, он предстал перед ними — суровый, бледный, и, казалось, навсегда утративший то выражение юношеского простодушия.

Он решительно поднялся, хотя в ту же секунду им овладело неистовое желание распустить собрание и объявить всем, что произошла чудовищная ошибка.

Но лорд Бьют сидел рядом и ободряюще улыбался — он сопереживал королю и всем своим видом давал понять, что готов прийти на помощь. «Вы можете сделать её своей любовницей», — сказал когда-то Бьют, словно любящий родитель, предлагающий ребенку сласть, чтобы заесть горькое лекарство. Но такой путь был не для Георга.

«Будь королем», — велела мать, и она была права. Прежде чем стать влюбленным, он должен был стать монархом.

Георг заговорил — поначалу немного запинаясь, но с каждой фразой голос его обретал твердость:

— Не имея в сердце ничего более важного, нежели стремление обеспечить благосостояние и счастье моего народа и сделать их незыблемыми для грядущих поколений, я с самого момента моего вступления на престол обращал помыслы к выбору супруги. Ныне же я с величайшим удовлетворением извещаю вас, что после тщательного сбора сведений и зрелого размышления я принял решение просить руки принцессы Шарлотты Мекленбург-Стрелицкой — принцессы, наделенной всяческими высокими добродетелями и прелестными дарованиями, чей прославленный род неизменно выказывал твердое рвение в защите протестантской веры и особую привязанность к моей семье. Я счел должным сообщить вам о своих намерениях, дабы вы были в полной мере осведомлены о деле, столь важном для меня и моих королевств и которое, я убежден, будет благосклонно принято всеми моими любящими подданными.

Лорд Бьют едва мог скрыть триумф, но когда его взгляд встретился с глазами короля, лицо его выражало лишь глубочайшее сострадание и восхищение.

При первой же возможности он поспешил к принцессе Августе.

— Нам нужно спешить. Промедление недопустимо. Случалось, что помолвки расторгались и в последний момент. Брак должен быть заключен как можно скорее. Только тогда мы сможем вздохнуть спокойно. Ты согласна?

— Я полностью с тобой согласна.

— Тогда я предлагаю немедля отправить в Стрелиц лорда Харкорта — человека, которому я могу доверять. Принцесса Шарлотта должна прибыть в Англию немедленно.

— Да будет так, дорогой мой.

***

Леди Сара не верила своим ушам. Это было невозможно. Как он мог говорить с ней так, как говорил, когда в это же самое время, должно быть, вовсю шли переговоры о браке с принцессой Шарлоттой? Она могла бы ожидать подобного двуличия от Ньюбаттла, но только не от Георга.

Леди Каролина Фокс была вне себя от ярости. Она мерила комнату шагами, то и дело топая ногой.

— Ты вела себя как последняя дура! Упустила величайший шанс в своей жизни! И всему виной твоя нелепая выходка с Ньюбаттлом в самом начале.

Леди Сара разрыдалась, но вошедший мистер Фокс лишь укоризненно покачал головой.

— Это истинное бедствие, — произнес он. — Когда я думаю о том, сколько блага ты могла принести семье и какое разочарование уготовила нам, у меня просто нет слов.

— Вот и помалкивали бы! — вскричала Сара. — Все вы!

Она рухнула лицом в подушки, заткнула уши пальцами и наотрез отказалась и смотреть на них, и слушать.

Когда родные оставили её, она поднялась с постели и подошла к зеркалу. Она была хороша. Красивее любой из своих знакомых. И он сам так считал. Зачем же он это сделал? Зачем оскорбил её… так публично? Нет, это была не месть за историю с Ньюбаттлом, в этом она была уверена. Он ведь был таким робким… так жаждал ей угодить. Он вел себя как человек, который искренне её любит.

— И вот теперь я… брошена, — патетично произнесла она.

Гнев душил её не столько от потери Георга — или, точнее, короны, — сколько от того, что он заставил всех поверить, будто собирается просить её руки, а затем без предупреждения выбрал другую. Теперь все только и будут судачить, что о помолвке короля, и всякий раз станут вспоминать её. «Бедная Сара Леннокс», — станут говорить они. Ньюбаттл будет смеяться. Всё это было крайне унизительно.

Как бы ей хотелось, чтобы Сьюзен была рядом! Подруга нашла бы нужные слова, с ней всегда было легко говорить. Раз поговорить со Сьюзен было нельзя, оставалось лишь написать ей, и в этом Сара искала утешение.

Она взяла перо:

«Даже в прошлый четверг, в тот самый день, когда новость была объявлена, у этого лицемера хватило наглости подойти ко мне и заговорить в самом добром расположении духа. Должно быть, он послал за этой женщиной еще до того, как ты уехала из города. Спрашивается, какое право он имел возобновлять ухаживания? Короче говоря, он ведет себя как человек, лишенный и ума, и доброго сердца, и чести».

Ей стало немного легче, когда она излила чувства на бумаге, но ничто не могло изменить того факта, что леди Сара Леннокс была отвергнута — причем самым публичным образом, какой только можно вообразить.

К сентябрю того года — спустя всего два месяца после того, как Георг решился принять принцессу Шарлотту, — они обвенчались.

Георг смирился; он был свято убежден, что долг перед престолом стоит превыше любых личных желаний. Сердце его екнуло, когда он впервые увидел невесту: она отнюдь не была красавицей, и он не мог перестать думать о брызжущем веселье леди Саре и о призрачной красоте Ханны Лайтфут. Принцесса была совсем иной: маленькая, худенькая — хотя, к его облегчению, без физических изъянов; она была бледна и, выражаясь мягко, невзрачна — с плоским носом и непомерно широким ртом.

Он не подал виду, что разочарован, и встретил её с теплой нежностью. Георг твердо решил стать ей добрым мужем и никогда, какие бы искушения ни встретились на его пути, не изменять ей.

Он должен забыть Сару; он должен заставить образ Ханны перестать преследовать его мысли.

***

Леди Сара больше не помышляла о короле. «Я не больно-то и хотела за него», — убеждала она себя. — «Я бы сразу ответила отказом, если бы родные на меня не давили. Я бы лучше выбрала Ньюбаттла… впрочем, он мне тоже не нужен».

Её ручная белка занемогла, и это, как заявила Сара сестре, заботило её куда больше, чем нелепая королевская свадьба. Леди Каролине надоело твердить ей, какая она дура, и она оставила сестру в покое, наедине с белкой.

Впрочем, Сьюзен она всё же написала:

«Я постараюсь всем видом показать, что ничуть не уязвлена. К счастью, я его не любила, да и титул меня не слишком прельщал. Но я в ярости оттого, что меня выставили дурой. Прошу, не говори никому о том, что я тебе пишу. Полагаю, Георг возненавидит меня и всю нашу семью навеки, ибо люди обычно ненавидят тех, перед кем они виноваты и кто знает об их подлом поступке…»

Затем она пожала плечами. Её действительно очень тревожило здоровье белки.

***

Совсем иначе дело обстояло, когда пришло время выбирать подружек невесты для королевской свадьбы. Ими должны были стать одиннадцать молодых леди из самых знатных семейств страны, и в силу возраста и положения Саре было суждено стать одной из них.

Когда пришло приглашение, леди Каролина пришла в ярость.

— Это еще одно оскорбление! — заявила она.

— Это не приказ, — заметил её муж, — от него можно отказаться.

— Я пойду, — отрезала Сара.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь!

— Всё я прекрасно понимаю. Если я не пойду, станут болтать, будто я сижу дома и лью слезы. Все и так знают, что меня пригласили. Нет. Я пойду и… заставлю его чувствовать себя не в своей тарелке. Пусть ему будет тошно от моего присутствия, а не мне.

Накануне свадьбы сестру застали в слезах, и Каролина попыталась её утешить. Саре не стоило терзаться. В случившемся была и доля её собственной вины, но зато она получила ценный урок. Вряд ли ей еще когда-нибудь представится подобный случай, но её титул и красота всё же позволят ей составить весьма завидную партию.

— Партию! — вскричала Сара. — О чем вы вообще говорите? Моя белка сдохла!

— Ты просто дитя! — с отвращением воскликнула леди Каролина.

И она была недалека от истины, ибо на следующий же день Сара нашла в саду Холланд-хауса раненого ежа. Она принесла его в дом, веря, что сумеет его выходить. Эта надежда заставила её лицо сиять от радости.

***

В девять часов вечера в Королевской капелле Сент-Джеймса состоялось венчание. Невеста казалась совсем крошечной в своем бело-серебряном платье и мантии из пурпурного бархата, скрепленной связкой огромных жемчужин. Говорили, что бриллианты в её тиаре стоят целое состояние.

Георг остро чувствовал присутствие леди Сары; он не переставал думать о том, как всё могло бы сложиться, стой она сейчас подле него вместо этой чужой женщины. Как счастлив он был бы! И какой злой иронией казалось то, что она, Сара — прекрасная и желанная, — в этот миг находилась так близко к нему.

— Возлюбленные братья, мы собрались здесь… — начал архиепископ, но Георг погрузился в свои мысли. Если бы только он настоял на своем. Почему он этого не сделал? Ведь он — король. Но он принес клятву служить своей стране, не ведать ничего, кроме долга. И долг его был здесь. Он никогда не должен позволить этой невзрачной маленькой женщине, стоящей рядом, усомниться в его привязанности. Он обязан научиться любить её. Он не должен позволять себе думать ни о какой другой женщине. Он и так довольно согрешил. Даже сейчас он не мог выкинуть из головы мысли о той, другой церемонии. Неужели от Ханны нет спасения?

— Призри, Господи, милостиво на них с небес и благослови их, как некогда ниспослал Ты благословение Свое Аврааму и Сарре…

Сарра. Георг почувствовал, как жаркая кровь бросилась ему в лицо. Все взоры были прикованы к нему. Он не удержался и взглянул в сторону Сары. Она встретила его взгляд холодно, с нескрываемым презрением.

Он поспешно отвернулся. «Боже, — молил он, — помоги мне исполнить мой долг».

И вот были произнесены слова, соединившие его с Шарлоттой.

Эта чужая, невзрачная женщина стала его женой.

***

На обратном пути во дворец он увидел в толпе лицо. Оно мелькнуло лишь на мгновение и исчезло. Но этого хватило, чтобы пробудить воспоминания… о доме в Тоттенеме, об уединенной каретной аллее, о том, как он поднимал взор и видел это лицо в окне. А затем — входил в дом, и следовало поспешное объятие.

— Значит, ты пришел, и я рада видеть тебя.

Этого не могло быть. Воображение играло с ним злые шутки, ведь он думал о ней почти не переставая… о ней и о Саре.

Всё это ему лишь померещилось. Как она могла быть здесь? Она ведь мертва и похоронена под могильной плитой с именем Ребекки Пауэлл.

Лорд Бьют был рядом.

— Ваше Величество выглядит потрясенным. Это было суровое испытание, но вы выдержали его величественно. Впрочем, как и всегда…

— Мне нужно поговорить с вами… с глазу на глаз… как можно скорее.

— Да, да. Разумеется.

Во дворце новобрачная пела для гостей, давая им возможность восхититься её искусством игры на клавесине. Объявили к ужину, и гости во главе с королем и новой королевой проследовали в банкетный зал.

Когда трапеза будет окончена, король и королева удалятся в опочивальню, но Георг заранее предупредил, что не допустит никаких традиционных обрядов в спальне, которые он считал вульгарными и непристойными. Он и его невеста уйдут к себе без посторонних глаз.

Георг почти ничего не ел. Бьют, наблюдая за ним, полагал, что тот сокрушается о потере Сары. «Но теперь уже слишком поздно», — торжествующе думал Бьют. Каково же было его удивление, когда позже, выбрав минуту для разговора наедине, он обнаружил, что короля терзают мысли вовсе не о Саре, а о Ханне.

— Я хотел поговорить с вами, — тихо произнес король. — Мне показалось, я видел Ханну в толпе.

— Это невозможно. Она мертва.

— Вы в этом уверены?

Бьют был застигнут врасплох; он приготовился обсуждать Сару, а теперь столкнулся с призраком Ханны.

— Но Ваше Величество сами видели могилу…

— Я видел могилу.

— Но нам ведь сказали…

— Имя на камне даже не её. У меня такое чувство, что она жива.

— Но мне донесли…

— Знаю. Но вам могли и не сказать всей правды.

— С чего бы им лгать?

— Потому что Ханна хотела исчезнуть. Она хотела избавить меня от затруднений, и это был единственный способ.

— И вы думаете, она ради этого бросила детей?

— Нет. На это она бы не пошла. Дети в хорошей семье. Почему бы ей не навещать их… или даже не жить поблизости? Она могла бы служить в том же доме. Откуда нам знать? Я верю, что в толпе видел именно Ханну.

— Вы в последнее время слишком много о ней думали, не так ли?

— Да, это правда.

— В таком случае воображению ничего не стоит подсунуть вам её образ. Квакерское платье… в такой одежде люди очень похожи друг на друга.

— Я знал её близко… очень близко.

— Безусловно. Но Вашему Величеству лишь почудилось. Прошу вас, сир, так будет лучше.

— Я был венчан с ней. Если она еще жива, законно ли то, что свершилось сегодня?

— Она мертва, и к тому же она уже была замужем за Исааком Аксфордом. Тот обряд, что вы прошли с ней, был лишь подобием брака.

— Я… я не уверен.

— Ваше Величество терзает себя напрасно.

— Эта леди… королева родит мне детей. Они станут наследниками этой страны… но, быть может, дети Ханны…

— Ваше Величество, да простите вы мне эти слова, изводит себя несбыточными кошмарами.

— Я хочу знать, кто лежит под тем камнем.

— Невозможно. Прошло слишком много времени. О нет… нет… Это было бы ужасно.

— Я никогда не смогу быть уверен. Сомнения будут преследовать меня… до конца моих дней.

— Ваше Величество, бывают случаи, когда короли, пекущиеся о благе своего народа, не должны думать ни о чем, кроме своего долга.

— А как же истина?

— Долг для монарха стоит выше истины.

— Значит, вы считаете…

— Я считаю, что она мертва. Я считаю, что эта прискорбная история завершена. Я считаю, что у нас есть молодой и достойный король, который приведет свою страну к величию. Сегодня он соединил свою судьбу с добродетельной королевой, которая родит ему сыновей во славу этой земли.

Король пристально посмотрел на своего дорогого друга.

— Вы всегда были правы, — произнес он. — Мне трудно поверить, что вы могли ошибиться.

— Я никогда не был так прав, как сейчас. Я радуюсь добродетели Вашего Величества, радуюсь вашему браку и вашему наследию. Сир, в жизни каждого из нас есть события, на которые хочется набросить завесу. И чем плотнее эта завеса, тем зачастую лучше. Мы совершаем величайшую ошибку, когда оглядываемся назад и пытаемся её приоткрыть. Прошлое осталось в прошлом. Ничего доброго не выйдет, если возвращаться назад… даже в мыслях. Идите вперед. «Да здравствует король!» — говорю я. И верю, что ровно через год я скажу: «Да здравствует принц Уэльский!»

— Вы убедили меня, мой дорогой друг, как убеждали всегда.

Бьют обнял короля, и на миг Георг прильнул к нему, совсем как в детстве, когда этот человек приходил в классную комнату, чтобы выручить его из какой-нибудь мелкой передряги.

— Вы правы, — твердо сказал он. — Мой дорогой друг, вы правы. Назад пути нет. Прошлое должно быть забыто. Мой долг — перед страной и моей королевой.

— Она, должно быть, заждалась вас, — улыбнулся Бьют.

И Георг оставил его, возвращаясь к своей королеве.